Избранные произведения писателей Южной Азии

ИНДИЯ

Такажи Шивасанкара Пиллэ

КРЕВЕТКИ

Роман

Такажи Шивасанкара Пиллэ (род. в 1914 г.) — видный малаяльский романист и новеллист. Сыграл важную роль в развитии малаяльской литературы. Лауреат премии Литературной академии (Сахитья акадами) Индии. В 1959 г. побывал в нашей стране гостем III съезда писателей. Его роман «Креветки» дважды публиковался на русском языке.

Часть первая

Глава первая

— Мой отец собирается купить лодку и сети.

— Для счастья Карутаммы.

Карутамма сначала не нашлась, что ответить. Потом набралась смелости и сказала:

— Но не хватает денег. Ты не мог бы нам дать немного?

— А откуда у меня деньги? — Перикутти развел перед ней пустыми ладонями.

— Тогда почему же молодой торговец разгуливает на берегу с таким видом, будто он очень богат?

— Почему Карутамма называет меня молодым торговцем?

— А как же мне тебя называть?

— Называй меня Перикутти.

Карутамма проговорила только «Пери…» и тут же разразилась громким смехом. Перикутти попросил, чтобы она произнесла его имя полностью. Карутамма совладала со смехом и, стараясь сохранять серьезность, отрицательно покачала головой, как бы желая сказать: «Нет». Наконец произнесла решительно:

— Я не хочу тебя так называть.

— В таком случае и я не буду называть тебя Карутаммой.

— А как же ты будешь меня называть?

— Я буду тебя звать старой рыбачкой.

Карутамма вновь громко засмеялась. Рассмеялся и Перикутти.

— Ну хорошо: когда лодка и сети будут куплены, скажешь ли ты своему отцу, чтобы он продавал рыбу мне?

Карутамма ответила:

— Если ты хорошо заплатишь, отец будет продавать тебе рыбу.

И снова — взрыв громкого смеха.

Что, собственно, в этом разговоре смешного? Над чем так хохотать? Или этих людей может рассмешить любое произнесенное слово?

От долгого смеха на глазах у Карутаммы выступили слезы. Тяжело переводя дыхание, она проговорила:

— Не смеши меня так… молодой торговец!

И Перикутти точно так же попросил ее, чтобы она его не смешила.

— Ох, уж этот молодой торговец!

И они, как бы подзадоривая один другого, продолжали смеяться. Такой смех грозит в конце концов перейти в слезы. Лицо Карутаммы сделалось красным, приняло почти страдальческое выражение.

— Не смотри на меня!

Карутамма вдруг перестала смеяться.

Видимо, сам того не заметив, Перикутти совершил какую-то ошибку. Но он только сказал:

— Карутамма так меня рассмешила, что…

Заслонив ладонями груди, Карутамма повернулась к нему спиной и отошла. Ей стало досадно. На ней не было ничего, кроме тонкого дхоти[1].

— Что за молодой торговец!

Кто-то окликнул Карутамму из хижины. Это была Чакки: она ходила в восточную часть селения продавать рыбу и только что вернулась. Карутамма побежала на зов.

Перикутти видел, что Карутамма ушла рассерженная. И он теперь горько жалел о своей невольной дерзости. Карутамме же казалось, что это она обошлась слишком резко с Перикутти. Он, должно быть, обиделся. Никогда в жизни она еще так не смеялась. Никогда и нигде, даже в его присутствии. Это было необычное ощущение. Будто дыхание вот-вот остановится, будто сейчас разорвутся легкие. У Карутаммы было такое чувство, словно она стоит совсем голая. И она была бы рада стать невидимой. Ничего похожего ей до сих пор не приходилось испытывать. И, конечно, в ту минуту она могла сгоряча сделать что-нибудь такое, что задело его за сердце.

Как вздымалась ее грудь! Когда Перикутти смотрел на ее грудь, он чувствовал, как напрягаются все мускулы его тела. Не поэтому ли замер ее смех? Ведь на ней ничего не было, кроме узкого дхоти… И дхоти это было таким тонким…

Да, Перикутти ясно, что Карутамма на него рассердилась. За что? Разве он был с ней груб? Захочет ли она еще раз с ним заговорить?

Надо непременно попросить у нее прощения. Он никогда больше не будет так смотреть на ее грудь!

Каждому хотелось попросить прощения у другого…

В те времена, когда она еще четырех- или пятилетней девочкой подбирала на берегу ракушки и мелких рыбешек, выпавших из сетей, она нашла себе маленького друга. Это был Перикутти. Карутамма хорошо помнила, как он впервые появился на их берегу: одетый в желтую рубашонку, с шелковой повязкой вокруг шеи, он шел, держась за руку своего отца. Вскоре недалеко от хижины родителей Карутаммы был выстроен из камней склад для рыбы, он принадлежал отцу Перикутти. Этот склад стоит там и поныне. А мальчик Перикутти вырос и стал торговцем рыбой.

Так они, соседи, вместе росли на берегу моря.

Разводя у себя на кухне огонь, о многом и многом думала Карутамма. Из очага вырвалось пламя. Ее мать, вошедшая в это время на кухню, внимательно посмотрела на огненные языки, потом перевела взгляд на Карутамму.

Чакки толкнула дочь ногой. Карутамма сразу же очнулась от своих мечтаний.

Чакки гневно спросила:

— О чем ты сейчас думала?

Кто видел бы, в какой позе сидела Карутамма, обязательно задал бы ей тот же вопрос. Чакки была права. Карутамма мечтала, отрешившись от всего окружающего.

— Мама, на берегу, около большой лодки, сестрица так смеялась с молодым торговцем!

Это проговорила Панджами, маленькая сестренка Карутаммы. Карутамма смутилась. Девочка выдала ее тайну, до сих пор никому еще не известную.

Но Панджами этим не ограничилась:

— Ох, до чего же они хохотали, мама!

И затем, показав сестре язык — «Это тебе за то, что ты не пустила меня играть!» — Панджами убежала.

Дело в том, что Карутамма, уходя, заперла Панджами дома. Девочка не смогла выйти, чтобы поиграть с соседскими детьми. Чемпанкунджу строго-настрого приказал: в доме всегда кто-нибудь должен оставаться. Чемпанкунджу собирал деньги на покупку лодки и сетей. И вот Панджами по милости старшей сестры пришлось остаться дома. Сейчас она за это отомстила.

Разве к новости, сообщенной девочкой, хоть какая-нибудь мать может отнестись безразлично?

Чакки спросила Карутамму:

— Что это я слышу?

Карутамма не отвечала.

— Что ты затеяла, дочка?

И опять Карутамма не ответила.

А отвечать она должна. Карутамма думает и кое-что придумывает:

— Я просто-напросто вышла на берег…

— И что же случилось, когда ты вышла на берег?

— На берегу… у лодки… сидел молодой торговец…

— А что в этом было смешного?

— Мы говорили о покупке лодки и сетей… Я попросила у него денег…

— Почему тебе вздумалось просить у него денег?

Карутамма не смущается:

— Разве мать и отец совсем недавно не говорили о том, что надо попросить денег у молодого торговца?

Но это оправдание неубедительно. Карутамма выдумала его наспех. Чакки окидывает ее с головы до ног внимательным взглядом.

И сама Чакки тоже некогда прошла через этот возраст. Иначе говоря, когда Чакки была молодой девушкой, на берегу, по соседству с ними, тоже стоял каменный склад, и точно так же молодые торговцы, прячась за лодками, доводили Чакки до громкого хохота. Было это!

Но Чакки — рыбачка, которая родилась и выросла на морском побережье. Она знает обычаи, передающиеся из поколения в поколение.

Когда-то, очень давно, жена рыбака, который первым на жалкой лодке вышел в безграничные морские просторы, стояла на берегу и, устремив взор на запад, жарко молилась богине моря.

А на море разыгралась буря. Широко разевая огромные пасти, на лодку устремились морские чудища. На нее бросались акулы. Ее захватывало и влекло вниз подводными течениями. Но рыбак чудесным образом избежал всех опасностей. Более того, он вернулся на берег с богатым уловом. Как удалось ему спастись от яростной бури? Почему не проглотили его чудища? Не причинили никакого вреда акулы? И как миновала лодка все подводные течения? Как все это случилось?

Это произошло потому, что на берегу молилась чистая сердцем жена рыбака!

Женщины, живущие на морском побережье, знают и соблюдают священный закон. Покорна этому закону и Чакки. Быть может, в ту пору, когда волновалась грудь юной Чакки, какой-нибудь торговец тоже впивался в нее взглядом. Но тогда мать Чакки, наверно, поведала ей о благочестии и о жизненной мудрости женщин морского побережья.

Догадалась Чакки или нет о провинности Карутаммы, но она сказала:

— Моя дочь больше уже не маленькая девочка. Она — взрослая рыбачка.

«Старая рыбачка!» — эхом отдались в ушах Карутаммы слова Перикутти.

А Чакки продолжала:

— В этом огромном море есть все, дочка. Все. Как ты думаешь, почему рыбаки, выходящие на лов, возвращаются назад целыми и невредимыми? Потому что их жены, оставаясь на берегу, блюдут закон и благочестие. Иначе подводные течения поглотили бы их мужей вместе с лодками и увлекли на дно. Жизнь мужчин, которые отправляются в море, находится в руках женщин, которые остаются на берегу.

Такие речи Карутамме приходится слышать уже не в первый раз и не только у себя дома. Всюду, где только соберутся три-четыре женщины-рыбачки, можно их услышать.

Но что за преступление — посмеяться вместе с Перикутти? Ведь ей-то еще не доверена жизнь мужчины, уходящего в море. А если бы это случилось, она, разумеется, сумела бы охранять его жизнь. Ее незачем учить, ведь она рыбачка.

А Чакки продолжала:

— Знаешь ли ты, почему иногда яростно вскипает море? Если морская богиня разгневается, она может все уничтожить. Как может все дать, когда она благосклонна. Золото хранит в себе море, золото!

Чакки говорит дочери святую правду.

— Великая вещь — чистота души, дочка. Благополучие рыбака зависит от чистоты души рыбачки.

А иногда случается, что нечестивые и распутные торговцы оскверняют берег моря. С востока являются порочные девушки — собирают креветок, грузят сушеную рыбу и делают другие работы. Вот они-то и оскверняют берег. Разве они умеют хранить его чистоту? Ведь они не дочери богини моря. И они накликают ее гнев на бедных рыбаков. Лодка, лежащая на берегу, заросли густого кустарника — это места, которых чистым девушкам нужно опасаться.

Чакки предостерегает дочь:

— Ты уже взрослая. Молодые торговцы и их негодяи слуги рады заглядываться на твою грудь, на твои бедра.

Карутамма содрогнулась. Да, именно так и случилось сегодня около лодки на берегу! В ту минуту она почувствовала тревогу — ее осторожность могла быть врожденной, впитанной с молоком матери. Когда мужчина смотрит на грудь и бедра женщины, как смотрел Перикутти, богиня моря впадает в гнев!

— Я не хочу, чтобы из-за моей дочери разгневалась великая богиня и отказала рыбакам в своих дарах!

Карутамме стало страшно. Чакки продолжала:

— Он — другой веры, он — нечестивец.

Чакки говорила так, словно все уже знала. И в ту ночь Карутамма не могла уснуть. Против Панджами, выдавшей ее тайну, она не чувствовала злобы, даже забыла о ее поступке. Не потому ли, что и сама сознавала свою вину? Конечно, законы рыбацкой общины, передаваемые из поколения в поколение, известны и ей. Но только сегодня, впервые за всю ее жизнь, ей грозила опасность их нарушить. Ей страшно сбиться с правильного пути. А если ей страшно, то незачем сердиться на Панджами. Девочка хорошо сделала, что предупредила мать.

В это мгновение, как будто бы для того, чтобы отвлечь ее от тревожных мыслей, до ее слуха донеслась песня.

Карутамма прислушалась.

Это пел Перикутти. Искусным певцом он не был. И тем не менее, сидя у лодки на берегу, он пел. Каким иным способом мог бы он известить, кого было нужно известить, что он находится близко?

И та, кому нужно было узнать о его присутствии, узнала: песнь достигла слуха той, кому она предназначалась.

Карутамму охватило волнение. Если она незаметно к нему выйдет, он опять станет смотреть на ее грудь, на ее бедра. И нужно было идти к лодке на берегу, а это — опасное место. И, кроме того, он иноверец.

Перикутти пел песню рыбаков, с которой они уходят в море. Карутамме страшно было слушать дальше: песня властно ее звала, если она не перестанет слушать, она не сможет противиться этому призыву. А слушать было приятно: слова песни проникали в самое сердце.

Карутамма лежала лицом вниз. Она заткнула пальцами уши. Но пение все равно было слышно.

Карутамма готова была расплакаться.

Шаткую дверь их хижины так легко открыть. Но у нее есть иная надежная защита — твердыня жизненной мудрости детей моря, мудрости, существующей века!

Но… не разрушит ли эту крепость соблазн плоти? И не такие твердыни рассыпались в прах!

Песня Перикутти разносится далеко по пустынному берегу. Эта песня не такова, чтобы заставить молодую рыбачку открыть дверь и по своей воле выйти в ночь. И музыка не сопровождает песню, и певец поет неумело. И, однако, в этом голосе какая-то властная сила. Разве Перикутти не дал ей знать, что находится близко? Он хочет попросить у нее прощения. Как и она у него.

А Перикутти все пел и пел, пока совсем не охрип.

Карутамма отняла пальцы от ушей. В соседней комнате мать и отец о чем-то разговаривали. Нет, они бранились. Карутамма прислушалась. Речь шла о ней.

Чемпанкунджу говорил:

— Я все это знаю, можешь мне не рассказывать, я ведь тоже человек.

Чакки рассердилась:

— Человек? И так спокойно к этому относишься? Нашу дочь испортят.

— Не беспокойся! До этого я успею выдать ее замуж.

— Как бы не так! Кто захочет жениться без приданого?

И тогда Чемпанкунджу принялся излагать свою жизненную мудрость: рыбак должен во что бы то ни стало обзавестись собственной лодкой и сетями. Карутамма слышала об этом уже сотни раз.

Чакки возразила, гневная и опечаленная:

— В таком случае покупай себе лодку и сети. Видно, они тебе дороже счастья родной дочери.

— Что бы ни случилось, но из денег, отложенных на покупку лодки, я не дам ни одного пая[2]. Даже и не помышляй об этом.

Чакки сказала:

— Иноверец обесчестит нашу дочь! Вот что будет!

Чемпанкунджу ничего не ответил. Может быть, слова жены заставили его призадуматься? Немного погодя он проговорил:

— Я сумею найти для моей дочери жениха.

— Который возьмет ее без приданого?

Чемпанкунджу промолчал.

Чакки спросила:

— Какого-нибудь глухого или слепого? Если так, то лучше утопи дочку в море!

Чемпанкунджу гневно на нее прикрикнул:

— Не болтай вздора!

Чакки не унималась:

— Лодка и сети — для кого?

И опять Чемпанкунджу не ответил. Лодка и сети — цель его жизни. Для кого же они — об этом он еще не задумывался.

Чакки подсказала:

— А не подумать ли нам о Веляютене из Веляманала?

— Нет.

— Почему же? Чем он плох?..

— Он всего лишь рыбак. Простой рыбак.

— Но за кого же другого, кроме рыбака, можем мы выдать нашу дочь?

Ответа не последовало.

А в ушах Карутаммы звучало: «Иноверец обесчестит нашу дочь!» Ее отец не понимает, что ей грозит опасность…

На сердце у Карутаммы стало очень тревожно: разве этот иноверец уже не погубил ее?

А Перикутти все пел и пел…

Глава вторая

На следующий день Карутамма не выходила из дому. На складе Перикутти кипела работа. Поденщицы из восточной части селения складывали и паковали сушеную рыбу. Карутамма вдруг подумала — эта мысль сверкнула как молния в ее сознании: неужели же тем самым взглядом, каким накануне он смотрел на нее, смотрит сейчас Перикутти на груди и бедра этих женщин?

В полдень лодки, уходившие в море, возвратились. Чакки, захватив корзинку, вышла на берег. Уходя, строго-настрого приказала дочери:

— Не забывай, дочка, все, что тебе сказала мать!

Спустя некоторое время домой возвратился Чемпанкунджу. Карутамма подала ему есть. Отец посмотрел на нее как-то совсем необычно. Он видит ее ежедневно, почему же сегодня он смотрит на нее таким странным взглядом? Карутамме стало страшно: может быть, и отцу уже известно о ее проступке? Нет, тогда бы взгляд его был другим: в нем выразился бы гнев.

Накануне Чакки напомнила ему, что их дочка уже на выданье. С тех пор как Карутамма себя помнит, отец все время работал, чтобы обзавестись собственной лодкой и сетями. И вот — новое, важное обстоятельство: их дочка выросла, ей пора замуж! Чакки предостерегала против иноверца, который может погубить их дочь. Не поэтому ли отец так странно на нее сейчас смотрит?

И по сегодняшний день Чемпанкунджу работает на чужих лодках, получая свою долю из общей выручки. Начинал он простым гребцом. Позже сделался кормчим. Упорно стремясь к поставленной в жизни цели, Чемпанкунджу копил деньги. И теперь у него уже кое-что скоплено. Но этого еще недостаточно для покупки лодки и сетей.

Их девочка выросла. Если не выдать ее замуж, до беды недалеко. Чакки сказала истинную правду. Ее тревога вполне понятна. Одно из двух: или купить лодку и сети, или выдать дочь замуж с приданым. Вот между чем теперь приходится выбирать.

У отца тоже нашлось что сказать дочери:

— Дочка, ты должна беречь свою непорочность.

И отец говорит то же, что мать.

Карутамма не отвечает, но отцу ее ответ и не нужен.

Вечером, после того как разошлись работавшие на складе женщины, Перикутти остался сидеть у лодки на берегу. Быть может, он ждал, не придет ли Карутамма и сегодня?

Но вместо Карутаммы к Перикутти подходит Чемпанкунджу. Карутамма следит за ними издалека: они разговаривают долго. Ей очень бы хотелось узнать, о чем они ведут речь. Уж не просит ли отец у молодого торговца денег взаймы?

Вечером отец и мать о чем-то разговаривали вполголоса. Карутамме очень хотелось узнать, о чем они говорили…

Перикутти пел и в этот вечер. Карутамма слушала его, лежа у себя в хижине. Ей надо бы попросить Перикутти только об одном: молодой торговец, не смотри так на мою грудь, не пой таких песен!

Еще всего лишь два дня тому назад она радостно и беззаботно порхала, как бабочка. И что за перемена совершилась за эти два дня! Есть над чем задуматься. Она начала понимать себя. Разве же это не тяжело? Ей нужно быть осторожной. Обдумывать каждый шаг. Может ли она порхать, как бабочка? Мужчина смотрел на ее груди. Она стала взрослой, женщиной.

Но на следующий вечер песни Перикутти уже не было слышно. Как и накануне, лунный свет золотил листву кокосовых пальм, рокот морского прибоя несся далеко на восток. В промежутках, когда шум прибоя немного затихал, Карутамма прислушивалась: ей хотелось услышать пение Перикутти — неужели же сегодня она не услышит его песню?

После ужина Чемпанкунджу куда-то ушел. Чакки не ложилась.

— Почему мать не ложится спать? — спросила Карутамма?

В ответ мать велела ей ложиться самой. Карутамма послушалась: легла и вскоре заснула.

Проснулась она внезапно. Ее разбудил чей-то голос, спрашивавший:

— А где Карутамма? Она не спит?

По голосу, по дрожи этого голоса, понятной только ей одной, Карутамма сразу же узнала, кто это был, — это был Перикутти.

Чакки ответила:

— Она спит.

Карутамма почувствовала неуверенность в голосе матери. Карутамме стало душно. Поднявшись, она заглянула через неплотно притворенную дверь. Чемпанкунджу и Перикутти вносили в дом что-то тяжелое. Не одну, не две, а шесть или семь корзин. В них была сушеная рыба.

У Карутаммы закружилась голова, она чуть не лишилась сознания.

Перикутти, Чакки и Чемпанкунджу тихо переговаривались во дворе.

На следующее утро Карутамма спросила у матери о корзинах.

— Молодой торговец поставил их к нам на хранение, — солгала Чакки.

— А почему он не оставил корзины у себя на складе? — допытывалась Карутамма.

— А чем они тебе здесь помешают?

И после короткого молчания Чакки добавила сурово:

— Почему ты об этом спрашиваешь? Кто для тебя этот человек? Смотри лучше за собой!

Но Карутамме хотелось бы спросить еще о многом. Да, этот человек для нее никто. Но что все же произошло? Не сделались ли они должниками Перикутти? Отец наказывал ей хранить свою непорочность. Но как сохранить непорочность, если они станут рабами Перикутти?

Карутамма больше ни о чем не спросила.

На следующий день сушеная рыба была продана. А еще через день выдался хороший улов. Лодка, на которой работал Чемпанкунджу, выходила в море дважды. Чакки отправилась на восток продавать рыбу. Панджами не было дома. Карутамма осталась одна.

Подошел Перикутти.

Карутамма быстро вбежала в хижину. Перикутти остался во дворе. Он мрачно молчал. Губы у него пересохли. Наконец он проговорил:

— На покупку лодки и сетей… я дал денег.

Карутамма молчала.

Перикутти продолжал:

— Ну что же? Будете ли вы теперь продавать рыбу мне? Я могу дать хорошую цену.

На это должен был бы последовать ответ: если цена будет хороша, будем продавать тебе рыбу. Именно так и ответила Карутамма, но не сразу, а спустя несколько дней. В тот раз она не ответила ничего.

Таково было продолжение беседы, начатой ими у лодки на берегу, когда обоими овладел неудержимый смех. Перикутти надеялся, что смех повторится и сегодня. Но этого не случилось. В хижине — полная тишина!

Перикутти спросил:

— Почему Карутамма молчит? Она рассердилась?

Ему показалось, что она плачет.

— Карутамма плачет?

После короткого молчания он сказал:

— Если Карутамме неприятно, что я здесь, я уйду.

Так как и на эти слова не последовало никакого ответа, Перикутти спросил дрогнувшим голосом:

— Уйти мне, Карутамма?

И тогда она откликнулась, словно последний вопрос задел что-то в ее сердце:

— Молодой торговец не нашей веры, он мусульманин.

Перикутти не понял. Он спросил:

— Ну и что же из этого?

И опять — молчание! «В самом деле, что из того, что он мусульманин?» — подумала Карутамма. Но тут же нашла нужные слова:

— Ты заглядываешься на груди и бедра женщин, которые работают у тебя на складе.

Этот упрек был понятен Перикутти: Карутамма обвинила его в большом грехе. Ему понятно, что одна мысль об этом ее оскорбляет.

Перикутти не знал, как объяснить ей правду. Никогда ни на одну из женщин, работавших у него на складе, он не смотрел тем взглядом, каким смотрит на нее. Со всей искренностью он воскликнул:

— Аллах свидетель, я никогда не заглядывался ни на одну женщину!

Карутамме приятно это слышать, приятно узнать, что Перикутти чист душой. Она ему верит. Перикутти не должен смотреть на женщин ради Карутаммы. Карутамма не знает, как объяснить ему, что он не должен на них смотреть. Необходимо рассказать ему о жизненной мудрости людей морского побережья, сказать о том, как надо блюсти чистоту души. Но она не сумеет этого сделать, у нее не хватит смелости.

Некоторое время царило молчание. Ни один из них не отваживался заговорить. И, как бы сознавая, что дольше молчать нельзя, Карутамма наконец проговорила:

— Сейчас должна вернуться мать.

— Что же из этого?

Карутамма воскликнула в тревоге:

— Айо![3] Будет нехорошо, если она застанет нас вместе.

— Карутамма в хижине, я — снаружи. Что же здесь нехорошего?

И это тоже надо ему сказать и объяснить. Но как? Если начать об этом говорить, чего только не наскажешь!

Вдруг Перикутти спросил:

— Карутамма любит меня?

И она тотчас же ответила:

— Я люблю тебя.

И Перикутти снова спросил, взволнованно и горячо:

— Почему же тогда Карутамма ко мне не выйдет?

— Не хочу.

— Я бы опять рассмешил Карутамму. Посмотрел бы на нее и ушел.

— Айо! Нельзя… нельзя…

Спустя немного Перикутти сказал:

— В таком случае я ухожу.

И из хижины в ответ прозвучало:

— Я буду любить тебя вечно.

Какого еще обещания лучше этого мог ждать Перикутти?

Перикутти пошел прочь. И только после его ухода Карутамма вспомнила, что не сказала ему всего, что нужно было сказать. А то, чего, может быть, и не нужно говорить, было сказано.

В тот вечер Чемпанкунджу и Чакки при свете керосиновой лампы пересчитывали деньги. На лодку все же не хватало. Тем не менее у Чемпанкунджу нашлось утешение. Он сказал:

— И то хорошо — достать столько денег, не обратившись при этом к Оусепху или еще какому-нибудь разбойнику-ростовщику!

Чакки тоже нашла в этом утешение:

— Если б мы взяли взаймы у тех, кто ходит с полной мошной и надувает бедных рыбаков, не видать нам ни лодки, ни сетей.

Оусепх и Говинден не раз спрашивали у Чемпанкунджу, не нужно ли ему взаймы денег. И всякий раз Чемпанкунджу им отвечал, что не нужно. Свяжешься с ними и никогда не сможешь расплатиться. Более того, в конце концов и лодка твоя, и сети твои перейдут к ним. Так обычно случается здесь, на морском берегу.

Но денег не хватает. Где искать выхода? Чемпанкунджу решил:

— Пусть молодой торговец доплатит и остальное. Что ты на это скажешь?

Впервые за всю ее жизнь Карутамме сделались неприятны и отец и мать. Мать стала неприятна потому, что ничего не возразила на предложение отца.

В следующие дни работа на складе Перикутти продолжалась. Карутамма догадывалась, почему там так спешат с работой. За эти дни Карутамма узнала обо всем.

Радуясь успеху, Чакки сказала Карутамме:

— Дочка, у нас скоро будут собственная лодка и сети.

Карутамма ничего не ответила. Она не могла разделить эту радость.

Чакки продолжала:

— Богиня моря становится к нам благосклонной…

Гнев, наполнявший Карутамму, вырвался наружу:

— Не рассердится ли богиня моря, если узнает, что людей бессовестно обманывают?

Чакки посмотрела Карутамме в глаза. Та выдержала ее взгляд. У нее нашлось еще о чем спросить:

— Зачем ради лодки и сетей мы обманываем молодого торговца? Это бесчестно.

— Что ты сказала? Мы — обманываем?

Карутамма повторила решительно:

— Да.

— Кого же?

Молчание Карутаммы было ответом. Чакки сказала:

— Если бы мы взяли денег взаймы у Оусепха, лодка и сети достались бы ему.

— Не в этом дело, мать. Но если бы мы взяли у Оусепха, деньги и проценты пришлось бы ему выплатить.

— А разве этому человеку мы не отдадим?

Карутамма воскликнула:

— Этому! Этому! Вы взяли у него деньги, но разве вы собираетесь их возвратить?

Вопрос был брошен Чакки прямо в лицо.

Тогда Чакки принялась доказывать, что нет ничего зазорного в том, что они взяли у Перикутти сушеную рыбу. Чемпанкунджу попросил его об этом только один раз и особенно не настаивал. А деньги будут возвращены непременно.

Карутамма спросила:

— Почему вносили корзины глубокой ночью? Почему нельзя было этого сделать при дневном свете? — И тут же добавила: — Вот за это-то и рассердится на вас богиня моря!

Это было слишком. Девчонка утверждает, что ее отец и мать поступили настолько дурно, что навлекут на себя гнев богини моря! Чакки рассердилась:

— Что ты хочешь сказать?.. Что твой отец — вор?

Карутамма не ответила. А Чакки со всей строгостью матери продолжала:

— Кто для тебя этот мусульманин? Почему ты о нем так беспокоишься?

С языка Карутаммы уже готовы были сорваться слова: «Он для меня — никто», — но она так их и не произнесла. Как может она сказать, что он для нее — никто? Ведь это была бы неправда.

Разве же Перикутти не является для нее кем-то? И Карутамма вдруг почувствовала, что он для нее — все. А Чакки говорила:

— Похоже на то, будто моя дочь хочет накликать беду на наш берег.

Карутамма смело на это возразила:

— Я никогда не нарушу закона, не запятнаю своей чистоты.

— Тогда почему ты все время говоришь об этом иноверце?

И Чакки принялась распекать Карутамму, обвинила ее во множестве провинностей. Карутамма выслушала все упреки молча. Она не чувствовала огорчения или обиды. «Можно ли сердиться на мать?» — думала она. Наконец она не выдержала и, пристально взглянув матери в лицо, сказала:

— Когда он давал деньги, он вам верил.

— А почему бы ему не верить? — Тут же Чакки вспомнила, что Карутамма сама просила деньги у молодого мусульманина, и добавила: — А не дал ли он денег потому, что ты его об этом просила?

Карутамма не нашлась, что ответить, — она и сама хорошенько не знала, было ли это так. Но ведь Перикутти ее любит. И она только сказала:

— Не спрашивай меня об этом, мать!

— А почему бы мне и не спросить?

И, немного помолчав, Чакки добавила:

— Для того чтобы он дал деньги, не пообещала ли ты ему чего-нибудь? Что ты ему говорила?

Карутамма разразилась слезами. Плача, она спросила:

— После того как ты меня предостерегала, зачем вы взяли у него деньги? Зачем сделались его должниками?

Карутамма не смогла продолжать: спазмы сжали ей горло. А Чакки поняла, что в словах ее дочери был смысл, была правота. И Чакки тоже стало не по себе. Она почувствовала, что совершена какая-то ошибка, сделан какой-то шаг, грозящий опасностью. Она спросила:

— Он приходил сюда, дочка?

И тогда Карутамма солгала:

— Нет.

— Так в чем же дело, о чем ты плачешь?

— А если бы он сюда пришел?..

— Мы попросили его оказать нам услугу, и он нам ее оказал. Взятое, конечно, будет возвращено.

И, однако, вопрос Карутаммы был очень к месту. Во всяком случае, одно бесспорно: этот иноверец еще не позволил себе никакой дерзости. Но разве он не молод! Чакки внезапно лишилась спокойствия. Она на минуту даже пожалела, что муж взял эти деньги. Но ведь Чемпанкунджу ничего не знал!

И в этот день тоже Чакки донимала мужа разговорами о замужестве Карутаммы. Следовало бы поговорить с Веляютеном. В первую очередь с ним. И только уже после этого думать о лодке и сетях.

Но Чемпанкунджу с этим не согласился. Он решительно стоял на своем: сначала — лодка и сети!

Чакки рассердилась:

— Я ходила торговать рыбой, чтобы помочь тебе скопить денег. Больше этого делать не буду.

Чемпанкунджу посмотрел на нее взглядом, в котором выразилось недоумение:

— Но почему же?

— О чем я тебя просила?

— О чем?

— Беречь мою дочь.

— Что это значит?

— Она уже взрослая. Я больше не хочу оставлять ее целый день одну, не буду больше торговать рыбой. — Так решила Чакки. И добавила: — Или выдай ее замуж.

Чемпанкунджу оставался совершенно спокойным, словно не догадываясь, на что намекает жена. Но он знал, что, если Чакки перестанет торговать рыбой, это будет для него большим убытком. Он спросил:

— Разве с Карутаммой что-нибудь случилось?

— Пока еще нет. А если случится?

— Стоит ли этого бояться? Ведь Карутамма чиста. Карутамма — хорошая девушка. Она не переступит границ. Даже оставшись одна дома, она никому не даст себя в обиду.

Чакки спросила:

— А много ли нужно времени, чтобы совратить девушку?

Чемпанкунджу промолчал. Назавтра Чакки не пошла в восточную часть селения торговать рыбой. Впрочем, Чемпанкунджу на этом и не настаивал.

И в эту ночь тоже вносили в дом корзины с сушеной рыбой. Но теперь Чакки возражала:

— Не надо брать рыбу.

Чемпанкунджу спросил:

— Что? Почему же?

— Зачем мы обманываем молодого иноверца?

— Кто говорит, что мы его обманываем?

— А как же нет? Разве ты возвратишь ему деньги?

Чемпанкунджу на это ответил, что возвратит обязательно.

Карутамме хотелось бы сказать Перикутти, что денег своих он назад не получит. Надо бы с ним встретиться, встретиться тайно. Но это ей не удалось.

И на следующую ночь Перикутти опять вносил корзины с сушеной рыбой. И Чемпанкунджу принимал их без малейшей тени стыда. Он даже не сказал, когда за них заплатит.

Карутамме казалось, что с этими корзинами в их дом вносят беду…

Глава третья

У Чемпанкунджу оказалось достаточно денег. И он отправился покупать лодку и сети.

Новость распространилась по всему побережью. Некоторые поговаривали о том, будто бы Чемпанкунджу нашел золото. Будто бы однажды, когда он вышел на берег, взгляд его упал на какой-то странный предмет, по-видимому, только что выброшенный на песок волнами. Сначала он принял его за камень. Но, подойдя ближе, обнаружил, что это слиток золота!

Другие же утверждали, что деньги на покупку лодки и сетей — плод трудолюбия и бережливости Чемпанкунджу. Но вряд ли можно было поверить такому объяснению. Ведь и все остальные рыбаки трудились так же упорно, как и он, не позволяли себе никаких излишних затрат. Однако никто, кроме Чемпанкунджу, не смог купить себе лодку. Как это ему удалось?

Ачакунджу — сверстник и сосед Чемпанкунджу. Они друзья с детства. Не удивительно поэтому, что все принялись расспрашивать Ачакунджу: Ачакунджу, наверное, знает, сколько денег у его друга и где он их достал. И, наверное, он тоже знает, кого собирается его друг нанять работать на своей лодке.

Но Ачакунджу не знал ровно ничего. Тем не менее он сделал вид, будто бы знает. Ведь Чемпанкунджу становится важным человеком, и быть его другом — уже честь.

И потому Ачакунджу на все вопросы отвечал первое, что приходило ему в голову, но делал это с необычайно уверенным видом. Бедному Ачакунджу так хотелось, чтобы и его стали уважать чуть больше!

Кочукали, между прочим, спросил:

— Ходят слухи, будто бы и брат Ачакунджу вложил туда свою долю, правда ли это?

Этот вопрос немного смутил Ачакунджу. Однако он быстро нашелся, как ответить:

— Не скажу ни да ни нет…

Собеседникам было ясно, что Ачакунджу старается возвысить себя в общем мнении, и они расспрашивали его только ради шутки. Уклончивый ответ Ачакунджу вызвал взрыв смеха.

Ачакунджу покраснел, потом побледнел.

— Чему вы смеетесь?

— А не может ли брат Ачакунджу и один купить себе лодку и сети? Или, может быть, он согласится принять кого-нибудь в долю?

Ответ на этот вопрос подсказала Ачакунджу его находчивость:

— Если каждый будет покупать себе лодки и сети, кто же станет тогда рыбачить на них по найму?

На это, давясь смехом, Кочукали заметил:

— Правильно! Вот поэтому-то брат Ачакунджу и не покупает себе лодку!

Тут Ачакунджу стало ясно, что над ним потешаются. И впредь, если кто-нибудь спрашивал его о лодке Чемпанкунджу, он только огрызался. А рыбаки, чтобы его подразнить и позлить, то и дело заговаривали с ним о лодке.

Как-то раз улов выдался особенно скудный. На долю Ачакунджу после продажи рыбы пришлось всего-навсего три рупии. Он был должен владельцу чайной лавки Ахеммадкутти — старый долг. И в тот день Ахеммадкутти остановил Ачакунджу на дороге, когда он возвращался со своей жалкой выручкой домой, и потребовал с него уплаты долга. Так что до дома, где ждала его жена Наллапенну, Ачакунджу добрался с пустыми руками — не на что даже было поужинать в тот вечер. И тогда между рыбаком и его женой вспыхнула ссора. Наллапенну заподозрила, что муж пропил вырученные деньги. Напрасно Ачакунджу оправдывался: его убедительным доводам она не верила. Тогда, чтобы доказать, что он не пил, он дохнул ей в лицо. Но и это ее не убедило. Она закричала:

— На вино у тебя всегда хватает! А что мы будем сегодня есть? Где деньги?

— Скажешь, я сегодня пил? Смотри, довольно болтать вздор, — не пришлось бы потом пожалеть…

— Ну, пусть ты не пил сегодня. Но стоит тебе получить деньги, и ты обязательно напиваешься!

Это сказала жена и хозяйка, оставшаяся в тот вечер без ужина. Но Ачакунджу, муж и хозяин, грозно прикрикнул:

— Замолчи!

— Нет, не замолчу! Твой старый друг покупает себе лодку и сети. А у нас даже не на что поужинать. И я должна молчать?

Ачакунджу ответил жене, но не словами: раз или два ее стукнул. В самом деле, какая незадача! Чемпанкунджу покупает себе лодку и сети, и это дает повод всему побережью насмехаться над Ачакунджу! И даже дома ему нет покоя!

— Какое мне дело до того, что кто-то покупает себе лодку и сети? Или мне придется платить за их починку? Чемпанкунджу скопил денег, отказывая себе во всем, умирая с голоду. Кто, кроме него, на это способен?

Стоя у северной стены своей хижины, Карутамма и Чакки слушали перебранку соседей. Чакки громко спросила:

— Брат Ачакунджу! Ты говоришь, мы умирали с голоду; а обратились ли мы хотя бы раз к тебе за куском хлеба?

Ачакунджу огрызнулся:

— Молчите, молчите уж! Я-то хорошо знаю Чемпанкунджу. С малолетства его знаю.

Чакки немедленно откликнулась:

— И что же с того, что ты его знаешь? Вот у тебя сегодня в доме даже огня не разводили. А кто виноват? Злоба в ваших сердцах — в твоем и твоей жены!

Как только речь зашла и о ней, Наллапенну тотчас же подала голос. Она сказала:

— Осторожнее, когда говоришь о честной рыбачке. Чем она виновата, если муж не дает ей денег?

— А что это такое — злоба в сердцах? — спросил и Ачакунджу.

— Зависть — вот что это такое.

— Зависть — к кому? Уж не к твоему ли мужу? — Ачакунджу яростно плюнул; весь его вид выразил глубокое презрение: — Есть кому завидовать!

Гнев Чакки усиливался. Она крикнула:

— Не очень-то распускай язык!

— А что ты можешь мне сделать? — пренебрежительно спросил Ачакунджу.

— Что я могу сделать?

— Ничего! Завелись у вас деньги, и вы невесть что о себе возомнили!

Карутамма, видя, что ссора разгорается, испугалась, потянула мать домой.

Ачакунджу не унимался. Чакки тоже задыхалась от ярости. Карутамма силой увела мать в хижину.

Когда гнев Ачакунджу утих, он попытался спокойно обдумать все дело. Ссора расстроила его гораздо больше, чем то, что в этот вечер они остались без ужина. Небольшие размолвки с женой у него происходили и раньше, однако до этого дня им еще никогда не приходилось ссориться со своими соседями — Чемпанкунджу и Чакки. И в эту ночь от огорчения Ачакунджу не мог заснуть.

На следующее утро, перед тем как выйти в море, он занял две рупии у хозяина лодки, на которой работал, и отдал их жене. Он отдал ей всю выручку за день. При этом сказал:

— Послушай, Наллапенну! Пора и нам взяться за ум! С нынешнего дня я буду отдавать тебе все деньги, какие только заработаю. Прячь их. Посмотрим, не удастся ли и нам скопить достаточно, чтобы купить лодку и сети.

Наллапенну мысль эта очень понравилась. Она ответила:

— Если даже нам не удастся приобрести собственную лодку и сети, у нас, по крайней мере, всегда будет на что поужинать.

— Кто тебе сказал, что нам не купить лодки и сетей? Не сомневайся: рано или поздно, но лодка и сети у нас будут.

— Хорошо бы! — вздохнула Наллапенну и, вспомнив о вчерашней ссоре с соседями, добавила:

— Ты видел, как держат себя те, наравне с кем ты работал еще до вчерашнего дня, — теперь они и разговаривать с нами не хотят.

Ачакунджу был настроен благодушно, и эти слова жены ему не понравились. Он возразил:

— Зачем ты все говоришь о недостатках других? Давай лучше заниматься собственными делами.

— Я сказала правду. Как бы там ни было, а Чакки очень возгордилась. Слишком много о себе стала думать.

Ачакунджу посоветовал:

— Лучше бы тебе попридержать язык за зубами.

— Да я ничего особенного и не сказала.

— Так-то лучше. А лодка и сети будут и у нас!

Наллапенну высказала сожаление только об одном:

— Ах, если бы эта мысль пришла нам на ум раньше…

Ачакунджу пробурчал нечто такое, что должно было означать полное согласие с ее мнением. Да с таким разумным соображением и нельзя было не согласиться! Он сказал:

— Послушай, жена! Раньше старики наши считали, что не дело для рыбака копить деньги. Там, на западе, в глубинах моря — непочатый край богатств. И лодка и сети, говорили рыбаки, пусть принадлежат всей общине. Но это время уже миновало. И в самом деле, почему бы рыбаку и не обзавестись собственной лодкой и собственными сетями?

— Вот-вот! Твой старый друг, с которым ты играл еще мальчишкой, уже и обзавелся ими.

Ачакунджу сказал:

— Чемпанкунджу — умный человек. Очень умный. Купить лодку и сети он задумал давно. — И закончил: — Да! Попробуем и мы.

Так они решили.

Надо было идти на берег — чинить сети. Накануне сквозь прорванную сеть ушло много рыбы. Когда Ачакунджу пришел на берег, все уже были в сборе. И здесь тоже разговор шел о Чемпанкунджу.

Ачакунджу спросил:

— Или у вас нет своих собственных дел, друзья? Почему вы все разговариваете о чужих делах? Оставьте в покое Чемпанкунджу!

На это возразил Айенкунджу:

— А почему тебе это не нравится?

Ачакунджу спокойно ответил:

— Я не говорил, что мне это не нравится.

Вмешался старый Раменмуппен:

— А разве говорить о делах Чемпанкунджу — не наше право?

— Что за право? — спросил Ачакунджу.

Такой вопрос удивил Раменмуппена, и он сказал:

— Послушай, Ачакунджу! Я не удивился бы, если бы такой вопрос задал кто-нибудь из молодых рыбаков. Но ты — разве ты не старый рыбак?

Ачакунджу не понял, что имеет в виду Раменмуппен. Ведь он сказал всего-навсего, что не следует осуждать других. Что в этом плохого? Почему бы пожилым людям этого не говорить?

И Ачакунджу спросил:

— Что хочет этим сказать Раменмуппен?

А Раменмуппен, постепенно подводя разговор к главному, задал новый вопрос:

— Ачакунджу! Разве нет у морского побережья своих обычаев и законов?

Ачакунджу согласился, что есть. Раменмуппен продолжал допытываться:

— Если это так, то не должен ли законам и обычаям побережья подчиняться также и Чемпанкунджу?

Ачакунджу все еще не понимал, куда клонит Раменмуппен, задавая такой вопрос. Раменмуппен ему объяснил:

— Разве какая-нибудь девушка в возрасте невесты оставалась в наше время не замужем, не говоря уже о прежних временах?

Айенкунджу к этому добавил:

— В прежние времена арейены[4] строго следили за этим.

— Какой порядочный рыбак, — продолжал Раменмуппен, — стал бы покупать себе лодку и сети до того, как выдаст замуж дочь, которая сидит у него дома? И в старое время арейен никогда бы ему этого не позволил. Строго соблюдались тогда нерушимые законы побережья! И теперь тоже не худо бы нашему арейену позаботиться об их соблюдении. У законов этих — глубокий смысл. От соблюдения их зависит благополучие всей рыбацкой общины.

— А в каком возрасте, — спросил Айенкунджу, — предписывает закон выдавать девушку замуж?

Старый, умудренный жизнью Раменмуппен ответил на это:

— В возрасте десяти лет.

Тогда задал вопрос Веляютен:

— А что будет, если девушка все же не выйдет замуж, когда наступит ее время, и останется в доме отца?

Не для того, чтобы получить разумное объяснение, задал Веляютен свой вопрос: явное пренебрежение к закону и обычаю прозвучало в тоне, которым он говорил.

Тем не менее Раменмуппен ответил ему:

— Что будет, если она не выйдет замуж? Этого не может, не должно быть!

А Веляютен продолжал тем же вызывающим тоном:

— И что может с ней в таком случае сделать арейен?

— Может исключить из общины. Такие люди больше не могут оставаться на берегу.

На это другой молодой рыбак, по имени Пуннан, заметил:

— Так было когда-то.

Айенкунджу рассердился:

— Нет! И теперь оно так. Хочешь в этом убедиться? Увидишь! Увидишь, как запрыгает и затрясется этот гордец Чемпанкунджу!

Раменмуппену слова Айенкунджу пришлись по душе. Он обратился к нему с вопросом:

— Как ты думаешь, Айенкунджу, все ли рыбаки на побережье имеют право обзаводиться собственными лодками и сетями?

Айенкунджу ответил на это убежденным «нет». И тогда Раменмуппен принялся объяснять издревле установленный и по нынешний день соблюдаемый закон:

— …Сыновья и дочери богини моря — владельцы огромных богатств. Каждому из них не стоило бы никакого труда обогатиться. Но если бы это случилось, каждый захотел бы обзавестись собственной лодкой и сетями. Тогда кто стал бы на него работать?

— Почему же все-таки не все обладают своими собственными лодками, если они могут это сделать?

Так спросил Айенкунджу — разумный вопрос он задал. И Раменмуппен объяснил ему:

— …Есть на то причина. Пять каст рыбаков живет на морском побережье: арайаны, валаны, муккараны, маракканы и еще пятая — валаккараны. И только последние имеют право обзаводиться собственными лодками и сетями. Так повелось с давних времен, что только валаккаранам дает арейен позволение покупать себе лодку и сети. И только после того, как валаккаран сделал ему богатый подарок.

— А к какой из пяти каст принадлежит дядя Чемпанкунджу? — спросил Веляютен.

Пуннан, услышав эти слова, улыбнулся. Раменмуппен ответил:

— Чемпанкунджу — мараккан.

— Веляютену очень важно узнать, из какой касты дядя Чемпанкунджу! — со смехом заметил Пуннан.

— Почему ты так думаешь, Пуннан? — спросил Ачакунджу.

— Потому что Веляютен хочет посвататься за дочку Чемпанкунджу.

— И очень хорошо, — сказал на это Ачакунджу, — дочь Чемпанкунджу — прекрасная девушка.

Айенкунджу эти слова не понравились. Он сказал:

— Все, что касается Чемпанкунджу, Ачакунджу находит прекрасным. — И, обратившись к Веляютену, он предостерег: — Смотри, ты от этого скряги не получишь в приданое ни единого пая! Да и у девчонки его строптивый нрав.

Такие речи возмутили Ачакунджу:

— Что ты такое болтаешь? Дело ли отпугивать от хорошей девушки жениха? Достойно ли это честного рыбака?

Айенкунджу возразил:

— Я сказал только правду.

Вступил в разговор Анди, который до сих пор молчал. Анди спросил Раменмуппена, бывали ли случаи, когда рыбак, не имевший на то права, все же покупал себе лодку и сети. Раменмуппен ответил, что такие случаи бывали, но владельцу лодки не долго приходилось радоваться своей покупке.

Айенкунджу спросил у Раменмуппена, какие семьи в их общине принадлежат к валаккаранам. Раменмуппен назвал их:

— Паликунетту, Шерталлай, Парутикка; еще Раманкунджу, Куннелу…

Пуннан спросил, какой нужно сделать подарок арейену, чтобы получить у него позволение на покупку лодки и сетей.

— Семь листов табаку и пятнадцать рупий, — ответил Раменмуппен, — и каждый валаккаран выполняет это условие.

Дальше речь пошла о правах и власти арейена. Большие у него права, и велика его власть. Веляютен по этому поводу заметил:

— Лодку и сети рыбак покупает на собственные деньги, почему же он должен еще платить арейену?

Пуннан опять рассмеялся:

— Вы послушайте только! Веляютен рассуждает так, словно он уже сделался зятем Чемпанкунджу!

Айенкунджу согласился с ним. У него нашлось, что к этому добавить:

— Пусть-ка попробуют зятек с тестем, не спросив позволения у арейена, нарушив обычай, выйти в море, на лов, в своей собственной лодке. Увидите, что из этого получится!

В словах Айенкунджу прозвучал вызов Веляютену: Айенкунджу со всей убежденностью утверждает, что не удастся Чемпанкунджу рыбачить на своей лодке, если на это не будет позволения арейена.

Веляютену хочется принять этот вызов и ответить на него как следует. Хотя, впрочем, в свое ли дело он вмешивается? И тем не менее он говорит:

— Ты просто-напросто завидуешь, Айенкунджу!

— Чтобы я, честный мараккан, завидовал?

— Да, именно; что, как не зависть, заставляет тебя так говорить?

Ачакунджу увидел, что разговор грозит перейти в ссору, и, желая ее предотвратить, посоветовал Веляютену не горячиться.

На некоторое время все замолчали.

Такие речи вели между собой рыбаки на берегу, а в это время у себя в хижине сидела Чакки и мечтала… Пройдет несколько дней, и у ее мужа будет собственная лодка! Как возвысится она тогда над всеми остальными рыбачками!

Как богато они заживут! Тогда и для Карутаммы они смогут найти завидного жениха…

Чакки обратилась к дочери:

— Послушай, дочка! Большие дела задумал твой отец. Будет у него своя лодка, пойдут богатые уловы, станем мы богаче. Вот тогда и отдадим тебя замуж.

Карутамма молчит. Чакки продолжает:

— Богиня моря к нам милостива, долгов у нас нет, и…

Не успела Чакки произнести последние слова, как Карутамма воскликнула:

— Ты говоришь, мать, у нас нет долгов?

Чакки сразу даже не поняла, что Карутамма намекала на деньги, взятые у Перикутти. Она немного смутилась, но тут же ответила:

— То, о чем ты сейчас подумала, можно и не считать за долг.

Вспыхнув от возмущения, Карутамма переспросила:

— Можно не считать за долг?!

— Я только хочу сказать, дочка, что, если мы сразу и не расплатимся с молодым торговцем, лодку и сети у нас все равно уже никто не отнимет.

— Да, потому что молодой торговец великодушен!

Теперь рассердилась Чакки:

— Что это такое ты болтаешь? И почему всякий раз, когда ты упоминаешь о молодом торговце, в голосе твоем звучит нежность?

На это Карутамма ничего не ответила. Она осталась спокойной.

— Если ты сохранишь свою чистоту, в один прекрасный день явится хороший молодой рыбак и возьмет тебя в жены; если же не сохранишь, горький ждет тебя удел!

На это смело, ни мгновения не поколебавшись, Карутамма ответила:

— Можешь ли ты меня упрекнуть, что я не храню свою чистоту?

Как бы не слышав ее вопроса, Чакки спросила:

— Кто для тебя этот молодой торговец?

Теперь Карутамма никак не могла бы ответить, что молодой торговец для нее никто. Она еле сдерживала слезы.

В чем виновата Карутамма? Ведь матери хорошо известно, что до нынешнего дня дочь не совершила ничего предосудительного, она по-прежнему остается скромной и целомудренной девушкой. Ее родителям не следовало брать денег у Перикутти. И разве Карутамма не имеет права сказать, что деньги эти должны быть возвращены? И тем не менее… тем не менее не посмела бы Карутамма отрицать, что Перикутти занимает место в ее сердце. Будь иначе, не мучилась бы так Карутамма. Ах, как жаль, что она не вышла замуж много раньше!..

— Это для тебя старается отец, для своей дочери, — говорит Чакки.

Но разве ее отец поймет, что она сейчас испытывает? А Чакки продолжает:

— Я хочу спросить тебя об одном, дочка. И ты должна ответить мне правду. Так вот, ответь мне прямо: ты любишь этого молодого иноверца?

Карутамме следовало бы ответить «нет», но вместо этого она молчит. И от ее молчания Чакки становится страшно, ею овладевает смятение:

— Благая богиня моря! Неужели нечестивец околдовал мою дочь!

Вот к какому выводу пришла Чакки. Карутамма зажала ей рот ладонями:

— Не говори так, мать! Какая чудовищная мысль пришла тебе на ум!..

Смотря на дочь умоляющим взглядом, Чакки еще раз попросила ее:

— Скажи мне правду, дочка, не обманывай меня!..

Но и на этот раз Карутамма не ответила матери, что она не любит Перикутти…

Вечером в хижину Чемпанкунджу пришел Ачакунджу. Он во всех подробностях рассказал Чакки о том, что говорили в этот день рыбаки на берегу. Против Чемпанкунджу что-то замышляют. Зачинщики — Айенкунджу и Раменмуппен. Первое, что должен сделать Чемпанкунджу, когда вернется, — постараться как-нибудь умиротворить рыбаков.

— Я друг Чемпанкунджу с детских лет, — закончил Ачакунджу, — и я не могу поверить всему тому, что мне сегодня пришлось о нем услышать.

После посещения Ачакунджу Чакки совсем потеряла покой. Ведь Чакки хорошо известно, что это значит, когда на какого-нибудь рыбака ополчится вся община! Но что они сделали дурного? В чем их вина? Неужели же только в том, что не выдали вовремя замуж свою дочь?

Глава четвертая

Когда старейшины рыбацкой общины — Раменмуппен, Айенкунджу и еще несколько человек — пошли к арейену, они захватили с собой подарки. Они шли с важной жалобой: дело касалось всей общины. У Чемпанкунджу взрослая дочь, и он до сих пор не выдает ее замуж. До сих пор слоняется она у них на берегу, а это — против обычаев.

Арейен выслушал их с подобающим вниманием. Он пообещал, что примет необходимые меры.

Айенкунджу почувствовал, что жалоба их не произвела на арейена желаемого впечатления. Глава общины отнесся к ней недостаточно серьезно. И потому, выслушав ответ арейена, старики не уходили и продолжали стоять перед ним.

Арейен спросил:

— Почему вы не уходите? Что вам еще нужно?

И тогда Айенкунджу сказал:

— В то время как его дочь разгуливает по берегу и накликает на нас всех беду, Чемпанкунджу покупает себе лодку и сети!

Об этом арейен ничего не знал. Он спросил:

— А где взял Чемпанкунджу денег?

На этот вопрос старики ответить не смогли. Айенкунджу, несколько робея, проговорил:

— Чемпанкунджу — мараккан. Спрашивал ли он и получил ли позволение на покупку лодки?

— Нет, он не обращался ко мне за позволением, — ответил арейен.

— Так как же мы, община, должны отнестись к его поступку?

Арейен на минуту задумался, потом сказал:

— Видно, Чемпанкунджу решил, что времена изменились и нет больше необходимости просить у арейена позволения на покупку лодки.

Айенкунджу молча кивнул: «Да, видимо, это так…» Арейен принял решение и приказал:

— Пусть он покупает лодку! Но если кто-нибудь захочет к нему наняться, пусть сначала спросит у меня.

— Однако у нас есть молодые рыбаки, — говоря это, Айенкунджу подумал о Веляютене, — которые пойдут наниматься к Чемпанкунджу и не спрашивая позволения у вас…

Арейен с Айенкунджу не согласился: он был вполне уверен, что не наступило еще время, чтобы кто-нибудь в общине осмелился открыто нарушить его волю!

— Я позабочусь о том, чтобы так не случилось, — ответил он, — а теперь идите и скажите всем, что ваш арейен не давал Чемпанкунджу позволения на покупку лодки.

После этого Раменмуппен и Айенкунджу ушли, чувствуя себя победителями. Они шли от хижины к хижине и всюду передавали приказ арейена. Айенкунджу был уверен, что ослушаться этого приказа никто не отважился бы, кроме одного Веляютена. Но Веляютен — щенок, который не умеет еще кусаться, и последствия своего непослушания он испытает на собственной шкуре.

Обо всем происшедшем у арейена узнала Чакки, и ей сразу же пришли на память не раз слышанные рассказы о том, что происходило с рыбаками, навлекавшими на себя гнев арейена. В течение одной ночи целые семьи были вынуждены покидать берег. Но и там, куда они переселялись, их не ждало ничего хорошего: проклятие арейена следовало за ними и туда, и в конце концов эти несчастные должны были менять веру. Неужели суровый закон сохраняет всю свою силу? Не смягчило ли его время? Нет! Если и сегодня арейен положит запрет, никто не осмелится его нарушить и никто не наймется работать на лодку, владелец которой навлек на себя гнев арейена. Если в семье такого человека кто-нибудь умрет или родится ребенок, никто из соседей не посетит его ни в горе, ни в радости. И поныне сохраняет суровый закон всю свою силу. Чемпанкунджу следовало бы, прежде чем отправляться за лодкой и сетями, снести арейену подарки и просить у него позволения.

На берегу только и разговоров, что о запрете арейена.

Женщины говорят, будто вся беда Чемпанкунджу и Чакки в том, что они не выдали вовремя свою дочь замуж.

А Карутамма думала, что лучше бы ей и вовсе не родиться на свет. Сколько страданий приходится из-за нее терпеть отцу и матери! Но виновата ли она, что выросла, что груди ее округлились? Нет, она не осквернила берега! Кому какой ущерб от того, что она до сих пор не выдана замуж? Но разве кто-нибудь из рыбаков и рыбачек станет прислушиваться к таким доводам?

В тревоге и тоске дожидались мать и дочь возвращения Чемпанкунджу.

В хижине у Каликунджу собралось несколько женщин и разговаривают. О чем они разговаривают? Чакки снаружи подслушивает. Одна из женщин уверяет, будто бы Карутамма спуталась с Перикутти. Она своими глазами видела, как Карутамма и Перикутти возились и хохотали около лодки на берегу. Вот почему до сих пор Карутамма не выдана замуж!

Что угодно могла бы стерпеть мать, но только не это! Как разъяренная тигрица, набросилась Чакки на негодных сплетниц. Но тут шесть или семь злых бабьих языков обратились против нее самой: это она, Чакки, в дни своей молодости оскверняла морское побережье!

В ответ на это Чакки попросила Каликунджу, чтобы она сказала, кто был отцом одной из ее дочерей. Не был ли это торговец-мусульманин, ходивший от хижины к хижине и скупавший у рыбаков сушеную рыбу? И остальным женщинам, собравшимся у Каликунджу, Чакки могла бы кое-что напомнить из их прошлого и из прошлого их матерей! Чакки была одна, женщин было много, все они были против нее, но Чакки их ничуть не испугалась.

Стоя у изгороди, Карутамма слышала все. И то, что она слышала, возбуждало в ней ужас. Неужели же и ее мать в своей молодости тоже любила кого-то запретной любовью? И все эти женщины, может быть, оскверняли чистоту берега? Но тогда почему же не поразила их своим гневом богиня моря? Или ее закон можно преступать безнаказанно? Или все, что она сейчас слышит, простые выдумки и клевета? Будь это правдой, могло ли бы море там, на западе, оставаться и по сей день благосклонным к рыбакам, чьи жены так нечестивы? Но лодки по-прежнему выходят в спокойное море и по-прежнему возвращаются с богатым уловом. Рыбаки продолжают жить. Какой же смысл во всех этих россказнях?

А ссора между тем разрасталась. Теперь речь шла о Карутамме. Карутамма затыкает уши: она не хочет слушать ложь и клевету, источаемые языками злых женщин.

…Карутамму купит Перикутти! Только мусульманин мог позариться на такую девку! Вот почему родители не торопятся выдать ее замуж: они не хотят терять дохода, который от нее получают…

Если то, что ее мать говорила о женщинах, думает Карутамма, а женщины говорили о ее матери, настолько же близко к правде, как то, что она сейчас слышит про себя, то, значит, все — ложь, сплошная ложь!..

Каликунджу выкрикивает слова, которые должны были бы устрашить Чакки:

— Жди беды! Арейен уже решил вашу судьбу!

Но Чакки не пугается. Чакки готова спорить. Она никого и ничего не боится:

— Что сможет с нами сделать арейен?

Тогда говорит Карутапенну:

— Арейен знает, как поступить с теми, кто нарушает законы и обычаи берега, кто пятнает его чистоту…

Но и теперь Чакки не сдается и дерзко повторяет свой вопрос:

— Что сможет с нами сделать арейен? Что он сможет сделать, если мы возьмем да и переменим веру, перейдем в мусульманство или в христианство? Что он тогда сможет с нами сделать?

Одна из женщин на это сказала:

— Вот до чего ты договорилась, — переменить веру! Видно, ты уже подумывала об этом, когда посылала свою дочку к мусульманину!

А другая добавила:

— Переменить веру — так-то будет лучше и для матери, и для дочери!

Странное чувство овладело Карутаммой, — такого чувства ей никогда еще не приходилось испытывать. Что это — страдание? Едва ли можно ответить «да»… Или радость? Тоже нельзя утверждать с уверенностью…

Карутамма, почти плача, позвала мать. Чакки, которая уже устала браниться, тотчас же вернулась домой. Однако и дома она долго еще ворчала.

Карутамме надо кое о чем спросить у матери. Но не хватает смелости. До сих пор звучат у нее в ушах слова о том, что они переменят веру. При одной мысли об этом Карутамму бросает в жар.

Разве же это — не великолепный выход? Не подсказывает ли его само сердце? До сих пор она жила в оковах обычаев и законов, которые тяготели над ее жизнью. Теперь она знает, где искать выход из этой темницы. Надо только решиться! И все будет хорошо.

Принять мусульманскую веру! Что это значит? Это значит, что она, Карутамма, оденется в платье с длинными рукавами, в широкое и плотное дхоти, повесит золотые серьги, накинет на голову покрывало. И когда она в таком виде предстанет перед Перикутти, как он обрадуется! Пусть тогда Перикутти любуется на ее грудь, на ее бедра! Вот чудесный способ разорвать путы, тяжесть которых она чувствует, но смысла которых ясно себе не представляет. Она не пожалеет о том, что ее минует удел стать женой рыбака и прожить всю жизнь с человеком, который ни о чем, кроме своих сетей, не думает. И будь сейчас здесь Перикутти, она бы ему сказала:

— Мы переходим в мусульманскую веру.

Как бы обрадовался Перикутти! Он, наверное, заплясал бы от счастья! Но… всерьез ли говорила мать? Она могла сказать это в гневе, из желания подразнить злых женщин. И вот теперь Карутамма боится спросить у матери, говорила ли она о перемене веры всерьез или нет. Если Карутамма ее об этом спросит, мать сразу же поймет, до чего хочется Карутамме, чтобы так было…

И поэтому Карутамма не спрашивает. Старики, которые ходили к арейену и передали его волю общине, вернулись значительно раньше Чемпанкунджу. Лишь четыре или пять дней спустя лодка, которую купил Чемпанкунджу, достигла берега. Лодка и сети. То была лодка Канданкорана, валаккарана из Палликкуннатту. В свое время она славилась на всем побережье Шерталлая. Не было ее быстроходнее. Но почему же валаккаран Канданкоран решил с ней расстаться? Потому что у него сейчас выдались трудные времена: валаккаран расточителен, и ему нужны деньги.

Все собрались посмотреть на лодку. Вслух своего мнения никто не выразил, но про себя каждый подумал, что Чемпанкунджу повезло и что он приобрел настоящее сокровище.

Любуясь лодкой, Ачакунджу сказал рыбакам:

— Вместе с этой лодкой к Чемпанкунджу перейдет теперь и счастье валаккарана Канданкорана!

На это Айенкунджу возразил:

— Далеко нашему Чемпанкунджу до пышноволосого Канданкорана! Можно ли их сравнивать? Посмотрите на человека, который стоит у лодки, и вспомните, как выглядел ее прежний владелец, одетый в белое дхоти, с золототканым покрывалом на плечах. Небо и земля!

Раменмуппен к этому добавил:

— А их жены? Почерневшая, высохшая Чакки и супруга валаккарана Канданкорана? Видели ли вы когда-нибудь эту красавицу?

Айенкунджу ответил:

— Разумеется, видели. И правда, когда смотришь на ее лицо, дивишься необыкновенной красоте!

Чемпанкунджу возвратился домой радостно-возбужденный, от счастья у него даже разболелась голова. Такая удача — сделаться владельцем лодки Канданкорана! Кроме того, ему было о чем порассказать дома: как хорошо его приняли у Канданкорана, родственника арейена общины Палликкуннатту, как славно угостили! Обо всем этом ему хотелось поскорее рассказать жене. И, конечно, описать ей, как выглядит красавица жена Канданкорана. Но едва Чемпанкунджу переступил порог своего дома, собираясь поделиться с женой всем тем радостным, что занимало его мысли, как на него обрушился нежданный удар: известие о запрете арейена.

Никогда еще на его плечи не ложился груз столь тяжелый! Все, что ему приходилось выносить до сих пор, казалось пустяками по сравнению с гневом главы общины. Если он не умилостивит арейена, жизни ему не будет!

Конечно, он виноват сам: прежде чем идти покупать лодку и сети, надо было посетить арейена Турайилачана, сделать ему подарок, просить у него позволения… Все это верно. Он, Чемпанкунджу, нарушил обычай, соблюдавшийся с незапамятных времен. Но… с каким трудом наскреб он денег на покупку лодки и сетей! Из этой суммы он не мог бы выделить на подарок арейену и двадцати, и даже десяти рупий. И все же он никак не ждал, что арейен так разгневается.

Чемпанкунджу обратился к жене с вопросом, в котором звучала растерянность:

— Что плохого мы сделали людям?

Чакки ответила:

— Надо ли делать им плохое? Достаточно возбудить в них зависть.

— Да, это правда. Найдись у нас сейчас десять — двадцать рупий, все можно было бы исправить. Но я еще не купил все, что нужно, у меня одна лишь сеть для ловли макрели.

Чемпанкунджу напряженно обдумывал положение: трудность за трудностью — со всеми не справиться… С кем посоветоваться? Кто тебя выслушает и поймет? Чакки вместо совета или утешения начинает его упрекать:

— Почему ты не подумал обо всем этом раньше? Зачем навлек на себя гнев арейена?

Чемпанкунджу ничего на это не отвечает; быть может, в глубине души он чувствует сейчас то же, что и его жена. Он подавлен, он растерялся. Теперь, в этом нет сомнения, против него община.

А Чакки продолжает:

— Если бы мы выдали замуж дочь с приданым, на какое хватало у нас денег… разве случилась бы такая беда!

И опять Чемпанкунджу не отвечает. Мог ли он отказаться от осуществления цели всей его жизни. Мало ли в чем приходилось себе отказывать?..

День, в который осуществляется мечта жизни человека, следовало бы хорошо отпраздновать. Но в доме Чемпанкунджу в этот день было печально.

Уже поздним вечером Чемпанкунджу сказал жене:

— Будь у меня каких-нибудь тридцать пять рупий, и я все бы уладил.

Чакки спросила, что он тогда бы сделал. Чемпанкунджу объяснил:

— Я завтра же пошел бы к арейену, снес ему подарок, и все было бы хорошо.

— А сеть для сардин? А запасные сети?

— Хватило бы и на них.

Тогда Чакки достала из бамбуковой шкатулки свои собственные последние сбережения и отдала их мужу. При этом она сердито сказала:

— Больше у меня ничего нет. Остальные добывай как знаешь. Может быть, и правда наткнешься где-нибудь на слиток золота!..

Чемпанкунджу на это ответил:

— Есть один выход, жена!

— Какой?

Чемпанкунджу колеблется: ему стыдно ответить на это прямо. Чакки повторяет свой вопрос. Тогда Чемпанкунджу говорит:

— Все будет превосходно, если и на этот раз нам поможет тот молодой мусульманин.

Чакки поспешно затыкает ему ладонью рот: она не уверена, спит ли сейчас Карутамма.

Отталкивая руку жены, Чемпанкунджу в недоумении спрашивает:

— В чем дело?

— Говори шепотом.

— Почему?

Чемпанкунджу не знает многого. Не знает того, что не полагается знать отцам. Но он ждет и настаивает на объяснении. И Чакки, наклонившись к самому его уху, произносит шепотом:

— К молодому мусульманину нельзя обращаться из-за Карутаммы. Узнай она об этом, будет беда.

— Но разве есть другой выход?

— Думаю, что нет.

Некоторое время прошло в молчании. Вдруг Чемпанкунджу спросил:

— Нет ли его поблизости?

Чакки ответила:

— Может быть, он и здесь…

— Я выйду и посмотрю!

Чакки промолчала. Чемпанкунджу открыл дверь и вышел из хижины.

Карутамма спала. Она ничего не слышала, ни о чем не знала. Через некоторое время Чемпанкунджу возвратился. Лицо его сияло. Чакки поняла, что план его удался.

— Бедный, бедный молодой торговец… И какой добрый… При нем оказалось всего-навсего тридцать рупий. И он мне их отдал.

Хотя в этих словах и было много утешительного, но Чакки овладела тревога. А если Карутамма узнает? И почему молодой иноверец, стоит лишь его попросить, тотчас же дает деньги? Есть над чем задуматься. Конечно, он имеет виды на Карутамму…

На следующий день ранним утром Чемпанкунджу отправился к арейену. Тот встретил его сурово. Но очень скоро смягчился. Он велел Чемпанкунджу поспешить с замужеством взрослой дочери. Посоветовал не забывать о его, арейене, доле из выручки за улов на новой лодке. Чемпанкунджу пожаловался на рыбаков: они ему завидуют. Арейен пообещал это дело уладить.

Так с заботами и затруднениями было покончено хотя бы на время. Но Чемпанкунджу, чтобы спустить лодку на воду, нужно еще пять сотен рупий. Их надо достать обязательно.

Чакки спросила, где он их возьмет. Чемпанкунджу ответил:

— Даст Перикутти.

Чакки содрогнулась. Она не Карутамма, но и ей стало не по себе. А Чемпанкунджу со всей властностью мужа добавил:

— Эти деньги попросишь у него ты.

— Нет, я не могу.

— В таком случае лодка не выйдет в море и останется лежать на берегу.

— Пусть лежит.

Но разве стерпит Чакки, чтобы их прекрасная новая лодка не вышла в море? Чемпанкунджу продолжал настаивать, и Чакки в конце концов согласилась, но при этом спросила:

— А ты возвратишь ему долг?

Чемпанкунджу дал слово, что возвратит. И даже с процентами.

После этого Чакки отправилась на берег, где шел торг сушеной рыбой, нашла Перикутти и попросила у него денег. Она их получила. Все было готово для спуска лодки. Теперь оставалось только нанять на нее людей. Арейен снял свой запрет, и найти желающих работать Чемпанкунджу не составило труда: всякий был рад выйти в море на такой замечательной лодке.

Ачакунджу был уверен, что Чемпанкунджу наймет и его. Ачакунджу стал бы работать на лодке друга детства, даже если бы арейен и не снял своего запрета. И, однако, Чемпанкунджу его не позвал. Он очень быстро нашел и нанял себе двенадцать рыбаков, но Ачакунджу в их числе не оказалось.

Накануне выхода лодки на первый лов устраивается небольшое пиршество. Чемпанкунджу купил в долг у Хассенкутти, владельца лавки, все необходимое. Нужно было пригласить родственников из Какажаме и Пуннапра, и Чемпанкунджу послал за ними Карутамму.

Карутамма шла по берегу, отдавшись своим мыслям.

— Ну что же? Будете теперь вы продавать вашу рыбу мне?

Услышав этот вопрос, Карутамма замерла на месте. Перед ней стоял Перикутти. Откуда он взялся? Вырос из-под земли? Карутамма ничего не ответила. Она даже не повторила, что, если он даст хорошую цену, они будут продавать ему рыбу. Это уже не прежняя, веселая Карутамма. А Перикутти, не дождавшись ответа, задал новый вопрос, не поднимая на нее глаз:

— Карутамма на меня сердится?

И опять Карутамма молчит. Но сердце у нее в груди готово разорваться.

— Если Карутамме неприятно, я больше ничего не скажу.

В самом деле, что еще мог бы сказать Перикутти? О чем спросить? А вот Карутамма могла бы его обрадовать: они собираются принять мусульманскую веру.

Так стояли они на берегу около лодки и некоторое время молчали. Взгляд Перикутти упал на ее грудь. На этот раз она не сказала ему: «Не смотри на меня так, молодой торговец!»

Наконец Карутамма взглянула ему в лицо и проговорила решительно:

— Дай мне пройти, молодой торговец.

Разве Перикутти ее задерживает? Разве не вольна она пройти?

Внезапно Карутамме стало страшно, она сказала:

— Как бы кто-нибудь нас не увидел!

И пошла дальше. Но не успела она сделать и нескольких шагов, как за спиной у нее раздалось:

— Карутамма!

В этом оклике, в этом голосе было что-то необычное. Карутаммой овладело странное, никогда до той поры не испытанное чувство; ее сердце забилось сильнее. Как рыбка, запутавшаяся в сети, Карутамма не двигалась. Но он не подошел к ней. А может быть, она только для того и остановилась, чтобы он к ней подошел?

Как долго они простояли, они и сами не знали. Но что творилось в это время в их сердцах!

Море оставалось спокойным. Небольшие волны тихо набегали на берег и разбивались у самых их ног. Казалось, что море благосклонно им улыбается, сочувствует, жалеет…

Еще об одном хочет спросить ее Перикутти, и он об этом спрашивает:

— Любит ли меня Карутамма?

И помимо собственной воли Карутамма отвечает:

— Люблю.

И еще один вопрос, самый последний:

— Только меня?

И Перикутти тотчас же получает ответ:

— Только тебя.

Карутамма пугается своего голоса. Ей нужно прийти в себя. Ей нужно разобраться в том, что сейчас произошло. Вдуматься до конца в смысл прозвучавших здесь слов.

Они смотрят друг на друга. Взор — во взор. Все, что нужно было сказать, сказано. Их сердца высказались одно перед другим до конца.

Карутамма уходит.

Глава пятая

На рассвете следующего дня почти все жители поселка собрались на берегу. Сегодня в первый раз выйдет в море лодка Чемпанкунджу. Новая лодка должна выйти в море со всеми остальными.

Пришли на берег и Чакки, и Карутамма, и Панджами. В некотором отдалении от них стоял Перикутти. Панджами показала на него Карутамме; за это Карутамма ущипнула младшую сестренку.

Нанятые Чемпанкунджу люди были готовы к выходу в море. Один из них затянул песню, ту самую, что всегда пел Перикутти, — грустную песню.

На небе еще была видна луна, будто ей тоже хотелось взглянуть из-за верхушек кокосовых пальм на то, как выйдет в море лодка Чемпанкунджу. Богиня моря находилась в благодушном настроении: море было спокойно.

Рыбаки встали у своих лодок. Первой будет спущена на воду лодка Чемпанкунджу. Айенкунджу начал выкликать имена рыбаков. Ему тотчас же отзывались. На берегу стало шумно.

Раменмуппен приказал:

— Бери весла, Чемпанкунджу!

Чемпанкунджу взял весло и положил его себе на голову. В мыслях он обратился с молитвой к богине моря. Затем вместе со своими людьми спустил лодку на воду. Чакки и Карутамма в это время, зажмурив глаза и набожно сложив руки, тоже молились богине моря. Когда они открыли глаза, их лодка, вздымаясь и опускаясь с волнами, уже шла на запад.

Раменмуппен и Айенкунджу, стоя на берегу, следят за лодкой: они хотят узнать по приметам, ждет ее успех или неудача.

Раменмуппен спрашивает:

— Что ты видишь, Айенкунджу?

Айенкунджу отвечает:

— Как будто бы она идет ровно.

Раменмуппен соглашается:

— Да, и с небольшим креном в южную сторону!

К ним подходит Чакки; ей хочется узнать, что они заметили. Она тоже спрашивает:

— Брат Айенкунджу, предвещают ли приметы нашей лодке счастье?

Айенкунджу, как человек, умудренный опытом, важно отвечает:

— Да, женщина! Этой лодке всегда будет сопутствовать удача.

И снова Чакки молитвенно складывает руки: она благодарит всемогущественную богиню моря.

Все дальше и дальше уходит лодка в морской простор, будто она плывет за верным счастьем.

Карутамма замечает:

— Наша лодка не похожа на другие, не правда ли, мать?

Не отрывая глаз от удаляющейся лодки, Чакки отвечает:

— Да, чудесная лодка…

Айенкунджу восклицает:

— Если только вспомнить, кому она принадлежала раньше! Валаккарану Канданкорану из Палликкуннатту! Ни у кого на всем побережье нет лодки лучше. А каким богатством он обладал! Жена его — чистое золото; во всей их общине ни одна женщина не могла бы с ней сравниться! Теперь его лодка стала вашей. Это большая для вас удача, сестра Чакки!

Между тем остальные лодки тоже ушли в море.

Постепенно берег опустел; на нем остались только Чакки с дочерьми да Перикутти.

В море лодки расходятся в разных направлениях. Рыбаки забрасывают сети.

Перикутти несмело подходит к Чакки и ее дочерям. Карутамма держится за спиной матери. Панджами с любопытством смотрит на Перикутти.

Перикутти задает свой обычный вопрос. Но на этот раз он обращается не к Карутамме, а к ее матери. Спрашивает ли он всерьез или шутки ради, но все об одном и том же:

— Теперь вы будете продавать мне рыбу?

Чакки отвечает:

— Разумеется, сынок! Кому же другому станем мы ее продавать?

В вопросе молодого мусульманина Чакки не видит ничего особенного — он кажется ей совершенно естественным. Может ли она догадаться, что чувствует Перикутти в эту минуту!

Карутамма, стоя за спиной матери, говорит:

— Мне холодно, мама! Пойдем домой…

Сегодня их собственная лодка впервые вышла в море. Своим счастьем они обязаны Перикутти. И потому Чакки не может расстаться с ним, не напомнив об этом:

— Если бы не ты, сынок, никогда бы нам не приобрести лодку!

Перикутти ничего не отвечает. Но слова матери очень приятно услышать Карутамме: значит, мать признает, что они должники молодого торговца. А Чакки продолжает:

— Деньги мы возвратим тебе обязательно, только попозже.

— Не надо. Разве я прошу вас об этом?

— Как так не надо? Почему не надо?

Тогда Перикутти говорит:

— Я давал их без отдачи.

Чакки не может этого понять. Зато хорошо понимает Карутамма, и сердце ее бьется учащенно. Чакки озадачена.

— Что это значит, сынок?

Перикутти отвечает решительно:

— Это значит, я не хочу, чтобы вы возвращали мне деньги.

После короткого молчания он добавляет:

— Карутамма попросила у меня денег на покупку лодки и сетей. Я их дал. Возвращать мне ничего не надо.

В глазах у Карутаммы темнеет, голова у нее кружится. А Чакки спрашивает у Перикутти, и теперь голос ее звучит сурово:

— Почему ты дал Карутамме денег? Кто она тебе? — И, чуть смягчившись, Чакки продолжает: — Так не годится. Это ни на что не похоже. Ты должен получить свои деньги обратно.

Перикутти понимает, что Чакки удивлена его отказом взять деньги, она ждет объяснений, но он их не дает. Теперь в словах Чакки звучит материнская ласка:

— Послушай, сынок! Ведь ты мусульманин. А мы другой веры. Здесь, на берегу, ты играл в детстве с моей дочерью. Но эти времена давно прошли. Мы собираемся выдать ее замуж за такого же рыбака, как и мы. А ты, сынок, возьми себе в жены хорошую мусульманскую девушку и живи с ней счастливо.

Помолчав немного, Чакки продолжает:

— Ты еще очень молод. И еще многого не понимаешь. Не понимаешь, как легко снискать дурную славу. Много ли надо людям, чтобы начать злословить? Увидят вас обоих раз или два на берегу и уже подумают невесть что.

На прощание Чакки еще раз пообещала Перикутти:

— А деньги мы возвратим тебе обязательно, сынок.

И они ушли: мать впереди, Карутамма и Панджами — за нею. Перикутти остался один.

Все, что сказала Чакки, правильно. И она должна была это сказать. Но как больно было Карутамме ее слушать.

Пройдя немного, Карутамма обернулась. Она не могла не обернуться. Перикутти стоял все на том же месте. А когда они подходили к дому, с берега до них донеслась его песня — печальная песня.

Чакки сказала:

— Почему он не идет домой? Зачем остался на берегу? — И, обратившись к Карутамме, добавила: — Нам пора подумать о том, как выдать тебя поскорее замуж.

В словах матери Карутамме послышался вызов. Точно она в чем-то виновата. И Карутамма спрашивает голосом, дрожащим от обиды:

— В чем я виновата?

Чакки промолчала.

В полдень Чакки и ее дочери снова пришли на берег взглянуть, не возвращаются ли лодки. Но все лодки были еще в море. Уж конечно, они вернутся с богатым уловом! Карутамма спросила мать, какой рыбе она больше всего обрадовалась бы. Чакки ответила, что макрели. Карутамма сказала:

— Только бы богиня моря оставалась к нам благосклонна. — И, как дитя, высказывающее матери свое заветное желание, она добавила: — Мама, сегодняшний улов мы непременно отдадим молодому торговцу!

Чакки не рассердилась. На этот раз она даже не спросила: «Кто для тебя этот молодой торговец?» Чакки вполне согласна с Карутаммой. Но у нее есть сомнение:

— Согласится ли на это твой отец?

Тогда Карутамма предложила:

— Дождемся возвращения лодок. И как только отец выйдет на берег, попроси его об этом.

Чакки согласилась. Было решено, что на берегу останется Панджами, чтобы известить их, как только покажутся лодки.

Но тут возникло новое препятствие.

Женщины-соседки — Наллапенну, Каликунджу, Кунджупенну и Лакшми — пришли к Чакки. Они пришли с просьбой: пусть Чемпанкунджу свой сегодняшний улов продаст не скупщикам, а им. Когда рыба продается скупщикам, то женщинам, которые ходят на восток торговать, приходится перекупать ее, что менее выгодно.

Кунджупенну сказала:

— Сестра Чакки знает, в чем дело, и нам незачем ей много объяснять.

Да, Чакки прекрасно понимала, чего хотят женщины. Это было бы для них гораздо выгоднее, и не пришлось бы потом переплачивать. И Чакки спросила:

— Чего вы от меня хотите?

Наллапенну повторила почти торжественно:

— Мы хотим, чтобы твой муж продал свой сегодняшний улов нам — женам рыбаков.

Чакки сразу не нашлась, что ответить. Все они — ее соседки. То, о чем они говорят и о чем просят, справедливо. Но… может ли она им обещать? И она не уверена, согласится ли на это Чемпанкунджу. О том, что Перикутти просил продать рыбу ему, Чакки, разумеется, не решилась бы и заикнуться перед этими женщинами.

Каликунджу спрашивает:

— Почему сестра Чакки молчит? Может быть, она думает, что Чемпанкунджу откажет? Но в таком случае сестра Чакки должна настоять. Разве в лодке и сетях нет и ее доли? Разве же не ходила она торговать рыбой на восток?

Чакки подтверждает, что все это так. Лакшми допытывается:

— Ты и теперь будешь ходить на восток продавать рыбу?

Одна из женщин восклицает:

— Зачем ты об этом спрашиваешь? Если бы Чемпанкунджу и Чакки купили не одну, а десять лодок, я уверена, Чакки осталась бы прежней Чакки!

Чакки говорит, ее слова звучат так, словно она просит у женщин прощения:

— Да, да, вы правы… Но кто знает, что может взбрести в голову мужчине? И я не знаю, согласится ли муж продать вам…

На это Наллапенну отвечает:

— Сестра Чакки должна этого добиться. Если она захочет, муж ей уступит.

А Каликунджу обращается к Карутамме:

— Дочка, попроси и ты об этом твоего отца.

Но Карутамма отвечает со всей решительностью:

— Я ни о чем не стану его просить.

Не хочет Карутамма, это сделает Панджами. Она попросит отца, едва он выйдет на берег и пока еще скупщики не успеют окружить лодку. Панджами надеется здесь извлечь и кое-какую выгоду для себя. Она явится с корзинкой и наберет в нее мелких рыбок, которые выпадут из сетей на песок. Рыбок этих она высушит, потом продаст. Вот тут-то она и скажет отцу, чтобы он продал улов не торговцам, а добрым соседкам.

Чакки пообещала женщинам замолвить за них слово — иначе они бы от нее не отстали.

К полудню на берегу снова собрались дети, женщины, торговцы.

Вдали над морем показались стаи чаек — они летели к берегу. Наверное, лов уже закончен, наверное, рыбаки уже вытащили из моря наполненные сети и выбрасывают рыбу на дно лодок. Две чайки со стремительной быстротой приближаются к берегу, и можно различить, что у них в клювах. Все вглядываются, и берег оглашается общим радостным возгласом:

— Это сардины, сардины!

Вскоре на горизонте показались лодки. Они шли на восток, к берегу. Панджами вихрем помчалась домой:

— Мама! Сегодняшний улов — сардины!

Обрадованные Чакки и Карутамма выбежали из хижины. Чакки не забыла и на этот раз мысленно послать благодарение богине моря за ее милость. Мать и дочь поспешили на берег, к которому подходила их лодка с богатым уловом.

Несколько лодок возвращаются из морских просторов. Мать и дочь стараются узнать среди них свою.

Кунджупенну, Наллапенну, Каликунджу и Лакшми не отходили от Чакки. Панджами уже держала наготове корзинку. А тем временем, обогнав все остальные, с быстротой птицы, скользя по гребням волн, к берегу мчалась лодка. Уже было видно, что она полна рыбы. Над ней вились чайки, за ней — остальные лодки. И возгласы гребцов уже доносились до берега.

Это лодка Чемпанкунджу. Он сам ее ведет! Он не стоит, он как бы парит над водой. Он не в лодке, он в небесах. Стремительно вздымаются весла и так же стремительно падают в воду. Великолепно гребут люди Чемпанкунджу. Есть что-то величественное в этом зрелище.

Каликунджу замечает:

— До чего хороша эта лодка! Недаром ее знают на всем побережье.

Услышав это, Чакки взмолилась:

— Не говори так, не хвали ее так! Можешь сглазить!

Лодка все ближе. Теперь Чемпанкунджу хорошо виден всем. Это уже не прежний Чемпанкунджу, он весь преобразился. Чакки кажется, что подплывает к берегу один из самых любимых сыновей богини моря!

Гребцы бросили весла, выскочили на песок и вытащили на него лодку. Вокруг нее сейчас же столпились дети. Среди них — Панджами. Но тут раздался грозный окрик Чемпанкунджу. Перепуганные дети разбежались в разные стороны. Все, кроме Панджами. Почему бы ей пугаться родного отца?

— Не смей подбирать рыбу из моей лодки!

Чемпанкунджу с силой оттолкнул Панджами. Девочка заплакала, громко вскрикнула «мама» и отбежала прочь. Чакки и Карутамма упрекали Чемпанкунджу. Женщины переговаривались между собой:

— Что за дьявол вселился в этого человека! Что с ним такое?

Итак, у Панджами ничего не получилось. Не видать ей рыбок, не получить за них денег… Она с такой уверенностью подошла к лодке отца, ей и в голову не могло прийти, что он рассердится. Неужели же Чемпанкунджу жалко для дочки несколько рыбешек?

То, что находится в лодке, принадлежит рыбаку. Никто не смеет этого трогать. Но то, что выпало из нее, крохи от богатого улова, — на это имеют право нищие и дети. Таков закон побережья.

— Сущий черт!

Чакки прижимает к себе плачущую Панджами. Мать и старшая сестра утешают ее. Им вполне понятна ее обида.

Вокруг лодки Чемпанкунджу толпятся скупщики. Впереди всех — Перикутти. Но Чемпанкунджу делает вид, что не узнает его.

Торговец Гхадар спрашивает:

— Сколько возьмешь за все?

Кунджупенну, Лакшми и другие женщины стоят тут же. Панджами, которая обещала замолвить за них слово, молчит. Молчит и Чакки.

Скупщики торгуются с Чемпанкунджу. Кунджупенну говорит своим подругам:

— Давайте спросим у него сами.

Наллапенну возражает:

— Разве этот дьявол нам продаст?

Между тем к берегу возвращаются одна за другой и остальные лодки. Чемпанкунджу хочется закончить торг первым.

Обращается к нему и Перикутти.

Чемпанкунджу отвечает Перикутти, как совершенно чужому человеку:

— А у тебя есть наличные? Я продаю только за наличные.

Тем временем торговец Гхадар уже протягивает Чемпанкунджу сто рупий с лишком, и Чемпанкунджу их берет: сделка состоялась.

Перикутти идет к другим лодкам. Но уже везде все запродано. Карутамма видит, как Перикутти с печальным лицом уходит с берега. У него не было при себе наличных.

Карутамма говорит матери:

— Молодой торговец остался без рыбы.

Чакки спешит вслед за Перикутти и спрашивает его:

— Ты просил моего мужа продать тебе рыбу?

— Просил.

— И что же?

Перикутти не отвечает. Сегодня ему не удалось ничего купить. А между тем давно уже не бывало такого богатого улова сардин, как нынче. Чакки все понимает: ведь она видела издали, как подходил Перикутти к Чемпанкунджу. Она говорит:

— Когда он видит рыбу, он забывает обо всем на свете!

— У меня не хватило денег. Но разве я не доплатил бы после?

— Только поэтому он тебе и не продал?

— Должно быть, так…

Перикутти ушел. Карутамме надо было бы с ним поговорить, утешить его. Но разве можно это сделать здесь, на виду у всех? Она вспоминает его слова: «Когда у вас будут лодка и сети, станете ли вы продавать вашу рыбу мне?» Помнит она и свой ответ: «Да, если ты дашь хорошую цену».

Каликунджу, Кунджупенну и другие женщины уходят; они очень злы на Чемпанкунджу. Дело не выгорело. Теперь им придется перекупать рыбу у торговцев.

Чемпанкунджу расплатился со своими людьми. Сети вымыли, растянули на берегу, и Чемпанкунджу отправился домой.

В руках у него деньги, много денег. Для него началась новая жизнь. Сегодня он работал во всю свою силу с трех часов утра, но, возвращаясь сейчас домой, не чувствовал ни малейшей усталости.

А дома было невесело. Он показал Чакки деньги, которыми были полны его руки. Но Чакки на них даже не взглянула.

— Что мне в них? И для кого эти деньги?

— Почему ты так говоришь?

— А вот взгляни-ка, что ты сделал с Панджами!

Только тут Чемпанкунджу обратил внимание на всхлипывающую Панджами. Чемпанкунджу строго проговорил:

— А зачем было девочке подбегать к лодке?

Чакки объяснила ему, какие были намерения у Панджами. Чемпанкунджу умилился: так вот оно что! Девочка тоже хотела зарабатывать! И Чемпанкунджу позволил ей с завтрашнего дня подбирать мелкую рыбку у его лодки сколько вздумается.

Чакки заговорила о Перикутти:

— Как нехорошо ты обошелся с молодым мусульманином! С человеком, благодаря которому ты получил лодку и сети!

Чемпанкунджу сначала даже не понял, в чем его упрекает жена:

— Что такое я сделал?

— Почему ты не продал рыбу ему?

— Но ведь он же не мог заплатить все сразу. Что бы я стал делать? Чем бы расплатился с моими людьми? И главное: зачем нам продавать рыбу ему? Ведь мы его должники. Станет ли он нам еще платить?

— Вот как! Он дал нам деньги и он же теперь виноват?

Карутамма слышала этот разговор и не могла сдержаться. С возмущением крикнула:

— Хорошо вам говорить, но только рыбный склад молодого торговца сегодня пуст!

…В ту ночь в хижине Ачакунджу опять вспыхнула ссора.

Жена упрекала мужа:

— Кто тебе помешал пойти к нему и попросить, чтобы он взял к себе на лодку тебя — своего лучшего друга?

Ачакунджу закричал в ответ:

— А кто помешал тебе пойти к Чакки и попросить ее об этом же? — Помолчав и немного успокоившись, он добавил: — Когда человек становится богатым, он забывает и лучших друзей, если они бедны.

С этим Наллапенну не могла не согласиться. Ачакунджу напомнил ей о их недавнем решении:

— Ну, хорошо! Дай срок, и я тоже обзаведусь собственной лодкой и сетями.

Однако Наллапенну не очень-то в это верила.

Глава шестая

Чемпанкунджу везет. Ни у кого на всем побережье нет таких богатых уловов, как у него. Он ловит вдвое больше всех остальных. И стоит ему забросить в море сети, как они наполняются рыбой. Прямо удивительно!

Чакки сказала мужу, когда они ночью вместе пересчитывали вырученные деньги:

— Теперь мы стали богаче, когда же наконец ты подумаешь, как выдать дочь замуж?

Чемпанкунджу на такие речи жены всегда отвечал уклончиво или отмалчивался. Промолчал и на этот раз. А Чакки настаивала:

— Чего ты еще ждешь? Или считаешь, что она так и должна остаться в девушках?

Чемпанкунджу сейчас не до этого. У него есть дело гораздо важнее — богатеть. А о замужестве дочери он еще успеет подумать.

На редкость хорошо оснастил Чемпанкунджу свою лодку. Все на ней есть. Ее хватит на много-много рыболовных сезонов.

А склад Перикутти почти совсем пуст. Работа на нем прекратилась. Не приходят поденщицы с востока. У Перикутти нет денег. Приезжал его отец, торговец Абдулла, и горько упрекал и ругал сына, будто бы тот растратил все деньги на рыбачек. Карутамма слышала их разговор, стоя у изгороди своей хижины.

Карутамма потребовала от матери, чтобы Перикутти были возвращены деньги. Она передала ей, в чем обвинял торговец Абдулла своего сына. Разве же это не позор для Карутаммы? Ведь и в самом деле Перикутти отдал все деньги ей, рыбачке!

Когда Чакки напомнила о долге мужу, тот ответил:

— Подождет! Придет время, и мы расплатимся.

Совсем о другом помышляет теперь Чемпанкунджу! Надо приобрести еще две лодки и к ним сети. Хорошо бы купить участок земли и дом. И неплохо, конечно, всегда иметь деньги про запас.

Чемпанкунджу говорит жене:

— Для чего я работал всю свою жизнь? Неужели и я не могу пожить в свое удовольствие, как тот валаккаран из Палликкуннатту?

Чемпанкунджу надумал купить жене дорогое нарядное сари. Чакки возмутилась:

— О! Чтобы я, как молодая девушка, ходила в ярком сари? Да ни за что на свете!

— Нет, я обязательно куплю тебе такое сари!

Никогда до сих пор Чакки не приходилось слышать от мужа, что надо жить в свое удовольствие. Она спросила:

— Не поздно ли ты собрался наслаждаться жизнью? Ведь мы уже старики. И кто только тебя надоумил?

— И в старости можно жить в свое удовольствие. Сходи-ка в Палликкуннатту и взгляни на валаккарана Канданкорана. Вот это жизнь!

Чакки посмотрела на мужа осуждающе:

— Поздно нам думать об удовольствиях жизни.

На это Чемпанкунджу возразил:

— Вот что я тебе скажу! Жена Канданкорана тоже немолода. Но посмотрела бы ты, как она выглядит, как одета! Волосы у нее красиво причесаны, блестят, на лбу тилак[5], губы ярко накрашены. Богиня, настоящая богиня!.. Взглянешь на Канданкорана и его жену — и подумаешь, что они только что поженились.

Тогда Чакки спросила:

— Что же, тебе хочется, чтобы и я одевалась, как молодая девушка, и походила на нее?

— А что тут плохого?

— Разве это не стыдно?

— Что здесь стыдного?

— Нет, так я не могу!

А Чемпанкунджу продолжал описывать ей и всячески расхваливать жизнь валаккарана Канданкорана. Каких только яств не подают у них к столу. Как весело проводят они время! И даже — Чемпанкунджу видел это своими глазами — целуются и обнимаются… Совсем как юноша и девушка!

Чакки только сказала: «Стыд и позор». Но Чемпанкунджу возразил:

— Что же тут дурного? Радуются жизни, как дети.

— А дети-то у них есть?

— Один-единственный сын. — И, ласково посмотрев на жену, Чемпанкунджу обещал: — Непременно куплю тебе такое сари, как у жены Канданкорана, и мы заживем с тобой, как и они.

Говоря по правде, Чакки тоже была бы не прочь пожить такой жизнью. Но желания своего вслух она не высказала.

Чемпанкунджу улыбался: ему казалось, что это блаженное время уже наступило.

— Видимо, тебе очень понравилась красивая жена Канданкорана! — В словах Чакки прозвучала ревность.

— Это верно, она не может не понравиться. И вообще счастливый человек этот валаккаран Канданкоран!..

Все дело, говорит Чемпанкунджу, в благосклонности богини моря. Захочет она, и у них, кроме лодок и сетей, будет и своя земля, и свой хороший дом, и они заживут, как тот валаккаран. Чакки готова в это поверить. Однако, напоминает она, теперь им важнее всего подумать о дочери — как ее выдать замуж. На этот раз согласен с ней и Чемпанкунджу…

Однажды, совершенно внезапно, окраска моря изменилась: вода приобрела красноватый оттенок. Рыбаки знают, что это значит: богиня моря, женщина, недомогает. В такое время рыбакам нельзя выходить на лов. Но Чемпанкунджу, просидев несколько дней без дела, не вытерпел. Он во что бы то ни стало пойдет в море: будет ловить на блесну.

Чемпанкунджу созвал своих людей и посоветовался с ними. Они колебались. Тогда Чемпанкунджу строго сказал:

— Послушайте меня! Если вы не пойдете со мной на лов, вам скоро придется подыхать с голоду. Я не могу платить вперед.

А дела на берегу действительно плохи. Все запасы подходят к концу, и скоро ничего не останется — даже самой мелкой рыбешки. Рыбаки осаждают своих хозяев, просят денег. Ведь у них ничего нет, ровно ничего!..

На побережье начинается голод. Никому из рыбаков не пришлось так плохо, как Ачакунджу: ведь у него много детей.

И вот для Ачакунджу наступил черный день. Накануне он продал последнюю сушеную рыбу, купил на вырученные деньги немного тапиоки[6] и кое-как накормил детей. Но на следующий день есть уже было нечего. Между Ачакунджу и Наллапенну снова началась перебранка. Муж впал в ярость, побил жену и пошел из дому. Пусть сама как хочет кормит голодных детей!

Наллапенну крикнула вслед:

— Ага! Уходишь? Уж не в чайную лавку ли, набить себе там брюхо?

Ачакунджу на последние слова ничего не ответил. И Наллапенну подумала: уж не вышел ли он достать что-нибудь поесть?

Она прождала мужа до вечера. Так и не дождавшись, взяла медную кружку и отправилась к Чакки. Пусть Чакки возьмет у нее кружку в залог или заберет совсем, но только даст хотя бы одну рупию. Чакки приняла кружку в залог и дала Наллапенну рупию. Когда об этом узнала Лакшми, она поспешила в дом Чемпанкунджу с серьгами своей девочки. За ней потянулись и другие женщины, что привело Чакки в немалое смущение: где взять ей столько денег, чтобы наделить ими всех? Когда же она сказала, что у нее больше ничего нет, никто в это не поверил.

Каликунджу принесла кастрюлю; эту кастрюлю она с большим трудом приобрела всего лишь год назад. Чакки сказала ей:

— Не думаешь ли ты, не вообразили ли вы все, что деньги у меня растут, как трава?

Каликунджу пришла потому, что ее дети голодали. Она никак не ждала такого приема. А Чакки продолжала:

— Все идут за деньгами к Чемпанкунджу. Но всякий рад ему навредить.

Каликунджу спросила:

— А что мы ему сделали?

— Ничего не сделали. Но денег вы все равно не получите.

— Почему ты разговариваешь, сестра Чакки, со мною так, словно мы совсем чужие?

— У себя дома я могу разговаривать, как захочу.

Рассердилась и Каликунджу:

— Ах, вот оно что! С каких пор ты так возгордилась?

— А тебе что до этого?

Началась ссора. Карутамма поспешила вмешаться: если ссора разрастется, доберутся и до нее. Кое-как ей удалось успокоить и мать и Каликунджу. Каликунджу ушла и унесла с собой свою кастрюлю.

Карутамма сказала Чакки:

— Что это такое, мать? Разве можно так разговаривать с людьми, или ты совсем рехнулась?

— А что мне было делать?

Карутамма вздохнула: с тех пор как отец купил лодку, и он и мать очень изменились.

Вечером, когда вернулся Чемпанкунджу, Чакки рассказала ему о своем разговоре с соседками. Кругом одно и то же: рыбаки голодают. Ни в одной хижине сегодня не разводили огня.

Чемпанкунджу сказал:

— Пусть голодают! Пусть умирают с голоду!

Эти слова отца возмутили Карутамму, в ту минуту она почти его ненавидела.

А Чемпанкунджу продолжал:

— Им полезно поголодать и помучиться. Стоит рыбаку получить в руки деньги, как он обо всем забывает и пляшет от радости. Ест только в Алеппе. И даже если его жене не во что одеться, покупает ей сари с золотой отделкой.

Карутамма не понимала, почему отец так зол на рыбаков.

Чакки же напомнила о старом завете побережья:

— Рыбак не должен прятать и копить деньги. А ты, — добавила она, — давно ли стал так рассуждать?

— Я могу так рассуждать: у меня есть деньги, и я умею их хранить.

— Только не очень-то этим хвастайся. И вот что еще я тебе скажу: молодой мусульманин закрыл свой склад.

— Молодой мусульманин тоже должен страдать, не так ли, отец? — В этих словах Карутаммы прозвучал глубокий упрек.

За время голода на берегу Чемпанкунджу и Чакки удалось дешево купить медную посуду и кое-какие золотые украшения. Это пригодится для приданого дочери.

Как-то раз, когда Чемпанкунджу пришел домой, Чакки, радостно и смущенно улыбаясь, сообщила ему новость:

— Я купила кровать.

Улыбнувшись в ответ, Чемпанкунджу спросил:

— Кровать? Зачем?

— Зачем нужны кровати? Чтобы на них спать.

— Кто же будет на ней спать?

— Наша дочь и молодой рыбак, который возьмет ее в жены.

— Для них ты ее и купила?

— А то для кого же? Не для нас же — старика и старухи!

Чемпанкунджу одобрил покупку. Он сказал:

— Кровать — еще не все. На нее нужен хороший матрац. Ах, видела бы ты, какой матрац у Канданкорана!

Чакки ответила:

— Еще бы! Разве его жена станет спать на плохом матраце?

— Я куплю точно такой же и для тебя.

Много желаний теперь у Чемпанкунджу. Ему хочется украсить свою жизнь, наслаждаться ею. Три четверти своих денег он уже истратил — приобрел разные вещи. Тем не менее он подумывает о покупке еще одной лодки.

Однажды утром к Чемпанкунджу пришел валаккаран Раманкунджу. Чемпанкунджу встретил его приветливо, предложил сесть. Раманкунджу, богатый некогда валаккаран, владелец двух лодок, теперь нуждается в деньгах. За ними-то он и пришел к Чемпанкунджу. А ведь было время, когда Чемпанкунджу работал по найму на лодке Раманкунджу.

Раманкунджу очень нужны деньги. Надо в эти голодные дни заплатить хоть немного вперед работникам. До сих пор деньгами его снабжал Оусепх. Но больше он ему не даст. Не сегодня-завтра Оусепх потребует уплаты старого долга. Разве мог Раманкунджу обратиться к нему теперь за деньгами?

Раманкунджу говорит:

— Люди, которые на меня работают и от меня зависят, голодают. Можно ли с этим мириться?

Чемпанкунджу согласен: с этим мириться нельзя. И когда Раманкунджу просит у него взаймы, он, не колеблясь ни мгновения, отвечает:

— Сколько рупий нужно брату Раманкунджу?

— Сто пятьдесят хватит.

Чемпанкунджу достал и отсчитал деньги. Раманкунджу спросил:

— А брат Чемпанкунджу тоже платит своим людям вперед?

Почесывая голову, Чемпанкунджу ответил:

— Разве мне это под силу? Ведь, по правде говоря, я ничем не богаче моих рыбаков. Куда белке равняться со слоном?

Раманкунджу улыбнулся. А Чемпанкунджу еще раз пожаловался ему на свою бедность.

Но когда Раманкунджу ушел, Чемпанкунджу начал хохотать как сумасшедший. Он стоял перед Чакки, мотал головой и все смеялся и смеялся. Никогда в жизни он еще не был так доволен, как сегодня. Чакки спросила:

— Что это с тобой? Уж не рехнулся ли ты?

— Ах, ничего ты не понимаешь!.. Через полгода одна из его лодок станет моей.

И он добавил:

— Как хорошо всегда быть при деньгах.

Люди Чемпанкунджу донимали его просьбами: пусть он заплатит им вперед хоть немного. Чемпанкунджу спросил их:

— Готовы ли вы работать?

Они ответили, что готовы. Чемпанкунджу обрадовался:

— В таком случае выедем в море и будем ловить на блесну.

Но рыбаки опять заколебались.

И тогда Чемпанкунджу пригрозил им, что наймет себе других работников.

— Я столько денег затратил на лодку и ее оснащение и вдруг буду сидеть без дела на берегу?

Угроза подействовала. Прошло два дня, и Чемпанкунджу вывел свою лодку в море.

Жены и дети — тринадцать семейств — стояли на берегу и молились богине моря. Один старик, вглядевшись в морскую даль, сказал, что в море сейчас, должно быть, сильные подводные течения.

Наступил вечер, а лодка все не возвращалась. Тревога на берегу возрастала. Когда окончательно стемнело, к морю вышли все жители поселка; все взоры устремились на запад.

Небо было усеяно звездами, и гладь морская искрилась в их блеске.

Какой-то рыбачке показалось, что она видит вдалеке темную точку. Не лодка ли?

Нет. Никакой лодки не было. Старуха, мать Кочана, в отчаянии ударяя себя в грудь, требовала от Чакки, чтобы та вернула ее единственного сына. Беременная жена Вавы ничего не требовала, никого не обвиняла — она только громко плакала. И все женщины, сколько их ни было на берегу, плакали и били себя в грудь.

Было уже около полуночи, когда берег огласился общим радостным возгласом: «Лодка! Лодка плывет!» Действительно, к берегу с быстротой птицы приближалась лодка.

Добыча рыбаков — акула. Сначала они поймали их две. Но двух трудно было довести до берега, и одну из них пришлось отпустить.

Чемпанкунджу разрезал акулу на мелкие части и наделил ими собравшихся на берегу женщин: пусть утолят голод и пусть поторгуют на востоке. Каликунджу, Лакшми — все получили по куску. И в эту ночь в некоторых хижинах разводили огонь.

Спустя два дня Чемпанкунджу опять ходил в море. Чемпанкунджу доволен: даже в этот мертвый сезон он не сидит без дела, зарабатывает деньги. Старики молчат и хмурятся. А женщины благословляют Чемпанкунджу — он спасает их детей от голодной смерти.

В конце концов и еще кое-кто из владельцев лодок решил последовать примеру Чемпанкунджу и выйти на лов блесной.

Все надеются, все уверены, что голоду скоро конец. Как бы там ни было, но надо быть готовыми к выходу в море. Надо приводить в порядок лодки и сети уже теперь. Владельцы лодок ходят озабоченные.

В поселке появились Оусепх и Говинден с туго набитыми кошельками. Деньги нужны всем. Рыбаки пойдут на любые условия. И скупщики ходили из хижины в хижину, предлагая деньги вперед за сушеную рыбу — плод трудов женщин и детей.

Чемпанкунджу часто встречался с Раманкунджу. Последний очень боялся, как бы Чемпанкунджу не потребовал с него долга. Однако этого не случилось: Чемпанкунджу не только не спрашивал денег, но более того, полюбопытствовал, не надо ли Раманкунджу еще.

А Перикутти между тем ничего не делал. Склад его стоял закрытым. Старый Абдулла решил, что сыну незачем больше оставаться на берегу: пусть отправляется куда-нибудь еще и займется другим делом. Однако Перикутти остался. И прямо сказал отцу, что не уйдет отсюда. Абдулла очень удивился: никогда еще сын так решительно и открыто ему не противоречил. Он спросил:

— Почему?

Перикутти ответил:

— Еще совсем маленьким мальчиком отец привел меня на этот берег и приучил к торговле. Ничего другого я не умею.

— Но ты начал с того, что растратил отцовские деньги! На упрек отца надо что-то возразить:

— В торговле бывают барыши и убытки: убытков не избежать.

— А если и дальше у тебя будут только убытки?

На это Перикутти отвечает:

— Пусть отец выделит мне мою долю. Больше мне не надо.

— А ты думаешь, эта доля так уж велика? Немного земли да и все!

Для старого Абдуллы сейчас настали трудные времена. Когда-то он был очень богат, но обеднел. А тут надо выдавать замуж дочку. Женихи уже есть на примете. Обо всем этом Абдулла сказал сыну. Но Перикутти остался непреклонен.

Карутамма хорошо видела, что на складе соседа замерла всякая жизнь. Никаких приготовлений к новому торговому сезону. Не чистят медных котлов, не видно новых корзин, заброшен очаг — полное запустение. И Карутамма снова напомнила матери, что пора расплатиться с Перикутти. Если они хоть сколько-нибудь благодарны Перикутти, они должны возвратить ему деньги.

Доводы Карутаммы подействовали на Чакки, и она опять заговорила о долге с Чемпанкунджу. Но ничего не добилась, а только рассердила его. Теперь Карутамма больше не сомневалась, что отец совсем не собирается платить. И тогда она приняла новое решение. Она сказала матери:

— Не могу я больше, мама!..

Чакки даже сразу не поняла, что имеет в виду Карутамма:

— О чем ты, дочка?

Карутамма расплакалась. Чакки принялась ее утешать, но все было напрасно.

— Я все, все расскажу отцу — и тогда он заплатит деньги.

Чакки испугалась:

— Моя дочь этого не сделает!

Чакки знает, что между ее дочерью и тем молодым мусульманином что-то есть… А если об этом же узнает и Чемпанкунджу? Что тогда будет? Чакки даже страшно об этом подумать. Услышав угрозу Карутаммы, она почувствовала, что и ей известно далеко не все.

Карутамма осталась одна. Надо собраться с мыслями. Она любит Перикутти. Только он в ее сердце. И тем не менее она хотела бы поскорее его забыть, забыть обо всем, что было. Ведь она дочь рыбака, и ее удел — выйти замуж за рыбака и прожить с ним всю жизнь. Но сможет ли она это сделать, если не забудет Перикутти?

Если бы ему возвратили деньги, ей стало бы легче и, может быть, она смогла бы его забыть. Карутамма не может примириться с тем, что из-за нее Перикутти разорился, обречен на нужду. Эта мысль не дает ей ни минуты покоя.

Дни шли за днями, и ничего не менялось: Чемпанкунджу так и не возвращал молодому мусульманину деньги.

Глава седьмая

Рыбаки на морском побережье живут надеждами. Во всех хижинах питаются лишь кашей из тапиоки и при этом мечтают о времени, когда можно будет утолить голод по-настоящему. «О богиня моря! Смилуйся над нами! Скорее бы наступил рыболовный сезон! Кажется, прошли долгие годы с тех пор, как мы в последний раз ели рыбу…»

Когда рыбак встречает владельца лавки, которому он задолжал, и тот требует уплаты долга, рыбак смело отвечает:

— Подожди еще немного — скоро наступит рыболовный сезон.

Платье жены рыбака износилось, изорвалось, расползается по швам. Но рыбак утешает жену:

— Подожди, вот наступит рыболовный сезон, и я куплю тебе белое дхоти и хорошее покрывало.

Да! Наступит рыболовный сезон, и все надежды осуществятся, все будет хорошо!

И у Карутаммы тоже есть заветное желание. Она рассказала о нем матери. Рыболовный сезон так или иначе, но принесет с собой деньги. Надо будет хотя бы понемногу откладывать из ежедневной выручки Чемпанкунджу и в конце концов возвратить Перикутти взятые у него деньги.

Чакки считает, что этих денег все равно окажется недостаточно: ведь им нужно десять золотых тол[7].

Карутамма говорит:

— Не надо мне ни золота, ни серебра; единственное, чего я хочу, — это чтобы были возвращены молодому торговцу его деньги.

Чакки спрашивает:

— Неужели ты думаешь, что отец не заплатит?

— Отец не хочет платить! — отвечает Карутамма.

Чакки не оспаривает ее слов.

И Панджами тоже ждет не дождется рыболовного сезона: она будет подбирать мелких рыбок из улова отца, — он ей позволил.

А что думает предпринять Перикутти? Отец заложил дом и участок земли богатому саиту[8]. Это дало около двух тысяч рупий. Старик решил выдать замуж сестру во что бы то ни стало еще в нынешнем году. Разве он сможет выделить сыну его долю?

Есть своя надежда и у Ачакунджу. На доходы от богатых уловов он обязательно купит лодку. Ведь рыболовный сезон уже не за горами. Довольно рыбакам голодать! И Ачакунджу идет к Оусепху. Говорит, что хочет купить себе лодку и сети. Говорит, что согласен на любые условия. И добавляет:

— Я тоже буду выходить в море на своей собственной лодке, моя жена тоже будет ждать на берегу и всматриваться в морскую даль, не покажется ли ее лодка.

— А какими деньгами ты располагаешь, Ачакунджу? — спросил Оусепх.

Ачакунджу признался, что пока у него ничего нет.

— Ну так как же ты собираешься купить лодку?

И Оусепх научил Ачакунджу, что ему делать. Пусть все деньги, которые Ачакунджу будет выручать во время рыболовного сезона, он откладывает на покупку лодки. Их все равно не хватит, но Оусепх доложит недостающее.

— Однако только еще одно условие, Ачакунджу! Лодка и сети должны быть куплены на мое имя — ты же войдешь в пай. Все деньги, которые ты выручишь за рыболовный сезон, — деньги на покупку лодки, — будут храниться у меня. Я-то сумею их сберечь!

Рыбак соглашается. Впрочем, такие сделки не редкость на берегу. Возвратившись домой, Ачакунджу рассказывает обо всем Наллапенну и заключает:

— Все деньги, которые ты выручишь от продажи рыбы, отдавай мне.

— Зачем это? Лучше ты мне отдавай деньги на хранение.

— Нет, нет! Все деньги будут храниться у Оусепха.

Наллапенну на это не согласна. Она возражает:

— А как скопил деньги на лодку и сети Чемпанкунджу? Он все их отдавал на хранение Чакки!

В конце концов Ачакунджу удается уговорить жену: деньги они будут отдавать Оусепху. С этого дня Ачакунджу стал всем рассказывать, что и он скоро обзаведется собственной лодкой.

Так все на берегу жили надеждами и ожиданиями. И наконец набежал муссон. Море заволновалось. На всем своем протяжении с юга на север ожил берег и стал похож на людный город. Одна за другой открывались чайные лавки, появились торговцы одеждой и домашней утварью, ювелиры. И в этом году впервые здесь зажглось электричество.

На море бурно. Рыбаки пляшут от радости: скоро надежды их осуществятся. Успокоится море, и наступит благодатная пора лова.

И море успокоилось. Оно лежит невозмутимое, как огромный мирный водоем.

Начинают приходить лодки из дальних мест.

У Чемпанкунджу отличные рыбаки. Под его началом они стали еще лучше. Чемпанкунджу сам выводит свою лодку, — чудесное зрелище!

В первый же день рыболовного сезона все лодки отправились в море. Больше всех наловил Чемпанкунджу. Ачакунджу объясняет эту удачу тем, что брат Чемпанкунджу раньше всех вышел на лов. Однако старый мудрый Раменмуппен держится иного мнения:

— Вместе с лодкой Канданкорана к Чемпанкунджу перешло и счастье ее прежнего владельца!

Успех Чемпанкунджу подзадорил остальных: каждому захотелось наловить рыбы если не больше, то, по крайней мере, хотя бы не меньше его. Айенкунджу наказывает своим людям:

— Не заставляйте себя ждать. Завтра к трем часам утра будьте на берегу. Неужели мы хуже какого-то Чемпанкунджу и не можем с ним потягаться?

Всем захотелось поспорить с Чемпанкунджу — превзойти его в быстроте и по богатству улова.

На следующий день рыбаки собрались на берегу раньше обычного. Но, поскольку и чайные лавки открылись раньше, многих пришлось дожидаться.

Лодка Чемпанкунджу сегодня вышла в море позже других: Чемпанкунджу не принял вызова.

На берегу толпятся торговцы. Следят за движением лодок в море, стараются определить, хорошо ли идет лов.

Перикутти тоже здесь. Он кажется озабоченным, он кого-то высматривает. Деньги у него есть, но очень мало. Доверенный человек одного саита, по имени Пачупиллэ, обещал ему помочь, но его все еще нет.

Чудесный выдался сегодня день: и солнце сияет в безоблачном небе, и море сулит богатый улов. Все обещает Перикутти удачу. Сваренные креветки легко высушить, высушенные креветки легко продать… Да! Конечно, он сегодня заработает!

Время идет, а Пачупиллэ все нет и нет. Перикутти начинает опасаться, как бы уже в самом начале рыболовного сезона не потерпеть убытков.

Лодки поворачивают к берегу. Скупщики ждут их в радостном нетерпении: у всех есть с собой достаточно наличных. У всех, кроме Перикутти.

Восторженные возгласы оглашают берег, когда к нему одна за другой подходят нагруженные обильным уловом лодки. К ним устремляются скупщики.

А в чайных лавках тем временем уже готовят вкусную снедь, расстилают листья бетеля[9]. На складах разжигают очаги, ставят на них котлы — все должно быть готово для варки креветок. Готовятся и люди Перикутти.

Первым достиг берега Чемпанкунджу. Как всегда, у него удача. Его лодка ломится от креветок. Креветки на дне, креветки под сиденьями для гребцов, креветки всюду!

Торговец Кадар восклицает:

— С этой лодкой не потягаешься!

Мойдинкунджу, старый рыбак, объясняет:

— Потому что ее ведет сам хозяин.

Перикутти уже не помнит о том, как некогда отказал ему Чемпанкунджу, и всякий на его месте постарался бы об этом забыть. Перикутти спешит к лодке Чемпанкунджу.

Перикутти просит:

— Валаккаран Чемпанкунджу, продай свой улов мне!

Невозмутимо взглянув Перикутти в лицо, Чемпанкунджу спрашивает:

— А наличные у тебя есть? Если нет, отходи!

Вот как теперь разговаривает Чемпанкунджу с молодым торговцем.

Прежде чем Перикутти успевает что-либо ответить, к лодке Чемпанкунджу подходит торговец Кадар. Сомнений быть не может: креветки Чемпанкунджу Перикутти не достанутся. Перикутти спешит к другим лодкам.

Уж так повелось, что цены на берегу устанавливает Чемпанкунджу. И улов у него обильнее, и денег он выручает больше, чем остальные.

Перикутти удалось купить на одной из лодок треть улова: только на треть и хватило у него денег.

Чемпанкунджу продал креветок и рассчитался со своими людьми. И тут он сказал им:

— Сколько креветок сегодня в море, что за раздолье для нас! Погода превосходная… Время еще раннее… Сети у нас крепкие…

Рыбаки не понимали, куда он клонит, и молчали.

— Эх вы, дурачье! Траву надо сушить, покуда солнце на небе. Не самая ли сейчас подходящая пора заработать еще денег? А в чайную лавку вы всегда успеете. Я хочу еще раз выйти в море!

Ачакунджу стоял поблизости и слышал эти слова; хотя Чемпанкунджу обращался и не к нему, он на них отозвался:

— Брат Чемпанкунджу! Уж не хочешь ли ты выловить всех креветок в море?

Прав Ачакунджу: нет такого обычая на берегу — в один и тот же день дважды выходить в море на лов.

Чемпанкунджу огрызнулся:

— Я тебе это припомню…

Благоденствие и изобилие царят на берегу: словно золото рассыпано вокруг складов — это сушатся на солнце вареные креветки.

После обеда Чемпанкунджу снова отправился на берег, рассчитывая, что найдет там уже в сборе своих людей и они выйдут на лов вторично. Но здесь его ждало горькое разочарование: никто из его рыбаков не явился. Так надежды Чемпанкунджу заработать еще в тот же день не осуществились.

Вечером пришли к их берегу лодки из дальних мест — из Черияжикаля, Триккуннаппужи и других. Чужие рыбаки остались ночевать на берегу, чтобы наутро выйти на лов вместе со всеми.

Ночью разразился ливень. Дождь прекратился, лишь когда совсем рассвело.

Из-за дождя лодки в этот день вышли в море позже обычного. Сегодня, как и всегда, лодка Чемпанкунджу идет впереди всех других. Но это продолжается недолго: вскоре еще одна лодка, отделившись от остальных, начинает быстро догонять Чемпанкунджу. Вторая нагнала первую, идет почти наравне с ней. Люди на берегу всматриваются, стараясь определить, чья лодка догнала Чемпанкунджу. По-видимому, ее ведет искусный кормчий.

Эта лодка — не здешняя, она из Триккуннаппужи. Правит ею некий Палани. Совсем еще юный рыбак.

Теперь лодки Чемпанкунджу и Палани идут рядом. Зрители на берегу понимают, что они намеренно вступили между собой в соревнование. Изо всех сил гребут гребцы на обеих — вспениваются волны под ударами их весел. Прекрасное зрелище!

Возможно ли? Неужели лодка Чемпанкунджу начинает отставать? Но неизвестно еще, у кого из них — у Чемпанкунджу или у пришельца из Триккуннаппужи — окажется богаче улов. Пока лодки не возвратятся, пока их хозяева не выгрузят на берег добычу, ничего нельзя сказать.

И на обратном пути лодки идут, соревнуясь между собой в быстроте. Временами они настолько сближаются, что, кажется, еще немного — и они столкнутся. Тогда не миновать ссоры между рыбаками. При каждом резком повороте одной или другой лодки у зрителей на берегу захватывает дух.

Карутамма говорит матери:

— До чего же упрям отец — во что бы то ни стало хочет прийти к берегу первым!

Чакки в тревоге. Зачем Чемпанкунджу затеял эту гонку с чужой лодкой, почему не плывет спокойно и не спеша? Ведь он не мальчик — к чему же это озорство? А что, если лодки столкнутся?

Проходит еще несколько напряженных, похожих на часы мгновений, и радостный возглас: «Аву!» — оглашает берег, к которому обе лодки приходят одновременно. Ни та, ни другая не проиграла, ни та, ни другая не победила. Они равны и по быстроте, и по богатству улова.

Да, лодки достигли берега одновременно!

Карутамма смотрит на Палани, на рыбака из Триккуннаппужи, когда он с веслом в руке выпрыгивает из лодки на берег. На голове у него тюрбан. Палани молод и силен.

К Палани подходит Чемпанкунджу, обнимает его и говорит:

— Ты настоящий рыбак, сын мой! Умеешь работать в море.

Палани ничего не отвечает.

При продаже улова Палани выручил несколько больше, чем Чемпанкунджу. Значит, в конечном итоге Чемпанкунджу все же проиграл, хотя и немного.

Чемпанкунджу спрашивает юношу:

— Как тебя зовут, сын мой?

Сильный и крепкий телом Палани застенчив и робок душой. Сейчас перед Чемпанкунджу уже не тот отважный рыбак, кто, стоя в лодке и работая тяжелым веслом, уверенно вел ее по вспененным волнам. Сейчас перед Чемпанкунджу стоит ребенок. Что осталось от недавней отваги!

И, как ребенок, робко Палани отвечает:

— Меня зовут Палани.

— Ты хорошо знаешь свое дело, сын мой. Если ты по рождению мараккан, то так оно и должно быть: маракканы умеют управлять лодкой и забрасывать в море сети.

Палани опять промолчал.

Чемпанкунджу продолжает расспрашивать:

— А как зовут твоего отца?

— Его звали Велу. Он умер.

— А мать?

— Умерла тоже.

— Но кто же есть у тебя из родни?

— Никого.

Чемпанкунджу, несколько удивленный, переспрашивает: неужели же никого нет? Палани молчит…

Дома Чакки говорит мужу:

— Хотя тебе и хочется помолодеть, но стоит ли совершать безрассудства, свойственные молодости?

Чемпанкунджу делает вид, что не слышал слов жены. Сейчас ему на ум пришла великолепная мысль. Не будь этого, он нашелся бы, что ответить на намек Чакки, будто бы он управляет своей лодкой, как легкомысленный мальчишка. Но сейчас ему нужно сказать жене нечто совсем иное, очень важное. И, чуть понизив голос, Чемпанкунджу спрашивает:

— Ты видела молодого рыбака, того самого, что старался меня перегнать?

— Видела.

— Славный, дельный парень, не правда ли?

Чакки молодой рыбак тоже понравился. И не ей одной — всем на берегу.

Чакки спрашивает:

— Ну и что же?

— А то, что неплохо было бы нам с ним породниться.

Чакки молчит. Чемпанкунджу продолжает:

— Я его расспрашивал. У него никого нет. Но не беда: это, пожалуй, даже лучше.

Чакки говорит:

— Тебе следовало бы привести его сюда и угостить.

— Не подумал об этом.

Чакки обрадовалась: Чемпанкунджу нашел жениха для их дочери! Значит, он все время помнил о том, что Карутамму надо выдать замуж.

Этот молодой рыбак — хороший юноша. Но как бы кто-нибудь не перебил у них жениха!

Вот чего опасалась Чакки, и ее муж разделял такое опасение.

После обеда Чемпанкунджу вернулся на берег. Палани и его товарищи спали в тени кокосовой пальмы. В этот день Чемпанкунджу поговорить с ним по душам не удалось.

Назавтра гонка лодок Чемпанкунджу и Палани повторилась. Но теперь Чемпанкунджу проиграл — Палани обогнал его. И выручка от продажи рыбы тоже оказалась большей у Палани. Людей Чемпанкунджу раздосадовало поражение. Карутакунджу ворчал:

— Зачем эти чужаки явились на наш берег? Чтобы похвастаться перед нами?

Кунджуваву высказал сожаление, что их лодка не врезалась носом в лодку пришельцев: был бы повод хорошенько их отдубасить.

Тут вмешался Чемпанкунджу:

— О чем вы говорите? Вам завидно, что другие работают лучше вас? Нет в этом ничего зазорного. Старайтесь изо всех сил — и окажетесь лучше их!

Но люди Чемпанкунджу все же считали, что за проигрыш на море следовало отомстить на берегу — поколотить зазнавшихся чужаков. Один лишь Веляютен возражал против этого:

— Сегодня они обогнали нас, завтра мы отправимся к ним и обгоним их.

Миролюбивые слова Веляютена не угасили жажду мести в сердцах его товарищей. Так или иначе, а с дерзкими надо рассчитаться. Тем более что не только люди Чемпанкунджу, но и все остальные рыбаки на берегу завидовали рыбакам из Триккуннаппужи и точили на них зубы. Нет, нельзя допустить, чтобы они убрались отсюда восвояси, не получив по заслугам!

И в конце концов дело дошло до драки. Двоих или троих избили в кровь. И в этот злополучный день, и на следующий ни одна лодка не вышла в море. Явилась полиция. Некоторых арестовали. Тогда вмешался арейен, и их освободили.

Один за другим шли освобожденные к арейену и несли ему в благодарность подарки. Для покупки подарка арейену сложились и остальные рыбаки. На это им пришлось истратить почти весь свой заработок. Зато мир и спокойствие на берегу были восстановлены.

Один лишь Веляютен не пожелал идти на поклон к арейену. Арейен, которому он уже давно казался бунтовщиком, натравил на него полицию. Веляютена арестовали, и он неделю просидел в тюрьме. Но и выйдя на свободу, он упрямо заявил:

— Не пойду на поклон к арейену!

В течение целой недели Чемпанкунджу был лишен возможности выходить в море. Море полно креветок, только бы ловить и ловить… Какой убыток!

Мир восстановлен, и снова уходят лодки в море и возвращаются с богатыми уловами. Среди них и лодка Палани, — он не спешит возвратиться в Триккуннаппужи.

Каждый день Чакки напоминает Чемпанкунджу, что надо пригласить Палани к ним домой. Чемпанкунджу ждет подходящего случая, и случай вскоре представляется.

Как-то раз товарищи Палани, соскучившись по семьям, отпросились у своего хозяина на несколько дней в Триккуннаппужи. Палани с ними не поехал. Чемпанкунджу спросил его:

— Почему ты остался, сын мой?

— Меня никто там не ждет.

Это была правда: в Триккуннаппужи никто не ждал Палани, нет у него на свете ни одной родной души. И тогда Чемпанкунджу пригласил Палани:

— В таком случае пойдем ко мне — я угощу тебя.

Палани принял приглашение. В доме Чемпанкунджу его ждало целое пиршество.

Палани — сын морского побережья Триккуннаппужи, оно заменило ему семью. Родителей своих он не помнил. Кто его вырастил? Никто его не растил, никто о нем не заботился. Он рос, как трава растет в поле. Рано пришлось ему позаботиться о куске насущного хлеба. Еще совсем маленьким мальчиком рыбаки посылали его в море — держать канат от сети. А это было опасно: в воде сновали дельфины, рыбы с острыми плавниками. Но никого не тревожило, что мальчик подвергается опасности.

Когда Палани вырос, он сделался рыбаком. Начал зарабатывать. Заработанное тратил как придется. Когда денег не было, обходился без них. Были ли у него какие-нибудь желания? Возможно. Но только никого это не занимало. До этого дня никто не зазывал его к себе в гости, никто не угощал вкусными блюдами…

А сегодня в его честь устроили настоящий праздник! Хозяйка дома прислуживает ему: подносит блюда, спрашивает, нравится ли угощение, подкладывает еще и еще… Удивительно! Палани невольно задумывается: что все это должно означать?

Чакки спрашивает:

— Сколько тебе лет, сын мой?

Палани отвечает:

— Не знаю.

Чакки поражена его ответом: человек не знает, сколько ему лет! Следующие вопросы надо задавать осторожнее, может оказаться, что он не знает о себе многого. Поэтому Чакки не спросила, из какой он касты.

— А где ты живешь, сын мой?

— У меня есть маленькая хижина, в ней и живу.

— А что ты делаешь с деньгами, которые зарабатываешь?

— Что делаю с деньгами? Трачу их.

Как заботливая мать, Чакки поучает:

— Деньги нужно тратить с оглядкой, сынок! Вдруг ты заболеешь и какое-то время не сможешь работать? Если у тебя не будет денег про запас, что ты станешь тогда делать?

Таким вопросом Палани еще никогда не задавался и потому не нашелся, что ответить. И стоит ли задумываться о таких вещах? До сих пор он как-то жил, проживет и дальше.

Чакки больше ни о чем не спрашивает. Замолчав, она внимательно разглядывает Палани: молодой, сильный и, наверное, добрый… Но у него никого нет — некому порадоваться его удачам, посочувствовать огорчениям. Живет один, совсем один.

И все в том же тоне заботливой матери Чакки спрашивает:

— Не довольно ли жить так, как ты живешь, сын мой?

— А как же мне жить иначе? Чакки продолжает:

— Нехорошо человеку жить одному. Вот сейчас ты работаешь, а вдруг не сможешь работать, кто о тебе тогда позаботится? И хорошо ли, если в доме нет хозяйки?

Палани молчит.

— Тебе надо жениться, сын мой!

— А почему бы и нет?

— Так не подыскать ли тебе невесту?

— Конечно!

— А невеста для тебя уже есть… Хочешь знать, кто она?

— Кто же?

— Моя дочь.

Палани согласен и на это.

Итак, все идет как нельзя лучше. Но у Чакки все же остаются кое-какие сомнения: у Палани нет дома, нет родни. Ничего про него не известно. Вдруг он окажется нехорошим человеком. Что им тогда делать? У кого искать на него управы?

Когда Чакки поделилась своими сомнениями с Чемпанкунджу, тот только сказал:

— Палани — хороший человек.

— Если нас кто-нибудь спросит, за кого мы отдали дочь, что мы ответим?

— Ответим, что выдали нашу дочь замуж за хорошего человека.

Но Чакки тревожит еще кое-что.

— А из какой он касты?

— Он — хороший человек, дельный рыбак.

— Наши родичи могут на нас рассердиться…

— Пусть себе сердятся!

— Они не захотят с нами больше знаться…

— И не надо!

С твердой решимостью Чемпанкунджу добавил:

— Я отдам мою дочь за Палани!

Глава восьмая

Несколько дней подряд непрерывно лил дождь. В море — изобилие креветок. Но очень холодно — лодки в море не выходят. И только когда дождь перестал и небо прояснилось, лодки пошли на лов. Лов выдался богатый. Лодки вернулись к берегу, и тут началась оживленная торговля. Вдруг небо снова заволоклось тучами и снова пошел дождь, такой сильны какого никогда до сих пор не бывало. И продолжалось это долго.

На складах лежат креветки. Сырые, вареные, полусушеные, сушеные. И целые груды гниющих креветок. Все предвещает большие убытки.

И снова прояснилось небо. Торговля возобновилась. Доверенные саитов снуют туда и сюда. Торговля идет на славу.

А у Перикутти новое несчастье. Первая партия товара, которую он продал, была превосходна. Вторая оказалась недосушенной. Так сказал ему саит. И добавил:

— Нам твой товар не нужен. Верни нам деньги, а креветок можешь взять обратно!

Как ни уговаривал его Перикутти, саит своего решения не изменил. Тогда Перикутти обошел все лавки в Алеппе. Никто не хотел у него покупать. Склады ломились от товара.

Перикутти попросил Пачупиллэ, чтобы тот уговорил саита купить у него хоть немного креветок, за это он Пачупиллэ отблагодарит. Пачупиллэ обещал попытаться. Если бы ото удалось, Перикутти заработал хотя бы немного.

Креветки Перикутти гнили на складе. Пройдет еще день, и их можно будет выбросить.

По-прежнему уходят лодки в море и по-прежнему возвращаются с богатыми уловами.

Креветки с побережья увозят грузовиками. Теперь уже не рыбаки, а скупщики назначают цену.

Для всех владельцев лодок начинаются тяжелые дни, особенно для Раманкунджу. В этом году ему не повезло. И Оусепх уже требует с него уплаты старого долга. Оусепх, как и Чемпанкунджу, зарится на лодку Раманкунджу. Раманкунджу, встретив Оусепха на берегу, клянется, что расплатится с ним через неделю. Обещая ему это, он надеется на Чемпанкунджу.

Раманкунджу идет к Чемпанкунджу и снова просит у него денег. Однако на этот раз Чемпанкунджу вовсе не расположен одалживать. Видя, что Чемпанкунджу медлит с ответом на его просьбу, Раманкунджу говорит:

— Ну, отвечай же, брат Чемпанкунджу! Почему ты молчишь?

И тогда Чемпанкунджу, притворившись немного смущенным, спрашивает:

— Как? Дать тебе денег — и без залога?

— Какой же залог тебе нужен?

— Какой залог?.. Что мне тебе на это ответить?..

И Чемпанкунджу кончает тем, что высказывает свое давно затаенное желание: пусть Раманкунджу отдаст ему в залог… свою лодку.

Так лодка Раманкунджу перешла в руки Чемпанкунджу.

И в этот день опять вспыхнула ссора в доме Ачакунджу.

— Теперь у Чемпанкунджу не одна, а две лодки! — кричала Наллапенну, наступая на мужа.

— А какое нам до этого дело?

— А такое, что если бы я не послушалась дурака мужа и не отдала ему своих денег, которые потом у него выудил Оусепх, то и у нас была бы лодка.

В ответ Ачакунджу размахнулся и изо всех сил стукнул жену.

Чакки очень обрадовалась новой лодке. Лишняя лодка — лишние барыши. Она все время помнила, что надо расплатиться с Перикутти: слишком часто и слишком настойчиво напоминала ей об этом Карутамма.

В тот день, когда они получили в залог лодку Раманкунджу, Чакки сказала мужу:

— А все-таки нехорошо так поступать…

— Как?

— Совсем забыть о человеке, который столько для нас сделал!

Чемпанкунджу только отмахнулся, но и Чакки не унималась:

— Молодому торговцу сейчас приходится туго. Если бы мы с ним сейчас расплатились, это было бы для него очень кстати.

— А где у нас деньги?

Карутамма находилась тут же. Она не вытерпела и крикнула:

— Деньги надо ему вернуть, отец!

Чемпанкунджу грозно спросил:

— А какое до всего этого дело тебе?

У Карутаммы достало бы мужества ответить на этот вопрос, как надо. И она могла бы сказать многое. Она могла бы, например, сказать, что именно она первая обратилась за деньгами к молодому торговцу. Что молодой торговец отдал им не только деньги, но и весь свой товар. Да, ей следовало бы это сказать! Отец богатеет, и этим он обязан молодому мусульманину!

Но она не успела: Чакки испугалась, что Карутамма скажет лишнее, и поспешила заступиться за дочь:

— Чего ты на нее сердишься? Ведь она говорит правду.

— Я спрашиваю, какое ей до всего этого дело! Занимала деньги она? Он требует с нее?

Чакки в замешательстве возразила:

— Даже если не она занимала и с нее не требуют, разве она не может сказать, что думает?

— Вот что я вам скажу! Мужчины ведут свои дела между собой, а вам, женщинам, незачем в них вмешиваться. Пусть Карутамма это запомнит! — И, обратившись к Чакки, Чемпанкунджу спросил: — Уж не ты ли сама подучиваешь девчонку на такие разговоры?

Чакки не стала оправдываться: не рассердить бы мужа еще больше.

Когда женщины остались наедине, мать сказала дочери:

— Смотри, дочка! Будь осторожнее, не говори с отцом так откровенно. Беда, если он что-нибудь заподозрит, — даже страшно подумать, чем это может кончиться. Разве ты не знаешь, что болтают женщины в поселке? Если их речи дойдут до слуха твоего отца, тогда… смилуйся над нами, богиня моря!

Карутамма все это знает, все понимает. И тем не менее упрямо твердит:

— Эти деньги должны быть возвращены обязательно, мать.

— Я тоже так думаю, но…

— Ты должна настоять. Если не будешь настаивать, он не заплатит. Сколько раз я тебе это говорила.

Помолчав немного, она добавила:

— Только после того, как долг будет заплачен, я соглашусь…

Она не закончила, но Чакки сразу же поняла, что она имела в виду.

— Правильно, дочка, правильно!

Чакки уже несколько раз заговаривала с Карутаммой о Палани, пытаясь выяснить, согласилась ли бы она выйти за него замуж. И каждый раз Карутамма отвечала очень уклончиво: нельзя было понять, согласна она или нет. Чакки решила, что она так отвечает из робости: ведь она еще молодая девушка. И вот теперь сама Карутамма намекнула, в каком случае она пойдет за Палани: если будет выплачен долг Перикутти. О! Это уже хорошо…

Лицо Чакки озарилось широкой улыбкой. Она спросила:

— Значит, дочка, ты пойдешь за Палани?

Карутамма ничего не ответила. А Чакки, не переставая улыбаться, начала расхваливать жениха:

— Он — хороший человек, дочка, очень хороший.

А Палани и в самом деле можно было похвалить, не кривя душой. Но Карутамме тяжело слышать, как расхваливает его мать. Сама того не замечая, она почувствовала желание противоречить. У нее есть о чем спросить! Сколько лет Палани? Разве она не имеет права об этом узнать? Какая у него родня и кто они? И — самое важное возражение — разве Палани занимает в ее сердце хоть сколько-нибудь места?

Но так как Карутамма всего этого не высказала, Чакки смогла расточать похвалы жениху и дальше. Тогда Карутамма вдруг крикнула:

— Замолчи, мать!

Чакки немного опешила. Потом, желая успокоить дочь, сказала:

— А дело с молодым торговцем твоя мать уладит еще до свадьбы.

С горьким чувством Карутамма возразила:

— О! Мать уладит! А почему же она не сделала этого до сих пор?

— Я добьюсь от отца!

Карутамма ответила с тоской:

— Нет, ничего, ничего не выйдет! А замуж вы меня все равно отдадите. Вот что будет.

— Посмотрим!

Вот последнее слово Карутаммы:

— Я не соглашусь выйти замуж до тех пор, пока долг не будет заплачен. Или… я лишу себя жизни, — другого выхода нет.

Чакки испугалась:

— Дочка, опомнись! Что ты говоришь!

Карутамма разразилась слезами. Плача, она говорила:

— Что еще останется мне делать? Из-за нас он разорен. Не возьми мы у него денег, все было бы иначе.

И она обвинила Чакки: мать заодно с отцом и тоже не хочет возвращать денег. Чакки клялась, что это не так, Карутамма пригрозила:

— Я все расскажу отцу!

— Айо! Моя дочь не должна этого делать!

— А как же поступить? Лучше будет, если молодой торговец придет на мою свадьбу и потребует уплаты долга? Что тогда? Что мы ему ответим?

До нынешнего дня Чакки это не приходило в голову. Она тоже испугалась.

— Зачем же он станет это делать?

— Он дал деньги потому, что я его просила.

— Ты просила… ты просила… Но разве не в шутку?

— Хороша шутка!

Чакки не могла не встревожиться: Перикутти доведен до отчаяния. У него все потеряно, у него все погибло. Он может решиться и на такой чудовищный поступок. Да, есть чего бояться.

А Карутамма продолжала:

— Решено! Сегодня же скажу отцу. Зачем мне молчать?

— Моя дочь не скажет!

— Нет, скажу!

Тогда Чакки поклялась, что так или иначе, но она добьется уплаты долга еще до свадьбы.

В тот нее день Чакки сообщила мужу, что их дочь согласна выйти за Палани. Чемпанкунджу ничуть не удивился: он и не сомневался, что Карутамма согласится. Но об условии, которое поставила дочь, Чакки упомянуть не отважилась.

Цены на креветки все падают. И Чемпанкунджу, и все остальные рыбаки живут в постоянной тревоге. Большие партии креветок отправлены в Кочин и Алеппе… Но за них там дают полцены, утверждают саиты.

Так надежды Перикутти поправить свои дела не осуществились.

Карутамма теперь уже не та. Она повзрослела, стала смелее, решительнее. Она ищет встречи с Перикутти. Им обязательно надо встретиться. Она должна так много ему сказать.

И наконец они встретились. Она по одну сторону изгороди, он по другую. Первой заговорила Карутамма. Это был уже не прежний, веселый, перемежающийся взрывами смеха разговор. Она спросила:

— Дела молодого торговца плохи, правда?

Не таких слов ждал от нее Перикутти.

— Деньги молодому торговцу будут возвращены.

Перикутти возразил:

— Никаких денег Карутамма у меня не брала.

— Нет, я у тебя в долгу.

— Как же так?

— А вот так, молодой торговец! Только после того, как я с тобой расплачусь, я смогу…

Карутамма не в силах закончить. Голос ее оборвался. Она почувствовала слабость. Взор затуманился. Но за нее договорил Перикутти:

— …Только после этого Карутамма сможет выйти замуж и уехать отсюда? Да?

Карутамма плачет. Но не Перикутти. Он спросил:

— Значит, между нами все кончено?

Эти слова поразили Карутамму в самое сердце. Как мог Перикутти их произнести? Неужели он не видит, как ей больно?

Она сказала:

— Молодой торговец найдет свое счастье…

Перикутти — не легкомысленный и не ветреный влюбленный. Он улыбнулся. Горькая улыбка!

— Карутамма говорит: я найду свое счастье?

Карутамма поняла, что он хочет сказать: он никогда не найдет счастья! Этой муки Карутамме не вынести, она бросилась в хижину. Перикутти медленно отошел от изгороди.

В этот вечер Чемпанкунджу вернулся домой с очень приятной новостью. Едва переступив порог, он обратился к Чакки:

— Знаешь, что я тебе скажу! Палани не требует никакого приданого!

Чакки не поверила своим ушам.

— Как так?

— Да вот так! Он согласен взять нашу дочь и без приданого.

Чакки все еще не верила. А Чемпанкунджу очень торжественно сказал:

— Он поклялся мне богиней моря.

Тогда Чакки возразила:

— Даже если жених и отказывается от приданого, родители невесты все равно должны его дать.

Чакки испытующе смотрит на Чемпанкунджу. Конечно, она удивлена: человек отказывается от денег, на которые имеет право. С недоверием она спрашивает:

— Сам отказывается от приданого? Уж не ты ли его подучил?

Чемпанкунджу поспешно ответил:

— Только не я! Мы никогда об этом с ним не говорили.

Чакки только развела руками:

— Или он не понимает, что такое деньги? Приданое все-таки надо дать.

— Но если жених его не берет?

— Так для кого же, спрошу я тебя, мы в таком случае трудились?

Чакки много еще наговорила мужу: припомнила ему и то, как он на старости лет вдруг захотел жить в свое удовольствие, задумал нарядить жену в дорогое красивое сари, обзавестись мягким матрацем. И кончила тем, что сказала:

— Деньги добывал не ты один — здесь и моя доля!

Чемпанкунджу в хорошем настроении. Он не хочет ссориться:

— Жить в свое удовольствие я собирался вместе с тобой и мягкий матрац хотел купить для нас обоих.

Эти слова только еще больше рассердили Чакки. Чемпанкунджу испугался: разгорится ссора, Чакки наговорит лишнего, услышат соседи. И он поспешил уйти из дому.

Вошла Карутамма. Она слышала весь разговор родителей.

— Мне не надо приданого, мама!

— Но как же без приданого? Для девушки это — бесчестье. У тебя должны быть и свои деньги.

— У моего жениха нет родни; не будет свекрови или золовки; некому попрекнуть меня, что я без приданого.

— У твоего жениха нет родни, но зато есть соседи!

— Ах, что там — соседи! Выдавайте меня замуж и отпустите отсюда. А деньги, приготовленные на приданое, верните молодому торговцу. Он разорен. С какой совестью я уеду?.. Ведь это я его погубила!..

Все, что Карутамма хотела сказать, она сказала. Ей нечего больше добавить. Поняла ли ее Чакки? Наверное, нет, потому что если бы поняла, то сколько вопросов задала бы она Карутамме! А может быть, Чакки только делает вид, что не понимает? Кому, как не матери, знать, что творится в сердце дочери?..

— Хорошо, дочка, повторяю тебе: долг молодому мусульманину будет заплачен.

— Нет, отец не заплатит!

Чакки спрашивает, что же им тогда делать. Карутамма подсказывает: надо каждый день понемногу брать из ящичка, в котором отец хранит деньги.

Чакки пугается: если Чемпанкунджу обнаружит это, он способен убить. Нет! Чакки не отважится на такое дело! Ни за что!

Карутамма просит, требует и в конце концов добивается своего: Чакки согласна; ведь и она понимает, как важно заплатить этот долг. И не так уж велика опасность: в разгар рыболовного сезона Чемпанкунджу выручает много. Много рупий кладет он ежедневно в свой ящичек, и, если брать оттуда две-три рупии каждый день, он, может быть, ничего и не заметит…

На следующее утро, едва Чемпанкунджу ушел в море, мать и дочь открыли ящичек с деньгами и взяли из него несколько рупий. Весь этот день они провели в мучительном страхе.

Вернувшись домой, Чемпанкунджу положил дневную выручку в ящик и, не пересчитывая его содержимого, закрыл. Только тогда Чакки и Карутамма вздохнули свободно.

Вопреки обыкновению Чакки спросила мужа, сколько он сегодня заработал.

— Никто не покупает креветок, — ответил Чемпанкунджу уклончиво.

— И все же — на сколько ты сегодня продал?

— А зачем тебе это знать?

И в последующие дни мать и дочь брали понемногу из ящичка.

Однажды Чемпанкунджу пожелал пересчитать, сколько у него денег. Пока он считал, Чакки и Карутамма едва не умерли от страха. Только когда Чемпанкунджу закрыл ящик, они перевели дух: он ничего не заметил!

Карутамма спросила у матери:

— Сколько мы собрали?

За все время им удалось накопить лишь семьдесят рупий. Правда, у них есть сушеная рыба — продав ее, можно выручить еще десять — двадцать рупий. И все эти деньги, как бы малы они ни были, Чакки и Карутамма непременно отдадут Перикутти.

Глава девятая

Свадьба решена. Не понадобилось ни особых приготовлений, ни особых хлопот. Палани некому сообщать о своем намерении жениться, не у кого просить согласия. Он сказал об этом лишь хозяину лодки, у которого работал. Но Чемпанкунджу должен был просить позволения выдать дочь замуж у арейена своей общины. Он принес арейену угощение — листья бетеля и плоды арековой пальмы. Пришлось также сделать подарки и арейену общины Палани.

Теперь никто больше не попрекнет Чемпанкунджу, что он не позаботился о замужестве дочери. С законной гордостью обратился он к жене:

— Ну что? Разве твой муж не сделал все, как надо? Не нашел для дочери жениха?

Чакки возразила:

— Но какого жениха? Человека без роду, без племени. Хорош жених!

— Эх, что ты понимаешь! Палани молод, здоров, превосходный рыбак. Парня лучше его не сыскать на всем побережье!

— Вот и радуйся!

— И есть чему. Таким зятем не побрезговал бы и сам валаккаран из Палликкуннатту.

Чакки не хочет, чтобы последнее слово в споре осталось за мужем:

— А все же ты до сих пор так и не расплатился с молодым мусульманином.

Это напоминание очень неприятно Чемпанкунджу:

— К месту ли об этом говорить, когда речь идет о замужестве Карутаммы?

В глубине души Чакки не может не согласиться, что муж прав. Желая как-нибудь загладить неловкость, она говорит в свое оправдание:

— Не собираемся ли мы зажить счастливо? А для полного счастья надо бы помочь и человеку, который столько для нас сделал.

Чемпанкунджу считает, что для этого всегда найдется время, — он помнит о долге. Теперь же надо подумать о более важных вещах:

— Послушай, жена! Ведь у нас нет сына… И знаешь, что мне пришло на ум? Не худо бы, чтобы наш зять заменил нам сына.

И Чемпанкунджу стал объяснять жене, что он имеет в виду. У Палани никого нет: если бы он, женившись на их дочери, поселился вместе с ними, как хорошо они зажили бы одной семьей! У Чемпанкунджу две лодки, на одной из них выходил бы в море Палани.

Все это Чемпанкунджу обдумал уже давно, теперь хотел узнать мнение жены.

План мужа Чакки пришелся по душе, но у нее есть сомнения:

— Но он сам — согласится ли на это?

— А почему бы ему не согласиться?

— Виданное ли это дело, чтобы молодой рыбак, женившись на дочери рыбака, поселялся в доме ее родителей?

Чемпанкунджу немного подумал.

— Я уверен, что он согласится. Ведь Палани — такой покладистый, такой простой…

— Да, чего-чего, а простоты в нем много, — согласилась Чакки и продолжала: — Помнишь, когда ты на мне женился, ты и двух дней не прожил после свадьбы в доме моих родителей!

— У меня были мои собственные родители.

Чакки не разделяет уверенности мужа: Палани, считает она, не согласится.

О намерениях отца узнала Карутамма и воспротивилась им. Чакки это очень удивило и обидело. Она сказала Карутамме:

— Хорошо ли это, дочка? Отец и мать устроили твое счастье, а ты вместо благодарности во что бы то ни стало хочешь с ними расстаться! Стоило тебе найти мужа, и ты уже готова забыть отца и мать, забыть все, что сделали для тебя родители? Хорошо ли это?

Упреки матери больно задели Карутамму. Она не ожидала, что мать истолкует ее желание уехать отсюда как недостаток дочерней любви. Нет, родителей своих она горячо любит и всегда останется верной дочерью! И разве легко расстаться ей с милой сестрой, с маленькой Панджами? И разве не будет она страдать, когда наступит день расставания? Нет, совсем иные причины властно гонят ее отсюда! Она должна уйти из-под родительского крова, должна покинуть этот берег!

Карутамма воскликнула:

— Мама! Я не то хотела сказать, совсем не то! Кто мне дороже отца и матери?..

Она зарыдала и приникла к материнской груди. Чакки обняла ее.

Чакки никак не ждала, что ее упреки так больно ранят Карутамму. И теперь, когда дочь плакала у нее на груди, Чакки не выдержала и тоже заплакала.

Прерывающимся от слез голосом Карутамма проговорила:

— Мне… мне… нельзя оставаться на здешнем берегу… или лучше… уедем отсюда все вместе…

— О чем ты говоришь, дочка? — нежно спросила Чакки.

Карутамма почти в отчаянии закричала:

— Если я останусь здесь!..

Она не смогла докончить.

— Что же может случиться, если ты останешься здесь? — спросила мать.

Сначала Чакки подумала, что Карутамма заплакала, потому что она, Чакки, упрекнула ее в недостатке любви к родителям. Однако сейчас ей ясно, что у дочери какое-то иное, более глубокое горе; она хочет о нем сказать и не решается.

Между рыданиями, почти не разжимая губ, Карутамма проговорила:

— Если я останусь здесь… Я погублю наш берег… погублю!..

— Не надо так думать, дочка! Не надо так говорить! — взмолилась Чакки.

— Нет, мама! Все будет хорошо, если я уеду отсюда: тогда я смогу найти свое счастье. Кому другому, кроме родной матери, могла бы я это высказать?

Да! У Карутаммы больше нет никого, с кем бы она могла говорить откровенно. Но даже с матерью — может ли она быть откровенной до конца? Может ли?

И снова Чакки высказывает зловещую догадку:

— Тебя, наверно, околдовал тот иноверец!

Никто не околдовал Карутамму. Дело совсем в другом. Именно об этом и хочется Карутамме спросить у матери.

— Скажи, мама: на нашем берегу жили такие девушки?..

— Какие девушки, дочка?

— Неужели ты не догадываешься, о чем я спрашиваю?

— Благая богиня моря! Моя дочь обезумела, она говорит в бреду!

— Нет, мать, я не обезумела! Я именно спрашиваю о таких девушках, которые… Жили они здесь или нет?

Карутамме трудно объяснить, что она имеет в виду. Но она-то сама хорошо знает, о каких девушках спрашивает: она спрашивает о молодых рыбачках, которые любили мужчин другой веры и ничего не могли поделать со своей несчастной страстью. Жили на их берегу такие девушки или нет — вот что ей хочется узнать от матери. Хранит ли здешний берег воспоминание об этих женщинах, чье чувство с течением времени не ослабевало, а все возрастало? Любил ли их ответной любовью иноверец? Если любил, счастье или гибель несла им взаимная любовь? Хранят ли прибрежные пески воспоминание о песнях, которые пели влюбленные? И какова была их судьба?

Может ли девушка обо всем этом спрашивать даже родную мать? Да, такие девушки были на этом берегу! Здесь, по этим пескам, бродили они, затаив в сердцах муку несчастной любви. И были среди них такие, кто, выйдя замуж за другого, за нелюбимого, всю жизнь сохраняли тайну ничем не утоленной, непреходящей любви к избраннику сердца… А может быть, были и такие, кто лишал себя жизни? Или находил еще какой-нибудь выход?.. И все же Карутамме мнится, что только на ее долю выпал тяжкий жребий несчастной любви. Сколько бы других девушек ни любили на этом берегу, ни для одной из них любовь не складывалась так мучительно, так страшно, как для нее, для Карутаммы…

С внезапно возникшим подозрением Чакки спрашивает:

— Не случилось ли с тобой беды?

Карутамма не понимает, о какой беде спрашивает мать. Чакки старается сказать яснее:

— Для взрослой девушки…

Теперь Карутамма поняла, на что намекает мать. Спокойно и с достоинством она отвечает:

— Нет, мать! Твоя дочь чиста.

Карутамма просит лишь об одном: чтобы ее спасли и отпустили отсюда. Если она останется, ей не избежать гибели. Чудовище уже разинуло пасть и готово ее пожрать. Пусть родители спасут ее от гибели.

Мать согласна на все: она обещает отпустить Карутамму в самый же день свадьбы.

Когда в рыбачьем поселке стало известно, что Карутамма выходит замуж, она сразу же сделалась предметом внимания местных женщин. Издавна на берегу установлен и нерушимо соблюдается обычай: замужние женщины должны наставить невесту, научить ее всему, что следует знать хорошей жене. Если невеста, выйдя замуж, будет плохо выполнять обязанности жены, вина за это падет на женщин ее общины.

Наллапенну поучает Карутамму:

— Помни, дочка, что тебе вручается судьба мужчины: не женщина вручается мужчине, а наоборот.

Каликунджу начинает:

— Наши мужья, дочка, живут в море, среди бурных волн.

Кунджупенну доканчивает:

— А их жены, оставаясь на берегу, должны блюсти свою чистоту, чтобы не прогневалась богиня моря, чтобы благополучно возвратились мужья к берегу…

Так эти женщины готовили Карутамму к супружеской жизни. Каждая из них в свое время получала такие же советы и наставления. Теперь настал их черед поучать других. Каждую девушку на берегу, выходящую замуж, напутствуют таким образом. Так повелось с незапамятных времен.

Карутамма все выслушала, все поняла. Добрых советов хоть отбавляй. Но ей хотелось бы спросить этих женщин совсем о другом: задать им вопрос, с которым она не решилась обратиться даже к родной матери: «Случалось ли здесь, на берегу, чтобы девушка, любившая одного мужчину и любимая им, после выходила замуж за другого?»

Вот вопрос, ответ на который так хочется получить сердцу Карутаммы! И тем не менее она никому не задает этого вопроса.

Иногда Карутамме кажется, что душа несчастной погибшей девушки витает где-то здесь, на берегу, томимая не утоленной при жизни жаждой счастья. Иногда Карутамме кажется, что горестную историю этой девушки рассказывает на своем непонятном языке ветер. Ее рассказывают волны моря. И прибрежные пески ее знают. И знают кости схороненных в песке старых женщин…

И однажды Карутамма отважилась и спросила у Наллапенну:

— Скажи мне, тетя Наллапенну: жили когда-нибудь, на нашем берегу греховные женщины?

— Да, девушка! Такие женщины здесь когда-то жили, хотя и было их мало. Про жизнь одной из них даже сложена песня. Эта женщина впала в грех, прогневала богиню моря, и тогда волны морские, поднявшись выше гор, низринулись на берег. Из морских глубин выползли на землю змеи и источали яд. Морские чудища, разевая огромные пасти, гонялись за рыбачьими лодками. Но все это случилось в очень давние времена.

И Наллапенну спела вполголоса несколько слов из старой песни о девушке, накликавшей беду на берег.

Это случилось давно, и про несчастную любовь люди сложили песню. Как знать? Пройдут годы, и, быть может, такую же песню будут петь и про ее, Карутаммы, любовь?

Наллапенну говорит:

— Так гласит предание.

Карутамма допытывается:

— А теперь? Могло ли бы случиться то, о чем говорит предание, и нынче?

— Нынче старые обычаи соблюдаются не так строго, как раньше. И люди стали другими. Но все равно: дочери морского побережья должны блюсти свою чистоту по-прежнему!

Молодые девушки, встречаясь с Карутаммой, спрашивали ее:

— Карутамма, милая! Ты уезжаешь?

С беспечностью мотыльков порхают эти девушки на берегу. Карутамма могла бы рассказать им о себе — предостеречь их.

Карутамма прощается с родными местами, где родилась и выросла. Сможет ли она позабыть этот берег? И каким окажется берег там, где ей предстоит жить? Так же ли величественно в час заката погружается там в море солнце, золотя волны прощальным блеском своих лучей? И какое там море? Здешнее море, ее море, даже и в гневе своем прекрасно, и Карутамма никогда не боялась бури. И ветер на этом берегу, поющий песню о несчастной любви, нежит ей слух. Чужой берег, чужое море окажутся ли такими же?

А люди? Даже если они добрые и примут ее ласково, смогут ли они заменить ей тех, среди которых она выросла?

Со всеми и со всем прощается Карутамма.

Лунная ночь! Море спокойно спит. Словно возникая из лунного света, на берегу раздается песня…

Перикутти поет!

Но не как песня Перикутти доносятся эти звуки до слуха Карутаммы. Никакого Перикутти здесь нет. Звуки переносят Карутамму в чудесный таинственный мир. Это призыв самого моря, озаренного блеском луны… Это зовет само счастье ее жизни… Сколько сладостных воспоминаний пробуждается в душе Карутаммы!

Песня проникает до самого ее сердца. И Карутамма вдруг догадывается: все это не сон, это Перикутти призывает ее песней!

Мать спит. Отца нет дома. Карутамма знает, что берег сейчас пустынен. Как хорошо бы распахнуть дверь и выйти в ночь! Искушение слишком сильно…

По-прежнему доносится с берега песня. Сердце певца не разрывается, но он поет для того, чтобы оно разорвалось. Он поет про загубленную дочь рыбака: та самая песня, которую напевала Карутамме Наллапенну. Карутамма не помнит слов, но мелодия проникает до самой глубины ее сердца.

Завороженная песней грешная рыбачка выйдет на берег… Или, может быть, не песня, а лунный свет манит ее?.. Как бы там ни было, но она выйдет, как в давние времена выходила та девушка, про которую сложена песня.

И снова волны в море поднимутся до высоты гор, и снова выползут на берег ядовитые змеи, а морские чудища, разевая огромные пасти, будут гоняться за рыбачьими лодками.

Но тут у Карутаммы возникает другая мысль, и ей сразу становится легче: ведь она уезжает отсюда! Она уже успела проститься со всем, что было ей здесь дорого. Осталось лишь попрощаться с ночным морем, с лунным светом на берегу… да еще с тем, кто поет сейчас эту песню, будто пронизанную сиянием луны…

Быть может, он поет сегодня в последний раз. Луна, как всегда, будет струить свой серебряный свет на этот берег, но уже никто не нарушит его мертвой тишины.

И снова Карутаммой овладевает желание, противостоять которому почти невозможно: еще раз — в последний раз! — выйти на ночной берег, погрузиться в лунный свет и, внимая призыву песни, дойти до вытащенной на песок лодки… В последний раз изведать счастье, которого она лишается навсегда!

Но Карутамме страшно: она не уверена в самой себе. Она может согрешить, запятнать чистоту своей девственности. Такие опасения ее еще никогда не тревожили. А между тем ей так много надо сказать Перикутти — надо попросить у него прощения.

Карутамма медленно открыла дверь… О! Как все кругом залито лунным светом!

Она переступила порог. В тени кокосовых пальм пошла к берегу.

Внезапно пение оборвалось: оно сделало свое дело. Пением заворожил он и призвал к себе свою богиню — она стояла перед ним. Он едва мог поверить, что это не сон.

Он спросил:

— Ты уезжаешь, Карутамма?

О чем ином мог бы он спросить? Как иначе мог начать с нею разговор?

— Когда Карутамма уедет… будет ли она меня помнить? Вот что хочет знать Перикутти.

— И если даже ты меня забудешь, Карутамма, я все равно буду приходить сюда, на берег, и петь… Состарюсь, потеряю все зубы, но буду петь нашу с тобой песню…

Карутамма на это говорит:

— Молодой торговец должен взять себе в жены хорошую девушку-мусульманку и найти с ней счастье.

Перикутти промолчал. Карутамма продолжала:

— Молодой торговец должен забыть меня, забыть то время, когда мы вместе играли…

По-прежнему молчал Перикутти, и Карутамма продолжала:

— Так будет лучше и для молодого торговца, и для меня. А деньги, которые молодой торговец нам дал, будут ему возвращены еще до моего отъезда. И да принесут они ему счастье…

Еще одну вещь хотела сказать Карутамма, но запнулась. Она хотела сказать, что всегда будет за него молиться. Однако смеет ли она это делать? Жена рыбака может молиться лишь за одного мужчину — за рыбака, которому она отдана в жены. Ни за кого другого молиться ей нельзя. И потому вместо этого обещания с уст почти без ее ведома сорвались иные слова:

— Я никогда не забуду молодого торговца.

— О! Что он для Карутаммы? Стоит ли о нем помнить?

Несколько мгновений прошло в молчании, но разговор — немой разговор двух сердец — продолжался.

С кокосовой пальмы взмыла ночная птица, промчалась над их головами в лунном свете — нежданная свидетельница их прощального свидания. Немного поодаль стоял бездомный пес и смотрел на них — еще свидетель.

Перикутти спросил:

— Значит, всему конец? Наши игры, наши встречи — все это больше не повторится? — И, скорбно вздохнув, сам ответил на свой вопрос: — Да, всему конец.

— Всему конец… — повторила за ним Карутамма.

Перикутти сказал:

— Итак, я остаюсь один на этом берегу…

От этих слов у Карутаммы сжалось сердце. А Перикутти продолжал:

— Я боялся лишь одного: что Карутамма не захочет даже со мной попрощаться. Мне было бы слишком больно, если бы Карутамма уехала, не простившись. Но я не стал бы жаловаться. Вообще мне не за что жаловаться на Карутамму.

Карутамма закрыла лицо руками. Перикутти понял, что она плачет.

— Почему Карутамма плачет? Ведь Палани — очень хороший человек… — И дрогнувшим голосом он добавил: — Карутамма будет с ним счастлива.

Больше Карутамма не могла выдержать, она взмолилась:

— Молодой торговец, заклинаю тебя: не добивай тяжело раненную.

Перикутти не понял смысла ее слов. Разве он, сам того не желая, сказал ей что-нибудь обидное? Что причинило ей такую боль?

А Карутамма с горькой усмешкой добавила:

— Теперь я вижу, что молодой торговец меня не любит.

— Почему ты так думаешь, Карутамма?

И он поклялся, что ничего ему так не хочется, как счастья Карутаммы, — нет у него другого желания. Он сказал:

— В лунные ночи я буду приходить на берег, буду вспоминать Карутамму и петь, петь громко-громко…

Она ответила:

— На далеком берегу Триккуннаппужи я эту песню услышу…

— Я буду петь, пока не обессилею и не умру…

— А я умру от тоски по тебе…

— И тогда в лунные ночи наши души будут встречаться на этом берегу…

Больше никто из них не вымолвил ни слова.

Она ушла. Он остался и долго смотрел ей вслед.

Так они расстались.

Глава десятая

Чакки считает, что свадьбу надо справить по-богатому. Соседи тоже думают, что Чемпанкунджу устроит целое пиршество: деньги у него есть. Карутамма — старшая дочь. Наверное, отец не поскупится и отпразднует свадьбу как следует. Однако Чемпанкунджу думает иначе. Он вовсе не расположен вводить себя в лишние расходы. И так уже пришлось потратиться на золотые украшения для Карутаммы. И нет у него сейчас свободных денег на устройство свадебного пира. Но хочет ли он или нет, а трат ему не избежать.

По этому поводу между Чемпанкунджу и Чакки вспыхнула ссора. Вмешалась Карутамма и помирила их. Карутамме очень тяжело, что из-за нее родители теперь ссорятся почти каждый день. Скорее бы свадьба, скорее бы конец!

На свадьбу надо пригласить арейена, только после его прихода можно начинать свадебный обряд. И снова отправился Чемпанкунджу к арейену, принес ему в подарок листья бетеля, табак, деньги, просил пожаловать на свадьбу. Арейен остался доволен: обещал, что не заставит себя ждать.

Наступил день свадьбы. Как ни скупился Чемпанкунджу, но ему пришлось все же затратить на скромное угощение больше, чем он хотел бы.

Верный своему обещанию, арейен явился заблаговременно. Из Триккуннаппужи, со стороны жениха, приехало человек десять — пятнадцать. Среди них — ни одной женщины. У Палани не нашлось женщин, чтобы, согласно обычаю, сопровождать невесту. Это обстоятельство вызвало ропот среди женщин Ниркуннатта. Правда, еще и до этого им было известно, что у жениха нет родни, но только когда явилось полтора десятка мужчин, все почувствовали неловкость: обычай грубо нарушен. Это неприлично! — решили женщины Ниркуннатта. Чакки вполне с ними согласна.

— Неужели же ни один из этих мужчин не мог захватить с собой жену или сестру? — простодушно спросила Наллапенну.

— Разве можно отсылать невесту одну со столькими мужчинами? — возмущалась Кунджупенну.

Лакшми возразила:

— А что иное остается делать жениху?

— Так не бывает! — сказала Наллапенну. — Чтобы взять невесту, жених должен явиться за ней с женщинами. Это старый обычай, и нарушать его нельзя!

Чакки не может не признать, что Наллапенну права. Свадебный обряд начинается с выкупа невесты. Право назначить размеры выкупа принадлежит арейену. Арейен подозвал к себе Палани и его земляков. Все насторожились.

— Выкладывайте семьдесят пять рупий! — приказал арейен.

Жених и его люди поражены, как громом. Семьдесят пять рупий! Они никак не ожидали, что с них потребуют такие большие деньги. Их единодушное мнение, что выкуп слишком велик. Только с валаккарана можно было бы потребовать таких денег.

С минуту все молчали. Потом самый старший из людей жениха почтительно, но тем не менее твердо сказал:

— Ачен[10] требует с нас слишком много. У нас тоже есть свой арейен, и мы знаем, что с арейеном вступать в спор нельзя. Ачен назначил выкуп, мы не смеем возражать, но…

Арейен нахмурился:

— Что? Что ты там мелешь?

Ачутан — так звали старшего — ответил:

— Я говорю, что назначать выкуп — право арейена. Но ачен поступил бы лучше, если бы, прежде чем назначить выкуп, посоветовался о его размерах с людьми жениха.

Арейен мог совершить ошибку, но он не любит, когда ему на это указывают. Он мрачно спросил:

— О чем это я должен был советоваться с людьми жениха?

Ачутан не оробел. Арейен их общины тоже строгий, но Ачутан его не боится. Не испугается и этого. Он ответил:

— Ачен должен был у них спросить, какой выкуп может заплатить жених.

Арейен насмешливо возразил:

— А о чем ином, как не о выкупе, я сейчас у них спрашивал?

Тогда Ачутан смело бросает в лицо арейену обвинение:

— Назначая столь высокий выкуп, ачен хотел помешать свершению брака!

Это слишком! Дерзкие пришельцы смеют обвинять арейена! Он угрожающе поднимает руку.

Ачутан приводит доводы: если арейен назначает выкуп, не поинтересовавшись, какими средствами располагает жених, он может расстроить свадьбу. Вот все, что Ачутан хотел высказать арейену.

Арейен усмехнулся и с презрением проговорил:

— Кто же мог думать, приятели, что вы беднее нищих?

Хотя эти слова сказал арейен и не их общины, а чужой, но он все же арейен, и потому им приходится безропотно снести оскорбление — стерпеть, что их назвали нищими. Будь иначе, Ачутан нашелся бы, что ответить. Арейен обратился к Чемпанкунджу:

— Скажи мне, Чемпанкунджу! Неужели ты отдашь дочь за человека, который не в состоянии заплатить семьдесят пять рупий?

Слова арейена очень понравились женщинам. Все они думают, как и он. Всем им жалко хорошую девушку, которую выдают замуж за какого-то нищего. Все они осуждают за это Чемпанкунджу. И поэтому они остались очень довольны, когда сам арейен открыто упрекнул Чемпанкунджу за неудачный выбор мужа для дочери. Никто лучше арейена не мог бы это сделать.

Чемпанкунджу молчал. За него ответил Ачутан:

— Милостивый арейен прав: жених беден, у него нет родни. Вот почему мы, его земляки, и считаем, что ачену следовало бы спросить, какой выкуп сможет дать жених!

И Ачутан рассказал печальную историю жизни Палани. Слушая его, женщины лишь проникались все большим состраданием к Карутамме. Лучше было бы, говорили они между собой, утопить бедную девушку в море, чем выдавать за такого горемыку!

Даже прослушав рассказ Ачутана, арейен не изменил своего решения о размерах выкупа. Он сказал только:

— Все это хорошо. Значит, ты считаешь, что назначенный мною выкуп жениху не по средствам?

— Да, — ответил Ачутан.

Арейен продолжал:

— Невеста — прекрасная девушка. Хотите ее получить — платите выкуп, иначе община вам ее не отдаст.

Среди людей жениха находился один рыбак, по имени Паппу. До сих пор он молчал, хотя ему и очень не нравилось все, что говорил арейен. Но после этих слов арейена он уже больше не смог сдержаться и выругался. Он выругался негромко, но арейен все же услышал и обратился к нему:

— Что ты там бормочешь? Скажи громче!

Паппу исподлобья, угрюмо взглянул на арейена, но ничего не ответил. Арейен рассердился и настаивал, чтобы тот ответил. И тогда рыбак решил открыто высказать, что у него на уме. Может быть, он высказал бы это и без требования со стороны арейена. Не только арейен общины Ниркуннатта готов помешать свадьбе: среди людей, явившихся вместе с женихом из Триккуннаппужи, есть такие, кому хотелось бы ей помешать не меньше, а больше арейена. Паппу — один из них. И теперь, когда арейен к нему пристал, он ответил громогласно, с дерзким вызовом:

— Арейен сказал, что невеста — прекрасная девушка? Не очень-то расхваливайте вашу невесту!

— Что означают твои слова? — нахмурившись, спросил арейен.

— А вот что они означают, милостивый арейен! Вы хотите выдать эту девушку поскорее замуж, чтобы оберечь свой берег от беды, которую она может на него накликать. Но мало этого: сбывая на сторону порченую девушку, вы еще требуете с жениха непосильный для него выкуп! Хорошо ли это, благородно?

Все поражены как громом. О чем говорит дерзкий пришелец? Как смеет он называть Карутамму порченой девушкой?

Услышав такие речи, Чакки громко вскрикнула, зашаталась и упала на руки Карутаммы. Она потеряла сознание.

Чемпанкунджу закричал, начал рвать на себе волосы: он решил, что жена его умирает. До свадьбы ли тут?

Некоторые из присутствующих начали упрекать Паппу: разве можно так говорить про невесту, придя к ней на свадьбу? Но тот не проявил ни малейшего раскаяния: он знает, что говорит.

— Я бывал на вашем берегу и раньше. И кое-что мне известно. Не знал бы, не говорил…

После таких слов все почувствовали, что с этой девушкой связана какая-то тайна. Будь иначе, этот человек не мог бы говорить так уверенно, так дерзко. Однако никто не стал допытываться, на что он намекает: как-никак, а здесь свадьба, и разговоры эти неуместны. Пришелец сделал бы лучше, если бы придержал немного свой злой язык. Того же мнения держится и Ачутан; в качестве старшего он приказал Паппу:

— Помолчи, друг!

Наллапенну, Каликунджу и другие женщины хлопотали около Чакки, стараясь привести ее в чувство. Наконец та открыла глаза, но, увидев перед собой Карутамму, громко вскрикнула: «О, бедная моя дочь!» — и снова лишилась сознания.

Когда сердобольным соседкам удалось еще раз привести несчастную Чакки в чувство, Чемпанкунджу подозвал к себе Палани и Ачутана. Он сказал, что даст им семьдесят пять рупий. Пусть они возьмут эти деньги и отдадут их арейену. Палани и Ачутан согласились.

Получив от Чемпанкунджу деньги, Палани вошел в пандал[11], где находился арейен. Жених заплатил арейену выкуп. Часть денег, согласно обычаю, арейен взял себе, часть отдал отцу невесты — Чемпанкунджу. Первый свадебный обряд был выполнен.

Хотя Чакки успела оправиться настолько, что могла сидеть, у нее все еще кружилась голова и подняться она была не в состоянии. По временам темнело в глазах, и она плохо понимала, что происходит.

В пандал ввели невесту. Надели на нее свадебную одежду, свадебную гирлянду. Жениху и невесте велели подать друг другу руки. Чемпанкунджу видел, что Карутамма делает над собой усилие, чтобы удержать свою руку в руке Палани. Она не отвечает на его пожатие пожатием. Безжизненно покоится ее ладонь на широкой ладони жениха.

Что творится в эти мгновения в душе Карутаммы? О чем она думает? Все, что ей велят, она исполняет покорно и равнодушно.

Наллапенну и Каликунджу ввели Чакки. В ту минуту, когда свадебный обряд подходил уже к концу, Чакки в третий раз лишилась чувств.

— Дурное предзнаменование! — заметила одна из женщин.

Обморок Чакки длился недолго. Когда она пришла в себя, арейен сказал, что ей нужен теперь полный покой.

Настало время начинать свадебную трапезу, но и здесь не обошлось без неприятностей: большинство женщин ушли, так и не дотронувшись до угощения. Этим они выразили свою враждебность жениху и его людям. Впрочем, и со стороны жениха остались не все: ушел злоязычный Паппу, доведший своими речами мать невесты до беспамятства.

Уход гостей мало опечалил Чемпанкунджу. У него сейчас другая забота, куда важнее. Опустившись на колени перед арейеном, Чемпанкунджу обратился к нему с просьбой: Чакки, его жена, занемогла, за ней нужен уход; пусть арейен позволит Карутамме не уезжать сегодня и остаться при больной матери. Правда, это против обычая, но ведь и жених уже нарушил обычай, явившись на свадьбу без сопровождения женщин. Если арейен захочет, он может приказать остаться и Палани. Что будет делать Чемпанкунджу без Карутаммы один с больной женой? Чемпанкунджу умолял арейена почти со слезами. Арейен выслушал его, проникся состраданием и ответил:

— Все, что ты сказал, Чемпанкунджу, правильно. Но как я могу запретить мужу увезти после свадьбы свою молодую жену, если, несмотря ни на что, он пожелает это сделать?

Чемпанкунджу возразил:

— Милостивому арейену стоит только ему приказать, и он послушается.

Арейен усмехнулся:

— Но ведь он не из нашей общины. И, кроме того, эти люди из Триккуннаппужи очень дерзки. Разве сам Чемпанкунджу в этом не убедился?

Арейен — единственная надежда Чемпанкунджу. Что он станет делать, если Карутамма сегодня уедет? И Чемпанкунджу продолжает умолять арейена: он уверен, стоит арейену лишь приказать, и Палани не осмелится нарушить его волю.

Трапеза закончена, закончено жевание бетелевых листьев. Ачутан говорит, что пора собираться в путь.

Карутамма все время не отходит от больной матери и безутешно плачет.

Чемпанкунджу делает вид, что не слышал слов Ачутана. Ачутан повторяет их, и опять Чемпанкунджу как будто бы не слышит. Но после третьего повторения Чемпанкунджу уже нельзя больше притворяться, он должен ответить. К нему на помощь приходит арейен и спрашивает Ачутана:

— Послушай! Не считаешь ли ты, что муж мог бы не увозить сегодня с собой молодую жену?

Вопрос арейена настолько озадачил старого Ачутана, что он даже не нашелся, что ответить. Но арейен ждал ответа, и надо было что-то сказать. Ачутан ответил на вопрос вопросом:

— Как может милостивый арейен об этом спрашивать? Что означает его вопрос? Или муж после свадьбы должен оставить жену в доме ее родителей и вернуться к себе один?

Арейен понимает, что правота не на его стороне. Он не может настаивать на своем несправедливом требовании. Но он приводит довод: внезапная болезнь матери невесты. Ведь все видели, что произошло с Чакки. Арейен говорит:

— Я спрашиваю лишь об одном: неужели нельзя оставить дочь при больной матери, пока та не выздоровеет?

На это Ачутан отвечает, что все зависит от воли мужа.

— У мужа нет права настаивать на строгом выполнении свадебного обычая, — говорит арейен.

— Почему? — спрашивает Ачутан.

— Потому что он сам уже нарушил этот обычай: он явился за невестой без женщин.

У Ачутана готово возражение:

— Зачем же вы, несмотря на это, отдали девушку из своей общины за такого нехорошего жениха?

Арейен начинает сердиться:

— Ты осмеливаешься со мной спорить?

Нет, Ачутан не станет спорить; пусть, думает он, все решит сам жених — это его дело.

У арейена есть надежда, что Палани уступит просьбе.

Время проходит. Все молчат. Наконец Ачутан еще раз напоминает, что уже давно пора отправляться в путь.

Арейен спрашивает, не мог бы разве и Палани остаться здесь хотя бы до завтра. Никто ему не отвечает. Все ждут, что скажет Палани. Но и Палани молчит.

Ачутан к нему обращается:

— Что же ты ничего не скажешь, сын мой? Уже поздно, мы должны ехать.

А Палани в полном замешательстве. Он не знает, что ему сказать. Столько здесь говорили и спорили, что у него голова пошла кругом, — не понимает он, на чьей стороне правда. Но должен же у него быть собственный рассудок! Он держит себя так, словно все, что здесь происходит, совсем его не касается.

Ачутану становится стыдно за своего земляка. Он спрашивает его уже с раздражением:

— Долго ли еще ты будешь молчать? Ведь все ждут твоего слова! Или у тебя отнялся язык?

Да, все ждут слова Палани, но нетерпеливее всех ждет его Чемпанкунджу. Палани — простодушный, Палани — добрый. Чемпанкунджу почти уверен, что его зять согласится оставить здесь Карутамму, может быть, даже останется и сам, а земляков своих отпустит восвояси одних.

Потеряв терпение, Ачутан крикнул:

— Да говори же наконец!

Палани посмотрел на Ачутана, потом обвел взглядом остальных. Ни на одном лице он не прочел, что же, собственно, он должен сказать. Хорошо! Они ждут его слова? Вот оно:

— Я увезу мою жену сегодня же! — произнес он громко и решительно.

Чемпанкунджу содрогнулся. Этого он не ожидал. Никогда бы не поверил, что Палани способен говорить с такой решительностью.

В отчаянии, ударив себя в грудь, он закричал:

— Сын мой! Посмотри сначала на несчастную мать твоей жены и потом отвечай!

Чемпанкунджу хотел еще напомнить Палани, что ведь и у него была мать, но, вспомнив, какова была жизнь Палани, удержался и не сказал этого.

Неизвестно, дошел ли до сердца Палани вопль Чемпанкунджу или нет, но только он снова посмотрел на Ачутана, как бы желая прочесть на его лице, что ему делать. На этот раз ему показалось, что Ачутан одобряет его непреклонность, и он повторил еще громче и решительнее:

— Я увезу мою жену сегодня же!

Только теперь мысль его заработала и язык развязался. Он стал объяснять, почему настаивает на своем желании увезти жену, не откладывая. У него никого нет. Он женился для того, чтобы создать себе семью, зажить собственным домом. Он хочет это сделать возможно скорее. Поэтому увезет жену. Столько предстоит дел, нельзя медлить…

Все очень удивились: Палани молчаливый, Палани простодушный, а как много сказал и как разумно! Решения своего он не изменит. Палани чувствует, что земляки его довольны. Им нет дела до горя Чемпанкунджу.

А Чемпанкунджу со слезами продолжал умолять и заклинать зятя:

— Сын мой! Тебя просит человек, у которого есть дети! Сын мой, подумай! Ведь и ты будешь отцом!..

Палани остался непреклонным. Как знать? Если бы Ачутан и другие земляки поддержали Чемпанкунджу, Палани, может быть, и изменил бы свое решение…

Арейена тронуло горе Чемпанкунджу. Не могло не тронуть. Возможно, оно тронуло и самого Ачутана, только Ачутан сумел это скрыть.

Арейен гневно воскликнул:

— Что же это такое? Мы тут все слышали историю жизни этого человека. Он вырос без семьи; он, наверное, не знает, что значат слова «отец» и «мать». Будь иначе, его бы разжалобили мольбы старика отца, болезнь матери. Но можно ли ждать сострадания от человека, который вырос не под родительским кровом, а на прибрежном песке? Что для него узы крови, сыновняя любовь?

Арейен немного помолчал, потом обратился к Чемпанкунджу:

— Кого следует во всем обвинить, так это тебя! Тебя — отца, выдавшего свою дочь за такого человека!

Чемпанкунджу покорно снес этот упрек: в глубине души он согласен с арейеном. Но мог ли он подумать, что Палани, простой и кроткий, окажется способен на такое упрямство, на такую черствость? И, конечно, прав арейен, объясняя это жестокосердечие тем, что Палани вырос вне семьи. Да, виноват Чемпанкунджу! Нельзя было выдавать дочь за Палани. Что ждет ее в этом замужестве? Разве такие люди, как Палани, могут кого-нибудь любить? Уже в день свадьбы он выказал себя упрямым и черствым. К Палани обратился Ачутан:

— Зачем тебе выслушивать все эти упреки и укоры? Не проще ли спросить у самой жены, хочет она за тобой последовать или нет. Пусть скажет.

Предложение Ачутана понравилось всем: и Чемпанкунджу, и Палани, и арейену. Арейен сказал:

— Правильно! Пусть скажет она сама. Позовите ее сюда.

Чемпанкунджу позвал Карутамму, которая все это время неотлучно находилась около больной матери. Она показалась в дверях с опухшим от слез лицом. К ней обратился сам арейен:

— Девушка! Бросишь ли ты свою бедную мать? Если ты уедешь, кто будет за ней ухаживать, кто приготовит пищу твоему отцу? Правда, обычай требует, чтобы молодая жена сразу же после свадьбы шла за своим мужем. Но, прежде чем выполнить обычай, подумай хорошенько.

Что может Карутамма ответить? Она не способна принять решение. Она стремилась как можно скорее покинуть этот берег. Уже попрощалась с ним. Оставаться здесь дольше ей страшно. Долгожданный день отъезда настал. Но внезапно заболевает мать. Можно ли ее бросить? Можно ли бросить отца? Нет, она не знает, что отвечать, — ей остается только плакать.

А между тем все ждут ее ответа. Арейен замечает:

— Бедная девушка! Как трудно ей отвечать. И все же она должна ответить, непременно должна!

Карутамма возвратилась к матери, прижалась лицом к ее груди и продолжала плакать. Чакки тоже заплакала. Со слезами она спросила:

— Зачем они тебя звали, дочка?

Вместо ответа прерывающимся от рыданий голосом Карутамма проговорила:

— Я… я… не поеду!..

— Моя дочь не должна так говорить! Моя дочь должна уехать! Если она здесь останется…

Чакки не смогла договорить: слишком ярко представилось ей в ту минуту, что может произойти, если Карутамма здесь останется. Мать и дочь страшатся одного и того же. Чакки готова на все: лежать больной и беспомощной, не иметь около себя никого, кто подал бы ей глоток воды, — она все выдержит. Только бы не видеть, как погибнет ее дочь! Чакки сама прикажет ей уехать. Так нужно — иного выхода нет!

— Дочь моя! Выйди к ним и скажи, что ты готова в путь. — Она отстраняет от себя плачущую Карутамму. Сквозь стиснутые зубы, вполголоса спрашивает: — Тебе страшно здесь оставаться, да? Ты боишься, что иноверец…

Карутамма овладевает собой. Перестает плакать. Через открытую дверь громко обращается к тем, кто ждет ее слова:

— Я готова к отъезду.

Снова мать и дочь заключают друг друга в объятия. Сердца их разрываются.

Простившись с матерью, Карутамма выходит к отцу и опускается перед ним на колени. Обнимая его ноги, она просит простить и благословить ее. Чемпанкунджу пинком отбрасывает ее прочь, и Карутамма падает на землю.

Итак, отец отверг ее, но мать благословила.

Чемпанкунджу ничего не отвечает, когда Палани с ним прощается. Это уже не тот Чемпанкунджу, каким он был несколько минут назад, когда он умолял и плакал. Теперь он больше не плачет. На лице — суровое, жестокое выражение.

Сопровождаемая мужем и его людьми, Карутамма уходит. Чакки приподнимается, чтобы в последний раз взглянуть на дочь, и тут же откидывается назад. Панджами горько плачет над своей бедной матерью. С нею сердобольные соседки — Наллапенну и Каликунджу.

— Она не дочь мне больше! — громовым голосом выкрикивает Чемпанкунджу.

Карутамма ушла. Что ждет ее впереди? Что найдет она на чужом берегу? И в самом ли деле, уйдя отсюда, она избегла гибели? Некому за нее молиться. А сама она за себя молиться не станет. Может быть… за нее помолится Перикутти?..

В лунные ночи на берегу зазвучит ли вновь его песня? Может быть… Но кто же ее услышит?..

Часть вторая

Глава одиннадцатая

Карутамме кажется, что даже море здесь какое-то иное, особенное: и цвет воды другой, и обманчиво спокойствие ее глади. Здешнее море коварно: в своих глубинах оно затаило подводные течения, которые в любую минуту могут вспениться, хлынуть на берег. И у прибрежных песков тоже иная окраска…

В первый же день много народу приходило посмотреть на молодую. Карутамма не знала, как себя держать, о чем разговаривать с этими чужими людьми. Каждый из приходивших смотрел на нее испытующе, и Карутамме от их взглядов становилось не по себе. Ей надо снискать расположение этих людей, но как это сделать, она не знает.

На следующий день рано утром Палани уходит в море: самое лучшее время для ловли сардин; Карутамма остается одна — хозяйкой в доме. Дел у нее много.

Кастрюля для варки риса, тарелка и деревянная ложка — вот и вся посуда Палани. Сколько еще нужно приобрести, чтобы это хозяйство выглядело настоящим хозяйством! В корзинке есть рис, соль, стручковый перец и лук. Как готовил себе Палани до женитьбы? Некому было научить его, сказать, что надо завести в доме. Это предстоит сделать Карутамме.

Карутамма сварила рис, приправила его луком. Чего не хватало, попросила у соседей и кое-как приготовила обед. Соседка, пожилая женщина, сказала ей:

— Молодой муж вверен твоему попечению, дочь моя! Ты все должна для него сделать.

Тому, чему наставляли ее в родном Ниркуннатте, наставляют и здесь. Наверное, все молодые жены повсюду слышат одно и то же. Или, может быть, только ее одну так наставляют? Она чувствует, что все здесь смотрят на нее подозрительно. Не догадываются ли об ее тайне?

Местные женщины собираются вместе и толкуют о молодой жене Палани. И есть о чем потолковать. Как-никак, а она — дочь валаккарана, владельца двух лодок! Будь все в порядке, разве выдал бы богатый отец свою дочь замуж за человека, у которого ничего нет?

Одна из женщин высказывает предположение:

— Может быть, у отца этой девочки вовсе и нет собственных лодок и сетей?

Кочакки, муж которой был в этом году в Ниркуннатте, возражает:

— У ее отца есть и лодки, и сети, и деньги — много денег.

— Так почему же в таком случае он не нашел для дочери жениха получше и отдал ее за нашего Палани? — спрашивает Вавакунджу.

— А чем Палани плохой жених? — заступилась за земляка Кочакки.

Высказывает свою догадку — зловещую догадку! — и Кота:

— Сдается мне, с этой девчонкой что-то не совсем ладно…

Кота говорит это таким тоном, словно ей известно и больше. Все женщины приступают к ней с расспросами: пусть скажет яснее. И Кота говорит:

— Надо думать, девушка порченая. Поэтому-то родители и постарались сбыть ее куда-нибудь подальше.

Самая старая из собеседниц воскликнула:

— Если это правда, то она принесла с собой нашему берегу беду! Айо! Айо! — И старуха принялась колотить себя в грудь.

Все еще настойчивее стали расспрашивать Коту, но она больше ничего не добавила.

Сварив рис и приготовив к нему подливку, Карутамма закончила свою работу. Осталось лишь дожидаться возвращения мужа. Но тут снова явились к ней женщины. И Карутамме показалось, что они как-то странно на нее смотрят.

О болезни Чакки всем здесь тоже стало известно. Как могла хорошая дочь бросить больную мать и уехать? Даже муж не мог бы ее заставить так поступить! Разве мать — не дороже? Нехорошо…

К вечеру молодая жена Палани сделалась предметом общих толков, во всех хижинах только о ней и говорили.

Наверно, она порченая: наверно, ее выдали замуж на сторону, чтобы любой ценой от нее отделаться. Если все это так и есть, что тогда делать? Как отвратить неминуемую беду от берега Триккуннаппужи?

Карутамма думает о матери. Как бы хотелось ей узнать, что сейчас с матерью. Хорошо ли она поступила, бросив ее больную? Отец от нее отрекся. Его слова до сих пор звучат у нее в ушах: «Она не дочь мне!» Карутамма хорошо знает характер Чемпанкунджу: вполне возможно, что он никогда не сменит гнев на милость, никогда не признает ее вновь своей дочерью. Теперь Карутамма жалеет о своем поспешном отъезде: поступают ли так любящие дочери? Нет, никогда! Все ее земляки скажут, что она поступила дурно, все осудят. Но только не мать! Мать благословила ее, сама велела ей ехать.

Как, должно быть, страдает ее бедная мать! Айо! Таков удел матерей! Кто теперь за ней ухаживает? Согревает воду, готовит пищу? Столько страданий для матери, и все из-за нее, из-за Карутаммы! И отец никогда ее не простит…

Задумывается Карутамма и о своем будущем. В прошлом у нее был отец, была мать. Отец помышлял только о том, как бы заработать, и упорно трудился. У Карутаммы был кусок хлеба на каждый день. Она никогда не знала нужды. Но теперь все это в прошлом. Она вступила в новую жизнь, вокруг нее новые люди. Что ее ждет? До этого дня она не испытала, что такое голод. Может ли она быть уверена, что в дальнейшем ей не придется его испытать? Сможет ли она и в дальнейшем улыбаться и смеяться? Свободно дышать? Нет, и в этом она не уверена.

Она любила и была любима…

Будет ли она любить человека, с которым отныне связана ее жизнь, и будет ли любима им? Вот — главный вопрос, и ответа на него нет. Ведь она еще почти совсем не знает своего мужа. Когда ее мать тяжело занемогла, у этого человека хватило жестокости оторвать ее от больной матери. Каков же он? Если бы он тогда сказал только: «Сейчас я не возьму с собой жену — ее мать больна», — все было бы хорошо, все разрешилось бы. Можно ли надеяться, что, проявив раз жестокосердие, он не проявит его и в дальнейшем? Как добиться его любви и как любовь эту сохранить? А если любви все же не будет? Как тогда с ним жить?..

Но кто у нее есть, кроме мужа? Никого. Он у нее один! Его желания — отныне закон ее жизни. Но она еще не знает, что ему нравится и что не нравится.

Карутамма готова вынести все. Она будет одной из многих тысяч рыбацких жен и безропотно проживет до конца. Только бы не ворвалось в ее жизнь что-либо слишком страшное! Прожить и умереть обыкновенной женой рыбака. Но удастся ли это? Вот чего боится Карутамма! Такое опасение зародилось у нее не сегодня, а много раньше. Ведь в ее жизнь уже ворвалось такое, чего не было у других женщин. Не может ли произойти и еще более грозное? Да! Страшное, грозное, гибельное войдет в ее жизнь. Она это чувствует. Она в этом почти уверена.

Надо только, чтобы Палани любил ее. Его любовь будет ей защитой. Но… завоюет ли она эту любовь? Она сомневается и в этом…

Всем молодым женам хочется, чтобы мужья их любили. Однако все ли они, выходя замуж, знают, что такое любовь? Карутамма — одна из тех, кто познал любовь еще до замужества. Познала всю цену любви. Не поэтому ли она и сомневается, что завоюет любовь мужа? У нее такое ощущение, будто Палани вообще не способен любить. Если это действительно так, то стоило ли ради него уходить из-под родительского крова? Не слишком ли опасный шаг? Но остаться жить под родительским кровом не было ли еще опаснее?

После полудня вернулся Палани, Карутамма подала ему обед — рис и подливку. Это в первый раз в жизни Карутамма подает ею приготовленный рис. Понравится ли ему рис? Понравится ли подливка? Карутамма не уверена, хорошо ли она приготовила пищу.

Палани начал есть. Ел он с удовольствием. Карутамма видела это, и ей было приятно. Она наблюдала за ним из кухни: не хотела ему мешать.

Когда ей показалось, что он утолил первый голод и остался доволен кушаньем, она вошла и заговорила с ним. Не о любви, нет! Она сказала, что у них слишком мало посуды, совсем не в чем готовить. И рис недостаточно хорошо провеян, в нем попадаются песчинки. А промыть его не в чем. И всего-навсего одна деревянная ложка. И соусницу пришлось занять у соседки. И терку тоже.

Вот о чем сказала Карутамма мужу и в заключение добавила:

— Нам обязательно надо купить посуду: кастрюли, тарелки, ложки, мало ли что еще!

Палани ответил:

— Мы и купим. Только трудно купить все сразу.

— Зачем же сразу? Можем покупать постепенно.

Палани успел уже съесть весь рис, который ему подала жена. Карутамма подложила ему еще. И еще — уже после того, как он сказал «довольно». Так принято. Карутамма знает.

— Я столько не съем.

— Почему же? Не оставаться же рису на тарелке!

Когда он кончил есть, Карутамма набралась храбрости и спросила:

— Может быть, подливка нехороша? Может быть, я не так ее приготовила?

— Очень хорошая подливка. И рис тоже. Сколько я его съел!

— А что тут плохого.

— Я не привык есть так много.

— Теперь будешь есть помногу, я тебя заставлю.

Палани улыбнулся: все это ему очень нравится. Его сердце, не знавшее до сих пор ласки, удовлетворено. По природе своей Палани мягок, он будет слушаться жену. Что выразил взгляд, который он только что на нее бросил? Не возвещает ли он начало любви?

Карутамма положила себе рису в ту же тарелку, из которой ел муж, и поела тоже. Палани вымыл руки, скрутил себе биди[12], закурил и отправился на кухню к жене. Усевшись рядом с ней, он сказал:

— Теперь я за тобой поухаживаю.

Она не ответила. Лепесткам ее сердца так хочется распуститься — навстречу счастью. Не тепло ли любви ощутил цветок — ее сердце?

— Айо! Мне кажется, что ты все же съел слишком мало риса.

— Я сыт по горло.

Он заглянул ей в тарелку.

— Почему ты положила себе так мало? Или нет больше риса?

— Есть. Для меня довольно.

— Нет, мало!

Палани подложил ей еще риса на тарелку. «Довольно, довольно!» Карутамма прикрывает тарелку рукой. Тем не менее она съела и тот рис, что ей подложил Палани.

Так для Карутаммы началась семейная жизнь. Жизнь не возлюбленной, а жены — хозяйки дома.

Палани тоже входит в роль женатого человека, хозяина семьи; когда она кончила есть и вымыла руки, он спросил:

— Что нам надо купить? Скажи.

— А хватит у тебя денег?

Он достал из-за пазухи кошелек, раскрыл его и пересчитал содержимое. Оказалось всего лишь четыре рупии. Он объяснил, что за последнее время траты были большие, а выручка скудная. Он уже выплатил часть денег, занятых им на свадьбу. И вот все, что у него осталось.

Карутамма спросила:

— А какую долю ты получаешь из общей выручки?

Палани назвал ей долю каждого рыбака.

— Мало! — сказала Карутамма. — У нас на берегу Ниркуннатта рыбак, нанимающийся на лодку к хозяину, получает больше. Ты должен добиться увеличения своей доли.

Палани равнодушно ответил:

— Ничего не выйдет.

Тогда Карутамма рассказала ему, как ее отец еще в ту пору, когда он не имел собственной лодки и работал по найму на чужих, созвал рыбаков — своих товарищей и они добились у хозяев увеличения доли. Палани возразил все с тем же равнодушием:

— Не такой у нас здесь народ, все равно ничего не добьешься.

Он еще раз спросил, что нужно купить.

— Ты собираешься теперь же идти за покупками?

— Да.

— Отдохни немного. Ведь ты совсем недавно вернулся с лова. Люди скажут, что это я заставила тебя пойти за посудой. Лучше отдохни. Сможешь пойти и позже.

Карутамма уговаривает его остаться с ней — это очень приятно Палани. Он послушался: разостлал циновку и лег.

— Карутамма! — позвал Палани.

Как знать? Может быть, она уже давно ждала этого призыва? Она откликнулась:

— Что?

— Поди сюда.

Она робко вошла. Она готова до конца выполнить все, что надлежит хорошей жене.

Своими могучими руками Палани обнял ее и прижал к себе. Зажмурив глаза, она легла рядом с ним… погрузилась в полузабытье…

Карутамма — женщина, уже любившая мужчину. И любимая им. Но мужской ласки она еще не испытала. Наверное, уже давно томило ее желание этой ласки. Но Карутамма не нарушила закона. Теперь она замужем. По праву и закону муж положил ее рядом с собой. Она ему покорна. Хотя она и любила другого, но сейчас, в объятиях Палани, она испытывает наслаждение. Впредь она будет принадлежать только ему. Для него — ее тело. Чистоту свою только для него она так долго сохраняла. Она никогда ему не изменит.

Она не заметила, сколько времени провела в сладострастной полудреме, — слишком остро, слишком опьяняюще было это новое ощущение. Будто мощный, не знающий преград поток сокрушил плотину…

Когда Карутамма возвратилась к действительности, ею овладело смущение. Не только смущение, но и страх. Страх, переходящий в смятение. Чего она боялась? Она и сама не знала. Только что она отдалась какому-то безумию… Это грех, это грязь… Но ее ли в том вина? Что подумает о ней муж?..

Карутамма боится, что все погибло. Она выдала ему свои тайны. Палани — несчастный отныне человек. Правда, он сделал ее своею, но какой ценой заплатил за обладание? Смеет ли женщина так разнузданно отдаваться страсти, даже если с нею ее муж? Что он о ней мог подумать?

До сих пор она была для него чистой и скромной женщиной. Она страшилась лишь вопроса, который грозил с самого же начала погубить их совместную жизнь. Этот вопрос прозвучал бы так: «Значит, ты уже знала любовь? Не правда ли?»

Конечно, в ответ она могла ему солгать, но поверил ли бы он ее лжи? Чем заставила бы она его поверить? А если бы он не поверил, то как стали бы они дальше жить? Не лучше ли предупредить страшный вопрос, самой все рассказать и просить прощения? Но как сказать? Она не знает.

Неужели все девушки таковы — и робость и стыд оставляют их, когда они отдаются мужчине, пусть до той поры совершенно для них чужому? И этого она не знает. Она задумывается над тем, откуда возник в ней этот страстный порыв. Какой-то внутренний голос ей подсказывает: «Ты — женщина, уже любившая мужчину». Это значит, что она уже давно созрела для любовных ласк, что ее давно томило желание мужской близости. И когда такая женщина наконец оказывается в объятиях мужчины, стыдливость и скромность ее оставляют. Ею овладевает безумие. Возможно, не все женщины таковы.

Палани собирается уходить. Еще раз он спрашивает, что надо купить. Карутамма отвечает:

— Покупай то, на что у тебя хватит денег.

И тут же она перечислила ему все, что им нужно в хозяйстве. Длинный получился перечень.

Оставшись одна, Карутамма снова отдается воспоминаниям. Но не о больной матери и разгневанном отце вспоминает она теперь, она вспоминает о Перикутти. Что с ним сейчас? Должно быть, он очень несчастен. Денег ему так и не возвратили. Мать больна, и заплатить ему некому. Он разорен.

Карутамма не в силах отогнать от себя мысли о Перикутти. Разве не грех о нем думать? Ведь теперь она жена другого. Но нет! Перикутти ей никак не забыть! Этот безумный сон будет преследовать ее всю жизнь! Раздается ли на берегу Ниркуннатта по-прежнему его песня? Нет, не обрести Карутамме душевного покоя! Возможно, не обрести никогда…

Возвратился Палани. Он принес кастрюлю, тарелки, ложки.

Карутамма не довольна покупками: и кастрюля выщербленная, и тарелки недостаточно глубоки, не такие надо было купить.

Жена выказала свое превосходство над мужем в хозяйственных делах: в этом-то она смыслит больше его. Палани смиренно признает ее превосходство. Он говорит:

— Откуда мне знать, какие нужны кастрюли?

Карутамма улыбается: ей смешно.

В эту ночь они долго не засыпали. Им надо о многом еще переговорить. И они разговаривали без конца. Между прочим, она спросила:

— Почему ты увез меня, когда моя мать так тяжело заболела?

Наконец-то у нее достало смелости задать мужу такой вопрос. И вопрос этот немного смутил Палани. Тем не менее он нашелся, что ответить:

— Достойно ли хорошего мужа вернуться после свадьбы к себе одному, а молодую жену оставить в доме родителей? Нет, это было бы дурно.

— Ты хочешь сказать, если бы я осталась, могло случиться несчастье? — насторожилась Карутамма.

Нет, Палани имеет в виду совсем другое. Он объясняет Карутамме, в чем дело. Его земляки, явившиеся вместе с ним, не хотели возвращаться без невесты. Они все воспротивились. И он поступил, как они хотели.

Приведя эти оправдания, он неуверенно добавляет:

— Но ведь и ты сама была согласна ехать…

— Да, — отвечает Карутамма.

Но он не знал, почему она была согласна, не догадывался о ее тайне.

— Отныне отца у меня нет, — говорит Карутамма, — я знаю его характер. Он больше не считает меня своей дочерью.

Палани это не тревожит.

— И не надо. Если он считает, что у него нет больше дочери, считай, что у тебя нет больше отца. Нет отца, зато есть муж. А про отца твоего только скажу, что он жадный, злой человек. Точь-в-точь, как и арейен вашей общины. Арейен оскорбил нас.

Вот как теперь заговорил Палани!

— Пусть у твоего мужа нет родни, нет семьи, но он — сын моря. Все богатства, которые таит в себе морская глубина, ему принадлежат. Он хороший рыбак, не хуже других. В любую погоду может выйти Палани в море, избежит всех опасностей. Никто не смеет смотреть на него свысока.

Карутамма молчала: чувствовала, что надо дать ему высказаться. Палани говорит, что он никого не боится: если будет нужно, он сумеет ответить арейену не только чужой общины, но и своей собственной. И перед отцом Карутаммы, гордым и заносчивым, он не собирается склонять головы.

— А моя мать? Разве она чем-нибудь тебя обидела? — робко спрашивает Карутамма.

Палани словно не слышал ее вопроса. Вот его окончательное решение:

— Скажу тебе только одно: пока твой отец сам нас не навестит, я туда не поеду.

Итак, не только ее отец, но и муж способен принимать твердые решения. И нет надежды заставить их свои решения изменить.

Карутамма говорит Палани, что теперь, кроме него, у нее никого нет; она отвергнута отцом, ее мать тяжело больна и вряд ли поправится. Так пусть же муж ее любит. Она будет ему верной, во всем покорной женой.

Палани молча принял ее обещание верности и покорности. Она просит у него любви, однако сама любить его не обещала. Палани и не требует от нее такого обещания. Может быть, ему этого и не надо?

Хорошо ли это? Требовать от человека любви и не обещать ему любви в ответ? Она обещала лишь то, что требуется от каждой честной жены. Он не потребовал у нее любви, но не должна ли она, и не дожидаясь его требования, сказать, что будет его любить? И, однако же, не сказала. Значит ли это, что она его не любит? Нет! Если бы он ее сейчас об этом спросил, она сказала бы, что любит. Несомненно только одно: у них никого нет, и они хотят создать свой семейный очаг.

В три часа утра с берега донесся зов, товарищи звали Палани: пора выходить в море.

Карутамма знает, что она должна сделать, — недаром поучали ее соседки еще до свадьбы. Одно из их наставлений теперь приходит ей на память.

Палани собирается уходить, она его спрашивает:

— Так и уйдешь?

Палани не понимает, о чем она спрашивает.

— Да, а что?

Карутамма стыдится сказать, что она имеет в виду.

— Так уходить в море, как ты собрался, нельзя…

— А как же нужно?

— Кто выходит в море, должен быть чистым…

Палани все еще не понимал. Он спросил:

— О чем ты говоришь?

И тогда она отважилась высказать, что было у нее на уме:

— Почему бы тебе не совершить омовения?

И Карутамма вымыла мужа, потом вымылась сама.

Когда Палани пришел на берег, старый Муппен сразу же задал ему вопрос:

— Совершил ли ты омовение, сын мой?

Глава двенадцатая

Еще живя под родительским кровом, Карутамма научилась вести хозяйство. Она видела, как это делали ее отец и мать. Хороший пример. Отец, не входя в излишние расходы, умел сделать так, что у них в доме было все необходимое. Сумел приобрести лодку и сети.

Карутамма сидела одна, ждала мужа и вспоминала родной дом. Этот дом будет для нее примером.

И как ей приятно, что сегодня утром она не отпустила Палани в море, пока его не вымыла. Так делают все хороший жены.

Она ждет его с нетерпением. Сегодня ею приготовлены уже не одно, а два блюда. И Палани теперь ей ближе, чем был вчера. И она ждет…

Улов сардин выдался такой богатый, какого давно не бывало на берегу Триккуннаппужи. На долю каждого рыбака пришлось около тридцати рупий.

Рыбаки вымыли сети, растянули их на песке сушиться и выкупались в море. Агьяппен предложил:

— Не отправиться ли нам в Харриппад — отпраздновать сегодняшнюю удачу?

На его предложение все согласились: ведь руки их полны денег! Богиня моря была сегодня на редкость благосклонна. Почему бы и не попировать? Все согласились, один лишь Палани промолчал.

— Что это значит? Почему брат Палани молчит? — обратился к нему Велутакунджу.

За Палани ответил Андикунджу:

— Разве он может ехать с нами в Харриппад? Ведь дома его дожидается молодая жена. Наверно, уже сварила рис, приготовила подливку, и ему гораздо приятнее поесть, сидя рядом с ней.

Рассудительный Кочагьяппен на это заметил, что тут нет ничего дурного: так свойственно думать молодожену.

Все товарищи Палани были семейные люди, у всех имелись жены и дети. Велаюдхан, умудренный опытом супружеской жизни, сказал:

— Это будет казаться приятным лишь несколько дней. А потом, даже если пища дома и хорошо приготовлена, она уже не кажется такой вкусной.

Все успели выкупаться, все были готовы. Велутакунджу опять спросил Палани:

— Ну, что же? Брат Палани поедет с нами или нет?

— Поеду… — ответил Палани, хотя и не без колебания.

Рыбаки веселой гурьбой вышли на дорогу, дождались автобуса и покатили в Харриппад.

Долго Карутамма дожидалась возвращения мужа. Так и не дождавшись, она пошла на берег. Все лодки вернулись, все лодки на песке, ни одна не задержалась в море. Но на берегу — ни живой души, кроме Пару, жены Андикунджу.

Пару подошла к Карутамме и спросила:

— Почему молодая вышла на берег? Почему вглядывается в морскую даль?

Карутамма смущенно ответила:

— Нет, ничего… Просто так…

Но Пару догадалась, в чем дело.

— Молодая жена ищет мужа? А муж уехал со всеми рыбаками в Харриппад. Сегодня, девочка, они хорошо заработали!

Значит, на этом берегу то же самое, что и на родном берегу Карутаммы! Вся разница лишь в том, что тамошние рыбаки ездили в Алеппе, а здешние ездят в Харриппад. Карутамма никогда бы не допустила и мысли, что Палани поедет кутить уже на второй день их супружеской жизни. Она возмущена: столького не хватает у них в хозяйстве, столько нужно на это денег, а Палани отправляется проматывать их в Харриппаде! Нехорошо! Айо!

Она откровенно высказала свои мысли Пару. Та возразила:

— Как знать? Может быть, молодой супруг возвратится из Харриппада с подарками жене? Может быть, привезет ей оттуда хорошее сари, шелковое покрывало или еще что-нибудь?

На это Карутамма сказала:

— Но у нас в доме не из чего есть и пить. Все хозяйство — две кастрюли!

Пару, уже пожилая женщина, ответила:

— Ты думаешь, в других семьях богаче? А все необходимое, детка, вы приобретете мало-помалу.

Карутамма пришла домой и стала ждать.

Палани вернулся только вечером. В руках у него был небольшой сверток.

«Встретить его неласково? Не заговаривать первой?» — подумала Карутамма. И это было бы с ее стороны не притворством, а искренностью. Но неизвестно еще, как бы отнесся к такому приему Палани. Он мог рассердиться. И потому Карутамма решила не выказывать своего неудовольствия. Она встретила мужа с улыбкой и спросила:

— Неужели только сейчас вернулись лодки?

Палани не расслышал в ее словах насмешки. Протянул ей сверток:

— Посмотри, что я тебе привез!

Карутамма развернула пакет: в нем оказалось сари. Она спросила:

— Неужели у берега Триккуннаппужи в рыбацкие сети попадает одежда?

Палани засмеялся. Засмеялась и Карутамма.

Сари, вышитое золотом. Карутамма рассмотрела подарок: чудесное, прекрасное сари!

Палани сказал, сколько он за него заплатил. Пятеро рыбаков купили сегодня такие же сари своим женам: Велутакунджу, Велаюдхан, Кочураман, Агьяппен и он, Палани.

У Велаюдхана болен ребенок. Пару, повстречавшись с вернувшимся Велаюдханом, сказала, что к ней только что заходила его жена — попросить денег на лекарство, в доме нет ни одного пая. Плохо с деньгами и в доме Агьяппена. Но зато их жены получили сегодня прекрасные новые сари!

Не переставая улыбаться, Карутамма спрашивает мужа:

— Зачем покупать наряды, когда у нас не из чего даже есть и пить?

Ядовитый вопрос задан Карутаммой с улыбкой, может быть, поэтому, не разглядев за улыбкой упрека, Палани в ответ только расхохотался.

— А знаешь ли, зачем я купил это сари? Ты наденешь его, когда мы отправимся с тобой в Маннарсали — на праздник восхождения звезды. Но примерь его уже сейчас, мне хочется посмотреть, как оно тебе идет.

Палани смотрит на Карутамму, и в его глазах вспыхивает желание. Он не отрываясь смотрит на ее высокие груди. Карутамма потупляет глаза. Взгляд Палани скользит ниже — на едва прикрытые тонкой тканью бедра. Он делает к ней шаг. Она говорит:

— Пот и грязь покрывают мое тело… Подожди, пока я их не смою…

Разве нельзя купить хорошее сари, даже если в доме не из чего пить воду? Палани хочет, чтобы его красивая жена была нарядно одета. Разве не важно, чтобы в жизни, кроме посуды и домашней утвари, была и красота? Конечно, это очень важно!

И Карутамме приятно, что муж хочет ее хорошо одеть. У нее еще никогда не было такого прекрасного сари. Наверно, поэтому-то оно и показалось ей в первую минуту совершенно излишним. Во всяком случае, больше она уже не упрекала мужа за эту покупку.

Губы приникают к губам, тела сливаются в неразрывном объятии. Зажмуривая глаза, они вновь отдаются ни с чем не сравнимому блаженству…

Потом они ужинали и ели из одной тарелки. Глаза Карутаммы по-прежнему полузакрыты. На лице — странное выражение.

Палани скатал рис в комок и хотел положить его жене в рот.

— Айо! В мой рот не уместится такой огромный кусок!

Она права. Рука рыбака, привыкшего работать веслом, скатала слишком большой кусок. Карутамма не осталась в долгу; она тоже скатала из риса шарик и хотела положить его в рот мужу. Тот со смехом воскликнул:

— Айо! Этот кусочек слишком мал для моей пасти!

Так, в смехе и шутках, прошел их ужин.

Карутамма хочет наладить хозяйство. Поэтому она должна знать, сколько зарабатывает ее муж и на что он тратит заработанные деньги. И она спрашивает:

— Сколько пришлось сегодня на твою долю?

— Около тридцати рупий.

— А сколько у тебя осталось?

— Вон там лежит мой кошелек. Открой его и сосчитай.

Карутамма открыла кошелек и сосчитала: всего лишь две рупии! Значит, он истратил двадцать восемь рупий! Сколько полезных вещей можно было приобрести на эти деньги! Но у Карутаммы не хватило смелости высказать это мужу. Усевшись рядом и обняв его, она спросила:

— Не считаешь ли ты, что дом, где кухня и спальня вместе, для нас мал?

— Да, пожалуй, мал, — рассеянно ответил Палани, — но какой же дом нам нужен?

Карутамма хорошо представляет себе, какой дом им нужен: большой, просторный и где будет много-много посуды… Нет, она возьмет на себя труд — научить Палани жить, она его воспитает! Она смеет за это взяться. Она уверена в его чувстве к ней.

Палани готов учиться у жены. И она тут же, не переставая улыбаться, дает ему первый урок:

— Получая деньги, не спеши их безрассудно тратить, а сначала посоветуйся со мной.

— Неужели мне нельзя зайти в чайную лавку — выпить чаю и съесть рису? — возражает Палани.

Карутамма на это говорит, что и чай и рис может приготовить она сама — выйдет и вкуснее и дешевле. Она задает очень серьезный вопрос:

— Подумал ли ты, что у нас родятся дети? Как мы будем тогда жить?

Палани не понимает смысла такого вопроса: как они будут жить, когда родятся дети? Как жили раньше. А дети будут расти.

Словно маленькому несмышленому мальчику, объясняет ему Карутамма обязанности родителей. Родители трудятся и приумножают свои богатства, чтобы детям их хорошо жилось. Иметь свою собственную лодку и сети — не это ли заветная мечта каждого рыбака? И Палани тоже должен стремиться к этой цели. Так считает Карутамма.

Но Палани думает иначе:

— Если бы все рыбаки на нашем берегу ставили себе такую цель и добивались ее, здесь жили бы одни богачи. Однако же это не так.

У Карутаммы готово возражение:

— Зачем тебе равняться на других? Поставь себе цель и добивайся ее!

Тогда Палани заговаривает об узах братства, объединяющих всех рыбаков в одну большую семью. Богиня моря благосклонна ко всем одинаково. Кто пожелал бы стать выше своих братьев, своей гордыней мог бы навлечь на себя гнев богини моря.

Это — не собственная мудрость Палани. Так думали и верили многие поколения рыбаков на этом побережье, а также и там, где родилась и выросла Карутамма. Такие слова ей приходилось слышать не раз. Но нашелся человек, не пожелавший посчитаться с вековой мудростью рыбацких общин, — отец Карутаммы. Его доводы были для нее убедительны. Сегодня они обретают особый смысл и вес, когда речь идет о ее собственном благополучии, но Карутамма не решается в своем споре с мужем сослаться на отца: вряд ли это подействовало бы на Палани.

А Палани говорит:

— Что нужно рыбаку? Богатые уловы. Благая богиня моря никогда ему в них не откажет, если он будет соблюдать ее закон.

— Так почему же, — возражает на это Карутамма, — случается нередко, что уловов нет и рыбакам приходится голодать?

— Такова воля богини моря, — спокойно отвечает Палани.

Карутамма снова вспоминает отца: как отец поставил себе целью добиться собственной лодки и сетей и как цели этой он достиг. Достиг, но какой ценой? Карутамму обожгло, словно горячими углями: ценою разорения бедного Перикутти!

— Откуда в тебе жадность? — говорит Палани. — Не научилась ли ты ей от своего отца? Все меня спрашивают, когда же отец моей жены, как того требует обычай, позовет нас на праздник?

Об этом же спрашивают Карутамму и женщины, с которыми она встречается на берегу. Что она может ответить? Не поехать на праздник в родительский дом через несколько дней после свадьбы — нарушение обычая. Но Карутамма сомневается, чтобы обычай этот был соблюден: отец разгневан, мать тяжело больна. Кто их позовет на праздник?

Помолчав немного, она отвечает на вопрос мужа с улыбкой, которой старается прикрыть закипающий в ней гнев:

— Твои земляки спрашивают, почему родители твоей жены не зовут нас в гости? А позвал ли нас в гости, с тех пор как мы поженились, кто-нибудь из твоих земляков? Разве же это не против обычая?

Хотя Карутамма и сказала это как бы в шутку, но слова ее больно задели Палани. Он не принял их как шутку. Выражение лица его изменилось.

— Невеста и ее родители хорошо знали, что у жениха никого нет, некому устраивать праздник в честь молодых. Если родителям это не по нраву, нечего было отдавать свою дочь за такого незадачливого жениха!

Карутамма испугалась. Она не ожидала, что Палани рассердится. Всецело во власти охватившего его гнева, Палани продолжал:

— Хорош жених! Человек, у которого никого нет: некому о нем печалиться, некому радоваться. Утонет он в море, и никто его не оплачет. И вот за такого-то человека они все же выдают свою дочь! Еще бы! Надо сбыть с рук девушку, которая может на этот берег накликать беду! Вот как было дело!

Ужасный упрек: девушка, которая может накликать на берег беду! И Карутамме приходится это выслушивать? И от кого? От мужа в первые же дни после свадьбы! Что будет дальше? И тем не менее разве он сказал неправду? Будто сама ее совесть заговорила сейчас устами Палани…

Карутамма закрыла лицо руками и заплакала. Все ее тело затряслось от рыданий.

Палани молча смотрел, как она плачет. Некоторое время ничего не было слышно, кроме ее всхлипываний. Неужели Палани ее не пожалеет?

— Это говорю не я. Так говорят у нас на берегу.

Конечно, Палани пожалел ее: сказал, по крайней мере, что страшный упрек исходит не от него, а от других. Спустя немного он добавил:

— Так сказал Паппу.

Сегодня, в первый раз после того как они поженились, Карутамма заплакала, а муж — виновник этих слез — попытался ее утешить. Первое черное облако на небе их семейной жизни. Оно не рассеивалось всю ночь. Всю ночь плакала Карутамма, постоянно повторяя сквозь рыдания:

— Я… я… не хочу принести беду берегу…

Она умоляла Палани ей поверить. Она клялась, что будет ему верной, честной женой. Она не навлечет на него беду — волны не поглотят его лодку, морские чудища не разинут свои пасти, ядовитые змеи не выползут на прибрежный песок… Жена Палани не нарушит закона, не прогневает богиню моря… Тысячу раз она спрашивала, верит ли он ей или нет. Палани не мог ей ответить: он и сам не знал, верить ей или нет. А Карутамме ничего не оставалось, как прильнуть головой к его широкой груди и безутешно плакать.

Палани сказал:

— Почему ты все время спрашиваешь, верю ли я тебе? Когда я это слышу, мне начинает казаться, что ты и сама себе не веришь.

Опять Карутамму обожгло, словно горячим углем. Не подозревает ли он, не догадывается ли уж о ее тайне? Или злые люди уже успели ему шепнуть о ее отношениях с Перикутти?

Не лучше ли самой все ему рассказать? Не простил бы он, если бы она сказала ему всю правду сама? Но как она скажет? И все же лучше сказать самой и не дожидаться, чтобы сказали другие.

Надо принять решение. Она несколько раз совсем было собиралась заговорить, но останавливалась: не находила подходящих слов, чтобы начать. В самом деле, с чего начать? «До тебя я любила другого»? Повернется ли у нее язык это выговорить и сможет ли он такие слова выслушать? «В детстве у меня был друг…» Нет, тоже не годится. Начавши так, она сможет отдаться радостным воспоминаниям и скажет, чего говорить не следует: начнет хвалить Перикутти. И тогда Палани догадается, что она еще любит молодого мусульманина. Нельзя, нельзя… Или начать совсем по-другому: «На нашем берегу человек чужой веры заколдовал меня»?.. О! Так тоже нельзя! Тогда пришлось бы описывать Перикутти как дурного человека, как злодея! Карутамма на это не способна. Перикутти не злодей, он не заколдовал Карутамму, он не обманывал ее. Как живого, видит его сейчас перед собой Карутамма, видит в ночном мраке: глубокая печаль в его взоре. Он — погибший человек. Его погубили. У него ничего больше не осталось в жизни, кроме… песни. Даже если он доживет до глубокой старости, он будет петь свою песню в лунные ночи на берегу Ниркуннатта. С песней на устах и умрет… Карутамма видит его ясно: губы его шевелятся, он хочет что-то сказать…

Карутамма забыла, где она находится; забыла, что рядом лежит ее муж. С ее губ срывается:

— Люблю…

Это слово обращено к Перикутти. Она содрогнулась, услышав собственный голос.

Палани спрашивает:

— Ты что-то сказала? Ты сказала, что любишь?

Карутамма очнулась. Не выдала ли она себя? Как бы там ни было, но она подтверждает.

— Да.

— Кого? — спрашивает он.

В ответ она лжет:

— Моего мужа.

Пропели третьи петухи. С берега доносится зов. Пора выходить в море. Палани встает. Карутамма настаивает, чтобы он перед уходом совершил омовение. Она сама его вымоет.

Сегодня Палани немного запоздал. Это случилось с ним впервые. Товарищам пришлось его дожидаться. Велаюдхан встретил опоздавшего беззлобной шуткой:

— Вот что значит жениться! И просыпаешь, и опаздываешь!

Вполне невинное замечание. Но Палани оно не понравилось.

— Попридержи язык, брат Велаюдхан!

Велаюдхан добродушно спрашивает:

— Почему брат Палани на меня сердится? Разве я сказал что-нибудь обидное?

Палани боится, как бы Велаюдхан не добавил еще чего-нибудь. Вдруг ему вздумается заговорить про Карутамму? Вот чего боится Палани!

Лодка вышла в море. Ее ведет Палани. Все дальше и дальше уводит он лодку на запад в морские просторы. Словно у него какая-то затаенная цель. Словно ему тесно у берега, хочется заплыть возможно дальше. Туда, за линию горизонта! Стальные мускулы напряжены, мощные удары тяжелого весла вспенивают воду. Палани гребет во всю силу. Берег давно уже исчез из виду. Андикунджу спрашивает:

— Брат Палани! Куда ведешь ты нашу лодку?

Палани не отвечает. Все остальные гребцы опустили весла. Но главный гребец, Палани, продолжает грести, одержимый какой-то яростью, и лодка заходит все дальше в море. Словно в Палани вселился дьявол, линия горизонта — вот его мечта!

Кумару испуган:

— Что ты делаешь, сын собаки? Если у тебя никого нет, то у нас…

Не договорив, Кумару вскакивает и бросается к Палани.

— Если тебе хочется, погибай один! Женился на порченой девке и теперь задумал утонуть в море! Тони — это твой удел! А мы хотим жить: у нас есть дети.

Велаюдхан вырывает из рук Палани весло. Насильно сажает одержимого рядом с Андикунджу. Поворачивает лодку обратно.

После огромного усилия Палани сразу ослабел. Некоторое время он сидел молча и неподвижно. Потом снова стал грести.

Лишь возвратившись к тому месту, где находились остальные лодки, они забросили сети. Но в этот день, кроме совсем мелких рыбешек, в сети ничего не попалось. На долю каждого рыбака пришлось всего лишь полторы рупии.

Только ступив на берег, Велаюдхан спросил у Палани:

— Что это сегодня на тебя нашло?

Об этом хочется узнать и всем остальным: что это нашло на Палани? Куда девалось его обычное благоразумие? Он всегда так хорошо вел лодку. Откуда эта ярость?

Палани ответил:

— Не знаю… Не помню…

Андикунджу сказал:

— У нас у всех есть дети, брат Палани!

Кумару принял решение:

— Больше нельзя доверять Палани управление лодкой. Он всех нас утопит в море.

Все согласились с Кумару. В Палани вселился какой-то дьявол, это несомненно!

Глава тринадцатая

Существует обычай: четыре дня спустя после свадьбы молодые посещают родителей жены, и те устраивают в их честь праздник. Но кто позовет Палани и Карутамму? Чакки слегла в день свадьбы и с тех пор не поднималась. Чемпанкунджу отрекся от дочери.

Наллапенну, сердобольная соседка, часто навещала больную, ухаживала за ней. Хозяйство в доме вела Панджами. Чемпанкунджу мало заботился о тяжелобольной жене. Несколько раз говорила ему Наллапенну, что надо позвать врача, но Чемпанкунджу так и не собрался это сделать. Он лишь изредка заглядывал с порога в комнату, где лежала больная жена.

Однажды, заметив его в дверях, Чакки слабым голосом попросила его съездить в Триккуннаппужи — позвать к ним Карутамму и Палани. Ее просьба привела Чемпанкунджу в ярость. Он закричал:

— Никуда я не поеду! И нечего им делать в моем доме!

Чакки рассердилась тоже. Она хотела было заспорить, но тут же лишилась сознания.

В этот день Чемпанкунджу позвал наконец врача.

Дочь, которую выдали замуж, не приехала с мужем на четвертый день после свадьбы к родителям, — нарушен обычай. Соседи приступили к Чемпанкунджу с расспросами: почему не приехали молодые? Чемпанкунджу лишь огрызался, говоря, что незачем им совать нос не в свое дело. И он перессорился почти со всеми.

Теперь Чемпанкунджу, выходя в море, не заплывает далеко: боится отлучиться надолго от больной жены. Улов за последнее время скудный. Чемпанкунджу переругался и со своими рыбаками.

Родители Карутаммы не позвали ее с мужем на четвертый день в гости, это вызвало толки и на берегу Триккуннаппужи. По обычаю, кто-то должен был явиться и пригласить молодых от имени отца. Как будто бы у Карутаммы — не то что у ее мужа! — есть родня. Почему же ее не позвали? Или она поссорилась со своими родителями? Или в самом деле ее выдали замуж, чтобы от нее отделаться? Ведь даже самые бедные рыбаки находят средства на устройство такого праздника, а отец Карутаммы — человек не бедный.

Вот что говорили рыбаки и их жены на берегу Триккуннаппужи.

А Карутамма? Она все время ждала, что за ней приедут. Она все еще не хотела поверить, что отец от нее отрекся навсегда, и здоровье матери тревожило ее. Своими тревогами она долго не решалась поделиться с мужем: неизвестно, как он ко всему этому отнесется. Но в конце концов не выдержала и заговорила с ним о том, что ее мучило.

Однажды, когда они только что пообедали и Палани, как ей казалось, находился в благодушном настроении, она сочла минуту подходящей и сказала, будто про себя:

— Жива ли еще моя мать или нет?..

Палани промолчал. Она внимательно посмотрела ему в лицо, стараясь определить, как он отнесся к ее словам. Лицо его ничего не выражало. Она набралась смелости и попросила:

— Поедем к моим родителям!

Его ответ — как удар по лицу:

— И не думай об этом!

Этого она не ожидала. С какой решительностью и с какой злобой он это сказал! При взгляде на его лицо Карутамме даже сделалось страшно; он побагровел от гнева.

Она пересилила себя и попыталась улыбнуться:

— Что же это будет, если ты станешь и дальше так со мной разговаривать? У нас может родиться дочь. Она вырастет, выйдет замуж… Попросит у мужа отпустить ее в гости к родителям, а он ей ответит, как ты только что мне ответил? Что тогда?

И снова, как удар по лицу, звучит ответ Палани:

— Ты спрашиваешь — что тогда? Нам придется стерпеть!

Карутамме нечего ответить. Сейчас бесполезно его уговаривать.

Но через несколько дней, когда, как ей показалось, снова выдался благоприятный случай, она спросила:

— Если ты сам не хочешь ехать; то, может быть, отпустишь меня одну навестить больную мать?

Против этого Палани не возражает. Он дает согласие, но тут же говорит:

— Если ты уедешь, то обратно можешь не возвращаться.

В Карутамме закипает гнев, но она сдерживается. Она даже заставляет себя улыбнуться и говорит только:

— О! До чего упрямы мужчины!

Проходят дни, и Чакки в Ниркуннатте ничего не знает о Карутамме, а Карутамма в Триккуннаппужи ничего не знает о Чакки. И обе они — мать и дочь — тосковали друг о друге. Оставаясь одна, Карутамма часто плакала. Чакки слабела с каждым днем.

Узнав, что Чакки серьезно больна, Перикутти пришел ее навестить. Чемпанкунджу в это время не было дома. При виде Перикутти Чакки разразилась слезами. У Перикутти больно сжалось сердце: как исхудала и постарела мать Карутаммы…

Да и сам Перикутти тоже сильно изменился. Это уже не был прежний веселый молодой торговец. От всего его облика веяло глубокой печалью.

Сквозь рыдания Чакки проговорила:

— Я… я… скоро уйду…

Перикутти видел, насколько она изнурена болезнью. Тем не менее он возразил:

— Что ты такое говоришь, Чакки, честная рыбачка? Ты вовсе не так уж опасно больна!

Чакки знаком велела ему сесть около ее постели. Перикутти сел. Чакки смотрела на него и продолжала плакать. Перикутти не знал, что сказать.

Кое-как Чакки справилась со слезами и проговорила:

— Мне многое надо сказать молодому торговцу.

Перикутти ответил, что рад ее выслушать.

Прежде всего Чакки заговорила о долге, но Перикутти сразу же перебил ее — просил об этом не беспокоиться. Чакки принялась ругать своего мужа: назвала его жестоким и жадным, сказала, что ничего не может с ним поделать — не может заставить возвратить Перикутти деньги.

— Чакки, честная рыбачка, не думай об этом, не убивайся!

— Нехорошо поступили мы с тобой, бедный молодой торговец!

Еще кое о чем должна Чакки сказать молодому торговцу: об этом заговорить ей труднее, чем о невыплаченном долге. Собравшись с духом, она сказала:

— Дочку нашу мы выдали замуж и отослали ее, но не в хорошее место… Боюсь, не найдет она там своего счастья… Боюсь, что она страдает там и тоскует, как и ее мать…

Перикутти молчит. Он не смеет заговорить, когда речь идет о Карутамме. Чакки продолжает:

— Вот я лежу и жду смерти. А мое дитя не идет со мной проститься.

В последних словах прозвучала вся материнская скорбь: разве нет причин для сердца матери тосковать и убиваться?

Ее дочь любила. У нее был избранник сердца. Она выдана замуж за другого, за нелюбимого. Но кто поручится, что ее прежняя любовь не следует за нею, как тень, в новой жизни? Новая жизнь? Власть прошлого над сердцем человеческим велика… и еще одно: откуда знать, что муж ее любит или полюбит в будущем?..

Так думала Чакки; вслух же она только сказала:

— Мне кажется, будто мою дочь посадили в крошечную лодку из коры кокосовой пальмы и пустили лодку в море…

Перикутти пробует утешить Чакки:

— Не думай так, Чакки, честная рыбачка! Палани — хороший человек, дельный рыбак. Твоей дочери будет с ним хорошо…

Чакки в сомнении покачала головой. Потом задумчиво проговорила:

— Когда-то на этом берегу ты играл с моей дочерью…

Больное место задето в сердце Перикутти. Он живо вспомнил то счастливое время. Чакки поняла, что в эту минуту творилось в его душе. Ведь ей очень хорошо известно, что Перикутти любит ее дочь, а та любила Перикутти. И, конечно, известно ей также, как сильна любовь, какую власть имеет она над жизнями!

Чакки сказала:

— Я никогда не носила в моем чреве мальчика, сын мой. У меня родились только девочки…

И вдруг, в неожиданном порыве чувства, она воскликнула:

— Нет! У меня есть сын!

Перикутти взглянул на нее с удивлением, как бы спрашивая взглядом: кто же это? И тогда Чакки, отвечая на его немой вопрос, крепко сжала ему руку.

— Вот мой сын! Его зовут Перикутти.

Какую отраду вызывают эти слова в сердце Перикутти! Девушка, которую он любил, досталась другому. Но теперь, после слов Чакки, ему кажется, что родственные узы связали его с Карутаммой: они брат и сестра!

Чакки не ждет ничего хорошего от замужества Карутаммы. Недаром вспоминает она, как ее дочь еще в детстве дружила с Перикутти.

А в душе Перикутти внезапно ожили погибшие надежды: не сможет ли он вновь обрести Карутамму, которую уже считал навсегда для себя утраченной? И если даже надежда эта обманчива, ему ясно, что и матери Карутаммы хотелось бы ее исполнения. На какой-то миг Перикутти снова верил и надеялся. Но та же Чакки сразу же рассеяла все его надежды.

— Мой сын должен жениться и счастливо зажить с хорошей женой.

Знакомые слова! Они прозвучали как отзвуки речей Карутаммы в ту лунную ночь, когда он с ней прощался на берегу. Карутамма советовала ему то же самое. Только теперь Перикутти не ответил Чакки, как тогда ответил Карутамме.

— Мой сын должен навсегда позабыть Карутамму. Не должен ей о себе напоминать. У нее есть муж.

Перикутти содрогнулся. Слова Чакки показались ему беспощадным приговором. Он не смеет больше и помышлять о Карутамме — не только вмешиваться в ее жизнь. Решение самой судьбы! Или, может быть, он ослышался? Или не так понял мать Карутаммы! Нет, он не ослышался и понял правильно.

— Ведь теперь Перикутти — как бы брат моей дочери. У нее никогда не было брата. Пусть мой сын станет ей братом.

Так сказала Чакки. Потом опять заговорила о Чемпанкунджу, осуждала его: она больна, почти при смерти, а муж не обращает на нее внимания! Он выдал дочь за человека, у которого нет ни родни, ни дома… Кто в целом свете остался у Карутаммы? Перикутти! Перикутти — ее любящий брат!

Чакки спрашивает:

— Может ли мой сын пообещать, что он всегда останется для Карутаммы верным братом? Только братом!

Взор Перикутти затуманился. Чакки видит на глазах у него слезы. Чакки понятно, почему он заплакал. Понятна вся горечь его слез. И она заговаривает открыто о его любви к Карутамме:

— Мой сын любил Карутамму. Пусть же он продолжает ее любить, но только братской любовью. Обещай мне это, сын мой!

Перикутти не отвечает: слезы не дают ему говорить.

После короткого молчания Чакки просит опять:

— Обещай мне, сын мой, любить Карутамму, как верный брат!

Перикутти с трудом выговаривает:

— Обещаю…

— В таком случае мои дети будут как настоящие брат и сестра. Если бы Карутамма сейчас находилась здесь, я бы сказала ей об этом и она была бы счастлива.

И в третий раз Чакки просила Перикутти — стать для Карутаммы верным братом. Защищать и охранять ее, когда ей потребуется помощь.

И если ей, Чакки, не придется больше свидеться с дочерью, пусть Перикутти, встретившись с ней, передаст ей последнюю волю матери: мать хочет, чтобы Перикутти был братом Карутаммы!

Перикутти обещал исполнить все, о чем она его просила. Но Чакки кажется, что он обещает недостаточно уверенно, и она просила его еще и еще раз выполнить обещание.

В ту ночь Чакки слышала, как Перикутти пел на берегу.

У Чемпанкунджу — трудные дни. Он не ходит в море на лов: слишком скудной за последнее время стала добыча. Кроме того, случилась беда: торговец Кадар, которому он продал много рыбы, но денег за нее еще не получил, в один злополучный день, захватив с собой все, что у него было на складе, скрылся неизвестно куда. Чемпанкунджу потерпел большой убыток.

В конце концов Чемпанкунджу надоело сидеть без дела на берегу, и он снова отправился в море. По-прежнему он сам вел свою лодку, но только теперь он уже делал это не стоя во весь рост, а сидя на скамье. И лодка теперь шла медленнее; Чемпанкунджу гребет уже не с прежним проворством. Чтобы грести как следует, надо стоять, а стоять Чемпанкунджу не может — ноги под ним подгибаются, голова кружится, и, того гляди, он свалится в морские волны. Поэтому Чемпанкунджу уже больше не обгоняет другие лодки и не возвращается к берегу с самым богатым уловом. Его некогда славная лодка — лодка валаккарана Канданкорана — теперь ничуть не лучше любой другой.

К удивлению своих людей, Чемпанкунджу повернул лодку обратно раньше обычного.

— На сегодня довольно! — сказал он.

Рыбаки удивились не на шутку, и было чему: до нынешнего дня для Чемпанкунджу никогда не бывало «довольно».

На обратном пути Чемпанкунджу вдруг выронил из рук весло и упал в воду. Рыбаки втащили его обратно в лодку. Больше в этот раз Чемпанкунджу за весло не брался.

Возвратившись на берег, где дожидались торговцы, Чемпанкунджу продал им свою рыбу по первой цене, какую ему предложили. Раньше он всегда торговался.

Домой он пришел, изнемогая от усталости. Совсем старик, дряхлый старик! Что с ним случилось? Не разочаровался ли он в том, к чему всю жизнь стремился?

Панджами ждала отца. Она сварила рис и приготовила любимое отцовское блюдо.

Из соседней комнаты донесся слабый голос Чакки:

— Дочка, подавай рис. Отец пришел.

Панджами внесла рис и подливку. Чемпанкунджу приступил к еде, но ел мало и без удовольствия. Скорее делал вид, что ест. Отодвинув от себя так и не доеденный рис, Чемпанкунджу встал и пошел мыть руки. Панджами сказала матери, что отец сегодня почти ничего не съел. Чемпанкунджу вошел к больной жене. Чакки с тревогой вгляделась в его лицо и увидела, что на глазах у него слезы.

В первый раз за всю их совместную жизнь она увидела мужа плачущим. Она не стала его расспрашивать о причине слез, только проговорила:

— Что же делать? Видно, такова судьба!

Чемпанкунджу постарался справиться со слезами, у него еще достаточно силы, чтобы подавить в себе это проявление малодушия. Он спросил жену:

— Как ты себя чувствуешь? Все еще не можешь подняться?

— Я пробовала… Но что поделаешь, если ноги меня не держат?

Он немного помолчал, потом вдруг воскликнул:

— Ну, научи же меня! Что мне делать?

Чакки понятно, о чем спрашивает Чемпанкунджу: что ему делать, когда ее, Чакки, с ним больше не будет! Ведь он же видит, как постепенно уходит из нее жизнь. А как жить дальше, жить без нее, он не знает. Что может ему ответить Чакки на его вопрос?

Чемпанкунджу присел на кровать около жены, и только тут Чакки разглядела, как он сдал, как состарился. До сих пор ей как-то и в голову не приходило, что Чемпанкунджу, ее бодрый, крепкий Чемпанкунджу, может стать немощным и дряхлым. И вот она видит — это случилось.

Чемпанкунджу рассказал ей о сегодняшнем несчастье: как он упал из лодки в воду. И точно так же никогда бы не допустила в мыслях Чакки, что с мужем ее может произойти такое несчастье. Но оно сегодня произошло. И завтра может повториться.

— Что мне делать? Скажи, Чакки, что мне делать? — как беспомощный ребенок, спрашивает Чемпанкунджу.

К кому еще, кроме Чакки, мог бы он обратиться с таким вопросом? Кто, кроме Чакки, имел бы право на вопрос этот ответить? Она — неотъемлемая часть его жизни, опора его благополучия. Теперь она смертельно больна, и вместе с ней грозит уйти из его жизни благополучие, рухнет эта жизнь, лишенная опоры, как ушла уже его былая сила. Сейчас около больной жены сидел согбенный и хилый старик.

Чакки взяла руку мужа, прижала ее к своей груди и спросила:

— Ты хочешь знать, что тебе делать, когда меня не будет больше с тобой, да?

Чемпанкунджу разрыдался.

— Не говори о своей смерти, умоляю тебя! Просто ответь: что мне делать?

Чемпанкунджу чувствовал, как рука, державшая его руку, постепенно слабела. Его рука покоилась на ее груди, и он ощущал, как в прерывистом и трудном дыхании вздымается эта грудь.

Чакки посмотрела мужу в глаза и твердо, будто приказывая, выговорила:

— Женись на другой женщине!

Да, она сама так ему сказала! Затем все тело ее содрогнулось и вытянулось. Грудь под его рукой перестала вздыматься.

Чакки лежит на спине и, не мигая, смотрит ему в лицо. Чемпанкунджу стало не по себе, он переспросил:

— Что ты сказала? Чтобы я женился на другой женщине?

Чакки молчала.

Конечно, и она понимает, как важно иметь в жизни верную подругу. Она подала ему правильный совет. До этой поры Чемпанкунджу об этом не задумывался: не представлял себе, что он может остаться без своей Чакки.

— Ну, что же ты молчишь? Ответь мне!

Туманной пеленой подернулись пристально глядевшие глаза Чакки. Чемпанкунджу под этим взглядом вдруг стало страшно. Он схватил жену за плечи, начал трясти, закричал:

— Чакки!

Чакки по-прежнему молчала.

— Умерла!

Чемпанкунджу упал на грудь жены. И даже мертвая Чакки не выпустила руку мужа из своей руки.

Глава четырнадцатая

Наллапенну старалась утешить горько плакавшую Панджами, которая сквозь слезы повторяла: «Нет у меня больше никого на свете! Одна я осталась, одна я!..» Незадолго до смерти Чакки завещала свою девочку попечениям доброй соседки, и теперь, можно подумать, у Наллапенну оказалось не четверо, а пятеро детей.

Ачакунджу и другие рыбаки кое-как оторвали Чемпанкунджу от тела жены. Все, что нужно для похорон, выполнено. Известили арейена, и он пришел.

Возник вопрос: кого послать в Триккуннаппужи — сообщить Карутамме о смерти матери? Один из рыбаков сказал:

— Кто-нибудь должен это сделать: пойти и сказать дочери, что у нее умерла мать.

Как ни был Чемпанкунджу поглощен горем, но он услышал эти слова и на них откликнулся:

— Незачем!

Среди присутствующих поднялся ропот негодования: не жестоко ли со стороны родного отца так поступать с дочерью? Но у Чемпанкунджу есть убедительный довод:

— Она виновница смерти моей жены! Она убила мать!

Никто ему не возразил, никто его не поддержал. Наверно, люди и сами не могли решить, прав Чемпанкунджу или нет, не желая посылать за дочерью. Пусть эти сомнения разрешит арейен.

И арейен высказал, что он думал:

— Она ушла отсюда, бросив свою мать, когда та тяжело заболела. Подумала она о матери? Сжалилась над ней? Нет! Прав Чемпанкунджу: незачем ее звать!

Тут все вспомнили, что произошло в день свадьбы. Действительно, Карутамма тогда проявила к больной матери жестокосердие.

Одна лишь Панджами думала иначе и по-прежнему называла в душе Карутамму «милой сестрой», несмотря ни на что. Но что пользы, если бы она сейчас замолвила слово за несчастную, которую отверг отец и осудил арейен? Кто бы прислушался к голосу девочки?

Были сделаны необходимые приготовления, чтобы предать тело огню.

Перикутти — человек другой веры, он держится в стороне. Ему очень больно, что никто не известит Карутамму и ей не придется проститься хотя бы с мертвой матерью, до того как тело будет сожжено. Но Перикутти — чужой… Имеет ли он право вмешиваться?

Как опечалится Карутамма, узнав о смерти матери! Как горько ей будет, когда она узнает, что никто не захотел снести ей скорбную весть, позвать на похороны! И если еще когда-нибудь она встретит Перикутти, она, наверно, ему скажет: «Почему молодой торговец не пришел ко мне и не сказал?» И если бы умершая могла воскреснуть, она тоже упрекнула бы за это Перикутти…

Перикутти чувствует, что он должен что-то сделать: ему еще не ясно, что́ именно. Он — нареченный брат Карутаммы. Сама Чакки перед смертью это сказала. С братской заботой следует ему отнестись к сестре, у которой такое горе…

Ночью он не мог заснуть. Далеко за полночь встал, вышел наружу, запер дверь склада, где ночевал, и навесил на нее замок. Вдоль берега пустился в дальний путь.

Ночной ветер что-то ему шептал, волны морские о чем-то его спрашивали… Куда он идет? В Триккуннаппужи? Зачем? Сказать Карутамме про смерть Чакки? Какое имеет он право так поступать? Ветер… волны… Но что он ответил бы, если бы все эти вопросы ему задал человек?

И что он скажет Карутамме, когда к ней придет? «Твоя мать умерла»? Легко ли это выговорить? Сомнения его одолевали, он готов был повернуть обратно. Но тем не менее шел и шел. У него достало на это мужества. Он — брат Карутаммы. Покойная Чакки нарекла их братом и сестрой. Но… захочет ли сама Карутамма признать в нем брата?

Если он найдет Карутамму, к чему может привести их встреча? Достаточно ли хорошо обдумал это Перикутти?

Уже занималась утренняя заря, когда он достиг берега Триккуннаппужи. Ему повстречался рыбак, спозаранку собравшийся на лов. Перикутти спросил у него, где живет Палани.

Рыбак, к которому он обратился, был одним из тех, кто в прошлом году рыбачил у берега Ниркуннатта. Он сразу же узнал Перикутти.

— Зачем молодому мусульманину понадобилось знать, где живет Палани? — спросил в свою очередь рыбак.

Перикутти немного смутился. Он ответил:

— У жены Палани умерла мать.

Кочунатан — так звали рыбака — знал и Чемпанкунджу, и его жену.

Печальная новость его огорчила: он высказал сожаление о смерти Чакки. Но тут же задал новый и опасный вопрос:

— Почему же сказать дочери рыбака о смерти ее матери прислали не кого-нибудь из рыбаков, а иноверца-мусульманина?

Такой естественный вопрос! На свое счастье, Перикутти быстро нашелся, что ответить. Только он никогда бы не поверил, что позволит совершенно чужому человеку задавать себе такие вопросы и — в это поверить было бы еще труднее — что станет на них отвечать. И, однако же, он ответил:

— Община Ниркуннатта решила не извещать Палани и его жену о смерти матери. Вот почему с этой вестью пришел я.

И Перикутти рассказал Кочунатану обо всем, что произошло после смерти Чакки. Но его рассказ не исчерпал вопросов Кочунатана.

— Но какая все же нужда молодому мусульманину отправляться ночью в дальний путь, чтобы на заре принести печальную весть совсем посторонним для него людям?

На этот вопрос Перикутти мог бы ответить лишь одно: потому что он, Перикутти, не посторонний для Карутаммы, а ее нареченный брат. Но если бы он так ответил Кочунатану, тот, наверное бы, спросил, как могло случиться, что иноверец-мусульманин оказался братом рыбачки? И когда бы Перикутти правдиво ответил и на этот вопрос, у Кочунатана тотчас же возник бы следующий: какая причина заставила мать Карутаммы наречь молодого мусульманина и свою дочь братом и сестрой? И так как Перикутти предвидел неизбежность всех этих вопросов, он стоял смущенный и долго ничего не отвечал. В конце концов он сказал, что поступил так потому, что его возмутило бессердечие земляков Карутаммы.

Поверил ему Кочунатан или нет? Как бы там ни было, но он указал, где находится хижина Палани.

Что скажет Перикутти Карутамме, когда ее увидит? Сразу ли сообщит горестную весть или сначала заговорит о чем-нибудь другом и постепенно ее подготовит?

Пока он шел вдоль берега в указанном ему Кочунатаном направлении, все лодки успели отправиться в море. Перикутти достиг жилища Палани. В маленькой хижине было тихо.

Перикутти почувствовал, как высох у него язык, как сухо стало в горле. Некоторое время он стоял, не зная, на что решиться. Наконец помимо его воли из пересохшего горла вырвался зов:

— Карутамма!

Никто не откликнулся. Он позвал еще раз.

— Кто там? — спросили из хижины.

— Это я, Карутамма!

— Кто?

— Неужели ты меня не узнаешь?

— Кто ты?

— Это я… Перикутти…

В хижине воцарилась тишина. Тишина затянулась, и чем дольше она продолжалась, тем мучительнее была для Перикутти.

— Карутамма! Мне надо сказать тебе очень важную вещь!

Спустя мгновение из хижины, как будто сквозь слезы, спросили:

— Почему ты не хочешь оставить меня в покое? Зачем преследуешь и здесь?

Опять тишина, и потом опять голос, прерывающийся от рыданий:

— Нет… нет… Я ни за что тебе не открою… Я не должна… я не хочу тебя видеть…

Она плачет. Ее слова — удары ножа в сердце Перикутти. Она права.

Она бежала из родных мест, чтобы найти спасение. И вот он преследует ее и здесь! Но должен же он сказать ей, пусть и не входя в хижину, и не увидев ее… Ради этого он шел всю ночь. Но как выговорить страшные слова, ее не подготовив? И Перикутти снова застучал в дверь.

— Или ты меня не узнала, Карутамма?

Ему послышалось, будто она скрипнула зубами — от гнева? От муки?

— Я тебя узнала.

— Так почему же не хочешь мне открыть?

Опять никакого ответа. Он сказал:

— Я остался прежним Перикутти. И я хорошо помню, что у Карутаммы есть муж…

Она отвечала жалобно и беспомощно:

— Я не смею. Мне нельзя тебя видеть…

Неизвестно откуда, но у Перикутти появилась смелость, настойчивость:

— Ты должна меня увидеть, Карутамма! Нам надо говорить, стоя лицом к лицу!

— Айо! Нельзя, нельзя! Мой муж сейчас в море; в море, где рыбака, чья жена бесчестна, ждет неминуемая гибель. Я не могу тебе открыть.

И снова — долгая тишина.

— Карутамма!

Она ответила обессиленная, готовая уступить:

— Ну, что тебе?

— Я — твой брат.

— Мой брат?

— Да, милая сестра; я твой брат. Ведь до сих пор у тебя не было брата?

— Нет!

— Ну, так теперь у тебя есть брат, и это он к тебе сейчас обращается. Твоя мать завещала мне заботиться о тебе, как о милой сестре.

— Моя мать завещала?

— Да. Но открой же дверь, впусти меня! Мне нужно тебе сказать очень важную вещь.

Карутамма засветила лампу, открыла дверь и вышла наружу.

Пора сказать! Но как вымолвить страшные слова? И вдруг они вырвались из уст Перикутти — неожиданно просто и беспощадно:

— Карутамма! Чакки, честная рыбачка, умерла.

Карутамма громко вскрикнула, зарыдала. Когда на ее вопли и стенания прибежали соседки, Перикутти уже не было.

Женщины начали успокаивать Карутамму. Они с недоверием отнеслись к ее словам, будто бы ее мать умерла. Но даже в припадке отчаяния она ни за что не хотела им открыть, от кого узнала о смерти матери. Женщины решили, что это ей приснилось во сне.

Когда Карутамма наплакалась вдоволь и немного справилась со своим горем, ею тоже овладело сомнение. Но не в том усомнилась она, во сне или наяву приходил к ней Перикутти, — она усомнилась в истинности его слов. Не могло ли все это быть местью со стороны отчаявшегося влюбленного? Неужели, если бы ее мать действительно умерла, не нашлось бы никого другого — принести ей печальную весть?

Ее муж ушел в море. Когда он вернется, его нужно накормить. Обязанности жены и хозяйки дома призывают ее. Пересилив себя, она сварила рис, приготовила подливку. И все время ждала: не придет ли кто-нибудь из Ниркуннатта.

Палани вернулся раньше обычного. Карутамма встретила его в слезах. Она сказала:

— Моя мать умерла.

Он словно не слышал. На лице у него — мрачное, зловещее выражение, какого Карутамма никогда еще не видела. Она продолжала плакать.

— Это я убила мою мать.

Ничем не выразив сочувствия к ее горю, муж резко спросил:

— От кого ты узнала про смерть матери?

Вопрос застал Карутамму врасплох, она смутилась и ответила не сразу. Палани не сводил с нее угрюмого, испытующего взгляда.

— От молодого мусульманина, — ответила наконец Карутамма.

— А где он?

— С тех пор как он мне об этом сказал, я его больше не видела.

Лицо Палани мрачнеет еще больше. Что вызывает его гнев? Приход Перикутти? Или то, что никто из рыбаков не пришел известить Карутамму о смерти матери и вместо них явился этот мусульманин?

Палани спрашивает:

— Это твой отец прислал иноверца?

Карутамма не знает.

Палани продолжает допытываться:

— Неужели твой отец не смог на всем берегу Ниркуннатта найти для этого рыбака?

Что может Карутамма ответить? Ведь и она понимает, что обычай нарушен. Не мусульманин, а человек их веры должен был принести ей весть о смерти матери.

Карутамма видит, что муж чем-то расстроен. И почему он вернулся сегодня раньше? Но она ни о чем его не спрашивает. Она лишь просит об одном:

— Поедем туда!

— Куда?

— В Ниркуннатт.

На губах Палани проступила улыбка; Карутамме понятен ее смысл: он ни за что не поедет в Ниркуннатт! Она приводит последний довод:

— Ведь у меня умерла мать!..

Но и этот довод не трогает Палани. Карутамма напоминает ему, что именно мать велела ей последовать за мужем, когда все остальные требовали, чтобы она осталась около больной.

— Заклинаю тебя именем богини моря! Поедем туда — дай мне проститься с телом матери!

Со слезами она бросилась перед ним на колени, обняла его ноги.

Он стоял, как каменное изваяние.

У Палани не было матери, но Чакки, когда она приказала Карутамме последовать за мужем, не явила ли ему пример материнского самоотречения, материнской святости? Неужели он это не оценит? И вот теперь эта женщина умерла. И сердце его не дрогнет? И он останется глух к мольбам?..

Как бы в глубокой задумчивости, почти с полным равнодушием, Палани говорит страшные слова:

— Мои товарищи меня прогнали, не хотят больше со мной выходить в море…

Теперь Карутамме понятно, почему муж вернулся раньше, почему он так удручен! Она спрашивает и в то же время боится услышать ответ:

— Почему они так поступили?

Палани отвечает не сразу:

— Брат Кочунатан видел его здесь… сегодня на заре. Он рассказал об этом остальным. Паппу клянется, что моя жена…

Он запнулся и потом, так и не сказав, в чем клянется Паппу, закончил:

— У них дети, семьи — вот почему они не хотят со мной работать.

Карутамме остается спросить лишь об одном, и она спрашивает:

— Ты сомневаешься в моей честности?

Палани не может ответить «нет», не может ответить «да».

— Мусульманин пришел и сказал тебе про смерть матери. А после этого куда он делся, этот дьявол?

— Не знаю.

— И только для того, чтобы принести эту весть, он сюда и приходил? Ни для чего другого?

— Только для этого.

Вот подходящий случай для Карутаммы рассказать мужу все, решительно все! Можно ли рассказывать без малейшей утайки? Можно!

Только надо найти подходящие слова…

А что говорили между собой рыбаки?

Про смерть Чакки уже известно всем. Может быть, старая женщина и действительно умерла; все знали, что до этого она тяжело болела. Но… какая необходимость заставила мусульманина нести скорбную весть дочери умершей? Что-то здесь не так…

Кочунатан, описывая свою встречу с мусульманином, сказал:

— Он чего-то боялся. Я сразу же это заметил.

У Паппу есть что к этому добавить:

— На берегу Ниркуннатта по ночам он приходил к хижине ее родителей и начинал петь. Услышав пение, она к нему выходила. Ночи напролет, до самой утренней зари, проводили они вместе. Поверьте мне, ведь я, бывал в тех краях и знаю, что там творилось. И разве не был я прав, когда ругался на этой злополучной свадьбе?

Все согласились, что Паппу был прав. Рыбакам жалко своего земляка: Палани прост, доверчив. Вот какую тварь подсунули ему в жены! Один из рыбаков спрашивает:

— Как же в таком случае можем мы допустить, чтобы Палани выходил в море на одной лодке с нами?

Всем понятен смысл этого вопроса. Семейный очаг Палани осквернен. Обесчещенный рыбак может навлечь беду на лодку, в которой он выходит в море.

Велаюдхан пытается возразить:

— Кто скажет наверняка, что семейный очаг Палани обесчещен?

Андикунджу поддерживает Велаюдхана. Он обращается к Кумарану, который первым об этом заговорил:

— Где у тебя доказательства? Мы ни в чем не уверены.

Но доказательств и уверенности рыбакам и не нужно. Когда дело идет об их жизнях, о благополучии их семей, достаточно и подозрения. Можно допустить, что семейный очаг Палани не запятнан. Но подозрение останется. Правда, до нынешнего дня еще не случилось с ними несчастья, хотя в лодке их и находился Палани. Но кто поручится, что богиня моря не проявит своего гнева завтра? И почему Палани на днях, словно охваченный внезапным безумием, погнал лодку в открытое море, как бы ища гибели? Он терзается в душе, это ясно. А то, что рассказал Паппу, разве не вселяет тревогу?

И все же среди рыбаков нашлись такие, кто готов поверить в непорочность Карутаммы. Кумаран — не из их числа. Он задает вопрос. Кто сумеет на него ответить?

— Почему сказать о смерти матери пришел мусульманин и почему он сделал это тайком, в неурочную пору?

Что ни говори, а все это очень подозрительно. Рыбакам жалко Палани.

А в доме у Палани затишье, как бывает на море перед бурей. Карутамма опять умоляет мужа поехать в Ниркуннатт. Она хочет попрощаться с прахом матери, попросить у нее, хотя бы у мертвой, прощения. Пусть он сжалится над нею не как над женой, а просто как над человеком! Палани ничего не отвечал на ее мольбы.

Она спросила:

— Веришь ли ты в мою невиновность?

Он ответил:

— Я хотел бы верить!

Но чтобы поверить, он должен знать всю правду. Тогда он поверит. Карутамма готова рассказать всю правду, но только не сейчас, когда на нее обрушилось такое страшное горе — смерть матери. Но поймет ли это человек, который никогда не знал матери?

Не переставая плакать, Карутамма просит о другом: если он не хочет ехать, пусть отпустит ее одну, и она в тот же день вернется обратно.

Но и на эту просьбу Палани ничего не ответил.

Если уехать без его позволения? Но тогда ей нет сюда возврата: он ни за что не простит такого своеволия. Нет! На это Карутамма не способна: она — честная жена рыбака и не нарушит волю мужа. Поступи она иначе, ее осудила бы и сама покойная мать. Нет! Она будет умолять, обнимая его колени, обливаясь слезами, пока не вырвет согласие или не умрет!

Она почти уверена, что отец ее никогда не простит. Он даже не захотел известить ее о смерти матери, — на что ей надеяться? Она нарушила его волю и покорно ушла за мужем. Вся ее дальнейшая жизнь связана с ним, она во всем будет ему послушна. Ах, если бы он ее отпустил!

Но Палани молчит.

Карутамма вспоминает о Панджами. Ей кажется, она слышит, как плачет маленькая Панджами в далеком Ниркуннатте, как зовет свою сестру. После смерти матери что за сиротливая жизнь предстоит ей в опустевшем доме! Отец с утра уходит на лов, она остается одна, целый день одна… А что будет с ней дальше? Она вырастет, превратится в красивую девушку и в один злосчастный день может повстречаться на берегу с новым Перикутти!

Карутамма чувствует себя несчастной, а Палани? Разве Палани счастлив? До женитьбы он вел спокойную, лишенную огорчений жизнь, и если бы тогда его спросили, счастлив ли он, ответ мог быть только один: да, он счастлив! А теперь?

Наконец Палани прервал свое долгое молчание. Но не для того, чтобы ответить Карутамме.

— Зачем приходил этот человек?

Карутамма могла бы ответить: «Он приходил сказать мне о смерти матери», — но она отвечает иначе:

— Ты спрашиваешь зачем? Так слушай же: чтобы меня погубить, вот зачем он приходил!

У Карутаммы хватило мужества так ответить. У Палани достанет мужества спрашивать дальше:

— Кто для тебя этот человек?

Карутамма понимает, что скрывается за его вопросом. Сейчас она ему все расскажет. Остается только выбрать, с чего начать. Впрочем, не все ли равно, с чего начинать, если будет рассказано все?

— Еще детьми мы вместе играли на нашем берегу…

Так начала Карутамма свою повесть и рассказала ее во всех подробностях всю до конца. Палани слушал, не выражая ни гнева, ни удивления. Но как мог он слушать спокойно? Его невозмутимость пугала Карутамму, но она не прерывала рассказа. Только раз или два обратилась к нему с вопросом:

— Ты веришь тому, что я рассказываю?

И оба раза он ответил, что верит. Да и как было не поверить? Жена рассказывала мужу историю своей любви к другому мужчине! Возможно ли усомниться в ее искренности? Она была беспощадна к самой себе, не только к мужу.

Рассказывая подробно и искренне, Карутамма все же кое о чем умолчала: ни единым словом не упомянула о деньгах, которые дал Перикутти, не описала своего прощания с ним на залитом лунным светом берегу. Обо всем остальном рассказала без утайки.

Почувствовал Палани или нет, что она о чем-то умолчала? Карутамма не знает. Закончила она следующими словами:

— У меня не было брата. Пусть же он будет мне братом!

Дослушав ее, Палани спросил:

— Итак, все, что люди про тебя говорили, — правда? И правда, что тебя выдали замуж, желая отвести беду от берега Ниркуннатта? Не так ли?

На это Карутамма может ответить только одно: она будет ему верной женой, как подобает честной рыбачке. Она не навлечет гнев богини моря на берег Триккуннаппужи!

Глава пятнадцатая

Всю правду рассказала о себе Карутамма. Палани не мог ей не поверить, а поверив, не мог не почувствовать себя несчастным. Чем он теперь опровергнет слова Паппу? Палани верит в чистоту и невиновность жены, но, если Паппу опять повторит, что Карутамма накликает несчастье на их берег, что ему возразить?

Палани почти силой оторвал ее от семьи, навлек на нее непримиримый гнев отца. Благородство и честь рыбака не позволят ему отречься от жены. И если он ее прогонит, куда ей идти? Родной отец от нее отрекся.

Все она ему рассказала, и всему он поверил. Она горько раскаивается в своей слабости, каждый день плачет. Неужели нельзя простить ей прошлого, забыть о нем? Ведь Палани верит, что она будет ему верной женой.

Только теперь ему трудно целовать ее с прежней страстью, трудно держать в своих объятьях! И она к нему переменилась. Что-то бормочет, плачет. Ей кажется, что он к ней охладел, и она не знает, как вернуть его чувство. Она больше не смеет спрашивать: «Любишь ли ты меня?» — она только спрашивает: «Веришь ли ты мне?» Она утратила право задавать первый из этих вопросов.

Как-то раз, встретив Палани на берегу, Паппу в присутствии других рыбаков заговорил с ним о Карутамме. То, о чем заговорил Паппу, Палани уже известно из собственных уст жены. Надо ли это выслушивать еще раз от постороннего человека? Между Палани и Паппу вспыхнула ссора. Палани избил Паппу.

Это не пройдет Палани даром. У Паппу — многочисленная и влиятельная родня. В Триккуннаппужи он пользуется всеобщим уважением. Нельзя оскорблять его безнаказанно. Смеет ли какой-то Палани поднимать руку на человека, который состоит в родстве с Тенгумкоттаном — арейеном общины Триккуннаппужи?

Улов за последнее время очень скудный. Палани выходит в море неохотно. Когда он возвращается домой, у Карутаммы не хватает духу спросить, сколько он выручил за этот день.

Не раздумал ли Палани одеть и нарядить жену? Завести хорошую посуду? Обставить лучше дом? Не говоря уже о покупке собственной лодки и сетей, — теперь не до них.

В доме ощущается недостаток и в самом необходимом — иногда не хватает даже риса. Плохо и с одеждой: Карутамме нужна бы новая мунду, у Палани всего-навсего одна лунги[13].

Однажды Карутамма сказала мужу:

— Позволь мне торговать рыбой.

Палани замедлил с ответом. О чем тут раздумывать? Карутамма, видя, что он колеблется, принялась его уговаривать — убеждать, насколько это будет выгодно. Но она пойдет торговать только с его позволения. В конце концов он согласился.

На другой день Палани купил для жены корзину, а еще через день к возвращению лодок с лова Карутамма вышла на берег, чтобы взять рыбу и понести ее в восточную часть селения. Итак, муж и жена будут трудиться вместе, совсем как отец и мать Карутаммы.

Кочупенну спросила у Карутаммы:

— Что это тебе вздумалось — торговать рыбой?

Карутамма ответила:

— Разве я не жена рыбака? Почему бы и мне не торговать рыбой?

Как бы там ни было, но это вызвало на берегу толки. Мнения разделились:

— Не за свое дело берется молодая жена Палани! Не справиться ей с торговлей…

— Почему не справиться? Ведь мать ее, Чакки, торговала. Сумеет торговать и дочь…

Только вряд ли думала Чакки, что и ее дочери придется ходить с корзиной на голове и вода с мокрой еще рыбы будет просачиваться сквозь дно корзины ей на лицо. Чакки надеялась, что дочь ее, выйдя замуж, избегнет этой горькой участи.

Когда лодки возвратились, Карутамма поспешила к ним вместе с другими женщинами. Но один из торговцев опередил их всех и скупил оптом весь улов. Женщинам пришлось перекупать уже у него.

Карутамме не в привычку идти с тяжелой корзиной на голове. Сотоварки ее быстро опередили, и она плелась последней. А до восточной части селения, где можно было продать рыбу, три или четыре мили. Карутамме незнакомы эти места, незнакомы люди.

Другие женщины уже успели обойти дома, где у них обычно брали рыбу, и продать свой товар. Карутамма опоздала. Она стучала в дверь каждого дома, и всюду ей отказывали. Рыба уже есть. В одном или двух домах только пожелали взглянуть, какая у нее рыба, и, увидев, что она мелкая, отказались купить. Кому нужна мелкая рыбешка! В других домах не сошлись в цене. Так Карутамма обошла почти все селение и не продала ни на один пай. Но рыбу надо было продать во что бы то ни стало, пусть даже с убытком! Не тащить же ее обратно! И Карутамма вновь пошла по домам, предлагая свой товар, но теперь она просила за него полцены.

Усталая и измученная, возвратилась к вечеру Карутамма домой, однако она добилась своего: вся рыба была продана. В некоторых домах ей даже дали заказ — приносить рыбу постоянно.

Палани сидел и курил биди, когда, едва волоча ноги от усталости, вошла Карутамма. За один день она похудела, лицо ее осунулось. Она ждала, что он, видя, как она измучилась, будет тронут, скажет ей ласковое слово или спросит, по крайней мере, сколько она выручила. Разве же не для них обоих она так старалась? Но Палани ничего не спросил, ничего не сказал. Он продолжал сидеть и курить биди, как если бы она и не возвращалась. Смеет ли она возмущаться таким отношением? Нет, она не имеет на это права.

Но все же она его жена. И если ею утрачены права, то, во всяком случае, остались обязанности жены. И поэтому она спросила:

— Ты уже ел?

Он ответил:

— Ел.

После омовения Карутамме пришлось надеть то же самое грязное и мокрое мунду, в котором она ходила на восток: другого мунду у нее не было.

Не дожидаясь его расспросов, она стала ему рассказывать о своей торговле. Хотя рыба продана и невыгодно, но зато она нашла постоянных покупателей.

На следующий день выдался богатый улов макрели. Карутамма накупила макрели на все деньги, какие у нее были. Как и накануне, она отстала от других женщин. Однако там, где она вчера договорилась, ее уже ждали и не покупали у других.

Все женщины продавали пару макрелей за одну анну, Карутамма же отдавала за две анны пяток. Хотя выгоды было меньше, но еще больше, чем вчера, нашлось покупателей, и многие из них сделали ей заказы и на ближайшие дни. Покупатели остались ею очень довольны. «Эта новая торговка рыбой — хорошая женщина!» — говорили они.

Так продолжалось несколько дней, и потом на берегу вспыхнула крупная ссора. Женщины, продававшие рыбу, все вместе ополчились на Карутамму. Карутамме было не под силу ругаться и с одной из таких зубастых баб, а тут на нее набросился их целый десяток. Карутамма заплакала.

Одна из рыбачек, кипя от бешенства, кричала:

— У себя на берегу ты путалась с каким-то мусульманином, а теперь явилась сюда — осквернить наш берег, накликать на него беду!

А другая добавила:

— Торговля ее пойдет на славу! Мужчины только у нее и будут покупать! Ведь это — шлюха!

Так кричали эти злые женщины в лицо Карутамме.

У Карутаммы потемнело в глазах. Заливаясь слезами, бросилась она домой. Но что дома? Нет ни одного существа на земле, кому бы она могла пожаловаться, кто бы за нее заступился. Правды о ней не знают. Поэтому она не смеет жить, как живут другие жены рыбаков.

Палани, вернувшись с моря, даже не спросил ее, ходила ли она сегодня продавать рыбу. Он только посмотрел на нее внимательнее обычного: что у нее заплаканное лицо, для него не новость, но сейчас ее лицо выражало слишком острое страдание, и потому он все же обратился к ней с коротким вопросом:

— Что с тобой?

— Ничего, — ответила Карутамма.

Только так и могла она ответить. Не рассказывать же ему обо всем, что произошло сегодня на берегу!

Неужели, размышляет Карутамма, ни одна женщина на берегу Триккуннаппужи ни в чем не грешна? Когда начинали между собой пререкаться рыбачки на берегу Ниркуннатта, у каждой находилось в чем упрекнуть другую. Каждая имела в прошлом тот или иной грех. Но здесь Карутамма ни про одну из них ничего не знает. Если бы знала, сумела бы ответить. Почему бы и нет? В самом деле, если хорошенько вдуматься, так ли уж она грешна?

Разве и на здешнем берегу мальчики и девочки не играют вместе? Самые маленькие вместе ищут ракушки, вместе подбирают мелкую рыбешку, выпавшую из сетей, строят домики из песка. Карутамма видела их. И здешние женщины тоже были когда-то маленькими девочками. Как бы хотелось Карутамме узнать об их прошлом!

Не рассказывает ли и на здешнем берегу ветер историю преступной любви девушки-рыбачки? Не витает ли и здесь в лунные ночи ее неупокоенная душа? Не сложена ли и здесь печальная песня про судьбу этой женщины?

Карутамма перестала торговать рыбой. Она занялась другим: покупала рыбу, солила, сушила и складывала. Когда рыболовный сезон кончится, она сможет выгодно продать свои запасы. В крайнем случае продаст торговцам, у которых есть склады.

Карутамма живет своей собственной жизнью. Совсем как и до замужества. И здесь у нее тоже нет подруг, как не было их и на родном берегу. Случалось, проходило много дней подряд, и ей не с кем было перемолвиться словом.

Приблизительно в таком же одиночестве протекала и жизнь Палани. Каждый день он выходил в море. Но теперь он занимался своим делом вяло, неохотно. Когда-то у него были друзья. Теперь он их лишился.

Итак, Карутамма и Палани живут одинаково. Взаимное чувство первых дней ушло. Они охладели друг к другу. Но если они одинаково несчастны, может быть, им легче жить рядом? Так ли это? Горячее чувство остыло в одно мгновение. Все помыслы о том, как лучше устроить, как украсить совместную жизнь, рассеялись. Если вы спросите, как могут они после этого жить дальше вместе, мы ответим: мало ли на свете мужей и жен, которые живут без взаимной любви?

Примирилась ли Карутамма с такой жизнью? Может быть. А Палани? Может быть, примирился и он. Когда на берегу возникли толки про Карутамму, возникли толки и про Палани. Когда Палани проходит мимо, люди смотрят ему вслед и шепчутся. И даже если этого и нет, Палани все равно кажется, что это так.

Всего лишь несколько месяцев назад жизнь Палани текла ровно и ничто ее не омрачало. Люди, встречаясь с ним, дружески улыбались, и он отвечал им такой же улыбкой. И за ним прочно установилась слава доброго, хорошего человека. А ныне? Завидев Палани, люди уже не приветствуют его с улыбкой, а отворачиваются и говорят между собой, понижая голос. Какая страшная перемена! Но ведь Палани никого не оскорбил, никому не причинил ни малейшего вреда.

После того случая, когда Палани, словно в припадке безумия, погнал лодку в открытое море, ему уже больше не дают главного весла. Все боятся: не только его хозяин, но и каждый рыбак. Они подозревают, что Палани одержим дьяволом, что жена перенесла на него проклятие, которое — как все думают — над ней тяготеет.

Жены рыбаков не хотят, чтобы в лодке, где находятся их мужья, сидел такой человек — муж Карутаммы. Суеверный страх, передававшийся из поколения в поколение, заговорил в них с особой силой.

Нет ни одного человека на всем берегу Триккуннаппужи, кто вымолвил хотя бы слово в защиту бедной Карутаммы. Никто не заступается и за Палани, у которого нет родни. И о муже и о жене говорят только плохое, и никто не противоречит.

Хозяин лодки, на которой работает Палани, — валаккаран Кунтан. Когда-то Кунтан был очень богат, но потом обеднел; продал свой хороший дом, и единственная оставшаяся у него ценность — это лодка да сети. Если он лишится и их, ему придется умирать с голоду, ибо семейная честь не позволит валаккарану наняться простым рыбаком на чужую лодку. Кроме того, Кунтан уже в очень преклонном возрасте.

Молва о Карутамме достигла и слуха Кунтана. Старик встревожился: муж порочной женщины выходит в море на его лодке! С тех пор Кунтан лишился покоя. Каждый день он с тревогой дожидался возвращения своей лодки с лова. Присутствия в ней Палани достаточно, чтобы она разбилась о скалы, была захвачена подводными течениями, потонула. И тогда для Кунтана все погибло!

Старый валаккаран созвал всех своих рыбаков — всех, за исключением Палани, — и переговорил с ними. Оказалось, что все они разделяют его опасения и жены их живут в постоянном страхе и трепете, каждый день вознося горячие молитвы к богине моря, умоляя ее сжалиться над их детьми и сохранить им отцов. Поэтому, когда валаккаран Кунтан созвал их и заговорил с ними, они почувствовали облегчение.

Кумаран сказал:

— Ты, хозяин, боишься за свою лодку. Нам же приходится опасаться за собственные жизни. Погибнем мы, и двенадцать рыбацких семейств, оставшись без кормильцев, умрут с голоду.

Даже добрый Велаюдхан не нашелся, что возразить против этих слов. Ему тоже страшно.

Валаккаран Кунтан согласился с Кумараном:

— Да, да. Правильно говоришь, Кумаран. С морем шутить нельзя.

Все единодушны в своих мнениях. Пусть меняются времена, но законы моря неизменны, и горе тому рыбаку, который вздумает ими пренебречь!

Кумару говорит со страхом:

— Ведь может так случиться, что в то самое время, когда мы будем в море, к порочной женщине, воспользовавшись отсутствием мужа, явится тот развратный мусульманин… Какая участь ждет тогда нас всех!..

Эти слова заставили Кунтана затрепетать от ужаса:

— Да, да… ты прав, Кумару… Но что же нам делать?

Андикунджу с возмущением заметил:

— Говорят, что мусульманин ходит к ней до сих пор…

Валаккаран Кунтан воскликнул:

— Вот как? А что, если подстеречь его и избить до смерти?

Велаюдхан на это возразил:

— Не вышло бы еще хуже, хозяин; как знать, что он за человек.

Андикунджу с горечью рассказывает:

— Наши жены совсем лишились покоя. Они провожают нас каждый день со слезами и причитаниями. И только когда мы возвращаемся, могут они немного перевести дух. Лишь молитвам наших жен обязаны мы тем, что богиня моря еще нас щадит. Если бы она строго соблюдала свой закон, не видать бы нам берега. Мы давно бы все нашли себе могилу на морском дне.

Веллакунджу передал о том, что он слышал от Паппу: четыре или пять дней тому назад Паппу в полночь видел мусульманина на их берегу. Он пел какую-то песню. Значит, он является сюда каждую ночь!

Несмотря на все, рыбакам было очень жалко своего товарища Палани.

— Хороший человек! Какая горькая выпала ему судьба! Но чем мы можем ему помочь! — так говорили рыбаки.

Валаккаран Кунтан спросил, терзаясь тревогой:

— Друзья! Что же нам делать?

По мнению Кумару, выход только один: не брать больше с собой Палани в лодку.

Прав Кумару! Это — единственное спасение. Кумару в сотый раз повторяет историю о том, как Палани, будто одержимый дьяволом, погнал лодку в открытое море. Но сегодня он свой рассказ заключает выводом:

— Это может с ним повториться в любой день. Сидя с ним в лодке, я внимательно к нему приглядываюсь. Посмотрели бы вы, какое у него бывает страшное выражение лица!

И опять Кумару прав. Даже если в руках у Палани не будет весла, его присутствие в лодке — опасность для них всех. Все согласны с Кумару.

Лишить Палани главного весла — об этом не может быть и спора, здесь все единодушны. Но лишить его вообще весла? Не слишком ли жестоко? Палани с детства работает на лодке валаккарана Кунтана. Еще мальчиком он начинал с расстановки в море сетей; опасная для ребенка работа, но у мальчика Палани никого не было, и некому было бы о нем плакать, если бы он утонул. Постепенно он сделался главным гребцом — кормчим. Кормчий получает на две рупии больше, чем другие гребцы. Валаккарану Кунтану жалко своего верного рыбака. Он спрашивает:

— Если я отниму у Палани главное весло, не станет ли его доля на две рупии меньше?

Кумару возражает, и остальные рыбаки его поддерживают: не главное весло надо отнять у Палани, а вообще не брать его больше с собой в море. Только так смогут они избегнуть великой опасности. Иного средства нет!

Валаккаран Кунтан с ними соглашается. Но кто возьмется сообщить об этом решении Палани? Во всяком случае, не сам валаккаран, у него не хватит на это мужества. Пусть это сделает один из его рыбаков.

Однако и из рыбаков никто не соглашается. Как же быть?

Карута подсказывает выход:

— Соберемся заранее и выйдем в море до его прихода.

Самый лучший способ отделаться от нежелательного рыбака. Валаккарану Кунтану этот способ известен. Но ему известно также и другое: рыбак, от которого таким образом отделываются, потом приходит объясняться к хозяину. И старый валаккаран чувствует, что не сможет поднять на Палани глаза, когда тот придет и спросит, за что хозяин его прогнал.

И все же иного выхода нет. Решив к нему прибегнуть, рыбаки разошлись, а Кунтан нанял нового работника на место Палани.

Как обычно, поднявшись ранним утром, Палани пришел на берег. Но лодки уже были в море. Они были еще совсем близко. Палани принялся громко звать: он кричал так громко, что подобного крика еще никогда не раздавалось на берегу Триккуннаппужи. Когда он понял, что его не взяли умышленно, вся гордость сына моря в нем возмутилась. Напряглись все мускулы его могучего тела, — это тело создано для борьбы с волнами, ветрами и бурями, а у него отнимают море! Много лет он честно и исправно выполнял свою работу. С нынешнего дня он ее лишен! Чувство обиды овладело всем его существом. Он продолжал кричать и звать. Ветер с запада отбрасывал его крик назад, на берег, и он был слышен во всех хижинах. Неужели товарищи его не слышат? А если слышат, то почему не повернут обратно, чтобы захватить и его? Нет! Будто признав его недостойным плыть с ними, они все дальше и дальше уходят в море. Его родная лодка ушла без него.

Палани не хочет сдаваться, хотя и понимает, что значит этот небывалый за всю его жизнь рыбака случай. Он бросается в море: вплавь хочет догнать лодку, восстановить свое право быть рыбаком.

Проворнее дельфина, проворнее рыб плывет он в погоню за лодкой. Он борется за свое единственное счастье — счастье быть рыбаком, истинным сыном моря.

Огромная волна, — таких высоких валов не бывало еще у здешнего берега, — набегает на него, подхватывает и мощным броском выкидывает из моря на прибрежный песок.

Палани побежден, он обессилен. С трудом поднимается на ноги и плетется к дому валаккарана Кунтана. Только один вопрос задает он в упор своему хозяину:

— Разве я плохо работал на твоей лодке?

Старик смущен, не знает, что ответить.

— Твоя жена…

— То, что говорят про мою жену, — ложь. Чистейшая ложь и клевета. Моя жена честна. Я это знаю.

— Но все говорят…

Задрожав от гнева, Палани передразнил старика:

— Говорят!

Резко повернулся и пошел прочь.

Глава шестнадцатая

Карутамма очень удивилась, когда Палани возвратился домой вскоре же после своего ухода на работу; она не могла понять, что это значит. Спросила причину и услыхала в ответ:

— Моя жена — порочная женщина, поэтому я не гожусь в рыбаки.

Карутамма была поражена как громом. Она знает, что многие здесь считают ее порочной, но от мужа своего она никогда еще не слышала такого обвинения. Сегодня он сказал это впервые. Пусть это не его собственные слова, а других, но он их повторил.

Итак, по ее вине честный рыбак отрешен от своей общины!

Палани говорит:

— Ведь ты знала, что ты — рыбачка. Зачем же с самого детства водилась с мусульманином? Зачем играла с ним и забавлялась?

Муж прав. И такого вопроса ей еще никто не задавал. Мать бранила ее за это, но так строго, так ясно еще никто не спрашивал. Карутамме понятна вся важность заданного ей вопроса, и она смущена. Она должна отвечать, но что она может ответить? Ведь и она сама сознает свою вину! Со слезами на глазах она проговорила:

— Так вышло… Прости меня.

Палани нечего прощать: не против нее направлены его обида и гнев. Он сказал:

— Я виню не тебя: ты ни в чем не виновата.

Карутамме стало немного легче. Он простил ее, он по-прежнему верит всему, что она ему рассказала. Он упрекает ее лишь в чрезмерной беззаботности. Такой упрек уже легче снести.

Палани продолжал:

— Кто допустил, что маленькая девочка играла с мальчиком другой веры? Ее родители! Вот кто виноват! Девочка выросла, и ей приходится расплачиваться за их небрежность! Кому, как не отцу и матери, смотреть за своими детьми?

Вот на кого обращен гнев Палани, и, по мере того как он говорит, этот гнев возрастает.

— Как знать, быть может, сам отец сделал из дочери приманку для молодого мусульманина и приобрел таким путем лодку и сети? Благородно он поступил, ничего не скажешь!

У Палани есть основания для подобных подозрений. Карутамма, рассказав ему почти все, про тайну приобретения отцом лодки и сетей все же умолчала. Теперь она об этом жалеет: надо было рассказать все до конца! Она непременно это сделает, но… не сейчас.

Палани предостерегает ее:

— Помни! Как твои отец и мать тебя воспитывали, так и тебе самой придется воспитывать того, кого ты уже носишь в чреве. Если это будет девочка, то как бы и она не исковеркала жизнь какому-нибудь молодому рыбаку. Ты слышишь?

— Будь спокоен! — отвечает Карутамма.

Она все понимает. Она никогда не допустит, чтобы дитя, которое она вынашивает, подверглось той же участи, что и его мать. Она слишком много выстрадала, научена горьким опытом.

Хотя сегодня выдался очень тяжелый день, но у Карутаммы есть большое утешение: именно сегодня муж впервые заговорил об их будущем ребенке. И он не верит злой клевете, которую распространяют на берегу про его жену. Разве же это не утешение?

Карутамма робко подходит к мужу, садится с ним рядом. Он ее не отталкивает. Это уже хорошо; да, это очень хорошо!

— Как же мы будем жить дальше? — спрашивает Карутамма.

Палани еще об этом не задумывался. Сейчас он весь кипит гневом на своих земляков:

— Зловредный народ! Они лишили меня работы в море, лишили куска хлеба! Я — мараккан. Маракканом жил, маракканом и умру!

Карутамма взглянула на мужа: он полон решимости, его мускулы напряжены. Она — под защитой сильного мужчины.

Скрежеща от ярости зубами, Палани восклицает:

— Кто смеет утверждать, что я не гожусь для работы в море? Я рожден для моря! Все, что есть в море, принадлежит мне. Кто посмеет сказать — нет?

Палани непоколебимо уверен в своих правах. Он — законный владелец всех богатств, какие таит в себе морская глубина.

— Достойно ли мараккана копошиться на берегу и взрыхлять лопатой землю? Нет, этого никогда не станет делать рыбак Палани! А ты не огорчайся: твой муж и впредь будет жить тем, что даст ему море.

С пятилетнего возраста он проводил жизнь в море. Сегодня он остался на берегу впервые за все эти годы.

Палани вглядывается в морскую даль: сейчас все лодки далеко в море, идет лов… Его товарищи уже, наверно, много наловили рыбы. Как трудно сидеть без дела дома! Что ему делать? Он не переставая ругает отвергнувших его рыбаков. Но духом он не падает.

Воспрянула духом и Карутамма. Если ее муж — рыбак, то она — рыбачка. Она тоже хочет жить богатствами моря! Ни одна порядочная рыбачка не занимается сбором кокосовых орехов и не прядет пряжу. Это не для них.

— А что, если мне снова ходить на восток и продавать рыбу? — спрашивает Карутамма мужа.

Палани на это не согласен.

— Нет, сиди дома. Незачем таскать тяжелые корзины… с таким животом, как у тебя.

— Я не устану; сейчас не время уставать.

Палани с достоинством говорит:

— Я взял тебя в жены, и это моя обязанность — тебя прокормить. На это сил у меня хватит, а ты сиди спокойно дома.

Карутамме не совсем по вкусу решение мужа, но есть в этом решении и нечто для нее очень утешительное: он заботится о ее здоровье, о благополучии их ребенка, которого она вынашивает. И этот злополучный день — день, когда он лишился работы, — не принес ли им и хорошее? Сегодня она почувствовала себя настоящей женой. Чего ей еще нужно? Ни у одной рыбачки на берегу Триккуннаппужи нет, наверно, такого сильного, такого заботливого мужа, как ее Палани! И они так хорошо понимают друг друга, отношения их так ясны! Если бы только не черная тень прошлого…

Палани говорит:

— Об одном прошу тебя, Карутамма! Соблюдай свою чистоту нерушимо, большего мне не надо. Живи, как подобает честной жене рыбака, — этого довольно. Обещаешь ли мне исполнить мою просьбу?

Просьба Палани понятна. Сегодня он обращается к ней с такой просьбой впервые. И у него все права на то, чтобы жена его просьбу исполнила. Иначе она плохая жена. В свадебный обряд следовало бы включить клятву: невеста должна бы была поклясться жениху, что будет в замужестве свято блюсти свою чистоту. Только эта клятва давала бы ей право на любовь и уважение со стороны мужа.

Карутамма прижалась к могучей груди мужа. Взгляд ее стал как река, выходящая из берегов. Она спросила, словно обращалась к самому его сердцу:

— О чем ты меня просишь? Ведь я уже греховна, уже запятнала чистоту моей души… Как сохранить мне ее дальше?

Палани нежно гладил ее по спине. Утешал:

— Не плачь, только не плачь…

Внезапно им вновь овладело желание: он сжал ее в своих объятьях, осыпал поцелуями. И снова они погрузились в блаженство…

У Палани никого нет, кроме Карутаммы. Но и у Карутаммы теперь, после того как отверг ее отец, как умерла мать, тоже никого нет, кроме Палани. У него — только она, у нее — только он. Они пойдут вдвоем по трудному пути жизни…

Лодки возвращаются к берегу. Палани наблюдает издали, как его бывшие товарищи выходят на землю. Они, наверно, думают, что Палани не прожить. Они ошибаются. Палани не уступит, Палани будет бороться и победит!

Карутамма хотела узнать все, что произошло. Палани ей рассказал.

— Или жены этих рыбаков никогда не грешили? — спросила Карутамма.

— Конечно, грешили. Но умели свои грехи хорошо скрыть. Лицемеры и лжецы!

Если бы Карутамма могла проведать о тайнах этих женщин! Она сумела бы ими воспользоваться для своей защиты. Для этого у нее есть язык.

Но сейчас не до них. Надо подумать о том, как жить дальше.

У Палани решение уже созрело: он станет рыбачить в одиночку. Но для этого нужна лодка, нужны сети. Где их взять?

Карутамма говорит:

— У меня осталось двенадцать рупий.

— На эти деньги ничего не сделаешь. Самая маленькая сеть стоит тридцать рупий.

Карутамму осенила мысль:

— А если купить рыболовные крючки?

— Чтобы ловить на крючки, все равно нужна хотя бы самая маленькая лодка.

— А в лодку рыбак-помощник? Не так ли?

— Не надо мне никаких помощников! Была бы только лодка, я управлюсь и один. Мы с тобой не пропадем.

Карутамма знает, что на берегу всегда есть небольшие лодки, предназначенные для ловли блесной.

— Может быть, — говорит она мужу, — хозяин одной из них отдал бы ее внаем?

Палани на это отвечает:

— Мне никто не даст. Случись со мной беда, хозяин лишится лодки.

— Но что же тогда делать?

Палани немного подумал, потом решительно сказал:

— Давай сюда деньги: пойду за крючками.

Карутамма пересчитала деньги — ровно двенадцать рупий — и отдала их мужу. Палани пошел покупать крючки.

Жена, муж которой готов всеми силами бороться за жизнь, — счастливая женщина. Достаток в доме, своя лодка, свои сети — всего этого можно в будущем добиться. Праздник восхождения звезды прошел, и они на нем не побывали. Ничего! Он наступит еще раз, и тогда они уже его не пропустят! Только об одном молит Карутамма богиню моря: чтобы ребенок, которого она вынашивает, не оказался девочкой, Карутамма на себе испытала, какие страдания подстерегают в этом мире женщину. Может ли она быть уверена, что ей удастся оберечь свою дочь от мук, какие пришлось испытать ей самой? Не придется ли и ее ребенку пройти страдный путь матери? Нет! Даже если у нее родится девочка, Карутамма сумеет ее охранить! Она не позволит ей играть на берегу с мальчиком-иноверцем. Она спасет ее от гибельной любви. Но, быть может, богиня моря над ней сжалится и пошлет ей сына? Тогда Карутамме надо будет только позаботиться, чтобы ее сын не сделал несчастной дочь какого-нибудь рыбака…

Она готова терпеть нужду и голод, всяческие невзгоды. Главное, чтобы муж ее любил. И он ее уже любит. Он простил. Что еще нужно? Богиня моря явила ей свою милость…

Палани вернулся вечером. Он купил крючков — крупных и мелких. По величине разместил их на лесу. Все приготовил для лова.

И когда берег погрузился в глубокий сон, он вышел со своими крючками. Карутамма не отпускала его до тех пор, пока он не признался ей, что намеревался сделать. Он решил тайком взять чью-нибудь чужую лодку, из самых малых, и на ней выйти в море. Вернется, когда все еще будут спать.

— Я тоже хочу жить морем.

Карутамма испугалась: ночью идти в море, совсем одному! Какие только опасности его там не подстерегают! Она воскликнула:

— Айо! Ты выйдешь в море?

— Ну да. В чем дело?

— Один?

— Я — сын моря, я не боюсь моря!

Она попросила его только об одном:

— Не заплывай слишком далеко!

На это он ничего не ответил.

Оставшись одна, Карутамма не могла заснуть. Проводив его, она даже не вернулась в хижину. Села у ее западной стены под кокосовой пальмой и стала ждать.

Молитва Карутаммы, молитва от всего сердца — вот сейчас единственная охрана Палани.

Палани возвратился, как и сказал, — когда никто еще не успел проснуться. Ему удалось поймать несколько рыб. Утром он сам снес их на рынок в Картикаппалли и продал на восемь рупий.

Как нужна Палани лодка, хотя бы самая маленькая! Если копить деньги на ее покупку, это займет очень много времени. Надо не меньше ста пятидесяти рупий, чтобы купить старую лодку. Карутамма подсказывает ему иной выход: можно продать ее золотые украшения.

Палани не согласен:

— Это золото твоего жадного отца.

Она возражает:

— Нет, это золото мое. Оно куплено на деньги моей матери.

И все равно Палани не соглашается. Он считает, что ниже достоинства мужчины продавать вещи жены, чтобы купить на них лодку.

И тем не менее Карутамме удалось его уговорить: он взял ее золотые украшения, продал их и на вырученные деньги купил крошечную лодку — только на такую и хватило этих денег.

О том, что Палани купил себе лодку, заговорили на берегу. И мало ли что могут сказать злые языки? Они могут сказать, что и на эту лодку деньги дал торговец-мусульманин!

Дела Палани с самого же начала пошли неплохо. Выдавались дни, в которые он выручал до десяти рупий. Но Палани — могучему, мускулистому рыбаку — тесно в маленькой лодке. Ему кажется, что он ничего не делает. Сила ищет себе применения. Он не знает усталости. Эта лодка, это короткое весло не по нему. Во что бы то ни стало надо купить большую лодку!

Когда он поделился своими мыслями с Карутаммой, та возразила:

— Как ты сможешь один управляться с большой лодкой? Тебе потребуются люди — где их возьмешь?

— Была бы только лодка, люди соберутся, как голодные псы.

Что Палани задумал, он того добьется.

Карутамма чувствует себя плохо. Живот ее день ото дня увеличивается — скоро роды.

Палани, находясь в море, постоянно возвращается мыслью к дому, его заботит состояние жены. Он не может оставаться в море слишком долго, так и тянет домой…

Однажды, когда он возвратился с лова, он застал в своей хижине нескольких женщин. Они встретили хозяина радостными улыбками:

— Брат Палани! Жена родила тебе дочку!

Новорожденную купали в корыте. Малютка била по воде ручками и ножками, кричала «ау, ау». Повитуха вынула ее из корыта, протянула отцу. Тот не знал, как взять малютку. Еще ни разу в жизни ему не приходилось держать на руках детей.

Потом муж и жена остались одни. Он внимательно на нее посмотрел и спросил:

— Почему ты печальна?

Карутамма и вправду была огорчена.

— Ты недовольна, что это не мальчик?

— Ах, если бы у нас родился мальчик!..

— Думаешь, и мне не хотелось бы того же?

— Девочка так девочка, но я не буду ее растить, как некогда растили Карутамму.

На эти слова Палани улыбнулся.

— В таком случае Палани не придется стать вторым Чемпанкунджу.

Появление маленького существа придало их жизни новый смысл: оба они должны теперь жить ради ребенка, который всецело от них зависит. Что касается Палани, то ребенок для него — источник вечной радости. Находясь в море, он постоянно думает о дочери, вспоминает ее глазки, ее улыбку. И ему хочется поскорее вернуться домой. Карутамма очень скоро научила его, как надо обращаться с ребенком, — как брать на руки и держать. Иногда она даже останавливала мужа:

— Если ты все время будешь держать ее на руках, можешь ее избаловать.

После таких слов Палани поспешно клал девочку на пол.

Если для отца ребенок сделался лишь источником радости, то матери он принес еще и огорчения. Карутамме было очень горько, что ее мать не дожила до рождения внучки. Кроме того, малютка чем-то сильно напоминала ей Панджами. Маленькая Панджами вот совсем так же била ручками и ножками, так же смеялась. При этих воспоминаниях у Карутаммы сжималось сердце от тоски по младшей сестре. Панджами ни в чем перед ней не виновата, а она ни в чем не виновата перед Панджами. Почему же они разлучены? Что-то с ней сейчас? Как она живет, оставшись без матери? Эти мысли обжигали Карутамму мучительнее огня.

Однажды Палани вернулся домой с новостью: Чемпанкунджу привел к себе в дом новую жену, которую он взял в Шорталлане или еще где-то. Палани узнал об этом от местных рыбаков, а те, в свою очередь, слышали от человека из Ниркуннатта.

Новость — печальная для Карутаммы. Итак, в доме, где она выросла, где когда-то безраздельно властвовала ее покойная мать, теперь появилась какая-то чужая, совсем неизвестная женщина, стала в нем полновластной хозяйкой. Благополучие этого дома создавалось неусыпными заботами и трудами ее матери; все, что есть в нем хорошего, — дело ее рук. И вот теперь этим будет распоряжаться кто-то совсем чужой… И еще одна тревожная мысль — самая тревожная: как эта чужая женщина будет обращаться с Панджами?

Карутамма видит, как бережно держит Палани на руках их дочку, как гуляет с ней около дома, и она задается вопросом: не точно ли так же носил на руках и ласкал Карутамму ее отец?

И, конечно, отец любил ее…

Карутамма чувствует, что после рождения ребенка она обрела над мужем некоторую власть. И, уверенная в этой власти, она как-то раз заговорила с ним о том, о чем раньше никогда бы не осмелилась заговорить:

— Помнишь, чего хотел мой отец? Чтобы мы, поженившись, остались жить у него в доме. Разве это было бы плохо?

Палани возразил:

— Достойно ли порядочного рыбака поселяться в доме родителей жены?

А в другой раз, купая ребенка, Карутамма воскликнула:

— До чего она похожа на мою сестру, когда та была маленькой! И вот как я сейчас купаю мою дочку, купала я и мою милую сестру, маленькую Панджами… — На глазах у Карутаммы выступили слезы. Она продолжала: — Бедная моя сестричка! Как-то ей теперь живется? Не приходится ли сносить обиды и побои от мачехи?..

— Почему ты так думаешь? — спросил Палани.

— Потому что мачехи обычно злые.

— Чем же ты можешь ей помочь?

Очень осторожно Карутамма на это ответила:

— Мне хотелось бы ее повидать…

Палани промолчал.

Дня через два, когда, как ей казалось, муж находился в очень благодушном настроении, она попросила его уже без обиняков:

— Отпусти меня хотя бы ненадолго в Ниркуннатт! Я так соскучилась по сестре…

Улыбка, только что игравшая на лице Палани, сразу же погасла. Но Карутамма не отступила. С шутливой лаской, указывая на дочь, она сказала:

— Смотри! У тебя тоже есть дочь. И вдруг, когда она вырастет, она не сможет навестить отца? Хорошо ли это будет?

Сурово, почти со злобой он спросил:

— Почему тебя так тянет в Ниркуннатт? Повидать родных — пустой предлог. Тебе нужно совсем другое: ты хочешь опять встретиться со своим проклятым мусульманином!

Карутамма содрогнулась. Значит, все осталось, как было? Эта черная тень из прошлого, этот мусульманин, по-прежнему тяготеет над их жизнью? Неужели он так никогда и не исчезнет?..

Карутамме стало ясно, что, начиная этот разговор, она совершила ошибку. Надо попытаться ее исправить. Она поспешно говорит:

— Я никогда больше не вернусь в Ниркуннатт. Никогда больше не скажу, что мне хочется там побывать…

Довольно ли для него такого обещания? Или вновь разбуженное подозрение ничем уже не усыпить? Почти плача, она спросила:

— Ты мне веришь?

Он не отвечает. Он отворачивается.

Черная тень, которая никогда не исчезнет! Нет от нее спасения…

Айо! Что же делать? Как восстановить семейный мир, который снова нарушен?..

Глава семнадцатая

Жена умерла, но по ночам душа ее незримо присутствует у постели мужа. Парит в воздухе вокруг него. И после смерти продолжает жить таинственной жизнью.

«Женись на другой женщине!»

Почему Чакки это ему сказала? Может быть, если хорошенько вдуматься, это самое лучшее, что остается сделать овдовевшему Чемпанкунджу. В свое время он ведь хотел пожить в свое удовольствие, но какая же жизнь в свое удовольствие, если нет женщины? Чакки, должно быть, подумала и об этом.

После того как Чакки уже перестала дышать, Чемпанкунджу, наклонясь к самому ее уху, несколько раз переспросил: «Что мне делать, Чакки? Скажи, что мне делать?..» И, заглядывая в ее мертвые глаза, он повторял: «Разве мы не будем еще с тобой счастливы, Чакки?..»

Каждый скажет, что со смертью Чакки Чемпанкунджу как бы лишился правой руки. И это правда. Все благополучие Чемпанкунджу держалось на Чакки. Ни у кого из рыбаков на побережье не было жены лучше.

Что же станет теперь Чемпанкунджу делать? Как он управится с хозяйством, оставшись один с маленькой дочерью? Ведь Карутамма не вернется. Да он и не позовет ее: сорную траву с поля вон!

«Женись на другой женщине!»

Предсмертные слова Чакки все время звучат у него в ушах. Он решил посоветоваться с верным другом детства — с Ачакунджу:

— Как ты думаешь, брат Ачакунджу? Не взять ли мне себе новую жену?

Ачакунджу на это ответил:

— Самое лучшее, что ты можешь сделать. Тогда и у девочки твоей будет как бы вторая мать.

— Но никакая другая женщина не заменит мне Чакки!

— Да, не заменит, какую бы ты ни взял, — согласился Ачакунджу.

Тем не менее Чемпанкунджу решил жениться. Он доверил Панджами попечению доброй соседки Наллапенну, а сам вместе с верным другом Ачакунджу отправился на поиски невесты.

Ачакунджу подал ему хороший совет. Ведь теперь Чемпанкунджу — не простой рыбак, каким он был когда-то. У него есть собственные лодки и кое-какие средства. И жену он должен себе взять не простую, а по своему теперешнему положению.

Прав верный друг Ачакунджу! Чемпанкунджу устал и душой и телом. Работать, как он работал раньше, не может. Пора подумать об отдыхе. Пора на старости лет хоть немного пожить в собственное удовольствие!

Это желание — пожить в собственное удовольствие — снова пробудилось в нем. Бедная Чакки! Ей-то уже не придется разделить с ним эту счастливую жизнь!

Чемпанкунджу и Ачакунджу искали подходящую невесту и нашли ее очень скоро: вдову валаккарана Канданкорана из Палликкуннатту! Валаккаран Канданкоран умер; Паппикунджу, его вдове, живется трудно. Ачакунджу посоветовал другу к ней посвататься. Чемпанкунджу долго не раздумывал и последовал его совету. Ведь помыслы о жизни в свое удовольствие как раз и возникли у него после того, как он побывал у валаккарана Канданкорана и посмотрел, как он живет.

Паппикунджу сразу же приняла предложение. Все совершилось очень быстро и просто: не спрашивая позволения у арейена своей общины, даже не известив его, Паппикунджу ушла за Чемпанкунджу.

Она взяла с собой и сына от первого брака — почти взрослого уже юношу.

Хотя после смерти Канданкорана Паппикунджу жилось и нелегко, она сумела сохранить свою красоту и свежесть. Она — женщина в расцвете сил.

Но женщина, которую ее отец привел к ним в дом, очень не понравилась Панджами. Девочка тотчас же убежала к доброй соседке Наллапенну и пожаловалась ей. Наллапенну ее предостерегла:

— Дочь моя! Ничего не говори отцу. Не подавай вида, что мачеха тебе не по душе.

— А если я ему это все-таки скажу?

— Он рассердится.

Панджами заплакала. Наллапенну не совсем понимала, почему она плачет.

В этот день, впервые за всю жизнь, Чемпанкунджу нашел, что хижина его недостаточно хороша. Можно сказать, совсем нехороша. И в такую лачугу он привел жить красивую Паппикунджу! С виноватой улыбкой он сказал своей новой жене:

— Эта хижина построена еще в те времена, когда у меня не было ни собственных лодок, ни сетей. Моя покойная жена мало заботилась о красоте нашего жилища. А я до сих пор так и не удосужился выстроить дом получше.

Просторный и красивый дом, где жила Паппикунджу, уже ей не принадлежал, хотя новый владелец и позволил ей там остаться. Чемпанкунджу обещал жене приобрести участок земли и выстроить на нем хороший новый дом. Он это сделает непременно.

Чемпанкунджу очень бы хотелось узнать, как Чакки, которая, умирая, сказала ему: «Женись на другой женщине», — отнеслась бы к его выбору. Понравилась бы ей или нет его новая жена? Он даже огляделся по сторонам: нет сомнения, что душа Чакки где-то здесь, совсем близко, что она с участием наблюдает за его жизнью…

Чемпанкунджу хватился Панджами и пошел за ней к соседям.

— Разве Панджами не хочет познакомиться со своей доброй мачехой? — спросил Чемпанкунджу дочку.

Девочка ничего не ответила. Лицо у нее было заплакано. Наллапенну сказала ей:

— Иди же, доченька!

Сквозь слезы Панджами ответила:

— Не пойду!

Наллапенну стала ее уговаривать:

— Ну, иди же! Я тоже пойду с тобой.

Подолом платья Наллапенну отерла Панджами слезы. «Главное — не надо плакать!» — наказала она. Потом взяла девочку за руку и повела знакомиться с мачехой.

Паппикунджу внимательно вгляделась в лицо Панджами и спросила:

— Почему, девочка, ты плакала?

Чемпанкунджу поспешил ответить за дочь:

— Она еще очень мала… Никак не может утешиться после смерти матери.

Он взял Панджами за руку, притянул к себе и сказал:

— Теперь у тебя есть новая мама. Она добрая. Перестань же плакать.

Чемпанкунджу мог бы добавить еще кое-что в утешение Панджами: он мог бы ей сказать, что сама ее покойная мать хотела, чтобы он женился во второй раз — нашел для осиротевшей Панджами вторую мать. И не разумнее ли всего для Панджами отнестись к мачехе, как ко второй матери? Это было бы лучше для всех них.

Гангадаттан, сын Паппикунджу, стоял в стороне и молчал, словно чувствовал себя в этом доме лишним. Он не находил, о чем заговорить с отчимом или с Панджами.

Гангадаттан уже почти взрослый. Для матери в ее втором браке он лишняя обуза. Как Панджами не рада женитьбе своего отца, точно так же и Гангадаттан осуждает свою мать за ее замужество. Зачем мать приехала в этот чужой дом на чужом берегу и взяла его с собой? Гангадаттан считает, ей незачем было искать покровительства постороннего человека — прожили бы и без него. Но Гангадаттан — не маленькая девочка Панджами: он понимает, что нужно скрывать свои настоящие чувства, и хотя с некоторым трудом, но он улыбается притворной улыбкой.

На языке и нёбе Чемпанкунджу все еще сохраняется вкус яств, которыми его некогда угощали в Палликкуннатту. Без этого он не представлял себе жизнь в свое удовольствие. Отныне он сможет есть такие же лакомые блюда три раза в день.

Но первая же трапеза, приготовленная Паппикунджу в его доме, показалась ему далеко не такой вкусной, как та, что он вкушал в Палликкуннатту. Или Паппикунджу за это время разучилась готовить?

Паппикунджу недовольна постелью, на которой ей придется спать, — постелью Чакки. Недостаточно мягко, плохо набит матрац. Чемпанкунджу обещал перенабить матрац, но позже: сейчас у них есть более неотложные дела.

Паппикунджу одета в то же платье, какое она носила в Палликкуннатту, но Чемпанкунджу кажется, что теперь оно идет ей гораздо меньше, чем прежде. И худее она стала, и совсем не так красива… Что это значит? Или, может быть, на берегу Ниркуннатта красивые женщины утрачивают свою красоту? С Паппикунджу, во всяком случае, это случилось. Как добиться, чтобы она вновь похорошела?

Сцену между Канданкораном и Паппикунджу, которую Чемпанкунджу описывал Чакки и прибавлял при этом, что ему стыдно было на это смотреть, теперь он поспешил разыграть сам. Все эти годы воспоминание о ней постоянно его возбуждало, по ночам снились сладострастные сны. И теперь, наяву, Чемпанкунджу не стал откладывать осуществления своей мечты: не успела Паппикунджу пройти в спальню, как он последовал за ней…

…В ее поцелуях нет жара. И он тоже целует без страсти. Руки их не сжимают тела в крепких объятиях. И ласки длятся недолго. В самый высший миг с уст Чемпанкунджу срывается: «Моя Ча…» И женщина, с которой он хочет слиться, шепчет не его, а чужое имя. Не то ли нежное имя, которым она называла в минуты любовных утех валаккарана Канданкорана?

Нет, воедино им не слиться! Два человека стоят между ними и разделяют их — Чакки и Канданкоран. Их любовные радости омрачены, замирает смех, гаснут улыбки…

Так началась жизнь Чемпанкунджу с новой женой.

Скрасила ли Паппикунджу его одиночество, принесла ли ему хотя бы сколько-нибудь радости? Может быть… Но только теперь Чемпанкунджу живет в постоянной, ему самому непонятной, тревоге, и тревога эта с каждым днем возрастает. Его гнетет праздность: он никогда не сидел без дела, а сейчас его лодки уходят на лов без него.

В тонком дхоти, с вышитым покрывалом на плечах, является он на берег к возвращению лодок. Продает наловленную его рыбаками рыбу. Посмотришь на него и скажешь: совсем валаккаран Канданкоран, где же прежний Чемпанкунджу? И словно вместе с Чакки ушло из его жизни желание стать еще богаче. Он равнодушен к своим деньгам, будто и в самом деле так богат, как некогда был богат Канданкоран из Палликкуннатту.

Хотя Чемпанкунджу и, не утруждает себя работой, но здоровье его не поправилось, а стало хуже: он побледнел, похудел.

Однажды он сказал Паппикунджу:

— Дела мои идут плохо.

Этого и не надо было говорить: жена и сама видит. И она могла бы спросить, почему так получается.

Как бы предупреждая ее вопрос, Чемпанкунджу продолжал:

— Все шло по-другому, когда я сам держал на моей лодке главное весло. Тогда моя добыча бывала вдвое больше, чем у всех остальных.

Не хвастает сейчас Чемпанкунджу, а говорит чистую правду, и все же и в голосе его, и во взгляде — неуверенность.

Вспомнив о былых доходах, Чемпанкунджу невольно вспомнил и покойную жену: ведь при ней все это было. И он принялся описывать новой жене, какой расторопной, неутомимой помощницей была для него Чакки; как ходила она в восточную часть селения продавать рыбу, как искусно сушила ее, как чинила сети и делала многое другое. Он взглянул на лицо Паппикунджу и увидел, что оно выражало страдание.

Тогда он поспешил сказать:

— Мне совсем не надо, чтобы и ты делала то же самое. Чакки привыкла работать с детства. У тебя же жизнь была совсем другая…

Плохое утешение для Паппикунджу! Чемпанкунджу было ясно, что ее очень огорчает неспособность быть мужу помощницей. Воспоминания о Чакки прозвучали для нее упреком. Все в этом доме, вплоть до кровати, на которой приходится Паппикунджу спать, было приобретено при Чакки и с ее помощью.

Есть еще одно огорчение у Паппикунджу: сын ее Гангадаттан все просит отпустить его отсюда. Мать обещала исполнить его просьбу. Но не торопится это сделать. А Гангадаттан хочет во что бы то ни стало уехать, и возможно скорее. Раз он признался матери:

— Мне становится страшно, когда я вижу, как смотрит эта девчонка. Словно она собирается что-то сказать. До того как она скажет, я хочу уйти…

Но с чем отошлет Паппикунджу сына? Надо дать ему с собой хотя бы немного денег. А Паппикунджу знает, что у мужа сейчас с деньгами трудно, и она не решается о них заговаривать.

Панджами, желая досадить мачехе, прибегла к новой уловке: она ни на шаг не отходит от отца. Ревниво мешает ему остаться с глазу на глаз с женой. Но Паппикунджу и не пытается отгонять девочку.

Когда-то Паппикунджу жила хорошо. Потом всего лишилась. Вот почему приняла она сватовство Чемпанкунджу: выходя за него замуж, она надеялась вновь устроить свою жизнь. Вовсе не ради наслаждения, не потому, что ей нужен был мужчина. Если бы не наступила бедность, она ни за что бы не вышла во второй раз замуж. Теперь она должна выполнять все обязанности хорошей жены. Она многим обязана Чемпанкунджу — своему спасителю. Она не собирается устанавливать в этом доме свои правила. Не собирается здесь приказывать, она будет только повиноваться. Ей очень горько, что она не может помогать мужу, как это делала Чакки. Правда, Чемпанкунджу ничего от нее и не требует, но разве не было бы ей приятно ему помочь?

Такую ли жену имела в виду Чакки, когда она перед смертью наказывала мужу жениться во второй раз? Конечно, нет! Ей хотелось, чтобы он взял себе женщину, похожую на нее, Чакки. Женщину, которая сумела бы сохранить уже созданное благосостояние и обогатить дом еще больше. Женщину, которая умела бы ухаживать за своим мужем…

Панджами оказалась очень зловредной девочкой. На мачеху она не обращает ни малейшего внимания. Гангадаттану все время строит гримасы. Она глубоко убеждена, что оба они — и мать, и сын — совершенно лишние в этом доме.

Как-то раз, когда Паппикунджу пошла гулять, Панджами отправилась за ней следом и начала передразнивать ее походку. Внезапно Паппикунджу обернулась и это увидела. Наллапенну, наблюдавшая эту сцену с порога своей хижины, от души хохотала.

Паппикунджу почувствовала себя глубоко оскорбленной, даже заплакала.

Когда пришел домой Чемпанкунджу, Паппикунджу ему сказала:

— Девочка совсем отбилась от рук; к ней следовало бы относиться построже.

Чемпанкунджу спросил, в чем дело. Не рассказывая о том, что произошло, Паппикунджу продолжала:

— Не лучше ли было бы жить ей не с нами, а где-нибудь в другом месте? Она никого из нас не любит. День ото дня становится злее.

Чемпанкунджу опять спросил, что такое сделала Панджами. Тогда Паппикунджу очень неохотно — она не была уверена, что Чемпанкунджу разделит ее возмущение, — рассказала, как девочка ее сегодня передразнивала.

Чемпанкунджу, чего и опасалась Паппикунджу, отнесся к ее рассказу спокойно. Он попросил жену быть к Панджами снисходительнее: ведь она еще ребенок и к тому же совсем недавно лишилась матери.

Паппикунджу на это ответила:

— Девочка меня ненавидит. И я уверена, что ее настраивают соседи.

Чемпанкунджу позвал Панджами. Дома ее не оказалось: она, как обычно, находилась в хижине Наллапенну. Услышав громкий голос отца, она очень испугалась. Чемпанкунджу пришлось кричать пять или шесть раз, прежде чем Панджами откликнулась на зов и возвратилась домой.

Хотя Паппикунджу просила мужа не бить провинившуюся девочку, Чемпанкунджу ее не послушал и раза два стукнул Панджами: не столько по злобе на нее, сколько на соседей, которые натравливали маленькую падчерицу на добрую мачеху.

Панджами громко заплакала и принялась звать свою умершую мать. Ее крики, ее отчаянное обращение к покойной услышали соседи, и сердца их содрогнулись. Прибежала Наллапенну и вырвала девочку из рук отца. Вне себя от возмущения, она обратилась к Паппикунджу:

— Что это значит, женщина? Или ты допустишь, чтобы у тебя на глазах забили насмерть беззащитную сироту?

Паппикунджу возразила:

— Ее надо учить, она совсем испортилась.

Паппикунджу говорит про Панджами, но в словах ее — ненависть к соседям.

— С каких это пор она испортилась? — спросила Наллапенну и, обращаясь к Чемпанкунджу, добавила:

— Послушать твою жену, так и впрямь подумаешь, девочку следовало бы убить!

Паппикунджу вспыхнула. Она закричала:

— Тебе-то какое до всего этого дело?

— А вот какое: Чакки, женщина, помогавшая своему мужу наживать добро, которым теперь пользуешься ты, умирая, завещала эту девочку мне, велела о ней заботиться.

Слова о нажитом Чакки добре, которым будто бы теперь она, Паппикунджу, пользуется, уязвили гордость женщины из рода арейенов. Она сказала:

— Будь осторожнее в словах. Ты разговариваешь с Паппикунджу, которая была женой валаккарана Канданкорана в Палликкуннатту.

Наллапенну отрезала, словно хлестнула по лицу:

— А теперь ты всего-навсего жена Чемпанкунджу! И ешь хлеб Чакки. Лучше бы молчала!

Во время этих пререканий Чемпанкунджу стоял и не знал, что ему делать.

— Тебе-то какое до всего этого дело, еще раз спрашиваю я! — вне себя от обиды и гнева крикнула Паппикунджу. — Чемпанкунджу — твой родственник? Убирайся отсюда!

Дрожа от ярости, начала кричать и Наллапенну. Да, она имеет право вмешаться! До сих пор у Чемпанкунджу не было тайн от их семьи. Чемпанкунджу — друг детства ее мужа. Сколько раз ходили они вместе в море добывать насущный хлеб для своих детей. Наллапенну любит своего мужа, и его друзья — это и ее друзья. И она не только имеет право, но и должна вмешаться. С того самого дня, как Чакки переступила порог этой хижины, выйдя замуж за Чемпанкунджу, Наллапенну с ней подружилась. Много лет прожили они рядом, стена к стене, в мире и согласии. Правда, случались небольшие размолвки, но это не мешало им любить друг друга. Вот поэтому-то Чакки, умирая, и завещала ей Панджами. Детей Чемпанкунджу и Чакки она любила, как своих собственных. С самого дня их рождения Карутамма и Панджами были для нее как родные дочери.

— Только я не вынашивала их в моем чреве — вот и вся разница. В остальном — они мои дети. Я имею право здесь говорить!

Обратившись к Чемпанкунджу, она сказала:

— Брат Чемпанкунджу! Если ты не уймешь эту ведьму, я возьму Панджами к себе. А тебе поделом! Хорошую жену ты не берег, свел ее в могилу. Ты жадный. И старшую дочь сбыл с рук, выдав замуж неизвестно за кого. У тебя никого не осталось, кроме Панджами, но и ее ты рад сжить со свету ради этой злой женщины! В конце концов… Нет, я больше ничего не скажу!

Но ярость Наллапенну еще не была утолена. Снова набросилась она на Паппикунджу:

— У нас на берегу нет такого позорного обычая — овдовев, выходить замуж во второй раз! Это позволено только у вас, в вашем Палликкуннатту!

Паппикунджу не перекричать Наллапенну: слишком у Наллапенну длинный язык и зычный голос. Не способен на это и Чемпанкунджу. Когда гнев Наллапенну начал понемногу затихать, она обратилась к Панджами:

— Пойдем, моя девочка!

Чемпанкунджу совсем растерялся: чужая женщина уводит его дочку!

Панджами ушла вместе с Наллапенну.

Никогда за всю ее жизнь Паппикунджу не приходилось выслушивать столько оскорблений, сколько она наслушалась сегодня. Чего-чего только не наговорила эта злая соседка, — кажется, больше нечего и добавлять! Полная горести и гнева, она спросила Чемпанкунджу:

— Не для того ли ты меня сюда привез, чтобы я подвергалась таким оскорблениям! Я — женщина, которую всегда все уважали!

Чемпанкунджу не нашелся, что ответить. Паппикунджу продолжала:

— Никогда еще не осмеливались простые рыбачки на меня кричать. Я родилась в семье арейена общины Паннани!

Чемпанкунджу попытался ее утешить:

— Здешние женщины очень грубые; все они здесь такие…

— Но как ты мог допустить, чтобы меня так оскорбляли?

— А что я мог поделать?

— Подумать только! После жизни в почете, замужем за человеком, которого все уважали, и вдруг… Горькая моя участь! — Она заплакала.

Чемпанкунджу должен отвечать за оскорбления, какие дерзкая соседка нанесла его жене! Справедливо ли это? Гнев Паппикунджу обратился на Панджами:

— Хороша у тебя дочь! Стоило этой злой женщине ее кликнуть, как она ушла от родного отца!

Чемпанкунджу хочется хоть сколько-нибудь оправдать поступок Панджами:

— Эта женщина воспитывала обеих моих дочерей…

— Ах, вот как? Нечего сказать, хорошо воспитала! И эту девчонку испортит, как и ее старшую сестру!

Теперь наступил черед Паппикунджу дать волю своей ярости. Ее слова больно задели Чемпанкунджу. Да, правда! Старшей дочери он уже лишился. Потеряет и младшую!

Паппикунджу уже не могла остановиться: пусть ее хоть убьют, но она выскажет все до конца!

— Да! И младшая сестра пойдет по стопам старшей! Так же будет слоняться по берегу, пока ее не купит какой-нибудь мусульманин…

Страшная догадка вспыхнула при последних словах в мозгу Чемпанкунджу. Ему незачем спрашивать, на что намекает Паппикунджу: «Его дочь купит какой-нибудь мусульманин!»

Да, теперь ему все понятно! Вот почему они обе — Чакки и Карутамма — так настаивали на возвращении денег молодому торговцу! В одно мгновение он понял все. Но, значит, и она… его Чакки… тоже приняла участие в постыдной сделке? И он узнаёт об этом лишь после ее смерти!

Приступ какого-то безумия охватил Чемпанкунджу. Как бешеный побежал он к соседям. Ворвавшись в хижину, грубо вырвал Панджами из рук Наллапенну и начал ее бить. Нанося удары, он не переставая выкрикивал:

— И ты… ты тоже продашься мусульманину?

Наллапенну так была поражена, что даже не заступилась за девочку. Стояла разинув рот, а Панджами отчаянно кричала и звала мать. А Чемпанкунджу, продолжая наносить ей удары, орал:

— Пока ты мне не поклянешься, что не свяжешься с мусульманином, не перестану тебя бить!

Перепуганная Панджами в конце концов крикнула:

— Обещаю тебе, что не свяжусь ни с каким мусульманином!

Бедная девочка! Поняла ли она хоть что-нибудь во всем этом? Может быть, и поняла. Ведь немало происходило на ее глазах. Не она ли выдала некогда тайну Карутаммы, рассказав матери о встречах старшей сестры с молодым торговцем, о том, как они смеялись около лодки на берегу?

Как только Панджами пообещала не продаваться мусульманину, Чемпанкунджу перестал ее бить, схватил за руку и поволок домой.

Вечером того же дня многие видели, как Чемпанкунджу раскапывал землю, где был похоронен прах Чакки. Зачем это ему понадобилось? Никто не мог понять. Или он совсем помешался и хотел, чтобы его покойная жена сама сказала ему всю правду о деньгах молодого мусульманина?

Глава восемнадцатая

Внезапное безумие Чемпанкунджу через несколько дней прошло. Но разум его остался все же замутненным. Чемпанкунджу стал другим — хмурым, замкнутым. Посмотришь на него и скажешь — вот человек, у которого все в жизни потеряно. А разве это не так? Да. Он обеднел и с каждым днем делается все беднее. Если бы сознание его сохраняло прежнюю ясность, мог бы он без стыда смотреть людям в глаза?

Обе лодки Чемпанкунджу почти совсем развалились. Скоро на них нельзя будет выходить в море. Износились и сети, которые он своевременно не удосужился починить. Сеть для ловли сардины порвал дельфин. Чтобы все это поправить, восстановить, нужно много денег. А денег у Чемпанкунджу нет. С тех пор как он женился во второй раз, расходы по дому увеличились. И теперь часто случается, что лодки Чемпанкунджу по нескольку дней подряд не выходят на лов.

Паппикунджу озабочена. Она побуждает мужа заняться починкой лодок и сетей. Нет денег? Значит, надо их занять, иного выхода нет. Чемпанкунджу в конце концов с ней соглашается: он займет денег. Займет… но у кого? Кроме Оусепха, не у кого.

Панджами отдала отцу около двадцати пяти рупий; она выручила их от продажи мелкой рыбки, когда еще была жива мать. Принимая от нее эти деньги, Чемпанкунджу прослезился. Панджами сказала:

— Если бы ты позволил мне больше собирать рыбок из твоих сетей, я дала бы тебе сейчас и больше денег, отец!

Она помолчала, потом с грустью добавила:

— И больше бы было денег, будь еще жива мать…

Что мог Чемпанкунджу возразить? Девочка сказала правду. Отцу оставалось только промолчать и затаить в сердце горечь.

Гангадаттан все настойчивее добивался от матери, чтобы она как можно скорее отпустила его отсюда. Но и на это нужны деньги, и Паппикунджу никак не отваживается заговорить о них с мужем. Из-за сына ей многое приходится сносить и терпеть. Панджами непримирима к ней в своей ненависти. Иногда Паппикунджу начинает казаться, что ни она, ни ее сын не имеют права есть хлеб в этом доме. И самое страшное — этот внезапный припадок безумия у Чемпанкунджу! Согласившись на брак с Чемпанкунджу, могла ли она предполагать, что жизнь их сложится, как она теперь сложилась? Ее муж на пороге нищеты, разум его мутится… Ей очень его жалко, ведь он ее благодетель. И еще одно мучит Паппикунджу: она не в состоянии заработать хоть немного денег, что так хорошо умела делать Чакки. Ах, если бы и она научилась торговать рыбой, жить стало бы чуточку легче! Но как вдове валаккарана, родственнице арейена взять на голову мокрую корзину и пойти в восточную часть селения? Невозможно…

Паппикунджу — верная раба своего мужа. Она его любит. Чемпанкунджу прочно занял в ее сердце место покойного Канданкорана. Но ей самой — удалось ли занять в сердце Чемпанкунджу то место, которое до нее, ни с кем не разделяя, занимала Чакки? Что-то слишком часто стал вспоминать Чемпанкунджу свою первую жену, особенно в трудные минуты. Не пришлось бы и Паппикунджу вспомнить своего Канданкорана, попросить у него прощения…

На сердце у Паппикунджу вечная тревога. Как трудно сложилась ее жизнь! Иногда ей кажется, что всему виной она сама. Во времена Чакки Чемпанкунджу процветал, с нею же, с Паппикунджу, приближается к гибели. Чакки была женой рыбака, настоящей рыбачкой; Паппикунджу — жена валаккарана.

Лодки уже стали такими, что больше в море на них не выйдешь. Паппикунджу решает, что пора обратиться к Оусепху. Как-то после ужина, когда Чемпанкунджу сидел, погруженный в обычную теперь для него задумчивость, Паппикунджу спросила:

— Когда же ты примешься за починку лодок?

Чемпанкунджу поднял голову и посмотрел ей в лицо. Ничего не ответил. Она повторила свой вопрос настойчивее, почти сердито. Тогда он безучастно проговорил:

— Да, лодки надо починить…

— Не позвать ли Оусепха?

— Позови.

Оусепх тотчас же явился на зов. Может быть, он знал, что Чемпанкунджу обязательно к нему обратится? Никто на берегу не понимает лучше Чемпанкунджу, что это значит — занимать деньги у Оусепха, хотя до этого дня ему и не приходилось прибегать, к этому горькому средству. Не слишком ли опрометчиво согласился он на предложение Паппикунджу позвать Оусепха? Не следовало ли бы хорошенько поразмыслить, прежде чем на это идти? И что ему лодки? Кажется, он даже забыл, что они лежат на берегу и не могут выйти в море…

В былые времена здесь, в этом доме, Чемпанкунджу и Чакки по вечерам часто советовались между собой о разных делах. Камень за камнем складывали они основы своего жизненного благополучия. Они были предприимчивы, упорны — они были молоды! Они обдумывали и придумывали. Тускло светила керосиновая лампа. Тут же мирно спали их дети — девочка Карутамма, малютка Панджами, — и им не снились злые сны. А ныне Панджами во сне стонет и плачет, ее терзают кошмары.

Паппикунджу спросила:

— Скажи мне: что я должна сделать, чтобы хотя бы немного тебе помочь?

Он не ответил. Она продолжала:

— Я знаю: я тебе в тягость, ничего не умею делать. Но как же мне быть? Всю свою жизнь я жила на то, что добывал мой муж.

Чемпанкунджу продолжал молчать. Паппикунджу заплакала.

— В тот день, когда я переступила порог твоего дома, в него вошла беда, с тех пор начались твои несчастья… Айо!

Чемпанкунджу горько улыбнулся и сказал:

— Если даже это и так, чем теперь поможешь?

— Но что же я должна делать?

— Делай, что хочешь.

Гангадаттан не отставал от матери: он требовал, чтобы она дала ему пятьсот рупий и отпустила на все четыре стороны.

У Паппикунджу есть чувство материнского долга. Его требование нужно исполнить. Ему нет никакого дела до того, как это ей удастся. Мальчик считает, что деньги должен дать отчим. Этот человек купил его мать. Мать позволила себя купить. Кровь валаккарана Канданкорана жива в ее сыне. И Паппикунджу иногда кажется, что с нею говорит и от нее требует не сын, а его покойный отец.

Итак, Паппикунджу позвала Оусепха, и Оусепх тотчас же пришел. Паппикунджу сама ему все рассказала о положении, в каком находятся дела ее мужа. Оусепх согласился дать денег. Он поставил условия: обе лодки и сети будут отданы ему в залог, и, если сумма долга и проценты не будут выплачены в срок, лодки и сети перейдут в собственность Оусепха.

Когда Чемпанкунджу услышал эти условия, он ничего не возразил, промолчал.

— Почему брат Чемпанкунджу молчит? — спросил Оусепх.

— А что я могу сказать? Деньги мне нужны во что бы то ни стало.

На следующий же день Оусепх принес письменное соглашение. Чемпанкунджу даже не стал его читать: тут же подписал. Оусепх отсчитал и передал ему семьсот девяносто пять рупий, Чемпанкунджу с безучастным видом взял деньги и запер их в свой ящик.

С этого дня молчаливость и замкнутость Чемпанкунджу как будто бы стали проходить. Он заговорил о починке лодок, сетей, о своих пошатнувшихся делах, которые нужно обязательно поправить. Сказал жене, что деньги должны быть возвращены вовремя, чего бы это ни стоило. Иначе будет беда: Оусепх безжалостен. Паппикунджу на это ответила, что и она не позабудет о необходимости расплатиться в срок.

Не известно, узнал ли Гангадаттан, что в доме появились деньги, но только после прихода Оусепха он стал приставать к матери с удвоенной настойчивостью: пусть она отошлет его отсюда! Больше он не может здесь жить.

Паппикунджу пробовала его образумить. Надо подождать еще совсем немного, говорила она. Скоро лодки будут починены, Чемпанкунджу снова пойдет на лов, и тогда она так или иначе добудет для него денег.

Но Гангадаттан ничего не хотел и слушать; на все ее доводы он упрямо твердил:

— Я не могу больше здесь жить!

В конце концов Паппикунджу рассердилась:

— Если не можешь здесь жить, уходи! Что я могу поделать?

— Достойно ли хорошей матери, — спрашивает Гангадаттан, — отказывать в помощи родному сыну?

У Паппикунджу недостает мужества возразить. Да, она мать! Она дала ему жизнь, и она перед ним виновата: пренебрегши верностью его покойному отцу, вышла замуж за другого. Беспомощно, почти плача, она говорит:

— Как я могу попросить у этого человека денег?

— Не знаю, но мать должна отпустить меня отсюда.

Он ни за что не останется здесь дольше. Он пытается убедить мать, что и ей самой будет легче жить, если он уйдет: тогда она всецело станет принадлежать мужу. Паппикунджу на это возражает:

— Выходя во второй раз замуж, я хотела сделать лучше и для тебя — создать новую семью.

— Не надо мне никакой семьи; как хочешь делай, но отпусти меня!

У Паппикунджу нет смелости попросить у мужа денег для Гангадаттана. Она уверена, что он не только ей откажет, но и сильно рассердится. Однако Гангадаттан пристает к ней неотступно, и она совсем лишилась покоя.

А если и в самом деле не было смысла выходить во второй раз замуж, как считает ее сын? Но ведь им нужна была поддержка, и эту поддержку она рассчитывала получить, став женой богатого Чемпанкунджу. Она польстилась на жениха — владельца двух лодок. Могла ли она предположить, что с самого же начала все сложится так нехорошо? Что муж обеднеет, падчерица ее возненавидит, сын захочет уйти на сторону? И не известно, что ждет ее еще в будущем.

В душе Паппикунджу происходила напряженная борьба между чувствами жены и матери. В этой борьбе победила мать. Матери всегда побеждают. Она готова на все: остаться без крова, просить милостыню, голодать. У нее хватит мужества принять такой исход. Что связывает ее с этим домом? Если хорошенько вдуматься, ничего! Погибнет Чемпанкунджу, ее ждут нищета и голод. А Гангадаттан, получив деньги, сможет выбиться в люди, и тогда он поддержит и свою мать, а та, в свою очередь, поддержит Чемпанкунджу…

Такими доводами старалась Паппикунджу оправдать перед самой собой поступок, на который она решилась ради сына.

И однажды, воспользовавшись тем, что мужа и падчерицы не было дома, Паппикунджу открыла ящичек, где он хранил деньги. Из семисот девяноста пяти рупий, полученных от Оусепха, она взяла двести. Закрыла ящик и поставила его на прежнее место.

В эту ночь Панджами слышала, как мать и сын, стоя у западной стены хижины, о чем-то долго шептались. Девочка спряталась за кокосовой пальмой и старалась подслушать. Не все, но кое-что ей удалось разобрать. Паппикунджу уговаривала сына удовольствоваться пока двумястами рупиями. Она обещала ему дать потом больше.

Затем мать благословила сына, и он ушел. Мать долго стояла и смотрела ему вслед. Она плакала. Наплакавшись и отерев слезы, она возвратилась в дом, где мирно спал Чемпанкунджу.

Теперь в руках у Панджами имелось хорошее оружие. И она решила им воспользоваться. Мачеха отдала какие-то деньги сыну. Хотя из того, что удалось подслушать Панджами, и нельзя было понять, что это за деньги, но Панджами не сомневалась: это деньги из ящичка ее отца. Она обязательно все расскажет отцу! Отец заложил лодки и сети, получил за них деньги, а мачеха отдала эти деньги своему сыну!

Когда на следующее утро Чемпанкунджу вышел из дома, Панджами, вопреки обыкновению, отправилась его проводить. Не прошло и нескольких минут, как Чемпанкунджу прибежал назад. Он совсем обезумел. Сразу же бросился к своему ящичку, раскрыл его, пересчитал деньги — оказалось всего лишь пятьсот девяносто пять рупий. Бешеный рев раненого зверя огласил берег:

— Ты взяла деньги?!

Паппикунджу не стала отпираться и призналась во всем. Чемпанкунджу трепетал от ярости; он впал в гнев, от которого у человека может разорваться сердце. Раздался новый, еще более страшный рев:

— Вон из моего дома!!

Паппикунджу вышла, не возразив ни слова.

— И не смей сюда возвращаться! — в третий раз проревел ей вслед Чемпанкунджу.

Паппикунджу покорно направилась к берегу. Чемпанкунджу запер дверь. Панджами осталась очень довольна.

Паппикунджу пришла на берег: больше ей некуда идти.

Вдова валаккарана Канданкорана, жена Чемпанкунджу одна на пустынном берегу, как бездомная собака!

К Чемпанкунджу откуда-то сразу возвратились и силы, и решительность. Все думали, что силы его исчерпаны. Нет! Они только долго дремали в его душе и теперь пробудились.

Вскоре по всему берегу распространилась новость: Чемпанкунджу выгнал Паппикунджу из своего дома. Паппикунджу сидит на берегу под кокосовой пальмой. Куда ей идти? Некуда. Для нее нет места на целом свете. Ничто не предвещает, что Чемпанкунджу сменит гнев на милость. Рыбаки находят, что это дело касается их всех, всей общины: нельзя примириться, чтобы несчастная женщина скиталась по берегу без крова и пристанища.

Двое стариков пошли к арейену.

Арейен никогда не чувствовал особой приязни к женщине из семьи арейена общины Паннани — к вдове валаккарана Канданкорана. Он считал оскорблением для всех арейенов, что Паппикунджу вышла замуж за Чемпанкунджу — простого рыбака. Поэтому, когда к нему явились старики просить о заступничестве для несчастной женщины, арейен поначалу наотрез отказался вмешиваться в это дело. Но старики не отступились. Дело слишком серьезное и касается всей общины. Бездомная женщина сидит на их берегу под кокосовой пальмой. Где она будет ночевать? Что она будет есть? Разве же можно с этим примириться?

Однако арейен долго оставался непреклонным. Он сказал:

— Делайте, что хотите. Хотите — побейте камнями и его и ее, а трупы их бросьте в море. Я ничего не скажу.

Айенкунджу осмелился почтительно возразить:

— Достойны ли милостивого арейена такие речи?

— А что еще могу я сказать? Что могу сделать?

— Милостивый арейен может призвать Чемпанкунджу и усовестить его.

— Не могу. Что я ему скажу?

— Но что же нам тогда делать? Кому, как не милостивому арейену, разрешить этот вопрос?

Арейен — глава и хозяин общины, ему приходится уступить. Старики правы: что-то надо предпринять, и это — его обязанность. Женщина, рожденная в семье арейена, слоняется по берегу. Арейен сказал:

— Вот что значит забыть про свое достоинство и честь! Будь она женой арейена, на что дает ей право происхождение, могла ли бы с ней произойти такая вещь?

Старики согласны, что, конечно, не могла.

Ненавистная мачеха, явившаяся занять место покойной матери, выброшена за дверь. Не важно, что теперь некому вести хозяйство. Все будет хорошо. Панджами кажется, что она вновь обрела отца. Остается еще одно. Надо выбрать подходящую минуту и заговорить об этом с отцом.

О чем именно? О том, что некому вести хозяйство? Да. Панджами попросит отца, чтобы он позвал Карутамму. Если Карутамма вернется, их дом станет прежним родным домом. Не будет только матери, но Карутамма ее заменит.

Но подходящей минуты не выпадало. Выгнав Паппикунджу, Чемпанкунджу не вернул себе душевного мира: он мечется по дому, ему не сидится на месте. Он очень мрачен. Но силы пробудились, ему хочется стать прежним Чемпанкунджу. Во всех его неудачах последнего времени виновата Паппикунджу: она принесла с собой беду и разрушение. Черная тень легла на его дом с ее приходом. Он проклял день и час, в который решил на ней жениться. Это было с его стороны безумием, помутнением рассудка! Или она прельстила его своим телом, цветом лица, волосами?

Про Карутамму он даже и не вспомнил. Да и стоит ли она того? Сначала путалась с мусульманином, потом, бросив больную мать, ушла за чужим рыбаком. Нет, он не считает ее своей дочерью!

Иногда он задумчиво смотрит на Панджами и говорит:

— Хотел бы я знать, какая из тебя выйдет девушка…

Но и от Панджами он не ждет ничего хорошего. Он хочет начать новую жизнь. Он исправит все ошибки, загладит все безумства, которые совершил в последнее время.

Паппикунджу под кокосовой пальмой на берегу просидела недолго: ее приютила у себя все та же сердобольная и незлопамятная Наллапенну.

Панджами это очень не понравилось. Ей хотелось, чтобы мачеха убралась возможно дальше, а не поселялась в хижине по соседству. Если бы кто другой, только не Наллапенну, дал приют ненавистной мачехе, Панджами не было бы так досадно: но ведь попечениям Наллапенну завещала ее, умирая, мать! Зачем же добрая тетя Наллапенну так поступила?

Поступок Наллапенну не понравился не одной Панджами: Чемпанкунджу тоже им недоволен. Но он сразу же нашел объяснение; Ачакунджу и его жена всегда ему завидовали и сделали это назло!

Панджами не теряла надежды, что ей удастся уговорить отца и он вернет Карутамму. Она долго ждала подходящего случая и наконец не выдержала:

— Отец! Почему бы тебе не позвать сестру жить вместе с нами? Милая сестра ни в чем не виновата. На нее клеветали.

Чемпанкунджу затрясся от ярости:

— Кого позвать, ты сказала?!

Панджами испугалась и не ответила.

— Склад мусульманина развалился, но хозяин его продолжает здесь торчать… Я не хочу превращаться в сводника! Мне не надо в дом потаскухи!

Панджами уже горько раскаивалась в своих словах. А Чемпанкунджу, насмешливо прищурившись, спросил:

— Или тебе захотелось у нее поучиться, чтобы пойти по той же дорожке? Если так, то убирайся из моего дома сегодня же!

Гнев Чемпанкунджу возрастал. Позабыв все на свете, позабыв самого себя, он начал кричать:

— Вон из моего дома! Вон!

Можно было подумать, что вот-вот он схватит девочку за шиворот и выбросит за порог.

После этого случая Чемпанкунджу стал часто заговаривать про Карутамму и всегда быстро переводил речь на Панджами. Младшая дочь, говорил он, пойдет по стопам старшей. О Паппикунджу он не вспоминал: теперь весь его гнев обратился на Карутамму и Панджами.

Арейен явился разобрать дело Чемпанкунджу. Он позвал стариков, Чемпанкунджу и Паппикунджу.

Большое событие на берегу. Собрался почти весь поселок. Среди присутствующих только один человек жарко молился богине моря, чтобы она не допустила примирения. Это была Панджами.

— Добрая богиня моря, не дай им помириться! Вот какова была немая молитва девочки. Арейен подозвал к себе Чемпанкунджу и спросил:

— Что это значит? Почему ты совершаешь поступки, которые нарушают все наши законы и обычаи?

Арейен предъявляет Чемпанкунджу ряд обвинений, упрекает его во многих провинностях. Чемпанкунджу женился во второй раз, не испросив позволения у арейена, даже не сообщив ему о своем браке. Арейен спрашивает, что может Чемпанкунджу привести в свое оправдание. Где листья бетеля, где табак, которые он должен был, согласно обычаю, принести в дар, прежде чем брать себе новую жену?

Все с напряжением ждут, что скажет Чемпанкунджу, как-то он оправдается. Здесь и Ачакунджу, который когда-то посоветовал своему другу жениться на вдове валаккарана.

Арейен, перечислив Чемпанкунджу его вины, строго сказал:

— Отвечай же! Что же ты молчишь?

Чемпанкунджу совершенно спокоен. Он стоит перед арейеном и смотрит ему в лицо. Он — прежний, уверенный в себе Чемпанкунджу.

Арейен повторяет свой вопрос. И тогда, подобный вспышке молнии, звучит ответ Чемпанкунджу:

— Я не женился.

Этого никто не ждал. Все поражены словами Чемпанкунджу. Арейен в первую минуту даже не нашелся, что сказать. Оправившись от неожиданности, он спрашивает:

— Если ты не женился, то как же оказалась в твоем доме вот эта женщина? — Арейен показал на Паппикунджу.

— Эта женщина — моя служанка, я ее нанял. Что тут плохого?

Арейен побежден. Главное его обвинение опровергнуто, и как просто! Вслед за главным отпадут и остальные.

Арейен подозвал Паппикунджу. Он внимательно осмотрел с головы до ног женщину, продавшую свою честь и достоинство. Арейен спросил ее:

— Правду ли он сказал, женщина?

Все почти были уверены, что Паппикунджу сейчас изобличит Чемпанкунджу во лжи. Но Чемпанкунджу этого не боится. Что бы она ни сказала, он будет стоять на своем. Решительность и дерзость его непоколебимы.

Арейену приходится во второй раз повторить свой вопрос, Паппикунджу коротко отвечает:

— Да, он сказал правду.

Опять все изумлены. Но арейен не сдается:

— Чемпанкунджу на тебе не женился?

— Нет.

— Ты была у него служанкой?

— Да.

Арейен — судья и защитник справедливости — не знает, что ему делать. Даже Чемпанкунджу не ожидал от Паппикунджу таких ответов. Он выгнал эту женщину, она же ради него жертвует своей честью, жертвует собой.

Смотря на Паппикунджу глазами, в которых горит ненависть, арейен говорит:

— Все, что с тобой случилось, тебе поделом! Ты — вдова достойного человека, который…

Арейен не докончил фразы. Он сбит с толку, но он ни за что не хочет допустить, чтобы Чемпанкунджу вышел победителем из их поединка. У него еще остались средства этому помешать:

— Но даже если она была твоей служанкой, можно ли выбрасывать женщину из дома, как приблудную собаку?

Этот довод Чемпанкунджу уже легко отразить:

— Она меня обокрала.

И опять арейен не знает, что на это сказать.

Чемпанкунджу отвел все обвинения, все объяснил, однако людям хорошо известно, что правота — не на его стороне. Всем известно, как было в действительности: приведя Паппикунджу к себе в дом, Чемпанкунджу облек ее в брачную одежду. Не служанкой ему, а женой была эта женщина!

Арейен решает заговорить иначе. С нескрываемой угрозой он спрашивает:

— Не слишком ли ты хитришь, Чемпанкунджу? В наше время так не годится. Знаешь ли ты, к чему это может привести?

Скривив губы в презрительной улыбке, Чемпанкунджу отвечает:

— Что я должен знать? Чего должен бояться? Перед Чемпанкунджу — широкое море, над Чемпанкунджу — высокое небо. До остального ему нет дела! Никто ничего мне не сделает. Я никого не боюсь. Не боюсь и тебя, ачен. Пусть боятся те, у кого туго набит кошелек, мне же терять нечего.

Арейен от таких речей пришел в ярость. Он закричал:

— Не испытывай моего терпения! Не бросай вызова общине!..

Не успел арейен договорить, как Чемпанкунджу, задрожав всем телом, крикнул:

— Милостивый арейен требует к себе уважения? Так пусть же он в таком случае не суется не в свое дело!

Еще никогда и никто на этом берегу не осмеливался с такой дерзостью обращаться к арейену, смотря ему прямо в глаза! И это — в присутствии множества людей! В лице арейена оскорблена вся община!

Что затеял Чемпанкунджу? Уж не лишился ли он рассудка? Подумал ли он, что его ждет за подобную дерзость? Люди только диву давались да покачивали головами.

Не добавив больше ни слова, не поклонившись арейену, Чемпанкунджу ушел.

Арейену общины нанесено тяжкое оскорбление. Рыбаки стояли и молча переглядывались.

А Паппикунджу? Паппикунджу пошла следом за Чемпанкунджу.

Бедная Панджами! Богиня моря не вняла ее молитвам. Девочка стояла и смотрела, как мачеха идет за ее отцом и отец ее не гонит, позволяет идти за ним…

Глава девятнадцатая

На следующий день Панджами исчезла. Куда могла она деться? Женщины утверждали, что бедная девочка убежала из дому, где ей больше не было житья. Ее выжили из отцовского дома!

Весь берег проникся уважением к Паппикунджу: она не предала Чемпанкунджу. Каждая ли поступила бы так на ее месте? У Паппикунджу благородное сердце. В этом нет ничего удивительного: она выросла в семье арейена, была замужем за человеком, исполненным достоинства, чести и мужества. Она не могла поступить иначе.

Всех занимает вопрос: какая участь ждет Чемпанкунджу, который осмелился во всеуслышание оскорбить арейена общины? Как-то он снесет гнев оскорбленного арейена? И в чем этот гнев выразится? Теперь почти никто не сомневался, что обе лодки Чемпанкунджу перейдут в собственность Оусепха. Но как же будет Чемпанкунджу жить дальше? Нельзя и в мыслях допустить, чтобы он на старости лет вернулся к прежнему образу жизни — нанялся простым рыбаком на чужую лодку. Нет, на это он больше не способен!

Не вызывая о себе слишком много толков, на берегу скитался еще один человек, жизнь которого была загублена. Этот человек продолжал жить, но цели в жизни у него уже не было. Рыбаки привыкли к нему — он стал неотъемлемой частью берега Ниркуннатта.

Перикутти! По-прежнему уходят лодки в море и возвращаются с уловом. По-прежнему скупают торговцы у рыбаков рыбу и заполняют ею свои склады. Есть лодки, есть склады, есть рыбаки и рыбачки, есть и Перикутти. Берег Ниркуннатта немыслим без Перикутти. И время от времени на берегу звучит его песня. Он поет, сидя на лодке, вытащенной на берег. Он поет всегда одну и ту же песню. Он поет эту песню на свой собственный, особый лад.

На свой собственный лад. Эту песню никто другой не поет, как он ее поет. Думал ли безвестный создатель этой песни, простой сын моря, что ее будут когда-нибудь петь, как поет ее Перикутти? Теперь она стала песней Перикутти. Вместе с ним исчезнет и она: никому не спеть, как делает это он.

Склад Перикутти развалился. До него здесь стояли другие склады и тоже разваливались. Но только хозяева этих складов не оставались в Ниркуннатте. А Перикутти остался. Почему? Неужели ему некуда уйти? Может быть, и некуда…

Вечерами он постоянно бродит по берегу с низко опущенной головой, будто обронил что-то на песок и вот теперь ходит и ищет. А разве это не так? Разве не потерял он на этом приморском песке свою жизнь? Не ее ли теперь ищет?

Когда на берегу прошел слух, будто бы он купил Карутамму, о нем заговорили. Но говорили недолго. Мало ли богатых мусульман-торговцев платили деньги за любовь индусским девушкам! И потом уходили неизвестно куда. Лишь Перикутти остался. Впрочем, никто не знает всей правды об отношениях между Перикутти и дочерью Чемпанкунджу. Да, правды никто не знал! Мусульманин, владелец склада, влюбился в дочь рыбака? Что здесь особенного? Но тут есть какая-то тайна — вот в чем дело. Никто не знает историю этой любви, историю гибели этой любви.

И до нынешнего дня Перикутти выходит к морю, когда возвращаются с лова лодки. Идет торг. Иногда удается кое-что заработать и ему. Так он поддерживает свое жалкое существование.

Он часто останавливается около лежащей на берегу лодки Чемпанкунджу и подолгу на нее смотрит. Наверно, в эти минуты он всецело отдается воспоминаниям: эта лодка напоминает о многом…

Однажды, когда Перикутти вот так стоял у лодки и смотрел на нее, неожиданно рядом с ним оказался Чемпанкунджу. Перикутти не заметил, как тот подошел.

Уж очень давно Перикутти не видел Чемпанкунджу так близко. Его обыкновением было, завидев издали Чемпанкунджу, пройти стороной, чтобы избежать встречи. Будто он чувствовал себя в чем-то виноватым перед Чемпанкунджу. Но, говоря по правде, разве Перикутти причинил Чемпанкунджу какое-либо зло?

И теперь, увидев Чемпанкунджу совсем близко от себя, Перикутти был поражен. Перед ним стоял не прежний Чемпанкунджу и даже не тень того прежнего Чемпанкунджу: это был совсем другой человек. Особенно страшным показался Перикутти взгляд, который устремил на него отец Карутаммы, — так смотрят безумцы.

А Чемпанкунджу? Прежнего ли Перикутти видел он перед собой?

Несколько мгновений они стояли друг против друга и молча рассматривали один другого. Первым прервал молчание Чемпанкунджу. Без обиняков он бросил Перикутти в лицо короткий вопрос:

— Сколько рупий я тебе должен?

Перикутти не может вспомнить. Он не знает. Утратил об этом всякое понятие. А Чемпанкунджу спрашивает снова и еще настойчивее:

— Сколько?

Перикутти не знает, что отвечать. Ему не надо никаких денег; Чемпанкунджу ничего ему не должен. Так он ему и скажет. Но он боится это сказать. Он чувствует себя сейчас не заимодавцем, а должником. И ему кажется, что неумолимый заимодавец требует с него уплаты старого долга.

В самом деле: какой обмен совершили они между собой?

Перикутти любил Карутамму, и Карутамма любила Перикутти. Это бесспорно. И любовь их была непорочна. Он дал Чемпанкунджу и Чакки деньги, потому что любил их дочь. Уже тогда он решил, что обратно денег этих с них не потребует. Хотел ли он подкупить родителей? Ослепить их деньгами, чтобы они, ослепленные, не видели, как он совращает их дочь? Нет, конечно, это не так! Перикутти никогда не стремился к обладанию Карутаммой. Ничего не сделал, чтобы этого добиться. И даже когда Карутамма досталась другому, он не переменил своего решения — не брать денег обратно. Разве же все это не правда? Разве люди не требуют возвращения денег, если сделка не состоится? Она попросила, он дал. Дал без задней мысли, дал от чистого сердца.

Но то, что он дал эти деньги, его погубило. Теперь у него ничего нет, кроме одежды, которая на нем. Его небольшой клочок земли, его дом — все перешло к другим владельцам. Ему ничего не осталось, у него больше нет ни цели, ни смысла в жизни. Попытаться снова торговать, хотя бы немного? Нет, на это у него уже нет сил! Только бы умереть. Карутамма никогда не будет ему принадлежать. О ней надо забыть. Жизнь поступила с ним жестоко; испытания, ниспосланные ему судьбой, слишком мучительны, и не мудрено, что сейчас перед Чемпанкунджу стоит совсем иной Перикутти. Что осталось у этого человека? Только его несчастная любовь…

Чемпанкунджу достал из-за пазухи мешочек с деньгами, в третий раз спросил:

— Сколько я тебе должен?

И опять — никакого ответа. Перикутти стоит перед ним, как уличенный преступник. Чемпанкунджу произносит с презрением:

— Я все же думал, что ты — порядочный человек. Но я ошибался.

Что плохого, в самом деле, совершил Перикутти? Обольстил и обманул Карутамму? Вмешивался в ее жизнь, после того как она вышла замуж? В чем он виноват?

Он виноват в том, что полюбил. Но он полюбил помимо собственной воли. И он не хотел причинить зла ни ей, ни ее семье. Он родился мужчиной и полюбил женщину. Но, даже полюбив, не вторгся в ее жизнь. И тем не менее он стоит сейчас перед Чемпанкунджу, как преступник.

Чемпанкунджу спрашивает:

— Не для того ли, чтобы совратить мою дочь, ты дал нам деньги? Отвечай: разве не так?

Перикутти готов крикнуть: «Нет!» — но слово застревает у него в горле. Не достаточно ли было этого «нет!», чтобы опровергнуть обвинение Чемпанкунджу? Однако у Перикутти не нашлось мужества произнести это слово. А Чемпанкунджу продолжал:

— Стоило только у тебя попросить, и ты сразу же давал все, что у тебя было. Ни минуты не колеблясь. Тогда я думал, что ты так поступаешь по своей простоте, от доброты своего большого сердца. Но это было не так. У тебя на уме была затаенная мысль.

Чемпанкунджу раскрыл мешочек, достал деньги, пересчитал их, потом спросил:

— Понимаешь ли ты, сколько зла ты сделал?

Перикутти продолжает молчать, стоит не двигаясь. На глазах у Чемпанкунджу выступили слезы:

— Нет, ты не понимаешь, да и как тебе понять? Разве ты человек? Ты дьявол!

Перикутти все молчит.

— Ты разрушил, погубил целую семью. Ты разбил мне жизнь. Знаешь ли ты, сколько погибло из-за тебя людей?

Надо только оглянуться назад — вспомнить историю семьи Чемпанкунджу. Начать с тех времен, когда Чакки, чтобы накопить денег на лодку и сети, ходила продавать рыбу в восточную часть селения, и кончить этим днем! И если все сравнить, во все вдуматься, разве не скажешь, что Чемпанкунджу прав?

Чемпанкунджу говорит прерывающимся голосом:

— Мою Карутамму… еще когда она девочкой играла на берегу… ты погубил! Да, все началось еще в ту пору! Разве не правда?

Да, правда. Ничего дурного в дальнейшем не произошло бы, если бы уже в детстве Перикутти не полюбил Карутамму. Крепкая рыбачья семья с ясной целью в жизни жила бы в полном благополучии, в согласии с естественным ходом вещей. Верность обычаям, упорство в борьбе с силами природы предохранили бы ее от всяческих бед. Но с чем остался Чемпанкунджу ныне? Ни жены, ни детей; лодка, ради которой он трудился многие годы, перейдет к другому. У него ничего не осталось. Ничего, кроме вот этих пятисот девяноста пяти рупий, которые он только что отсчитал. Да и они ему не принадлежат — они пойдут на уплату давнишнего долга.

Как ядовитый червь, вполз Перикутти в жизнь его семьи. Объел бутон, погубил цветок… Разве Чемпанкунджу не прав?

Если бы Перикутти был человеческим существом, а не воплощенным дьяволом, он проклял бы день, когда впервые пришел на этот берег — маленьким мальчиком, державшимся за руку отца. Тот день — начало всех бед семьи Чемпанкунджу.

Но что, собственно, произошло в тот день? Маленькая девочка собирала на берегу рыбок, выпавших из сети на песок. Девочка увидела незнакомого мальчика, пристально на него посмотрела. Мальчик попросил у нее маленькую розовую ракушку, которую она подобрала вместе с рыбками. «Ты не дашь мне ракушку?» Она дала ему ракушку. Вместе с ней не отдала ли она ему и свое сердце? И опять же Перикутти здесь ни при чем. Мог ли мальчик в то мгновение знать, что он врывается в жизнь чужой семьи? Это случилось помимо его воли, помимо его ведома.

Теперь его могут обвинять в чем угодно. Ему приходится чувствовать себя уличенным преступником. Но кто знает всю правду? И кто мог бы ее сказать? Только один человек — Карутамма. Хватило бы у нее смелости это сделать? Ведь Карутамма боится даже его видеть, может быть, боится о нем и вспоминать. Да, Перикутти ей страшен.

Чемпанкунджу говорит:

— У меня осталось лишь одно обязательство — вернуть тебе деньги. Те самые деньги, которые ты дал мне на погибель; при помощи которых хотел совратить мою дочь. Вот они, возьми!

Он протянул Перикутти пятьсот девяносто пять рупий. Перикутти не шелохнулся.

— Возьми же! — повторил Чемпанкунджу.

В этих словах — суровое приказание, и Перикутти не смеет ослушаться. Он протягивает руку. Чемпанкунджу кладет в нее деньги.

— Вот все, что у меня есть. Я не знаю, сколько я тебе должен. Одна лишь Чакки могла бы сказать точно. Если здесь меньше, чем нужно… Я больше ничего не могу поделать.

Проговорив это, Чемпанкунджу отошел.

Перикутти долго стоял на том же месте с деньгами в руке.

На что ему эти деньги? Что он будет с ними делать? Он потерял так много! Вся жизнь разбита. Этих денег слишком много для человека, у которого подчас нет и на корку хлеба; но их слишком мало, чтобы выкупить у судьбы загубленную жизнь.

Перикутти взглянул, что у него в руке. Деньги. Кончики кредиток слегка шевелит ветер. Сейчас ему наконец заплатили давнишний долг. Его заставили взять эти деньги. Зачем они ему? Да и считает ли он их своими? Если нет, то чьи же они?

Вдруг Перикутти вздрогнул: до него донесся чей-то хриплый громкий смех. Смех донесся оттуда, где лежала на песке лодка Чемпанкунджу, та самая, которую он когда-то купил у валаккарана Канданкорана. Она лежала там уже очень давно. Корма поднята кверху, носовая часть глубоко врылась в песок. Поднятая корма будто вглядывается в морскую даль — не туда ли, не в просторы ли моря влечет бедную лодку? Стоит ее слегка подтолкнуть, и она сдвинется с песка, сползет с берега, жадно окунется в волны, потом прянет на их гребни… И уплывет далеко-далеко…

«Долго ли мне еще лежать на берегу? Посмотрите, люди: от жара солнечных лучей потрескалось мое тело. Когда же наконец я вновь погружусь в соленую влагу морских волн? В них так прохладно, так хорошо… Когда-то я принадлежала валаккарану Канданкорану в Палликкуннатту. Потом перешла к Чемпанкунджу. Я приносила Чемпанкунджу самые богатые уловы на всем побережье. Я — лодка, приносящая счастье! Я мчусь по волнам быстрее птиц…»

Над лодкой, глубоко врывшейся в песок, кто-то склонился. Оттуда доносится чей-то зловещий хриплый смех. Так смеются безумцы. Это смеется Чемпанкунджу.

Сестры заключили друг друга в объятия. Им обеим непонятно, как могли они так долго прожить в разлуке. Обе плачут. Карутамма покинула родительский дом, оставив мать на ее смертном ложе, и проклятие отца было ей напутствием. Крик Панджами: «Сестра, сестра!» — долго звучал еще в ее ушах. Сколько раз ей казалось, что она слышит плач бедной девочки. Какие перемены произошли с тех пор, как они виделись в последний раз? Мать умерла, в дом пришла мачеха. И вот сестры снова вместе.

Когда Панджами убедилась, что мачеха останется с отцом, она отправилась прямо в Триккуннаппужи. Куда еще могла она пойти? Для Карутаммы ее приход — радостная неожиданность.

Палани стоял тут же и молча смотрел, как сестры обнимали друг друга и плакали. Рядом была и их дочь. Она улыбалась и даже пробовала что-то сказать.

Палани спросил:

— Кто эта Панджами? Зачем она пришла?

Прежде чем ответить, Карутамма взяла на руки ребенка.

Карутамма ответила:

— Это — родная тетка нашей дочери.

Панджами принялась целовать малютку. Ей очень хотелось ее увидеть.

Палани ничего не спросил о жизни в Ниркуннатте. Ему нечего об этом спрашивать. Что его связывает с тем берегом? Ничего.

А Карутамме много есть о чем спросить, как у Панджами — много о чем рассказать. Но Палани не станет слушать. Ниркуннатт ему ненавистен. Ни слова о нем! Против Панджами он ничего не имеет: бедная маленькая девочка. За что на нее сердиться? Но почему все же она сюда явилась? О ком пришла рассказывать? Все, что Палани ненавидит, идет по пятам за этой девочкой, вползает в его дом. И прежде всего — напоминание о вине Карутаммы.

Палани помрачнел. Опять черные тучи сгущаются над его семейным очагом. И только улыбка его маленькой дочери, словно серебряный луч месяца, на краткие мгновения озаряет этот мрак. Но вот этот ребенок, которого никто еще не заставлял плакать, который не знает, что такое слезы, сейчас вдруг расплакался.

Панджами спросила:

— Сестра, почему она заплакала?

Панджами взяла малютку на руки, начала ласкать, и та понемногу затихла на руках своей маленькой тети.

В присутствии Палани ни о чем нельзя спрашивать, ни о чем нельзя говорить. А Карутамме хотелось бы расспросить сестру о многом. Но здесь Палани, и первое неосторожное слово может вызвать его гнев.

Смеет ли Карутамма на это роптать? Палани — муж и отец. Она обещала ему быть верной, торжественно поклялась блюсти свою чистоту. Но… довольно ли с него ее обещания? Может ли он быть уверен, что проклятый мусульманин не бродит где-то здесь поблизости? А если у него в этом уверенности нет, то как ему не усомниться в своей жене?

Палани и Карутамма часто ссорятся: поводов для ссор много. Напряженная, неспокойная жизнь.

Панджами, понизив голос, говорит Карутамме:

— Сестра! Почему ты ничего не спросишь про отца? Неужели у тебя нет сердца?

Карутамма испугалась:

— Не говори об отце! Твой старший брат услышит и рассердится.

Палани сказал, что сегодня ночью он выйдет на лов блесной пораньше.

Он уже надел приманки на все свои крючки. Карутамма приготовила ему ужин.

Мать с ребенком на руках вышла проводить рыбака, уходящего в море. Малютка помахала отцу крошечной ручкой. Обычно Палани, уже отплывая от берега, махал ей в ответ. Но сегодня он этого не сделал. Лодка быстро уходит на запад. Ребенок, словно почувствовав обиду, заплакал.

Сестры остались дома наедине.

Панджами рассказывает, рассказывает без конца. Про смерть матери, про то, как мать препоручила ее заботам Наллапенну, как она велела отцу жениться во второй раз, про все, про все…

— И вот что еще, сестра! Однажды к матери незадолго до ее смерти приходил молодой торговец…

Карутамма перебивает девочку, заговаривает о другом. Сердце ее забилось сильнее. Панджами удивленно спрашивает:

— Что это значит, сестра? Или ты не хочешь, чтобы я тебе рассказала про молодого торговца?

Как будто не слыша ее вопроса, Карутамма говорит:

— Почему меня не известили о смерти матери?

— Все считали, что этого не надо делать.

— Все?

— Да, все. Говорили, что ты нехорошая, жестокая: бросила больную мать.

Панджами стала рассказывать про мачеху; сообщила о самом печальном.

— Лодки и сети потеряны: отец заложил их Оусепху, а мачеха отдала деньги своему сыну. Теперь у отца нет ни лодок, ни денег.

У отца нет больше лодок! Карутамма вспоминает, как их чудесная лодка с быстротой птицы мчалась по гребням волн и на всем берегу не было ей равной. Как любила эту лодку Карутамма! Именно ее называла она «нашей лодкой», и даже сейчас она ближе и милее для нее, чем маленькая лодка Палани. Теперь их лодкой владеют другие, им никогда ее не вернуть. Карутамма заплакала.

— На что же отец будет жить?

— Не знаю, — равнодушно ответила Панджами.

Больше всего остального расстроило Карутамму известие о потере лодки. И оттого, что Панджами говорила об этом совершенно бесстрастно, ей было только тяжелее. Словно Панджами и нет дела до того, как будет дальше жить отец. Словно ей совсем его не жаль.

И у Карутаммы невольно вырвался упрек:

— Какая ты жестокая девочка!

Панджами обиделась:

— Я — жестокая? Из чего это видно?

— Ты бросила отца, ушла, даже ничего ему не сказав. Кто у него остался?

— О! Не тебе меня в этом упрекать! Вспомни, как поступила ты сама!

Это правильно. То, что говорит Панджами, правильно. Карутамме ли ее обвинять? Но есть разница. Она, Карутамма, бросила отца и мать, потому что у нее не было иного выхода. С Панджами дело обстояло по-другому.

Панджами продолжала:

— Если бы сестра тогда не ушла, ничего бы не случилось. Надо было только сестре остаться и смотреть за домом, как это делала мать.

Карутамма призадумалась. Ведь, пожалуй, Панджами права и в этом. Все сложилось бы иначе, если бы Карутамма не ушла, бросив больную мать. Бедная девочка! Она не понимает главного. Не понимает, что сестра ее бежала от страшной опасности, которая подстерегала ее на родном берегу. Девочка ни о чем не догадывается.

Панджами объясняет по-своему поступок Карутаммы:

— Наверно, сестра очень обрадовалась, что выходит замуж. От радости потеряла голову, забыла отца и мать и пошла скорее за мужем…

— Айо! — вскрикивает Карутамма. Ей хочется опровергать, спорить, открыть младшей сестре всю правду, но она вовремя сдерживается. У нее есть иные доводы для своего оправдания, кроме тех, которые она не может высказать девочке. Разве не долг хорошей жены следовать за своим мужем и во всем ему повиноваться? Несправедливо упрекать ее в недостатке дочерней любви: просто-напросто она выполнила долг верной жены. Здесь Панджами не права.

Рассказывая все новости, Панджами не забыла поведать и о припадке безумия Чемпанкунджу. Она описала его со всеми подробностями.

— Мачеха сказала, будто сестрица брала у молодого мусульманина деньги и накликала на наш берег беду. Когда отец услышал такие слова, он помешался. — В голосе Панджами прозвучала бесконечная ненависть к Паппикунджу.

Карутамма молчит. В глазах у нее потемнело. Ей хотелось бы оглохнуть. А Панджами еще не досказала всего:

— И до сих пор на нашем берегу по ночам раздается песня. Все знают, кто это поет…

Панджами начинает рассказывать про Перикутти. Описывает, в какой он находится нужде.

— У него ничего не осталось, сестра: он умирает с голоду. Часто бродит по берегу. Посмотришь на него — и подумаешь, что он сумасшедший. Айо! Бедный молодой торговец!

Карутамма не уверена, следовало ли ей выслушивать этот рассказ или нет. Но ей так хотелось узнать, что с Перикутти! И, наверно, если бы Панджами сама о нем не заговорила, Карутамма не выдержала бы и спросила про него.

Маленький мальчик в желтой рубашонке — таким она его видела в первую их встречу. Она хорошо это помнит. Помнит и все остальное… Вся драма проходила у нее сейчас перед глазами.

Погибла человеческая жизнь. Погибла ли? Нет, она еще только погибает. Помимо собственной воли Карутамма переспрашивает сестру:

— Неужели до сих пор молодой торговец выходит на берег и поет?

Панджами отвечает:

— Да, иногда он сидит у лодки на берегу и поет.

Понимает ли Панджами, что значит эта песня? Конечно, нет.

Карутамма спрашивает:

— Ты его встречаешь?

— Встречала несколько раз.

— И он ни разу не спросил у тебя про твою сестру? — Голос Карутаммы дрожит.

Панджами отвечает:

— Всякий раз, когда он меня видит, он улыбается.

— Он о тебе еще спросит!

Чей это незнакомый страшный голос? Сестры в смятении вскочили. Перед ними стоял Палани.

Тайну свою Карутамма выдала.

Глава двадцатая

Тайна Карутаммы раскрыта, но ей не страшно. Спокойствие овладело ее душой, странная и неожиданная уверенность в себе. До этого дня она была робкой, боялась всего и всех. Если и возникали у нее желания, они тут же гасли — не хватало сил и смелости. А разве не хотелось бы и ей быть счастливой?

И внезапно произошла перемена. Появилась и смелость, и сила для борьбы. Она готова встретить гнев мужа, готова без страха ответить на все вопросы, которые он станет ей задавать. Не случилось ли это потому, что она теперь не одна? Что с нею ее милая сестра Панджами? Есть с кем поделиться, перед кем открыть сердце…

Теперь ее последняя сокровенная тайна стала известна мужу, — что еще осталось скрывать? Надежда, что их семейная жизнь еще может как-то наладиться, течь безмятежно и мирно, утрачена. Но у нее есть Панджами, ей будет легче сносить и гнев, и подозрения мужа.

Что Перикутти был товарищем ее детских игр, Палани уже давно известно. Не стал ли он для нее потом чем-то большим, спрашивает Палани, и Карутамма спокойно отвечает, что нет: она чиста.

Но Палани спрашивает не об этом.

— Ты его любила? — вот что хочет знать Палани.

Любила ли Карутамма Перикутти? Перикутти, который бродит по берегу Ниркуннатта и поет, как безумец; Перикутти, у которого ничего больше не осталось в жизни. Как живого, видит сейчас его перед собой Карутамма, слышит его слова: «Я буду петь мою песню, чтобы ты услышала ее на берегу Триккуннаппужи…»

Карутамма медлит с ответом, и Палани повторяет свой вопрос:

— Ты его любила?

Какой-то внутренний голос подсказывает Карутамме, что теперь ей незачем больше скрывать от мужа свою любовь. До свадьбы она любила другого, вот и все. Войдя в дом Палани, она ни разу не нарушила супружеской верности. В чем же она виновата?

И Карутамма спокойно отвечает:

— Да, я любила его.

И сразу в хижине воцаряется тяжелое, гнетущее молчание. Палани нарушает его нескоро, чтобы задать новый вопрос:

— Прощаясь, ты думала встретиться с ним вновь?

— Нет, — отвечает Карутамма спокойно и искренне.

Проснулся и громко заплакал ребенок. Карутамма взяла его на руки, дала грудь.

Больше в этот вечер Палани ни о чем не спрашивал, а сама Карутамма не пробовала смягчить его гнев, рассеять подозрения.

На следующее утро Палани уходит в море раньше обычного. Он не прощается ни с Карутаммой, ни с Панджами. Уходит молча.

Когда они остались одни, Панджами спросила у Карутаммы:

— Почему старший брат рассердился?

Карутамма отвечает:

— Старший брат занят своими мыслями: он думает о лове.

— У тебя, сестра, — говорит девочка, — теперь есть своя семья. А у меня никого не осталось.

— Нет, милая сестра, — возражает Карутамма, — мы с тобой одинаково одиноки. Давай же жить вместе и в согласии. Мы, — добавляет она с горькой усмешкой, — счастливые дочери мудрого Чемпанкунджу!

Когда в полдень Палани возвратился с лова, Карутамма заявила ему:

— Я должна съездить в Ниркуннатт.

Он не ответил. Карутамма начала ему описывать, в каком бедственном положении находится ее старый отец. Ему нужна помощь.

Но Палани продолжал молчать.

Вечером он снова отправился на лов. Карутамма вышла его проводить. Муж шел впереди с веслом, жена за ним следом с ребенком на руках.

Когда лодка отчаливала от берега, малютка, как обычно, помахала отцу ручкой. Но Палани даже не оглянулся.

Лодка уже далеко, а Карутамма все не уходит с берега и смотрит ей вслед.

Вечер. Небо над морем, там, далеко на западе, — в расплавленном золоте заката. Какой кровавый цвет сегодня у вечернего неба! И там, где небесный багрянец сливается с темной синевой моря, — черная линия горизонта. За нею — тайна… великая тайна!

Лодка Палани стремительно мчится по волнам на запад. Рыбак стоит в ней во весь рост и без устали работает веслом. Лодка то взлетает на гребни волн, то глубоко уходит в воду.

Сколько прошло времени с тех пор, как Палани оставил позади берег? Он не знает. Не хочет знать. Вновь пробудились в нем дремавшие силы, вновь овладело им какое-то исступление. Мало ему одного весла, тесно ему в этой утлой лодчонке! Могучими ударами рассекает он морскую поверхность. Черная линия горизонта между огненным небом и темным морем — вот его цель!

Палани кричит от избытка силы, от приступа какой-то странной ярости, но никто его не слышит. Лодка летит, как птица.

Что пробудило в нем эту силу? Откуда эта ярость? Это исступленное желание заплыть как можно дальше в безграничные просторы моря? Он и сам не знает. Он плывет и плывет…

Стая дельфинов вьется вокруг лодки. Один из них, самый крупный, устремляется на нее, словно собираясь опрокинуть ударом своего тупого рыла. Из глаз Палани посыпались искры; он заскрежетал зубами. Страшный удар веслом обрушился на спину дельфина, и тот, с переломленным хребтом, исчез под водой. Палани мчится дальше — на запад, на запад! Куда он? Ведь на западе у моря нет границ…

Ребенок на руках матери, долго еще остававшейся на берегу, вдруг громко заплакал. Как знать? Может быть, ребенок — сама невинность — видит, чего не увидать его грешной матери: видит своего отца, охваченного неистовым безумием и мчащегося все дальше и дальше в море? От этого, может быть, он и заплакал?

Но Палани этого громкого плача не услышал. Ветер дует с моря к востоку. И этот ветер домчал к берегу торжествующий рев Палани, когда он перебил хребет дельфину. Услышала ли его Карутамма? Нет, до ее слуха он не дошел. Она недостаточно чиста душой, чтобы слышать и видеть то, что слышит и видит невинный младенец.

Палани устремился в море на поиски тайны. Он вступил в новый, необычайный мир. Ему кажется, что луна поднимается прямо из моря. Она разбрасывает серебряные диски по темной воде, и от блеска их Палани становится страшно. Вокруг него, со всех сторон, только вода. Давно исчез из виду берег. Скорее бы достичь неведомой цели!

Что это? Не морские ли змеи заползают в его лодку? В серебристом свете луны искрится их чешуя. Они приподнимаются на хвостах и пляшут у края его лодки. И потом снова исчезают под водой… Или это только обманчивая игра лунного света?

С запада навстречу ему движется огромный водяной вал. Он все ближе… Он обрушивается на его маленькую лодку, осыпает ее брызгами и пеной и перебрасывает через себя, на ту сторону. А на той стороне нет ни валов, ни волн. Внезапно море стало спокойно. Лишь у воды странная, почти черная окраска.

В этом внезапно наступившем спокойствии моря есть что-то зловещее. Черный цвет воды указывает на близость подводных течений. Горе рыбаку, чья лодка в них попадет!

Не затягивает ли уже его лодку подводное течение? Не вращается ли она на одном месте, чтобы потом неотвратимо пойти ко дну? Он гребет изо всех сил… Благодарение богине моря! Лодка снова мчится вперед, — он миновал опасное место!

Стая альбатросов мирно покачивается на небольших волнах. Птицы погружены в сон. Вдруг взвиваются кверху. Не лодки они испугались, нет! Акула! Одного из альбатросов схватила акула!

Палани метнул лесу с самым крупным крючком… Ловкий бросок опытного и смелого рыбака!..

В эту ночь сестры долго не ложились и все разговаривали и разговаривали. Не о событиях минувшего дня. И не о покойной матери. Она — в прошлом. Настоящее же — это Чемпанкунджу. Дочерей мудрого Чемпанкунджу тревожит судьба их отца. Как помочь больному, обнищавшему, почти впавшему в безумие старику?

Когда, наговорившись, сестры легли спать, заснула лишь Панджами; Карутамма заснуть не могла. Она лежала и прислушивалась к завываниям ветра. Весь день дул этот ветер с моря, не перестал и ночью. Странный ветер. Карутамме начинает казаться, что сквозь его вой до нее доносятся обрывки песни, которую пел когда-то Перикутти. Она вслушивается внимательнее. Она снова поглощена мыслью о Перикутти…

Ее муж сейчас в море. Совсем один. Подобно жене первого рыбака в незапамятной древности, она должна бы сейчас молиться богине моря, чтобы та сохранила ее мужа. Но Карутамма не молится: она думает о Перикутти.

Перикутти ее любит… И она любит его. Все это она знает с давних пор, но только сегодня у нее достает мужества не обманывать себя, принять правду, какой она есть. Ведь ей все равно не забыть Перикутти. Да теперь она и не хочет больше его забывать. Перикутти принадлежит ей, как и она принадлежит ему.

И душа ее приняла эту правду — главную правду всей ее жизни. Муки, терзавшие ее сердце, кончились. Она лежит, погруженная в полудремоту, губы шепчут его имя.

Она лежит и ждет. Она знает, что Перикутти должен прийти. Он придет и позовет ее. И она услышит его зов. Вот почему она не спит.

— Карутамма!

Карутамма вздрогнула, очнулась. Значит, она все же уснула! В самом ли деле кто-то произнес ее имя, или это ей только приснилось?

— Карутамма!

Нет, ей не приснилось! Кто-то действительно ее зовет. Это мог быть вернувшийся с лова муж. Ему уже как раз пора вернуться…

И в третий раз прозвучало:

— Карутамма!

— Кто меня зовет? — откликнулась она.

Если бы это вернулся Палани, он сказал бы, чтобы она открыла ему дверь. Он всегда так говорит, возвращаясь с ночного лова. И, несмотря на то, что никто ей не ответил, она встала, открыла дверь и вышла из хижины.

На нее сразу же налетел порыв яростного ветра: словно дуновение чьего-то большого гнева. Ярко светила луна. Ни души.

Она пошла к западной стене хижины — посмотреть оттуда на берег, вглядеться в озаренную лунным светом морскую даль…

У западной стены хижины стоял человек. Это был Перикутти.

Карутамма не испугалась, не вскрикнула.

Он медленно к ней подошел.

Она внимательно в него вгляделась. Не было больше молодого торговца — была всего лишь его тень.

Почему Карутамме не страшно, что он подошел к ней так близко? Разве не станет он сейчас смотреть на ее грудь, на ее бедра? Нет, этого ей нечего бояться. Святостью материнства предохранена ее грудь от нечестивых взглядов, прикосновением нежных губ младенца.

Ее муж сейчас в море… Смеет ли она в его отсутствие говорить наедине с посторонним мужчиной? Да, смеет! Она не смеет сделать другое: отказать в слове человеку, который отдал ей самого себя, обрек себя ради нее на гибель. Ему отказать она не может.

Некоторое время они стоят молча и смотрят один на другого. Карутамма знает, что этот погибший из-за нее человек ее любит и будет любить вечно. Чем бы он ни стал, где бы ни был, он всегда будет ее любить. Он все ей простит. Все от нее стерпит. Она может с ним сделать все, что захочет.

В эти несколько мгновений Карутамма забыла беды, печали, всю горечь жизни, какой она жила до сих пор. Счастье еще не утрачено. Она — обладательница огромного сокровища. Этого сокровища у нее никому не отнять. Любовь Перикутти — вот ее сокровище, счастье, жизнь! И человек, который ее всегда так любил и так любит, сейчас перед ней.

Он протягивает к ней руки… Она их не отстраняет, не отступает назад… Он прижимает ее к своей груди. Их лица сближаются. Он шепчет:

— Моя Карутамма!

— Твоя!

Перикутти спрашивает:

— Карутамма?

Забыв обо всем на свете, всецело отдавшись чувству счастья, она покорно откликается:

— Что?

— Кто я для тебя, Карутамма?

Она приникает к его губам долгим поцелуем и затем говорит:

— Кто ты для меня? Моя единственная любовь…

Далеко-далеко в море на крючок рыбака попалась акула. Очень большая акула. Еще никогда на всем побережье не удавалось ни одному рыбаку поймать такую большую акулу.

Едва проглотив крючок, чудовище бешено забило по воде хвостом. Фонтан брызг поднялся к небу. Потом акула рванулась вперед и поплыла. Она плыла по поверхности. Из ее пасти торчала туго натянутая леса.

Но что ему делать дальше? Натянуть потуже лесу и попробовать остановить добычу или же дать ей плыть, пока она не обессилеет? Надо решить скорее. Если крючок вонзится в горло глубоко, акуле все равно не уйти. И нечего ее останавливать: еще полная сил и разъяренная, она может ударами могучего хвоста опрокинуть, разбить в щепы его лодку. Дать ей плыть? Но тогда она поволочет его за собой далеко в море. А между тем берега и так уже давно не видно, и он даже не знает, в какой стороне находится земля.

Одна рука Палани крепко держит лесу, другая работает веслом. Рыбак обращает взор к ночному небу — хочет по звездам узнать направление. Но путеводной звезды он на небе не увидел: ее закрывали тучи.

Все дальше плывет лодка, увлекаемая обезумевшим от боли чудовищем. Все быстрее и быстрее! Легко рассекает нос лодки морскую гладь. Волн нет, море спокойно. Но страшен черный цвет этой притихшей, грозной воды.

Акула плывет и плывет, лодка мчится за нею. Сколько они уже проплыли? Когда конец этой бешеной гонке?

Палани охватывает ужас. Стуча зубами, он кричит своей добыче:

— Остановись! Не мчи меня во дворец богини моря!

Он изо всех сил натягивает лесу. И лодка сразу останавливается. Палани хрипло хохочет.

— Ха! Ха! Ха! Стой же, стой!..

Немного впереди в смертельной агонии билась в воде акула. Теперь Палани не сомневался, что он спасен. Он еще сильнее натянул лесу — акула взметнулась кверху и снова упала в воду.

Лодка перестала мчаться вперед, но теперь она вдруг начала кружиться на одном месте. Палани с ужасом видит, что попал в мощный подводный водоворот. Круг за кругом описывает его лодка, и каждый новый круг все уже и уже, все ближе лодка к гибельному горлу воронки, край которой где-то далеко внизу, может быть, на самом морском дне.

Палани не выпускает из рук ни лесы, ни весла. Снова смотрит он на небо. Теперь там не видно ни единой звезды: исчезли звезды за плотной черной завесой туч.

Палани оглядывается вокруг, но ничего не видит, кроме безграничной морской пустыни. К северу и югу, к западу и востоку — лишь огромное водное пространство.

Он заплыл в самую глубь моря. Здесь должен находиться дворец богини моря. Еще в детстве Палани слышал много страшных рассказов об этом дворце. Путь к нему лежит через водоворот. Исполинский водоворот втягивает лодку, крутит и, крутя, опускает на дно — к воротам дворца.

Все уже круги, которые описывает лодка, все ближе черная бездна, притягивающая к себе лодку. Есть еще надежда на спасение — акула. И Палани ослабляет руку, которая держит лесу…

Он не ошибся! Стоило ему это сделать, как лодка понеслась дальше! С прежней скоростью, нет, еще скорее!

Оглушительный грохот. На черном небе — зигзаги молний. Гроза! Такая же внезапная и неожиданная, как и предшествовавшее ей зловещее затишье.

Море вскипело, запенилось. Валы поднялись до высоты гор. Валы за валами набегают на лодку, кружатся вокруг нее, берут в свои гибельные объятия…

Палани умеет бороться с разъяренным морем. Он проведет свою лодку сквозь бурю…

Вспышки молний, раскаты грома. Палани еще больше ослабляет лесу. Если лодка остановится, это верная гибель. Пусть же акула, если она еще жива, волочит лодку куда угодно!

Рев и грохот. Это ревет и грохочет разъяренное море. Его ярость направлена на злосчастного рыбака. Жалкое существо — человек! Уничтожить его — такова воля морской богини. Не она ли обрушила на него свои сокрушительные силы?

Быть может, эти огромные валы ринутся и на берег, достигнут рыбачьих хижин? Быть может, уже выползли на прибрежный песок ядовитые морские змеи? Быть может, морские чудища уже разинули свои огромные, как пещеры, пасти, чтобы поглотить верную добычу, а?

И в самом деле? Что это приближается к лодке: исполинская волна или чудовище с разинутой пастью?

У Палани недостало времени это понять: огромная волна — чудовище с разинутой пастью — прянула на лодку и опрокинула ее.

Сверкнула яркая молния, раздался удар грома — будто раскололось и запылало само небо…

Перевернутая лодка всплыла дном кверху. За нее, по горло в воде, цеплялся Палани.

— Карутамма!

Это закричал Палани. Он закричал так громко, что крик его на мгновение заглушил грохот бури.

Зачем воззвал Палани к Карутамме? Есть ли в этом смысл? Да, есть! Палани знает, что в миг смертельной опасности рыбак должен вспомнить свою жену. Там, на берегу, она молится сейчас богине моря от всей полноты своего чистого сердца. И поэтому Палани воззвал к Карутамме. Пусть она помолится за него, как это делала жена первого рыбака в давнишние времена. И разве тот рыбак не вернулся на берег целым и невредимым, несмотря на страшную бурю, подводные течения, морских чудовищ? Молитва его жены, исходившая от чистого сердца, умилостивила богиню моря, и рыбак был спасен.

Надеется еще на спасение и Палани. У него есть жена. Слыша там, на берегу, раскаты грома и рев бури, она знает, что сейчас надо молиться. И не обещала ли она это ему много раз?

Новый вал, самый огромный из всех, набегает на лодку и на рыбака. Палани успевает только крикнуть: «Кару…» — и тут же его поглощает море.

Не видно больше ни лодки ни рыбака. Грохочет гром, сверкают молнии. К самому небу взметаются вспененные волны. Все море — исполинский кипящий котел. Богиня моря явила свой грозный лик… Для того, кто его видел, нет возврата в мир людей…

Сквозь грозовые тучи, закрывавшие небо, блеснула звезда. Звезда, по которой рыбаки узнают направление. Для Палани она пришла слишком поздно.

На следующее утро море проснулось спокойным и тихим, словно бури минувшей ночью вовсе не было.

Жители рыбачьего поселка всю ночь не спали. Со страхом прислушивались они к неистовому вою ветра, к грохоту валов, обрушивавшихся на берег. Волны добегали до самых хижин. Утром на желтом песке были видны морские змеи…

На берегу стоит Панджами. На руках у нее ребенок. Панджами в смятении и тревоге, она плачет. И малютка у нее на руках плачет тоже, зовет отца и мать…

Панджами совсем одна. Старший брат накануне ушел в море на лов и не вернулся. Сестра, которая вчера легла спать вместе с ней, исчезла. Как же Панджами не плакать?..

Спустя два дня волны вынесли на прибрежный песок два трупа — мужчину и женщину, слившихся в неразрывном объятии… Это были Перикутти и Карутамма.

А очень далеко, в Черияжикале, к берегу прибило огромную мертвую акулу, в горле которой торчал рыболовный крючок.

Перевод с малаяльского Чандры Секхара и А. Сиповича.

Кришан Чандар

ЧИНАРЫ МОИХ ВОСПОМИНАНИЙ

Повесть

Кришан Чандар (1913—1977) — крупнейший прозаик Индии. Писал на языке урду. Автор восьми десятков книг: сборников новелл, романов, повестей, из которых наибольшей популярностью пользуются сборники новелл «Кашмирские рассказы», «Мы — дикари», романы «Поражение», «Пятьдесят две карты», повести для детей «Перевернутое дерево» и сатирическая трилогия «Похождения осла».

Многие произведения Кришана Чандара переведены на русский язык и на языки народов СССР.

Было утро полной луны. Как только я проснулся, мать искупала меня и дала белоснежное дхоти. Она до блеска вымыла веранду, постелила для меня коврик, а сама пошла звать брахмана[14].

В доме у нас держали пять человек прислуги, но в этот день мать всеми приготовлениями занималась сама, потому что я был единственным ребенком и потому что это был мой день. Слугам не разрешалось даже дотрагиваться до меня.

Примерно с час я читал «Гаятри»[15], смотрел, как подсолнухи поднимают головки, и разглядывал небо на востоке, где догорали последние звезды. Небо сверкало, чисто отмытое, как наша веранда. А солнце еще не выбралось на свою веранду. Может быть, солнечная мама еще не успела искупать его. Солнце, наверно, купают каждый день, думал я, иначе как бы оно могло каждый день появляться таким чистым и блестящим. У него есть мама, такая же неуступчивая, как моя, и она заставляет его мыться каждый день. Я иногда любил купаться, особенно в ручье за холмом. Переливаясь через запруду, ручей образовывал маленький, но все же водопад. Голубая вода пенилась там мириадами пузырьков, и, лопаясь, они приятно покалывали кожу. Щекотали, как Тарон.

Тарон — это дочка чамара[16] Мобу, она живет в маленьком домике на самом холме за нашим коттеджем. Тарон совсем бедная, она ходит в драной кофточке, и шальвары у нее все залатаны. Ее мама не мажет волосы маслом — у них дома масла для еды не хватает, а чтоб его на волосы переводить — об этом и речи нет. Моя мама терпеть не может этих людей, — они голодранцы, из низкой касты. И мне тоже родители Тарон ничуть не нравятся. Они какие-то черные, морщинистые, худые, и кажется, будто они вечно голодные. Моя мама их просто видеть не может, а они каждый день являются и что-нибудь клянчат. Все дело в том, что у Мобу нет никакой земли и он только тачает обувь.

А вот Тарон мне нравится; лицо у нее круглое, как у луны, и, когда она смеется во весь рот, она становится очень хорошенькой. Я обязательно женюсь на ней, когда вырасту, но это будет еще нескоро — мне восемь лет, а Тарон только шесть. Пройдет много лет, прежде чем мы станем такими же большими, как наши родители. Вообще неясно, почему взрослые не разрешают жениться маленьким мальчикам. Моя мама даже играть с Тарон мне не позволяет. Мы с ней играем тайком. Когда Тарон разозлится на меня, она всякий раз говорит, что не будет моей женой. Она хотела бы выйти замуж сразу за двоих. Несколько месяцев назад мимо нашего коттеджа проехал погонщик слонов нашего раджи, и Тарон тут же решила, что сначала выйдет замуж за погонщика-махаута, а уж потом за меня.

Я ответил, что два раза замуж не выходят, а она состроила гримасу и спросила, почему это не выходят? Вот пекарь Ганга Рам два раза женился, так почему же другим нельзя? Мне нечего было ответить на это, а когда я не нахожусь, что ответить Тарон, я ее луплю. Как начнет считать, сколько раз выйдет замуж, я ее луплю.

— Я тебе велела сто раз повторить молитву «Гаятри», а ты затих на своем коврике и подсолнухи рассматриваешь!

Я вздрогнул от неожиданности, — мамин голос нарушил ход моих мыслей, — и громко забормотал молитву.

— Странный ребенок, — вздохнула мама, подавляя раздражение, — вечно витает в облаках.

— Поэтому мои мантры[17] на него и не действуют, — вмешался Ганга Рам. — Он их даже толком не знает…

Мама замахнулась было на меня, но Ганга Рам поспешил сказать:

— Нельзя трогать ребенка в час благотворного воздействия планет!

Мать опустила руку, что-то ворча себе под нос.

— Готово семизерние?

В день полной луны меня взвешивают. Мама смешивает маш[18], горох, рис, пшеницу, просо, сезам, маис и готовит столько этой смеси, сколько я вешу. Это называется «семизерние». Когда смесь готова, на веранду приносят огромные весы, на которых мы обыкновенно взвешиваем дрова; на одну чашу стелют коврик и усаживают меня, другую — наполняют семизернием. Как только чаши весов выровнятся, меня отпускают, а крупу обычно отдают Ганге Раму, потому что, пока идет взвешивание, он все время читает мантры.

Делают это подряд вот уже восемь лет, потому что я единственный ребенок у моих родителей, мне восемь лет и я очень худой. Мама все время старается кормить меня, а папа говорит, что чем больше меня пичкают, тем худее я становлюсь. Папа считает, что, если б мама перестала со мной возиться и оставила бы меня в покое, я сразу бы растолстел и окреп. Но моя мама не хочет и слышать этого и всегда в таких случаях говорит папе:

— Какой ты черствый! Даже собственного ребенка не жалеешь!

Мне самому мой отец очень нравится, — он иногда даже играет со мной. Мама никогда этого не делает. Она может только наказывать и кормить. Если б кто знал, как мне надоело все время есть, до чего я хочу жить, как все дети! Их кормят один раз в день, никто их не пичкает никаким завтраком, им не дают фрукты, — они их в садах воруют, — они в глаза не видели яйца, а мне приходится есть их каждый день. И все равно — другие мальчишки сильней меня. Правда, я бегаю быстрей, чем они, но, если мы гребем наперегонки или меримся силой, другие ребята всегда выигрывают.

Когда Ганга Рам взвесил меня на дровяных весах и забрал крупу, мама сказала, чтоб я переоделся. Она принесла мне синие штаны и рубашку, голубую, как небо. Штаны были обшиты бархатом, а низ рубашки переливался совсем как край неба. Мое белое дхоти мама отдала Ганге Раму, новенькое, вчера только купленное дхоти. Еще она дала ему две рупии. Он торжественно поблагодарил ее и меня и пошел по дорожке к своему дому. Тогда открылась дверь, и отец вышел из своей комнаты.

— Кончилось наконец это брахманское жульничество? — спросил он.

— Кончилось, — сердито ответила мама.

— Может, теперь в гурдвару[19] пойдешь?

— Да! Схожу и в гурдвару! Непременно пойду, почему бы и нет?! Если тебя совершенно не беспокоит здоровье собственного сына, так я о нем думаю! Ты только посмотри, сколько жутких болезней вокруг, а я хочу уберечь от них мое сокровище!

Отец подмигнул мне и осмотрел с головы до ног.

— Беги играть, сынок, — сказал он с улыбкой, — не вижу я никаких признаков болезни. Плохо только, что один ты у нас. Я все думаю, не пора ли нам обзавестись еще ребенком…

— Тише ты, ради бога, тише! Ну что ты говоришь при сыне? И не стыдно тебе! — По маминому голосу не понять было — рассердилась ли она или радуется, боится или смущается. — Я молиться собираюсь, а ты со своими шуточками. Надо всем готов потешаться. Сказывается на тебе влияние Арья-самаджа[20]. Ни малейшего представления о том, как должен вести себя достойный человек.

Моя мать была ревностной индуисткой, а отец был воспитан в свободном духе Арья-самаджа, и это приводило к частым раздорам между ними. Нередко они и меня вовлекали в свои споры. Отец обнимал меня и громко, чтоб слышала мама, спрашивал:

— Мой сын на стороне Арья-самаджа, правда?

Я еще теснее прижимался к его коленям и отвечал:

— Конечно, я за Арья-самадж.

А иногда мама брала меня на руки и, целуя, приговаривала:

— Мой сыночек — верующий индус, не так ли, радость моя?

— Я — верующий! — подтверждал я, обнимая маму за шею, и приговаривал: — Я как мама, я верующий!

Мама украдкой показывала отцу язык, они оба начинали смеяться, и мне очень нравилась эта их игра!

В гурдвару вели две дороги — можно было пройти базаром или через сады за нашим домом. Мы с мамой решили идти через сады. Стоял погожий августовский день. Яблоки уже покраснели, груши стали золотистыми, как лицо Тарон, и кожица на них была как на ее лице — нежной и упругой. Листьев чинары будто коснулся огонь. К сентябрю чинара заполыхает факелом и листья начнут осыпаться, устилая землю. Мы с Тарон опять будем играть в эти листья, будем делать из них золотые короны и надевать друг другу на голову. Листья можно скреплять тоненькими камышинками, — тростник и камыш растут по берегам реки, — и делать из них лодочки, а потом пускать их по воде. Когда лодочка из золотых чинаровых листьев плывет по ручью, она похожа на распустившийся лотос в дворцовом пруду махараджи.

Утро полной луны было действительно чудесным. Весь этот день считался моим, и оттого он казался еще лучше.

Мама ступала неторопливо и с большим достоинством, а я то убегал вперед, то останавливался и оглядывался на нее, то бросался ловить бабочек. Мама подзывала меня и строго говорила: «Не убегай далеко».

Так трудно быть ребенком. Никогда не знаешь, что нужно взрослым: отстанешь — ругают, вперед забежишь — ругают. Смирно шагаешь рядом — говорят: «Ты что крадешься, как тень, за мной? Иди вперед». Трудно понять, чего хотят взрослые.

Хорошо идти в гурдвару утром полной луны. Там стучит барабан, поют флейты, толпится народ. В храмах такого не увидишь. В гурдваре раскрыта красивая книга и человек с белой бородой что-то из нее читает, изредка взмахивая опахалом. Читает он красиво, нараспев, мне это очень нравится, хотя я ничего не понимаю. Потом все встают и молятся, а я прячу радостный блеск в глазах, — после молитвы будут раздавать сладости. Вот он идет, человек с большим круглым медным подносом, накрытым белым муслином. Я протягиваю руки, и он наполняет мои ладони халвой. Халва такая горячая, что приходится подбрасывать ее на ладошках, иначе обожжешься.

Сегодня халва теплая, мягкая, пахучая, и я говорю маме, что, когда вырасту, обязательно пойду служителем в гурдвару, но мама качает головой:

— Ты не можешь стать служителем бога, сынок! Ты же наш единственный ребенок. Если бы был у тебя брат, разве стали бы мы тебя отговаривать.

В те времена, во времена моего детства, существовал обычай, по которому старшего сына отсылали на время в храм.

В нескольких шагах от выхода из гурдвары росло большущее дерево пипал[21], его ствол окружала невысокая приступка, а на ней, вперемежку с горшками для священных листьев тулси[22], лежали разбитые каменные фигурки. Они были такие красивые! Особенно одна, похожая на мою маму. Была там и другая — пляшущая фигурка, ей, правда, недоставало одной из каменных ног, но зато у нее сохранились все четыре руки. Была еще безголовая фигурка: одно только тело, красивое, как у тех девушек, которые по утрам проходят мимо нашего дома к роднику с кувшинами на головах.

Многие фигурки были намазаны синдуром[23]. Около приступки кто-то сделал соломенный навес на двух бамбуковых столбиках; к нему был подвешен колокольчик. Мама нарвала листьев тулси, разложила их перед фигурками и молитвенно сложила руки. Велела и мне молиться. Глаза у нее были закрыты, губы двигались. Я не стал закрывать глаза, чтоб можно было смотреть на красивые фигурки. Мама кончила молиться и звякнула в колокольчик. В колокольчик с удовольствием позвонил и я…

— Мама, — сказал я. — Я хочу остаться здесь! Стал бы служителем, каждый день звонил бы в колокольчик!

— Пойдем, мой дурачок! — засмеялась мама. — Служителями в храме могут быть только брахманы по касте, а мы из второй касты — мы кшатрии[24].

— Значит, кшатрий не может звонить в колокольчик?! — Ошеломляющая новость никак не укладывалась в сознании.

Я долго размышлял над этим, потом сказал маме:

— Тогда я, пожалуй, брахманом стану, когда вырасту.

— Ну в кого ты такой глупый у нас? — расхохоталась мама. — Кшатрий не может превратиться в брахмана. Так не бывает.

— Почему не бывает? — Это тоже не укладывалось в моем сознании. Если дети становятся взрослыми, так почему кшатрий не может стать брахманом?

Но дальше расспрашивать маму было бессмысленно. Мы, дети, задаем много вопросов. И очень редко получаем на них ответы. Взрослые ведут себя как боги: захотелось — ответили человеку, не захотелось — рассердились на него. В этом мире трудно быть ребенком.

Мама, по обычаю, обошла вокруг пипалового дерева и, взяв меня за руку, повела за собой. Я знал, куда мы сейчас пойдем, поэтому радостно зашагал по дороге — она вела за наш городок. Я знал, что дорога длинная, что вьется она среди рисовых полей и перелесков, что поведет она сначала вверх, потом вниз, что мы пройдем двумя деревянными мостками, под которыми страшно рычит вода, а по обе стороны растут сосны, похожие на зонтики. Когда дует ветер, сосны шумят, будто где-то далеко идет дождь.

Это была моя любимая дорога, и я, вырвавшись от мамы, вприпрыжку помчался вперед. Сначала я увидел целую толпу народа на холме под инжиром. Кто-то пригнул большую ветку, и на ней повис, раскачиваясь, пастушонок. Он пригоршнями рвал инжир и бросал его девочке, стоявшей под деревом. Они громко смеялись, и я подумал, что сегодня же позову Тарон рвать груши.

Радуясь этой мысли, я побежал дальше. На дорогу выскочил заяц, поставил торчком длинные уши, глянул в мою сторону и прыгнул обратно в кусты. Две серые белочки взбежали друг за дружкой на ореховое дерево. Я полез было за ними, но белочки оказались проворней меня, — взлетев на самую макушку, они уткнули мордочки в пушистые хвосты и смотрели на меня, будто дразнясь. Мне вдруг захотелось стать белкой, чтоб свободно и без забот играть в лесу, грызть орехи, забравшись высоко на дерево… Но у меня есть родители, и у нас есть дом и пятеро слуг, которые следят за каждым моим шагом. Ох, как трудно быть человеческим детенышем!

Тут подошла мама и приказала мне слезть с дерева. Мама тяжело дышала, лицо у нее было красное. Она долго отчитывала меня за мое несносное поведение, но ведь это же вообще манера всех взрослых: они быстро устают и так же быстро теряют терпение. Ни белки, ни зайцы их совершенно не интересуют. Они вечно хмурят брови, и можно подумать, будто они чем-то всерьез озабочены. Я часто слышу по ночам, о чем разговаривают мама с отцом: вот, мальчик уже совсем большой, пора откладывать деньги… Ни разу еще я не видел белок или зайцев, которые откладывают деньги!

Я слез с дерева и опять побежал впереди мамы. Дорожка круто свернула, и мы как-то сразу очутились высоко на склоне холма. А еще выше склон густо зарос сливой. Ветки самого большого дерева были увешаны сотнями грязных тряпичных куколок. Это был мазар[25] пира[26] Шахмурада, смотрителя мазара звали дядя Рамазани, а его сын Джура был моим лучшим другом. В день полной луны он всегда выходил на дорогу и ждал меня. Пока мама оставалась на мазаре, мы с Джурой играли в прятки среди сливовых деревьев, выискивали в сухой листве ярко-красные упавшие сливы и ели их, а в сочной зеленой чащобе пел соловей, ворковали горлинки и оглушительно трещали скворцы.

Мне нравилось приходить на могилу святого Шахмурада, я очень любил играть с Джурой, любил дядю Рамазани, поэтому, увидев мазар, я сразу же объявил маме:

— Мама, я решил, когда вырасту, стать мусульманином.

Я не понял, что произошло, что дурного я сказал, отчего мама, вздрогнув, схватила меня за руку и сильно ударила по щеке. Так ударила, что я заплакал от боли и ревел всю дорогу до дома. Белочки под деревом видели, что я плакал, пастушонок под инжиром и эта его девочка тоже видели, что я плакал, а моя мама много раз приказывала мне утереть лицо и прекратить рев. Но я заупрямился и плакал нарочно, чтобы весь мир видел, что я плачу. Моя мама бьет меня — и вот я плачу. Я превратился в серую белку, а мама повсюду ищет меня. Я стал зайцем и спрятался, а мама как безумная кружит по лесу. Я соловей в зарослях сливы, а мама бродит вокруг мазара. Так ярко я вообразил себе мамины злоключения, что мне стало мучительно жаль ее, — и я расплакался еще сильнее. Плакал я, пока мы не вошли в дом, и отец, чтоб я успокоился, разрешил мне поиграть в саду.

Именно этого мне и хотелось больше всего. Слезы мои мигом высохли, и я побежал в свой любимый уголок большого сада — там были вкопаны в землю большущие железные перекладины, которые поддерживали виноградные лозы, а вокруг все было оплетено пурпурными бугенвилиями. Я не сомневался, что Тарон ждет меня где-нибудь поблизости от железных арок. Я покричал немного, побегал, поискал и наконец увидел: она залезла на железную перекладину, спряталась там и тайком поедает виноград. Я стащил ее за ногу с перекладины, раскрыл ей рот и начал запихивать виноградину за виноградиной.

— Отпусти! — отбивалась Тарон. — Ты что делаешь? Отпусти же!

Я отпустил ее и объяснил:

— Мы в пастухов играли. Так пастух пастушку кормит инжиром.

— Глупости какие! Один другого за шею обнимает и кормит, так, что ли, по-твоему?

— Сам видел. Ну ладно, я тебя кормил, теперь ты меня!

— Нет, сначала ты меня еще покорми! — возразила Тарон.

— Нет, ты! — заупрямился я.

— Тогда давай считаться! — предложила Тарон. Быстро тыча пальцем то в свою грудь, то в мою, она начала считать нараспев:

— Икар-дхукар, волк пришел, и кого же он нашел? Тебя! Ты меня корми виноградом! Тебе выпало!

Я было задрал голову к высокой железной перекладине, но быстро передумал и сорвал спелую кисть винограда с самого видного места. Отрывая по виноградине, я начал класть их в рот Тарон и считать:

— Акар-дхакар, волк пришел, и кого же он нашел! Все. Теперь ты меня корми.

А Тарон вдруг выхватила у меня виноградную кисть и побежала. Бегать она умеет. И визжать тоже.

— Не буду! А я не буду! Не буду кормить!

Я погнался за ней. Тарон от меня. И никто не подумал, куда мы мчимся, — опомниться не успели, как оба, задыхаясь, стояли перед самой верандой. Мама схватила Тарон за шиворот и дала ей хороший подзатыльник, и еще, и еще!

— Мерзкая девчонка! Скверная неприкасаемая! Играть с моим сыном в день полной луны![27] Мальчик нездоров, и тебе сто раз было говорено не таскаться сюда! Смотри мне, я тебе все кости переломаю, если еще хоть раз увижу тебя здесь.

Моя мама так разошлась, что и вправду могла бы, чего доброго, переломать Тарон кости, если бы не отец, который пришел моей подружке на выручку.

Он взял Тарон на руки, — та ревела во весь голос, — и унес ее в сад. Потом он нарвал ей краснощеких яблок; при виде яблок Тарон сразу забыла про подзатыльники и заулыбалась сквозь слезы.

Отец после этого сказал маме:

— Если ты еще раз помешаешь мальчику играть с Тарон…

— Тарон неприкасаемая, она дочь сапожника!

— Неважно, чья она дочь. Тарон просто маленькая девочка.

— Можешь эти свои красивые идеи держать при себе! Я не допущу, чтоб мой сын сошел с пути веры, как ты! Правда, этого не будет, мой маленький?

Мама прижала меня к себе и тихонько спросила:

— Ты ведь мамин сын?

Мне было очень страшно, и я сказал:

— Да…

Но глазами я провожал Тарон по саду и видел, как она несет яблоки в подоле.

— Будешь маму слушаться?

— Буду, — прошептал я.

Но перед моими глазами все стояли краснощекие эти яблоки.

— Так какую ты веру выберешь, сынок, мою или папину?

— Яблоки я выберу! — ляпнул я.

Отец так и прыснул, а мама шлепнула меня и сердито сказала:

— Говори — тебе нравится моя вера? Или отцовская?

Отступать было некуда, и я с плачем подтвердил:

— Яблоки мне нравятся!

Эта история произошла давно. Сколько воды утекло с той поры. Я уж лет сорок не видел, как раскрываются почки на яблонях. Я иду тропой плененных надежд, неисполненных желаний, звериного эгоизма, темной, путаной тропой иду я. Когда я оглядываюсь сквозь прутья тюремной решетки, когда я вообще решаюсь взглянуть назад, мне всякий раз видится восьмилетний мальчик и мама, которая шлепает его и допрашивает:

— Говори — какая вера тебе нравится?

А мальчик упрямо тычет пальцем в краснощекие яблоки:

— Мне яблоки нравятся.

Если бы умели мы следовать нашим детским мечтам, насколько другим был бы наш мир.

Если бы…

С тех самых пор, как мама уехала к бабушке, отец ходит очень веселый: пять лет в доме шли разговоры об этой маминой поездке.

— …Да и не могут два человека провести столько времени вместе, — говорит отец советнику по финансам Сардару Крипалу Сингху. — Я что хочу сказать: мужчине и женщине трудно ладить, не разлучаясь годами. Просто необходимо иногда побыть одному… Да если б даже господу богу вздумалось прожить со мной столько лет, я и его возненавидел бы! А женщина есть женщина.

— Ну что вы. — Сардар Крипал Сингх будто даже испугался слегка. — Ну что вы. Моя супруга вот уже двадцать два года, как не навещала своих родных, а ничего, прекрасно живем. Нисколько друг дружкой не тяготимся.

— Вы совсем другое дело, Сардар-джи[28]. Вы советник по финансам, вы двадцать дней в месяц проводите в разъездах, значит, независимо от ваших желаний, вы на это время расстаетесь с женой, а после отлучки, конечно, приятно возвращаться домой. А тут — изволь возвращаться домой каждый день. Зато стоило госпоже моей супруге уехать к своей мамаше — и посмотрите, как сразу хорошо стало в доме. Чувствуешь себя свободным человеком — ни хлопот, ни забот. А месяца так через четыре, когда успею соскучиться по жене, до чего ж я буду рад ее возвращению! Я думаю, что жен вообще надо силой отправлять погостить месяца на три к родным. Радже бы надо издать такой указ.

— Будь это во власти раджи, — ответил Сардар Крипал Сингх, — так он бы всех рани[29] выставил из дворца, отправил бы их пожизненно гостить к родственникам и наполнил бы свой гарем новыми красавицами. Но жены это понимают и следят за раджей во все глаза. Кстати, меня жена прислала, говорит — сходил бы, пригласил бы к нам в гости доктора! Я, собственно, за этим и пришел к вам.

— Спасибо, но завтра я собрался в Кирман.

— Форель ловить? — в тоне Сардара Крипала Сингха прозвучали и разочарование, и зависть.

— Форель. Может, поедете с нами? — предложил отец.

— Да нет, куда уж мне, я ведь из поездки только вернулся. Надолго едете?

— На неделю. Если уж очень приглянется там — дней на десять останусь.

— Ну что ж, пойду, пожалуй. А вернетесь из Кирмана, непременно приходите к нам как-нибудь вечерком. Приходите, а то жена обидится.

— Кланяйтесь ей от меня. А я, как вернусь, сразу дам вам знать.

Когда Сардар Крипал Сингх ушел, я запрыгал от радости.

— Ага! — кричал я, хлопая в ладоши. — Мы едем в Кирман! Мы едем ловить форель!

По правде говоря, я должен был уехать с мамой и уехал бы, если бы отец потихоньку не распалил мое воображение рассказами о ловле форели. А тут еще Кирман! Все в один голос утверждали, будто это необыкновенно красивое место. Говорили, что там на высоте в шесть тысяч футов раскинулось озеро, называлось оно Ашман и было размером в две мили. На озере был охотничий домик.

Отец пообещал мне тогда:

— Останешься дома — возьму тебя с собой в Кирман. Потому-то я и отказался ехать с мамой.

— Хочу остаться с папой! — упорствовал я.

Мама обещала купить мне автомобиль, который работал на батарейках, но у меня уже были две заводные машины, — без батареек, правда, их заводили ключом, — поэтому поездка в Кирман казалась гораздо привлекательней и я не хотел променять ее на машину. Вот разве что меня повезли бы в большой город и показали там зоопарк, тогда еще куда ни шло. Я начал было внушать маме эти мысли, но она рассердилась и сказала:

— В таком случае можешь оставаться с отцом. Думаешь, счастье — таскать тебя за собой? Оставайся дома. Папе быстро надоест с тобой возиться, я-то уж знаю. Тогда ты что будешь делать?

— Я не буду надоедать папе, — решительно заявил я.

— Он не будет надоедать, — поддержал меня отец.

— Раз у папы с сыном такое согласие, так зачем мне вам мешать! — обиженно сказала мама.

Вдруг я почувствовал, что очень люблю маму и что мне жалко ее. Я слез с папиных колен и потянулся к ней:

— Не останусь с папой. Лучше поеду с тобой к бабушке. Будем в бабушкином доме жить! В бабушкином доме!

Мама сразу вытерла слезы, заулыбалась и посмотрела на отца:

— Мой маленький раджа, сыночек мой! Конечно, ты поедешь со мной, конечно, со мной!

Однако, когда все было готово к отъезду, и меня одели в коричневую бархатную курточку и штаны до колен, а ноги обули в сверкающие коричневые ботинки, и мама в последний раз перед дорогой зашла в свою молельню, отец шепнул мне на ухо:

— А я думал, мы с тобой в Кирман поедем.

— А в Кирмане есть зоопарк?

— Нету.

— А машина с батарейкой есть?

— Нет.

— Ну…

Отец медленно сказал:

— Я думал, мы поедем втроем рыбу ловить: ты, я и Тарон.

— И Тарон можно будет взять?! — взвизгнул я от радости.

— Ш-ш-ш! Тише ты! — Отец приложил палец к губам. — Мама услышит и тебя силой к бабушке увезет. Если ты пообещаешь остаться дома, я обязательно возьму Тарон с нами.

Я с великим трудом сдержался, чтобы не закричать от восторга; но согнать улыбку с лица было выше моих сил; да и глаза мои так и сверкали от счастья. Когда мама вышла из молельни, я тут же сказал:

— А я не поеду к бабушке, я с папой останусь.

Мама посмотрела на меня, потом на отца.

Тот опустил глаза.

— Ты ему что-нибудь говорил?

— Нет.

— Как нет? Наверняка что-то сказал. Иначе почему это он перед самым отъездом вдруг раздумал?!

— Не поеду к бабушке, — упрямо повторил я.

Отец сказал:

— Я ничего не говорил. Слово даю.

— Не поеду, не поеду, не поеду! — забубнил я.

Мама вспыхнула от гнева и занесла было надо мной руку, но отец шагнул вперед и дрогнувшим голосом проговорил:

— Рани, я и так места себе не нахожу оттого, что ты уезжаешь, а если ты еще и мальчика заберешь, право, не знаю, чем жизнь заполню без вас.

Отец говорил таким голосом, будто у него першило в горле.

Мамин гнев сразу улетучился. Она отвернулась от меня, подошла к отцу, положила руки на его грудь и спросила растроганно:

— Почему же ты мне раньше этого не сказал? Я бы не настаивала. Если ты против, я не поеду к своим.

— Нет-нет, — испуганно и торопливо заверил ее отец. — Непременно поезжай, я ведь не эгоист, тебе хотя бы раз в пять лет надо видеться с родными, разве я не понимаю? Тебе хочется увидеть мать, отца, братьев и сестер. Нет, обязательно поезжай, а я как-нибудь скоротаю время в разлуке!

— Хорошо! — повеселела мама. — Тогда я поеду, а ребенка оставлю с тобой. Только ты здесь хорошенько смотри за ним!

— Не волнуйся. Это же мой сын.

— Следи, чтоб он каждый день пил красный шербет.

— Я собственноручно буду поить его.

— И кальций ему давай. Пилюли.

— Хорошо.

— Шербет после еды.

— Сделаю, как ты просишь.

— И не давай ему так много гулять, если прохладно станет.

— Ладно.

— И не разрешай ему играть с этой чернорожей Тарон. У нее вшей полна голова. Еще на ребенка переползут.

— Да я эту грязнулю близко к дому не подпущу! — грозно пообещал отец.

Мама успокоенно вздохнула и, легонько проведя пальцами по широкой отцовской груди, сказала:

— Какой ты у меня хороший…

В Кирман мы собрались на восьмой день после маминого отъезда. Сначала отец попросил разрешения у мамы и папы Тарон, чтоб ее отпустили с нами.

Тарон не только отпустили — ей даже сшили два новых наряда: две пары густо-красных шальвар из хлопчатки и две рубашки к ним: одну из черного ситца, другую — из голубого в цветах. Сверху на них надевались шарфы — Тарон купили розовый шарф и голубой. А за день до отъезда наша служанка Бегиман хорошенько выкупала Тарон, частым гребнем вычесала ей волосы, намазала их душистым маслом и заплела в косички.

Теперь Тарон в своем новом наряде сидела верхом на осле и посматривала на меня с таким видом, будто я сын сапожника, а она дочка раджи. Я здорово разозлился и хотел ее стукнуть, но побоялся отца, который был с ней очень добр. Даже когда мы по дороге останавливались и заказывали еду, отец сначала давал все Тарон, а потом мне. С непривычки у нас от верховой езды затекали ноги, так отец сначала снимал с осла Тарон, а потом меня. Он протягивал одну руку Тарон, другую мне и вел нас пешком, но разговаривал больше с Тарон. Тарон была счастлива, а я старался не показать обиды и все думал, как в Кирмане обязательно ее отлуплю. Обязательно! Чем больше отец шутил и смеялся с ней, тем сильней становилась моя ненависть. Правильно говорила мама: ведьма Тарон, дрянь такая! Смотри ты: отец шутит — так она прямо исхихикалась! Дрянь! Грязнуля! Сапожникова дочка!

Мой осел вдруг оступился, я слетел с седла и оказался на шее у осла. Погонщик бросился ко мне и помог сесть снова в седло, а то я упал бы. Тарон захохотала и начала дразниться.

В Кирман мы прибыли на исходе дня. Было довольно холодно, дул сильный ветер. На высоте в шесть тысяч футов раскинулась широкая поляна, заросшая мягкой зеленой травой. Здесь обычно располагались пастухи со стадами коз. В низинке, как раз посреди поляны, лежало озеро Ашман. Со дна озера били ключи, вода размыла западный берег и выливалась речушкой вниз. Синяя эта речушка гремела синими камнями; именно в ней отец собирался ловить форель. Над самой речкой, в том месте, где она вытекала из озера, стоял охотничий домик раджи. Лестница ступенек в десять вела к воде, а к нижней ступеньке были причалены две лодки. За домиком росло огромное тунговое дерево, еще несколько таких деревьев, но поменьше, виднелось далеко на берегу, и пастухи ставили свои палатки в их густой тени. Перед палатками складывались каменные очаги, разводили в них огонь, и жены пастухов, сверкая тяжелыми серебряными серьгами, пекли кукурузные лепешки. Мне все это казалось странным, но очень нравилось.

Мы спешились с ослов перед домиком. Верховых ослов у нас было три, — на других привезли палатки, постельные принадлежности и провизию. Четверо слуг сразу же принялись хлопотать у деревянных кольев перед домиком, натягивая палатки и гамаки. Нас встретил смотритель домика и с поклоном пригласил войти.

Как-то очень быстро село солнце, и свежий ветер начал трепать занавески на окнах. От ветра дребезжали стекла, постукивали рамы, и отец закрыл окна. Потом затопили камин, постелили постели. За ужином отец по очереди давал лакомые кусочки то Тарон, то мне. Нам очень нравилось так есть. А после ужина отец усадил нас обоих на колени и рассказал нам интересную сказку. У нас начали слипаться глаза, и отец уложил меня и Тарон в большую двуспальную кровать. Тарон ухватилась рукой за мою шею и заснула, прижимаясь ко мне. Вскоре заснул и я, убаюканный теплой, ласковой темнотой.

Мне много пришлось поездить в жизни, я повидал немало красивых мест и в Индии, и за границей, но никогда больше не довелось провести такой нежный, чистый, сладостный вечер. Даже сейчас, спустя столько лет, когда я приезжаю в незнакомое мне место и один ложусь спать в непривычном гостиничном номере, я будто ощущаю маленькую крепкую ручку Тарон на своей шее. Сон вдруг исчезает, я вздрагиваю, сажусь в постели и начинаю разглядывать пустую комнату с удивлением и грустью. И снова гуляет ветер, постукивая в закрытые окна, а я даже не знаю, где теперь та девушка, не знаю, кого она выбрала себе в спутники. Быть может, она баюкает теперь другого мальчика — в колыбельке…

Когда мы проснулись, отца уже не было, окна были распахнуты настежь, а занавески легонько колыхались. Наша кровать была залита нежаркими лучами утреннего солнца; завтракать нам подали прямо в постель. Тарон так набросилась на еду, будто до этого никогда в жизни не ела. После завтрака слуга по очереди умыл нас теплой водой и вместо дорожной одежды надел на нас домашнюю. Я разыскал среди своих вещей резиновый мячик, и мы с Тарон побежали на берег. Отец ушел туда рано утром, чтобы не пропустить хороший клев.

Мяч скользил по траве, а мы с Тарон с криками носились по лужайке. Трава была густая, упругая, и мы бегали по ней, словно по пружинному дивану. Потом мы нашли целые заросли мелких голубых цветов. Я повалил Тарон, плюхнулся сам и начал кататься по траве. Зелень замелькала перед нашими глазами, закружилась верхушка тунгового дерева, то появляясь, то исчезая. Закружилось и небо, сливаясь с быстрой речной водой, речка смешалась с голубыми цветами, а надо всем висело золотое солнце.

Наш мячик закатился в гущу белых нарциссов, и мы побежали доставать его и увидели в цветах черного пса, неизвестно откуда взявшегося. Пес схватил наш мячик в пасть и бросился удирать с такой быстротой, что через мгновение мы увидели его по другую сторону поля нарциссов.

Стебли, которые помял на бегу пес, еще продолжали покачивать дремотными шапками нарциссов, и нарциссы смотрели на нас с такой грустью, будто и они жалели о пропавшем мячике.

Я взглянул на Тарон. Тарон — на меня. Мы взялись за руки и медленно пошли через нарциссы в ту сторону, куда удрала собака. Нам стало страшно — пес был черный-черный и такой огромный.

Сразу за нарциссами начиналась вода, а у воды сидел на берегу человек. Он держал в руках наш мячик и внимательно разглядывал его. Мяч был красивый, трехцветный: красно-желто-зеленый. Рядом с человеком сидел черный пес. Увидев нас, он весело залаял.

Человек поднялся и приказал собаке:

— Спокойно, Черныш!

Собака умолкла и завиляла хвостом.

Очень странным показался нам этот человек: голый до пояса, в узких черных штанах, доходивших ему до колен, на шее висел священный шнур[30] ослепительно-белого цвета; глаза у человека были ярко-синими, а лицо обросло рыжей бородой. Он подбросил мяч на руке, улыбнулся — наш страх как рукой сняло.

— Это мой мяч! — заявил я. — Отдай!

Человек разжал пальцы, мяч стукнулся о землю, подпрыгнул раз-другой, на третий раз пес опять схватил его зубами. При виде скачущего мяча человек так развеселился, будто в жизни не видел резиновых мячей.

— Отдай мой мяч! — настойчиво потребовал я.

Он испугался и бросил мне мяч. Я поймал его.

Он изумленно проследил за полетом мяча и спросил:

— Из чего эта штука сделана?

— Из резины.

— А что такое резина?

— То самое, из чего у тебя мозги! — нагрубил я.

— Ты сын господина доктора? — мягко спросил человек.

Я утвердительно кивнул.

— Где мой отец?

— Рыбу ловит, — ответил он. — Во-он там, видишь, за крайним тунговым деревом.

— Не вижу, — пробормотал я, изо всех сил вглядываясь в сторону тунгового дерева.

— Из-за дерева не видно. Пошли, я отведу тебя.

Он наклонился за вязанкой дров, лежавшей на берегу, поднял дрова на голову и зашагал вдоль берега. Мы с Тарон побежали впереди него. Отец сидел, прислонясь спиной к стволу, забросив свою удочку и глядя на реку из-под полуприкрытых век. Сразу не понять было, смотрит он или спит. Нам показалось, что спит, потому что он вздрогнул, когда мы подбежали, и проворчал:

— Ага, явились. Теперь рыбалке не бывать.

— Почему не бывать?

— Всю рыбу распугали своим шумом.

Я начал смотреть в воду, отыскивая рыбу, и действительно увидел рыбок на мелководье.

Тунговые листья бросали на воду колеблющиеся тени. Рыбки то появлялись в этом скользящем шелке, то исчезали в глубокой тени. Они то проскальзывали стайками по две и по три, то сбивались в кучки вокруг камней. Около большого синеватого камня закружились две рыбешки. Они неожиданно юркнули под камень и скрылись.

— Куда девались рыбки? — вырвалось у меня.

— У них под этими камнями домик. Камень — это крыша, а чистый песок на дне как ковер на полу. Рыбки целыми днями добывают себе пропитание в воде.

Тарон умоляюще сложила ладони:

— Ой, как мне хочется жить, как рыбки! Поплыть, поплыть по реке, как они, и уплыть куда-нибудь совсем далеко!

Отец собирался что-то сказать, но тут к нам подошел Черныш со своим хозяином. Рыжебородый полуголый человек с вязанкой дров на голове поздоровался с отцом. Отец посмотрел на его священный шнур и спросил:

— Ты брахман?

— Да.

— Как тебя зовут?

— Дола.

— Собака твоя?

— Моя.

— Чем занимаешься?

— Когда в домик приезжают господа, я рублю дрова в лесу и приношу наверх.

— А когда в домике никто не живет?

— Пастухам продаю дрова.

— А когда трава пересыхает и пастухи отгоняют стада?

Дола сделал жест в сторону горного склона:

— Видишь, дом стоит? Вся земля вокруг этого дома — моя. Река сильно размывает берег, но мне земли хватает.

— Здесь же одни камни! Что тут вырастет?

— Кукуруза растет.

Отец ничего не ответил — он старательно сматывал леску. Человек постоял еще немного, повернулся и зашагал к своему дому.

— Ты был когда-нибудь в крестьянском доме? — спросил отец.

— Ни разу!

— Пошли покажу.

В доме у Долы — глинобитные стены, глиняный потолок, укрепленный пучками соломы. В доме нет окон, только двери. В темном углу сложен очаг, над ним висит какая-то штука из камня.

— Что это? — спросил отец.

— Где? А, это… Сковорода.

— Сковорода из камня? — удивился отец.

Дола медленно кивнул:

— Я в ней лепешки пеку.

— В ней можно печь лепешки?! — переспросила Тарон.

— Можно. Медленно пекутся только, — ответил Дола.

Отец посмотрел на меня и спросил:

— Ну что, видел крестьянский дом?

— Но в нем же ничего нет! — воскликнул я.

— Крестьянский дом как раз и отличается тем, что в нем ничего нет.

Я не очень понял и хотел переспросить, но в это время снаружи послышался громкий лай.

Мы быстро вышли из дома и увидели, что у стены, где Дола сбросил вязанку дров, стоит девушка, а вязанка — у нее на голове. Черныш бросался на девушку и отчаянно лаял.

Дола отогнал собаку, но, отбежав в сторону, Черныш продолжал рычать. При виде Долы девушка изменилась в лице, бросила дрова на землю и хотела убежать, но Дола поймал ее за руку.

— Дрова явилась воровать? — спросил он.

Девушка молча кивнула. Глаза ее расширились от страха, лицо совсем побелело, узкие губы дрожали. Она обвела нас взглядом и тихонько заплакала.

— Ты чья? — спросил Дола. — Ты с пастухами? Девушка молча кивнула еще раз.

— Звать тебя как?

— Торуджа.

— Зачем же ты воруешь дрова? — вмешался отец.

— Лепешки печь.

— А сама почему из лесу не принесешь?

— Я в лесу боюсь.

— Брата послала бы! — сказал отец.

— Нет у меня братьев. Только мать, а она совсем старая. Я целый день стадо пасу. Мама еду готовит. Кому у нас в лес ходить?

— А до сих пор кто ходил?

— Мано ходил.

Кто такой был этот Мано, никто из нас не понял, но Дола спросил:

— А теперь почему Мано не пошел?

Девушка опустила глаза. Ее тонкие губы опять задрожали.

— Мано женился, — тихо сказала она.

Дола долго смотрел на Торуджу, потом поднял дрова, валявшиеся у ее ног, и сказал:

— Сегодня можешь взять дрова. А больше не воруй.

Когда мы ушли из дома Долы, отец снова уселся под тунговым деревом и, насаживая червяка на крючок, негромко заговорил:

— Четыре голые стены, голый пол, каменная сковорода… Ты видел все это, мальчик? Этот крестьянин владеет тем же, что и форель.

— Но Дола же не рыба! — возразил я.

— Он никакая не рыба! — подтвердила Тарон.

— Правильно, девочка, не рыба, — печально сказал отец. — Просто иной раз я спрашиваю себя, зачем человек прошел тысячелетия и чем он отличается от рыбы?

Больше отец разговаривать с нами не стал, а поскольку он все равно начал говорить непонятно для нас, мы оставили его, взяли мячик и ушли играть в высокую траву.

Странный человек отец. Начинает вдруг говорить такие вещи, которые просто невозможно понять.

Дня через три после этой истории отец усадил нас в лодку и повез показывать озеро. На озере повсюду плавали широкие листья белых лотосов. При виде лотосов Тарон обомлела от изумления, и отец нарвал их для нее. Теперь мы сидели с охапкой цветов на берегу Ашмана, как раз в том месте, где из озера вытекала речка, и плели себе гирлянды. Тарон выпросила у смотрителя домика иголку, нитки и прилежно и ловко нанизывала лотосы на нитку. Одна гирлянда уже висела у нее на шее, другую она надела на меня. Выпавший из гирлянды большой лотос Тарон воткнула в волосы и стала похожа на какую-то озерную принцессу.

В это время к нам подошел Дола со своей собакой, увидел, что мы играем, и остановился. В руках у него была игрушечная водяная мельница. Дола уселся с нами, выбрал два камня и начал прилаживать мельницу. Хорошенько укрепив ее, он опустил свое сооружение в воду. Колесо завертелось так же быстро, как на той большой мельнице, куда люди возили молоть зерно.

— Дай мне эту мельницу! — завизжала Тарон. — Дай!

— Почему это тебе?! — возмутился я. — Я тоже хочу. Дола, дай мне мельницу!

— У меня их две, — объяснил Дола. — Каждый получит по мельнице.

— А где вторая? — недоверчиво спросил я.

— Потерпи. Ты мне за мельницу дашь другую, вещь.

— Какую?

— Резиновый мяч.

— Ну нет! — воскликнул я. — Мячик — ни за что!

Тарон между тем не могла отвести глаз от мельницы.

— Почему это ты не отдаешь мячик? Отдай! — повелительно сказала она, переводя взгляд на меня. — У тебя же целых два мяча!

— Не дам, сказал — не дам! — упорствовал я. — А мельницу все равно возьму.

— Ну как хочешь, — сказал Дола, доставая мельницу из воды.

— Ой, не надо, не надо! — заторопилась Тарон. — Пускай останется в воде. Отдай Доле мяч, а то я с тобой никогда не буду разговаривать, насовсем поссорюсь.

Мяч пришлось отдать, но я растерялся: тут тебе и сердитая Тарон, и мельница в воде крутится, и мячик такой красивый! Со вздохом я протянул Доле мяч. Дола достал вторую мельницу и укрепил ее между камешков. Когда она хорошенько раскрутилась, он взял мяч и заторопился уходить — боялся, наверно, что я раздумаю.

— А зачем ему мяч? Что он с ним делать будет? — спросил я Тарон. — Ведь только дети играют в мячик, а взрослые — никогда. Я, например, никогда не видел, чтоб папа в мяч играл.

— Ага! Ага! — радостно кричала Тарон, — а моя мельница быстрей крутится!

Она даже в ладоши захлопала, а про мой мяч уже успела забыть.

Мне стало так обидно, что я ухватил Тарон за косы и несколько раз хорошенько стукнул ее по шее. Очень уж я жалел свой мяч.

Мы были в ссоре целый день, но к вечернему чаю помирились снова. Мы пили чай на веранде охотничьего домика, когда появился Дола с тяжеленной вязанкой дров на голове. Он сбросил дрова на траву перед верандой, вытер потный лоб и уселся на ступеньки отдохнуть.

Отец предложил Доле чаю и завел с ним разговор. Отдышавшись и выпив чаю, Дола поднялся, сделал было шаг, чтобы уйти, но потом остановился и спросил:

— Господин доктор, а сколько может стоить сковорода из железа?

— Рупии две, наверное, две с половиной. А что?

— Ничего. Просто так.

Дола ушел, погруженный в какие-то свои мысли, а отец усмехнулся — непонятно чему.

Через два дня мы узнали, для чего понадобился Доле мяч.

Мы с Тарон играли в прятки в зарослях нарциссов и так хорошо скрывались среди их длинных стеблей, что со стороны нас никто не мог увидеть. Вдруг Тарон приложила палец к губам и прошептала:

— Смотри…

— Куда?

Тарон отвела в сторону высоченные стебли. Я увидел берег реки. На противоположном берегу сидела Торуджа, опустив ноги в воду, и играла нашим мячиком. Мячик отскакивал от песка и прыгал ей в руки. Торуджа улыбалась и что-то напевала, а мы в своем укрытии из нарциссов следили за ней.

— Как это мой мяч попал к Торудже?

— Фу, ну и глупый же ты! — фыркнула Тарон. — Дола дал его Торудже.

— А зачем же Дола отдал ей мой мяч? — рассердился я. — Вот возьму и отниму!

Я попытался встать, но Тарон опять зашипела на меня и дернула вниз. На нашем берегу реки показалась голова с вязанкой дров. Дола направлялся прямехонько к нашему укрытию.

При виде Долы Торуджа улыбнулась, спрятала мячик в карман и вынула ноги из воды. Быстро закатав шальвары до колен, она перешла речку, подбежала к Доле и остановилась возле него. Она так и не опустила шальвары, и ее голые мокрые ноги блестели на солнце. Дола уставился на Торуджу странным каким-то взглядом, а та стояла совсем рядом с ним и смотрела на него. Молча стояли, глядя друг на дружку.

— Почему они оба молчат? — спросил я у Тарон.

— Ш-ш! — Тарон сердито зажала мне ладошкой рот. Дола обеими руками взялся за вязанку дров и очень бережно переложил их на голову Торуджи…

Торуджа, придерживая дрова на голове, боязливо огляделась по сторонам, потом сказала Доле:

— Вечером я приду… под тунговое дерево… То, что на склоне.

— Смотри не забудь.

— Нет. Принесу тебе лепешку, масла, овощей. А сейчас мне пора. Еще увидит кто-нибудь.

— Подожди немного…

— Не надо, увидит кто-нибудь!

Торуджа торопливо перешла через речку. Дола сел на песок и долго смотрел ей вслед.

— А что будет, если их увидят? — спросил я у Тарон.

Тарон подумала и сказала:

— Тогда, наверное, тот, кто их увидит, отнимет мячик.

Шел восьмой день нашей жизни на озере, и оно нам совсем разонравилось. Когда мы только приехали, оно казалось нам огромным, берега просторными. Но стоило нам все вокруг облазить, как озеро в нашем представлении с каждым днем все сжималось и сжималось, пока не стало совсем маленьким, с мячик величиной. Я решил, что настало время ехать домой, и подумал, что Тарон будет на моей стороне.

А отец провел последние дни в компании финансового советника Сардара Крипала Сингха, — он разъезжал по делам и на два дня заехал к моему отцу. Отец сразу усадил его играть в шахматы, и оба они целыми днями просиживали за шахматной доской. Страсть к шахматам заставила отца забыть даже о форели.

Наутро третьего дня Сардар Крипал Сингх начал собираться в дорогу. Его вещи были уложены, он пожал отцу руку, к веранде уже была привязана его лошадь, слуги кончали навьючивать поклажу на ослов. Было довольно холодное утро.

Вдруг на веранду влетел запыхавшийся вестовой.

— Господин, — вестовой сложил руки, — господин, не хватает одного человека на бегар[31]. Ночью сбежал крестьянин, которого на бегар нарядили.

Финансовый советник огляделся по сторонам, его взгляд упал на Долу, — тот пришел из лесу с дровами и присел на ступеньку веранды перевести дух.

— Возьми вот этого! — распорядился финансовый советник.

Дола вскочил.

— Нет, господин! Я не могу уйти на бегар! У меня и здесь полно работы!

— Скажите пожалуйста, работничек! — мгновенно пришел в ярость советник и хлестнул Долу плетью по спине. — Пошевеливайся, свинья!

Дола сорвался с места и побежал, но за ним кинулись двое слуг. Они поймали и вернули его.

— Стукните по голове эту скотину! — закричал советник.

Удары посыпались на голову и плечи Долы.

— Не пойду! Не могу! — выкрикивал Дола, размазывая кровь по лицу.

— Не пойдет, вот мерзавец! — кричал в злобе советник. — Не пойдешь на бегар — чем же раджа жить станет?!

Слуги взвалили Доле на голову тюк и плетью погнали его перед собой. Дола оглядывался, спотыкался, снова оглядывался, но его гнали все дальше. Дола плакал, а у меня сердце разрывалось от жалости. Когда Дола скрылся из виду, я спросил отца:

— Папа, за что они так били его?

— Отказывался от бегара. Здесь все крестьяне обязаны отрабатывать бегар. Такой закон.

— А откуда берется закон?

— Раджа прикажет, вот и закон, — глухо ответил отец и пошел в дом.

Мне казалось, что отцу совсем не хотелось разговаривать со мной в ту минуту.

Вечером к сторожу подбежала дрожащая, заплаканная Торуджа.

— Где Дола? — спросила она.

— Здесь его нет, — буркнул сторож с неохотой. Он плел веревку.

Веревки сторож делал мастерски. Мы с Тарон часами наблюдали за движениями его рук.

— Куда он ушел? — спросила Торуджа.

— Туда. — Сторож неопределенно махнул рукой в сторону горной цепи на севере.

— А когда вернется, не знаешь? — робко спросила девушка.

— Откуда мне знать? — Сторож начал сматывать веревку. — Может, через десять дней, может, через двадцать. На казенный бегар ушел. Как начальство отпустит, так вернется.

Торуджа повалилась на землю и тихо заплакала. Сторож долго плел свою веревку, не произнося ни слова. Лицо у него было сердитое, хмурое.

— Пастухи перегоняют стада, — наконец выговорила Торуджа. — Завтра мы уйдем отсюда.

Сторож ничего не сказал.

— Они забирают меня с собой… Но если бы Дола был здесь…

И опять сторож ничего не сказал.

Торуджа тихо зашагала прочь. Она присела на берегу и долго играла нашим мячиком. Играла и плакала. Потом она прижала мячик к груди, размахнулась и с силой бросила мяч в реку. Долго видно было, как он плывет, чуть покачиваясь, по волнам, и, пока он не исчез из виду, Торуджа неотрывно следила за ним. Потом она тяжело вздохнула и бегом побежала к палаткам пастухов.

Отец был очень молчалив весь день. Вечером мы начали приставать к нему, чтобы он рассказал нам сказку, но он не стал ничего рассказывать, а велел поскорее засыпать.

— Спите, — сказал отец. — Утром мы возвращаемся домой.

Летние полдни в горах бывают удивительно чистыми, ясными и светлыми. В такие дни отец уходил к себе в комнату отдыхать после обеда. Мать одной рукой раскачивала панкху[32], а другой медленно массировала отцу ноги, пока он не заснет. Мне тоже строго наказывали спать, я честно жмурил глаза, жмурил так, что они начинали болеть. Бывало, я незаметно засыпал, а бывало, маму смаривал сон в изножье кровати, и тогда я потихоньку выскальзывал в сад. Я не понимал, зачем взрослые спят днем. Если спать можно ночью, зачем же тратить на это день?

В один из таких прозрачных ласковых дней я улизнул из дому и отправился к сторожке, где жил садовник. Пожалуй, этот день был жарче обычного, цветы в саду поникли, будто разморенные зноем. Не видно было ни одной бабочки. В тени у сторожки дремала собака садовника, а в сторожке спал сам садовник.

С кем же мне играть? Во что играть? Для ребенка этот вопрос так же важен, как для взрослых вопрос о своем месте в жизни. Совсем маленьким ребенком ощутил я впервые состояние раздвоенности. Сиял полдень, а все вокруг спали, и мне не с кем было играть. Мне показалось, будто люди своим сном оскорбляют и солнечный свет, и небо, и всю эту прекрасную зеленую землю. Когда еще вернется такая красота? Ароматный ветер летит с далеких синих гор и трепетно ласкает кожу… а люди спят. Только оставаясь детьми, мы, люди, можем смеяться и играть; даже когда мы одеты в лохмотья и сыты сухой лепешкой, нам все равно хорошо и мир расцветает от нашего беззаботного смеха. Но мы взрослеем и разучиваемся играть; мы плотно набиваем животы и бродим, отяжелев, будто ели не хлеб, а бруски железа. Я в детстве постоянно удивлялся этому. Теперь не удивляюсь: теперь я хорошо знаю, что половина страданий человека — от голода, а половина — оттого, что человек разучился играть.

Я обошел весь сад; остановился, печальный и встревоженный, под чинарами и стал смотреть на долину, раскинувшуюся внизу. Почти на середине склона выросло два шелковичных дерева, в их тени сбились в кучу овцы; прислонившись к стволу одного из деревьев, опал пастух, обняв козленка. У подножия холма расстилались поля, среди полей бежала к реке полузаросшая тропинка. Я мысленно пошел по ней.

Там, где тропинка кончалась, речка круто обрывалась вниз на несколько футов. Перед водопадом была построена запруда из камней. В дождливое время через нее переливалась вода, а летом и зимой большие камни высыхали. Тогда по ним проводили на другой берег лошадей и ослов, по ним перебирались и люди, а пастухи, перегоняя по вечерам свои стада с лесистого склона, проводили здесь через ручей скот. В вечернем воздухе далеко разносились пастушьи песни, позванивали колокольчики на шеях животных. Золотая пыль от их неспешных шагов облаком поднималась в персиковое небо и краснела от прикосновения закатного луча, как заливается краской молоденькая девушка, увидев незнакомого мужчину.

По обе стороны от запруды река образовала по озерцу, одно перед запрудой, другое за ней. Одно озерцо назвали Глубоким — в нем действительно было больше воды, и оно считалось опасным. В мелком озере купались женщины, в Глубокое ходили купаться мужчины. Их разделяла запруда. Хотя никто этого не запрещал, хотя не существовало на этот счет никаких законов, было твердо известно, что ни один мужчина не станет купаться в мелком озере, а ни одна женщина не приблизится к Глубокому. Малыши плескались вместе с женщинами. Посреди меньшего озера торчало несколько больших камней, прячась за которыми женщины могли подглядывать за мужчинами. Мужчинам же с Глубокого озера видны были только верхушки камней, которые скрывали от их глаз купальщиц. Женщины были очень этим довольны. В наших краях свободные нравы: женщины и мужчины едят вместе, а купаются хоть порознь, но голыми. Куда приятнее плескаться нагишом, чем в купальнике. Я хорошо помню, как рыбкой резвился в нашей речке, проворный, беззаботный и счастливый… Когда я теперь облачаюсь в пестрые нейлоновые плавки и резиновую шапочку в раздевалке бассейна, когда я спускаюсь в воду по мраморным ступенькам, мне кажется, что это не купанье, а званый обед в чинном ресторане.

В тот день, когда я стоял под чинарами и смотрел на поля, на тропинку, бегущую к реке, я был так переполнен беспричинным счастьем, что мне хотелось кричать. В обоих озерцах купались люди, которые казались сверху маленькими, как игрушки, брошенные на воду. Я вдруг почувствовал, как горит мое тело, и ощутил полуденную жару. Мне показалось, что воздух недвижим и все вокруг застыло. Нужно было скорей нестись к речке, скорей броситься в воду! При этой мысли я вскрикнул от счастья, раскинул руки и полетел вниз по склону к домику Тарон. Понятно, купаться в речке я мог только тайком от матери. Мама строго-настрого запретила мне даже близко подходить к воде. Но сейчас мама спала, спали и слуги, сад застыл в безмолвии, а речка была такой голубой и так манила к себе!

Подбежав к домику, я наткнулся на маму Тарон. Меня она встретила неприветливо.

— Тарон дома нет, — сказала она.

— А где она?

— Откуда мне знать?

Она говорила очень сердито, но тут на мой голос откуда-то выскочила Тарон и встала передо мной, держась за деревянный столбик веранды.

— Вот же Тарон! — воскликнул я, обращаясь к ее матери.

— Вижу. Но с тобой она играть не будет! — У женщины был очень злой вид.

— Почему не будет? — спросил я.

— Потому что твоя мамочка недовольна.

— Мама недовольна, но я же доволен. Отпусти Тарон играть со мной!

— Я пойду с ним… — Тарон тянула мать за подол.

— Никуда не пойдешь! — И Тарон получила хорошую оплеуху.

Мать толкнула ее в угол. Тарон шлепнулась на землю и громко разревелась. Я молча стоял у двери.

Ну почему нам не дают играть? Сначала моя мама, теперь ее… Во всем свете дети играют, а нам с Тарон почему нельзя?

— Я не буду рвать фрукты в саду, — сказал я маме Тарон. — К ульям я тоже подходить не буду. Я не поведу Тарон к птичьим гнездам, мы просто искупаемся в озере… у самого бережка…

Я старался говорить мягко и убедительно, а получилось еще хуже — мама Тарон совсем раскричалась:

— Купаться в реке я вообще не разрешаю! Никуда не пущу! Ни тебя, ни ее. Вот что, иди-ка ты лучше домой. А пойдешь на речку, я твоей маме скажу.

— Маме скажу! У-у!

Напрасно я передразнил маму Тарон. Она так разозлилась, что даже замахнулась на меня, но я удрал и побежал в поле. Она погналась было за мной, но, вскоре запыхавшись, остановилась, погрозила мне вслед, потом пошла обратно.

А я все бежал не останавливаясь. Я скорчил рожу взрослой тетке, и она хотела меня прибить, но я увернулся — это переполнило меня гордостью. Я скатился со склона и продолжал бежать по тропинке, пока не очутился у запруды.

Я направился к Глубокому — там купалось много взрослых из деревни. Я увидел самого красивого парня в нашей округе — Хамду и его брата Юсуфа, кривого Хамида и толстяка Мукхи, Сундара Гхатию с мельницы, Сардара Сингха, который делал украшения, однорукого Даулу, — даже с одной рукой он так хорошо плавал! Кашарбута увидел, — его брат был знаменитый разбойник и сидел в тюрьме; Датту-сапожника, пастуха Джалала, брахмана Манглу и ученого Мисру, еще каких-то людей, которых я не знал по именам, но лица их были мне знакомы. Все они весело перекликались, а ребята помоложе играли в мяч из сухой красноватой тыквы. Увидев меня, они зашумели.

— Гляньте, кто пришел! — завопил Сардар Сингх. — Докторенок!

— Гоните его отсюда! — откликнулся кто-то. — А то сейчас прибежит его мать и поднимет крик! Давай отсюда! Чеши домой!

— Не трогай малого, — заступился Кашарбут. — Ныряй в воду, парень!

Однорукий Даула удивился:

— Смотри-ка, один разгуливает! Может, мамаша наконец решилась еще одного родить, чтоб ему веселей было?

— Ну это ты зря! — расхохотался Хамду. — Он подрастет и еще даст жару! Как ни глянешь, он все с этой страшненькой чамаркой крутится, Тарон, что ли, ее зовут.

— Где твоя мама? — крикнул из воды мельник.

— Она спит, — растерянно ответил я.

— Ты ее ко мне пришли!

Он выставил из воды голое, сверкающее тело и под общий хохот опять нырнул.

Кривой Хамид первый перестал смеяться, брызнул в меня водой и серьезно сказал:

— Беги отсюда. А если уж очень искупаться хочешь, иди на то озеро, к женщинам. Там искупаешься на камнях. Ну что ты здесь уши развесил и похабщину слушаешь?

И похабщину, и ругань мне приходилось частенько слышать, — грязная брань с самого детства дала мне представление о тайной ненависти, которую испытывают эти люди ко всякого рода «чинам». Я видел, что, встречаясь с моим отцом или со мной, эти люди склоняются в низком поклоне. Меня часто звали «маленький господин доктор», брали на руки, сажали на плечи. Но сердца их кипели злобой. Моя мама ничего не подозревала, может быть, и отец не отдавал себе отчета в силе их ненависти, но я, росший среди этих людей, в полной мере испытывал ее на себе. Они никогда не позволяли себе ни одного грязного слова в отношении собственных жен или детей, но в их словаре не хватало достаточно крепких выражений, когда речь заходила о женщинах и детях нашего круга.

Я отвернулся от плескавшихся в воде мужчин и убежал к другому озеру. В тени тополя меня поджидала Тарон, запыхавшаяся, но веселая и очень довольная собой.

— Ты когда пришла?

— Да только что. Я прямо за тобой побежала.

— Тебя отпустили?

— Нет, просто когда мама за тобой погналась, я удрала во двор, за дом, потом в кусты и вниз.

Торопливо стаскивая с себя штаны и рубашку, я сказал:

— Пошли купаться.

Тарон тоже сняла рубашку и шальвары, и мы голышом плюхнулись в воду. Плавать меня научила Тарон, и, хотя плавал я прилично, мы все же старались держаться ближе к берегу. Мы вытаскивали из воды красивые разноцветные камушки и потом играли в них. Мы не стыдились своей наготы и вообще не замечали ее, может быть потому, что вокруг купалось столько взрослых женщин. Их тела не переставали удивлять меня — так сильно они отличались от мужских. Мужчины были устроены совсем по-другому. Другими были и маленькие мальчики и девочки. Женские тела казались мне странными и сильно интересовали.

Тарон начала давать мне пояснения:

— Смотри — вон там, видишь, с круглым лицом и с белыми ногами, да? Ее зовут Шадан, она первая красавица в наших местах. Это невеста Хамду… А вот купается, с длинными волосами, и глаза у нее большие, а сама смуглая, видишь? Это Нуран, она влюблена в Юсуфа, в младшего брата Хамду. А та, редкозубая, — вон она смеется, — это жена Сундара Гхатии. Ту вот, с толстыми бедрами и с губами толстыми, зовут Разия…

— Ой, какая некрасивая! — вырвалось у меня.

— Тише ты! — зашептала Тарон. — И не пялься на них так, а то прогонят… И вон та тоже некрасивая. У нее мужа нет.

— А почему нет мужа?

— Мама говорила, что она не выйдет замуж, потому что она уродка и ей уже почти тридцать лет. Кто на ней женится?

— Я на тебе всегда готов жениться, хоть бы ты стала совсем некрасивая, — сказал я.

— Так это потому, что ты дурак, — объяснила Тарон. — На некрасивых не женятся. Мама всегда говорит, что девочки, которые не слушаются, уродками вырастут.

— Неправда это.

— Нет, правда!

— Неправда.

— Правда!

Я ткнул два разика Тарон головой в воду, чтоб она поняла наконец, что я говорю правду. Когда она вынырнула, я спросил:

— А те две девушки — они кто?

— Какие?

— Которые тряпки сушат на камнях.

На камнях посреди озера две девушки расстилали покрывала. Капельки воды, как жемчужные росинки, сверкали под солнцем на их коже.

— Тощая — Амтуль, дочь старосты, она бегает за Кашарбутом, а та, у которой все лицо волосами закрыто, та, что ноги вытирает, — это сестра кривого Хамида, она скоро выйдет замуж за Датту-чамара.

— Откуда ты все это знаешь?

— От мамы.

— А мама откуда?

— Моя мама все знает! Она даже знает, в каком доме что варят.

Я нырнул и достал со дна красный камень.

— Это мне, это мне! — заверещала Тарон при виде камня. — Я возьму его себе! Я возьму его себе!

— А я тебе не дам.

— А я возьму.

— Не дам! — И я полез из воды на берег.

Тарон тоже выскочила на берег и побежала за мной. Мы добежали почти до самого тополя, как вдруг с озера послышались вопли женщин:

— Канг идет!

— Канг!

— Спасайтесь! Спасите! Канг!

Я увидел такое, от чего у меня дух перехватило: из-за горного уступа в озеро плеснула громадная волна. Вода, нагнанная горным ураганом, прибывала с каждой секундой. Женщины словно сразу разучились плавать, их швыряло волной, и в панике, вместо того чтоб выбираться на берег, они карабкались на большие камни посреди озера. Камни еще не залило, и женщины, забравшись повыше, кричали от ужаса:

— Канг! Канг! Помогите! Канг!

Наша речка часто разливалась, но это всегда бывало в сезон дождей, когда небо заволакивали тучи и в горах гремели грозы. Изредка канг приходил зимой, если в горах выпадало много снега. Его могли вызвать и ливни на равнине или ливни в предгорьях, и снег далеко в горах у истоков реки, когда они выпадали разом. Но ведь было лето, ни облачка на небе, ни тучки у вершин далеких гор. Откуда же эта стремительная волна в горячий, сухой полдень?

Мутная вода победно ревела в озере, быстро становившемся устрашающе глубоким.

Может быть, бушевал ураган где-то в далеких горных цепях, заслоненных от нашего местечка горами, где-то хлестали ливни, сбрасывая громадные камни в пересохшие расселины, а потом взбешенная вода ворвалась в нашу речку. Она стала кангом и, как бог смерти и разрушения, с воем закружилась вокруг камней, к которым прижимались голые женщины.

Мы с Тарон замерли на пригорке, не в силах отвести глаза от яростной стихии. В этот миг накатила новая волна и полилась водопадом в нижнее озеро.

Через мгновение снизу тоже донесся вопль:

— Канг! Канг идет!

Люди начали выскакивать на берег. Голыми бежали они на женские крики. Ревела вода, которая накрыла уже все камни, кроме одного, где, уцепившись за каждый выступ, почти слипшись телами, держались женщины:

— Помогите! Помогите, канг!

Первым подбежал Хамду. Он отыскал глазами Шадан и решительно прыгнул в воду.

За ним прыгнул Юсуф.

За ним — кривой Хамид.

За ним — Сундар Гхатия.

Потом — Датту-чамар, Мисра-грамотей и Кашарбут.

Однорукий Даула беспомощно стоял на берегу, — с одной рукой ему трудно было выплыть.

Первым выбрался на берег Хамду со своей Шадан; за ним появились Юсуф и Нуран. Потом Сундар Гхатия выволок свою жену, Кашарбут вернулся, таща на плечах Амтуль, Датту-чамар и Хамид вдвоем тащили на берег сестру Хамида. Каждый спасал свою жену, свою нареченную. На камне осталась одна Разия — у нее не оказалось ни родственника, ни возлюбленного. Кому же спасать ее?

Вода прибывала все так же быстро, она грозила вот-вот захлестнуть последний камень. Разия лежала ничком, вжавшись грудью в камень, ее ноги заливала вода, а глаза безнадежно и беспомощно смотрели на берег — у нее никого не было на берегу.

Эти люди только что спасли своих женщин, они дышали, как загнанные животные. В их глазах стыд странно сочетался с отчаянием: снова прыгнуть в ревущую воду было все равно, что прыгнуть в пасть смерти.

Вдруг Хамду двинулся с места. Шадан вцепилась в его руку:

— Что ты делаешь?

Дурнушка Разия молча прижималась к камню и с тоской глядела на людей. Вода быстро поднималась. Разию окатило большой волной, она вскрикнула.

Хамду отшвырнул Шадан и с размаху бросился в воду. Хамду был молод и не боялся ярости наводнения. Оно было безмозглой стихией, а Хамду — человеком, наделенным разумом и чувствами. Его сильное тело и разум одолевали волны. Он подплыл к камню в ту минуту, когда Разию уже почти смыло с него. Руки Хамду обхватили ее, секунду он задержался у камня, будто примеряясь к мощи волн.

Вдруг мутный поток изменил свое течение и ринулся к полям, к тому берегу, где стояли и только что спасенные женщины, и те, кто их спасал. Теперь вода снова угрожала им. Расстояние от камней до другого, крутого берега было меньше, чем до этого; вода не так сильно била в него. К какому берегу ни поплыл бы Хамду, он рисковал жизнью, но все-таки плыть к обрывистому берегу было безопасней. Хамду с трудом переводил дыхание, но он был мужчиной и не мог не выполнить своего долга.

Шадан застыла, плотно сцепив руки, и не отрывала глаз от Хамду.

— Хамду! — вдруг крикнула она, широко раскинув руки.

Между тем Разия схватила Хамду за шею и попыталась забраться ему на спину.

— Не бойся! Спокойно! — уговаривал ее Хамду, пытаясь высвободиться. — Я же тебя не бросаю! Выберемся с божьей помощью… До тебя добрался, так и обратно доберусь… Ты только не бойся… И за шею так не держи… Плыть трудно… Задушишь… Оба тогда ко дну… Ясно?

— Ясно, ясно, — всхлипывала Разия.

Хамду сильно оттолкнулся от камня и поплыл к противоположному берегу.

— О, ну что же ты делаешь?! — кричала с берега Шадан.

— Понимаешь, он старается к другому берегу выплыть, — объяснял ей кривой Хамид. — Там вода не так сильно бьет.

Шла схватка между жизнью и смертью, но в этой схватке участвовала и Разия — на стороне Хамду. Она поборола в себе панический страх и вместе с Хамду вступила в борьбу против стихии. Два раза их затягивало в водовороты, но они выныривали на поверхность, в первый раз с помощью Хамду, а во второй — Разии.

— Молодец! — подбодрил ее Хамду, увидев, как она плавает.

Вдвоем они выбрались на обрывистый берег, за которым начинался склон холма, заросший леском.

Вода все прибывала.

Наступали сумерки.

Близилась темнота, а вода не унималась.

Пришла ночь, и люди начали расходиться. Хамду и Разии сейчас ничто не угрожало — они были в безопасности.

Если вода не спадет за ночь, они могут найти приют в какой-нибудь из горных деревушек, а утром — должна же речка угомониться! — их переправят на другую сторону.

За ночь воды поубавилось, и утром Шадан пришла на берег ждать Хамду. А его все не было. Ни Хамду, ни Разии. Их никто не видел несколько месяцев. Целых несколько месяцев. А когда они вернулись, Хамду и Разия были уже мужем и женой. Разия ждала ребенка.

Канг промчался не только по полям, он затронул и сердца. Когда Хамду женился на Разие, разъяренная Шадан вышла замуж за Юсуфа, а Нуран, потрясенная неверностью Юсуфа, стала женой Кашарбута. Возлюбленная Кашара, дочь старосты Амтуль, убежала с чамаром Датту. Нареченная Датту, сестра кривого Хамида, с горя женила на себе шестидесятилетнего старосту.

…Прошел канг, пронеслась волна, все разрушая и смешивая на своем пути. Теперь это событие превратилось в наших краях в легенду. Когда к моей матери приходит гостья и начинается бесконечное гадание на картах о женихах для дочери, мать улыбается и говорит:

— Не бойся! И для твоей дочки придет канг!

Ниже почты, ниже полицейского участка располагалась длинная, чуть не в милю, площадь. Наши мальчишки утверждали, что это самая длинная площадь в мире. Вдоль нее выстроились сотни лавчонок, образуя торговые ряды. По обе стороны рядов тянулись вниз дома — кварталы бедноты и жилища самых богатых людей городка: двух- и трехэтажные дома, дома с каменными стенами, дома под цинковыми крышами. Между ними кружились улочки, на их перекрестках и в тупиках шумно возилась немытая детвора — играли в прятки, в шаха, вора и разбойника.

Выше всех, над почтой, разместились особняки, в которых жили чиновные люди. Чем ниже к подножию холма, тем беднее становился квартал. Детям из особняков не разрешалось спускаться в эти кварталы, а женщины и дети из бедных домов почти никогда не поднимались на гору. Хотя и непонятно было, кто и когда установил этот неписаный закон, но соблюдался он тверже писаных, и оба мира — верхний и нижний — неукоснительно следовали ему. Между ними было установлено сложное взаимодействие: чиновники никак не могли полагаться на местных жителей, а местные жители должны были полностью доверять чиновникам, но не могли. На практике взаимодействие становилось противодействием. О каком сотрудничестве может идти речь, если одни отдают приказы, а другие противятся им.

Верхние жители постоянно подозревали нижних в ужасных кознях, потому что в нижних кварталах не прекращались драки и поножовщина. Полиция разбирала сотни дел, в больницу на носилках приносили порезанных. Начальство ничего не могло поделать, хотя, с другой стороны, надо отметить, что именно драками и штрафами за них оно жило. Поэтому только обитатели горы полностью отдавали себе отчет в том, как необходимо и как трудно сохранить дистанцию между верхами и низами.

Однако верхи не могли существовать без низов. Низы поставляли нам и прачек, и поваров, и садовников, и домашних слуг. Снизу поднимались торговцы яйцами и птицей, те, кто продавал одежду, и те, кто содержал ее в порядке, те, кто шил обувь, те, кто делал украшения, и те, кто колол дрова. Если б не эти люди, наш домашний очаг оставался бы холодным. Но истина эта была так ужасна, что никто в округе не посмел бы признать ее. Мы считали и нам втолковывали, что наше место — на вершине. Никогда не говорилось о том, сколько низости на этой вершине.

В детстве у меня не было ясного представления обо всех этих вещах. О многом верхние жители только перешептывались, и этот шепот распалял мое любопытство. Мне постоянно твердили, что о людях снизу незачем так много говорить, что от них лучше держаться подальше, что в их кварталах нам нечего делать. Все они воры и негодяи, жулики и безобразники, и все они нас ненавидят. Эти люди не умеют жить, культура их не коснулась. Ну что у нас может быть общего с ними?

Однажды в больницу принесли двенадцать носилок, за каждыми из которых следовал полицейский. Говорили, что принесут еще, что внизу устроили страшное побоище — человек двадцать пострадавших.

Отец прибежал из больницы и сказал матери:

— Не пускай сегодня ко мне малыша. Больница полна раненых. Двое-трое с минуты на минуту могут умереть. Это не для ребенка, он перепугается.

Тогда мама достала книжку с красивыми картинками, подсела ко мне и начала читать волшебную сказку про фей из далеких стран. Но мои мысли были в больнице, с ранеными. Что это была за драка? Двадцать раненых — значит, в больнице сейчас человек сто крутится. Может, туда и мальчишки из нижних кварталов прибежали? Сейчас, наверное, в больнице такое творится! А мама тем временем читает мне про злую волшебницу, которая превратила принца в лягушку. Что я, дурак, чтоб заниматься сейчас лягушками? Если б мама отвлеклась на минутку, я бы сразу удрал в больницу. Прошло уже минут пятнадцать, а сказке не видно конца. И тут у меня вдруг заболел живот. Когда выяснилось, что от мяты с содовой мне не легче, мама позвала Крипу Рама и приказала ему:

— Беги наверх в больницу и возьми у господина доктора лекарство от живота. Скажи, что у ребенка заболел живот.

— Может, я сам схожу? — предложил я.

— Нет, — отрезала мама.

— У меня не просто болит живот, в нем как будто шарик катается!

— Что за шарик? — перепугалась мама.

— А в шарике будто что-то стучит: тук-тук-тук.

— В шарике?! — Мама была вне себя от ужаса.

— Наверно, комок. А в комке — волдырь. Катается — вот-вот живот лопнет.

Я изо всех сил сжал живот руками.

Мама от страха потеряла голову.

— Крипа Рам! Быстренько отнеси ребенка к господину доктору! И скажи ему, чтоб все бросил и немедленно осмотрел сына!

— Бегу!

Крипа Рам схватил меня на руки. Я продолжал держаться за живот, пока мы не завернули за угол веранды. Там я выскользнул из рук Крипы Рама и помчался прямиком в больницу, крикнув ему на бегу:

— Не скажешь маме — две аны получишь!

Крипа Рам просиял от счастья. Во-первых, он был очень жадным, во-вторых, я давал ему возможность провести часика полтора, как ему хочется. Совсем неплохо, почему бы не согласиться?

Я прибежал в больницу. На веранде яблоку негде было упасть — она была сплошь заставлена носилками, да еще несколько носилок разместили прямо в саду. Рядом стоял сержант Курбан Али и рассказывал про сражение. Я спрятался в толпе и начал слушать.

— Так вот, я и говорю, я и объясняю — не сегодня началась ссора. И не вчера. Это давняя история. С одной стороны — дом чаудхри[33] Хоши Рама, а с другой — сардара[34] Шахбаз-хана. А между ними земля вот эта, на которую оба права заявляют.

— А чья земля-то на самом деле? — спросил Кахар Сингх.

— Так из-за этого ж и драка! Я и говорю, я и объясняю: из-за земли драка. Тахсилдар[35] свое говорит, землемер — свое, староста — свое. Кто больше даст взятку, того и земля будет. Как выпадет. То земля эта Шахбаз-хана, то Хоши Рама. Ни на чье имя она не записана. Пока.

— Почему ж не запишут?

— Записать, так драки никакой не будет. Я и говорю, я и объясняю…

Курбан Али размахивал рукой, как заправский философ на диспуте:

— …На одной стороне сардар Шахбаз-хан драчливый, на другой — первый хитрюга среди брахманов, чаудхри Хоши Рам, к тому же он тоже подраться не дурак. Оба люди влиятельные — за одним мусульмане стоят, за другим — разный ученый народ.

— Ну, ладно! — перебил Пуран Мал-шах. — Поссорились чаудхри Хоши Рам и Шахбаз-хан. А Мулк Атта Мухаммад почему в это дело встрял? Он-то тут при чем?

— Я и говорю, я и объясняю. — Курбан Али не спеша, с удовольствием затянулся сигаретой. — Как-то ночью чаудхри Хоши Рам воззвал ко всевышнему и начал строить дом на спорной земле. Ночью поработают, стенку выведут, а Шахбаз-хан утром аллаха призовет в свидетели и стенку эту повалит. Опять чаудхри ночью работает, а утром сардар все это рушит. Целых двенадцать суток так продолжалось, а потом старший сын Хоши Рама, хавилдар[36] Атта Рам, не выдержал. Он взял отпуск на месяц и приехал домой. Прихватил с собой одного стервеца и давай как-то вечером у дома Шахбаз-хана кричать и задираться. А тот и член муниципалитета, и над всеми сардар, и в старые времена его предки всем нашим краем правили. Не вытерпел, словом, созвал домашних, и вышли на улицу драться. Ну, сами знаете, брахманы тоже — разойдутся, так кровь рекой течет. Они не зря себя зовут потомками Арджуны[37], а когда идут в английскую армию, до хороших чинов дослуживаются. И вот давай кричать: «Бей их, бей!» Тут Хоши Рам на помощь подоспел. Чуть до индо-мусульманской резни не дошло, да Мулк Атта Мухаммад вовремя вмешался.

— Ему-то что, этому Мулку Атте Мухаммаду? — опять спросил Пуран Мал-шах.

— Я и говорю, я же все объясняю. Он не один был, он двух сыновей с собой привел, Хана Мухаммада и Гуляма Мухаммада, и еще родственников захватил. Хоши Рама оттеснил и говорит: «Ты не встревай, чаудхри. Это наша драка». Отодвинул его, значит, и кричит Шахбаз-хану — ну давай, мол, давай! Все равно Хоши Рам будет на этой земле строиться. И не украдкой, не по ночам, а средь бела дня. Если не боишься помериться со мной силой, подкрути усы ловчее и выходи вперед. Ну как после этого не начаться драке? Шахбаз-хан пырнул ножом Мулка Атту Мухаммада. И пошла свалка.

— А полиция где была? — спросил Фату-горшечник.

Сержант Курбан Али уничтожающим взглядом осмотрел Фату-горшечника и сердито отчеканил:

— Я же говорю, я же объясняю, по-моему. Меня направили в Лалу-Гархи для поимки важного преступника; господин тханедар[38] с двумя полицейскими был в Чак-Килане на расследовании; у хавилдара Нияза Махмуда болел живот; еще четверо полицейских у нас сейчас в отпуске. Но я, кстати, как только вернулся, тут же взял дело в свои руки. А теперь и господин тханедар, бросивши свое расследование на половине, сюда возвращается.

— Так ты все же не сказал насчет Мулка Атты Мухаммада. Что с ним?

— Мулк Атта Мухаммад и старший сын его, Хан Мухаммад, оба тяжело ранены, и надежды, что выживут, никакой. Судья Лал-хан прошел в палату, а господин тханедар беседует с доктором. Может быть, что-нибудь узнали о Мулке Атте Мухаммаде, — они, наверное, о нем сейчас говорят.

Сержант затянулся сигаретой и начал подниматься по ступенькам на веранду. Я пошел за ним. На веранде было полно народу, но при виде сержанта все расступились. Вслед за Курбаном Али проник в больницу и я. У дверей стоял дежурный, но он знал меня в лицо и не стал останавливать. Курбан Али направился в операционную, я, прячась за его спиной, — за ним.

Сержант остановился, широко расставив громадные ножищи. Я заглянул в операционную и увидел на кровати Хана Мухаммада. На другой кровати, забинтованный с головы до ног, лежал Мулк Атта Мухаммад, над которым склонился судья Лал-хан. Возле, на стуле, сидел отец. В стороне стоял тханедар, рядом с ним поправлял гигантский тюрбан чаудхри Хоши Рам.

— И все-таки, Мулк Атта Мухаммад, ты-то зачем ввязался в чужую драку? Из-за земли ссорились Шахбаз-хан и чаудхри Хоши Рам, при чем тут ты? Как тебя туда занесло? — допытывался судья.

Мулк Атта Мухаммад отвечал медленно, точно взвешивая каждое слово:

— Сардар помнит мор тысяча девятьсот пятого года… Сардара в те времена еще здесь не было… а кто был здесь в те времена… и кто здесь присутствует… те знают… худших времен не бывало в наших краях… Десятками люди умирали… каждый день… сотнями умирали… Повозки казенные присылали… трупы увозить… Разбегаться начал народ… Мать забывала о детях… сыновья о матерях, братья о сестрах… Каждый только за себя… Мне в ту пору двадцати не было… Я первым в доме заболел… Домашние, как увидели, что я болен, сразу из дому убежали… А я в горячке был… только никому до меня дела не было… никто ко мне не подходил… Повздыхали надо мной, и только… Потом все ушли — и мать… и брат… и сестры… и отец… Сразу дом опустел. Я сполз с постели, кричу: «Вы что же делаете, возьмите меня с собой!..» Даже не оглянулись, побежали, будто я не человек, был, а нечистый дух…

Двое суток я провалялся без сознания. Не помню, что дальше случилось. Знаю только, что меня беспамятного в казенную повозку для трупов бросили. Но в это самое время пришел отец чаудхри Хоши Рама, Сатья Рам покойный. Он как увидел, что у меня ноги судорогой сводит, так сообразил — я еще живой. Велел, чтоб сняли меня с повозки, и на собственных плечах потащил к себе домой. Сам за мной ходил, сам лекарства давал, и я поправился. Потом кончилась чума, и стали жители в свои дома возвращаться. И мой дом опять людьми наполнился. Я женился, зажил семьей, дети пошли, жил в чести, в мире. Но, сардар! Жизнь моя принадлежала чаудхри Сатье Раму покойному, а сейчас она его семье пригодилась. Я очень счастлив.

Мулк Атта Мухаммад замолк. Его лицо сразу пожелтело, а дыхание стало прерывистым. Глаза закрылись, но он с усилием открыл их, обвел взглядом комнату. Жестом подозвал Хоши Рама, вложив свою руку в его, сказал:

— Чаудхри Хоши Рам! Со времен чумы долг у меня перед тобой был — наша семья твоей задолжала жизнь человека. Сегодня я отдаю ее. Теперь за тобой жизнь. Верно говорю?

— Верно, — ответил чаудхри, заливаясь слезами.

Все молчали. Потом рука Мулка Атты Мухаммада выскользнула из руки чаудхри Хоши Рама. Глаза закрылись. Губы шевельнулись:

— С сыном… похоронить…

Послышалось хрипенье, в котором изредка можно было разобрать слова «Аллах», потом все стихло. Отец пощупал пульс больного и сказал:

— Скончался.

Судья, торопливо протоколировавший сказанное, выронил перо. Глаза его застилали слезы. Отец и начальник полиции тоже плакали, не стыдясь слез.

Чаудхри Хоши Рам громко рыдал.

Судья встал со стула и натянул простыню на тело Мулка Атты Мухаммада. Он крепко пожал руку моему отцу и промолвил:

— В сердцах даже этих людей есть место возвышенному!

В операционной начали читать мусульманскую заупокойную молитву.

У матери были больные почки. Раза два-три в году случались приступы. Иногда болезнь надолго приковывала маму к постели. Когда я слышал, как мама стонет, я тоже начинал плакать и не отходил от ее кровати. Шли дни, и папины лекарства снимали боль, однако маме все равно приходилось лежать. Тогда наступало время моей упоительнейшей детской свободы. Я был рад, что маме легче, но знал, что она еще не скоро начнет вставать, а значит, я могу хоть на голове ходить и никто меня не остановит! Взрослые не понимают, как важна ребенку свобода и как ненавистны ему ограничения взрослых. Дом, веранда, сад, ну еще склоны холма — и все. Или: улица, перекресток, тень от четырех стен и изредка путешествие на базар. Так проходят краткие годы детства, и мир кажется ограниченным, тесным и душным.

В последние полтора месяца за мной строго следили. Мы с Тарон бродили по лесистым склонам, объедались лесными ягодами, и кончилось все это тем, что у меня начался понос. Мама строго-настрого запретила мне играть с Тарон, пригрозив, что отшлепает и ее, и меня. Нас уже не раз шлепали и порознь, и вместе, но под такой неусыпный надзор я еще никогда не попадал. За мной постоянно приглядывал кто-нибудь из прислуги, и стоило Тарон показаться хоть издалека, ей тут же грозили кулаком. Тарон, боясь, как бы и вправду ее не побили, сразу убегала подальше. Один раз я предложил слуге пять груш в качестве взятки, но он, мерзавец, отказался наотрез. Другие слуги были еще того хуже — они брали взятки, а Тарон все равно прогоняли.

И вот теперь, когда у мамы опять разболелись почки, я начал потихоньку молиться: чтоб мама, конечно, выздоровела, но только пролежала бы в постели не два дня, а дней так пять или больше. Вот каким я был дьяволенком.

Теперь, став взрослым, я думаю про то свойство человеческой натуры, которое заставляет человека строить мосты через реки, пересекать океаны, совершать великие открытия, — нынче оно направляет человека к луне и звездам. Эти горение, огонь, страсть, неуспокоенность, неуемность начинают теплиться в нас с самого детства, и, если нет им возможности ярко разгореться, если затаптывают огонь в ребенке, он вырастает человеком, который бредет сквозь темный лабиринт жизни с потухшим светильником. Не только обстоятельства, но и родители повинны в том, что так скудна жизнь этих людей. Поэтому я так же люблю озорных мальчишек, как любил их мой отец.

В первые два дня боли донимали маму не больше обычного. Правда, она иногда стонала, но и это было не внове. За мной по-прежнему строго приглядывали. На третий день боли у мамы неожиданно усилились, и я не мог удержаться от слез. Отец был в это время в больнице, и слуга побежал за ним. Отец, придя домой, сделал маме укол. Боль стихла, и мама уснула. Отец сказал, что теперь она проспит несколько часов, что ее нельзя беспокоить и будить, пока она сама не проснется.

При этих словах отец заговорщически глянул в мою сторону и украдкой подмигнул мне, как бы разрешая воспользоваться моментом. Через минуту я выскользнул из дому и отправился на поиски Тарон.

Тарон косила высокую ярко-зеленую траву на склоне у своего дома. Я тихонько свистнул. Тарон не услышала меня и продолжала косить. Я подивился ее сноровке. И как это такая маленькая девочка сумела так быстро всему научиться? Я не только серп, но и ложку не смог бы так ловко держать в руках. Но предвкушение игры с Тарон взяло верх над завистью, я подскочил к ней сзади и закрыл ей глаза руками.

— Ой, кто это? — взвизгнула Тарон.

Я молчал.

— Ой, знаю, — протянула она. — Дас, сын Раму-метельщика.

Я отдернул руки и сердито сказал:

— Сама сапожникова дочка, так и других метельщиками зовешь.

Тарон покатилась со смеху:

— Я тебя сразу по рукам узнала! Я посмеяться хотела!

— Пошли играть.

— Нет.

— Почему это? — поразился я.

— Твоя мама прибьет.

— Не прибьет. Она больная лежит.

На миг лицо Тарон просветлело, но тут же она снова помрачнела.

— Все равно не могу, — рассерженно сказала она.

— Почему?

— Мама велела сена нарезать для Шамбху-брахмана. Она пошла к Датту, в поле работать, а мне велела травы натаскать.

— И сколько ты ее жать будешь?

— Не знаю.

— Долго тебе?

— До вечера.

Я разозлился:

— Выходит, до вечера нам не играть, а если я до вечера не вернусь домой, меня кинутся искать. Выходит, нам сегодня не играть совсем?!

— Не играть. Я тоже так думаю. — Тарон закатила глаза, как актриса.

Я выхватил у нее серп и отбросил в сторону:

— Пошли играть!

— Нет, — вздохнула Тарон.

— А то получишь от моей мамы!

— Невезучая я, даже странно! — размышляла вслух Тарон. — То моя мама дерется, то твоя. Только и знают, что детей бить.

Тарон склонилась над травой, подняла серп.

— Знаешь, что я придумал? — обрадованно сказал я.

— Все твои выдумки поркой кончаются, — ответила Тарон с отчаянием в голосе.

— Ну послушай же!

Мне самому все больше нравилось то, что я придумал.

— Бежим сейчас к Шамбху-брахману, отвяжем его корову и пригоним ее сюда пастись. Сено ведь для коровы нужно, так? Так если корова здесь, зачем тебе туда траву таскать? Лучше корову притащить к траве, чем траву таскать корове. Ну как?

— Вообще-то верно…

Неуверенность Тарон тут же сменилась радостью. Она бросилась мне на шею. Мы заплясали от счастья. Тарон спрятала серп в кустах на заднем дворике, и мы побежали отвязывать корову Шамбху-брахмана.

Тарон кивнула в сторону тяжелой виноградной лозы, которая свисала с инжирного дерева, как веревка от качелей, перекинутая через сук.

— Покачаемся? — предложила Тарон.

— А если лозу оборвем, тогда что? — спросил я.

— Выдержит. Знаешь, виноградные лозы какие крепкие! Смотри, как она инжир стиснула!

Правда, все знали, что виноградные лозы могут даже задушить деревья. Лоза росла у самых корней дерева и взбиралась вверх по его стволу. Что при этом испытывало дерево? Этого мне было не понять. Я знал только, что летом мы могли влезть на дерево и сразу нарвать и винограду, и инжиру.

— Первым качаюсь я! — сказал я торопливо.

— Нет, я!

— Нет, я! Когда спорили, кто раньше прибежит, я прибежал раньше, теперь я первый покачаюсь!

— А я тебе тогда груш не дам! — заявила Тарон.

— Ну и ладно!

Я залез на сук, с которого петлей свешивалась лоза, взялся за лозу обеими руками, уселся в петлю и начал раскачиваться. Лоза заскрипела, и с нее посыпались сухие листья. Я раскачался сильнее.

— Прыгай вниз, хватит, теперь моя очередь, — ныла Тарон.

Я еще немного покачался и прыгнул вниз, Тарон забралась на лозу. Она тоже сначала повисла на ней, потом нащупала ногами опору, встала во весь рост и начала изо всех сил раскачиваться. Лоза ужасно скрипела. Мне стало страшно, и я закричал:

— Потише, Тарон, потише! Оборвешь лозу!

— Не оборву! — весело отозвалась Тарон. — Я сильней тебя качаюсь, гляди! Хочешь, до той высокой ветки достану?

Я действительно не мог достать ее на качелях, сколько ни старался. Поэтому я проворчал:

— Достань, хвастушка!

Тарон раскачалась еще сильнее. Р-раз! Еще раз! Еще! Безуспешно.

На четвертый раз Тарон сумела ухватиться рукой за ветку. С радостным криком обломала она кончик ветки, но в тот же миг высоко взлетела в воздух, и я увидел, что она падает. Я в ужасе расставил руки, чтоб ее поймать, и подался вперед. Тарон хлопнулась прямо в мои объятия, и мы оба покатились по земле. Отшвырнуло нас сильно, и мы сумели задержаться только на самом краешке склона. Я стукнулся о камень головой, потекла кровь. Мы встали, перемазанные кровью, в пыли и в слезах.

— Это ты меня притащил сюда, — плача, кричала Тарон. — Я не хотела. Я траву резала для коровы Шамбху-брахмана!

— А кто придумал на лозе качаться? — огрызнулся я.

Если бы Тарон не плюхнулась в мои руки, а упала бы прямо на землю, она могла бы убиться. С другой стороны, падая, она бы меня пришибла, если бы не сбила с ног и мы не покатились бы вместе по земле. Голову я все-таки разбил, кровь текла вовсю, но, к счастью, мы оба были живы.

Когда мы с ревом заявились домой, нас хотели выдрать, но потом спохватились и начали осматривать. Выяснилось, что я чудом не расколол череп, а у Тарон сломана рука. Я пришел в себя дней через двадцать, а Тарон чуть не два месяца носила руку в лубке.

А нынче?

Нынче мое сердце исцелилось от многих ран. Шрам на лбу стал похож на темноватую бородавку. Когда я в забывчивости трогаю его рукой, настоящее вдруг ускользает от меня: я опять качаюсь на лозе, с лозы срывается еще не успевшая испугаться, радостная девочка и летит в мои руки.

То было тяжелое время для всей нашей семьи. Я, единственный ребенок в доме, лежал в постели с забинтованной головой. Мама мучилась, страдая от боли в почках. Папа давал ей лекарства, и боль стихала, а потом исчезала совсем. Мы постепенно поправлялись, но однажды маме вдруг стало так плохо, что она потеряла сознание.

Не помню своего отца в большей тревоге, чем в тот день. Его считали опытным и знающим врачом, однако, увидев маму в таком состоянии, отец растерялся. Весь день он просидел у маминой кровати, сам ухаживал за ней, а когда, придя в сознание, мама начала кричать от боли, он тут же сделал ей укол. Это не могло, конечно, вылечить маму, но на какое-то время позволило ей забыться сном. Мама проспала часов до семи вечера, проснулась, и отец дал ей другое лекарство, от которого боль немного унялась. Пока мама спала, отец что-то читал в своих книгах, лихорадочно листал страницы в поисках еще какого-то средства, как думал я. Он закрыл последнюю книгу, долго сидел над рецептом, потом сам пошел в аптеку и сам составил микстуру.

Ночью, когда отец уже ложился в постель, с маминой кровати послышался слабый голос:

— А как малыш?

Меня уложили в ту ночь в родительской спальне. Я смирнехонько лежал в своей постели и, как всегда, внимательно слушал, о чем говорят мать и отец.

— Все пройдет, — устало сказал отец.

Некоторое время в комнате было тихо, потом опять заговорила мама:

— Никак эта злополучная Тарон не оставит его…

— Что поделаешь — дети, они всегда стремятся играть со сверстниками.

— Но эта гадкая Тарон когда-нибудь погубит моего мальчика. Бог его уберег в этот раз. Только всемогущий. Ты же сам говорил, что ребенок чудом избежал гибели… Нет, выход один, я тебе уже говорила: его нужно отдать в интернат в большом городе.

— Это одни разговоры, а как наступает время отсылать мальчишку, ты противишься.

— Ну что поделаешь? Один он у меня, знаешь, материнское сердце… какая уж тут логика? Тебе не понять. Если б ты носил его девять месяцев в утробе, может быть, и понял бы…

— Я сейчас больше за тебя тревожусь, — ответил отец. — Боюсь, как бы у тебя не оказались камни в почках.

— Ты уж третий год об этом говоришь!

— И только теперь все больше в этом убеждаюсь.

— Давай тогда сделаем поскорее операцию. Если суждено, выживу. Хоть от болей избавлюсь, сил нет больше терпеть.

— Я сам тебя не могу оперировать. Даже подумать об этом страшно.

— Почему? Ты сделал столько операций на почках. В прошлом году приезжал староста из Маузу-Бага. У него тоже почки больные. Ты его прекрасно прооперировал, и он уехал здоровый. Помнишь?

— Помню. Но я и другие случаи помню. Я оперировал Лакшми, жену чаудхри Таты Рама, тоже по поводу почек. В нашей больнице она и скончалась.

— Значит, такова ее судьба. Если суждено, так и я умру. Хорошо еще, если от твоей руки умру.

— Ты о смерти, а я обдумываю, как тебя отправить в Лахор.

— В Лахор? — изумилась мать.

— В Лахор. Там живет полковник Бхатия, у которого я когда-то учился. Он крупный специалист по почкам и делает операции с такой легкостью, как я бреюсь. Если он возьмется тебя прооперировать, я буду спокоен.

— А как я доберусь до Лахора? — раздумчиво спросила мать. — Три дня пути на лошадях, потом день машиной и ночь в поезде. И где взять столько денег?

— Все упирается в деньги. — Отец, видно, что-то подсчитывал в уме. — Значит, примерно так: на дорогу в оба конца, на больницу, отдельно за операцию — меньше чем в две тысячи не уложишься.

— Ну, и где нам взять эти две тысячи? — Мамин голос звучал озабоченно. — Твоего жалованья только на месяц и хватает.

— Вот если бы твои драгоценности…

— Мои драгоценности?! — едва выговорила мама, будто ей вдруг приставили нож к горлу.

Расстаться ради собственной жизни с драгоценностями, которые она предназначала в дар жене своего сына?!

— Как тебе это в голову могло прийти?! Я думала, сыграем свадьбу сына, — дай, милосердный бог, ему вырасти поскорее, — станет взрослым, и я сама внесу в дом свадебный паланкин невесты и все свои украшения на нее надену…

Мама надолго замолчала, и очень странными показались мне ее глаза в мягком полумраке комнаты, освещенной затененной лампой. Счастливые глаза размечтавшейся матери… Вот уже вырос ее сын, вот он едет на коне впереди свадебной процессии. Громко играют флейты. К дому подносят свадебный паланкин, и она, мама, откинув покрывало с невестиного лица, любуется его прелестью… Изнемогающая от боли, истерзанная болезнью, которая могла оказаться смертельной, обессиленная мать… О чем ее материнские мечты? Ей ничего не надо для себя: она мечтает о счастье мужа и прежде всего сына, но никогда не думает о собственном счастье. Эта истина открылась мне в полутемной спальне в глазах, светившихся необычайной нежностью…

— Ты спишь? — нарушила мама молчание.

Отец ничего не ответил, а тихонько замурлыкал:

— «Когда ушко порвалось…»

— Опять эта песня! — сердито заметила мама. — Ночь, лучше бы ты помолился или что священное спел.

— «Когда ушко порвалось», — продолжал напевать отец.

Мне уже давно мучительно хотелось спать, и я заснул под папину песню.

Вот уже три недели, как мама слегла. Боль то отступала, то возобновлялась с новой силой. Мама очень исхудала, а на лице отца тревога проложила морщины. В доме поселилась пугающая печаль. Мама настаивала на операции, отец упорно оттягивал сроки, — он понимал, к каким опасным последствиям она может привести. Его терзала мучительная неуверенность, он никак не мог решиться.

Однажды ночью, когда он думал, что я уже сплю, а слуги ушли к себе, он встал с постели, тихонько подошел к своему халату, висевшему на стене, достал что-то из кармана и положил в изголовье маминой кровати:

— Спрячь.

— Что это?

— Кошелек с двумя тысячами.

Мама рывком села в постели и зажгла свет. В руках у нее оказался голубой полосатый кошелек, она открыла его и заглянула внутрь. Из кошелька торчала пачка денег. Взглянув на отца, мать пересчитала деньги. Две тысячи рупий.

— Где ты их взял?

Отец не ответил.

— Я спрашиваю — где ты их взял?! — настаивала мать.

— Взятку дали! — сказал отец, понурив голову.

Мать молчала, пачка денег подрагивала в ее ослабевшей руке. Отец медленно заговорил:

— Подрались раджпуты[39], что живут возле озера. В поле схватились два родных брата: тхакур[40] Чайн Сингх и тхакур Найн Сингх. Известные люди и очень богатые. Денег у них куры не клюют, им раджа джагир[41] пожаловал. И поле это им не нужно, но, видишь ли, это для них вопрос престижа. Оба за ножи схватились, обоих вчера привезли в больницу с ножевыми ранениями…

— Ты вчера рассказывал…

— Чайну Сингху стало хуже, а у Найна Сингха легкие ранения. Если они не поладят миром и дело дойдет до суда, Найн Сингх наверняка получит три года. Вот он и хочет, чтоб я в медицинском заключении написал, что он тяжело ранен. Тогда три года рискует получить Чайн Сингх. А Чайн Сингх хотел бы, чтоб я написал, как он сильно пострадал, и уж тогда Найну Сингху от тюрьмы не уйти. И тот и другой со вчерашнего дня предлагают мне деньги. Ну, Чайн Сингх действительно в тяжелом состоянии, поэтому он предложил мне пять сотен, а Найн Сингх сегодня уже поднял цену до двух тысяч. Я согласился.

— И за две тысячи рупий ты напишешь ложное заключение? — в ужасе спросила мать.

— Напишу, — отрезал отец. — Но я напишу не то, что хочется Найну Сингху, и не то, что хочется Чайну Сингху.

— Что же ты напишешь?

— Напишу, что Чайну Сингху нанесены не тяжелые ранения, а легкие. Они же родные братья, и, если в заключении будет сказано, что ни один из них сильно не пострадал, будет проще заставить их помириться.

— Получается, будто ты еще и доброе дело делаешь? — В мамином голосе послышалась насмешка.

Но я видел ее лицо: она колебалась. Мама то тянулась к кошельку, то отдергивала руку. Наконец она решилась:

— Ты стал взяточником из-за меня. Чтобы спасти мою грешную жизнь, человек, равный по благородству богам, согласился взять взятку! Человек, в жизни не касавшийся нечистых денег! Боже мой!

Мама рыдала, ругала себя и снова принималась рыдать. Отец не проронил ни слова. Мать спрятала деньги обратно в кошелек, положила кошелек под подушку и собралась тушить свет, но перед этим взглянула в сторону отцовской кровати. Отец лежал отвернувшись, накрывшись одеялом с головой.

Мать потушила лампу. Прошло несколько минут, и она спросила:

— Ты спишь?

— Нет.

Отец откинул одеяло.

— О чем ты думаешь? — спросила мама.

Мне показалось, будто я слышу слезы в голосе отца.

— В книгах написано, в очень священных книгах написано, что Адам, наш праотец, от которого мы все ведем наш род, изгнан был из рая за то, что раз посмел нарушить запрет бога. Вот я и думал о том, что не один Адам познал горечь изгнания из рая. Так уж повелось, что каждый человек хоть раз в жизни должен испытать, что это такое — быть изгнанным из рая.

Отец опять натянул на себя одеяло.

Вспоминая ту ночь почти через полстолетия, я представляю себе лицо отца, залитое слезами, и думаю, что он был изгнан из рая только раз. О, сколько раз на протяжении жизни изгоняли из рая меня и сотни тысяч мне подобных!

Так жить нельзя. Во сне и наяву я страстно мечтаю о новом мире, где человека никто не сможет лишить счастья.

Однажды разнесся слух, что убили Фаджу-разбойника и что полиция везет его труп в больницу для вскрытия.

Этот Фаджа давно уже сеял смуту в княжестве, и раджа, не в силах больше терпеть его грабежи и беззаконие, объявил, что тот, кто доставит во дворец отрубленную голову Фаджи, получит в награду десять тысяч наличными, придворную одежду и надел земли. Фатехгархский сардар Муса-хан давно выслеживал Фаджу и даже ухитрился подослать к нему своих людей. И вот как-то в полночь, когда Фаджа, обходя сторонкой Фатехгархскую крепость, пробирался через деревню Муса-хана, тот подстерег его и всадил в него шесть пуль. Теперь Муса-хан вместе со свидетелями его отваги и героизма вез мертвого разбойника, чтобы получить за него придворную одежду, земельный надел и десять тысяч рупий.

Сардар Муса-хан несказанно гордился ловкостью, с какой он провел эту операцию. Фаджа, — его настоящее имя было Фаиз Мухаммад-хан, — много лет подряд был грозой Фатехгарха и его окрестностей. Самим Фатехгархом управлял раджа, а округ Дохала подчинялся британской администрации. Но люди говорили, что лет сто назад всеми этими землями правили разбойники и было у них свое царство. Прошло время, и начали это свободное царство теснить с одной стороны англичане, а с другой — дедушка нынешнего раджи; захватили они царство и поделили между собой. Не могли разбойники одновременно воевать со всеми и решили сдаться, хоть были бесстрашны и воевали отважно. Но и после разгрома их войска не стали спокойными наши места, и народ здесь и по сей день живет независимый, воинственный и притеснений не терпит. И по сей день в наших местах нет-нет да и вспыхивают бунты. Поэтому английское правительство держало в Дохале большое войско, да еще всегда стояла в крепости Фатехгарха и Кот-Балерхан треть армии раджи на случай, если понадобится усмирить бунтовщиков.

Фаджа никогда не трогал людей из своей округи. Он совершал налеты на полицейские посты, но потом в дело вмешалась английская полиция, окружила Фаджу своими осведомителями, и он, переправившись через реку Соан, ушел в княжество. Районом его действий стал Фатехгарх. Английские власти назначили за его голову пять тысяч, но когда Фаджа среди бела дня ограбил кассу налогового управления в Фатехгархе, раджа стал его смертельным врагом и не пожалел награды в десять тысяч. Однако прошло полтора года, а Фаджа по-прежнему разгуливал на свободе и совершал неслыханные по дерзости налеты. В Дохале и Фатехгархе трудно вылавливать бандитов, — они укрываются в неприступных горах, в высоких долинах, где нет ничего, кроме голых скал и колючего кустарника. Лишь кое-где на склонах сеют просо, ячмень и кукурузу. Люди там живут в тяжких трудах и в нищете, но согласны скорей терпеть нищету, чем пойти хоть на малейшее ущемление своей свободы. В каждой деревне в горах тайно делают оружие и потом нелегально продают в районах, где правят англичане. Этой торговлей, собственно, живут горцы.

Фаджа был сыном кузнеца из Кот-Балерхана. Сам он хорошо знал ремесло и мастерил ружейные стволы. Оружие, сделанное руками Фаджи, славилось далеко за пределами его деревни. На торговле оружием он и попался однажды. Схватили его недалеко от Дохалы и посадили на три года. Но Фаджа был человеком ловким и характером обладал неукротимым. Через полтора года он умудрился бежать из английской тюрьмы, долго скрывался в горах на родине, потом начал разбойничать.

Может быть, Фаджа остался бы в живых, если б не любовь его к Ханум, дочери сардара Муса-хана, который был старостой Фатехгарха и земли имел больше, чем все другие крестьяне в округе. Ханум — его единственная дочь, и говорили, будто была она такой красавицей, что из самого Равалпинди и Гуджархана приезжали к ней свататься. Фаджа не на шутку влюбился в Ханум.

Впервые увидел он красавицу Ханум на ярмарке в Суне. Ярмарка устраивалась каждый год в сезон дождей на берегу Соана, речки, отделявшей княжество от областей, которыми управляли англичане. Каждый год шумела ярмарка всегда на одном и том же месте — возле мазара, на берегу реки, как раз напротив Фатехгархской крепости. Из Фатехгарха и из Дохалы приходили на ярмарку разбойники. Оставив оружие, забыв о распрях, собирались они, чтоб погулять на мазаре Шаха Назира. Говорили, что за все время существования ярмарки на ней ни разу не было больших драк и что нога полицейского туда никогда не ступала. Это было нечто вроде национального праздника разбойников, на который они стекались из самых отдаленных мест. Исчезало неравенство между высоким и низким происхождением, забывались кастовые различия — все помнили только о единстве.

По случаю ярмарки устраивалось катание на лодках, выступали борцы и фокусники, но самое главное было в конце — состязание пловцов. Река Соан так же строптива, как люди, живущие по ее берегам, а между крепостью и мазаром ее течение особенно ненадежно. Берега там голые и каменистые, мимо них стремительно катит вода, через реку перекинут мост. Мост одним своим концом упирается в Фатехгархскую крепость, на другом его конце — таможенная будка, символизирующая начало английских владений. Нигде не течет Соан быстрее, чем здесь, а в сезон дождей, когда бывает ярмарка, по реке идут страшные валы мутной воды. Кажется, если обрушить в воду тысячетонную скалу, то и ее унесет, как пучок травы. Переплывать реку в эту пору все равно, что смерть призывать на собственную голову. И все-таки каждый год молодежь с радостью принимала участие в состязаниях. Было несколько случаев, когда пловцы, обессилев в борьбе с бешеными волнами, не могли ни переплыть на другой берег, ни возвратиться назад, и их трупы находили потом в десятках миль вниз по течению. Но это не останавливало молодых пловцов, и состязания были самым главным событием ярмарки, потому что их победителя награждали званием первого героя разбойничьего царства. Каждый год семеро юношей выстраивались на берегу под крепостной стеной, готовясь переплыть реку к мазару, а семеро юношей из Дохалы готовились переплыть ее в противоположном направлении. Давали сигнал, и обе команды бросались в воду. Кто приплывал первым, получал в награду кинжал с серебряной рукояткой. По обычаю, приплывший первым подходил к старейшему из тех, кто встречал на берегу, и низко ему кланялся. Тот обнимал пловца, целовал в лоб и подносил ему почетный разбойничий кинжал. Пловец принимал кинжал, отступал на два шага и салютовал кинжалом старейшине.

Тогда старейшина возглашал:

— Говори! Чего еще желаешь, юноша?

Победитель должен был ответить:

— Покровительства Шаха Назира и добрых пожеланий старейшины.

При этих словах он низко склонял голову.

Старейшина поздравлял его и набрасывал на плечи победителя расшитое покрывало. Тот должен был снять его, растянуть обеими руками за концы, а старейшина сыпал в покрывало деньги — всегда сто одиннадцать рупий.

Церемония повторялась из года в год: традиционные вопросы и ответы, поклоны старейшине, поцелуй старейшины, разбойничий кинжал и салют. Потом следовал вопрос:

— Говори! Чего еще желаешь, юноша?

И ответ:

— Покровительства Шаха Назира и добрых пожеланий старейшины.

Затем растягивалось покрывало, которое победитель придерживал обеими руками, в молчании склонив голову. Старейшина кидал на покрывало сто одиннадцать рупий. Начинали бить барабаны, к победителю бросались друзья с шумными поздравлениями. Героя подхватывали на плечи и торжественно несли сквозь толпу.

Столетиями не менялся ритуал.

В тот год, когда в состязании принял участие Фаджа, за неделю до ярмарки начал лить дождь, и лил он не переставая. Самые древние из стариков не могли припомнить такого потопа в наших краях. Соан вздулась, ее волны почти касались моста и, поднявшись вровень с каменистыми берегами, колотились о подножие крепостных стен. На другом берегу вода подмывала надгробие Шаха Назира.

В ту пору Фаджа бежал из английской тюрьмы и скрывался в окрестностях своей деревни. Он уже совершил несколько налетов на полицейские посты и начал приобретать известность среди молодых разбойников.

Тогда-то Фаджа и увидел на ярмарке Ханум. Высокая, черноглазая, длиннокудрая Ханум всех поражала своей ослепительной красотой, и, куда бы она ни шла, ее всюду провожали мужские глаза.

Но и Фаджа был тоже красавец парень: высокий, кожа золотистая, как зерно, широченная грудь и сильное, будто из скал высеченное, тело. Однако при виде Ханум он побледнел и дыхание в его груди остановилось. Ханум посмотрела на него, не скрывая равнодушия, и прошла мимо с подругами. А Фадже вдруг почудилось, будто густая тень наползла на яркое солнце.

Вот в ту минуту Фаджа и решил, что ему необходимо принять участие в состязании по плаванию. Пусть на ярмарке полно осведомителей, пусть те, кто прятал Фаджу, запретили ему показываться на состязаниях и он дал им слово. Увидев Ханум, Фаджа, — он и сам не знал почему, — загорелся желанием переплыть реку первым. Как только забили барабаны, созывая всех на берег, он потуже стянул набедренную повязку и вышел на площадь. Команды уже были готовы. Фаджа оттолкнул своего друга Шаха Наваз-хана и занял его место среди пловцов. Шах Наваз только рот раскрыл от удивления, но Фаджа был его вождем, старшим в банде, и он покорно отступил в толпу.

Река так разбушевалась в тот день, что ни один из пловцов с фатехгархского берега не сумел достичь мазара, и только два пловца с другого берега приплыли к крепости, где их ожидал сардар Муса-хан, избранный старейшим и готовый, по обычаю, оказать почести победителю. Чуть поодаль за его спиной стояла его дочь Ханум, толпились односельчане. По мосту уже спешил на церемонию народ с дохалского берега, уже захлебывались барабаны, подгоняя отстающих.

Первым приплыл Фаджа. Его ноги кровоточили, грудь вздымалась, как кузнечные мехи. Он выбрался из воды, потуже затянулся и, со смехом обтирая мокрыми руками мокрое лицо, легко побежал к сардару Муса-хану. Фаджа встал перед ним и почтительно его приветствовал, как того требовал обычай.

Муса-хан обнял Фаджу и поцеловал в мокрый лоб, затем, вынув из-за пояса кинжал, вручил его Фадже.

Фаджа сделал два шага назад и поднял кинжал над головой, салютуя старейшине.

Сардар Муса-хан громко возгласил:

— Говори! Чего еще желаешь, юноша?

— Покровительства Шаха Назира и руки красавицы Ханум! — раздался неожиданно ответ.

Прямой и ясный взгляд Фаджи был обращен прямо к Ханум.

Ханум вздрогнула, но ее глаза внимательно осмотрели стройное тело Фаджи. Она застенчиво потупилась, и ярко запылала оливковая кожа ее щек.

Гул изумления прокатился над тысячной толпой. Это что же за смельчак, который, не задумавшись, нарушил стародавний обычай?! В один миг взял и опозорил самого знатного из сардаров, собравшихся на фатехгархскую ярмарку! При всем честном народе стал его дочки домогаться!

— Как ты посмел, Фаджа? — проговорил Муса-хан в ярости. — С каких пор разбойник смеет глаза поднимать на сардарскую дочку! Дурное семя! Бесчестный, при всей ярмарке нарушил обычай предков! Ты будешь изрезан в куски!

Люди Муса-хана плотно окружили Фаджу, но Фаджа словно прорезал толпу и помчался обратно к реке. Никто не сообразил сразу, что происходит, а Фаджа уже взлетел на берег и прыгнул в воду.

Толпа замерла.

В этот раз Фаджа не сумел пересечь бурную реку и выплыть обратно к надгробию Шаха Назира. Его снесло вниз по течению и швырнуло о берег. Фаджа выкарабкался на утес, распрямился, поднес ладони раструбом ко рту и прокричал во всю мочь:

— Муса-ха-ан! Помни, Муса-хан! Моя теперь Ханум!

И вот он мертв, и труп его доставлен в больницу под охраной полиции. В больнице полно народу. Я в жизни не видел в ней столько людей: просто как на ярмарке. Любопытные валом валили посмотреть на разбойника, за голову которого раджа назначил целых десять тысяч. Уже послали телеграммы в районы, управляемые англичанами, и шли разговоры, что дня через два прибудет английское начальство, чтоб опознать труп. До того времени труп должен был храниться в больничном морге. Морг находился на склоне холма пониже больницы. Я до дрожи боялся этого места и никогда к нему не приближался. Да и мама не разрешала. Она порассказала мне столько историй о привидениях и духах, что вконец запугала меня. Я всегда поражался отваге отца — и как только он может хладнокровно вскрывать трупы. Все это было в пору моего детства. Теперь, когда я стал взрослым, покойники не вызывают у меня ни страха, ни удивления. По-прежнему удивляют меня живые — они покорно мирятся с безжалостной судьбой, безропотно сносят удары жизни.

Мне недостало храбрости взглянуть на мертвеца. Я спустился с больничной веранды, замешался в притихшую, испуганную толпу и стал прислушиваться к разговорам людей, которые уже видели труп. Они выходили в сад и, разбившись на небольшие группки, переговаривались приглушенными голосами. Никто не придавал значения присутствию маленького мальчика. Я переходил от одной кучки людей к другой. Говорили, что Муса-хан упорно преследовал Фаджу, что, когда, спасаясь, Фаджа обратился в бегство, Муса-хан лично выпустил вслед ему пулю и она поразила его. Муса-хан предпочел бы захватить Фаджу живым и доставить его к радже, но раджа все равно похвалил Муса-хана за героизм. Теперь ждали приезда английского чиновника. Он опознает труп, потом подпишут бумагу на выдачу вознаграждения Муса-хану, а Фадже отрубят голову, наденут ее на пику и будут возить по городу для устрашения всех, кто не чтит закон.

В больницу пожаловал и сам Муса-хан в окружении четырех десятков своих людей: пучеглазый, с кожей почти медного цвета, приземистый, уже в годах. Его сухой смех показался мне еще страшней, чем его глаза. Разговаривая, он все время машинально оттягивал патронташ на поясе, и я все сильней и сильней пугался. Глянув на него еще разок издалека, я убежал домой. Мне попало от мамы за то, что я ходил в больницу, и весь этот день меня больше не выпускали из дому.

Вечером, совсем поздно, из больницы возвратился усталый отец, но мама сразу же увела его на веранду. Она всегда так делала, если в больнице кто-то умирал, — не пускала отца в комнаты, не сбрызнув его водой из Ганга, жестянку с которой запирала в молельне. На веранде она побрызгала на отца священной водой, потом заставила его переодеться в новое, шуршащее дхоти, и только после этого отец вошел наконец в дом. Мама потащила его в ванную, где его уже ждала горячая вода. Когда господин доктор, вымытый и распаренный, явился из ванной, мама успокоилась. Поговорив немного о пустяках, мы все втроем уселись ужинать. После ужина отец пошел в спальню и улегся с большой книгой в руках. Листал он ее долго — часа три, не меньше. Когда он решил, что я заснул, он обратился к маме:

— Не спишь?

— Нет, — испуганно отозвалась мама.

— А что ж ты молчишь?

— Что тут скажешь… Страшно мне, этот разбойник, что в морге…

— Не был он разбойником.

— Не был? А кем же он тогда был? — удивилась мать.

Отец медленно ответил:

— Такой же человек, как мы с тобой. Хотел людям добро делать.

— Ах, перестань, пожалуйста! — Мама начала сердиться. — Как ты все умеешь запутать! Всем известно, что Фаджа был подлым грабителем и что раджа назначил награду за его голову, потому что во всей округе никому покоя не было. Господи, не оставь милостью своей этого Иса-хана, который убил негодяя.

— Не Иса-хан, а Муса-хан.

— Ну, не все ли равно! У этих мусульман все имена похожи, я их не запоминаю.

— А индусские имена не похожи? — Отец улыбнулся. — Индра, Махендра, Гаджендра, Раджендра — все Индры, Ендры какие-то!

— Ты вечно защищаешь мусульман, о чем бы ни заговорил. Сейчас у тебя Фаджа-разбойник уже не разбойник, завтра скажешь, что этот Иса-хан…

— Не Иса-хан, а Муса-хан, — опять поправил ее отец.

— Хорошо, хорошо! Пусть будет Муса-хан! Так ты все равно…

— Дело в том, что Муса-хан убил Фаджу не в бою, — сказал господин доктор.

— Так я и знала, что ты до этого договоришься! — возмутилась мама.

— Говорят, Фаджа полюбил Ханум, дочь Муса-хана. Ханум тоже понравился красивый парень. Но Муса-хан слышать об этом не хотел, а Фаджу искала полиция и в княжестве, и у англичан, так что пришлось им с Ханум назначать тайные свидания. Целыми днями он скрывался в горных пещерах, в болотах, совершал налеты на почтовые конторы, изводил своими вылазками полицию и войска и таял в ночи, как блуждающий огонек. Вся окрестная молодежь преклонялась перед Фаджой и тайком помогала ему. Девушки слагали о нем песни. Фаджа стал настоящим героем, и Ханум не могла устоять перед его любовью. Фаджа и Ханум встречались темными ночами у крепостных стен. Перед рассветом Фаджа уходил либо к скалистым горам Фатехгарха, либо через реку в Дохалу. Поймать Фаджу никто не мог.

— Как же он все-таки попался? — недоверчиво спросила мама.

— Ханум посвятила в тайну свою тетку, которая сначала помогала ей, а потом вдруг взяла и выдала всех Муса-хану.

— Вот мерзавка! Старая женщина, родная тетка… и не стыдно ей?! — Теперь мама уже всей душой была на стороне Фаджи и Ханум. — За грехи потерявшая своего мужа… Подумать только!.. — Мама говорила так, будто обращалась непосредственно к самой тетке: — Нет, не будет тебе в жизни радости — ведь ты погубила любовь двух сердец! — Она повернулась к отцу: — И что же дальше?

— Как только Муса-хан узнал об этом, он стал готовить засаду Фадже. Однако войска, что были в крепости, он ни о чем не известил, чтобы они не могли потом потребовать часть награды. Каждую ночь ждали в засаде Фаджу, ждали почти все люди Мусы. Только несколько человек следили за Ханум на тот случай, если девушка выйдет из дому ночью.

— И что же? — У мамы перехватило дыхание.

— Первые три ночи прождали зря. Ханум спокойно спала в своей постели. На четвертые сутки, только полночь миновала — Ханум встает. Она причесалась, надела голубые могольские шальвары и куртку, на голову покрывало набросила и вышла навстречу любимому.

— Боже мой! — выдохнула мама.

— Тетка с ней, — продолжал отец.

— Негодница старая, чтоб ее тело стало обителью червей! — Мамин голос дрожал от негодования.

— …Встретились они, как всегда, у крепостных стен. Ханум и Фаджа. Перед рассветом Фаджа заставил себя расстаться с Ханум и пошел прочь в сторону гор. Там находился его лагерь. Туда и пробирался Фаджа низовыми тропинками. А Ханум — и тетка с нею — возвращались верхней тропинкой домой. Они едва видели друг друга в темноте, но радовались и этому.

— Ну?

— Когда Фаджа добрался до места, откуда ему нужно было сворачивать к реке, из-за скалы ему выстрелили в спину. Целый залп дали. У него шесть пуль в спине. Фаджа закричал: «Ханум!» Ханум сверху услышала залп и задрожала от ужаса. Прямо по камням сбежала она вниз — там в пыли, окровавленный, лежал ее любимый. Он был мертв. Рядом с трупом, зажав пистолет в руке, стоял ее отец Муса-хан и смеялся…

Мама долго лежала не двигаясь. Потом стало слышно, как она сморкается и вытирает глаза.

— Ты рассказываешь, будто сам при этом присутствовал…

— Меня там не было, — ответил отец. — Но человек, от которого я слышал это, действительно был там.

— Кто это?

— Ханум.

— Ханум здесь?! Ханум в городе?!

— На веранде сидит, — прошептал отец.

Мама вскочила с постели и шепотом спросила:

— Зачем она явилась в твой дом? Что ей надо?

— Ей надо еще раз взглянуть на Фаджу.

Мама опять надолго замолчала.

— А если ее отец узнает, что она здесь? — наконец спросила она.

— Не думаю. Ханум скрывается. Она попросила, чтоб я ей разрешил посмотреть на мертвого.

— Но он же в морге!

— Ключ от морга у меня.

Маму начало трясти от страха:

— И ты пойдешь в морг в полночь?

— Ну и что?

— А если кто-нибудь узнает? А если на тебя донесут? А если до самого раджи дойдут слухи?

— Кто меня увидит в такой темноте?

— Я тебя не пущу! — решительно заявила мама. — Ты совсем рехнулся и не понимаешь, что говоришь. Я сейчас выйду и сама поговорю с Ханум.

— Не смей! — испугался отец. — Не терзай ее больше! В конце концов она просит о малом!

— Ого! Лучше бы попросила, чтоб я к ней в прислуги пошла. Мертвец уже все равно на том свете, зачем же теперь живых за собой тащить?

Мать выбежала из комнаты. Отец бросился за ней, а за ними на цыпочках крался я. Выйти на веранду я, конечно, не решился и спрятался за приоткрытой дверью. На веранде сидела девушка. Свет фонаря, висевшего между двух деревянных столбов, падал на ее измученное лицо. Увидев маму, девушка встала, и мне показалось, что она еще выше мамы. Ее черные волосы были распущены и спускались чуть не до колен. Ни разу в жизни я не видел таких длинных волос. Лицо было бледно, а глаза черные-черные. Девушка ни слова не сказала, увидев маму. Просто молча встала.

— Уходи! — приказала мать.

— Нет-нет, ну что ты такое говоришь… — вмешался было отец, но мать на него прикрикнула:

— Замолчи!

Мать нацелила указательный палец в грудь Ханум:

— Немедленно убирайся прочь, не то я позову полицию!

— Хоть раз дайте мне посмотреть на него, — прошептала Ханум.

— Зачем это тебе? — спросила мать.

— Мне очень нужно сказать ему одну вещь, — просто произнесла Ханум.

— Ты сошла с ума! Разговаривать с мертвым?!

— Я поговорю с ним, — уверяла Ханум. — Дайте мне еще разок на него посмотреть. Только раз!

Мама расплакалась:

— Ой, да уходи ты, несчастная, уходи! Если б мертвые могли нас слышать, ни одна женщина на свете не была бы вдовой, ни один ребенок сиротой не остался бы. Не слышат нас мертвые, не слышат!

Ханум долго смотрела на мою маму, переводила взгляд на господина доктора, опять смотрела на маму.

— Все правильно, — сказала Ханум безнадежно. — Мертвые не слышат. Может быть, и ты меня поэтому не слышишь. И доктор не слышит. Здесь никто не слышит. Неужели тут одни мертвецы?

Что-то вспыхнуло в бездонных глазах Ханум. Она повернулась и сбежала по ступенькам веранды в сад.

На следующий день Ханум подала заявление судье Лал-хану о признании ее законной вдовой Фаджи и о выдаче ей — в этом качестве — тела Фаджи для похорон. Когда Ханум вошла с заявлением в переполненный зал суда, люди начали перешептываться и оглядываться, так что судье пришлось потребовать удаления зевак из зала. Тем не менее зал был полон — слушать заявление собрались все чиновники, чаудхри и почтенные люди города. В зале сидел и Муса-хан.

Судья прочел заявление и спросил:

— Кем тебе приходится Фаиз Мухаммад?

— Свет очей моих, владыка головы моей, — бесстрашно ответила Ханум.

— Ты была за ним замужем? — продолжал судья.

— Нет.

— Ты была с ним в близких отношениях?

— Нет. — Голос Ханум дрожал. — Я девственница. Он не коснулся моего тела, но все равно он муж мне. Я прошу, чтоб мне разрешили его похоронить.

Вперед вышел Муса-хан и, почтительно сложив руки ладонями вместе, начал:

— Сардар! Это моя дочь. Она убежала из дому и явилась сюда без моего ведома. Я прошу вас разрешить мне забрать ее домой.

— Не дочь я этому предателю! — громко и отчетливо заявила Ханум. — Я вдова Фаджи и прошу выдать мне его тело.

— Ханум, ты дочь уважаемого сардара и старосты. Твой отец убил опасного преступника, за голову которого была назначена награда в десять тысяч рупий. Он сделал важное дело для нас всех. Английское правительство выдаст твоему отцу пять тысяч рупий, а его величество раджа — десять тысяч и дарует ему земельный участок. Неуместны такие слова в устах дочери столь почтенного человека…

Ханум оборвала плавную речь судьи тихим, но решительным голосом:

— Сегодня перед всеми, кто собрался в суде, я заявляю, — и пусть это слышит мой отец, — не получить ему той награды, ради которой он это совершил! Он никогда ее не получит, потому что предательство не вознаграждается. За предательство карают. Я прошу суд вынести решение по моему заявлению…

— Отказать! — рявкнул судья.

Выйдя из здания суда, Ханум исчезла так быстро, что никто не успел понять, куда она девалась. Муса-хан разослал своих людей на ее поиски. Рьяно взялась за дело и полиция, но Ханум как в воздухе растворилась! По городу поползли самые невероятные слухи. Говорили, что Ханум пригрозила отомстить отцу. Утверждали, что жизнь Муса-хана в опасности, что дочь убьет его, поэтому он почти не выходит из дома и его все время охраняет вооруженная полиция. Раджа вызвал Муса-хана к себе, похлопал его по плечу и пообещал, что, как только английский чиновник, заместитель комиссара, приедет из Дохалы и подпишет бумагу об опознании трупа, он, раджа, на следующий же день назначит дворцовый прием и собственноручно вручит Муса-хану кошелек с десятью тысячами, придворную одежду и указ на владение землей.

Муса-хан вернулся к себе довольный.

Через два дня, когда в город прибыл заместитель комиссара и пожаловал в больницу, чтобы осмотреть труп, произошло странное событие: английский чиновник и его свита увидели, что с морга сорван замок и голова Фаджи исчезла. Оставался только труп, опознать который было невозможно.

Голова ценою в десять тысяч рупий исчезла.

Английский чиновник бросил взгляд на изуродованный труп и отказался подписывать документы об опознании. А как только отказался англичанин, радже стало ясно, что давать Муса-хану десять тысяч рупий нет никакого смысла. В результате пришлось Муса-хану возвращаться к себе в деревню не солоно хлебавши. Прошло несколько дней, и под крепостной стеной был найден его труп.

В тот день, когда был сорван замок и пропала голова Фаджи, в тот самый день, но уже к вечеру, отец вернулся домой и мы увидели, что он так и сияет от счастья. Даже песенку какую-то мурлычет себе под нос.

— Кто сорвал замок?

Отец не отзывался.

— В один прекрасный день тебя посадят в тюрьму.

Песенка продолжалась.

— А мне придется просить милостыню. И что тогда станется с твоим сыном?

Отец уже не мурлыкал, а пел в полный голос. Позднее, сидя в столовой, он спросил у матери:

— Ты знаешь, что дороже всего ценится на свете?

— Золото! — буркнула мать.

— Нет, милая, нет. Свобода. Самое дорогое на свете — это свобода. Человек готов что угодно отдать за нее.

Я шел в мамину комнату взять мячик, как вдруг через неплотно прикрытую дверь услышал ее голос:

— Уходи и не трогай меня.

— Почему? — Это спросил отец.

— Потому что сегодня санкранти[42].

— Ну и что?

— Нельзя в этот день! — Это опять мама.

— А завтра?

— Завтра? Завтра ведь день Ваман-аватары![43]

— А послезавтра?

— Ты что? Послезавтра день Шахмурада, ты забыл? И тебе надо будет пойти на мазар. Миян Рамазани и так уж говорит: «Что это господин доктор никогда на мазар не придет?» Ну! Уходи, уходи… Не надо… Говорят тебе, не надо… Рукой дотронешься — второй раз омовение делать придется!

Спустя некоторое время отец злой вышел из комнаты. Хорошо, что я затаился за дверью и он меня не видел, а то мне наверняка попало бы. Мама и отец все время повторяли, что дети не должны слушать разговоры взрослых. Я не мог понять, почему взрослые могут слушать все, о чем мы говорим, а если ребенок что-то разок услышит, ему за это попадает.

Когда отец ушел, я побежал в мамину комнату и, обхватив ее ноги руками, радостно закричал:

— А я дотронулся! А я дотронулся! Все равно дотронулся!

Я думал, мама рассердится, начнет меня отчитывать, но ничего подобного не произошло. Мама готовилась что-то строчить на швейной машине, когда я ткнулся ей в колени. Она взяла меня на руки и, целуя, стала спрашивать:

— Уже позавтракал, малыш?

— Да, мама.

— И красный шербет пил?

— Пил.

Мама расцеловала меня в обе щеки, поставила на пол и сказала:

— Иди играть в сад.

Столько нежности в ней было в эту минуту, что я решился использовать случай:

— Мама, я хочу спросить…

— Что, маленький?

— Вот я до тебя дотронулся, ты ничего не сказала, а папа хотел, так ты почему стала ему говорить — уходи, уходи?

Мамино лицо, еще секунду назад улыбавшееся, покраснело от гнева. Она встала, выпрямилась, потом вдруг упала в кресло.

— Ты подслушиваешь наши с отцом разговоры? Гадкий мальчишка! — Мама схватила меня за плечи.

Мне стало страшно, а мама все трясла меня — так отец встряхивал свои пузырьки с лекарствами, перед тем как дать больным.

— Я за дверью стоял… Но я ничего не слышал… Я не подслушивал, ма… Само нечаянно услышалось… за мячиком шел…

Мама не пожелала узнать, что было дальше: раз, р-раз! Я получил две оплеухи.

— Тебе сотни раз говорили — не слушай разговоры взрослых, не слушай, не слушай! Тебе говорят — а ты все по-своему! (Оплеуха!) Будешь еще подслушивать? (Оплеуха!) Будешь? (Оплеуха!) Мерзкий мальчишка!

Сколько мне досталось бы оплеух в тот раз — сказать трудно, если б не вбежала в мамину комнату Бегиман-метельщица. Она насилу оторвала маму от меня.

— Да вы что, убить его хотите? — задыхалась Бегиман. — Что вы, хозяйка! Бьете так, будто разума лишились!

Служанка вытерла мои слезы и повела умывать. Потом она долго целовала меня, прижимая к своей мягкой груди, а когда я перестал всхлипывать, понесла на руках на задний двор. У нее там жили в голубятне голуби.

Бегиман подманила одного и дала его мне подержать.

— Играйте пока вместе. — Она оставила меня на заднем дворе, а сама отправилась по своим делам.

Я занялся голубями, потом явилась и кошка с котятами, и я потерял счет времени. Мне почудилось, будто чьи-то глаза следят за мной из-за дровяника, два громадных глаза. Я поднял голову.

Она была очень красивая: кожа медного цвета, глаза совсем зеленые, волосы густые, спутанные. На ней была надета алая рубашка, такая тесная, что ткань туго стягивала грудь, на шее висели серебряная цепочка и несколько ниток разноцветных бус, в уши были вдеты большие серебряные кольца. Когда она говорила, кольца очень славно раскачивались, иногда ударяясь об ее щеки, — такие эти кольца были большие. Она засмеялась. Я увидел, что зубы у нее мелкие, как жасминовые бутоны, и ослепительно-белые. Мои зубы никогда так не блестят, хотя мама два раза в день заставляет меня тереть их щеткой.

На ней была широченная сборчатая юбка, сшитая из великого множества разных лоскутков, составлявших занятный узор. Ноги — босые, через плечо перекинуты узелок и корзинка.

Когда она засмеялась, я опомнился и спросил:

— Ты кто?

Она ловко почесала левой ногой правую.

— Я хожу со змеями. У меня много красивых змей. Хочешь посмотреть?

— Покажи! — обрадовался я, но тут же спохватился: — Врешь, наверное. У тебя даже дудки нет.

— Почему нет?

Девушка дернула плечом и перекинула со спины на грудь плетеную корзинку:

— Смотри!

Я захлопал в ладоши:

— Поучи сначала на дудке играть!

— Нет, сначала ты мне денежку дай!

У меня екнуло сердце.

— Нет у меня денег, — сказал я в полном отчаянии.

— Пойди возьми у мамы.

— Не даст. И змею смотреть не даст. Она змей боится.

— У папы возьми, — втолковывала мне змеиная девушка.

— Это можно! — опять обрадовался я и подскочил к девушке: — Пойдем, отец даст тебе ану.

Я понесся через сад, а девушка пошла следом. Только мы вышли на дорогу, как нам повстречался отец. Он возвращался из больницы и задержался у скотного двора поговорить с садовником. Они разговаривали возле густых зарослей аниса, садовник опирался на мотыгу. Анис был высоченный — раза в два больше меня, из-за него отцу меня не было видно. Отец, наверное, только и видел, что копну спутанных волос да ярко-зеленые глаза, приближавшиеся к нему из зарослей душистого аниса. Он на полуслове оборвал свой разговор с садовником и спросил:

— Ты кто такая?

— Я ловлю и приручаю змей.

— Этим занимаются мужчины.

— Мой отец этим занимался. Он умер, и пришлось заняться мне.

— А братьев нет у тебя?

— Нет. Только слепая мать. Совсем старая.

Отец и змеиная девушка внимательно осматривали друг друга. Обо мне она, кажется, просто забыла. Сперва я собирался крикнуть и тем самым напомнить о своем присутствии, но детям нельзя встревать в разговоры взрослых, а они уже начали беседу.

— Сама ловишь змей?

Девушка утвердительно кивнула, не сводя с отца немигающих глаз.

— А ядовитых? — Отец усмехнулся, глаза его искрились.

— Самые опасные змеи слушаются мою дудочку, — засмеялась девушка. — От меня не уйдешь. Заслушаются и делают, что я велю.

— У нас в саду полно змей, можешь их вывести?

— Могу. А что дашь?

Отец помолчал, неотрывно глядя на девушку.

— А если ничего не дам? — тихо спросил он.

Девушка чуть не вплотную подошла к отцу, почему-то она тяжело дышала. Она хотела что-то сказать, но, встретив напряженный взгляд отца, смутилась. Опустила вдруг глаза и неожиданно тихим голосом произнесла:

— Хорошо…

Мне так не понравилось это ее «хорошо»! Мне послышались скрытые слезы в ее голосе, ну, просто будто какой-то невидимка подкрался к нам из сада, всхлипнул и исчез. Так бывает в нашем саду, когда в полуденной тишине вдруг пронесется порыв ветра. Я несколько раз спрашивал садовника, что это такое, но он только пожимал плечами и говорил:

— Ты что-то выдумываешь, малыш. Это ветер. Ветер и есть ветер, он не плачет, не поет — шумит себе в деревьях, и все.

И сейчас прошумел ветер?

— Где ты живешь? — спросил мой отец.

— Я только сегодня пришла сюда, пока нигде не остановилась. А вообще мы с матерью живем в деревне Балепур.

— Так и бродишь одна? Мужчин не боишься?

— Змеи охраняют, — ответила змеиная девушка. — Я мужчин не боюсь, они — боятся.

— У меня в саду есть большая змея. Никого не боится.

Отец смотрел прямо в глаза девушке.

— Где живет эта змея? Ты мне расскажи, как ее найти, или сам покажи. Знаешь, у меня дудочка какая — никто не устоит. Самая большая змея поддается.

— Я прикажу садовнику, — сказал мой отец, — и он устроит тебя в своем доме. Будешь у него жить, пока всех змей в саду не переловишь. За каждую змею я буду давать тебе по полрупии. Только учти — не ходи в саду возле моего дома. Там тебя так ужалят — никакие заклинания не помогут.

— Да ну тебя!

Змеиная девушка показала моему отцу язык — маленький дразнящий язычок. Потом, помахивая дудкой, спросила:

— Ну, правда, где эта твоя змея?

— Пойдем со мной, увидишь.

Отец не подозревал о моем присутствии, он не мог видеть меня за высоким анисом, хотя я стоял совсем рядом с девушкой. А девушка что же, неужели вовсе обо мне забыла? Даже не глянув в мою сторону, двинулась она за отцом. Я выждал, пока они пройдут вперед, и пошел следом, прячась за деревьями.

Они прошли подлеском и вышли к персиковой рощице. Миновали ее и остановились на пригорке под орешником. Отец сказал:

— Здесь полоз живет.

— Под холмом?

— Да. Говорят, в этом холме похоронена Сайдан Би.

— А кто она такая?

— Никто не знает, кто такая эта Сайдан Би. Говорят только, что она была красавицей и жила в те времена, когда не было тут ни сада, ни больницы, ни дворца раджи. Однажды остановился здесь на ночевку караван, а с караваном шел могольский принц. Сайдан Би увидела принца и сразу в него влюбилась. А принц, как выяснилось, убежал из дворца и скрывался от преследований. И вот он полгода прожил в доме Сайдан Би.

— А потом?

— Через полгода разыскали принца посыльные от шаха и вручили ему письмо. В письме было сказано, что шах его простил и зовет вернуться во дворец.

— А он?

— Он же был принц, вот он и уехал. А Сайдан Би он сказал, что пришлет за ней людей из дворца. Сайдан Би не ела, не пила — все ждала посыльных из дворца… Здесь ее и похоронили.

Змеиная девушка промолчала. Она присела у холмика на корточки, сняла с плеч узелок и корзину и положила их рядом. Достала дудку и, закрыв глаза, негромко заиграла.

Правда, такая странная музыка лилась из ее дудки — она будто звала кого-то, плача; будто молила, чтоб ей помогли.

Девушка долго играла, но никакие змеи не выползали на призывы дудки. В глазах отца стояли слезы.

— У садовника живет девушка, которая выводит змей, — сообщил я маме.

— Девушка?

— Да. Она умеет ловить змей, и папа нанял ее на работу. Она будет получать полрупии за змею.

— Мне он ничего не сказал! — И мама быстро добавила: — Впрочем, неважно. Покажи мне, где эта змееловка.

Я повел маму к садовнику. В глинобитном доме садовника было всего две комнаты. В первой комнате мы увидели девушку. Она сидела, распустив волосы, перед треснутым зеркалом и расчесывалась. При виде мамы она опустила руку с гребнем и ее ярко-зеленые глаза заискрились, как глубокая вода, в которую с силой швырнули камень. Девушка медленно опустила ресницы.

Мама окинула ее взглядом и вышла. Во дворике она остановилась возле садовника, который растирал ноги своей больной жене:

— Эта змея будет ловить других?

Я не мог понять, почему мама так сердится, почему она сказала, что змея будет ловить змей. Разве эта девушка змея? Она такая же, как мама, женщина, а совсем не змея. Я отнес эти слова к числу необъяснимых глупостей, которые иногда слышал от взрослых, и сказал маме:

— Мама, она не змея, она просто женщина, как все. Ты напрасно про змею подумала.

— Ты не понимаешь! — раздраженно ответила мама. — И сколько раз нужно повторять, чтоб ты не вмешивался, когда говорят взрослые!

Я решил помолчать и отойти в сторонку — на всякий случай. Мама велела мне поторапливаться, и мы с ней чуть не бегом вернулись домой.

Поздно вечером, когда мама думала, что я сплю крепким сном, она взялась за отца:

— Ты что, с ума сошел — нанял на работу эту мерзавку?!

— А в чем дело?

— Зачем это она тебе понадобилась?

— Змей выведет.

— Мужчины выводят змей!

— Мужчина не нашелся. Какая разница?

— Я тебе не верю!

— Не веришь — иди сама нанимай змееловов. Найдешь — я ее сразу рассчитаю.

— Да нам вообще не надо выводить змей. Я ни одной змеи в саду не видела.

— Пока не кусали… А могут укусить.

— Тебе и сказать нечего! Я все понимаю, не думай! Чтоб этой змеи завтра тут не было!

— Никуда она не уйдет.

— Нет, уйдет!

— Не уйдет.

— Я ее метлой выгоню! — Мама расплакалась.

— Ты совсем сошла с ума! — Отец рассердился. — Я ее всего на несколько дней нанял: переловит змей и пойдет себе своей дорогой. Ребенок с утра до вечера играет в саду, я ведь исключительно ради него затеял все это…

Мама при этих словах перестала рыдать. Она спросила недоверчиво:

— А ты правду говоришь?

Отец вытирал мамины слезы и утешал ее, как маленькую.

— Глупенькая, ну как можно так расстраиваться? Неужели ты до сих пор не знаешь, что я тебя люблю?

Мама удовлетворенно вздохнула.

Однако вскоре после этого мама опять поссорилась с отцом: она увидела, как отец тайком пробирался за могилу Сайдан Би. Вынести этого мама не могла и раскричалась на весь дом:

— Или я остаюсь здесь, или змея зеленоглазая!

А отец ее увещевал:

— Тише, не кричи ты, ради бога! Ребенок услышит, ребенка разбудишь.

Мать отвечала:

— Ну и пусть проснется ребенок! Ну и пусть знает ребенок, пусть все знают! Пусть все знают, какие на свете бывают развратники. Отправь меня к маме, я тут ни минуты не останусь больше! Если завтра же она не уберется, я уеду!

— Ты посмотри, она за эти три дня штук двадцать змей в саду поймала!

— Хоть сотню! Я ее завтра за косы вытащу из моего дома!

— В жизни не видел женщины ревнивей тебя. Уж не знаешь что и выдумать!

— Если я все выдумываю, зачем ты держишь ее в доме?

— Хорошо! Через неделю я дам ей расчет. А ты перестань терзать себя. Все, что я делаю, я делаю ради сына.

— Значит, через неделю?

— Ровно через неделю.

— Ни на день больше.

— Ни на минуту! — обещал отец, обнимая маму.

Мама удовлетворенно вздохнула.

— Когда ты так говоришь, — сказала она, — мое сердце успокаивается.

Отец предупредил змеиную девушку, что через семь дней ей придется уйти и что за эти дни она должна постараться переловить как можно больше змей. Змеиная девушка выслушала все молча и только пристально посмотрела на отца. Должно быть, она не нашла в его лице того, что искала, и понурила голову. Отвернувшись, она быстрыми шагами ушла к могиле Сайдан Би, села на корточки и громко заиграла на своей дудке.

Не было в ее музыке ни нежности, ни боли, ни муки — одна печаль.

На седьмой день, в тот самый день, когда змеиная девушка должна была от нас уйти, маму укусила змея.

Мама поливала вьюны у самой стенки веранды, как вдруг рядом с ней скользнула змея, быстро обвилась вокруг ее ноги и укусила в икру. Мама вскрикнула и упала.

Наш повар Амарик Сингх тут же стянул веревочкой мамину ногу выше укуса и помчался звать отца. Отец прибежал со скальпелем в руках. Он сделал разрез в месте укуса, выдавил кровь и тщательно промыл рану марганцем. В те времена люди не ведали еще, что такое инъекции змеиного противоядия, и это было все, что мог сделать мой отец. Он знал, что бывали случаи, когда укушенные змеей выживали. Но чаще они умирали.

Мама лежала без сознания. На ее губах вздувалась пена. Я в ужасе смотрел на маму и тихо плакал.

Отец резко встал и быстро зашагал к домику садовника. Змеиная девушка уже собрала свои пожитки. Она выстирала рубашку и сборчатую юбку и выглядела чистенькой и нарядной. Волосы были подколоты гребнем, серебряные украшения блестели, начищенные мелким речным песком. Она накрасила губы соком зеленого ореха и приколола к волосам огромную розу.

— Пойдем, Рано, — позвал ее отец.

— Куда?

— Она умирает, спаси ее.

— Пусть умирает.

— Не уходи, Рано, спаси ее!

— Дай ей свои лекарства.

— Послушай, Рано, не уходи! Мои лекарства не помогут!

— А у меня нет лекарств. Я ловлю змей, а лечить от их укусов не умею.

— Ты мне сама говорила, что у тебя есть прекрасное средство.

— Не помню, куда я его подевала.

Отец схватил Рано за руки и стал умолять:

— Рано, спаси ее! Как хочешь, только спаси. Если она умрет, я не смогу жить.

Рано отвернулась и, глядя на меня, тихо проговорила:

— Из-за нее плакать готов, а для меня и слезинки не нашлось.

Отец виновато опустил голову и молча стоял перед девушкой.

Она вздохнула и взяла свои узлы.

— Будет так, как ты хочешь.

Отец привел ее в мамину комнату. Она припала ртом к ране и долго отсасывала кровь. Ощупав один из своих узлов, девушка нашла в нем черную коробочку, достала из нее зеленоватое снадобье и положила на рану. Потом она выбежала в сад и долго там что-то искала. Нашла растение с удлиненными сочными листьями, вырвала его, выдавила в ложку сок из листьев, накапала немного соку на мамины губы.

Часа через два с губ исчезла пена, потом постепенно пропала синюшность, и наконец мама медленно открыла глаза. Змеиная девушка тихонько отступила от кровати, а отец подошел поближе, взял милое мамино лицо в свои ладони и спросил:

— Ну, как ты себя чувствуешь?

Мама слабым голосом ответила:

— Мне кажется, я выздоровею. А где мой мальчик?

Я прижал свое заплаканное лицо к маминой руке. Нам было так хорошо в ту минуту втроем — маме, папе и мне. Вдруг отец что-то вспомнил и сказал:

— Джанаки, ты знаешь, кто спас тебе жизнь?

Мама отрицательно качнула головой.

Отец обернулся и позвал:

— Рано, иди сюда!

Но змеиная девушка исчезла.

Больше никогда не появлялась она в наших краях. Правда, зимними ночами, когда снег укутывал землю, с другого берега реки доносились звуки дудки и, услышав их, отец выходил из своей комнаты и начинал неспокойно расхаживать по дому. А голос дудки, донесенный порывом ветра через речные воды, звал, будто голос ребенка, потерявшегося в снегах и ищущего, ищущего дорогу…

Из всех лиц, которые я видел в детстве, отчетливей всего мне запомнилось лицо Шано. Шано была тогда худенькой женщиной лет тридцати. Маленькая и грациозная, тонкий и яркий рот, огромные, но запавшие глаза, кожа белая, как мрамор. Шано почти всегда закрывалась покрывалом до самых глаз и одевалась в белое. У Шано была чахотка.

В те времена от туберкулеза обычно умирали. Изредка попадались счастливчики, которым удавалось каким-то образом спастись.

Люди ограничивают свою жизнь крохотным замкнутым мирком, и только отец мой горел желанием вырваться из этого круга. Он использовал все свои познания и возможности в медицине и брался лечить самых трудных больных, и если хоть один из них поправлялся, он бывал по-настоящему счастлив.

В больнице было женское отделение, но отец не хотел помещать туда Шано. В сотне ярдов от больницы стояло строение барачного типа под жестяной крышей. Внутри оно делилось на шесть смежных комнат. В двух размещались санитары, в третьей были свалены сломанные кровати и всевозможный больничный хлам. Четвертую комнату занял господин смотритель и предназначил ее для дружеских встреч и карточной игры. Пятую садовник использовал под свои инструменты. В шестую можно было бы класть больных, если б не поверье, что тот, кто попадает туда, обязательно умрет. Отец, понятно, не верил в это, но после нескольких смертельных случаев он стал считаться с желаниями своих пациентов, и комната пустовала. Отец не хотел помещать Шано в эту комнату, поэтому он отобрал у смотрителя его карточный салон — лучшее помещение в бараке — и перевел туда Шано. Смотритель попробовал воспротивиться, но отец сказал, что ему предоставили для жилья коттедж и там он может принимать своих гостей — и мужчин, и женщин. Смотритель был в ярости, но ослушаться отца не посмел. Комнату он освободил, но стал заклятым врагом Шано.

Обыкновенно больных женского пола привозили родственники, которые оставались при больнице, чтоб за ними ухаживать. Пока шло лечение, они устраивались на какой-нибудь из больничных веранд. С Шано получилось иначе: ее привез старший брат мужа, оставил в больнице, а сам уехал. Он был очень богатым человеком, и если бы пожелал, для Шано могли бы отдельно готовить еду и дать ей сиделку, — многие богатые больные так и делали. Но он отказался от этого.

Шано вставала с первыми лучами солнца, выносила свою постель на свежий воздух и грелась в косых утренних лучах. Потом поднималась и начинала готовить себе завтрак. Была она молчалива, очень вежлива и благожелательна. Никто от нее ни разу не слышал резкого слова. А меня всегда удивляло покрывало Шано, в которое она вечно укутывалась до самых глаз.

Только раз увидел я Шано без покрывала — увидел лишь на мгновение и замер, пораженный.

А вышло так: как-то я мчался из дому в больницу звать отца обедать. Было тепло и солнечно, только время от времени налетал прохладный ветер. Шано сидела на корточках у клумбы и осторожно разрыхляла землю. Внезапный порыв ветра отбросил с ее головы легкое покрывало, и я с изумлением увидел, что на ее голове нет ни единого волоска. Голова лоснилась, как папино лицо после бритья.

Когда я спросил отца об этой поразительной штуке, отец поморщился и сказал:

— Шано девушка-вдова.

— У нее не растут волосы, потому что она девушка-вдова?

— Волосы у нее растут, как у всякой женщины. Она бреет голову. Но не по собственной прихоти. Есть такой обычай у брахманов: если девушка помолвлена, а ее жених умер, ее называют девушкой-вдовой и выбривают ей голову.

— А как может девушка и стать вдруг вдовой? — спросил я, подумав.

Отец усмехнулся.

— В день свадьбы Шано прямо под свадебным навесом умер ее муж. Вот она и стала девушкой-вдовой.

— А почему она не выйдет замуж за кого-нибудь другого?

— Нельзя.

— Почему нельзя?

— Нельзя, потому что такой обычай.

— Что за обычай?

Я не собирался оставлять отца в покое, пока он мне толком все не объяснит.

Мама бы уж давно отшлепала меня за назойливость, потому что все считали, что это еще одна моя дурная привычка. Отец никогда не мешал мне задавать бесконечные «почему?», наоборот, даже бывал доволен. Но, видно, на этот раз и отец не знал, как мне ответить. Он начал напевать свою любимую песенку, а это всегда было верным признаком — либо отец не может ответить на вопрос, либо не хочет продолжать разговор.

— Были бы у нее волосы на голове, она бы еще лучше стала, — сказал я задумчиво.

Не знаю, как оценил отец вкусы своего сына, потому что он опять ничего не сказал и всю дорогу, пока мы не пришли домой, что-то напевал себе под нос. Дома мы сразу сели за стол и разговор не возобновляли.

Но в тот же день я услышал, как смотритель Моти Рам говорил своему другу Паримал-шаху:

— …Господин доктор начали очень уж интересоваться этой Шано.

— Да не может быть!

— Почему же? Собственными ушами слышал, собственными глазами видел. Сегодня как раз он уговаривал Шано отрастить волосы. Та все отказывалась, а он настаивал. И что ты думаешь? Уговорил. Согласилась она, а что ей не соглашаться? И как она согласилась, господин доктор меня в сторонку отозвал и давай: бритье головы плохо отражается на психике этой женщины, она перестает воспринимать себя как женщину, мне необходимо пробудить в ней женственность, с этим связан интерес к жизни и стремление побороть болезнь, это характерно для женщин, Моти Рам! — и пошел, и пошел.

— Господин доктор решили специализироваться по проблемам женственности, не иначе! — фыркнул Паримал-шах.

— Поживем — увидим, в чем именно проявится его мастерство!

Оба захихикали.

Мне не понравился их разговор, а уж издевательское хихиканье — и вовсе. Что плохого сделал отец, если он уговорил Шано отрастить волосы? Даже ребенку ясно, что у женщины на голове должны быть волосы. Когда моя мама как следует расчесывала волосы, разделяла их пробором и вкалывала цветок, она нравилась мне еще больше. Неужели Моти Раму это непонятно?

Увидев, что я стою неподалеку и прислушиваюсь к разговору, Моти Рам смутился, схватил меня за ухо и сказал:

— Беги, парень, дай маме телеграмму, чтоб возвращалась, а то ускользнет доктор из ее рук. — Он отпустил меня и повел своего друга Паримал-шаха к себе в коттеджик.

Я был вне себя от злости. Но я был маленьким мальчиком и ничего не мог сделать. Мамы не было дома — она уехала в Лахор лечиться. Отец брал отпуск на месяц, чтобы отвезти ее в Лахор и договориться насчет операции. Я тоже ездил с ними. Операция прошла хорошо, но тамошние доктора решили, что маме надо еще месяца три находиться под их наблюдением. Отцу отпуск не продлили, поэтому он оставил маму в Лахоре, поручив ее заботам своего младшего брата, забрал меня и вернулся домой. Дома отец с головой ушел в больничные дела, а мама писала нам раз в неделю и в письмах справлялась обо мне. Один раз от нее пришла посылка с кандагарскими гранатами, — у нас такие гранаты не растут. Тарон очень удивилась, когда ела кандагарские гранаты, — она думала, что крупнее наших гранатов и на свете-то не бывает. Потом Тарон вынуждена была поверить и другим вещам, которые я ей рассказывал про Лахор. Кандагарские гранаты сразили ее наповал. Она согласилась после этого выслушать все мои рассказы и даже решила выйти замуж только за меня. Когда мы поженимся, мы уедем жить в Лахор. Зато я раздумал жениться на Тарон, потому что теперь я хотел жениться на самой младшей дочке той сестры, которая ухаживала за мамой в Лахоре. Она играла со мной в мяч и одевалась в красивые платья, а волосы повязывала лентой. Но та девочка была далеко, а Тарон — рядом, и кроме Тарон мне не с кем было играть. Поневоле я начал понемножку забывать ту девочку в красивых платьях и играл с Тарон, будто ничего и не произошло.

Я всегда боялся усатого Моти Рама, поэтому ничего не рассказал отцу. Моти Рам был человеком подлым: он часто жаловался на меня родителям без всякой причины, и мне попадало от мамы. Моти Рам ненавидел не только меня, он вообще детей терпеть не мог. Своих детей у него не было, он был женат на ссохшейся, сморщенной и сварливой женщине, которая с утра до ночи скандалила то с женами санитаров, то с женой рассыльного, то с садовницей. Мы с Тарон старались обходить их дом стороной, но все равно Моти Рам и его жена не могли упустить случая, чтоб на нас не пожаловаться.

Появление Шано в больнице опять зажгло отца огнем поиска. Помимо аллопатии, отец занимался еще и гомеопатией. Он принялся лечить Шано травами. Шано как будто начала поправляться.

Мне показалось, что ей стало лучше с того самого дня, как она начала отращивать волосы, теперь они уже доставали ей до плеч — как у европейских женщин в Лахоре. Бледное лицо, полускрытое черными вьющимися волосами, было малоподвижным и делало Шано похожей на восковую куколку, таких я тоже видел в Лахоре. По утрам и вечерам Шано сама готовила себе еду, сама мыла посуду. Отец привез голубую ткань и дал ей сделать занавески на оба окна ее комнаты, а она вышила их цветочным узором. Мало-помалу Шано расчистила землю под своими окнами, где раньше рос бурьян, разбила клумбы и посадила цветы. Вскоре они зацвели.

После затхлого, душного, тягостного одиночества своего дома девушка нашла в больнице покой и внимание со стороны мягкосердечного доктора. Сначала у нее появилась надежда на выздоровление, потом надежда стала желанием, а желание — жизненной силой. Шано ехала в больницу, чтобы умереть, — Шано, ничего не видевшая в жизни, в пятнадцать лет ставшая девушкой-вдовой, Шано, близкие которой денно и нощно молили бога о ее смерти. Смерть была для нее единственным выходом.

Шано знала, что старший брат мужа оставил ее в больнице, чтобы она умерла подальше от глаз соседей и знакомых, подальше от родной деревни и полей, чтоб никому из семейства не пришлось возиться с умирающей. А когда ее не станет, брат мужа захватит себе ту землю, единственной наследницей которой она могла бы считаться. Потому он и хотел, чтоб она поскорей умерла. И Шано желала себе смерти. В первое время в больнице она тоже думала, что чем скорее умрет, тем лучше будет для всех. Девушка-вдова живет семье на горе, обществу в укор и себе в тягость. Чем скорее окажется она на погребальном костре, тем лучше.

А тут этот странный доктор, — он уверяет ее, что жизнь всякого человека священна, что неважно, вдова она или замужем, богата или бедна. Говорит, что проклята не она, а те, кто не дает пятнадцатилетней вдове выйти вторично замуж, что позор для общества лишать бедных женщин самых естественных прав, что хуже всех те, кто не выносит зрелища человеческого счастья.

Шано смотрела в глаза этого странного человека, слушала его ласковые слова, ощущала прикосновение его рук, когда он при осмотре выстукивал ее, и затеплился в ее сердце огонек надежды — ей захотелось жить. Моему отцу казалось, будто он подрисовал свежими красками потускневшую картину. Он чувствовал себя реставратором самой жизни.

Когда у Шано отросли волосы по плечи, она, краснея и смущаясь, попросила у доктора зеркальце и гребень.

Господин доктор сказал:

— Я привезу и зеркало и гребень, но с условием — ты смажешь волосы душистым маслом!

— О, боже! Но я вдова — и вдруг косметика! Не могу…

— Можешь. Придется. — Доктор стоял на своем. — Если ты хочешь жить, тебе придется полюбить все ароматы жизни, всю ее красоту. Как ошибаются те, кто думает, будто со смертью мужа умирает и тело его вдовы. Так бывает, но очень редко.

На глаза Шано навернулись слезы.

— Когда он умер, я ничего не понимала. Я даже не успела рассмотреть мужа как следует. Встретила бы случайно — не узнала бы. А люди мне сразу стали говорить: «Теперь ты вдова». Да что я вам рассказываю, господин доктор! Никакой вдовой я себя не чувствовала. А потом поверила — вдова. Пятнадцать лет мне это втолковывали: и голодной оставляли, и насмешками изводили, и били. С утра до ночи топтали меня ногами. Что же делать, так в святых книгах написано.

— Жизнь — самая мудрая из святых книг.

— Что вы, господин доктор! Нельзя так говорить: беду на себя накличете.

— Я это каждый день твержу — и ничего!

Доктор засмеялся и вышел из комнаты, а перепуганная Шано долго стояла, молитвенно сложив ладони перед изображением Рамы, которое она повесила в своей комнате.

— Всемогущий бог, прости его, — повторяла Шано дрожащим голосом, — он же просто так это сказал, не подумав. Меня накажи за его прегрешения, его не трогай!

С того дня, как доктор распорядился доставить Шано зеркальце, гребень и душистое масло, по больнице поползли слухи. Моти Рам рассказывал своим друзьям:

— Ну, это уж чересчур! Выходит сегодня Шано из своей комнаты, причесанная, гребешок в волосах, а доктор тут как тут и своими руками вот такую вот красную лилию ей к волосам прикрепляет.

— Да, но и девица недурна, надо сказать, — заметил Паримал-шах. — Поправилась, налилась, как спелая груша.

— Так ее же всем лучшим кормят, во все лучшее одевают, в самой лучшей комнате живет, только и дела, что в саду гулять — тут не то что как груша нальешься, тут как яблочко закраснеешься. Что ж удивительного?

Оглянувшись, он заметил меня. Крепко схватив меня за ухо, Моти Рам проговорил:

— Вот что, парень! Я тебе дело говорю: зови свою мать обратно, а то доктор — тю-тю!

Мой отец заходил к Шано четыре раза в день: во время утреннего обхода, перед обедом, часа в четыре, прежде чем уйти из больницы, и вечером, после ужина. По вечерам отец просиживал у нее часа по полтора, а то и больше. Шано будто только и жила, что ожиданием его прихода; когда он появлялся, она трепетала, как молодое деревце. Несколько раз Шано просила разрешить ей накормить господина доктора едой собственного приготовления.

— Пока держится температура, думать ни о чем не смей. Поправишься — будешь угощать меня.

А Шано посмотрела на доктора огромными искрящимися глазами и ответила:

— И на это согласна.

Прошло месяца два. Шано больше не температурила, и отец согласился, чтобы она его угостила. Правда, всю провизию отец прислал из нашего дома, но готовить должна была Шано. Она была безмерно счастлива. Но еще больше она обрадовалась, когда, поев, доктор разрешил Шано помассировать ему ноги. Обыкновенно этим занимались санитары, которые дивились странным прихотям доктора.

Потом Шано начала вязать для доктора свитер. Как-то раз она сделала замечание старшей сестре, и та взорвалась. До сих пор старшая сестра сочувственно относилась к Шано, но мысль о том, что Шано многому научилась в больнице и может теперь попытаться занять ее место, не давала ей покоя. Она начала распространять слухи, будто Шано нечиста на руку.

Против Шано ополчилась вся больница. А она ничего не замечала вокруг, кроме улыбки доктора.

Неожиданно вернулась мама. Она уже поправилась и рассчитывала побыть еще месяц-другой у своих родственников в Лахоре. Мама и осталась бы там, если б не письмо Моти Рама. И отец, и я, оба мы так обрадовались, что просто слов не могли найти. Я запрыгал от счастья вокруг мамы. Она схватила меня на руки и целовала без конца. С отцом мама держалась подчеркнуто холодно, но он на радостях не обратил на это внимания. Ему пора было в больницу, и он ушел, а мама сразу занялась домашними делами. Она отругала слуг, которые, по ее мнению, совершенно забросили хозяйство.

Вечером, перед сном, мать вдруг спросила отца:

— Кто такая эта Шанти?

— Какая Шанти? А, Шано…

— Может быть, для тебя она Шано, а для меня — мадам Шанти. Когда же это она успела тебе в душу влезть?

— Слушай, ну о чем ты говоришь?

— Я знаю, о чем говорю. Я все знаю. Боже, дай ты счастья Моти Раму, сына пошли ему, светлого, как луна, жене его даруй свершение желаний! Этот святой человек обо всем мне написал.

— Моти Рам?!

— Да, Моти Рам! И Моти Раму незачем было скрывать от меня то, о чем уже все говорят! Над тобой вся больница смеется, вся округа! Во дворце уже знают о твоих выходках.

— Я же ничего не сделал…

— «Ничего не сделал»! — ядовито передразнила его мать. — Ты никогда ничего не делаешь! Сначала была эта отвратительная змееловка, а теперь еще Шано неизвестно откуда взялась. Я тебя спрашиваю, до каких пор я буду все это терпеть? Неужели тебе самому не стыдно?!

— Почему я должен стыдиться? Разве стыдно лечить людей?

— Лечить? Цветочки к волосам прикалывать — лечение?! Ужинать у нее — лечение?! По полдня сидеть у ее ножек, приятно беседуя, — лечение?! Если это лечение, тогда что такое любовные шашни?!

— Выбирай все-таки выражения!

Мать вскочила с постели и затопала ногами:

— Нечего мне выбирать выражения! Нечего меня одергивать! Не замолчу, пока она с белым светом не расстанется!

— Она выздоровеет и уедет отсюда сама.

— Куда это она уедет, интересно? Не затем она сюда приехала, чтоб уезжать. Конечно, она теперь тут останется. Выучится на сестру, потом начнет вместо сестры работать, а ту подсидит. Потом мое место займет — на это ей немного времени понадобится. Своего мужа загубила, теперь мою семью губит, ведьма несчастная! Но я не собираюсь скандалить с ней — я тебе в последний раз говорю: или завтра же ты выставишь вон эту ведьму, или ноги моей в этом оскверненном доме не будет!

Наутро мать объявила голодовку. За весь день она два раза выпила воды с лимоном, которую ей принесли из дома Моти Рама, — и все. Больше она ничего не ела и не пила, а я в этот день ревел не переставая. Я все старался уговорить отца, чтоб он не обижал маму, но его трясло от негодования, и я понял — он не собирается выписывать Шано из больницы. Так прошел первый день. Потом второй… третий… На четвертый день мама сильно ослабела, она даже говорила с трудом. Она ведь перенесла тяжелую болезнь, путешествие из Лахора тоже было утомительным, а дома сразу все это началось.

Отец ни с кем не разговаривал. Я вынес на веранду мячик для пинг-понга и пытался играть в пинг-понг об стенку. В это время вошел слуга и объявил, что Шано желает поговорить с мамой.

Мама слова не успела сказать в ответ, как, наклонив голову, вошла заплаканная Шано, в помятом дхоти с черной каймой. Губы ее пересохли, руки дрожали. Она припала к маминым ногам и сказала:

— Во многих жизнях была я грешницей. Иначе почему погибло мое счастье? Зачем я только приехала сюда! Под твоим домом я разводила огонь… Прости меня! Я уезжаю, я больше никогда здесь не появлюсь.

Мама не встала с кровати, она только откинула легкое покрывало Шано и всмотрелась в ее бледное, измученное лицо: бесцветные щеки, потрескавшиеся губы, ввалившиеся глаза — красота Шано опять померкла.

Шано с усилием развернула сверток, спрятанный до тех пор в ее одежде, и достала свитер.

— Я для него вязала… — с трудом выговорила она. — Для того, кто всегда будет для меня выше бога. Если появится в твоем сердце желание понять боль другой женщины, довяжи своими руками. Больше я ни о чем тебя не прошу.

Шано положила недовязанный свитер на мамину кровать. Плотно сжав губы, она вышла из комнаты, но споткнулась о порог и чуть не упала. От резкого движения край дхоти соскользнул с ее головы — голова была выбрита. Я ни разу раньше не плакал из-за Шано, но тут, снова увидев ее бритую голову, разрыдался.

После отъезда Шано отец ни с кем почти не разговаривал и замкнулся. Казалось, в нем что-то угасло. Много месяцев после этого я не слышал его любимой песенки. Мама, которая раньше терпеть не могла этой песенки, теперь многое бы отдала, чтоб услышать ее снова, но когда она пробовала заговорить об этом, на лице отца появлялось выражение отчужденности, и мама быстро меняла тему разговора. Всем своим видом отец показывал, что не желает вспоминать об истории с Шано.

Через полгода после отъезда Шано мы узнали, что она умерла от чахотки у себя в деревне. Старший брат ее мужа приезжал в наши края по своим делам, заехал в больницу и сообщил об этом господину доктору.

В тот же вечер у господина доктора началась лихорадка, да такая сильная, что температура держалась выше сорока. Мама всю ночь не ложилась спать, ухаживала за больным, а ему не становилось лучше. На другой день установили, что у отца тиф. Температура упала только через одиннадцать дней. Отец ослабел, страшно исхудал — кожа да кости. Тиф дал осложнение на печень. Глаза у него стали желтыми-желтыми. Мать не отходила от него ни днем, ни ночью. Ее будто приклеили к отцовской постели. Это сильно сказывалось и на мамином здоровье, но о себе она не думала.

Раджа повел себя любезно по отношению к господину доктору и распорядился прислать нового врача. Тот лечил отца и подменил его в больнице. Новому доктору помогала старшая сестра. Из Лахора прислали множество лекарств, но отец все не поправлялся — желтуха продолжала мучить его. Отец буквально таял у нас на глазах.

Мать перепробовала на нем все народные средства, все наговоры, заговоры и мантры, давала ему лекарства, присланные хакимом[44] Шамсуддином, поила настойками Шивы Рама. Но все впустую.

Доктор Гирдхари Лал, присланный в больницу вместо отца, делал все, что мог, однако отцу становилось хуже и хуже. Резко обтянулись ребра, глаза, когда-то яркие, живые, запали, стали тусклыми, как стоячая вода, на ногах появились отеки.

Каждую свободную минуту мать проводила в домашней молельне. Она часто плакала, прячась в покрывало, но я ни разу не видел слез на ее глазах, когда она была в комнате отца, — там она улыбалась.

Она по часам кормила отца, растирала ему ноги и находила время для своих молитв. Ночью, стоило отцу шевельнуться — мама была уже на ногах. Непонятно, когда она умудрялась спать.

Отец все видел, но ничего не говорил. С его пожелтевшего, изможденного лица не сходило выражение какой-то муки, глаза погасли, пересохшие губы и пальцы дрожали. У него началась бессонница. Он молча лежал на спине и неотрывно глядел в потолок. Казалось, жизнь постепенно оставляла его.

Доктора Гирдхари Лала все это приводило в отчаяние. Наш дом погрузился в густую тень уныния. Мы жили как во сне, говорили, двигались, что-то делали. Потом вдруг, будто заслышав поступь смерти, вздрагивали. А если ночью раздавался собачий вой, мама в ужасе прижимала руки к бешено стучащему сердцу, закусывала край покрывала и давилась беззвучными рыданиями. Пролившиеся слезы облегчают страдания, потаенные же рыдания рвут душу.

Как-то раз перед нашей верандой появился йог. В одной руке он держал ритуальные щипцы, а в другой — трезубец[45]. За плечами его была подвешена большая сумка. Йог просил милостыню. Мама чуть не доверху наполнила его сумку мукой и рассказала ему о нашей беде. Она и деревьям готова была рассказать о нашей беде, если б только умела. Она всем и каждому сообщала, как тяжело болен отец, и бросалась добывать всякое новое лекарство, о котором только услышит.

Йог терпеливо выслушал ее длинный рассказ и сказал:

— Я посмотрю на больного. Есть у меня кое-какие травы. Если они помогут, поблагодаришь Шиву-махадева[46].

Йог осмотрел пальцы на руках отца, осмотрел ногти сначала на руках, потом на ногах. Потом благословил отца и вышел из комнаты. На веранде йог покачал головой и сказал маме:

— Я не властен над его болезнью.

Мама залилась слезами и упала ему в ноги:

— Сделайте хоть что-нибудь! Хоть что-нибудь, йог-махарадж![47]

— Я не властен над его болезнью, дочь. Если бог захочет спасти его, он спасет. Я видел вестника смерти в его глазах.

Мама вскочила и бросила на йога горящий взгляд.

— Пусть явится этот вестник смерти! — выкрикнула она. — Я ему ноги вырву. Я сама из касты кшатриев! Я тоже поклялась! Пока я жива, смерть не коснется его!

— Как ты можешь остановить смерть? — спросил йог.

— Прежде чем ему умереть, я собственную жизнь отдам. А пока я живу — смерть не сможет коснуться его! Клянусь — не сможет!

Лицо матери пылало от гнева и яростной решимости. Я никогда в жизни не видел ее такой.

Йог внимательно посмотрел на нее, улыбнулся и сказал:

— Я хотел знать меру твоей решимости, дочь. Есть способ излечить его болезнь, но это так трудно, что тебе понадобится много храбрости и терпения.

— Я сделаю все, что прикажете, махарадж! — твердо сказала мать. — Если нужно, я продам все мои драгоценности, лишь бы вылечить его. Жизнь отдам, если нужно.

— Тебе не придется тратить деньги. Будет это тяжким для тебя трудом, но я вижу, ты готова к нему. Так слушай: есть такая лиана, называется она пхапхано. Она иногда растет и на полях, но обычно — в лесу. Все крестьяне ее знают. У нее некрупные плоды, на огурцы похожие. На вкус — сладковатые, но немножко рот вяжут…

— Да-да, я знаю, много раз на поле видела! — В мамином голосе снова зазвучала надежда. — Дети их еще любят!

— Правильно. Но в это время года их на поле не найдешь. Только в лесу, на тенистых склонах, где солнца нет. Этот плод холодок любит. Лечить мужа будешь сама. Никому другому этого не поручай. Встань утром пораньше и иди в лес, собирай утреннюю росу с плодов в какую-нибудь посуду. Отдельно сложишь плоды. Росой напоишь мужа, но только смотри, чтоб до восхода солнца успела. Из плодов выжмешь сок и дашь ему через полчаса. Но все это ты должна успеть до восхода солнца. Сорок дней так будешь делать, и, с благословения Шамбху[48]-махараджа, поправится твой муж.

Мама молитвенно прикоснулась к ногам йога и достала десять рупий. Йог от денег отказался:

— Дважды мне подали в твоем доме. Больше я не могу принять. Мне пора.

И он ушел, звеня щипцами и распевая мантры.

На другое утро мама взяла с собой Крипу Рама — одного из наших слуг — и отправилась в лес. Еще не начинало светать, когда она с Крипой Рамом вышла из дому, и не рассвело еще как следует, когда они возвратились с полной чашей росы и с плодами пхапхано. Мама была осмотрительна и, прежде чем давать отцу новое лекарство, всегда спрашивала у доктора Гирдхари Лала. Поэтому она тут же послала за доктором. Бедняга еще спал, но, узнав, в чем дело, немедленно явился. Разбуженный ни свет ни заря, он был не в духе, а при виде пхапхано и вовсе взорвался:

— Да это ж дикий огурец; его вечно жуют деревенские мальчишки, когда коз гоняют в горы!

— Знаю, — с большим хладнокровием ответила мама. — Мне у вас нужно выяснить другое: не повредит ему, если он выпьет этот сок?

— Ни вреда от него, ни пользы! — горячился Гирдхари Лал. — Пусть выпьет, и вы увидите.

— Хорошо.

К этому времени Гирдхари Лал потерял надежду вылечить отца и предоставил матери делать все, что она захочет. Он по-прежнему назначал отцу лекарства, но у него не осталось никакой уверенности, что отец выздоровеет.

Мама заставила отца выпить два глотка росы. Потом она дала ему сок за час до восхода солнца. И ей стало спокойнее.

На заднем дворике, на большом камне у забора, сидел Крипа Рам, выковыривая здоровенной иглой занозы и бурча себе под нос:

— Колючек в лесу — ужасное дело! Опасно… На ровном месте они не растут почему-то… На горах, на обрывах, на круче… козам туда не пробраться… там вот и растется им в тени. Все ноги ободрал, штаны порвал, замерз, рано утром холод ужас какой! Я уж и так завернувшись в одеяло ходил, все равно все дорогу зубами дробь выбивал. Тигрица твоя мамаша. А мой, говорит, сын не боится в лес ходить, ни в какие овраги не боится спускаться! Так куда я не мог спуститься — она сама лазила. Неужели сорок дней она меня с собой будет таскать?! Черти на твоей мамаше ездят! Я так не могу, я от места откажусь…

Крипа Рам ворчал весь день, но наутро опять отправился в лес. И на третий день тоже. И еще. На пятый день он взмолился. Тогда мама потащила с собой Джагата Сингха, но того тоже хватило только на пять дней, и маме пришлось взять в лес санитара Фироза.

В нашем доме установился порядок: мама вставала затемно и с кем-нибудь из слуг шла в лес. Возвращались они за полчаса, за час до восхода солнца. Мама не допускала никаких отклонений от этого правила, и каждое утро, до восхода солнца, отец пил росу и сок. Слуги уже несколько раз говорили, что ей нет никакой надобности самой ходить в лес, что они и без нее соберут росу. Она только головой качала в ответ.

— А если не найдете? — спрашивала мама. — Или принесете с опозданием? Или поленитесь собирать росу и принесете мне речной водички, тогда что? Нет уж, чем другим доверять, я лучше сама.

На одиннадцатый день мама долго не возвращалась из лесу. Не видно было и Фироза.

Мы ждали их. Солнце уже поднялось над горами, а мамы все не было. Отец несколько раз смотрел на дверь, потом опять молча устремлял глаза в потолок. Расстояние между солнцем и горами все увеличивалось. Слуги бродили с растерянным видом, перешептывались, потом начинали поговаривать, что надо сообщить в полицию. Мы все стояли на веранде и смотрели в сторону леса, куда ушла мама, как вдруг вдалеке из-за перелеска показался Фироз. Маму он нес на руках.

Все побежали навстречу Фирозу, а я с плачем кинулся за взрослыми.

Фироз запыхался под тяжестью ноши. Маджид с Крипой Рамом внесли маму в спальню и уложили на кровать.

Отец услышал мой плач и медленно отвел глаза от потолка.

— Что случилось? — спросил он.

— Ваша жена сорвалась с обрыва, господин доктор, — ответил старик Фироз. — Очень опасный спуск, скользкий. А овраг глубокий, да к тому же темно было. В самом низу росли плоды. Их теперь мало в лесу. Я уговаривал госпожу не спускаться, а она — нет, да и только! А сам я уже стар стал, господин, не мог решиться в этот овраг лезть. Я ей говорил, но она не послушала и начала спускаться. Спускалась, спускалась и поскользнулась, господин! На счастье, жива осталась, но сильно расшиблась, господин доктор…

Отец каким-то чудом ухитрился встать и подойти к кровати, на которой лежала мама. Мама была без сознания, волосы ее растрепались, в них не было ни шпилек, ни гребня, на лбу засохла кровь, щеки перепачканы глиной, лицо измученное. Тонкие, худые руки в синяках и ссадинах, ноги в крови. Она выглядела такой несчастной, что и каменное сердце не выдержало бы.

— Джанаки! — позвал отец. Но мама не слышала его.

Отец опустился на колени перед ней и заговорил хриплым, срывающимся голосом:

— Какой я негодяй, Джанаки! Джанаки, прости меня! Прости меня, Джанаки! Клянусь, я больше никогда… никогда… я…

Мама открыла глаза, с трудом подняла пораненную руку и коснулась густой щетины на отцовском лице.

— Я виновата, не ты, — с трудом выговаривала она. — Я должна просить прощения, не ты. Я думала, ты Шано отдаешь свою любовь, а ты ей хотел только жизнь дать. Я поздно почувствовала это… она умерла… Я виновата в ее смерти и в твоем горе. Может ли виноватый вымолить прощение…

Мама захлебывалась от слез. Слуги, опустив головы, один за другим вышли из комнаты.

Отец обнял одной рукой меня, другой маму и сказал:

— Надо постараться забыть о тех днях. Больше никогда… никогда так не будет. Никогда ты не была мне ближе, чем сегодня. И отныне так будет всегда.

Мама спрятала на отцовской груди счастливое, смущенное лицо и опять расплакалась. Плакал отец. Плакал и я, — индийцы ведь народ чувствительный. В наших глазах много слез, и мы готовы плакать где угодно и когда угодно. Иностранцы приписывают это нашей слабости и делают неправильные выводы.

И тем не менее наши сердца не скудеют чувствами, а глаза — слезами. Может быть, когда мы очень далеко уйдем по пути прогресса, мы станем с ненавистью относиться к слезам.

Полдень. Мама сидит, поджав ноги, на своей кровати с рукоделием. Доктор Гирдхари Лал придвинул стул к отцовской кровати. Отец полулежит в постели, обложенный огромными подушками, и тихонько мурлычет свою песенку.

— Что сейчас назначим из лекарств? — прерывает его Гирдхари Лал.

Отец смеется.

— Сейчас можно речную воду назначать — все равно поможет!

Лицо его светится надеждой.

Гирдхари Лал удивленно смотрит на отца. Мама низко склонилась над рукоделием, погрузившись в работу.

— Что это у вас в руках? — спрашивает ее Гирдхари Лал.

Мама поднимается, показывает отцу мотки шерсти и говорит:

— Я думаю довязать свитер, который начала Шано. Отец не спеша берет в руки незаконченный свитер.

— Да, — говорит он. — Пришло время его довязать.

В голосе отца нет печали — словно он вспоминает о прекрасном.

Мелкий чиновный люд недолюбливал Бхаду. В платежной ведомости он именовался Бахадуром Али-ханом, но все звали его просто Бхаду, потому что еще вчера он набивал трубки для видных людей округи, бродил почти голым, кормился то в одном доме, то в другом и ночевал то у одних, то у других соседей. Но Бхаду был грамотным, поэтому мой отец договорился с раджей, и тот издал указ, согласно которому Бхаду должен был ехать в Лахор и сдавать экзамены на диплом учителя. Когда он вернулся, раджа в минуту помрачения ума и вопреки советам своих чиновников-индусов назначил Бхаду директором начальной школы. Вчерашний Бхаду превратился в Бахадура Али-хана и приготовился к стычке с низшими чиновниками, потому что он не только привез из Лахора диплом, но набрался там еще идей Мусульманской лиги[49]. Мусульманская лига вызывала раздражение у многих, включая и моего отца, который уже раскаивался, что рекомендовал Бхаду радже.

Но дело было сделано — теперь Бхаду был директором начальной школы и первым мусульманином нашей округи, получившим диплом в Лахоре. Вернувшись, он женился на Гульнар — дочери покойного чаудхри Дина Мухаммада. Гульнар была вдовой. Она славилась на всю округу своей красотой и изяществом. После чаудхри не оставалось наследников мужского пола, и, умирая, он завещал все свое имущество — землю, сад, два участка для застройки и мельницу — двум дочерям. Младшей сестре Гульнар, Лейле, исполнилось шестнадцать лет, и уж начинали поговаривать и о ее красоте. Многие сватались к Гульнар, но Гульнар отдала предпочтение двадцатидвухлетнему Бхаду и через два года сама предложила ему жениться и на младшей сестре — Лейле. И вот вчерашний сирота Бхаду нынче стал Бахадуром Али-ханом, директором начальной школы и полновластным владыкой двух юных и прелестных жен. Он владел землей и домом, стал уважаемым человеком в округе. Разве всего этого было недостаточно, чтобы вызывать зависть у мелких чиновников?

Все было бы ничего, если б дело ограничивалось только мелкими чиновниками, но своевольный Бхаду настолько разошелся, что начал задирать и отца.

Началось все с мамы, которая завела разговор о том, что ребенок уже большой и пора бы отдать его в школу. Отец послал за Бахадуром и попросил, чтобы тот зашел к нам после уроков. Я проревел весь день, — мне совсем не хотелось идти в школу, я хотел бы и дальше играть в саду, лазить по деревьям, купаться в речке и разорять птичьи гнезда. Школа казалась мне тюрьмой, а кому хочется в тюрьму! Но когда отец по маминому настоянию пригласил Бахадура к нам, я тоже вышел на веранду, чтоб посмотреть, какой он. До этого я видел его только издали, и он мне совсем не понравился. У него было широкое скуластое лицо с запавшим ртом и надменно торчащим подбородком, огромные руки и ноги, густо поросшие черными волосами. К тому же у него была странная манера ходить, вздернув одно плечо, и подозрительно посматривать на собеседника.

Он и сейчас вошел с настороженным видом. Отец встал ему навстречу, пожал руку, усадил в кресло. Я стоял, прислонившись к ручке кресла, в которое сел отец.

— Это директор твоей будущей школы, сынок, — сказал отец. — Поздоровайся.

Вместо приветствия я почему-то улыбнулся бессмысленной улыбкой и искоса посмотрел на директора.

— Ну!

Меня пот прошиб, и я еще крепче ухватился за ручку отцовского кресла, будто она была моей последней надеждой на спасение. Отец нахмурился и повторил:

— Ну поздоровайся же!

Я торопливо приложил руку ко лбу, поклонился и выбежал вон. Бросившись к маме, я расплакался.

— Не пойду в школу! — рыдал я. — Не хочу в школу! Ни за что не буду учиться у черного учителя!

Мама успокаивала и утешала меня, а я все плакал, размазывая грязными руками горячие слезы. Мама приказала подать чай на веранду, откуда доносились громкие голоса. Оставив свои дела, мама подошла послушать у полуприкрытой двери. Я встал рядом с ней. Говорил отец.

— Я знаю, знаю все это… Ты завышаешь отметки мальчикам из мусульманских семей и всеми силами выдвигаешь их, чтоб они потом могли рассчитывать на работу в государственных учреждениях.

— Неправда. Мусульманские дети прилежнее учатся, поэтому лучше сдают экзамены.

— Почему же раньше этого не было? — спрашивал отец.

— Где их вообще раньше учили? Школа была полна индусских детей. Прежний директор был ортодоксальным индусом и намеренно не принимал в школу мусульман.

— Неправда. Все эти идеи Мусульманской лиги, которые ты вывез из Лахора, не дают тебе ясно мыслить.

— Не Мусульманская лига повлияла на мой образ мышления, а индусы, господин доктор! — возразил Бахадур. — Вы всего не видите. Девяносто пять процентов населения нашей округи — мусульмане. Но раджа у нас — индус, чиновники — индусы, кругом одни индусы, начиная с дворцового советника и кончая деревенским старостой. Во всем княжестве нет ни одного врача-мусульманина.

Отец вспыхнул:

— Уж и мое жалованье стало колоть тебе глаза!

— Дело не в жалованье, а в принципе.

Бахадур Али-хан на миг опустил глаза.

— И раджа тебе колет глаза, хотя в Лахор тебя отправил он!

— Никакого благодеяния он мне этим не оказал. Просто выполнил свой долг.

— Индусский раджа тебя, как заноза, раздражает, зато хайдарабадский низам тебе всем хорош, хотя он и угнетает индусов. Но за это ни ты его не осуждаешь, ни твои газеты.

— Наш низам — монумент справедливости. И то, что газеты пишут против него, — это измышления клеветников-индусов. Наш долг — разоблачать их.

— Измышления! Измышления! Какие измышления? Очень много ты читал на урду в Лахоре! Я тебе говорю — политика Мусульманской лиги для нашего княжества не подходит. Если когда-нибудь раджа узнает, что ты вытворяешь, он возьмет тебя за одно ухо и вышвырнет вон из княжества.

— Другие придут на мое место! Я не намерен обманывать нацию. Вы много сделали нам зла, но теперь ваш конец близок.

Отец дрожал и задыхался от гнева. Вскочив с кресла, он выкрикнул:

— Мерзавец! Готов разбить блюдо, с которого ешь!

— То блюдо, о котором вы говорите, уже давно все в трещинах. Ни кусочка пищи на нем не осталось — одни трещины.

— Предатель! Предатель из Мусульманской лиги!

Бахадур тоже вскочил, и теперь они стояли вплотную друг к другу. Завязалась драка. Отец был очень сильный, но Бахадур Али не слабее, к тому же он был намного моложе отца. На каждый удар отца он успевал ответить двумя. Мама закричала, на ее крик сбежались слуги и развели дерущихся.

— Вон из моего дома! — рявкнул отец.

Бахадур скрежетал зубами. Он огляделся по сторонам в поисках палки, не нашел, схватил поднос с чайной посудой и грохнул его об пол.

Зазвенели осколки. Бахадур сбежал со ступенек веранды.

Отец был вне себя от злости.

Успокоившись, он отправился в больницу. Но обедать не пришел, сказав посланному за ним слуге, чтоб его не ждали. Мама ходила расстроенная и ругала Бахадура на чем свет стоит.

Когда отец пришел домой с работы, мама все еще не могла успокоиться.

— Чуяло мое сердце, что мы докатимся до этого! — сказала она отцу. — Пригрели змею.

— Какая уж тут змея, — невесело возразил отец. — Рос мальчик сиротой, хотелось помочь ему. Кто ж мог подумать, что до драки дойдет. Все, что я ему сегодня сказал, я говорил для его же блага.

— Мусульмане не понимают, что такое дружеские чувства… Скажи радже, пускай его прогонят. И побыстрей!

— Нет. Нельзя отбирать у человека работу.

— Как я устала от твоего прекраснодушия! — Мама даже ногой притопнула от возмущения. — Хорошо. Тогда скажи, что ты намерен предпринять?

— Что-нибудь придумаю. Но сына своего, конечно, в эту школу не отдам. Слишком много ненависти в сердце этого человека.

Отец поежился и замолчал, задумавшись.

— Опять ты со своей философией! — безнадежно вздохнула мама и вышла из комнаты.

Почти тотчас к нам пожаловал в гости ходжа Алауддин, до блеска чистенький белобородый старичок. Зубы у него были очень белые и мелкие, беличьи, маленькие, ярко блестевшие глазки так и стреляли во все стороны. Алауддин был одним из приближенных раджи, человеком очень льстивым, дипломатичным, обходительным и велеречивым. Когда он приходил к нам, он всегда сажал меня на колени, гладил по голове и, достав из кармана рупию, давал ее мне. Ходжа мне очень нравился.

Поговорив немного о ничего не значащих вещах, ходжа Алауддин вдруг изрек:

— Если вы пожелаете, то это дойдет до ушей его высочества раджи…

Отец торопливо прервал его:

— Нет-нет, увольте. Я тоже был неправ. Мне следовало принять во внимание его молодость, а я наговорил резкостей. Даже выбранил его.

— Если младшие отказывают старшим в праве на это, их принято полагать дурно воспитанными, — произнес ходжа. — Один ваш знак… если…

— Нет-нет! — опять прервал его отец.

— Не устаешь поражаться тому, что происходит на свете, не правда ли? — меланхолично изрек ходжа. — Его высочество наш раджа — правитель справедливый. Под его оком тигры и козы пьют из одного источника. И мусульмане и индусы одинаковы в его глазах. Можно сказать, что у него один глаз индусский, другой — мусульманский!

— Бесспорно, бесспорно.

Ходжа плавно продолжал:

— Когда приключился голод в прошлом году, его величество простил народу четвертую часть налогов и роздал еду двум тысячам мусульман. Когда прокладывали дорогу в город, он в течение шести месяцев платил жалованье сотням крестьян.

— Бесспорно, бесспорно.

— Оскорбить такого просвещенного, широко мыслящего и доброго человека, как вы, — вы ведь понимаете, чью сторону примет раджа, узнав об этой недостойной истории? Просто удивительно — почему вы молчите? Будь я на вашем месте, я бы его живым в могилу закопал! Этот низкий человек осмелился руку на вас поднять! Да ему следовало бы отрубить руку за то, что он замахнулся на вас! Поверьте мне, доктор, я говорю это не потому, что хочу польстить вам, — за семьдесят лет моей жизни я встречал великое множество приятных и достойных индусов, но ни разу не встречался с более благородным и справедливым ученым, чем вы.

— Вы слишком добры ко мне! — смущенно проговорил отец.

— Не встретить ли нам вместе рассвет? — подмигнул отцу ходжа. — От щедрот господина раджи я получил бутылку шотландского виски и подумал — в наше подлое время вы единственный приятный человек, с которым можно провести время и забыть об огорчениях.

— С удовольствием! — Отец сразу поднялся и кликнул слугу: — Хамид, скажи повару, чтоб зажарил две курицы и послал их к нам наверх.

Ходжа Алауддин и отец ушли, взявшись под руки. Тут-то мама и вспылила.

— Свиную печенку можешь им зажарить и отнести![50] — бросила она Хамиду. — Кто в этот дом ни придет, будь они неладны, одни неприятности от них!

Хамид был озорником и любимцем всего дома.

— Госпожа тоже будет есть свиную печенку? — невинно осведомился он и бросился в дверь, увидев, как мама ищет, чем бы в него запустить.

— Ох, уж эти мне шутники! — ворчала мама.

Если кто и остался доволен случившимся, так это я. После драки никто меня, конечно, в школу не отдаст. Я был на седьмом небе от счастья, а когда я рассказал Тарон, она тоже очень обрадовалась. В те времена в нашей округе не было школы для девочек, а раз Тарон не собиралась ходить в школу, она была довольна, что и я не пойду. Подумать только, если б я стал школьником, она лишилась бы верного товарища по играм, поверенного в самых секретных делах. Тарон была счастлива. Порывшись в кармане, она достала половину кукурузного початка и дала мне. Кукуруза была прошлогоднего сбора. С самого прошлого года этот початок вместе с другими хранился, перевязанный веревкой, в доме Тарон, и теперь он был таким сладким! Обгрызая початок, я так и сыпал своими новыми познаниями:

— Ты знаешь, в Хайдарабаде мусульманин правит!

— Врешь. — Тарон взяла початок из моих рук. — Все раджи всегда бывают индусы, а мусульмане все бедные.

— А он вот мусульманин. И еще он — монумент справедливости.

— Опять врешь. Монумент — это просто фигурка, а их из глины делают, глупый ты!

Вдруг большие глаза Тарон загорелись любопытством, и она спросила:

— А справедливость что такое?

— Глина такая бывает, — поучительно ответил я, отбирая у нее початок. — Еще черный учитель сказал: «Я не буду обманывать нацию».

— Нацию, сказал? А это что? — спросила Тарон.

— Ну вот, например, ты мне считаешься нацией.

— Как это? Почему это я — твоя нация?

— Потому что я не могу тебя обмануть.

— Ты не можешь? Как же! В тот раз, когда сливы мы рвали, ты двадцать штук съел, а мне дал всего семь… И после этого я — твоя нация? Нет уж. Не буду я твоя нация. Никогда, ни за что. Можешь не просить.

Тарон всерьез разобиделась и даже отсела подальше от меня. Сидела она, отвернув лицо, а когда я взял ее за шею, чтобы повернуть к себе, то увидел слезы в ее глазах… У меня дрогнуло сердце, и я сказал:

— Ну, ладно, пойдем сегодня на обрыв. Сколько слив нарвем — я все тебе отдам. Тогда ты станешь моей нацией.

Тарон даже рассмеялась от радости, захлопала в ладоши и первая побежала к обрыву.

Я побежал следом.

Чтобы добраться до сливовых деревьев, которые росли под обрывом, в тени, нужно было долго спускаться крутым склоном через колючий кустарник. Сливы будто улыбались нам — одни почти черные, другие желто-красные, а совсем еще неспелые и кислые были бледно-желтыми, как первые солнечные лучи. Сквозь тоненькую кожицу просвечивали косточки. На кустарниках попадались ягоды, маленькие и золотистые, которые можно, как сережки, навешивать на уши.

Я догнал Тарон под большим кустом черной смородины, росшим между двух здоровенных камней.

— Ты что? — спросила Тарон.

— Один поцелуй! — ответил я.

— А что такое «поцелуй»?

— Вчера я видел, как Хамид поймал Бегиман на заднем дворе и так ей сказал.

— А Бегиман что?

Тарон куда больше интересовала усыпанная ягодами ветка, которую она пыталась пригнуть.

— А Бегиман говорит: «Иди отсюда, а то закричу. Ничего не получишь».

— Ну ясно, — сказала Тарон. — Кукурузный початок, значит.

— Да нет же! Хамид ее схватил и давай ртом к ее рту прижиматься. А я за голубятней был и все видел. Хамид ее очень долго не отпускал, а потом сказал: «Очень сладкий был поцелуй».

— Сладкий? — спросила Тарон.

— Не знаю, так Хамид сказал. Попробуем?

— Давай!

Тарон вплотную подошла ко мне, а я, как Хамид, обхватил ее обеими руками и приложил губы к ее губам. Тарон дернулась, будто ее молния ударила, вывернулась из моих рук и начала плеваться.

— Тьфу… Сладко называется… противно, и все…

Я тоже плюнул от разочарования и сказал:

— Правда противно… И у тебя изо рта кукурузой пахнет.

— А из твоего, думаешь, не пахнет?

Тарон никак не могла отплеваться.

— Взрослые все-таки вруны и обманщики, — заявил я, разочаровавшись в поцелуе.

— Правда? — ехидно спросила Тарон.

— И затеи у них грязные. А еще детей грязнулями обзывают… На, ешь смородину!

Я пригнул ветку к земле, начал обирать ягоду и бросать ее в подставленный подол Тарон. Когда подол был полон, Тарон важно приказала:

— Достаточно. Теперь будем есть.

Положила первую ягоду в рот и сказала:

— Ну ешь.

Я с той поры ел много ягод, сочных и сладких, касавшихся губ нежно, как розовые лепестки, ел ягоды, утопающие в сливках, сервированные на тонком фарфоре, — ягоды светились, как рубины, но и по сей день я храню вкус и сладость той лесной смородины.

После драки Бахадур Али-хан и мой отец перестали здороваться и разговаривать. Через неделю в школе устроили вечер, на котором вручали премии лучшим ученикам, но отец на вечер не пошел. Раньше он бывал на вечерах и брал меня с собой.

Они всегда проходили очень торжественно. Во дворе натягивали оранжевый тент, развешивали разноцветные флажки. Полицейские и солдаты выстраивались по обеим сторонам улицы, а с приближением кортежа раджи начинал громко играть оркестр, солдаты становились навытяжку и отдавали честь начищенной, сверкающей коляске раджи. Коляска была очень красивая. Но еще красивее был кучер. Набекрень надетый раджпутский тюрбан, сверкающий кафтан, отделанный серебром, хлыст в руках. Когда он появлялся, возвышаясь на высоком сиденье коляски над четверкой гнедых коней, казалось, что он гораздо важнее раджи.

Раджу торжественно встречали во дворе, и первый ученик пятого класса нараспев читал стихи в его честь. В этих стихах обязательно прославлялись сам раджа и семь поколений его предков. По обычаю, раджа давал двадцать пять рупий в награду ученику, прочитавшему стихи. После стихов директор школы зачитывал свой отчет, через слово благодаря раджу за его милости. В начале и в конце отчета директор возносил молитву о счастье и благоденствии правящей фамилии, просил бога способствовать благоволению к радже английского правительства, дать ему право на салют из двадцати трех орудий, а также всяческое процветание. Затем раджа оглашал послание к подданным, выписанное золотыми буквами на бумаге, сбрызнутой шафраном. Голос у раджи был тонкий и писклявый и невольно вызывал смех. Но школьники сдерживались и слушали, смиренно опустив головы. Когда кончалось чтение, раджа собственноручно вручал награды. Порядок их вручения был такой: старший учитель читал одно за другим имена мальчиков; услышав свое имя, мальчик выходил к большому столу, директор брал со стола награду, передавал ее радже, мальчик принимал награду и бормотал:

— Джаядева[51].

Он прижимал награду к груди и, счастливый, возвращался на свое место.

После раздачи наград опять играл оркестр — провожали раджу. Раджа усаживался в свою коляску и торжественно отбывал. После его отъезда школьникам раздавали сладости. К этому времени во двор прибегали даже те дети, которые не учились в школе, и плотным кольцом окружали тент, и им тоже перепадало сладкое. Ребята обрывали разноцветные флажки и в несколько минут превращали празднично убранный двор в подобие поля битвы. Для нас, мальчишек, это была самая веселая минута церемонии. Мы ждали ее целый год.

И вдруг в этом году отец решил не ходить на вечер. Значит, и мне туда не попасть… Я долго капризничал, ныл, плакал, катался по земле, отказывался мыться — все впустую. А когда я совсем развоевался, мама увела меня в спальню, привязала к ножке кровати и сказала, что я могу плакать, сколько мне влезет. Я действительно наплакался до изнеможения и заснул прямо на полу рядом с кроватью. Маме стало меня жалко — она тихонько отвязала веревки, взяла меня на руки и с поцелуями перенесла на свою кровать, где я погрузился в сладкий сон, который всегда приходит после слез.

Отец ни на что не жаловался радже, но поползли слухи, будто радже стали известны некие подстрекательские разговоры, поэтому раджа назначил охоту в большом лесу Шекхудакки сразу после церемонии вручения наград.

Лес начинался с западного берега реки Ангры и простирался до Датарских гор. Никто, кроме раджи, не имел права охотиться в этом лесу, никто не имел права рубить в нем деревья. Поэтому там было полно всякой живности. Гепарды, пантеры, медведи, кабаны и олени водились в изобилии и даже порой совершали набеги на крестьянские поля, вытаптывая урожай, унося скот. Но поскольку лес был охотничьим угодьем раджи, жаловаться не имело смысла. На восточном берегу реки стояла мельница, которая принадлежала Бахадуру Али-хану, — единственная на всю округу и поэтому работавшая безостановочно. Зерно привозили обычно женщины: они ставили мешки из козьих шкур на головы и несли их на мельницу. Мельнику платили либо зерном, либо мукой — как договорятся.

За мельницей шли рисовые поля Бахадуровых чуть поодаль, на возвышении, стоял его дом. Перед домом росли два ююбовых дерева, а между ними — груши и абрикосы. За домом высились две орешины, в тени которых в полдень отдыхал скот, а за овражком опять шли охотничьи угодья раджи.

К вечеру того дня, когда раджа отправился на охоту, в больнице поднялся шум. Я со всех ног бросился к большим больничным воротам, чтобы узнать, в чем дело.

У больницы собралась целая толпа охотников — их легко отличить по ружьям, закинутым за плечи; несколько человек держали зажженные факелы, — в горах быстро темнеет. В ворота прошли пастухи с носилками, и по толпе прокатился приглушенный гул. Я не понимал, что происходит. Пастухи с носилками двинулись по темной аллее, которая сначала шла вдоль больничной ограды, а потом сворачивала к главной веранде. Они поднялись по ступенькам на веранду, поставили носилки на пол и вытерли потные лица. Пробравшись поближе, чтобы взглянуть, кто на носилках, я увидел Бахадура Али-хана.

Тем временем вызвали отца, он подбежал к веранде и, едва бросив взгляд на Бахадура, приказал:

— В операционную!

Четыре санитара подхватили носилки с Бахадуром, который был без сознания, и унесли их в больницу. Я тоже решил проскочить в операционную, но отец, заметив меня, погрозил пальцем и приказал немедленно уйти из больницы.

Как мне ни хотелось остаться, я понимал, что в такую минуту с отцом лучше не связываться, и потому поплелся домой.

Отец не выходил из операционной до глубокой ночи. Домой он вернулся часов через пять, не меньше. Я уже поел и прикорнул на маминой кровати. Мучительно хотелось спать, но я изо всех сил тер глаза, прогоняя сон. Наконец я услышал, как вернулся отец. Он долго мылся горячей водой, ужинал, закурил трубку после еды. Потом разделся и только тогда вошел в спальню. Он неторопливо, не говоря ни слова, укладывался в постель. Мама тоже молчала. Она хорошо знала отца и ждала, когда он сам начнет разговор.

Мне показалось, что прошло много времени, прежде чем отец заворочался на своей кровати и тихонько спросил маму:

— Ты спишь?

— Нет. А что?

— А мальчик? — прошептал отец.

— Он, бедняжка, так набегался, что давно уж заснул!

Сон с меня как рукой сняло. Я тихонько стянул одеяло с головы, чтоб оно не мешало мне слушать, и застыл как каменный, не двигаясь и почти не дыша.

— Ты знаешь, что в больницу привезли раненого Бахадура?

— Правда? — притворно изумилась мама, которая давно все знала.

— Он тяжело ранен… Его состояние безнадежно.

— Это возмездие, — сухо сказала мама.

— А ты знаешь, что с ним случилось?

— Я всего лишь женщина, мое дело — дом. Откуда же мне знать? — сказала мама.

Отец придвинулся ближе и еле слышно проговорил:

— Это дело рук раджи.

— Тише! — забеспокоилась мама.

— Хорошо… Да, впрочем, кто нас слышит? — заговорил отец чуть громче.

— А что раджа сделал?

— Говорят, оказалось мало загонщиков. Раджа распорядился, чтоб все молодые мужчины из окрестных домов шли загонять дичь. Капитан Гаджендра Сингх получил этот приказ, взял четырех солдат и пошел с ними по близлежащим домам. А Бахадур в это время как раз собирался идти в школу. Он пытался втолковать капитану, что он государственный чиновник, директор школы, и что не ему быть загонщиком. Никогда в жизни он этим не занимался и не будет заниматься такой унизительной работой. Но капитан и слышать ничего не желал и в конце концов пригрозил ему оружием.

— Харе Рам! Ты всех защищаешь, все во власти твоей! Так что же дальше?

— Капитан и солдаты вывели Бахадура на улицу, согнали всех деревенских парней и повели в лес. Там их ждали настоящие загонщики. Капитан Гаджендра Сингх приказал одному из солдат приглядывать за той группой загонщиков, где был Бахадур Али-хан, и, если только Бахадур вздумает удрать, сразу бить его прикладом по голове.

— Ну?

— Бахадуру пришлось оставаться с загонщиками. Да, Гаджендра Сингх ему даже обуться не дал, босиком выгнал из дому. Бегал он по лесу — через кусты, колючки разные — все ноги в кровь сбил. Начал хромать, еле шел, а солдат его все не отпускает. Потом раджа убил гепарда, и все начали кричать «ура!». Солдат, естественно, отвлекся. Бахадур решил воспользоваться этим, отделился от толпы загонщиков и — бежать. Спохватился солдат, выстрелил.

— Харе Рам! Харе Кришна! Боже всемогущий, на все воля твоя, на все воля твоя… Ты всего охранитель, ты всего повелитель… И что же дальше?

— Видишь, говорят, что, даже раненный, Бахадур продолжал бежать… А еще говорят, будто не солдат стрелял, а сам раджа. Но как бы там ни было, одно ясно — в него стреляли и прострелили ногу. Похоже, будто действительно он некоторое время бежал с простреленной ногой… А тут на тропинку выскочил дикий кабан — загонщики гнали его в сторону помоста раджи. Кабан, видно, мчался так, что раненый Бахадур не успел увернуться — кабан сбил его с ног и пропорол ему живот и грудь, до плеча рана.

— Боже, милосердный боже! Мать Дурга[52], храни моего сыночка, оборони мою семью… Что же будет?!

— Теперь он в больнице. Я сделал все возможное… Может, выживет… Хотя, я думаю, будет лучше, если он умрет…

— Боже мой, ну как у тебя язык поворачивается говорить такие грешные слова?!

— Раджа распорядился выселить из дому обеих жен Бахадура и взял их к себе.

— Не может быть! Ты… ты правду говоришь?!

Отец промолчал.

Потом заговорила мама:

— Но ведь это же произвол. Дикость какая-то.

Отец опять ничего не ответил.

— Каменное сердце и то разорваться от этого может. Неслыханное самодурство.

Мама нежно прижала меня к себе и долго тихонько плакала.

Отец думал, что Бахадур не выживет, но Бахадур словно зарок дал остаться в живых. Первую неделю он был между жизнью и смертью. Сознание лишь изредка возвращалось к нему, а когда он ненадолго приходил в себя, то начинал кричать по-звериному от нестерпимой боли. Тогда отец делал ему укол, и он снова погружался в небытие.

История с Бахадуром быстро облетела всю округу. Каждый день в больницу приходили мусульмане, одетые в драные домотканые рубахи и грязные штаны, накинув на плечи грубые, толстые шерстяные одеяла, — приходили справляться о здоровье Бахадура. Кто приносил для него молоко, кто фрукты, кто приходил с пустыми руками, но с молитвами о его выздоровлении. Сначала являлось в день человек по десять, потом по двадцать, потом по пятьдесят, и число это все росло и росло. Крестьяне стояли молча. Никто ничего не говорил… Однако все знали, что в каждом доме каждый день молят бога о спасении Бахадура.

Прошла еще неделя, но состояние Бахадура не улучшилось. Потом наступил кризис, и наконец стало ясно: Бахадур будет жить. Он стал понемногу есть, начал разговаривать с отцом. Первый вопрос, который он задал, был о Гульнар и Лейле. Отец, зная, как он любит своих жен, понимал, что он спросит о них, едва придет в сознание, поэтому отец подготовился к беседе:

— Когда бедная Гульнар узнала, что произошло, с ней случился сердечный припадок. Она до сих пор в постели. Я не разрешаю ей вставать, а Лейле поручил за ней ухаживать. Ты же не хочешь, чтоб я позвал сюда совсем больную женщину?

— Конечно, нет, доктор. Но ведь Гульнар поправится?

— А как же. Обязательно… Я за ней наблюдаю. А тебе нужен покой. Тебе пока нельзя разговаривать. Ты должен бороться за жизнь.

Лицо Бахадура будто окаменело. Он закрыл глаза и тихо проговорил:

— До последнего вздоха буду бороться.

Временами его одолевала подозрительность, и тогда он смотрел на моего отца как на убийцу. Когда отец приближался к нему с ланцетом или со шприцем или забирал его на перевязку в операционную, в глазах Бахадура мелькало недоверие. Он, наверное, вспоминал все, что наговорил отцу в тот день, когда они подрались, и эти воспоминания не давали ему покоя. Он начинал пристально и подозрительно следить за каждым движением отца.

Бахадура каждый день возили в операционную, и каждый день он представлял себя покойником. Отец понимал состояние Бахадура, понимал, но молчал.

Прошло больше месяца.

Однажды отец вернулся из больницы сильно расстроенный. Отказывался от еды, даже мыться не захотел, — заявил, что у него болит голова, и лег в постель. Мама сразу поняла: что-то неладно. Она несколько раз спросила, не передумал ли отец и не будет ли он ужинать, а потом замолчала. Никто не проронил ни слова, пока не пришло время ложиться спать. Часы пробили одиннадцать. Послышался голос отца:

— Ты уже спишь?

— Нет еще.

— А малыш?

— Давным-давно заснул.

Отец помолчал будто в нерешительности. Потом сказал:

— Сегодня заходил ко мне ходжа Алауддин.

— Что говорил?

— Да он, собственно, пришел по поручению раджи…

— А что раджа?

— Раджа приказал передать, что Бахадур должен умереть.

Мама вздрогнула, как от удара. Я почувствовал, как гулко забилось мое сердце, и зажал себе рот ладонью, чтоб не вскрикнуть.

Мама не проронила ни слова. После долгого молчания отец опять заговорил:

— Ходжа Алауддин передал так: есть основания думать, что, если Бахадура посадить в тюрьму или пристрелить, может начаться бунт. Поэтому скажи господину доктору, чтобы он перерезал ему вену.

У мамы перехватило дыхание.

— Ходжа Алауддин сказал, что Бахадуру лучше умереть естественной смертью. Тогда это не вызовет шума. Одно легкое движение скальпеля — и не артерия, так вена… Кто что потом докажет?

— Но ведь ты врач. Твой долг возвращать жизнь, а не отнимать ее.

— Я главный врач княжества. Я принят при дворе раджи. Мне дали большой дом. С садом. Десять акров земли. Двух садовников. Пять человек прислуги. Уважение. Положение в обществе. Достаточно высокое положение. Одно движение скальпеля — и все останется без перемен. Вот так.

Сдавленным голосом мама спросила:

— Что ты ответил?

— Попросил месяц сроку.

Мама дрожала всем телом, будто ей стало холодно под теплым одеялом или будто ее била лихорадка. Потом она резко встала. Ни слова не сказав отцу, она вышла из спальни, открыла запертую дверь молельни и прошла туда, бормоча на ходу мантру.

Я забыл обо всем на свете и, зная, что мама простерлась сейчас на полу в молитве, горько заплакал.

Вдруг я очутился в объятиях отца, но когда он стал целовать меня, успокаивая, я почувствовал, что и у него лицо мокрое от слез.

До истечения срока оставался один день. Когда отец вошел в палату Бахадура, чтобы перевязать его, он застал там смотрителя и двух санитаров. Но в этот день, прежде чем приступить к перевязке, отец выслал всех из палаты. Он запер дверь и начал снимать бинты. Многие из ран Бахадура уже подживали. Тщательно обработав раны, отец взял в руки скальпель и позвал:

— Бахадур.

— Да?

— Тебе известно, где Гульнар и Лейла?

Бахадур опустил голову и долго молчал. Отец сказал:

— Я обманул тебя.

— Знаю.

— Как ты узнал? Кто тебе сказал?

Отец был поражен, — он строго запретил персоналу больницы рассказывать об этом Бахадуру.

— Кто тебе сказал?

— Никто не говорил, — медленно ответил Бахадур. — Но я знаю.

— Но ты еще, наверное, не знаешь, что раджа приказал прикончить тебя в больнице?

— Нет!

Бахадур сел в кровати, от слабости придерживаясь обеими руками за ее края.

— Это приказ раджи… Сегодня последний день твоей жизни.

Не сводя глаз со скальпеля в докторской руке, Бахадур проговорил:

— Вы не можете это сделать…

Теперь на скальпель смотрели оба.

— Ходить можешь? — тихо спросил отец.

— Не знаю, доктор.

— Брюшная полость почти зажила, правая нога тоже. С левой хуже… И рваная рана левого предплечья… Можешь ходить, Бахадур?

— Я не знаю, доктор! Я совсем обессилел от того, что вы мне сейчас сказали.

— Это твоя последняя возможность, — сегодня ночью ни один человек не войдет в твою палату. Я скажу, что дал тебе снотворное и ты проспишь до утра. Дежурного санитара я под каким-нибудь предлогом вызову к себе домой. Если ты сумеешь выбраться из больницы и добраться до западной стены сада, тебя там будут ждать с конем.

Глаза Бахадура наполнились слезами. Он схватил отца за руку.

— Доктор! — бормотал он. — Доктор, что вы говорите?

— Надо положить конец подобной власти. Сегодня между индусами и мусульманами существует такая же вражда, как между нами в тот день, когда мы подрались. Но я и сегодня повторяю: ни один индус не имеет права угнетать мусульман, как ни один мусульманин не имеет права угнетать индусов. Ни один человек не имеет права угнетать другого. Наши отцы учили нас уважать человека. Ты вправе любыми средствами бороться с произволом, жертвой которого ты стал.

Отец спрятал скальпель и с поклоном тихо вышел из палаты Бахадура.

Наутро я позавтракал и, взяв английский букварь, пошел в сад.

— Пойду под алычовое дерево учить урок, — сказал я маме.

Отец уже целый месяц учил меня читать по-английски. Разговорному языку меня давно научили: отец спрашивал меня о чем-нибудь по-английски, а я должен был отвечать. Когда к нам в гости приходили чиновники, то в числе прочего гостей развлекали моими познаниями в английском. Услышав, как я говорю, гости ахали, а я от смущения засовывал палец в рот.

Но, выучившись бойко болтать по-английски, я тем не менее не мог прочитать ни слова. И вот месяц назад отец принес мне красивую книжку. На каждой странице были цветные картинки, подписи под которыми я должен был читать.

— Только чтобы ты под этим алычовым деревом и сидел. Смотри, никуда не уходи!

И мама пригрозила мне пальцем. Я успокоил ее:

— Нет, мама! Никуда не уйду, буду сидеть и учить урок. У меня были свои причины сидеть под этим деревом.

Алычи в нашем саду было много, даже японская алыча росла. Но на этом дереве плоды были самые крупные, самые сладкие, а поспев, становились самыми красными. Правда, поспевали они гораздо позднее, чем на других деревьях, но зато ими можно было лакомиться, когда алыча уже сходила. Сейчас наступило время листопада. Листья чинар стали совсем багровыми.

В книжке мне больше всего нравилась одна картинка. На ней было нарисовано гнездо какой-то птички, а в нем три маленьких яичка — белоснежные, в голубую крапинку. Точно такие же яички в крапинку я нашел в гнезде на алычовом дереве. Увидев это гнездо, я вздрогнул от счастья. Достал одно яичко, положил его на ладонь, — до чего ж оно было красивое! Мне пришло в голову, что его можно спрятать в карман, но я вовремя вспомнил о маме. Она однажды поймала меня, когда я воровал из гнезда соловьиные яйца, и сильно напугала.

— Кто крадет птичьи яйца — на свой дом навлекает беду! — сказала она. — Птицы с криками летают и жалуются, а бог их слышит и наказывает обидчика. Может так случиться, что ты заблудишься и не найдешь дорогу домой, или потеряешься в дремучем лесу и не будешь знать, как выйти из него, или схватит тебя орел и унесет в далекие страны…

Мама сочинила целую сказку, чтоб запугать меня хорошенько. И действительно, я и думать забыл о том, чтоб лазить по птичьим гнездам и разорять их. Но иной раз соблазн был велик, и я, подобравшись к гнезду, раздвигал ветки и долго его разглядывал…

А эти яички были так красивы — я в жизни ничего подобного не видел! Нежные, в голубую крапинку… Так и хотелось побыстрее сунуть их в карман. Но страшная мамина сказка крепко засела в памяти. Я долго упоенно любовался ими, а потом побежал к дереву.

Под деревом я застал Тарон, — она явилась туда раньше и ждала меня, держа в руках кукольную чашку.

— А в ней что? — спросил я.

— Сладкий рис. Тебе, — ответила Тарон.

— У вас сегодня сладкий рис варили?

— Ага.

— Сегодня разве праздник?

— Нет. Просто пришла мама Мухаммада к моей маме и принесла рис и сахар. Свари, говорит, и ешьте. Сегодня наш Бахадур убежал из больницы.

— Бахадур сбежал из больницы?! Почему?

— А я откуда знаю? Ты должен знать. Ты докторов сын, не я же!

— Ничего я не знаю…

Я даже расстроился.

— Мне никто ничего не рассказал. Они мне никогда ничего не говорят.

— Сбежал. Вчера ночью. А сегодня по всей округе сладкий рис едят.

— Он сбежал, и поэтому сладкий рис готовят?

— Ага. Готовят сладкий рис и молятся, чтоб бог дал беглецу долгих лет жизни… Ешь!

— И ты тоже!

— Я уже наелась. Это я для тебя немножко у мамы стащила.

Я занялся рисом, который и вправду был очень сладкий. Пахло от него настоящим басмати[53], и каждая рисинка была как золотая. Тарон увидела, как я ем, и у нее тоже слюнки потекли. Она присоединилась ко мне. Вдвоем мы в минуту очистили чашку.

Тарон отерла губы и сказала:

— А теперь полезли на дерево. Яички посмотрим.

Раскачавшись на нижних ветках, мы, точно птицы, взлетели на сук. Со всех сторон нас укрывали густые ветви.

— Какие хорошенькие! — взвизгнула Тарон и непроизвольно потянулась к гнезду.

— Руками не трогай!

— Я только одно яичко на минутку возьму! Птица даже не узнает…

— Нельзя! Это английской птицы яички, — начал объяснять я. — Английские птицы все знают, и она узнает, что мы ее яйца воровали. Тогда бог так сделает, что мы забудем дорогу домой, и забредем в дремучий лес, и нас схватит огромный орел, и утащит в чужие страны, и там швырнет на землю.

— Ой! — ахнула Тарон. Она все-таки успела схватить яичко, а когда я подошел в рассказе к самому страшному, от испуга уронила его. Я потянулся, пытаясь поймать его на лету, но яйцо скользнуло в листву, упало на землю и разбилось.

Несколько минут мы молчали, в отчаянии глядя друг на друга. Что же теперь будет? Что будет? Притихшие и расстроенные, мы слезли с дерева, подобрали скорлупу разбитого яйца и долго смотрели на нее.

Тарон в страхе озиралась по сторонам, явно собираясь заплакать. Она ухватилась за мою руку и тоскливо спросила:

— Что же теперь будет?

Я начал храбриться, чтоб успокоить ее:

— Что будет, что будет! Придется все рассказать маме. Она позовет брахмана, брахман прочитает мантры. Взвесит меня семизернием. Потом мама поведет меня в храм, в гурдвару и на мазар… А там у меня друг есть, Джура…

— А мне что делать? — Тарон совсем пала духом. — Моя мама бедная. Не будет она меня семизернием взвешивать. Просто отлупит.

— Не отлупит. Я договорюсь с моим другом Джурой, и он завяжет у мазара узелок на твое имя. Твой грех тогда не в счет будет.

— Ладно!

Тарон сразу повеселела. Она засмеялась и потянула меня за руку.

— Не будем сегодня в саду играть! — предложила она. — Пошли в чинаровую рощу. Наделаем корабликов из чинаровых листков и будем их на речке пускать!

Мы пускали кораблики, когда к нам, запыхавшись, подбежал Хамид — один из наших слуг.

— А ну иди домой! — крикнул Хамид. — Иди, мама зовет!

— Ты не уходи, — сказал я Тарон. — Делай пока кораблики, а я сейчас вернусь.

Тарон наморщила нос:

— Только приходи скорей.

— Мигом!

Я вприпрыжку побежал впереди Хамида, потом не выдержал и помчался со всех ног.

Отец с матерью были на веранде в окружении всей прислуги. Мама выглядела растерянной, слуги стояли понурившись. Подбежав ближе, я увидел, что мать плачет, утирая слезы концом покрывала, а отец взволнованно шагает взад и вперед.

Выяснилось, что раджа винит моего отца в побеге Бахадура и отдал приказ о выдворении доктора за пределы княжества в двадцать четыре часа. Около вьюков стояли, переминаясь с ноги на ногу, бледные и удрученные носильщики, чуть поодаль — посыльный от раджи с княжеским указом в руках, а рядом с ним — ходжа Алауддин. Потупившись, он говорил отцу:

— Его высочество раджа чрезвычайно разгневан. Он требовал вашей казни, но мне удалось его разубедить. Затем он предложил, вымазав вам лицо черным, возить вас по базару на осле, после чего бросить в пруд. Я отговорил его и от этой мысли. Стоило немалых усилий убедить его высочество выслать вас из княжества. Я употребил все мое влияние. Вам известно, что я остаюсь при дворе в одиночестве всякий раз, когда выступаю в защиту законности. Все остальные лишь льстиво поддакивают его высочеству…

— Вы поборник справедливости, — спокойно сказал мой отец каким-то ледяным тоном. — Он повернулся к маме и объяснил: — Надо укладывать вещи.

Вся в слезах, мама прошла в комнаты и позвала слуг.

— Его высочество указал, — продолжал ходжа Алауддин, — чтоб с сегодняшнего дня прислуга больше не служила вам. Иначе слуги тоже будут изгнаны.

— Хамид, Бегиман, Амарик Сингх, Датта! — звала мама из комнат.

Слуги молча стояли с опущенными головами. Никто из них не двинулся с места.

Отец с ненавистью посмотрел на ходжу Алауддина:

— Не беспокойтесь. Мы сами уложимся. Я прошу вас только об одной любезности — пришлите грузчиков за багажом и прикажите, чтоб за моей женой и ребенком прислали паланкин с носильщиком.

Ходжа Алауддин церемонно поклонился:

— Я ваш слуга, господин доктор! Вы дважды спасли мне жизнь — теперь можете башмаки себе шить из моей кожи! Что поделаешь? Надо мной довлеет высочайший указ, иначе не появился бы я перед вами носителем дурных вестей. Только волей его высочества я оказался здесь. Не извольте тревожиться, через полчаса у вашего почтенного дома будут и грузчики, и паланкин.

Ходжа Алауддин взглядом дал понять посыльному раджи, что им пора уходить.

Мама начала укладываться. Отец пошел помогать ей.

— Не нужно все укладывать, — сказал отец. — Возьмем только самое необходимое и ценное. Граница княжества в пятнадцати милях, а мы должны через двадцать четыре часа быть по другую ее сторону.

Мама не отвечала, она плакала и собирала вещи. Я все еще стоял в оцепенении. И тут, вспомнив о гнезде, я вскрикнул.

— Что с тобой, сынок? — участливо спросил отец.

— Это я во всем виноват! Я украл яйцо английской птички, и поэтому в нашем доме беда. Но, папа, я не собирался разорять гнездо, когда полез на дерево. Мы с Тарон просто смотрели на яички, взяли в руки и смотрели, а яйцо выскользнуло и упало на землю.

Захлебываясь слезами, я торопился рассказать отцу все, что произошло. Мама на минуту оторвалась от своей работы и, подойдя ко мне, взяла меня за руку.

— Да нет, маленький! — сказала мама. — Ты здесь вовсе не виноват. Это судьба. Плоды нашей кармы[54].

Внезапно отец вспылил:

— Так я что, должен был его зарезать? Плоды кармы, плоды кармы! Если тебе нужен святоша, который только об этом и думает, зачем тогда выходила замуж за врача! Вышла бы за палача, который по знаку раджи головы рубит!

Мама испугалась:

— Разве я тебя упрекаю? Я просто успокоила сына…

Мама теснее прижала меня к себе, и мы заплакали вместе. Рассерженный отец быстро вышел из комнаты.

Мама упаковала все, что мы должны были взять с собой, а грузчики не появлялись. Мы прождали часа два. Потом пришел человек от ходжи Алауддина и заявил, что нигде не смог найти грузчиков и свободного паланкина. Сообщив нам это известие, человек удалился с такой поспешностью, будто за ним гнались волки. С его уходом исчезла и вся прислуга. Дом опустел.

— Ну ладно! — решился отец. — Оставим багаж здесь. Придется идти так.

Отец поднял меня на руки и посмотрел на маму, взглядом приглашая ее покинуть дом.

Мужчина связан с жизнью многими нитями. У него есть друзья. У него есть работа. У женщины есть только ее дом. Мама растерянно смотрела на отца. Потом она сказала:

— Если вот сейчас ты пойдешь к радже и припадешь к его ногам, он, может быть, простит тебя…

— Пошли! — бросил отец.

Мама обвела взглядом стены своего дома. Ее дом — ее жизнь. Она его украшала. Здесь была ее молельня. Здесь была ее уютная кухня. Здесь была комната, в которой она родила меня. В этом доме были ее диваны, ее кровати, ее шкафы, ее зеркала, ее занавески, ее настольные лампы. Каждый кирпич этого дома был освящен ее любовью, ее преданностью, ее домовитостью. Трудно женщине расстаться со всем этим.

Прощаясь со своим домом, мама плакала так горько, словно оплакивала близкого человека.

Отец молчал. Взяв меня на руки, он медленно вышел из комнаты. Прошел на веранду. Сошел по ступенькам в сад. Миновал сад и вышел на улицу, которая вела к реке. Мама выбежала из дому как безумная и заторопилась за нами. Ее сари путалось между ног, и она поминутно роняла свой чемоданчик. Отец остановился, посмотрел на мать и продолжал свой путь. Мама с плачем шла за нами.

Улица была безлюдна. Обычно в это время дня она полна прохожих, но сегодня не видно было ни души. Под большим деревом на углу стоял пастух с коровами и буйволицами, но, завидев нас, направился в поле. Мы спустились по склону на нижнюю дорогу и увидели человека, гнавшего перед собой трех ослов. Отец спросил:

— Не довезешь нас до границы?

— Отчего ж не довезти, господин! — беззаботно ответил тот.

Потом он всмотрелся в лицо отца и сразу изменил тон.

— Нет, господин, — испуганно забормотал он. — Нет! Ослов моих… уже наняты эти ослики… И через реку я переправиться не могу… Я только на этой стороне…

Он поспешно взобрался на осла и затрусил по дороге.

По берегу тянулись рисовые поля, а чуть поодаль, на пригорке, стояло несколько крестьянских домов. Приблизившись к ним, мы увидели, что крестьяне запирают двери. Немощеная узкая улочка была пустынной. Один-два человека, не успевших, видимо, спрятаться, отворачивались от нас.

Когда мы проходили мимо, кое-кто все же кланялся отцу, но никто не решался произнести ни слова. Люди молчали, потому что их время еще не настало. Пока они ничего не могли сделать.

Подойдя к реке, отец посадил меня на плечи, взял маму за руку, и мы стали переходить реку вброд. Стояла осень, и река сильно обмелела, но в ней оставались еще глубокие места, и течение было быстрым. К тому же дно в нашей речке было галечное, скользкое. Мама два раза падала в воду, поскользнувшись на гальке. Вся ее одежда промокла.

На другом берегу мама сразу ушла за большое дерево и, хорошенько отжав мокрую одежду, опять натянула ее на себя. Теперь мы быстрым шагом поднимались на холм, который назывался Кудрат-шах.

Я старался идти сам, а когда сильно уставал, отец брал меня на руки, потом меня брала мама, а потом я опять шел сам.

Когда мы взобрались на холм, солнце было в зените. Вся наша долина открывалась взгляду с этой высоты — красивые рисовые поля, ясная речка, что вилась между ними. Противоположный берег реки зарос персиками с прозрачной листвой, а за ними в глубине тенистых деревьев был наш дом. И сад. Там росли чинары, под которыми я оставил Тарон и наши кораблики. Тарон! Она ведь сидит под пылающими осенними чинарами и ждет меня! Я потянулся обеими руками к долине и заплакал.

— Мама! — рыдал я. — Отведи меня домой! Я хочу домой, мама!

Еле сдерживая слезы, мама повернулась к отцу. Отец обвел взглядом долину — будто всю ее в сердце спрятал — и сказал маме:

— Не время отдыхать. Уж полдень, а нам до вечера надо перейти границу. Еще целых десять миль идти.

Отец повернулся к той дороге, по которой нам предстояло идти. Дорога вела к Пир-Панджалу, где кончались владения раджи. Но теперь мы должны были идти все время в гору. Дорога была прямая и голая, впереди — ни рощицы, ни деревца. Все было залито горячим солнцем.

— Вставайте, вставайте, не время отдыхать! — заторопил нас отец.

Мама поднялась на ноги. Она с такой тоской глянула на ласковую долину, будто хотела унести ее с собой. Потом она перевела взгляд на отца и сердито спросила:

— А куда мы, собственно, идем? В том княжестве, где ты раньше работал, ты не поладил с английским резидентом, и тебя выгнали. В этом княжестве ты поссорился с раджей. С англичанами ты не в ладах, с раджами ты ссоришься. Так куда мы сейчас идем? Кто нам даст пристанище?

— Идем! — проворчал отец. — А не хочешь — тоже можешь оставаться у раджи во дворце. Ему всегда нужны женщины…

С этими словами отец отвернулся и зашагал в гору.

Мама распрямилась, с силой плюнула в сторону долины и, ни слова не говоря, потянула меня за руку.

Отец шел впереди, за ним, спотыкаясь о камни, шла мама, за ней с ревом плелся я.

— Мама, — ныл я не переставая. — Папа! Я домой хочу! Домой хочу…

Я ведь был тогда ребенком и не знал, что у того, кто идет дорогой правды, не бывает дома, не бывает пристанища, не бывает тени на пути. Он несет на себе груз своей решимости и оставляет позади чинары воспоминаний, которые пламенем поднимаются над землей, свидетельствуя об увиденном.

Перевод с урду М. Салганик.

Мулк Радж Ананд

ЦЕНА БАНАНОВ

Рассказ

Мулк Радж Ананд (род. в 1905 г.) — старейший романист, новеллист и эссеист, пишет на английском языке. Автор более десятка романов, среди которых наиболее известны «Кули», «Большое сердце», «Лик утра», множества рассказов, критических статей и работ по искусству.

Творчество Мулка Раджа Ананда хорошо известно советскому читателю по многочисленным переводам.

В прошлом году, когда я странствовал по древним городам Индии, мне довелось много повидать и прекрасного, и уродливого, да и самому пережить немало такого, о чем надеюсь рассказать единственным доступным мне языком, языком отточенного карандаша, пастели и кисти художника. Но один особенно запомнившийся случай вынуждает меня взяться за перо, ибо тут простой зарисовки недостаточно. Попытаюсь описать этот случай, — быть может, он окажется и занимательным, и вместе с тем характерным для нравов нашей обширной страны.

Я ехал поездом из Фаизабада в Лакнау. Фаизабадом, как известно, назвали во времена Империи Великих Моголов древний город Айодхью, столицу царства махараджи Дашаратха, отца божественного Рамы, героя эпической поэмы «Рамаяна». Однако многие, вероятно, знают, что после того, как Рама с помощью обезьяньего полководца Ханумана и его полчищ мартышек, лемуров и горилл одержал блестящую и заслуженную победу над злым демоном Раваной, царем Цейлона, обезьянья армия обосновалась в Айодхье под покровительством великого Рамы. Правда, со временем потомки обезьяньего рода, как и потомки самого Рамы, разбрелись во все концы страны. Но многие из тех и других прошли через века, сохранив наследственные черты, и остались верны преданиям, идеалам и обычаям и даже буйным причудам древних предков. Следует отметить, что обезьяны сохранили свои природные свойства, и в том числе уменье предаваться веселью, в значительно большей мере, нежели люди. И сейчас можно наблюдать, как тысячи обезьян показывают всякие чудеса или фокусы, — смотря по тому, как вы предпочтете назвать их проделки, — почти с тем же проворством, которое помогло полководцу Хануману выполнить свою благородную миссию помощи Раме. Правда, в последующие века, с появлением все более высоко организованных армий и усовершенствованных видов оружия, боевое мастерство обезьян несколько упало вследствие отсутствия регулярной тренировки, и только дерзновенные планы Пентагона подготовить горилл и мартышек для участия в будущих войнах помогут им вновь обрести былую воинскую доблесть. Но зато обезьяны не потеряли способности к развлечению и проявляют и сейчас такое же удивительное инстинктивное умение найти повод для забавы или драки, как и в былые времена.

Придя на станцию Фаизабад за полчаса до отхода поезда, я присел на скамейку и стал наблюдать за стаей обезьян, резвящихся на ветвях деревьев и на платформе. Обезьяны-матери, нежно прижимая к себе детенышей, спускались время от времени на платформу, чтобы подобрать недоеденный плод манго или другие остатки пищи. Пожилые обезьяны сидели, с наслаждением почесываясь, — эту столь успокоительно действующую в полуденный зной привычку они, очевидно, переняли от одетых в дхоти городских купцов. Меньшая братия ловко примостилась на тонких ветвях тамариндовых деревьев и, полускрытая листвой, настороженно ждала, готовая мгновенно пуститься в погоню за любой жалкой добычей, которая показалась бы на фоне скудного пейзажа Уттар-Прадеша.

Станционный колокол возвестил о прибытии поезда, и пассажиры бросились к вагонам, занятые одной мыслью — как бы захватить место. По моим наблюдениям, в эволюции, проделанной нами от стадии четвероногого животного до двуногого, мы стали не только более неуклюжими, но и гораздо менее вежливыми в обхождении друг с другом. Если пассажирам третьего класса с тяжелыми тюками на головах еще простительно толкаться и тесниться в погоне за местами, то когда представители мелкой буржуазии с бранью и скрежетом зубовным дерутся за свободные места в комбинированном вагоне, на это просто омерзительно смотреть. Я на этот раз попал в разряд буржуазии благодаря тому, что имел возможность тратить деньги, полученные от выставки моих картин в Дели, и потому легко нашел оставленное для меня место в вагоне второго класса. Место было удобное, у окна, выходившего на платформу. Моими соседями по купе оказались два сикха и три индуса, по виду чиновники, в костюмах английского покроя. Все мы тотчас же принялись обмахиваться чем попало, пытаясь осушить обильный пот, вызванный зноем летнего утра. Жара в купе показалась мне невыносимой, и я вышел на платформу. Чиновники последовали моему примеру. В тени, отбрасываемой двумя деревьями, мы обрели поистине райское блаженство. Некоторое время я смотрел, как пассажиры третьего класса наполняют водой из колонки небольшие глиняные кувшины. Затем меня увлекла проделка ловкой мартышки, утащившей набедренную повязку набожного индуса, вздумавшего совершить омовение у колонки. Веселое оживление, вызванное этим происшествием, перешло в бурный хохот, когда в ответ на смиренные мольбы индуса обезьяна с дерева великодушно швырнула набедренную повязку к его ногам. Можно было подумать, что начальник станции нарочно выдрессировал обезьян для поддержания порядка на платформе.

Пока все это происходило, мое внимание привлек к себе некий господин, сетх[55] с виду, в белом муслиновом дхоти, изящной куртке, какие носят в Лакнау, и расшитой шапке. Он подошел к моему купе второго класса и стал рассматривать белую карточку, на которой указывается, для кого оставлено место. Увидев свое имя, он повернулся и жестом позвал кули, который нес за ним его багаж — большой, окованный железом сундук, портплед, несколько корзинок и кувшин. Согнувшись под тяжестью поклажи, кули не мог видеть сетха. Тогда тот закричал: «Эй, иди сюда! Ты что, ослеп, что ли? Сюда!»

Кули не слышал, так как был еще далеко. Сетх заорал снова, с беспокойством размахивая руками:

— Да иди же скорее, поезд может тронуться!

— Иду, хузур[56], иду! — откликнулся кули, ускоряя шаг.

Но сетх уже не услышал этих успокаивающих слов, ибо в эту минуту произошло нечто взволновавшее его куда больше, нежели медлительность кули: то была ловкая выходка обезьяны, которая спрыгнула с крыши нашего вагона, сорвала великолепную расшитую шапку с головы пассажира и взобралась на дерево.

— О, о, отец отцов! Что ты сделал! — завопил сетх в полной растерянности. Его круглое, самодовольное лицо сразу взмокло от пота.

Тут подоспел кули с багажом и остановился, ожидая дальнейших приказаний. Но сетх подбежал к дереву и стал угрожать обезьяне кулаками и осыпать ее бранью. Однако чем больше он ругал обезьяну, тем выше она забиралась. Видно, это была та самая ловкая мартышка, которая сыграла шутку с индусом у колонки. Замешательство сетха еще усиливалось тем, что зрители не проявляли к нему ни малейшего сочувствия; они улыбались или даже громко смеялись, слушая его угрозы и проклятия.

— Поглядите, люди! — взывал сетх, простирая руки к толпе, и выражение его украшенного очками лица было самое жалобное. Он полагал, что потеря головного убора, этого символа человеческого достоинства в Индии, вызовет чувство сострадания, найдет отклик в сердце каждого.

Но люди просто отворачивались от него или стояли с застывшими, каменными лицами.

А кули еще подлил масла в огонь, закричав:

— Сетх-джи, куда? Куда сложить багаж?

Я показал кули, где место сетха, так как знал уже, что оно в нашем купе, и помог ему разместить багаж.

Выйдя снова на платформу, я увидел, как к сетху подошел продавец фруктов, толкая перед собой маленькую тележку, и вызвался выручить его шапку.

Но это великодушное предложение, казалось, даже не обрадовало пострадавшего.

Продавец подошел к дереву и, взяв в правую руку пару бананов, стал ими помахивать перед обезьяной, в то же время приготовившись левой рукой схватить шапку.

Обезьяна заколебалась; ее соблазняли бананы, но под деревом собралось слишком много людей, — все они смеялись, разговаривали, подавали свои советы, и мартышка, вероятно, не решалась спускаться вниз, опасаясь наказания.

— Ну, ну, иди сюда, — уговаривал продавец обезьяну, поднимая бананы все выше, к ветке, на которой она сидела.

Обезьяна, словно послушавшись, осторожно спустилась на ветку, свисавшую почти на уровне вытянутой правой руки продавца. Вся платформа замерла, и люди, до этого смеявшиеся, перебрасывавшиеся шутками, затаив дыхание ждали невозможного.

И невозможное случилось.

Продавец продолжал помахивать бананами, сопровождая свои движения ласковым, воркующим призывом — эйо, эйо! — и обезьяна, поглядев во все стороны, пошла на сделку, — взяла правой рукой бананы и выпустила из левой великолепную, правда слегка помятую вышитую шапку.

— Да! Вот это здорово! Да будет моя жизнь жертвой за твою! — раздались возгласы в толпе.

А владелец шапки, которого мартышка столь неожиданно лишила знака его достоинства, грубо протянул к продавцу фруктов руку за своей собственностью. Глаза его при этом были опущены вниз, ибо сетх, видно, чувствовал себя весьма неловко оттого, что жестокая судьба сделала его жертвой неуместной шутки обезьяны. Он торопился водворить свой головной убор на место и укрыться в купе.

Продавец фруктов подошел, смиренно подал шапку сетху и сказал:

— Эти негодницы голодны. Оттого и беспокоят пассажиров. Обезьяне просто хотелось бананов…

— Ладно, — угрюмо сказал сетх и повернулся к вагону.

— Уважаемый сетх, пожалуйста, уплатите мне две аны за бананы, которые мне пришлось отдать мартышке!

— Ах, ах! Какая наглость! Две аны, скажите пожалуйста! За что?.. — Сетх выкрикивал каждое слово со смешанным чувством злости от только что испытанного унижения и отвращения к продавцу фруктов.

— Но, уважаемый сетх, — запротестовал продавец.

— Иди, иди, оставь меня в покое! Занимайся своим делом, — шипел сетх, брызгая слюной, и отвратительная уродливая гримаса перекосила его лицо.

— Надо бы еще прибавить ану за услугу, сетх-джи, — сказал я ему прямо.

— О сахиб[57], вы не знаете этих негодяев! Они в сговоре с обезьянами! Бананы стоят по пайсе за пару! Подумать только! Запрашивать целую ану за один банан!

Эта мелкая расчетливость показалась мне столь возмутительной, что я просто потерял дар речи от негодования.

Тем временем поезд тронулся. Продавец фруктов сначала бежал рядом, потом вскочил на подножку и припал к окну, то умоляя сетха, то угрожая ему. Но купец отвернулся, глядя в противоположное окно, на товарный поезд, проходивший мимо.

Когда поезд миновал платформу, отчаявшийся продавец соскочил с подножки, предварительно осыпав сетха отборной руганью.

Только после того как Фаизабад остался далеко позади, купец повернулся к нам лицом и принялся проверять свой багаж. Я пытался пристыдить его взглядом, как только мне удавалось встретиться с ним глазами. Но купец — отчасти из трусости, отчасти догадываясь о моем враждебном отношении к нему, избегал смотреть в мою сторону.

Гнев кипел в моей груди, а сетх, казалось, остыл и принял небрежно-равнодушный вид. Я чувствовал, что все пассажиры на стороне бедного продавца; забавное происшествие оставило после себя чувство раздражения против купца, — судя по чистой одежде, это был человек состоятельный, и тем не менее он подло поступил с великодушным продавцом фруктов.

Единственно, чем я мог отомстить этому низкому человеку, — нарисовать на него карикатуру. Я изобразил его в тот момент, когда он, стоя под деревом, умолял обезьяну вернуть ему шапку. Затем я показал карикатуру другим пассажирам. Чиновники заулыбались, а сикхи начали громко смеяться, всем хотелось показать карикатуру сетху, чтобы пристыдить его. Но я удержал их. Думаю, он догадался, что мы смеялись именно над ним.

Перевод с английского С. Кругерской.

Ахилян

ЗАОЧНАЯ ЛЮБОВЬ

Рассказ

Ахилян (Ахиляндам П. Вайдиялингам) (род. в 1923 г.) — автор многочисленных романов и сборников рассказов. Пишет на тамильском языке. Лауреат премии Сахитья акадами. Написал очерк о своей поездке в Ташкент — «Где-то есть сердце», посвященный советско-индийской дружбе. Рассказы Ахиляна переводились на русский язык.

— Алло! Это тируччурский узел связи?

— Слушаю.

— Алло! Примите заказ из Бангалура.

— Вы что, не знаете, говорить «алло» запрещено?

— Почему?

— Запрещено, и точка.

— Как же прикажете говорить?

— Как угодно — сар[58], или господин.

— Вот еще. Откуда мне знать, кто у вас там — господин или госпожа. У меня ведь тут не видеотелефон.

— Чтобы отличить мужской голос от женского, не надо иметь видеотелефона, достаточно иметь хороший слух.

— Не волнуйтесь, с плохим слухом в телефонисты не берут.

— Что ж вы не можете отличить, с кем говорите — с мужчиной или женщиной?

— Есть сколько угодно женщин с мужскими голосами и мужчин — с женскими.

— Тогда кто же вы — дама или господин?

— А вы?

— Разве не ясно? Женщина не посоветует обращаться к себе «сар».

— Вы правы. А о моем голосе что вы можете сказать?

— Весьма миленький. Честное слово, впервые слышу такой нежный голос, ну прямо серебряный колокольчик.

— Ладно, хватит заливать. Выполните-ка сначала мой заказ. Тут у меня важный абонент.

— Какой же у вас номер?

— Четверка три…

— Вы уверены? Именно так?

— Да, да, и не рассуждайте.

— Что ж, соединяю. Пусть треплется.

— Сар, сар! Что вы наделали? Он ужасно сердится… Сар! Тируччур! Я вас спрашиваю! К кому вы там его подключили?

— Как вы и просили, четыре три. А что, разве не так?

— Не четыре три, четверка три раза. Поняли? Четыре, четыре, четыре…

— Вы же сами сказали: четверка три!

— Ну да, такой и был заказ: четверка три раза!

— При чем тут я? Сами не знают, что заказывают. Сказали бы, четыре сорок четыре, а не четверка три раза.

— Что же мне теперь делать? Он важная птица в нашем городе.

— Тоже мне птица! Номер толком назвать не может. И вы тоже хороши. Заказывают черт-те что, а потом расхлебывай за них.

— Никуда не денешься: влез в собачью шкуру, так и лай.

— Иные так себя и ведут — только и гавкают по телефону.

— Уж не меня ли вы имеете в виду, сар?

— Тю-тю-тю… Вы — пташка певчая, попугайчик сладкоголосый.

— Кому было сказано — хватит?! Давайте поскорей номер!

— Даю, даю. Скажите этой деревне, сейчас соединю.

— Можно подумать, у вас там столица!

— Не сердитесь, пташка. Бангалур — ваш родной город?

— Нет, я родом из-под Танджавура.

— У-у-у-у!

— Что вы сказали?

— Я говорю, мы с вами почти что земляки. Я-то сам из Кумбаконама. Забавно получается: оба мы с берегов одной реки, да только языки у нас разные, у вас — каннада, у меня — малаялам. Вы не обидитесь, если я кое о чем спрошу?

— Смотря что.

— У вас есть дети?

— Я сама еще ребенок для своих родителей.

— Извините, если что не так. Мне захотелось узнать о вас побольше. Видите ли, я сейчас совсем одинок, ни отца, ни матери, ни родных. Питаюсь где придется, обычно по столовкам, а заводить семью все как-то не решаюсь.

— Хи-хи-хи!

— Что вы смеетесь, амма?[59]

— Так просто.

— Ничего в этом смешного нет. Я — холостяк, вы не замужем…

— Предположим.

— Удивляюсь, куда смотрят ваши родители.

— Что же им делать? Если я выйду замуж, кто их прокормит?

— Тот, кто станет вашим мужем.

— Ищи дураков.

— Зачем же так сразу и называть будущего мужа дураком?

— Потому что он не просто дурак, а набитый дурак.

— Не говорите так. Нехорошо. Первая глупость — давать женщине образование. Вторая глупость — позволять ей работать.

— Ну, если уж на то пошло, есть еще бо́льшая глупость — жениться на ней.

— Что? Что?

— Ничего! Проехали! И вообще некогда мне с вами лясы точить.

Блям!

* * *

— Алло! Бангалур? Тируччур на линии.

— Не вы ли, сар, учили меня вчера не аллёкать?

— Я самый. А сейчас я позвонил, чтобы еще раз услышать ваш голос.

— Какой вам нужен номер?

— Никакого. Я просто хочу…

— Просто, да не просто. У меня работы выше макушки.

— Скажем точнее, по самые ушки. Как у всей нашей телефонной братии.

— Вот еще выдумал шутки шутить! Мешают тут… всякие…

Блям!

Дзинь, дзинь, дзинь… Тр-р-р-р-р… Дзи-и-и-и-нь!

— Амма! Бангалур! Алло! Почему вы швыряете трубку?

— Вот еще навязался на мою голову… Некогда мне с вами болтать!

— Вам очень неприятен мой звонок?

— А вы как думали? Чего вам, собственно, надо?

— Хочу потолковать с вами об одном важном деле.

— Давайте, только покороче!

— Вчера я совершил одну оплошность. Не узнал ваше имя.

— Ишь, чего захотели. Зачем оно вам?

— Мало ли зачем. У вас, видать, плохое настроение. Не хотите назваться, так я сам представлюсь. Меня зовут Раджан.

— Какая мне разница, раджа вы там или министр…

— У меня есть один приятель. Вчера я рассказал ему о вас.

— Никто вас не просил об этом.

— Послушайте. Вы мне нравитесь, он тоже нравится. Он как раз из тех, кого вы называете дураками. Просто набитый дурак!

— Ну и что?

— Ничего. Я вам говорю, что есть такой человек. Подумайте. Может быть, у вас есть какая-нибудь подруга?

— На работе?

— Он ищет как раз такую девушку — с образованием и чтобы работала. И хорошо бы, она жила с родителями. А после свадьбы он бы поселился у них в доме.

— Как вы стараетесь для своего дружка!

— Что поделаешь, амма… Вчера я говорил о вас…

— Ваш приятель, видимо, такой же, как и вы.

— Разумеется! Золотой человек!

— И зовут его Раджан?

— Угадали. А как ваше имя, амма?

— Если я скажу, вы передадите своему другу?

— В тот же миг.

— Меня зовут Раджам.

— Ну и ну! Вот так совпадение! Я — Раджан, вы — Раджам. А если я признаюсь, что этот друг и есть я сам?.. Если скажу, что ваш голос…

Блям!

— Алло! Алло! Раджам! Мисс Раджам! Почему вы рассердились?

* * *

— Раджам!

— Раджан!

— Сегодня ровно три месяца, как мы знакомы. Так хочется отпраздновать эту дату! Подумать только, прошло уже три месяца с того дня, как я впервые услышал твой нежный голос. Благотворным дождем пролился он на мое иссохшее сердце. Отныне оно — цветущий сад, а ты в нем — поющая кукушечка, пташка моя милая, Раджам…

— Мистер Раджан! Прошу вас быть сдержаннее! Если такой слащавый монолог произнесет герой фильма, все зрители тотчас же покинут зал. Да еще потребуют вернуть деньги за билеты.

— Пусть покидают. Разве есть в этом мире что-нибудь прекраснее любви?

— Пища.

— Неужели для жаворонка пища важнее песни? Разве ласточки работают телефонистками?

— Вижу, вы совсем с ума спятили!

— То-то и оно. Чтобы отметить нашу дату, я велел принести сюда сладости. Хочешь халвы? А вот свежие лепешки, кофе. Раджам, позволь налить тебе чашечку по телефону. Выпьешь?

— Пока еще не изобрели такого телефона. Как только изобретут, передадите мне немного халвы, хорошо?

— Что там халва! Я сам понесусь к тебе по проводу.

— Тс-с-с… Я кладу трубку. Сюда идет наш старший. Нужен он тут, как медведь в молельной. До завтра.

* * *

— Раджам! Я больше так не могу! Слышать только твой голос…

— И за то скажите спасибо. Надо мной и так уже все смеются. Вы совсем не соображаете, когда можно звонить, а когда нет.

— Что же прикажешь делать?

— Стать поскорее зятем моего отца. Приезжайте к нам…

— . . .

— Что же вы молчите?

— Думаю. Пожалуй, будет лучше тебе сюда приехать. Видела бы ты, как у нас празднуется пурам![60] Стадо слонов, фейерверки. Залюбуешься — и про голод забудешь. И то слава богу! В наших столовках все равно ничего приличного нет.

— Бедняжка! И некому вас покормить хорошим обедом.

— Ты еще и вкусно готовишь?

— Это для вас важно?

— Еще бы! Такую дрянь приходится есть, что не знаю, как душа в теле держится. А уж твоя еда, наверное, сама во рту тает.

— У меня и в самом деле неплохо получается.

— Восьмое чудо света!

— Так когда же вы приедете?

— Лучше ты приезжай.

— Одна?

— А что такого? Никто тебя здесь не обидит.

— Одна — не могу.

— Тогда приезжай с отцом. Пусть он захватит с собой астрологический календарь. Здесь же и купим кое-что для свадьбы.

— Ах, Раджан! Какой вы милый! Теперь я вижу, что вы и в самом деле мечтаете о нашей свадьбе, пожалуй, даже больше, чем я.

— Сразу после свадьбы я возьму отпуск на три месяца. А после отпуска буду хлопотать о переводе в один город с тобой, чтобы нам всегда быть рядом.

— О, боже! Как я счастлива! Я чувствую, как плавится мое железное сердце. Мы не видели друг друга, даже не переписывались, а стали такими близкими… Раджан! Когда я думаю о вас и о нашей скорой свадьбе, счастью моему нет предела.

— Раджам… ш-ш-ш… Я слышу, идет мой шеф. Вот принесла нелегкая.

— Ну и плевать! Не могу я сейчас молчать! Чего вы так напугались?

— Он уже здесь. Кончаем разговор, Раджам.

— А я вот не желаю! Не думала, что вы такой трус. Он что, вас укусит, этот начальник?

— О-о-о-о! Раджам, не говори так. Он у нас ужасно строгий.

— А хоть бы и предок вашего шефа явился! Где же ваша гордость, сар? Сначала бегает за девушкой, умоляет подарить хоть взгляд, а стоит оглянуться — его уже и след простыл. Никакого достоинства у человека!

Блям!

* * *

— Раджам! Значит, все решено: ты выезжаешь завтра почтовым. И утром в пятницу будешь здесь…

— Да.

— И мы наконец-то увидим друг друга?

— Да. Любовь заочная, а свадьба — срочная.

— Точно! Только как я тебя узнаю при встрече?

— Голубое жоржетовое сари, розовый шелковый жакет, цепочка на шее, букет жасмина и зонт в руке. Двадцати лет, смуглая… Рядом — отец… Что еще?

— Достаточно, достаточно.

— А вы?

— Шелковая рубашка, муслиновое вешти[61], пондишерийская[62] белая накидка, темные очки в золотой оправе, перстни, на ногах — сандалеты. Я буду стоять в конце платформы, с газетой в руке.

— Возраст, прическа?

— Приедешь — увидишь…

— Хорошо. Воображение мне рисует вас в облике поющего Кришны. Кстати, вы умеете петь? Ну-ка, спойте что-нибудь.

— Обычно просят петь женщин.

— Но не для того, чтобы слушать. Чтобы смотреть на них. Так ведь бывает на смотринах.

— Значит, петь тебе, птичка?

— Так и быть.

— Скорей же приезжай.

— Не волнуйтесь, прилечу, как на крыльях. Встречайте обязательно.

— Уже бегу!

— Ей-богу, вы ведете себя, как пятнадцатилетний мальчишка. Сколько же вам на самом деле? Двадцать пять уже есть?

Блям!

— Раджан! Раджан! Ладно, приеду, тогда и поговорим!

* * *

— Почему ж ты меня обманула, Раджам? Это нехорошо!

— Что нехорошо? Никто вас не обманывал.

— Я тебя ждал, ждал. Два дня торчал на станции!

— Я и приезжала, как мы условились.

— Неправда! Не лги!

— Я говорю правду.

— Ложь!

— Вы даже смяли и отбросили газету, сняли очки и уставились прямо на меня. Неужели не помните? Я была в предпоследнем вагоне.

— Голубое сари, розовый жакет? Ничего похожего! И отца твоего не было рядом.

— Когда поезд еще только шел вдоль платформы, я успела вас разглядеть. И тотчас сменила одежду, а отцу велела отсесть. Тем же поездом, что и приехали, мы укатили обратно. Даже не вышли из вагона.

— Но почему?!!

— И вы еще спрашиваете? Да потому, что увидела вас, миленький!

— Что?

— А то! И морщинки ваши увидела! И плешку разглядела!

— Раджам!..

— Недолго длилась любовь заочная. Лишь взгляд один — умерла, худосочная.

Перевод с тамильского А. Ибрагимова.

Раджендар Сингх Беди

«МИТХУН»[63]

Рассказ

Раджендар Сингх Беди (род. в 1915 г.) — прозаик, драматург и киносценарист. Пишет на языке урду. Автор нескольких сборников пьес и рассказов. Первый сборник рассказов Р.-С. Беди «Приманка и сети» вышел в 1936 г. За ним последовали сборники «Затмение» (1939), «Бесплодная» (1949), «Отдай мне свои печали» (1965), «Гости» (1966). Повесть Р.-С. Беди «Грязное покрывало» (1962; в русском переводе — «Судьба Рано») была удостоена высшей литературной награды Индии — премии Сахитья акадами. Произведения Р.-С. Беди переводились на русский язык.

То ли базарная улица стала длиннее, то ли торговля пошла не так бойко, — размышлял Маган Лал Такле, сидя у порога своей антикварной лавки.

Казалось, там, на западе, где улица, поднимаясь, сливалась с небом и внезапно круто падала вниз, и был край света. Всего один прыжок… и ты уже в другом мире…

После целого дня поисков Магану попались всего две вещицы: флорентийская статуэтка и небольшая картина Джамини Рая. Статуэтку еще, может быть, и возьмет напрокат какой-нибудь взбалмошный продюсер, а вот Джамини Рая? Ну, да ничего, пока он припрячет картину, а там, глядишь, его внуки заработают на ней миллионы. Вот как сейчас на Западе. За какой-нибудь эскиз Леонардо да Винчи знатоки на аукционе сотни тысяч дают. От этой приятной мысли о тысячах и миллионах рупий перед глазами Магана Лала поплыли радужные круги, и он тотчас забыл, что ему уже больше сорока и что он, несмотря на изрядную лысину, все еще холост, поэтому о внуках пока и говорить не приходится.

Что еще мог делать Маган, как не торговать? Он был истинным индусом, которые, как известно, создали великую философию, но в душе остались торговцами. На словах они отвергают богатство, ибо оно всего лишь иллюзия, а на деле жаждут его всей душой. Кто, как не индусы, поклоняются деньгам? И сейчас, в праздник Дивали[64], они кладут под поднос со светильниками омытую молоком и окрашенную синдуром рупию, чтобы умилостивить богиню Лакшми. В праздник Душера[65] они украшают повозку с изображением богини гирляндами из белых цветов и идут в ее храм молиться. Однако за деньги они готовы продать великую богиню, как некогда продали Иосифа Прекрасного его братья.

Напротив антикварной лавки Магана была лавчонка Сираджа, агента фирмы по продаже электрических фонариков. Она пряталась за огороженным решеткой баньяновым деревом, которое эти мошенники-индусы поливают не как положено — неразбавленным молоком, а пополам с водой. Вот почему перед лавкой вечно стояла непросыхающая лужа грязи. Но мусульманин Сирадж, который после раздела страны остался в Индии, вынужден был мириться с обычаями презренных индусов, почитающих баньян священным деревом. А вот кто мог позволить себе не уважать индусскую святыню, так это бродячие дворняги, которые поминутно подбегали к дереву и непочтительно поливали его ствол. Но ведь это про баньян сказал всевышний: «И среди деревьев я буду баньяном». Конечно, в своем следующем рождении нечестивые собаки станут мусульманами, которым уготована та же участь, что постигла их единоверцев, погибших от рук чистых индусов во время резни 1947 года.

Сирадж вечно жевал инжир. Не по причине его дешевизны или своего голода. А только потому, что безмерно заботился о приумножении своей мужской силы. У этих обрезанных одна забота: есть, пить да похоть свою тешить. Точно бродяги, что носят свой дом на плечах, не знают они ни к чему привязанности. Легко бросают одно пристанище, спеша к другому. В Индии плачут о Пакистане, в Пакистане молят: «О мой пророк, позови меня в Медину». Маган Лал Такле часто думал: «Вот у мусульман Аллах сам живет в свое удовольствие и правоверным позволяет иметь по четыре жены… А нашему богу до нас дела нет. Сидит себе на небесах… А может, Сирадж, сам того не ведая, ищет путь к всевышнему, лишь возжигая курения и благовония? Такие берегут свою мужскую силу даже в объятиях женщины, не думая о том, каково приходится бедняжкам. Разве могут они достичь мокши[66], обрекая женщину на любовный голод, на муки неудовлетворенных желаний? Разве воздержание поможет им обрести бога? Да и кому нужно избавление от плотской любви? Мужчине? Женщине?..

Песчинка и раковина порознь не породят жемчужины. И только попав в раковину, песчинка станет бесценным перлом…

Спустилась ночь. И вместе с темнотой будто еще больше приблизился край земли. Закрылся магазин шелков Вилаяти Рама и дешевая харчевня Кашмири Бадшаха, где к вечеру раскупили даже дешевые закуски, — наверное, потому, что в эту вторую субботу месяца все работали и некогда было самим готовить еду. И только лавка Сираджа была открыта. Кто знает — почему? Возможно, фонарики нужны именно ночью? (Он и открывал свою лавку очень рано, едва начинал брезжить рассвет, так что это время еще можно было назвать ночью.)

Но, может быть, Сирадж просто поджидал своего дружка — Майкла, агента по туризму, чтобы вместе обдумать план поездки в Агру или Кхаджурахо, где можно немного подзаработать? Впрочем, Сирадж не гонялся за деньгами. Его гораздо больше привлекали западные туристки, изголодавшиеся по любовным утехам. В Индии они жаждали познать любовь с каким-нибудь здешним «Шахом Джаханом»[67] или обучиться любовным позам, высеченным в храмах Кхаджурахо.

Раздумья Магана прервал голос Сираджа:

— Хэлло, дарлинг!

Сирадж был почти неграмотным, но благодаря общению с туристами довольно хорошо говорил по-английски. Услышав его приветствие, Маган понял, что пришла Кирти[68]. Она и в самом деле была чем-то необыкновенной; небольшого роста, коренастая, с грубыми чертами угрюмого лица. Темнокожая Кирти носила сари густо-лилового цвета, и когда она входила в лавку Магана, ему казалось, будто перед ним появлялось живое воплощение тьмы. Девушка обычно приходила поздно вечером, словно прячась от людских взоров.

Сирадж, игриво насвистывая, стоял на пороге своей лавчонки, но Кирти, как всегда, проскользнула мимо, не удостоив его ни взглядом, ни словом.

Да и вообще, разве Кирти когда-нибудь с кем-нибудь разговаривала? Она и на вопросы-то отвечала безмолвно, лишь утвердительно или отрицательно качая головой.

Магана раздражало, что Сирадж, подсмеиваясь над ним, не раз язвительно спрашивал: «Уж не влюбился ли ты ненароком, дружок? Девушка молодая… Смотри, упорхнет от тебя голубка».

На самом же деле Кирти приходила к Магану потому, что была резчицей по дереву и приносила антиквару свои изделия на продажу. Жадный торговец всегда находил в них уйму недостатков. То он говорил, что тематика их устарела и они не пользуются спросом, то заявлял, что фигурки выполнены недостаточно умело. Тогда лицо Кирти мрачнело больше обычного. Однако все разглагольствования Магана имели одну-единственную цель: купить вещь, стоившую добрую сотню, за пять — десять рупий, а потом при случае продать втридорога.

Кирти не училась резьбе ни в какой художественной школе. Она выросла в семье мастера-резчика. Отец ее, Нарайан, вместе с такими прославленными мастерами, как Бхаваджи и Джамин Баргас, исколесил всю Индию в поисках древнего наследия своей страны. А его нужно было разыскивать в музеях Лондона и антикварных магазинах Нью-Йорка и Чикаго. Ежегодно из наших храмов пропадают сотни скульптур, чтобы появиться в антикварных лавках за тысячи километров от нашей страны.

Нарайан возвращался из этих поездок за утраченными шедеврами усталым и разочарованным и принимался создавать новые.

Кирти была равнодушна к работе отца, но между делом иногда брала инструмент и начинала помогать ему, выполняя наиболее простые операции. За работой Нарайан забывал о том, что вновь созданное куда менее ценно, нежели утерянное, и что стоимость последнего все возрастает. И не в два, не в четыре, а в сотни раз. А может быть, он и помнил об этом. Но Нарайан принадлежал к тем немногим чудакам, которые, хотя и признают необходимость денег, не в них видят смысл жизни. Он вырезал свои фигурки и тем с трудом зарабатывал семье на кусок хлеба, пока однажды не настал его час. Он поранил руку, вырезая фигурку кровожадной Джагдамбы[69]. Началось заражение крови. Его отправили в ближайшую казенную больницу, где он и скончался. «Умер как бездомный пес, — говорили люди, — такова уж, видно, была его судьба».

Создавая фигуры богинь, резчик Нарайан особенно долго, многие дни, а иногда и месяцы, вырезал груди и бедра. У маленьких фигурок груди были похожи на конусообразные волчки. А у больших, — с торсами, словно грубо отесанная скамья для кувшинов, — они напоминали огромные сосуды с молоком. Бедра у богинь были крутыми, как скулы слонихи, а ноги — точно два хобота.

Разве мог старый мастер, вырезавший фигуры великих богинь — самой богини войны Дурги — умереть обычной смертью, как вы или я?..

— Ну, что принесла? — спросил антиквар девушку.

Кирти развязала конец сари, вынула деревянную скульптуру и осторожно поставила ее перед Маганом на конторку, в яркое пятно света, отброшенного лампой, висевшей под потолком. Прежде чем взглянуть на работу, Маган подвинул Кирти полированный стул и спросил:

— Как мать себя чувствует?

Кирти не ответила. Лишь взглянула через дверной проем на улицу, туда, где она круто сбегала вниз. А когда снова повернулась к Магану, в глазах у нее блестели слезы.

Мать Кирти лежала в больнице, где совсем недавно умер отец девушки. У старушки был рак почки. После операции ей сделали наружный вывод и присоединили к нему пузырек для выделений. Однако искусственный проток засорился, и теперь нужны были деньги на повторную операцию. Если бы Кирти обо всем этом рассказала Магану, может быть, разговор повернулся бы по-иному. Но она молчала, и Маган, взглянув на ее работу, вспылил:

— Опять одно и то же! Опять этот Вишну с коброй над головой и Лакшми, растирающая ему ноги!.. Сколько раз я тебе говорил, что сейчас на такие вещи нет спроса!

Широко раскрытые глаза Кирти будто спрашивали: «Но что же еще я могу делать?»

— А то, на что сейчас есть спрос.

— А на что сейчас спрос? — еле слышно выдавила наконец Кирти. Она походила на канарейку, которая беззвучно раскрывает клюв.

— Ну, если ничего другого не можешь,; — запинаясь произнес Маган, — то вырезай фигурки Ганди или Неру. — И поспешно добавил, словно поправляя себя: — Или обнаженных женщин.

— Обнаженных?

— Да. Сейчас покупателю нравятся такие фигурки.

Кирти задумалась. Ей следовало бы устыдиться подобных слов. Но стыд слишком большая роскошь для нее. Мысли девушки занимало лишь одно: купит ли Маган ее изделия, заплатит за них или нет?

— Но… но я не умею, — произнесла она нерешительно.

— Пустяки! Твой отец делал такие десятками.

— Это были изображения богинь.

— Какая разница? Богиня — ведь тоже женщина. Сделай и ты такую же. Только, ради всего святого, не вешай ей на шею гирлянду, а на талию — шнур. Это-то и погубило твоего отца. Так почитать богинь и умереть, словно пес без роду, без племени!

Кирти заглянула себе в душу, и ее охватил ужас перед одной ей ведомой опасностью. И хотя девушка дрожала всем телом и едва могла стоять на ногах, она не села на предложенный ей стул, а лишь оперлась рукой о его спинку, застыв, словно прекрасное изваяние, но не божественного Нарайана[70], а земного.

В душе Магана Лала боролась твердая решимость с нерешительностью. Он не знал, что подобные же чувства обуревают и стоящую рядом Кирти. Во рту у нее пересохло. С трудом проглотив комок в горле, она прошептала:

— Я… у меня нет натурщицы.

— Натурщицы? — переспросил Маган. — Да ты только помани какую-нибудь молоденькую, хорошенькую девчонку деньгами, и она сразу согласится.

Хотя Кирти не произнесла ни слова, Маган явственно услышал: «Деньгами?»

— Без расходов не получишь больших доходов, не так ли? — пошутил он.

Угрюмое лицо Кирти стало еще сумрачнее. Жизнь не баловала девушку радостями. Глаза ее наполнились слезами. Бывают моменты, когда беззащитность женщины пробуждает в мужчине самые чистые помыслы и чувства. Маган с отцовской нежностью протянул к Кирти руки, чтобы обнять ее и сказать: «Не тревожься, дитя мое… Все образуется…»

Но Кирти отстранилась. Маган смутился и судорожно вздохнул. Дрожащими руками он взял с конторки принесенную Кирти фигурку и протянул ей:

— Возьми. Она мне не нужна.

Кирти молча глядела в пол. А потом вдруг подняла голову и сказала:

— В следующий раз принесу обнаженную. А пока возьмите эту.

— Ну что ж, только смотри не обмани. — Маган уже улыбался.

Кирти кивнула. Маган думал, что и она наконец улыбнется. Но лицо девушки стало еще унылее. Маган открыл конторку, достал оттуда старую замусоленную десятку и протянул ее Кирти.

— Вот, возьми.

— Всего десять рупий?!

— Хватит и этого. Я уже говорил тебе, что эта вещь мне не нужна. Больше я дать не могу.

— Но… — начала было Кирти и умолкла. Слова застряли у нее в горле. Да и без них все было ясно…

— Конечно, тут на лечение и на хлеб маловато… «Зато это заставит тебя подумать о том, что ждет бедняков, у которых от голода живот подводит…» — уже про себя сказал он. И, посмотрев на Кирти, добавил: — Ну, хватит. Принесешь, что я сказал, дам хорошие деньги.

Он прищелкнул пальцами и ободряюще подмигнул ей, как это делают бродячие музыканты, подбадривая танцовщицу.

Кирти вышла из лавки. Губы у нее дрожали, она тяжело дышала. Обычно, возвращаясь домой, девушка делала крюк мили в полторы, чтобы не встречаться с Сираджем. Но сегодня, словно назло всем, она смело пошла напрямик. Майкл, приятель Сираджа, уже явился к нему. Они ужинали, когда Кирти, не таясь, с гордо поднятой головой прошла мимо. Сирадж крикнул ей что-то, но Маган не расслышал что. В душе у Кирти все бушевало, однако она ничем не выдала своего волнения. Может быть, она принадлежала к числу тех несчастных, которые не решаются высказать все начистоту даже своему врагу, думая: «Вдруг судьба снова столкнет меня с ним?» А может быть, как всякой женщине, Кирти было лестно, что мужчина, пусть ей и безразличный, при встрече вздыхает, приложив руку к груди, или восторженно свистит ей вслед.

Сирадж, конечно же, ел что-то возбуждающее. Может быть, его дружок принес ему мясо? Они бы, наверное, пошли к Магану Лалу и рассказали ему о том, что слышали его разговор с Кирти. Но антиквар уже закрыл свою лавку. Запирая изнутри дверь, он случайно взглянул на принесенную Кирти деревянную скульптуру. Она показалась ему превосходной. Изящно и тщательно вырезанная священная кобра сверху была покрыта пятнышками краски. Изображение Вишну воплощало собой тот идеал мужской красоты, который каждая любящая женщина ищет в своем любимом. Лакшми же сидела у ног Вишну бесформенной грудой. Линии ее тела были расплывчаты. Может быть, Кирти просто не представляла себе, как выглядит богиня богатства? Ведь так просто было подчеркнуть всю соблазнительность женских форм в этой сидящей на полу фигуре. Когда женщина сидит, подняв руки, линии ее тела обрисованы особенно четко. Недаром в такой позе она кажется мужчине более соблазнительной.

Если вы думаете, что Кирти предпочла бога прекрасной богине потому, что сама была женщиной, то вы ошибаетесь. Во всем, что касается собственной красоты, женщина предельно эгоистична. Она влюблена в свою красоту и готова славить ее всегда. И только пресытившись самовосхвалением, она начинает прославлять себя устами мужчины.

Маган взял в руки изделие Кирти и складным ножом вырезал на нем «Столикий». Затем он прошел в каморку с земляным полом и закопал там скульптуру, предварительно вынув из ямки другую, давно купленную у девушки. Потом заровнял землю и полил ее водой, настоянной на плодах акации катеху[71]. Вынутая из земли и очищенная от грязи скульптура была покрыта крупными трещинами и выглядела так, будто ей не одна сотня лет. На следующий день он уже предлагал ее туристам, уверяя, что о таких фигурках упоминается еще в поэме Калидасы о династии Рагху.

— Царь Рагху, — рассказывал он, — основал город Таркуд, что в округе Кункан. Там и нашли эти изображения богини. Несколько таких фигурок находятся у Майсорского раджи Дарьяла, а несколько у меня.

Он продал работу Кирти за пятьсот пятьдесят рупий, заплатив ей всего пять.

Через неделю девушка принесла Магану фигурку обнаженной женщины. Как обычно, Кирти смущалась. Но ее мать была очень больна, да и сама она чувствовала себя плохо. У нее начиналось воспаление легких. Девушка кашляла, всякий раз поднося руку к горлу, обвязанному рваной тряпкой.

Она поставила скульптуру перед Маганом. На этот раз фигура была сделана не из дерева, а из камня. Кирти смотрела на Магана со смешанным чувством надежды и страха. Подчеркнутое недовольство было бы сегодня слишком явной ложью. Поэтому антиквар не только признался, что работа ему понравилась, но и похвалил за нее девушку. Он лишь выразил сожаление, что фигурка чересчур мала. Будь она в рост человека, она принесла бы большие барыши не только резчице, но и ему.

Он взял в руки высеченную Кирти лесную нимфу Якши. Кирти, конечно, не посмела изобразить женщину совсем голой, но одежда на ней была мокрой и плотно облегала тело. Работа была выполнена так мастерски, что казалось, с покрывала женщины еще капает вода. Прилипшая к телу ткань лишь подчеркивала линии груди и бедер.

Оторвав взгляд от скульптуры, Маган взглянул на Кирти, и его вдруг осенило:

— Ах!.. — вырвалось у него.

Кирти принялась стыдливо оправлять свое темно-лиловое сари. Но антиквар все понял: она высекла фигурку, глядя на себя, нагую, в зеркале и время от времени накидывая на тело мокрое покрывало. Так вот почему она кашляет! И все это было сделано не только ради денег. В каждой женщине живет страсть к самовыражению.

— Как мать? — спросил Маган притворно равнодушным тоном.

Кирти вспыхнула и закашлялась. Она долго не могла побороть приступ кашля. Маган почувствовал беспокойство и стыд. Но, помолчав, задал вопрос, который не следовало бы задавать:

— Ну как? Нашла себе натурщицу?

Кирти потупилась, а потом стала смотреть через дверь в ту сторону, где улица, коснувшись неба, внезапно падала вниз.

Магану было жалко девушку, хотелось приободрить ее, заплатить столько, сколько она заслуживает. Ведь она, наверное, ждала этого. Правда, он опасался, как бы после она не вышла у него из повиновения. Про себя он уже решил, что даст Кирти сто рупий. Конечно, операция и все прочее обойдется дешевле, но он все же даст сто. Однако в душе у него гнездилась тревога, как бы Кирти не потребовала больше.

— Сколько же заплатить тебе? — спросил он безразличным тоном.

— Меньше пятидесяти я не возьму.

— Пятидесяти?

— Да, ни пайсы[72] меньше.

Маган неспешно подошел к конторке, достал из нее сорок рупий и протянул Кирти.

— Ладно, пусть будет так, — сказал он. — Только сейчас у меня больше нет. Десять получишь потом.

— Хорошо, — ответила Кирти, забирая деньги. Она уже собралась идти, но Маган остановил ее.

— Послушай…

Кирти остановилась и с надеждой взглянула Магану в глаза.

Но когда антиквар спросил: «Ну, как, тебе хватит этих денег, чтобы продолжать работу?» — на лице у нее появилось привычное выражение угрюмого разочарования. Она молча кивнула головой, а затем махнула рукой, словно говоря: «А что делать?»

— Маме необходима операция, — произнесла она, — а на это нужно столько денег! Я думаю… — Она запнулась. — Я думаю, чем скорее она умрет, тем лучше, — наконец прошептала девушка, опустив голову и водя по земле большим пальцем ноги. — Уж лучше смерть, чем такие страдания, — с отчаянием произнесла она.

Когда Маган взглянул на девушку, ему показалось, будто она в один миг стала вдвое старше.

— Хочешь, я дам тебе совет, — сказал Маган, подходя к Кирти. — Вырежи скульптуру «Митхун», и я оплачу все расходы по операции.

— «Митхун»? — повторила Кирти, вздрогнув.

— Да, а что? На нее большой спрос. Туристы прямо с ума сходят.

— Но…

— Я понимаю, — сказал Маган, наклоняя голову. — Сама ты еще не знаешь, что это такое. Съезди разок в Кхаджурахо, посмотри… Я дам тебе на поездку деньги.

— Ты? — спросила Кирти, с отвращением глядя на него. — Ты же говорил, что у тебя нет больше денег, — добавила она, чуть помолчав.

— Действительно, нет, — нашелся Маган. — Но я отложил на аренду помещения.

Он хотел достать деньги, но Кирти презрительно отказалась и вышла из лавки.

Оставшись один, Маган внимательно рассмотрел «Якши». Потом взял небольшой молоточек и отбил у нее нос, пальцы на ногах, а на покрывало и голову нанес несколько легких царапин. Он перевязал фигурку бечевкой и опустил ее сначала в соляную кислоту, а затем в воду. То, что антиквар вынул из воды, лишь смутно напоминало высеченную девушкой «Якши». На теле нимфы зияли темные выбоины. Теперь за нее дадут не меньше тысячи рупий.

И вот наконец наступил день, когда Кирти привезла Магану скульптуру «Митхун». Она была в рост человека. Завернутую в мешковину, ее доставили на тележке. Несколько рабочих подняли огромную скульптуру и внесли в лавку антиквара. Получив за работу, они ушли. Маган, тяжело дыша от волнения, поспешно разрезал веревки и в радостном нетерпении сорвал мешковину. Перед ним была «Митхун»… Неужели это не сон?..

Маган был уверен, что Кирти не позволит при ней смотреть на свое произведение. Но она не ушла, она по-прежнему стояла посреди лавки. А напротив нее в позе полного удовлетворения застыла женщина, утомленная ласками мужчины, который в порыве страсти все еще сжимал ее плечи.

— Сколько тебе нужно, чтобы заплатить за операцию?

— За операцию?.. Мне самой нужны деньги.

— Самой? А мать?..

— Умерла. Около недели назад.

Маган попробовал изобразить на лице нечто вроде сочувствия, но понял, что Кирти в нем не нуждается. Ее губы были плотно сжаты; лицо полно безысходной тоски…

— Я хочу тысячу рупий за скульптуру, — сказала она. Ошеломленный Маган растерянно пробормотал:

— Разве кто-нибудь даст за нее тысячу рупий?

— Да, — твердо ответила Кирти. — Я узнавала. Предлагают и больше. Но я обещала тебе…

— Я… я… могу дать только пятьсот.

— Нет, — ответила Кирти и пошла было за рабочими, но Маган остановил ее.

— Ну, возьми еще сотни две…

— Только тысячу и ни пайсы меньше!

Маган с удивлением смотрел на Кирти. Он не узнавал ее. Уж не была ли она в Кхаджурахо? А может быть, разговаривала с туристами?.. Нельзя ни в коем случае допускать ее к покупателям… Ну, что ж… Он подошел к конторке и, отсчитав восемьсот рупий, протянул их Кирти. Она быстро пересчитала деньги и швырнула обратно.

— Я сказала — тысячу!

— Ну, хорошо, возьми девятьсот.

— Нет.

— Девятьсот пятьдесят?.. Девятьсот семьдесят пять?..

Увидев, что девушка непоколебима, он быстро отсчитал десять банкнот по сто рупий, вложил пачку в руку Кирти и, точно пьяный, уставился на «Митхун». Кирти стояла тут же, словно пораженная собственным творением. Маган же смотрел на высеченную из камня женщину и видел перед собой Кирти. Но почему в глазах у нее застыли слезы? Что переполняло ее? Радость или страдание? Разве в человеческой жизни счастье и горе, боль и блаженство не слиты воедино?

Потом он взглянул на мужчину. Под внешней утонченностью его страсти крылась животная похоть. Почему Кирти изобразила его таким? Почему подчеркнула в мужчине животное начало?.. Что-то отличало эту скульптуру от простого изображения любовной позы. В ней было нечто большее, чем акт соития… Но она прекрасна, подумал Маган, и он продаст ее намного дороже, чем она обошлась ему.

Маган осветил фигуру мужчины и внимательно всмотрелся в его лицо.

— Так ведь я где-то видел его! — воскликнул антиквар.

Кирти не отвечала.

— Ты… — догадался Маган, — ты ездила с Сираджем?

Вместо ответа Кирти, подавшись вперед, ударила Магана по лицу и, зажав в руке деньги, выбежала из лавки.

Перевод с урду Л. Кибиркштис.

Буччибабу

ХАШИМА БИ

Рассказ

Буччибабу (литературный псевдоним писателя Шиваразу Венката Суббарао; 1916—1967) — крупнейший прозаик Андхры. Пишет на языке телугу, автор известного романа «Что остается?» и десяти сборников рассказов, первый из которых («Пять рассказов») вышел в 1939 г. Затем последовали «Ступеньки» (1951), «Лунный свет в джунглях» (1951), «Постоянная троица» (1957) и другие.

Отдельные рассказы Буччибабу переведены на русский язык.

Хашима Би понравилась мне при первой же встрече. Я увидел ее в доме моего друга в Хайдарабаде. Не красавица, но живая, яркая, как огонек. Улыбка открывала белые зубы. Брови — ровные, как нарисованные. Волосы, разделенные прямым пробором, крыльями ласточки спускались на лоб! Над переносицей мусульманский знак «тату». Одета она была в цветастую юбку; две длинных косы ниспадали вдоль худенького стройного тела. Она двигалась быстро, порывисто, как беспокойный лучик, и когда резко поворачивалась, косы обвивались вокруг ее шеи. Она ни перед кем не робела — ее золотисто-карие, как листья бетеля, глаза смотрели смело, весело, с любопытством разглядывая все вокруг.

Хашима Би принесла охапку цветов, положила ее на стол в передней и встала в дверях, улыбаясь. Я поманил ее рукой. Она не вошла.

— Как тебя зовут?

— Би.

Теперь она переступила порог и посматривала на меня, оглядывая в то же время комнату.

— Хочешь вплести эти цветы в свои косы?

— Нет.

И она затрясла головой, а косы заплясали за ее плечами.

— Ты где-нибудь работаешь?

Она молча улыбнулась. Ее внимание привлек настольный вентилятор. Движение пропеллера заворожило девочку, ее глаза буквально кружились вместе с ним.

— Тебе нравится? — спросил я.

— Можно мне его выключить и самой включить?

— Можно.

Она выключила его и включила снова. Это был простой вентилятор, без защитной сетки. Не успел я и глазом моргнуть, как Хашима Би сунула в него палец, пытаясь остановить пропеллер.

Раздался крик, и тотчас же палец был во рту — для оказания первой помощи.

— Ты не сломала палец? Дай посмотрю.

Отрицательное движение головой.

— Нельзя так делать.

Быстрый утвердительный кивок. В комнату вбежал мальчик-слуга, разругал ее и довольно грубо вытолкал. Но в дверях она все так же безмятежно улыбнулась мне.

Хашима Би была дочкой мясника, который держал лавку на углу против дома моего хайдарабадского друга. Мать ее подрабатывала шитьем, так как доходы мужа были скудными. Хашима Би помогала в лавке, разносила покупки и за небольшую плату бегала по поручениям соседей.

Дети любят быстрое движение, и движущиеся предметы их привлекают. Хашиму Би особенно.

На другой день после нашего знакомства я увидел Хашиму Би около мясной лавки. Она стояла рядом с чьим-то велосипедом и, приподняв колесо, раскручивала его и останавливала. Колесо ударило ее по пальцам, она огляделась вокруг — не видит ли ее кто-нибудь, узнала меня, засмеялась и убежала.

Почему эта девочка привлекла мое внимание? Я почувствовал в ней родственную душу. Взрослым тоже иногда хочется остановить движение. Пусть психологи строят теории о причинах таких желаний, — я знаю только то, что они существуют. Как это необыкновенно — испытать удар электрического тока! Приятно ли это? Конечно, нет, больно. И все же иногда мы не в силах удержаться от искушения вообразить себе это ощущение. Или, стоя у края крыши, мысленно делаем шаг вперед — вниз! Мы закрываем глаза, задерживаем дыхание, представляем этот шаг, падение — и отступаем назад.

А в Хашиме Би была неудержимость юности; и она могла стремительно, не раздумывая, сделать этот шаг. Вот что притягивало меня к ней, вот что создавало родство душ при всей несхожести нашего образа жизни.

Но скоро я покинул город и перестал вспоминать Хашиму Би. Только через четыре года я вновь навестил моих хайдарабадских друзей. Я спросил про Хашиму Би юношу-слугу, того самого, что когда-то вытолкал ее из комнаты.

— Она вышла в прошлом году замуж за Махбуба и уехала с ним в другой город.

— А кто ее муж, что он делает? — спросил я.

— Он мотогонщик. Возит ее вместе с собой на заднем сиденье. — И он расхохотался.

Я представил себе ее мужа, вообразил красочную мусульманскую свадьбу, конное шествие, ароматы курений, ослепительную улыбку невесты…

— Воображаю, как она носится с ним на мотоцикле, обняв его за плечи, — снова засмеялся слуга.

Вскоре после того, как я уехал из Хайдарабада, мой друг Рао написал мне, что муж Хашимы Би погиб. Его мотоцикл на бешеной скорости налетел на дерево, и гонщик разбился. Хашима Би была с ним, она вылетела из седла и отделалась небольшими ушибами.

Грустная история, но мысленно я представлял ее по-своему. Стремительная юность, которая не терпит препятствий. Жизнь, подобная вспышке молнии. Юноша обезумел в тесном объятье любимой и, охваченный неистовым желанием, понесся на огромной скорости. Она, наверно, попыталась просунуть ногу между спицами, остановить движение колеса, как тогда — вентилятор. На мчащемся к гибели мотоцикле, с бешено бьющимся сердцем, Хашима Би пережила, наверно, самые значительные мгновения своей жизни.

Я снова представлял себе ее свадьбу, воображал Хашиму Би прелестной мусульманской невестой — в белых шальварах, длинной зеленой шелковой юбке и оранжевом шарфе; с двумя косами, падающими на грудь, с дразнящей улыбкой, зажатой в уголках маленького рта, с прямым взглядом больших глаз.

Мне трудно было представить Хашиму Би вдовой. Она казалась мне воплощением победоносной молодости, импульсивной силы, бурного ритма жизни; она казалась мне деревом, горящим в пламени алых цветов; волной, вздымающейся к небу в нетерпеливом желании коснуться луны.

Я не хотел или боялся увидеть ее вдовой — в черной юбке и белом шарфе, с лицом, бледным, как бутон белой розы.

Вдовой я ее не увидел и через некоторое время с радостью узнал, что она снова вышла замуж — за летчика-испытателя Хафиза из Аурангабада. Читатель готов окончить за меня рассказ: «Они жили долго и счастливо, и у них было много детей».

Но через некоторое время я встретил Кайрунису, подругу детства Хашимы Би.

— Хашима Би умерла, — сказала она.

— Как это случилось?

Девушка рассказала. Оказывается, у мужа Хашимы, Хафиза, была подружка на аэродроме, где он работал, стюардесса. Хашима Би догадывалась об этом.

Однажды Хашима Би попросила мужа взять ее с собой на аэродром. Она захотела полетать вместе с ним, но он отказал. Тогда она бросилась на взлетную полосу, когда самолет Хафиза уже набирал скорость. Хашима уцепилась за пропеллер, ее отбросило в сторону, и она разбилась насмерть. Хафиза и стюардессу арестовали, подозревая, что они хотели отделаться от Хашимы, но вскоре выпустили.

Нет, Хафиз не виноват, думал я, размышляя о судьбе Хашимы среди рыночного шума и звуков популярных песен, доносящихся из лавок.

Хашима Би, как и прежде, стремилась остановить движение — движение вентилятора, велосипедного колеса, самолета. Остановить на миг неудержимое движение Вселенной — вот для чего Хашима Би родилась в этом мире…

Я очнулся от своих раздумий и снова услышал шум рынка, увидел заполненные народом улицы, над которыми вздымал пыль порывистый ветер.

Перевод с телугу З. Петруничевой.

Нони Бхоумик

ОТВЕТ НА ВОПРОС

Рассказ

Нони Бхоумик (род. в 1921 г.) — прозаик, пишет на бенгальском языке. Автор четырех сборников рассказов, романа «Пыльная земля» и других произведений. Рассказы Н. Бхоумика переводились на русский язык.

Всем было ясно, что он обречен. Жить ему оставалось считанные дни.

Это будет обычная, ничем не примечательная смерть, которая вряд ли привлечет к себе большое внимание. Человек живет, делает свое дело, но его жизненные силы постепенно подтачивает недуг, и вот уже он оказывается лицом к лицу с небытием.

Он лежал в больнице, на одной из тех коек, которые отводят для бедняков, не имеющих денег, чтобы заплатить за лечение. Товарищам стоило больших усилий устроить его сюда. Они знали, что он должен умереть. На последние свои жалкие гроши они покупали для больного фрукты, навещали его. Пытались утешать, хотя видели, что он понимает всю бессмысленность их утешений. В душе они уже прикидывали, как справиться с делами, когда не станет одного из них. Но вслух они говорили о другом. Как организовать митинг у фабричных ворот перед утренней сменой, сколько подписей собрали в поселке, кто пойдет выполнять ответственное поручение в воскресенье, — все это, и многое другое, они без смущения обсуждали у постели умирающего, а затем уходили, подгоняемые неотложными делами.

Но даже когда уходили все, оставался один человек — мать. В палату входил привратник и однообразно звенел колокольчиком, напоминая, что время посещения кончилось. Появлялись санитары и няни, наводили всюду порядок, поправляли постели, а в иные дни отгораживали умершего красной тряпкой. Свет зажигали рано, когда на улице было еще светло. Глухим унылым стуком по каменному полу отдавались шаги сестер и врачей.

А старая мать все сидела у изголовья, всматриваясь в такое родное, такое знакомое, но иссохшее и изможденное страданиями лицо сына. Иногда она привставала и склонялась над покрытым одеялом почти безжизненным телом, словно пытаясь что-то рассмотреть, что-то услышать. А он знал, хотя и лежал с закрытыми глазами, что мать порывается спросить у него, спросить ласково, но настойчиво: «Ну вот. Чего же ты добился в конце концов?» А ему так не хотелось отвечать на этот вопрос.

Когда дело стало совсем плохо, друзья сказали ему:

— Надо предупредить твою мать.

— Нет, нет. — Он содрогнулся.

Он не хотел оставаться один на один с матерью. Он должен ответить на ее вопрос. Но что он ей скажет? Что он ей может сказать? Всю свою жизнь он думает, как ответить на ее неотвязный вопрос, но даже теперь, доживая свои последние дни, он не может открыть ей всю правду.

Когда-то, давным-давно, подобно многим другим интеллигентным юношам, он ушел из своей семьи, принадлежащей к среднему сословию. В те дни он был горд своей смелостью, полон воодушевления. Разумеется, он не задумывался над тем, к чему приведет его поступок, — главное, знать, от чего отрекаешься. Да, он отрекся от старого мира. С презрением отверг привычные удобства, мелочные заботы, ненавистное ему сострадание.

— Чем же ты хочешь заняться? К чему стремишься? — упорно допрашивала его мать. Ее слова полны были любви и участия, тревоги и сомнений, свойственных старому миру.

— Хочу заняться настоящим делом, — отвечал он, чувствуя, что в его душе зреет какая-то мечта, настолько еще смутная, что он не в силах выразить ее в словах.

Этот ответ не удовлетворял ни ее, ни его самого. Но что он мог сказать, когда еще сам не знал, как ему поступить?

Шло время. Пути старого мира и его собственный расходились все дальше и дальше, но вопрос матери преследовал его с прежней неотвязчивостью.

Кое-когда старый мир напоминал о себе посещениями матери, которая участливо и в то же время испытующе смотрела на сына, а потом спрашивала:

— Чем же ты все-таки занимаешься? Какими делами?

— Да как тебе сказать, — уклончиво говорил он. — Вот завтра утром, к примеру, надо расклеивать плакаты и продавать газеты.

— А что еще?

— Еще? Есть и другие дела, все больше пустяковые.

— И на это ты тратишь свою жизнь?

Мать недоверчиво и разочарованно смотрела в молодые, полные задора глаза сына.

— Что они тебе дают, твои дела? Чего ты добьешься?

— Чего-нибудь да добьюсь. Непременно добьюсь. Подожди немного.

И он улыбался, чувствуя, как в нем вызревает смутная мечта.

Но вопрос матери так и остался без ответа. А время отсчитывало год за годом. Один… два… три… десять… одиннадцать.

Когда мать появилась снова, голова у нее была совсем белая, тело одрябло, около глаз — сеть морщин.

«Боже, как она состарилась!» — поразился сын.

Мать долго-долго смотрела на него, потом тихо, как бы про себя, уронила:

— А ты, я вижу, уже немолод.

— Немолод?

— Да. И здоровье у тебя неважное, это сразу заметно.

Как трудно было вынести ее бесконечно добрый и в то же время пронзительный взгляд! Он боялся дать волю своей слабости. Мягкая ласка оказывается иногда тверже несгибаемой воли.

— Зачем ты так переутомляешься? Опять дела?

— Какие там дела? Завтра утром надо расклеить несколько плакатов; в пять часов митинг у фабричных ворот. Все больше пустяки.

Он уже забыл, что десять лет назад говорил матери те же самые слова.

— Зачем же ты растрачиваешь свои силы на пустяки? Чего тебе удалось добиться?

Чего удалось добиться? Как бы это объяснить попонятнее? Ты взваливаешь себе на плечи тяжелую ношу и начинаешь восхождение на высокую вершину. Пускай ты ушел еще недалеко, но главное, что ты уже в пути. Все это и сказал бы своей матери сын, если бы его не остановил ее недоверчивый взгляд.

— Чего же ты все-таки достиг?

— А что я, по-твоему, должен был бы делать?

— Многие твои сверстники уже разбогатели. Конечно, богатство не самое важное в жизни. Но разве так уж плохо быть человеком известным, пользоваться влиянием в обществе? На что только потратил ты свою молодость!

Вздрогнув, он отвел взгляд, боясь увидеть в глазах матери свое собственное отражение, — вот он, постаревший, ссутулившийся, — и сказал:

— Погоди, мама! Ты еще увидишь!

И улыбнулся — усталой, вымученной улыбкой. В его глазах по-прежнему светилась мечта.

И вот его жизнь на исходе. Мать еще может ждать, но у него уже не остается для этого времени.

Его смерть, он знает, не привлечет к себе большого внимания. Одни умирают потому, что свершили все возможное, другие от непомерно сильных переживаний, третьи просто захлебываются в собственной крови. Он же умирает потому, что отдал всего себя своему делу. Это будет обычная, ничем не примечательная смерть, — одна из многих.

Он не хотел, чтобы его мать приходила. Боялся встречи с ней. Знал, что в ее ласковом и пытливом, хотя и потускневшем взоре будет все тот же вопрос:

— Чего же ты в конце концов добился?

Но она пришла.

— Ради чего он так переутомлялся? — шепотом спрашивала она у его товарищей. — Чем вы занимаетесь? Какими делами?

Товарищи, собравшиеся у ложа умирающего, отвечали, переглядываясь:

— Какие у нас могут быть дела? Устраиваем митинги, продаем газеты, ведем агитацию.

— Только и всего? И на это он потратил шестнадцать лет своей жизни?

Она начинала рыдать.

Товарищи снова переглядывались и продолжали разговор о том, как справиться с делами, когда не станет одного из них.

Однажды, проходя мимо его койки, сестра задержалась, пощупала его пульс и, не сказав ни слова, вышла. Санитар, который принес утку для больного, ни с того ни с сего принялся утешать старую мать:

— Да нет, он еще не помер. Когда помрет, сразу видно будет.

Потом санитар вышел из палаты, поставил утку за дверью и начал играть с кем-то в багхбонди[73].

Мать склонилась над сыном и еле внятным шепотом в последний раз задала все тот же вопрос:

— Чего же ты достиг в конце концов?

Неожиданно он разомкнул веки, посмотрел сперва на мать, потом на золотисто-розовые в лучах заходящего солнца облака, видневшиеся сквозь полуоткрытую дверь, и, собрав последние силы, тихо, но без всякой уклончивости ответил на вопрос матери:

— Я же коммунист, ма.

И впервые, дрогнув, старуха опустила свои пытливые, недоверчивые глаза. Сын смежил веки. Он хотел было улыбнуться, как улыбался раньше, но не смог. И все же на его лице мать уловила отражение мечты, которая все это время жила в его сердце.

Теперь она знала, что это за мечта. Хорошо знала!

Перевод с бенгальского Б. Карпушкина.

Нарайон Гонгопаддхай

НОВЫЕ ПЕСНИ

Рассказ

Нарайон Гонгопаддхай (1918—1973) — один из крупнейших бенгальских писателей среднего поколения. Автор целого рада сборников рассказов, романов «Пришествие», «Поселение», «Первый этаж» и других. Произведения Н. Гонгопаддхая переводились на русский язык. Рассказ «Новые песни» повествует о волнениях в Восточной Бенгалии, связанных с требованием населения признать бенгальский язык государственным языком в этой части Пакистана (после раздела Индии на два государства в 1947 г. Восточная Бенгалия отошла к Пакистану).

Рай-мошай[74] возвращался с рынка злой и расстроенный: несмотря на все старания, ему не удалось купить гашиша. Сегодня в городе стачка. И не просто стачка, а то, что в последнее время стали называть всеобщей забастовкой. В такой день ни один торговец не повезет товар на рынок, не откроется ни один табачный ларек, даже булочные и продуктовые лавки, которые до недавних пор не закрывались ни при каких обстоятельствах, будут заперты.

Все в городе бездействует. Забастовка продлится до четырех часов дня. Оставшись без гашиша, Рай-мошай шел стремительной походкой, стараясь дать выход своему негодованию. Когда возбуждение постепенно улеглось и Рай оказался в состоянии трезво взглянуть на происходящее, оно представилось ему нелепым.

Раю было под шестьдесят. Чего только не повидал он за свой долгий век! Вспомнилось, как несколько десятков лет тому назад в этот восточнобенгальский город приезжал Шурен Банрудже[75]. Его зажигательные речи воодушевили народ, начались сильные волнения. Рай никогда не забудет, как полиция избивала дубинками всех без разбора.

Один за другим налетали вихри движения свадеши[76], сметая все на своем пути. Зал имени Ошшиникумара Дотто[77] сотрясался от горячих дискуссий. Накал страстей все возрастал, грозя воспламенить сами небеса. Никто не мог предугадать, где вспыхнет всепожирающее пламя. В Кулкатхи дело дошло до резни — кровь там лилась рекой.

Сорок седьмой год принес новое бедствие: Бенгалию рассекли надвое. Впрочем, поначалу раздел родины не очень тревожил Рай-мошая. Он ведь человек простой, в политике не разбирается. Какая ему разница — Индия или Пакистан. «Я не заминдар[78], не талукдар[79], — говорил Рай, — на государственной службе не состою. О чем мне беспокоиться? Мне, собственно, терять нечего, был бы только мой баркас цел да не перевелись бы пассажиры с деньгами, а до остального и дела нет. Не все ли равно, кого перевозить, — индусов, мусульман или христиан. Деньги — всегда деньги, а красуется на них арабская вязь или английские буквы, меня мало трогает. Я твердо знаю одно: в рупии шестнадцать ан, а остальное меня нисколько не волнует».

Однако пришлось и Раю поволноваться, да еще как! Деревни Мадхобпаша, Лакхутия, Хиджла стали свидетелями невиданной по жестокости резни. Оттуда приходили вести, от которых кровь стыла в жилах. Перепуганный насмерть страшными событиями, Рай-мошай не отваживался выйти на улицу даже за гашишем. Его баркас целый месяц стоял без движения. Рай натерпелся таких ужасов, что боялся хоть чем-нибудь выдать свою принадлежность к индуизму. Впору было отказаться от обязательной ежедневной мантры. Не успел он однажды приступить к молитве, как снаружи послышался громкий шум, топот. Душа у Рая ушла в пятки, сердце отчаянно заколотилось, а мантра в один миг вылетела из головы. Но, к счастью, оказалось, что это всего лишь гнались за хорьком, удушившим цыпленка.

Поначалу многие жители города твердо решили не покидать родных мест, какими бы невзгодами это им ни грозило, но со временем события приняли такой оборот, что людям пришлось бросить все и спасаться бегством на пароходах-экспрессах. Рай-мошай метался, не зная, как ему поступить, но в конце концов решил никуда не ехать. Как он расстанется с родным городом, с рекой, где ему знакома каждая излучина и где в изобилии водится рыба илиш, любимое лакомство бенгальцев? Куда ему бежать, в какую броситься пучину? Его нигде никто не ждет.

…Рай получил классическое индусское образование в Коталипаре. Лет сорок тому назад он весьма успешно сдал выпускные экзамены, был удостоен почетного звания знатока санскритской филологии и получил должность учителя школы, однако занимал ее недолго. Один из его учеников, сын секретаря школьной канцелярии, шалопай и бездельник, курил на глазах у всех, и никто, даже директор, не осмеливался одернуть его. Рай-мошай терпел подобное безобразие неделю, другую, но однажды не выдержал и исхлестал мальчишку розгой. В тот же день молодой учитель был уволен из школы.

Так закончилась его преподавательская карьера. Теперь Рай-мошай и сам не помнит толком, как и почему он обзавелся пассажирским баркасом, но только вот уже четыре десятка лет все его радости и печали связаны с этим судном. Не счесть, сколько народа перевез он за долгие годы. Были среди пассажиров и важные бабу, и известные адвокаты, и мусульманские сановники, и участники движения свадеши, и простые крестьяне, и ремесленники. Случалось ему перевозить и каких-то подозрительных типов, смахивающих на преступников. Пассажиры радовались и печалились. Одни, бывало, сраженные тяжким горем, всю дорогу плакали, другие громко распевали веселые песни или играли в карты. На смену одним пассажирам приходили другие, одна пристань сменяла другую, — вся жизнь хозяина баркаса была вечным движением, неизменным оставалось одно: всякий раз за проезд пассажиры платили деньги. И что касается денег, то здесь нужно было держать ухо востро и особенно осторожным приходилось быть с важными господами. Чаще всего именно они норовили подсунуть Раю фальшивые монеты.

За десятки лет он всем своим существом сжился, сросся с рекой. Сеть каналов и протоков, казалось, стала переплетением его вен и артерий. А сам баркас — душой, жизнью Рая. В баркасе, только в нем счастье и огорчения старика, его удачи и невезения, и ничто другое в мире не представляло для Рая ни малейшего интереса. Так как же он бросит свое детище? Как решится уехать в Индию, в этот край выжженных солнцем, пыльных земель (а то, что Индия именно такова, Рай-мошай слышал от надежных людей, на мнение которых можно положиться). Что ему там делать? Если в тех краях нет протоков, бегущих сквозь тенистые заросли пальм, хиджола и бетеля, если нельзя в любое время года сорвать с дерева приглянувшийся плод, наловить под камнями раков и креветок и, самое главное, если там нет широких водных просторов, которые можно вольготно бороздить на баркасе, значит…

Значит, в этой безводной пустыне он будет чувствовать себя, точно рыба, вытащенная на берег. Одним словом, после долгих и мучительных раздумий Рай-мошай остался в городе. И правильно сделал, считал он. Вот пятнадцать лет тому назад уехал его единственный сын, так с тех пор о нем ни слуха ни духа. Почитай, и в живых-то уже нет. А полуслепой жене Рая (у нее на обоих глазах бельма) в Индии будет ничуть не светлее, чем в Пакистане.

Со временем волнения утихли, и жизнь вошла в свою колею, однако сегодня творится что-то небывалое. Всеобщая забастовка. Раньше мусульмане продолжали торговать, хоть весь город ходуном ходи, а сегодня они первыми заперли свои лавки и магазины.

И подумать только, из-за чего пошла вся эта кутерьма! Требуют, чтобы бенгали был объявлен государственным языком. Рай-мошай миновал Новый базар и вышел к берегу реки. Когда-то индусы сжигали здесь покойников. Теперь на этом пустыре темнеют лишь замшелые развалины храма. Неподалеку от них причал, где стоит баркас Рай-мошая.

Баркас отчалит лишь вечером, с наступлением прилива, а до того часа Раю предстоит томительное ожидание. Перед отплытием следовало бы перекусить, но это не к спеху.

Вдруг откуда-то послышались выкрики: «Наш язык — бенгали! Да здравствует бенгальский язык!»

Рай-мошай посмотрел в ту сторону, откуда неслись крики. Вдали от здания колледжа двигалось шествие.

«Требуем объявления бенгали государственным языком! Да здравствует бенгальский язык!»

Рай-мошай во все глаза глядел на шествие. У него голова шла кругом, происходящее не укладывалось в его сознании. Кто выкрикивает эти лозунги? Старик напряженно всматривался в демонстрантов — есть ли среди них хоть один индус. Разве могло бы случиться что-нибудь подобное еще два года назад?

Была у Рая одна слабость: ему доставляло огромное удовольствие упомянуть при случае о том, что юношей он изучал в Коталипаре санскрит и имеет даже почетное звание знатока этого языка. И тогда кто-нибудь из пассажиров обращался к хозяину баркаса:

— Спойте нам какие-нибудь шлоки[80], Рай-мошай!

Он не заставлял себя долго упрашивать, и над недвижной гладью реки в тишине душной ночи раздавался гимн Ганге или великому Шиве. А если порция гашиша была особенно велика, а среди пассажиров оказывались тонкие ценители санскритской поэзии, Рай-мошая было не остановить.

Некоторые, однако, возражали:

— Божественные гимны скуку наводят, Рай-мошай. Давайте что-нибудь повеселее.

Повеселее так повеселее, за чем дело стало? Каких только стихов не написано на санскрите! Древняя поэзия что дворец раджи — всему найдется место: и строгой молельне, и зале, где зрителей услаждают наемные танцовщицы. И Рай-мошай затягивал «Амару-сатаку»[81] или же шлоки неизвестных сочинителей, где любовь воспевается со всей откровенностью.

— Нам непонятно, Рай-мошай, — кричали пассажиры. — Объясните по-бенгальски!

Ну, что ж, если вы так настаиваете — пожалуйста. После первых же фраз наиболее стыдливые зажимали уши ладонями, а остальные разражались дружным хохотом, звонко раздававшимся в сонной тишине.

Однажды полуночной порой Рай-мошай, подогретый гашишем, по обыкновению, затянул санскритский гимн, как вдруг оказавшийся среди пассажиров мауляви[82] недовольно прервал его:

— Не те времена пошли, Рай-мошай! Если не знаешь газелей на урду или персидском, лучше помолчи.

И Рай замолчал. После этого случая он много недель ничего не пел. Да и кто отважится при нынешнем повороте событий просить его спеть санскритские шлоки? Что верно, то верно: времена переменились.

Был у Рая друг, мауляви, преподававший языки в начальной мусульманской школе. Старик отправился к нему излить душу.

— Да, встречаются еще фанатики, — огорченно заметил мауляви, — стоит ли так сокрушаться из-за этого?

— Да нет, я не сокрушаюсь, — тяжело вздохнул Рай-мошай. — Только придется и мне приноравливаться к переменам — учить на старости лет персидский и урду. Невмоготу мне молчать во время плавания!

Делать нечего, отобрав несколько газелей и бейтов[83], мауляви помог другу выучить их. Трудно давались Рай-мошаю новые стихи, — непривычный лад, незнакомый язык, сложное произношение. Газели в его исполнении были очень похожи на санскритские шлоки. Ну да ладно, пусть несовершенно его пение, зато не отстал он от времени.

Баркас по-прежнему совершал свои обычные рейсы. Знакомый, многократно хоженный путь, и все же когда глухой ночной порою баркас скользил под темным пологом склонившихся над водой густых зарослей хиджола, душа цепенела от ужаса, наполняясь неодолимым желанием избавиться от страха, сковывавшего тело. Рай-мошай в такие минуты призывал на помощь песню. За четыре десятка лет это вошло у него в привычку, которая поистине стала второю его натурой. И вот, нарушая гнетущее безмолвие, Рай-мошай вдруг затянет, на удивление сонным пассажирам:

Кадр-е гуль бюль-бюль беданад…[84]

Поначалу новый репертуар Рай-мошая забавлял пассажиров, но потом стал казаться им нелепым. Они прозвали хозяина баркаса «Рай-мауляна», а кто-то даже в шутку сказал ему: «Раз уж вы научились петь газели, Рай-мошай, почему бы вам не перейти в мусульманскую веру? Стоит ли останавливаться перед такой малостью?»

В первое время такие разговоры удручали Рая, но теперь он притерпелся ко всему. Раньше он пел гимны Ганге, а теперь так же легко и свободно распевает газель на урду:

Инсаноке лие адж инсан чахие…[85]

Рай не юноша, которого ничего не стоит переубедить словами. Он человек в годах, убеленный сединами, умудренный опытом, и не так-то легко меняет свои убеждения. Он понимает, что все в жизни развивается по незыблемым законам. В силах ли Рай-мошай противиться им? Нужно обладать достаточно здравым смыслом, широтой души и взглядов и не препятствовать тому, что имеет право на существование и все равно рано или поздно непременно утвердится в мире. Когда-то пришлось отдать предпочтение английскому перед санскритом, точно так же теперь приходится осваивать урду и персидский, — что ж из этого? В жизни постоянно что-то отмирает и нарождается вновь, и если пришла пора новых песен, почему Рай-мошай должен отвергать их?

Но все-таки, что это значит: «Да здравствует бенгальский язык!»

Рай-мошай вынул из полуразвалившейся стены храма кирпич и сел на него. Бенгальский язык! Кто и когда думал, заботился о нем? Недавно Рай-мошай пытался читать сочинения мусульманских авторов, так у него глаза на лоб полезли от удивления. Судя по шрифту, книги написаны на бенгали, но понять что-либо было почти невозможно. Незнакомые слова и обороты не давали проникнуть в смысл написанного, подобно тому как стоящие у ворот казенного склада часовые с винтовками наизготовку преграждают путь окриками: «Назад! Пускать не велено!»

И вот сегодня…

Заметив сидящего Рай-мошая, к нему неслышно подошел Кедар Гхош, вернувшийся из Кауния.

— Как дела, Рай-мошай? Баркас тоже бастует?

Рай-мошай вздрогнул и повернулся к подошедшему.

— Мой баркас отчалит с наступлением темноты. Ведь в четыре забастовка кончится?

— Как знать. Обстановка неспокойная.

— Что такое?

Кедар Гхош тоже вынул из стены кирпич и сел рядом.

— Только что из Дакки пришли скверные новости. Стреляют там.

— Стреляют? — вздрогнул Рай-мошай.

Опять как в Хиджле, Лакхутии, Мадхобпаше! Люди там теряли человеческий облик и бросались друг на друга, точно дикие звери. А вдруг и здесь начнется такое? Не случайно же небо над городом озарилось огнем пожарищ.

— Неужели стреляют? — переспросил охваченный паникой Рай-мошай. — Опять резня и погромы?

— Да нет. Этого больше не будет. Огонь открыла полиция.

— По индусам?

— В том-то и дело, что по мусульманам.

Полиция расстреливает мусульман?! Раскрыв от изумления рот, Рай-мошай ошеломленно смотрел на собеседника. Где уж Раю угнаться за всеми теми переменами, что происходят в жизни, которая, точно паровоз, несется на всех парах. Мыслимое ли дело, чтобы в Пакистане полиция стреляла в мусульман? Рай-мошай отказывался верить в это.

— Так, наверное, стреляли в бандитов?

— Да не в бандитов, а в студентов и прохожих.

Рай-мошай продолжал остолбенело смотреть на Кедара Гхоша. Стреляли в студентов! Но ведь это они — молодость страны, ее ударная сила, благодаря им стало на ноги Пакистанское государство. Рай-мошай не раз видел, как они шествовали по городу твердой поступью, расправив плечи и высоко подняв головы. Они маршировали по улицам, и, казалось, в руках у них не флаги, а заряды молний.

— Даешь Пакистан! — требовали они.

И вот теперь полиция открывает огонь по тому самому племени громовержцев, которое под сенью пакистанского знамени заряжало неистощимой энергией юности всю страну. Да не сон ли все это?

— Просто не понимаю, что происходит, — тяжело вздохнул Кедар Гхош. — Раньше мой магазин назывался «Сварадж бхандар», потом я переименовал его в «Пакистан сторз», а как теперь назвать придется, никто не знает!

Недвижно сидел Рай-мошай возле разрушенной стены. Ему показалось, что приближается еще одно шествие, а может быть, это та же самая толпа, пройдя по городу, вернулась на прежнее место. До пустыря докатывались громовые возгласы:

— Прекратить полицейский произвол! Да здравствует бенгальский язык!

— Наведаюсь-ка в свой магазин, — сказал Кедар Гхош, напуганный тем, что по улицам ходят толпы демонстрантов. — Лавку я, конечно, запер, но нелишне навесить еще пару замков, — вдруг начнутся погромы.

Рай-мошай остался в одиночестве на безлюдном пустыре, усеянном старыми, замшелыми памятниками. Редкие деревья отбрасывали темные тени на влажную почву. Он оглядел полуобвалившуюся стену храма, стараясь прочесть остатки надписей, но сумел разглядеть лишь крупно изображенный символ «ом»[86]. Все вокруг казалось ему подернутым дымкой, словно у него помутилось в глазах. В эту минуту старику вдруг представилось, будто рядом с памятниками поднимаются тени людей, сверлящих его острыми, как наконечники копий, взглядами. А на вершине храма стоит один из легендарных последователей Ошшиникумара Дотто, еще юношей начавший служить родине и проведший потом за решеткой целых двадцать лет. Он, чудилось Раю, хмуро смотрит на него и спрашивает глухим голосом: «Что же происходит, Рай-мошай? Что все это значит?»

У Рай-мошая не было ответа. Он видел, как упал, обливаясь кровью, Читторонджон Гухо[87], не раз был свидетелем стачек, резни и погромов, слышал свадешистские песни Мукундодаша. Почему последующее поколение не сумело постоять за свою родину? Бенгальцы научились любить свой язык, проливать за него кровь уже после того, как страна была разделена надвое. Где же были раньше те, кто способен поднять народ на борьбу не ради хлеба насущного, но ради родной речи? Почему они до сих пор не откликались на зов родины, кто виноват в этом?

Рай-мошая била дрожь. Издалека доносился возбужденный гул толпы, а он сидел здесь, на заболоченном пустыре, окруженный сонмом теней, восставших из прошлого, и не мог ответить на их настойчивые вопросы.

Старик в ужасе посмотрел по сторонам. Идущая от Нового базара дорога безлюдна и пустынна, на ней лишь столбом стоит рыжая пыль, поднятая смерчем. На обочине Рохмотпурского шоссе, там, где была большая стоянка рикш, валяется одинокая повозка со сломанным колесом. Все словно вымерло, все безмолвно, как бывает лишь в часы глубокой ночи.

Страх заставил Рай-мошая встать на ноги. Тело у него будто ватное, в висках стучит. С самого утра он не выкурил ни щепотки гашиша, однако охватившая его странная истома сильнее привычного опьянения.

Старику захотелось побыстрее добраться до баркаса, там ему полегчает, там он будет в безопасности.

Возвращавшиеся на баркас гребцы приносили из города новости одну тревожнее другой:

— В Дакке людей убивают почем зря.

— У нас в городе разогнали демонстрацию. Арестована уйма народа. Кто знает, чем кончится вся эта заваруха!

Рай-мошай застыл в оцепенении и не принимал участия в разговоре. У него было единственное желание — немедля бежать отсюда. Город словно бочка с порохом, готовая взорваться в любую минуту, и тогда его баркас разнесет в пух и прах, так что потом и щепок не соберешь.

— Мерзавцы, выродки! — отчаянно ругал кого-то один из гребцов.

Нынешний день был похож на те страшные дни резни, когда смертельная опасность подстерегала людей на каждом шагу. Достаточно было малейшего шороха, чтобы сердце сжималось от тошнотворного страха.

— Ну погодите, мы с вами рассчитаемся! — оглушительно кричал кто-то.

Рай-мошай зажал уши ладонями. Неужели все начинается снова? Неужели в городе опять поджигают дома? Что там плывет по реке — дохлая собака или труп человека?

На соседних баркасах и лодках люди яростно спорили, слышались резкие слова. Но Рай-мошай был глух ко всему на свете. Лишь бы побыстрее выбраться из города, оказаться подальше от этого вулкана.

В голове по-прежнему стоял туман, тело охватила непреодолимая слабость, веки налились свинцом.

— Вставайте, хозяин, вставайте! Хватит спать!

Рай-мошай очнулся. Уже стемнело, пора было отплывать.

— Хозяин, харчевня открылась. Сходили бы подкрепиться, скоро в путь.

Рай-мошай с трудом открыл мутные глаза. Все его гребцы уже были в сборе и поторапливали старика.

— Что в городе? — с трудом проговорил Рай-мошай.

— Скверно, хозяин. В деловом квартале схватки не на жизнь, а на смерть. Вы бы пошли поели, отправляться пора.

Старик мрачно молчал.

— Никуда я не пойду, у меня есть немного жареного риса, тем и обойдусь, — наконец ответил он и нерешительно добавил: — А не открылись ли табачные ларьки?

— Они же государственные, — улыбнулся один из гребцов, — там сегодня все бастуют.

Рай-мошай обхватил руками голову, раскалывавшуюся от боли. Предстоит долгая мучительная ночь. Чем она кончится? Этого никому не дано знать. Тяжкие думы терзали старика: в чем искать опору, кто укажет средство, которое помогло бы забыться? Сердце щемило от страха и тревоги.

— Бей рынду, начинай посадку, — наконец распорядился Рай-мошай хмуро.

Раздались звонкие удары баркасного колокола.

— Кому до Шахебер-хата, кому до Шахебер-хата, садитесь, садитесь!

Рай-мошай напряженно присматривался и прислушивался ко всему вокруг. В ударах колокола чудилось что-то незнакомое и неестественное, небо над городом казалось затянутым тяжелыми грозовыми тучами. Кое-где в лавках на базаре горел свет, но там не было заметно ни малейшего движения. В гнетущем безмолвии, нависшем над городом, баркасный колокол прозвучал особенно громко и вызывающе.

Рай-мошай не ожидал, что в такой день наберется столько пассажиров. По одному, по два, проскользнув, словно тени, по темному пустырю, они поднимались на баркас. Рай-мошай пристально всматривался в них. Одни были хорошо знакомы, другие не очень, третьих он видел впервые.

Сегодня все не так, как всегда. В другие дни пассажиры, едва поднявшись на баркас, начинали знакомиться друг с другом, и через несколько минут палуба уже представляла собой живописную картину оживленно беседующих людей, а сейчас каждый словно затаил в душе частицу тревоги, охватившей весь город. Люди обменивались ничего не значащими фразами, да и то боязливо, с оглядкой.

Да, город можно было сравнить с пороховой бочкой, и с наступлением темноты, казалось, близилось мгновение взрыва. Рай-мошай метался, торопливо отдавал распоряжения. Отплывать, отплывать нужно, и как можно скорее.

— Бей рынду, отдавай концы!

В последний раз прозвенел колокол, в последний раз выкрикнули: «До Шахебер-хата, до Шахебер-хата!»

Баркас снялся с якоря, гребцы уперлись длинными шестами в дно залива и оттолкнули судно от берега, а затем сели на весла — по два с каждого бока — и вывели баркас на быстрину. Теперь он пойдет ходко, как настоящий корабль, обгоняя маленькие и большие лодки, лишь вода будет плескаться в борта. Минут через десять скроется из вида город с его домами, тюрьмой, исполинскими смоковницами.

В ожидании этого момента Рай-мошай сидел, опустив веки. Прошло и десять, и тридцать минут, и час, и полтора, а Рай-мошай все сидел в прежней позе. Опять на него напала сонная одурь.

— Вы спите, Рай-мошай? — кто-то спросил его.

— Нет, нет, — встрепенулся он, внимательно вглядываясь в пассажиров.

Старик сразу узнал того, кто окликнул его. Это был Абу из Шахебер-хата, студент местного колледжа. Как же он попал на баркас? Почему Рай-мошай при посадке не заметил его?

— Не спится, Рай-мошай, — сказал Абу. — Спели бы что-нибудь.

— Спеть? — изумился старик и даже рот открыл от удивления.

Оказывается, даже в такую ночь есть охотники развлечься! Но разве он может петь сейчас?

— Начинайте, Рай-мошай, начинайте, — настаивал Абу. — На душе тяжко, хоть немного развейте тоску.

Рай-мошай огляделся по сторонам. Город остался далеко позади. Мрак окутал землю. На одном берегу глухой стеной стоял лес бетеля, вдоль другого раскинулись рисовые поля. Прочистив горло, Рай-мошай затянул:

Инсаноке лие адж инсан чахие…

— О, не это, не это, — перебил его Абу. — Люди нам действительно нужны, но петь об этом надо не на урду. К соотечественникам мы хотим обращаться на родном языке.

— Вот именно, на родном, — дружно поддержали Абу сидевшие рядом с ним несколько парней, видимо, тоже студентов.

На родном языке? Рай-мошай вглядывался в темноту, словно пытаясь найти там ответ. Неужели колесо истории поворачивается вспять и все будет по-старому?

Неужели он зря потратил столько сил и времени, чтобы выучить урду и персидский? Больше года Рай-мошай не вспоминал санскрита, а сейчас освежил в памяти несколько строк и запел:

Дхира самире Ямунатире басати ване ванамали.

Гопи-пина-пайодхара…[88]

— Нет, нет, Рай-мошай, — тотчас же запротестовали студенты. — Санскрит нам тоже не подходит.

Так что же в таком случае вам подходит? Ничего больше Рай-мошай не знает, других песен в его репертуаре нет. Старик был обескуражен.

— Рай-мошай, — обратился к нему Абу, — санскрит вы выучили по традиции, урду — по необходимости. Спойте нам что-нибудь из бенгальских песен, которым вы научились по велению сердца. Санскрит — атрибут индуизма, урду — принадлежность ислама. Но бенгалец — индус ли он или мусульманин, прежде всего бенгалец. И песни на бенгальском языке — наши общие песни.

Шутка ли сказать — бенгальские песни! Рай-мошай сидел молча и смотрел на темный лес, прислушиваясь к ударам весел и журчанию воды.

— Чего вы опасаетесь? — продолжал Абу. — Мусульмане когда-то помогли освободить бенгальский язык от оков санскрита — об этом свидетельствует история. Так неужели вы думаете, что теперь они закуют этот язык в новые кандалы? Этого не может быть. Не тревожьтесь, Рай-мошай, если вы сами не решаетесь петь по-бенгальски, подтягивайте нам.

И Абу громко запел:

О бенгали, язык наш свободный, прекрасный…

Товарищи Абу вторили ему молодыми звонкими голосами:

О бенгали, язык наш свободный, прекрасный…

Остальные пассажиры разом вскочили. Баркас накренился так сильно, что один из гребцов уронил весло в воду. Вздрогнул темный лес, потревоженный песней, а она мощной волной неслась над просторами полей:

О бенгали, язык наш свободный, прекрасный…

Ты опора в беде,

Свет души моей ясный.

— Пойте же, Рай-мошай, — едва не приказывал старику Абу, — пойте вместе с нами!

Несколько мгновений Рай-мошай колебался, а затем запел, заглушая всех остальных:

Ты опора в беде,

Свет души моей ясный.

— Чей это баркас? Приказываю замолчать! — раздался вдруг громкий окрик с пристани Куд, к которой тем временем приблизилось судно.

Вспыхнул слепящий луч карманного фонаря. Его направил на баркас полицейский инспектор, совершавший обход в сопровождении двух патрульных. Рай-мошай побелел, от страха у него перехватило дыхание.

— Я спрашиваю, чей это баркас? — снова прогремел голос полицейского инспектора.

— Мой, — пролепетал в ответ Рай-мошай.

— Твой? Так, значит, это ты пел? — процедил полицейский инспектор. — Прекрасно, выходи на пристань, пойдешь с нами в участок.

Рай-мошай похолодел. Он слишком хорошо понимал, что значит оказаться в полицейском участке, особенно сегодняшней тревожной ночью.

С баркаса спрыгнули Абу и его товарищи. Глаза Абу горели решимостью.

— Почему он должен идти в участок? Это мы пели и уговорили его присоединиться к нам. Что в этом преступного?

— Такие песни петь не положено, — снизил тон полицейский инспектор.

— Почему не положено? Разве петь песни запрещается?

— Нет, но вот такая песня…

— Разве эта песня запрещенная? — Абу сверлил горящим взглядом явно оробевшего инспектора. — И если не бывает запрещенных песен, то по какому праву, позвольте вас спросить, вы осмеливаетесь мешать нам?

— Верно, верно, — дружно поддержали студента остальные пассажиры. — Ты ему правильно сказал.

Полицейский инспектор нерешительно посмотрел по сторонам. Против него встали два десятка людей. В их голосах грозный гнев, в глазах — жгучая ненависть. Инспектор в бессильной ярости скрежетал зубами.

— Ладно, так и быть, поезжайте, — наконец бросил он.

Заработали две пары весел, баркас снова вышел на стремнину и помчался вперед. На радость всем, откуда-то налетел прохладный ветерок и унес с собой томящую духоту. Шелест леса и журчание вод слились в гармоничную мелодию.

Далеко позади осталась пристань, померк резкий свет карманного фонаря.

— Так что же вы остановились, Рай-мошай? — спросил Абу. — Продолжайте!

На этот раз песню подхватили все, кто был на баркасе. Она звучала торжественной симфонией, с красотой которой слилась красота реки, рисовых полей, ночного неба.

О бенгали, язык наш свободный, прекрасный,

Ты опора в беде,

Свет души моей ясный, —

неслось над водными просторами. И в мощном хоре человеческих голосов уже нельзя было различить голоса Рай-мошая.

Перевод с бенгальского Б. Карпушкина.

Шубодх Гхош

СОВСЕМ КАК ЧЕЛОВЕК

Рассказ

Шубодх Гхош (род. в 1908 г.) — бенгальский прозаик. В молодости был циркачом, телеграфистом, водителем автобуса, охотником, продавцом сладостей. Получил образование в одном из колледжей Коломбо. Первые же рассказы Ш. Гхоша имели большой успех и утвердили его в ряду лучших прозаиков Бенгалии. Кроме рассказов, его перу принадлежат несколько романов, среди которых наиболее известны «Счастливая» и «Гонготри».

Отдельные произведения Ш. Гхоша переведены на русский язык.

Странности старика Бимола столь же неисчерпаемы, сколь велика его привязанность к своему такси, допотопному «форду», весь вид которого свидетельствует о предельной нищете владельца.

Обычно пассажиры обходят его стороной. Исключение составляют лишь те, кто вообще никогда в жизни не видел автомобиля, да еще те, кто опаздывает. Однако, несмотря на свою неприглядность, этот «фордик» необычайно вынослив. Грузы, которые не под силу большим машинам, для него — игрушка. В ураганные ливневые ночи, когда все таксисты дружно отказываются ехать, такси Бимола отважно пускается в путь по опасным, раскисшим дорогам этого края.

А так, в обычные дни, среди новеньких, сверкающих машин последних марок дряхлый облезлый «форд» Бимола уныло простаивает на стоянке, обреченный на бездействие. Да, что ни говори, вид никудышный: замусоленный верх, разбитое смотровое стекло, весь во вмятинах капот, нашлепки на шинах. Поставишь ногу на подножку — и машина скулит, как побитая собака. Не так-то просто затворить дверцу, а уж коли она захлопнулась, открыть ее почти невозможно. У самого лица пассажира, если такой все же отыщется, болтаются подвешенные на верхний крюк полотенце Бимола, грязная фуфайка и промасленная холстина.

Заслышав издалека рокот этой колымаги, в страхе жмется к обочине рикша, и даже упрямый, зловредный велосипедист и тот с опаской уступает дорогу. Как демон, вдруг возникает она из ночной темноты и надвигается на вас со страшным грохотом. Мертвенный свет излучают фары; в их тусклом мерцании отдельные части машины напоминают суставы огромного скелета. Кажется, вот-вот она взорвется и скелет разлетится на тысячи кусков.

Ни одна машина не поднимает столько пыли, не пугает стольких крыс, не оглушает так прохожих, как машина Бимола. А попробуй скажи этому человеку хоть слово!

— Ишь барин выискался, — процедит он сквозь зубы, — а сам-то ты не плюешь, не харкаешь, может, и лужи не прудишь? Скажите на милость, все на мою машину валят!

И каких только издевательских прозвищ не давали этому такси: и «старая кляча», и «хромой гусак», и «кривой буйвол». Но для Бимола он всегда был «Джогоддол» — «Гигант». Вот уже пятнадцать лет Бимол только так и зовет своего единственного верного помощника, своего слугу, товарища и кормильца.

«Какой он друг, этот зверь на колесах, если и слова сказать не может», — возразят многие. Что же, постороннему этого не объяснишь! Зато Бимол безошибочно угадывает любое желание, любой каприз своего Джогоддола.

— Тебе пить хочется, а, Джогоддол? Ишь, как запыхался. Постой, постой-ка, дружок.

Остановив машину у тротуара в густой тени хлебного дерева, Бимол достает из колодца холодную воду и щедро льет ее в пасть радиатора. С бульканьем проглотит Джогоддол несколько ведерок и, удовлетворенный, двигается дальше.

Бимол — и хозяин, и шофер сразу. В самом дальнем конце стоянки смиренно дожидается старик Джогоддол своих пассажиров, сгорбившись под тяжестью лет и нищеты. Рядом с ним — роскошный «седан» последней марки. На мягком сиденье пепельного цвета развалился шофер — Пияра Сингх.

— Э, Бимол-бабу[89], — насмешливо говорит он, — не пора ли вам отправить на пенсию своего старика?

— Ага, и взять на содержание такую вот шлюху последнего образца, — кивает Бимол на стоящую рядом шикарную машину. Уж он-то за словом в карман не полезет.

Пияра Сингх решает промолчать. Чего доброго, Бимол разозлится, а уж до этого лучше не доводить, — его ругань не для цивилизованных ушей.

В светлую половину месяца картик[90] в двенадцати милях от города у храма Вишну открывается ярмарка. На стоянке такси многолюдно, машины с пассажирами одна за другой стремительно срываются с места.

Остается один задыхающийся старый Джогоддол. Но кто подойдет к нему, этому древнему уроду в средневековых доспехах?

— Эй, Бимол-бабу, — сочувственно кивает Гобиндо, — неужели ни одного пассажира не подцепили?

— Нет.

— Ну, и как же теперь?

— А так. Наверстаю свое вечером. Заберу сразу побольше — это уж точно.

— Так долго не протянешь. Взял бы ты, пока не поздно, вместо твоего Джогоддола машину Могонлала. У него шестицилиндровый «седан» — машина что надо.

— Да брось ты. Кому охота наживать неприятности?

— Неприятности? А рисковать на перегруженном драндулете — это не неприятности?

— Перестань. Закури лучше.

Гобиндо умолк. Бимол терпеть не может, когда кто-нибудь хулит его Джогоддола. Лучше замолкнуть вовремя, пока старик не пустил в ход запас своих крепких словечек. А Бимол, будто и не слыша пустой болтовни, притаскивает полную канистру воды и начинает окатывать из шланга своего Джогоддола. Потом, встав на четвереньки, заглядывает под брюхо машины, ложится на спину и направляет струю в днище. Приглядевшись, замечает рыжее пятно. Коровий навоз, что ли? Бимол до блеска начищает круглую поверхность дифференциала.

Снова осматривает машину.

— Э, капот какой старый, весь светится! Что поделаешь, Джогоддол! Придется тебя латать. Вот обожди, на праздниках подработаем, и будет тебе новый капот. Не сомневайся!

Но такого утешения ему кажется мало. Порывшись в карманах, он достает последнюю монетку, покупает керосин и начинает снова протирать машину.

— С чего это ты, Бимол? — говорит подошедший Гоур. — Его чистить — все равно, что в разрушенном храме службу служить.

Лицо Бимола искажается гримасой.

— Катился бы ты, раджа, отсюда, — хрипит он, — вон тебя кто-то зовет.

Никак в толк не возьмет Бимол, чего это люди суют нос в чужие дела.

А дела Бимола давно уже идут из рук вон плохо, хотя он не хочет признавать этого. Старый урод на колесах будто околдовал своего всегда такого расчетливого хозяина. Скряга Бимол, готовый голодать сутками где-нибудь в Дханабаде, если ему показалось, что лепешки там слишком дороги, а потом по дешевке набить брюхо в Гайе, этот Бимол, не дрогнув, просаживал деньги на своего Джогоддола. Когда-то здесь жил еще один такой чудак по имени Булаки. Предметом его привязанности был медный котел. Сам, бывало, мокнет, а худой котел зонтиком прикрывает.

Стемнело. Кое-где в лавках засветились тусклые огоньки керосиновых ламп.

Густой дым, клубами валивший из печи кондитерской, делал уличную темноту почти осязаемой. Стоявшего совсем близко постового едва можно было разглядеть.

К стоянке приблизились крестьяне с котомками и мешками, — видно, шли издалека, может, от самого Дехана. Добрый знак!

— Подходите, подходите, — сипит Бимол, — Рамгар, Ранчи, Наясарай! Макудгандж, Читрапур, Джахалда! Плату беру за всех оптом!

До ушей путников его хриплый крик доносится слабым шепотом.

Плата за всех сразу — это, конечно, неплохо, да только их четырнадцать человек. Ничего! И в разверстой пасти Джогоддола на четырех сиденьях размещаются все четырнадцать. Со стороны ни за что не догадаться, сколько живых существ уместилось в этом безобразно раздутом брюхе.

Два оборота — и привычная рука запустила мотор. Джогоддол взревел, как разъяренный тигр, так что вздрогнули и зазвенели бутылки с подкрашенной водой в лавчонке, где торгуют бетелем. Оглушив базарную площадь, Джогоддол сорвался с места и понесся по улице, как порывистый весенний ураган.

— Да, — протянул продавец бетеля, — вот это машина! Одна только и осталась стоящая — это у Бимола-бабу.

Так и шла день за днем незамысловатая жизнь Бимола и его такси.

Весь свет ополчился против Джогоддола, — во всяком случае, Бимол был твердо убежден в этом. Он только диву давался, что за напасть такая, — коршуны и те умудрялись сверху заляпать именно его машину. Что до прохожих, то они нахально обтирали о кузов измазанные бетелем пальцы. А ведь на этой же самой стоянке дежурило еще семнадцать машин, но никто не посмеет так обойтись ни с одной из них! А что, если бы Джогоддол взял да и проехался по чужому рисовому полю?!

— Джогоддол! — тихонько окликает Бимол, и от нежности у него перехватывает горло. Ох, если бы его любовь могла, словно броня, укрыть Джогоддола от жестокости судьбы и постоянных оскорблений!

— Не бойся ничего, Джогоддол! Ведь мы пока вместе — ты и я, — шепчет Бимол и глубоко затягивается дешевой сигаретой, весь подобравшись, словно перед схваткой.

Нередко случалось так, что несколько дней подряд бушевал ураган, не обходилось без неожиданных поломок, то одна, то другая машина нет-нет да и выходила из строя. Один Джогоддол появлялся на своем месте так же неизменно, как солнце на небе. Понятно, это вызывало зависть других водителей. Во всяком случае, так хотелось думать Бимолу. И то сказать, какой парень не позавидует старику, который с юношеской легкостью выполняет самую сложную гимнастику?

Бимол по праву гордился своим Джогоддолом. Последние пятнадцать лет они вместе делили превратности судьбы, старый «форд» кормил, поил и одевал своего хозяина.

Обычно люди любят досаждать богу бесконечными просьбами: «Денег дай, о боже, дай денег!» — молят они. Бимол же, положив на алтарь грошовые цветы, всякий раз твердил про себя одно: «Пошли, господи, долгую жизнь моему Джогоддолу, не допусти, чтобы я остался один на старости лет!»

— Старик и сам-то как машина, — говорили завсегдатаи местного клуба. — Человек не смог бы пятнадцать лет не думать ни о чем, кроме своего такси.

Сам Бимол не раз признавался, что один запах бензинового перегара действует на него опьяняюще.

— Правильно, я и есть машина. Верно они говорят, — усмехался Бимол. — Плохо только, что до них не доходит одна простая вещь: Джогоддол-то совсем как человек!

В этой погоне за деньгами среди стаи стервятников старина Джогоддол умудряется каждые два-три дня добыть для него пару рупий. А горючего съедает совсем мало, одного галлона ему хватает на двенадцать миль, будто понимает, что Бимол не из богатых!

Как горячий арабский скакун, мчится Джогоддол по дороге в Ранчи. Слава его выносливости, его скорости и силе! Бимол пригнулся, крепко сжав руками дрожащую баранку. Он чувствует прерывистое дыхание упрямца Джогоддола. Пронизывающий весенний воздух, как бритва, режет лицо. Бимол поглубже нахлобучивает на голову старый вязаный шлем, — годы не молодые, того и гляди, прохватит.

Впереди крутой подъем. Сколько раз, урча, словно разозленный леопард, одним махом одолевал Джогоддол этот невысокий холм. И теперь, когда подошли совсем близко, Бимол уверенно нажал акселератор — дал полный газ. Пробежав несколько метров, Джогоддол вдруг хрипло зафырчал, будто у него сломалось сразу несколько ребер. Затаив дыхание, Бимол слушал. Нет, ошибки быть не могло: Джогоддол не выдержал — вышел из строя поршень. Еще через несколько дней так же внезапно посреди дороги вдруг потек бак и большой запас бензина пропал ни за грош. А затем посыпалось: сегодня змеевик сломался, завтра горючее не поступает в карбюратор, послезавтра еще что-то!

Знакомый невысокий холм теперь будто подменили. Бимол тоже переменился — движения его стали суетливыми и неуверенными. И Джогоддол сник; в ряду машин на стоянке его место часто пустовало. Тоскливо сжималось сердце Бимола: неужели и вправду его Джогоддолу пора на покой?

— Ничего, я с тобой, Джогоддол, — бормотал он, — мы еще тебя подправим, не бойся.

Бимол договорился с опытным механиком, и вот из Калькутты стали прибывать одна за другой новые чудесные детали: батареи, карбюратор, поршень — все было выписано по особому заказу. Расходам не предвиделось конца. Ночи напролет шел ремонт, замена деталей, смазка. Ведь Джогоддолу плохо, — и Бимол совсем потерял голову. Денег не хватало. Он продал часы, потом одежду, потом постель…

Наконец все было продано — черт с ним! Зато старине Джогоддолу будет хорошо и он снова понесется по дорогам. Что ни говори, сделано немало. Теперь бы еще новый гудок, свежую покраску, и Джогоддол станет как игрушка!

В полночь, перед тем как запереть гараж, Бимол при свете фонарика кинул последний взгляд на машину. Глаза его возбужденно блестели.

— Ну вот, ты и снова молодец, Джогоддол!

После стольких лет верной службы молодость опять вернулась к его Гиганту. Он напоминал сейчас кулачного бойца, молодого и полного сил, который ждет только знака, чтобы врезаться в толпу нападающих.

Наскоро сполоснув лицо и руки, Бимол лег и только тогда почувствовал, как он устал, какой тяжестью налилось тело. Но и во сне мысль о машине не оставляла его. Наконец-то Джогоддол в порядке! Наконец! Завтра, всполошив всех новеньким гудком, пригонит Бимол машину на стоянку. И все онемеют от удивления и сдохнут от зависти!

Внезапно Бимол очнулся. Было совсем темно, хотя близился рассвет. Лил сильный дождь. Бимол торопливо поднялся: как бы не промок Джогоддол! Крыша в гараже старая, кто знает, может, она течет? Не хватает только, чтобы вода попала на двигатель. И новую краску покоробит!

Бимол зажег фонарь и направился к гаражу. Когда он заглянул внутрь, крик ужаса сорвался с его губ. О, горе! Через дыру в крыше вода капала прямо на капот! Он бегом бросился в комнату, схватил дождевик. И еще циновку, одеяло, шарф. Откинув мокрый капот, он обложил мотор одеялом и сверху прикрыл дождевиком. А потом всю машину заботливо укутал циновкой и чадором[91] и сам забрался внутрь. Согнувшись в три погибели, он устроился на новом мягком сиденье и словно провалился куда-то…

Утром не стоянке вокруг Джогоддола собралась толпа любопытных — разглядывали его, как чудо. Вот на что способен технический гений! Бимол улыбался. Но улыбка почему-то выходила бледной и напряженной, будто серая тень страха притушила ее. Тяжело на сердце у Бимола. Джогоддол на ходу, конечно, но где его былая мощь, где четкий ритм мотора и легкий, как у лани, бег?

Немного отъехав от города, Бимол вывел машину на ровное поле. Тут он решил испытать ее.

— Ну же, друг! Ну, Гаруда[92], расправь свои крылья! Давай поднажмем!

Но все было напрасно. Джогоддол еле двигался. Раз, другой, третий, — снова и снова пробовал его Бимол на старте и давал задний ход. Наконец, рассвирепев, он поднял кулаки:

— А ну, вперед, не то убью!

Пыхтя, как немощный старик, Джогоддол проехал немного и остановился.

— Ах так, по-хорошему не понимаешь, железяка бездушная? Так вот же тебе!

Бимол и вправду стал колотить кулаками машину. Темная дикая ярость охватила его. Должен он наконец знать, пойдет машина или нет! Довольно нянчиться с ней, хватит. Казалось, от бешенства Бимол лишился рассудка. С лихорадочной поспешностью начал он скатывать к машине камни, на его рубашке цвета хаки проступили темные пятна пота. Потом все камни перекочевали в машину — вот это была настоящая нагрузка!

— Ну давай!

Джогоддол тронулся с места. Послышался жалобный скрип, дребезжание… Конечно, Джогоддол не может тащить такой груз, это ясно. Сомнений не оставалось: Джогоддол отслужил свое. Даже некогда крепкий каркас машины весь будто изъеден. Это могильные черви, от них нет спасения. День кончился, на них обоих надвигалась ночь. И ни гроша за душой!

«Теперь я совсем один, — пронеслось в затуманенной голове Бимола. — Но и со мной скоро все будет кончено: вон уже голова совсем седая, тело скрючено болезнями. Джогоддол уйдет первым. Потом очередь за мной. Ничего не поделаешь. Прощай, Джогоддол, я на тебя зла не держу. Много я вложил в тебя за последнее время, ох как много! А что ты можешь? Ничего. Как есть ничего. А со мной — будь что будет».

И тут произошло невероятное: в застывших сухих глазах Бимола свинцовыми дробинками сверкнули слезы.

Подъехав к гаражу, Бимол остановил машину под деревом, вылез и, не оборачиваясь, зашагал к своему дому. Во дворе он сел на землю, достал две бутылки дешевого вина. Не успел он его хорошенько распробовать, как кто-то окликнул его. Это был Гобиндо, он шел с каким-то незнакомцем.

— Здравствуйте, господин!

— Привет! Вы что, агент по покупке машин? — спросил Бимол.

— Нет, — ответил за приезжего Гобиндо, — он из Калькутты, покупает старое железо. У тебя, наверное, после ремонта остался какой-нибудь хлам. Сколько ты за него хочешь?

Несколько мгновений Бимол смотрел остановившимся взглядом. Неизбежное голодное будущее черной тенью стояло за спиной, протягивая чашу для подаяния. От него не отвертишься, оно ждет своей добычи. И Бимол знал это.

— Да, у меня есть старое железо. Много железа. Почем берете?

— Четырнадцать ан за ман[93], господин, — оживился скупщик. — Тащите все, что есть.

— Все и отдам. Берите вот эту машину, она уже ни на что не годится.

— Да ты что, Бимол-бабу? — ахнул Гобиндо.

Бимол очнулся. Опьянения как не бывало. В темноте нащупал еще одну бутылку, выпил и лег снова.

Забрезжил рассвет, Бимол приоткрыл глаза. В гомоне пробуждавшегося дня он различил один звук, который пронзил его, как игла: тхонн-тхонн-тхоканн-тхоканн. Это с утра пораньше люди скупщика разбивали на лом машину Бимола.

Отчаяние и хмельной звон в ушах…

Одно за другим обнажаются ребра Джогоддола. Мысли Бимола, кружась по спирали безмолвия, скользят вниз, в пустоту. Безнадежные и невесомые, они затем вновь всплывают на поверхность сознания. И тогда он отчетливо слышит все тот же звук: тхонн-тхонн-тхоканн-тхоканн — это убивают его Джогоддола.

Перевод с бенгальского Е. Бросалиной.

Т. Джанагираман

РАССКАЗ НОСИЛЬЩИКА

Рассказ

Т. Джанагираман (род. в 1921 г.) — известный тамильский романист, новеллист и драматург. Получил образование в Мадрасском университете. Работал в Мадрасе на радио. Автор нескольких романов («Амрита», «Мед жизни» и др.) и сборников рассказов («Барабан», «Красная коляска рикши», «Наш дом везде» и др.).

Отдельные рассказы Джанагирамана переводились на русский язык.

Сегодня в шесть часов вечера, по распоряжению главного врача, меня выписывают из больницы. Нехорошая история вышла. А все из-за этого констебля Муттупиллея, которому три недели назад сделали операцию кишок. Ему, видите ли, самое главное — закон. Никто, кроме него, не требовал пропавших денег, а он как с ножом к горлу: «Отдай мои восемь ан!» — да и все тут! А где я ему возьму восемь ан, когда еще вчера отправил домой тридцать рупий? Вы, верно, спросите, откуда у меня такая куча денег. Живу в четырехстах милях от Мадраса, здесь у меня ни одной знакомой души, а я не то чтобы деньги у других просить, еще домой посылаю.

Погодите, вот расскажу все по порядку, тогда поймете.

Зовут меня Раман Найар. Мне сорок два года. До того как попасть в больницу, я работал носильщиком на железнодорожной станции в Керале. Сказал бы вам на какой, да, пожалуй, не стану, не пришлось бы мне вернуться на старое место.

Городок у нас небольшой и не очень богатый. Хоть стой на голове, больше рупии в день не заработаешь. Если хочешь прокормить семью, только успевай вертеться. А на шее у меня четверо детишек, мал мала меньше, и жена.

Жизнь, прямо сказать, не сладкая, а тут еще, как назло, захворал я. Чего ни съем, через полчаса живот начинает болеть. Лечился я у наших местных лекарей, да все без толку: не прошла хвороба.

А ведь по виду и не скажешь, что я больной. Хвастаться грех, но красотой меня бог не обидел. Да и силой тоже. Ростом я хоть и не высок, а мускулы у меня как стальные, недаром я тяжести таскаю. Когда моюсь перед зеркалом в гостинице, я всегда смотрю на свои руки. По такой наружности мне быть бы раджей или министром, но человек я неученый, вот и работаю носильщиком.

Судьба переменчива, как говорится в пословице: «Тридцать лет подряд одни горести не бывают». Наконец и мне счастье привалило.

Прислали нам на станцию нового кассира. Кассир этот пролежал в мадрасской больнице десять дней, и я сам слышал, как он нахваливал ее начальнику станции: дескать, доктора там и сестры прекрасные, питание отличное и уход — лучше не бывает. Я, признаться, своим ушам не поверил. «Сочиняет», — думаю.

Рассказал я ему о своей болезни, а он говорит: «Считай, что тебе повезло. Я платил свои деньги, а с таких, как ты, бедняков ничего не берут. Поезжай, подлечись. Работа твоя никуда не денется. Да и много ли ты заработаешь больной? Смотри, запустишь болезнь, худо будет».

Послушался я его, поехал в Мадрас. Зайцем поехал. Три раза меня ссаживали: в Оттапаламе, Селяме и Джолапеттее. Но на кондукторов я не в обиде. На то они и поставлены, чтобы безбилетных пассажиров ссаживать.

На пятый день добрался до Мадраса. Верьте не верьте, но через три часа я уже был в терапевтической больнице. Кровать, чистая постель, специальный шкафчик для хлеба и масла. В жизни такой роскоши не видел. Гляжу я на все это и думаю: «Век бы мне не выздоравливать!»

Еду чуть не в рот кладут, сестры, как за родным, ухаживают; кругом чистота, порядок, пол как стеклышко, а над головой большие вентиляторы крутятся — чтобы душно не было. Здоровым такое и во сне не снилось.

Палатный наш доктор был в отпуску, и сначала мной занимался сам заведующий отделением, но через три дня палатный доктор возвратился.

Сделали мне снимок желудка. «У тебя опухоль. Надо оперировать», — сказал мне врач. Я, конечное дело, спорить не стал. Ему лучше знать. На то он и поставлен.

В тот день, когда мне сделали операцию, за мной так ухаживали, что и сам король мог бы мне позавидовать. Вот только навестить меня никто не пришел. У меня же в Мадрасе ни одного родственника.

Каждый день с четырех до шести — время посещения больных. Этих самых посетителей бывает уйма: вокруг каждой койки человек по десять собирается, тут тебе и дети и взрослые — всех хватает.

Только ко мне да еще к двоим больным никто не приходил. Какая-то женщина даже пожалела меня. Спросила, как меня зовут, откуда я родом, а потом сказала: «Да ты, бедняга, совсем один. Ну, ничего, бог не оставит тебя своей милостью» — и сунула мне апельсин.

Дней через десять я пожаловался сестре Девахи, что мне не хватает молока и хлеба. А она, душа добрая, возьми да скажи об этом доктору. И что вы думаете? Назначили мне усиленное питание. Куриные яйца, помидоры, молоко — ешь, сколько влезет.

Прошло еще несколько дней. Живот у меня перестал болеть. Окреп я, поправился. А на что и здоровье, как не для того, чтобы другим служить? Двадцать шесть человек лежали в нашей палате. И всем я помогал. Кому воду подам, кого с кровати подниму, кого в коляске отвезу, куда ему надо. Дел хватает, не соскучишься.

Через четыре недели меня выписали. Пришлось мне скинуть больничную одежду и надеть свою старую, заштопанную. За это время я так подружился со всеми, что у меня просто сердце разрывалось, когда я с ними прощался.

Подошел я к воротам и остановился. На улице автомобили гудят, трамваи грохочут, а я стою, не знаю, куда мне идти.

— Что, выписали тебя, Найар? — спрашивает привратник.

— Да, — говорю.

— Ну, и куда же ты теперь? Домой?

— И сам не соображу.

— Где ты живешь-то?

— В Керале.

— А работаешь кем?

— Носильщиком.

— Тогда беги на вокзал. Скоро отходит коччинский экспресс.

Как он мне сказал, так я и сделал. Прошмыгнул мимо билетеров и сел на экспресс. В десять часов утра я был бы уже дома, но в Араконаме кондукторы меня ссадили. Что поделаешь? На то они и поставлены.

Из больницы мне дали сухим пайком ужин. Перекусил я, заморил червячка. Брожу вокруг станции, а сам все думаю: не вернуться ли мне назад?.. Что я им скажу?.. Что-нибудь придумаю… Тут как раз подошел бомбейский экспресс. Сел я на него — и обратно. В Мадрас поезд прибыл с опозданием на два часа. Я переночевал на Центральном вокзале и утром побежал в больницу.

И что же вы думаете? Приняли меня. Только в другую палату положили.

— После операции было лучше, а потом опять начались боли, — сказал я в приемном покое.

Снова назначили лечение, стали поить меня лекарствами.

Прошло еще два месяца. Жизнь в больнице однообразная, никаких перемен. Вот только иногда, бывало, привезут больного, который свои деньги платил, а места для него нет. Приходится мне спать на полу. Так оно и должно быть по справедливости. Нельзя же его класть на пол, раз он деньги платил.

Хоть я и говорил, что боль никак не проходит, а все-таки меня выписали. В этот раз я никуда не поехал — устроился в соседнюю палату. Теперь я придумал себе другую болезнь: жаловался на боль в груди. Операцию делать не стали, обошлись лекарствами.

Только было хотели меня выписать, как я заболел желтухой. Потом ангиной. Так врать изловчился, что никто не мог вывести на чистую воду.

Прошло восемь месяцев.

За это время у меня появился дружок Райаппан. Парень он худой, волосы стрижет коротко. Всегда ходит в красных штанах и голубой рубашке. Работает дворником при одном кинотеатре, а живет в переулке возле Вальдекс-род — так он мне сказал. Этот Райаппан приходил навещать моего соседа. Тут мы с ним и познакомились.

— Если тебе нужны будут итли[94] и кофе, выходи утром к воротам, часам к восьми. Дашь денег — я все куплю, — вызвался он как-то раз.

На следующий день один из моих соседей, школьный учитель, попросил:

— Найар! Скажи, чтобы мне принесли четыре итли, лепешки и кофе. Вот две аны.

Я вышел к воротам. Райаппан мигом принес все, что было нужно.

Я дружил со всеми больными. Как говорится, «сироте весь мир друг». И очень скоро от их просьб отбоя не стало. Мы договорились с Райаппаном, что будем брать со всех по две аны, одна — мне, другая — ему. Сначала, правда, мы оказывали свои услуги бесплатно, а потом стали требовать деньги. Не заплатят — так и шагу не сделаем.

Работы хватало. Одному надо подушку поправить, другого — укрыть одеялом, третьего — напоить молоком, четвертому надо помочь встать. И каждый старается тебя отблагодарить. Кто хлеба даст, кто еще что-нибудь. Откажешься — обидишь человека. А зачем его обижать? Не лучше ли сделать ему приятное? Да и почему не брать, если дают? Скажешь доброе слово, пошутишь — человек и рад.

За это время я здорово поднатаскался в медицине, всякому мог посоветовать, как ему лежать, можно или нельзя шевелиться. Случалось, не только сестрам, самому главному врачу помогал. Наркоз делают или инъекцию — я уж тут как тут, что ни попросят, мигом принесу.

В конце концов все меня очень полюбили. Каждому хотелось поговорить со мной хоть минутку. Я даже удивлялся, что ко мне так хорошо относятся.

Словом, прижился я в больнице, обо всем на свете забыл, вот только деньги домой не забывал посылать. Несколько раз отправлял то по тридцать, то по пятьдесят рупий.

Один только враг и был у меня — Канна Мудалийар. Этот Канна Мудалийар пролежал в нашей больнице семь месяцев. Кормили его жидкой пищей через трубочку. Как-то раз он, слышу, говорит моему соседу: «Вы только посмотрите на этого молодца, сар! Здоров, как бык. Жрет все подряд: и молоко, и хлеб, и помидоры, никак не набьет себе утробу. Да еще и на нас наживается. Хорош больной!»

Хотел было я ему сказать: «Чтоб ты подавился, окаянный!» — но смолчал. А я-то, глупая голова, еще ухаживал за ним, когда не приходила его жена.

Видно, он-то и сглазил мою удачу.

Сначала Райаппан казался мне честным человеком. Брал только то, что ему причитается, — ану. И он тоже много денег заработал.

Констебль Муттупиллей поступил в нашу больницу три недели назад. Ясное дело, он был из тех, кто платит свои деньги. Дней десять — пятнадцать он сидел на строгой диете. А есть-то кому не хочется? Тем более что все кругом уписывают итли, лепешки и рисовую кашу. Под конец он не выдержал, подозвал меня, дал пустую бутылку и восемь ан и ласково так попросил: «Скажи, чтобы мне принесли четыре итли и порцию рисовой каши. Приправы пускай побольше положат!» Оказалось, что этот стервец умеет говорить по-нашему, по-малаяльски — чтоб у него язык отсох!

Деньги дали еще семнадцать человек: кто ану, кто пол-аны, кто четверть. Никогда в руках у меня не было столько мелочи. Вот бы мне каждый день зарабатывать такую уйму денег — ни за что не пошел бы работать носильщиком.

Райаппан, как всегда, прохаживался за воротами. А вид у него был словно у ястреба.

— Сегодня тебе повезло, — говорю я ему. — Восемнадцать человек. Стало быть, получишь самое малое восемнадцать ан — рупию с лишком.

Райаппан взял деньги и ушел. Я стоял по эту сторону ворот и смотрел на Вальдекс-род. Вернуться он должен был не позже, чем через полчаса. Долго ли через трамвайную линию перейти? А до закусочной рукой подать.

Ждал я, ждал, уже ноги подламываться стали, а его все нет. Восемь тридцать, девять, десять, одиннадцать. Нет Райаппана! Видно, задал тягу. Ну, кто бы мог подумать, что он меня обманет, человек-то вроде бы честный!

Вижу, дело пропащее, надо возвращаться в палату. А там как посыпалось со всех сторон:

— Найар! Где же мои лепешки?

— Найар! Где же итли?

— Ты почему с пустыми руками?

— Эй, Раман Найар! Где ты так долго пропадал?

Я отвечаю как пришибленный:

— Мой посыльный не вернулся.

Громче всех орал Муттупиллей; недаром он полицейский:

— Кого ты хочешь обморочить, Раман? Отдавай деньги и бутылку!

На крик прибежала сестра Каусалья. Подробно расспросила обо всем и говорит:

— Ты, Найар, собирал деньги, тебе и отвечать… Верни, что взял.

— Мой посыльный сбежал, — объясняю я. — Как я могу за него отвечать?

А она стоит на своем:

— Не спорь. Ты брал, ты и верни. Не позорь нас, малаяльцев.

Эта сестра, как и я, родом из Кералы. Вот почему она так заботилась о нашей чести. В воровстве она — заметьте — меня не обвинила, только сказала, что отвечать должен я.

Будь у меня деньги, я бы тотчас уладил это дело. Но, как на грех, ни одного медяка. Что тут делать?

Пришел главный врач, и все стали ему жаловаться на меня.

А он как разорется:

— Обманщик!.. Вор!..

Это я вор? Обманщик, может быть, не спорю, но вор?

— Доктор-сар, я не вор! — кричу.

— Вон из больницы!

— Я…

— Ничего не желаю слушать.

Главный врач велел меня выписать, а я даже не пошел к нему извиняться. Не то настроение было.

Видно, и впрямь сглазил мою удачу этот Канна Мудалийар. Винить доктора у меня язык не поворачивается.

Что ж, придется ехать домой. Я послал своей жене Рукку немало денег. А она у меня умница, кое-что, должно быть, сберегла. Открою-ка я на эти деньги бетелевую лавку… А если она все растратила? Не беда, как-нибудь перебьемся.

Может быть, сунуться в другую больницу? Да нет, хватит с меня такой жизни. Да и сколько можно врать? Надоело уже.

Буду опять работать носильщиком. Это куда почетнее, чем в больницах валяться. Не так уж плохо жить своим трудом — правда ведь?

Перевод с тамильского А. Ибрагимова.

Дандапани Джеякантан

ГЕРОЕВ НЕ ЗАБЫВАЮТ

Рассказ

Дандапани Джеякантан (род. в 1934 г.) — видный тамильский прозаик. Автор нескольких десятков повестей, романов, сборников рассказов. Первый же роман Джеякантана «Люди и времена» (1970) был удостоен высшей литературной награды Индии — премии Сахитья акадами. Многие произведения Джеякантана переведены на русский язык.

Поннаммаль зарабатывала себе на жизнь сама. В четырех домах уборку делала, подметала дворы, поливала цветы, рисовала узоры у дверей[95]. Да еще в двух домах посуду мыть успевала. За тридцать лет, прошедших после смерти мужа, она привыкла полагаться только на свои руки. Ведь ее Чиннасами, погибший в сражении за свободу, не оставил ей ровным счетом ничего. Так и жила Поннаммаль. Трудилась на верных слуг правительства свободной Индии.

Тех небольших денег, что она зарабатывала, еле-еле хватало на нее да троих детей. Но два мальчика умерли еще совсем маленькими, а дочь десять лет назад вышла замуж и уехала. Ее муж, Рангасами, служит в какой-то компании курьером. Вот и все процветание, выпавшее на долю дочери отца-патриота.

Ну да бог с ним, со всем этим.

Но что такое жертва, принесенная ее мужем, по сравнению с тем, что постигло одного из борцов за свободу, проживающего в их городе? Целых шесть месяцев провел он в тюрьме и теперь кричит об этом на каждом перекрестке. И не зря кричит. Он — член муниципалитета. Недавно его избрали в законодательное собрание.

А еще один патриот на прошлых выборах стал даже членом парламента. Теперь этот большой человек известен всей Индии. Его имя носит местная больница, в его честь названы городской парк и библиотека. Неплохие проценты за свой патриотизм получили сподвижники мужа Поннаммаль!

Но что же ее Чиннасами? А на таком фоне подвиг его, да еще в масштабе города и, более того, всей страны кажется чем-то совсем мелким и незначительным. Патриотизм простых людей у нас как-то незаметно и без шума отодвинут на задний план, как, впрочем, и они сами…

Да позвольте, зачем вообще в наши дни забивать себе голову подобной чепухой? Народ добился главного — свободы, и независимое правительство занято теперь решением поистине грандиозных задач. Естественно, тысячи и тысячи сложили свои головы — свободу непросто завоевать! Но и уцелевшие головы тоже бог умом не обделил.

А какое дело до всех этих мудрствований нашей Поннаммаль? Все равно она в них ничего не понимает. На первых порах она, правда, сетовала на несправедливость судьбы, отнявшей у нее мужа, а у троих ребятишек — отца. Ну а потом сама себе отвечать научилась: «Не стану же я досаждать своими бедами гевурменти»[96].

А вокруг все только и говорили, что о завоеванной свободе. Улицы были буквально затоплены ликующим народом. До слуха Поннаммаль долетали возгласы:

— Наши незабвенные братья… Они проливали кровь за свободу… Сколько героических жизней отдано за нее!

Потом она еще не раз слышала возбужденные разговоры на эту тему, которая с течением времени становилась все более обыденной и привычной. Но никогда не присоединяла она свой голос к хору голосов, поющих дифирамбы павшим. А когда при ней вспоминали о подвиге погибшего мужа, она только тихо радовалась.

Ну, что было, то было. Что ушло, то ушло.

Теперь ей уже шестьдесят. Годы унесли силы. И все чаще и чаще приходили к ней мысли о смерти.

Да и не без причины. Стали подводить ноги. Что там ходить — стоять и то было невмоготу. Пришлось Поннаммаль бросить работу. Это был жестокий удар.

«Ну что ж, — решила она, — ничего не поделаешь, придется сидеть и ждать, пока не помру. Иметь бы только горсть рису, а больше мне ничего и не надо».

Но на рис нужны деньги. А где их взять? Здесь никто и слыхом не слыхал о пенсиях[97]. Тем более не подозревала о них старая жена патриота…

Последнюю весточку от дочери она получила два года назад. Дочь сообщала, что у Поннаммаль появился еще один внук. Пока не голодают. Это главное, остальное не в счет. А вот в гости приехать — такое им не по средствам. О том же, чтобы она сама их навестила, в письме речь не шла.

Очень хотелось Поннаммаль раздобыть монетку-другую, купить бумаги и упросить какого-нибудь грамотея, чтобы помог написать дочери.

«Но куда же она поедет с грудными-то? Сама бы я еще могла поехать… Господи, подумать страшно, целых десять лет не видеть родную дочь… Как-то она там? Было бы десять рупий на билет, тогда… Ну, допустим, я поеду… Ну приеду… А потом? Им самим небось нелегко приходится. Хоть пару деньков бы с ними побыть. Больше неудобно. Конечно, торопить она меня не будет, даже будет уговаривать остаться… Доченька моя милая, ненаглядная… Все ли у тебя хорошо? А я, старая, даже личико твое забывать стала… Охо-хо! Столько дней не виделись, и не сосчитать!.. Ты была еще совсем глупенькой, когда я тебя замуж отдала… Теперь ты уж взрослая женщина, хозяйка. Муж, дети, заботы по дому… Ну а обо мне, видно, и вспоминать некогда. Ох, родная моя…»

Целыми днями сидела теперь старуха в одиночестве и вела сама с собой бесконечные печальные разговоры…

Как-то от дочери пришло письмо. Она писала, что у нее уже шестой ребенок, что она очень соскучилась по матери.

«А куда я поеду с кучей детей да с грудным на руках, — писала дочь. — Приезжай-ка лучше ты к нам. Размышлять тут долго нечего. Собирайся и приезжай. Будешь возле меня последние свои годы коротать».

Старуха была на седьмом небе от счастья.

— Моя-то письмо прислала, — с гордостью рассказывала она каждому встречному. — К себе зовет. Пишет, жить теперь у нее буду.

Скоро вся округа знала об этом.

— Да и то правда, бабушка, что тебе на старости лет одной маяться? Конечно же, езжай да и живи у дочки, — советовали ей соседи.

— Да, да! — послушно кивала старуха. — Надо ехать, обязательно!

Возвращаясь в свою каморку, Поннаммаль поначалу бестолково суетилась и никак не могла вспомнить, что же она намеревалась делать. Наконец поспешно расстилала циновку и укладывалась, не переставая рассуждать.

«Она же сама еще ребенок, — бормотала старуха. — А какое умное письмо написала… К себе зовет… Живи, говорит, с нами! Ну да я не буду ведь у нее сидеть сложа руки. Небось найду, чем заняться дома-то… Охо-хо! Как она там с такой семьей перебивается на его жалованье-то? Да и какие деньги у посыльного? А в городе без денег, ох, тяжело! Да еще я к ним свалюсь, как дар божий с небес. И все-таки зовет: «Приезжай!» Доченька моя, дитя мое ненаглядное!»

Старуха вытащила из складок одежды письмо и поцеловала его.

«Ох, съездить бы да на внучат поглядеть, а то ведь ни разу их и не видела. Ладно, я-то еще успею. А вот он, — она вдруг почему-то вспомнила мужа, — уже никого увидеть не сможет».

Старуха села. Отыскала глазами портрет мужа, висевший на стене в одном ряду с портретами именитых людей их городка. Дочь, когда жила с матерью, иногда окуривала портреты благовониями, украшала их цветами.

Поннаммаль стала вытирать пыль на портретах. Вот и ее Чиннасами. Он был снят в белой пилотке конгрессиста, в рубашке навыпуск. Руки скрещены на груди, усы лихо закручены. Глаза пылают огнем свободы.

Старухе на мгновение почудилось, что перед нею портреты ее умерших сыновей. Да, они были бы точно такими же красавцами.

Старуха вздохнула:

«Будь они живы теперь… Когда уже и работать нет сил, слабею с каждым днем… Они бы меня поддержали, накормили, присмотрели бы…»

От этих мыслей у Поннаммаль еще сильнее росло желание ехать к дочери и внукам.

Но, кроме желания, нужны еще и деньги.

«Господи, десять рупий, всего десять рупий!»

И весь пыл старухи угасал…

* * *

Хотя страна и город предали забвению Чиннасами, но оставшиеся в живых земляки продолжали помнить своего героя. Многие из них были очевидцами его последнего боя и хорошо знали место, где он пал, сраженный вражескими пулями.

На этом месте они построили клуб, назначили день его открытия.

В качестве почетного гостя был приглашен большой человек их маленького городка, тот самый, который стал членом парламента. Он согласился присутствовать на торжестве, хотя о Чиннасами, по правде говоря, слышал впервые.

— Надо будет взять портрет Чиннасами у его жены, — внес предложение один из энтузиастов.

Эта инициатива понравилась остальным организаторам, и они единогласно проголосовали «за».

В назначенный день, когда ничего не подозревающая Поннаммаль была поглощена мыслями о поездке к дочери, у ее дома остановился автомобиль.

Старуха уже два дня мужественно боролась с голодом. На эту борьбу уходили последние силы, она не могла даже подняться и выйти на улицу.

— Амма, амма! — послышался снаружи чей-то голос. Поннаммаль еле-еле дошла до двери и открыла. Перед ней стояли двое молодых людей, с восторгом взиравшие на жену героя.

— Вы… Вы и есть Поннаммаль?

— Да, господин.

— Дело в том, амма, что мы открываем в этом предместье клуб в память героя Чиннасами. Вы должны прийти на праздник. Прихватите, пожалуйста, портрет вашего мужа. А вечерком, часа в четыре, мы за вами заедем.

Поннаммаль ничего не понимала.

После их ухода она снова погрузилась в размышления о поездке к дочери…

В четыре часа у дома Поннаммаль остановился автомобиль.

Поннаммаль, смущаясь и стыдясь своего старенького заплатанного сари, влезла в машину.

Набежавшие соседи с разинутыми ртами наблюдали за происходящим, удивляясь и завидуя бедной старухе, которой привалила такая необыкновенная удача.

У места торжества собралась огромная толпа. Энтузиасты и устроители праздника подбежали к подъехавшему автомобилю, бережно вывели из него Поннаммаль, с великим почтением и уважением препроводили ее на трибуну, где предложили ей самое удобное место.

Увидев рядом с собой именитых людей города, в домах которых ей так часто приходилось мыть посуду, Поннаммаль вконец растерялась и даже попыталась встать.

Но один из них строгим голосом попросил ее сесть. Она испуганно повиновалась и теперь сидела, съежившись, чтобы никого, не дай бог, не задеть.

Рядом с ней восседал почетный председатель торжества, тот самый, которого на прошлых выборах сделали членом парламента. Он явно скучал и от меланхолии скусывал с гирлянд увядшие лепестки роз и жевал их.

Ораторы в своих речах так превозносили Чиннасами и восхваляли его, что Поннаммаль даже засомневалась: «Да неужели это они о моем муже?»

— Друзья мои! — с воодушевлением ораторствовал очередной выступающий. — С огромным удовольствием докладываю вам, что здесь, среди нас, находится ныне здравствующая верная спутница жизни нашего незабвенного героя Чиннасами. Нам выпало счастье воочию лицезреть его мужественную подругу. И еще большим счастьем является то, что эта достойнейшая женщина сохранила для потомков священный лик нашего замечательного героя, своего мужа!

Толпа ответила на это шквалом аплодисментов.

Поннаммаль поднялась и сдернула покрывало с портрета.

Герой был снят в белой пилотке конгрессиста, в рубашке навыпуск. Руки скрещены на груди, усы лихо закручены. Глаза пылают огнем свободы.

— А сейчас матушка Поннаммаль скажет несколько слов, — объявил председательствующий.

Ее подвели к микрофону.

Тотчас же к ней подбежала девчушка с цветами. Поннаммаль взяла протянутые ей цветы и окончательно растерялась.

«О чем говорить?» Старуха никак не могла собраться с мыслями. Мучительные спазмы голода в желудке… Чистый образ мужа… В глазах слезы. Стало трудно дышать.

— Мой муж… — заговорила она наконец, — он сражался и погиб… А двое наших детишек… они тоже умерли. Я не могла купить им лекарств. Дочь в другом городе. Я Давно не видела ее. Целых десять лет. Теперь я одна. Совсем одна… Без помощи…

Голос ее дрожал, мысли путались.

— Вы здесь говорили о моем муже. Я счастлива, что дожила до этого дня. Вы все такие добрые. Такое уважение оказали. Живите счастливо… вместе со своими детьми, с родителями… Пусть никогда не расстаются дети с родителями… Никогда… — Голос ее прервался, она умолкла.

Толпа взорвалась аплодисментами…

Когда Поннаммаль выходила из автомобиля с гирляндой роз, которую ей подарили, у нее мелькнула мысль: «А не попросить ли у этих добрых людей десять рупий на поездку к дочери?»

Это была такая соблазнительная мысль, что Поннаммаль едва-едва не поддалась ей. Но так и не решилась, промолчала.

«Они проявили такое уважение к нашей семье. Конечно, попроси я их, они мне не отказали бы. Всего десять рупий… А я бы к дочери поехала. И когда вернулась бы, то кто из этих добрых господ отказался бы покормить меня разок-другой? Конечно, никто».

Устроители праздника вежливо попрощались с ней и уехали.

Поннаммаль вошла к себе и тут же принялась украшать портрет мужа розами. Потом села перед портретом, молитвенно сложа руки.

«Прости меня за корыстные мысли. Я не должна напоминать им о твоем подвиге только для того, чтобы они меня покормили. Прости меня, прости!»

От содовой воды, которую она пила на празднике, ее слегка поташнивало.

«Ладно, авось завтра поработаю где-нибудь, может, дадут горсть вчерашнего риса», — успокоила себя Поннаммаль и, положив под голову сари, попыталась уснуть.

«Да, добрые, люди никого не забывают. Какое уважение оказали!» — думала она, не отрывая глаз от портрета мужа.

Легкий ветерок сдувал лепестки роз с гирлянды, украшавшей портрет.

Поннаммаль вдруг вспомнился тот важный господин, который сидел рядом с ней на трибуне. И она, подобно ему, стала подбирать лепестки и есть их. Но разве можно утолить голод лепестками роз?

Незаметно старуха уснула, вся во власти радостного волнения, которое ей довелось испытать.

Вдруг сорванная дуновением ветра гирлянда упала прямо на лицо Поннаммаль.

От испуга она проснулась. Привстала и взглянула на портрет Чиннасами.

Та же белая пилотка из домотканого полотна, так же гордо сложены на груди руки и лихо закручены усы, а в глазах по-прежнему неукротимо пылает огонь свободы.

«Но ведь я отдал жизнь вовсе не за эти розы!» — словно говорил его взор, обращенный на цветы.

И старуха растерянно уставилась на валявшуюся на полу гирлянду.

Перевод с тамильского В. Фурники.

Картар Сингх Дуггал

ЛУНА И КОЛОДЕЦ

Рассказ

Картар Сингх Дуггал (род. в 1917 г.) — один из наиболее известных писателей Пенджаба, автор нескольких романов и драм, сборника стихов, многочисленных сборников рассказов. Первый сборник его рассказов — «На рассвете» — вышел в 1941 г. За ним последовали «Листья пипала» (1941), «Пожиратели огня» (1948), «Скот», «Сырое молоко», «Новый дом», «Войне — нет» (1953), «Рвать цветы строго воспрещается» (1954), «Поодаль от меня» (1961). Рассказы К.-С. Дуггала переводились на русский язык.

Никто не сказал бы, что Малан и Минни — мать и дочь. Посмотришь на них — сестры, и все тут, только Минни чуть повыше матери.

— Ах, хороша дочка у тебя, Малан, уж такая красавица! — восклицают соседки.

Минни и впрямь не девушка — жемчужина! И ласковая, и скромная! Взглянет на нее Малан, и защемит у нее сердце, — ведь когда-то и она была молодой и такой же красивой! Впрочем, она и сейчас не старуха. И сейчас живет на свете человек, готовый ради нее переплыть широкий Чхенаб[98] или высечь воду из скалы, как легендарный Фархад. Кто этот человек, о котором вспомнила Малан? Уж не торговец ли жемчугом, что приходит к ним в деревню? Да, он! А отчего на ее ресницах задрожали слезинки? О, ей грешно плакать! Ее дочь выросла, стала взрослой девушкой. Всю жизнь прожили они вместе, а теперь дочь уходит от нее. Через неделю Минни поселится в доме мужа. Нет, нет, нет!

Малан задумалась. Сколько раз, когда он приходил к ним в деревню и стучался к ней, она захлопывала перед ним двери. Перед человеком, который день и ночь думал о ней, не мыслил себе счастья без нее, Малан. А она все эти годы томилась в ожидании чего-то, часто плакала, терзала себя. Все эти годы…

Тени косо ложились на землю, спускались сумерки. Тревожное волнение охватило Малан: «Сегодня он непременно придет», — думала она. И ей вспомнилась та ночь в полнолуние, несколько лет назад, когда они стояли под манговым деревом и шаль соскользнула, а он ее снова накинул ей на плечи. Она не расстается с этой шалью и сейчас. Малан вздохнула.

А по улице шла Минни — стройная, словно елочка, высокая, светлоликая. Голова ее прикрыта шалью, глаза опущены. Минни возвращалась из храма, видно, молилась там всевышнему, чтоб он исполнил ее желание, дал счастье всем, всем… Малан улыбнулась своим мыслям — а чего бы она себе пожелала?

— А что, отца до сих пор нет? — спросила Минни.

— Я сегодня и не жду его. Хорошо, если вернется завтра. Дел много, надо все закупить для свадьбы, — ответила Малан.

Минни подошла к матери, сняла с ее плеч старую шаль и набросила на себя, а свою — шелковую, с золотыми блестками — надела на мать.

Ах, какая красивая была эта шаль!

Наступил вечер. Взошла луна. Малан сидела одна на веранде. Из кухни доносился скрип жернова, — Минни молола муку. «Вот так и я — всю жизнь тружусь без отдыха, как этот жернов», — подумала Малан. Что с ней сегодня? Словно какой-то пьянящий поток несет ее. Видно, колдунья-луна во всем виновата! Через несколько дней здесь, на этом дворе, ее дочери-невесте окрасят ладони и ступни алой краской мехнди. Вокруг нарядной, украшенной драгоценностями Минни будут петь песни. А потом приедет на коне жених, усадит ее в паланкин и заберет с собой… к себе… в свой дом… Он станет целовать ее ладони до тех пор, пока не сотрет алую краску своими поцелуями…

А ведь и ее руки были когда-то алыми от мехнди, но муж ни разу не поцеловал ее ладони, ни разу не прижал их к губам, не коснулся своих глаз ее руками. Усталый, возвращался он домой с работы, торопливо ел и валился в постель. Порой до полуночи лежала она с открытыми глазами, все мечтала о сыне, и только когда звезды начинали меркнуть, засыпала…

Справедлива пословица: дочери сами приходят, сами и уходят. Через два года после свадьбы у Малан родилась Минни, маленькая, словно зернышко, девочка с большими черными глазами, точно такими же, как у Малан. Малан была бесконечно счастлива, ей казалось, будто она снова пришла в этот мир в образе своей дочери, но теперь-то уж для того, чтобы исполнилось желание ее сердца. И губы ее трепетали от какой-то необъяснимой жажды…

Закончив работу на кухне, Минни заперла двери и прилегла отдохнуть.

А какая стояла ночь! На их пустынный двор в гости пришла луна. И воздух был так свеж. «Зачем я сижу здесь? — думала Малан. — Чего жду? Минни давно уже спит… Ах, почему именно сегодня уехал в город отец Минни?»

Малан набросила на голову новую нарядную шаль дочери. В лунном свете, переливаясь, сверкали на ней золотые блестки, словно небесные звездочки запутались в волосах Малан и отблеск их играет на ее ресницах, щеках, плечах… Рядом, на манговом дереве, закричала птица; — ух, ух, — так она будет ухать всю ночь, звать кого-то. Всю эту ясную ночь… всю жизнь… А тот, кого она ждет, не пришел… Да что это с ней сегодня? Может быть, виной всему одиночество? Но ведь рядом в доме спит Минни, ее дочь. Дочь, которую через неделю выдадут замуж и она уйдет в дом свекра. И Малан останется одна… одна на этом большом дворе… Она вздрогнула. Зачем уходит Минни? Она станет невесткой деревенского старосты, у нее будет своя семья! А она, Малан, окажется совсем, совсем одна. Отец Минни — человек занятой, у него без конца какие-то дела, а словом перемолвиться с женой у него, видно, нет ни времени, ни охоты.

Малан вошла в дом. Минни крепко спала. Красные стеклянные браслеты, которые девушка купила себе вчера, лежали у нее в изголовье. Чтобы они не разбились, Малан решила переложить их на полку. Машинально, один за другим она надела браслеты на свои запястья; по шесть на каждую руку. Браслеты поблескивали и тихо, мелодично звенели.

В новой шелковой шали, с красными браслетами на запястьях, вышла Малан во двор, освещенный луной. Она вся дрожала. И вдруг раздался стук в ворота. Это был его стук — негромкий, осторожный, торопливый. Он пришел, как обещал. «В полнолуние, ночью, я постучусь к тебе. Захочешь — откроешь, не захочешь — не откроешь. Стучать в твою дверь — вот все, на что я имею право!» — писал он, и теперь — тук-тук-тук, — тихо, сладко, нежно. Это был его стук… О, вор, крадущийся ночью в полнолуние!.. Вдруг густое черное облако заволокло небо. Тьма окутала землю, словно кто-то внезапно потушил ярко пылавший светильник. И тогда в этой темноте раздались шаги Малан. Мрак, холод… Дрожа всем телом, повернула она ключ и оказалась в объятиях трепетных, жаждущих рук. И губы к губам… Так долго сдерживаемый поток обрушивается вдруг на плотину и сметает ее.

Малан не помнила, как очутилась за деревней, под огромным раскидистым баньяном, сколько времени они там стояли. Не помнила, как они опустились на землю, не помнила, долго ли пробыли вдвоем. Только когда колесница зари пронеслась по улицам, очнулась Малан. Выскользнула из его объятий и, закрыв лицо шалью, поспешила домой.

Дома Малан сняла браслеты, положила их на подушку дочери, туда, где они лежали раньше, сбросила шелковую шаль и, накинув на себя старую, легла в постель. Она спала так крепко, словно всю жизнь бодрствовала и теперь наконец прилегла отдохнуть. Проснулась Малан лишь в полдень.

— Ах, мама, ты сегодня спишь, как юная девушка или птичка, — сказала Минни.

Она давно уже встала, подмела пол, затопила печь. И теперь, умывшись и причесавшись, собралась идти в храм.

Минни ушла, а Малан села на пороге дома. Дул нежный восточный ветерок. Теплый воздух струился по земле. Вокруг была тишина. Малан казалось, что она сама словно полная крынка молока, в котором плавают бутоны жасмина. Глаза ее то закрывались в сладкой дремоте, то раскрывались.

— Эй, Малан! Куда это подевалась твоя непутевая дочь? Ну и бесстыдница! Через четыре дня свадьба, а она с парнями путается!

Это кричала Ладжо, их соседка.

— Что ты болтаешь? Моя дочь чиста! — резко сказала Малан.

— Ничего себе, чиста! Всю ночь валялась в поле, как последняя шлюха!

Малан обмерла. Кровь застыла в ее жилах. Остановившимся взором смотрела она на соседку, а та продолжала:

— Этой ночью мне что-то не спалось. Вышла я за ворота и вдруг вижу: стоят они на пороге да обнимаются, а потом ушли из дому. Всю ночь двери твоего дома были раскрыты настежь, а они знай себе забавлялись в поле. До сна ли мне было! Эти девчонки теперь все одинаковы. Не то что раньше! Мы, бывало, боялись лицо приоткрыть! — И Ладжо заплакала.

Малан словно оцепенела. А Ладжо ушла, всхлипывая.

Едва она скрылась из виду, раздался голос старосты Джумана:

— Эй, Малан, послушай-ка!

— Что случилось, Джуман? — спросила Малан и не узнала своего голоса: приглушенный и хриплый, он доносился будто из глубокого колодца.

— Да ты знаешь, что вытворяла твоя дочка Минни вчерашней ночью? С кем-то миловалась под баньяном. Дважды проходил я в десяти шагах от них — им нипочем, целовались так, что ничего кругом не замечали. Сперва стояли под баньяном, потом пошли в поле. Я всю ночь стерег твой дом. Знаю: ведь через четыре дня свадьба, в доме полно всякого добра, а двери раскрыты, долго ли до греха. С рассветом я ушел, уж не знаю, когда она вернулась. Ах, горе-то какое… Я же ее с самого детства помню. Будь это моя дочь, голову б ей свернул!

Не успел Джуман уйти, во двор вбежал помещик Ранта.

— Где твоя дочь? — вне себя от ярости загремел он. — Где эта шлюха? Подумать только, пришла на мое поле, подлая тварь!

Он споткнулся, туфля соскользнула с ноги. Ко двору Малан сбегались соседи.

— Я своими глазами видел, как она вышла с моего поля, закутавшись в шаль. Сперва я ничего плохого не подумал. А потом, гляжу — и он идет…

— Зачем же напраслину на меня возводишь, дядюшка? — как удар бича, рассек воздух голос Минни. Она стояла позади толпы и все слышала.

— Это я-то напраслину возвожу, подлая? Я?.. А чей это красный браслет я подобрал на своем поле? — И он протянул Минни осколки.

Минни сосчитала свои браслеты. Их оказалось одиннадцать! Она словно окаменела. В глазах у нее стало темно.

Тут соседи закричали, что вчера видели на Минни двенадцать браслетов и все были красные. На дворе все прибывало народу. Пришли родные Малан, явилась будущая свекровь Минни и сложила на земле приданое. Взволнованная толпа ожидала, что будет дальше.

Вдруг что-то плеснулось в колодце. Все замерли… Оглянулись… Минни среди них не было! Не было доброй, приветливой девушки, от которой никто резкого слова не слышал. Все бросились к колодцу.

Двор опустел. А на веранде неподвижно сидела Малан.

Перевод с панджабского Н. Толстой.

Камалешвар

УТРАЧЕННЫЕ ГОРИЗОНТЫ

Рассказ

Камалешвар (род. в 1932 г.) — романист и новеллист, один из зачинателей движения «новый рассказ» в литературе на языке хинди. Это движение возникло в 60-е годы как отражение стремления молодых литераторов использовать новые (чаще формальные, порою психологические) возможности для воздействия на читателя.

Камалешвар родился в штате Уттар-Прадеш. Печатается с 1951 г. Автор нескольких романов, однако особую известность Камалешвару принесли его рассказы. Некоторые из них переведены на русский язык.

Чандар стоял, прислонившись к перилам, отгораживающим тротуар, возле перекрестка. Перед ним в обе стороны двигался нескончаемый поток прохожих. Смеркалось, и на Канот-плейс[99] уже горели фонари. У него устали ноги, хотя он ходил сегодня не очень много. Эта усталость, проникшая в голову и сердце, незаметно овладела и телом.

Весь день пошел насмарку. Возвращаться домой не хочется. Проходящие мимо женщины похожи одна на другую. От их вида на душе становится еще хуже.

Может быть, поесть?.. Чандар и сам не знает, голоден он или нет. Напряг память: из дому вышел утром, в восемь. Выпил только чашечку кофе… И ему отчаянно захотелось есть. Оказывается, желудок тоже подчиняется сознанию. Пока не подумал о еде, есть не хотелось.

Взгляд уходит ввысь, где парят коршуны. Кусок смрадного неба над улицей — словно грязный заношенный носок. Вдали угрожающе торчат минареты и купол мечети Джама-масджид.

Сзади него лавочка. У входа развешан товар — дамские лифчики. Рядом, у кинотеатра «Ригал», автобусная остановка. С деревьев осыпаются узкие мелкие листочки. С грохотом проносятся автобусы. Останавливаются на мгновение, заглатывая людей с одного конца и изрыгая с другого, и мчатся дальше. На перекрестке злобно горят красные и желтые глаза светофоров. Сотни прохожих идут мимо, и никому нет до него дела. На их лицах либо беззаботное легкомыслие, либо тупое высокомерие.

Ему вдруг вспомнился родной город, откуда он уехал три года назад. Там даже на пустынном берегу Ганга любой встречный улыбнется приезжему так, словно давно с ним знаком.

А ведь здесь столица! Здесь все — свое родное, индийское… Нет, здесь ничего нет своего, ничего индийского!..

Здесь много улиц, он может ходить по ним сколько угодно. Но эти улицы никуда не ведут. Красивые кварталы, множество домов. Однако в любой из этих домов ему вход заказан. На калитках надписи: «Осторожно — собака!», «Цветов не рвать!». Нажал звонок — и жди покорно, пока не откроют.

Дома Нирмала уже, вероятно, ждет его. Но и там, когда придешь, надо будет сначала чинно сидеть на стуле, как в гостях, потому что на кровати навалена куча барахла, а Нирмала возится у примуса. Он не сможет ворваться в комнату подобно порыву ветра, прижать Нирмалу к груди и приласкать, потому что там, конечно, сидит сейчас миссис Гупта. Пока ее мистер Гупта не вернулся с фабрики, она вяжет новый свитер, болтая с Нирмалой. Ему придется войти в комнату очень степенно, затем долго беседовать с миссис Гупта. Наконец жена скажет, что ужин готов. Только тогда миссис Гупта встанет и отправится восвояси.

Потом нужно будет задернуть занавеску на широком окне. Найти повод закрыть и другое окно, выходящее к Кхуранам. Только тогда он сможет подойти к столу и попросить стакан воды, чтобы, едва Нирмала приблизится, ласково обнять ее и пожаловаться: «Я устал, просто ужасно устал!»

Но этого не случится. У него не хватит терпения выдержать такую длинную процедуру. Он непременно выйдет из себя и в сердцах скажет: «Вечно ты копаешься с ужином!» Участливость и нежность пропадут неизвестно куда, появится странная отчужденность. Звук радио из пекарни станет невыносимо резать слух, и когда соседка Гулати, устало поднимаясь по лестнице, будет, как обычно, шаркать ногами, это вызовет в нем сильнейшее раздражение.

Вскоре в переулке остановится мотороллер, и приехавший войдет в один из домов. Сикх, владелец крохотной авторемонтной мастерской, до полуночи не отправится спать и будет терпеливо дожидаться, пока не закончит работу его механик. Хотя механик работает у него уже пятнадцать лет, ключей хозяин ему не доверяет.

Потом снова раздадутся шаги. Это возвращается домой Бишан Капур. Уже два года висит у входа дощечка: «Бишан Капур, журналист». А знает о нем Чандар совсем немного. Когда напротив виден свет и через зарешеченное окно плывут в темноту клубы табачного дыма, то, значит, человек по имени Бишан Капур дома. А утром, увидев под его окном яичную скорлупу, бумажную обертку от хлеба, окурки и обгорелые спички, можно с уверенностью сказать, что человек по имени Бишан Капур уже ушел.

Занятый своими мыслями, Чандар вдруг почувствовал, как усилился запах грязного носка — полосы неба над улицей. Стало трудно дышать. Он вынул из кармана записную книжку и посмотрел, что ему предстоит сделать завтра…

Прежде всего надо позвонить в редакцию английской ежедневной газеты и условиться о встрече. Потом зайти на радио. Получить в Резервном банке[100] деньги по чеку и послать перевод родителям. На все это уйдет целый день. С редактором газеты он незнаком, так что добиться приема и тем более о чем-то договориться будет непросто. На радио тоже за десять минут дела не делаются. А за окошечком Резервного банка у него нет таких знакомых, как Амарнатх в Аллахабаде, который в считанные минуты оформлял его чеки и даже сам приносил деньги от кассира. На почте придется долго стоять в очереди среди посыльных. Каждый будет заполнять не меньше десятка бланков и долго подсчитывать, сколько денег надо перевести и сколько уплатить за пересылку, чтобы не просчитаться и не вызвать гнев хозяина — какого-нибудь лавочника. Знакомых среди этих посыльных он не найдет. Знакомства тут могут быть только минутные, когда кто-нибудь попросит ручку: «Два слова дописать», — а затем, перечитав написанное, с бесстрастным «спасибо» рассеянно возвратит ручку и, занятый своими мыслями, направится к окошечку, где продают марки.

Внезапно его охватило раздражение. Зажав блокнот в руке, он обвел взглядом высокие здания, украшенные коронами сверкающей рекламы. Названия фирм были ему неизвестны. А вот в Аллахабаде о самом крупном торговце тканями он знал, что раньше тот был бедняком, торговал вразнос и весь свой товар таскал на собственных плечах. Сейчас он послал сына учиться за границу, а сам стал очень набожным, ходит с сандаловым тилаком[101] на лбу, но покупателей обманывает почем зря и собирается выставить свою кандидатуру в муниципалитет. Здесь же, в столице, никто ни о ком ничего не знает.

В центре Канот-плейс просторные лужайки. Под немногочисленными деревьями скамейки, установленные городскими властями. На них сидят с усталым видом несколько человек, рядом бегают ребятишки. Лица детей, их игры кажутся ему близкими и знакомыми. Но мать, которая в этот момент лакомится хрустящими жареными лепешками, симпатии не вызывает. В ее глазах не видно естественной материнской неясности, придающей женщине обаяние и величавость. Во всем ее облике явственно проглядывает надменное самодовольство, чувство столь же пьянящее, сколь банальное и пустое. Она бросает окружающим вызов, который нельзя отвергнуть, но нельзя и принять. Этот вызов звучит у всех в ушах, и все проходят мимо, словно глухие.

Неплохо было бы посидеть на этой красивой лужайке, подумал он, но вспомнил, что доверять ее красоте тоже нельзя. Вчера, когда он присел здесь на траву, откуда-то незаметно, совсем по-воровски, подобралась вода. Он тут же вскочил, но брюки уже промокли.

Одиноко стоят деревья. Под ними уже сгустилась тьма. Одиночество, пустота… Ну что ж, пусть одиночество. Надо только, чтобы ничто не мешало ощущать его. А какое здесь одиночество, когда каждые десять минут мимо проходит постовой полицейский! В голых ветках кустарника запутались обертки от мороженого, пакеты из-под жареной кукурузы, валяется порожняя бутылка, брошенная каким-то бездомным выпивохой.

Его взгляд опять останавливается на записной книжке… В этом шумном потоке людей он чувствует себя совершенно потерянным. За три года не было в его жизни ничего, что затронуло бы душу и оставило в ней след — радости или горя. Кругом мертвая пустыня равнодушия. Пустота неведомого и безлюдного морского берега, где слышен только мерный грохот прибоя, отчего тишина кажется еще более гнетущей. Небо, выкроенное в виде носка. Купол Джама-масджид, над которым кружат коршуны. Торговцы цветами, осаждающие женщин. Бездомные мальчишки с пачками вечерних газет.

Чандар вспоминает, что уже очень давно, целую вечность он не встречался с самим собой. У него совсем не бывает времени для этого. Некогда даже спросить: «Ну, как дела? Какие у тебя заботы?» На его губах появляется легкая улыбка. Ведь в записной книжке против каждой пятницы у него написано: «Встреча с самим собой. От семи до девяти вечера». Сегодня как раз пятница. Встреча должна состояться. Чандар бросает взгляд на часы: ровно семь. Но внутренний голос шепчет: «Зачем торопиться? Не зайти ли в кафе, выпить чашку чаю?» Кто может сказать, почему человеку так неприятно встречаться с самим собой? Почему каждый раз он всячески старается оттянуть встречу?

Он видит Ананда, направляющегося сюда с другой стороны улицы. Ему не хочется встречаться с ним. Неприятный тип этот Ананд. От него лучше держаться подальше. Ананду нужен друг, причем такой, который не будет чересчур глубоко забираться в дебри рассуждений о жизни, но с которым можно провести время как подобает интеллигентному человеку. Во всех рассуждениях Ананда сквозит неприятная манерность, неестественность, которую приобретает человек, почерпнувший свои знания только из книг. В какой-то мере эта неестественность присуща и ему, Чандару. Недаром же в университете он долгие часы просиживал над книгами, извлекая из них мертвые сведения о жизни.

А сейчас ему ясно, что то драгоценное время растрачено бездумно и зря. Он погубил его среди безмолвных останков прошлого, избитые рассказы о которых затвердили наизусть полуграмотные провожатые и всякий раз повторяют посетителям одно и то же: «Это Диван-э-хас — зал частных аудиенций! Обратите внимание на мраморную резьбу, здесь стоял трон, убранный драгоценными камнями. Это женские купальни, а вот здесь место, где падишах являлся своим подданным. Этот дворец предназначался для холодного времени года. Тот — для дождливого сезона. А в этом просторном дворце спасались от жары летом. А теперь подойдите сюда. Осторожно, осторожно! На этом месте стояла виселица».

Чандар чувствует себя так, будто он провел двадцать пять лет своей жизни с подобными провожатыми среди руин далекого прошлого, которого он так и не сумел понять. Ему лишь показали Диван-э-хас, резьбу по камню, затем провели через женскую купальню и оставили в темной зловонной комнате с виселицей, где пищат под потолком летучие мыши и раскачивается историческая веревка с петлей, которая, обвившись вокруг шеи, превращала людей в трупы, гниющие в мрачном колодце.

Между ним и этими трупами нет никакой разницы.

Ананд тоже ничем не отличается от них. Чандару хочется избежать встречи с ним, потому что Ананд сразу скажет какую-нибудь пошлость вроде: «Дружище, как красиво у тебя блестят волосы! Чем ты их смазываешь? Брилкримом? Девочки, наверно, так и кидаются тебе на шею!»

И в самом деле, увидев Чандара перед собой, Ананд останавливается:

— Хэлло! Ты здесь? Какими судьбами? Опять девочек с ума сводишь?

Чандару смешно от его слов.

— Ты откуда? — спрашивает он, пряча записную книжку в карман.

— Да просто так, шел мимо. Выпьем, что ли, по чашечке кофе? Или, может, чего-нибудь другого? — предлагает Ананд.

Чандар понимает, что он имеет в виду, и отказывается. Ананд настаивает:

— Пойдем, выпьем! Для чего, спрашивается, живем? — Ананд деланно смеется, затем, фамильярно беря Чандара под локоть, задает вопрос: — Ты при деньгах? — Он произносит эти слова без всякого колебания и ничуть не смущаясь. А что особенного? Просто не хватает нескольких пайс. — Хорошо, — говорит Ананд, не дожидаясь ответа. — Я сейчас достану. — И добавляет для большей убедительности: — Стой здесь. Я быстро.

Он уходит и не возвращается. Чандар уже знаком с его уловками.

Через несколько минут Чандар входит в кафе, идет мимо столиков, покупает у прилавка в углу пачку сигарет и садится.

— Хэлло! — обращается к нему кто-то почти совсем незнакомый и садится рядом. — Давно вас здесь не было видно.

Оба не знают, о чем говорить.

В кафе шумно. Взрывы бессмысленного смеха. На стене часы, которые всегда спешат. В кафе три входа. Узкая галерея ведет в туалет. В писсуарах разложены шарики фенола. Возвращаясь из туалета, каждый видит свое лицо в зеркале, висящем на стене галереи.

Напротив, в «Гейлорде», освобождают место для вечерних танцев. Три ряда стульев вынесли на улицу. «Волга»[102], наверно, уже заполнена иностранцами.

В кафе входит пара. Женщина сильно накрашена, в пучке волос на затылке — цветы. На лице у мужчины застыло высокомерие. Они садятся за семейный столик, лицом друг к другу. По тому, как они держат себя, можно подумать, что они совсем чужие. Только когда женщина повернулась, чтобы сесть, ее спутник слегка коснулся рукой ее талии.

Разговаривать им тоже, видимо, не о чем. Поправляя прическу, женщина обводит взглядом публику, а мужчина рассматривает стакан с водой. В их взорах пустота. Есть глаза, вот и смотрят. Не будь глаз, не было бы нужды и смотреть. А если смотреть все время в одну точку, то на глазах выступают слезы. Поэтому необходимо переводить взгляд.

Официант расставляет перед ними тарелки, и оба принимаются за еду. Едят молча. Поев, мужчина начинает ковырять в зубах, а женщина достает помаду и подкрашивает губы.

Наконец официант приносит сдачу. Мужчина забирает с тарелки деньги, оставляя чаевые. Женщина наблюдает за ним. Затем оба с равнодушным видом встают. Сейчас можно заметить, что между ними существует какая-то близость. Мужчина, отступив, пропускает спутницу вперед, потом идет следом за ней.

На душе у Чандара делается еще тоскливее. Одиночество, словно удав, все крепче сдавливает его своей мертвой хваткой. Он пристально разглядывает сидящего рядом человека. «Хоть я его и не помню, но ведь он меня узнал…» Уже одно это радует и бодрит. Встретив взгляд Чандара, этот человек, как бы пытаясь что-то вспомнить, произносит:

— Вы… вы, кажется, из министерства торговли… Помню…

Чандар обескуражен. Одним глотком он допивает кофе и отвечает как можно сдержаннее:

— Нет, я никогда не бывал в министерстве торговли.

Собеседник не пытается строить новые догадки. Как бы закрепляя состоявшееся знакомство, он просто говорит:

— Ну что ж, прекрасно. Надеюсь, еще встретимся. Пока.

Он встает и закуривает сигарету.

Чандар выходит на улицу и направляется к автобусной остановке позади отеля «Мадрас». На остановке всего несколько человек. Под навесом павильончика сидит полицейский и курит. Собравшимся на остановке хочется знать, когда же придет автобус, но вслух этого вопроса никто не задает. Чандар стоит в темноте под деревом. Земля усыпана желтыми листочками, которые чуть слышно хрустят под ногами, и этот звук уносит его в далекое прошлое. Его охватывает радостное, приятное чувство…

Это было много лет назад. Дорогу покрывали вот такие же листья. Он шел с Индирой. И тогда вокруг него была пустота. Только руины, среди которых он влачил бремя существования. Но Индира сказала ему: «Чандар, я знаю, ты в силах совершить все!»

Знакомый голос и сейчас звучит у него в ушах: «Чандар, я знаю, ты в силах совершить все!» В тот момент глаза Индиры светились непоколебимой верой.

И, глядя в ее полные нежности глаза, он сказал: «Я нищий, Индира. Кто знает, куда забросит меня судьба? Потому я и не хочу, чтобы из-за меня ты сгубила себя. Что будет со мной — неизвестно. Быть может, умру голодной смертью или сойду с ума…»

Благодатные тучи любви оросили ресницы Индиры слезами нежности: «Зачем ты так говоришь, Чандар? С тобой я буду счастлива при любых невзгодах!»

Чандар внимательно поглядел на Индиру. Ее влажные глаза были чисты и доверчивы. Ему захотелось потрогать локон, спустившийся ей на лоб, но он сдержал себя. Серьги в ее ушах искрились и сверкали, как рыбы в воде.

«Посидим под деревом», — предложил он.

Они направились к дереву сирас, под которым стояла каменная скамейка. Земля была усеяна желтыми листьями. Они похрустывали под ногами точно так же, как сейчас… Знакомый звук…

Они сели на скамейку. Чандар провел пальцами по ее запястью. Оба молчали. Хотелось сказать многое, но не было слов. Индира украдкой взглянула на него и смущенно потупилась. Потом вдруг спросила так, будто все невысказанное крылось в одном этом вопросе: «Почему ты так думаешь, Чандар? Не веришь мне?»

«Я верю, Индира, но боюсь, что мне придется всю жизнь скитаться, как бродяге… Мне страшно при одной мысли о том, сколько страданий я навлеку на тебя. Без меня ты сможешь жить счастливой, обеспеченной жизнью. А я человек конченый… Какая на меня надежда?»

«Плох ты для других или хорош, для меня ты один на свете. Я так тоскую без тебя, а ты все говоришь, что у тебя нет времени встречаться со мной».

Она замолчала. Потом спросила: «Написал что-нибудь еще?»

«Да», — тихо сказал Чандар.

«Покажи!»

Он нерешительно протянул ей записную книжку. Она быстро сунула ее между своих книг и сказала: «Получишь ее завтра. Если она тебе нужна, значит, придешь».

«Нет, нет, отдай! Я не могу оставлять ее…»

Но Индира в ответ только смеялась, и он видел в ее глазах нежность.

Ему пришлось уступить. Когда он пришел на следующий день, Индира сказала: «Я в твоей книжке тоже кое-что написала. Прочти, а потом обязательно вырви те страницы!»

«Нет, не буду!»

«Тогда я не стану с тобой дружить!» — обиженно сказала она и совсем по-детски надула губки.

А однажды…

Однажды Индира пришла к нему. Он показал ей дом, потом она вошла в его комнату. И тогда Чандар впервые ощутил ее присутствие так близко. Он нарисовал у нее на лбу красную точку — знак счастья и несколько мгновений, забыв обо всем, не отрывал взгляда от ее лица. И вдруг, сам не зная как, коснулся ее лба губами. Почувствовал аромат ее тела. Глаза Индиры были закрыты, ее руки легли на плечи Чандара, пальцы дрожали. Он осушил губами капельки пота у нее на лбу, поцеловал слипшиеся шелковистые локоны. И в эти пьянящие мгновения они дали друг другу клятву… Клятву, в которой не было слов, которую не произносили губы…

С тех пор он и помнит ее слова: «Я знаю, ты в силах совершить все!»

…Появляется автобус. Не тот номер. Автобус трогается. Чандар приходит в себя. Теперь он знает, чего хочет. Убедиться, что здесь, в этом городе, есть люди, для которых он не чужой.

Ведь Индира здесь, в Дели…

Всего два месяца прошло с тех пор, как он видел ее последний раз. В ее глазах, как и четыре года назад, светились участие и близость. Во время разговора она даже сказала мужу: «О, я хорошо знаю все привычки Чандара!»

На это муж Индиры, очевидно, без всякой задней мысли ответил: «Ну что ж, вот и позаботься, чтобы ему у нас понравилось».

Улыбаясь, Индира, как и четыре года назад, начала подтрунивать: «Чандар терпеть не может молока. А кофе считает такой же отравой, как табак. Если ему в чай положить вторую ложку сахара, у него заболит горло». Она громко рассмеялась, а он вспомнил, что все так и есть. Он и в самом деле не может пить чай с двумя ложками сахара…

Автобуса все нет и нет.

Чандар снова подумал, что в этом чужом городе, среди незнакомых людей, есть только один человек — Индира, которая даже спустя столько лет понимает его, относится к нему как к близкому. И его охватило нетерпеливое желание сейчас же повидать Индиру, чтобы избавиться от тягостного ощущения, что он всем чужой.

Подкатывает, грохоча, моторикша. Водитель громко кричит:

— Гурдвара-род!.. Карол-баг!.. Гурдвара-род!..

Чандар делает шаг вперед, и ему кажется, что водитель-сикх с первого взгляда узнал его:

— Садитесь, бабу-джи!.. Карол-баг! Гурдвара-род!..

Чандару приятно, что вот наконец нашелся человек, который взглянул на него как на старого знакомого. Чандар тоже помнит этого сикха, потому что не раз садился в его коляску, когда надо было ехать на Канот-плейс.

Чандар тотчас вскакивает в коляску, садится. Подходят еще три седока. Через каких-то десять минут моторикша останавливается на перекрестке у Гурдвара-род. Чандар кладет монету в четверть рупии на ладонь сикха и, по-приятельски кивнув ему, уходит.

Вдруг он слышит за спиной громкий голос сикха:

— Эй, бабу-джи! Сколько вы дали?

Обернувшись, Чандар видит спешащего к нему сикха:

— Еще две аны, сахиб!

— Я же всегда плачу тебе четыре аны, сардар-джи, — говорит Чандар, как бы напоминая водителю, что он его постоянный пассажир. — Я на твоей коляске десятки раз этой дорогой ездил и всегда за четыре аны.

Однако по неприязненному взгляду сикха видно, что ему нет никакого дела ни до Чандара, ни до других его пассажиров.

— Кому-нибудь другому четыре аны платили, — говорит он по-панджабски. — Я беру шесть.

И снова протягивает руку.

Нет, разве тут дело в каких-то двух анах? Чандар сует в ладонь сикху недостающие деньги и направляется к дому Индиры.

Да, Индира встретила его так же, как и раньше. Она ждала возвращения мужа, который почему-то запаздывал. Радушно приветствовав Чандара, она усадила его.

— Ну, рассказывайте, какими судьбами оказались здесь?

В ее глазах светилось прежнее дружеское участие. Но через несколько минут она нетерпеливо сказала:

— Уже девять, а он обычно приходит с фабрики в восемь. Что это с ним сегодня?.. Чаю хотите?

— Разве от чая можно отказаться? — весело отозвался Чандар и поудобнее расположился в кресле. Теперь от его усталости не осталось и следа, душа освободилась от гнетущего чувства одиночества.

Служанка принесла поднос с чаем. Пока Индира расставляла чашки и разливала чай, Чандар смотрел на нее. Она совсем не изменилась. Те же руки, лицо, жесты. Все так знакомо. И она так же полна участия к нему. Его мысли прервал вопрос Индиры:

— Сколько положить сахару?

В мгновение ока рассыпалась в прах его умиротворенность, которой он так и не успел как следует насладиться. Спазма сжала горло, снова навалилась гнетущая усталость. На лбу выступил пот. Но он все еще не хотел смириться с этим и предпринял отчаянную попытку вернуть прежнее чувство.

— Две ложки! — ответил он подчеркнуто громко.

Сейчас она все вспомнит и засмеется: «Две ложки сахару? А не боишься, что горло заболит?»

Но она ничего не заметила. Положила две ложки сахару и протянула ему чашку.

Он пил чай так, словно это была отрава. Индира говорила не умолкая, но теперь ее болтовня казалась ему сплошным притворством. Она разговаривает с ним только из вежливости. Его душа рвалась отсюда. Ему хотелось в отчаянии биться головой о стену.

Кое-как он допивает чай и уходит, вытирая пот с лица. Индира что-то говорит, но он уже не слышит.

Выйдя на улицу, Чандар останавливается и с трудом переводит дыхание. Горло пересохло, и во рту неприятная горечь.

На углу переругиваются пьяные шоферы такси, по улице бежит собака. Откуда-то наплывает запах жареной рыбы. Возле лавочки торговца бетелем несколько парней пьют прямо из бутылки кока-колу. Мимо проехал мотороллер. У автобусной остановки стоят пассажиры с узлами.

На перекрестках все так же злобно горят огни светофоров. Во все стороны мчатся автомашины, моторикши, автобусы и мотороллеры.

Чандар, измученный и обессиленный, отправляется домой. Ботинки ужасно жмут, и все острее чувствуется запах потных носков.

Наконец из последних сил он добирается до дому и, войдя, точно гость садится на стул. В этом нет ничего необычного. Нирмала с улыбкой смотрит на него, кладет руки ему на плечи и спрашивает:

— Устал?

— Да, — отвечает Чандар и нежно смотрит на нее. На душе у него хорошо. Сейчас ему приятна даже эта чужая комната, которую они снимают. Она кажется ему своей.

— Иди, умойся, — говорит Нирмала и начинает собирать на стол.

— Я не хочу есть.

— Почему? — ласково спрашивает она. — В чем дело? Ты и утром ничего не ел перед уходом. А в обед поел что-нибудь?

— Да, — говорит он, не отрывая от нее глаз.

Нирмала удивленно смотрит на него, потом устало садится.

Взгляд Чандара рассеянно скользит по комнате, затем снова останавливается на Нирмале. Она берет книгу и начинает читать. Его взгляд по-прежнему прикован к ней.

В свете, падающем сзади, ее волосы блестят, как шелковые нити. Ресницы похожи на длинные мягкие пушинки, у висков — завитки локонов. Под глазами — тени. Стальной браслет с запястья сдвинулся к локтю. Все привычно, давно знакомо…

Взгляд Чандара отыскивает знакомые приметы на ее теле, на ногтях, на пальцах, на пухлых мочках ушей…

Он встает, задергивает занавески на окнах и ложится на кровать. Здесь он не чувствует себя одиноким, чужим, отверженным. Цветы в вазочке напротив принадлежат ему, одежда — его собственная, он чувствует это даже по запаху.

Все, что его окружает, хорошо ему знакомо. Даже в ночной темноте он без труда отыщет здесь любой предмет, может дойти до двери и ни на что не наткнется.

С лестницы доносятся шаркающие шаги Гулати, и его охватывает беспокойство. Тихим голосом он зовет Нирмалу. Когда она ложится, кладет руку ей на грудь.

Он чувствует, как мерно колышется ее грудь. Как хочет он, чтобы и прикосновение тела Нирмалы, и любое движение ее души уверили, убедили его, что он не одинок, что между ними существуют неразрывные узы…

Он касается ее ногтей, дотрагивается до век, хочет забыться, пряча лицо у нее на груди. Знакомый запах ее волос проникает в самую глубину его существа. Дыхание Нирмалы учащается.

Он гладит ее полные руки, мягкие круглые плечи. Нирмалу пронизывает дрожь. Он чувствует, как близка она ему каждой клеточкой своего тела, как трепещет под его ласками. Бурной волной прихлынула к сердцу горячая кровь, и становится единым дыхание…

Вдруг он замечает свет в комнате Бишана Капура и табачный дым, который вьется сквозь железную решетку на окне и исчезает в темноте переулка.

Но теперь Чандар забыл о своем одиночестве. Он целиком отдался знакомому запаху, знакомому дыханию, знакомым прикосновениям… Ему ничего больше не нужно. Только бы не быть одиноким. Обрести былую веру…

Все тихо вокруг. И успокоение приходит к Чандару. Радостный, сжимает он Нирмалу в объятиях, вздымающийся прилив подхватывает его и увлекает за собой в глубины бездонного океана единения.

Дыхание Нирмалы постепенно становится ровным, притяжение ослабевает, прилив спадает.

Но Чандар не хочет выпускать ее из объятий. Прилив спадет, и он вновь останется одиноким. Одиноким, как ракушка на пустынном и враждебном берегу.

Нирмала высвобождается из его рук и устало откидывается на подушку.

Все кругом засыпает. Ночь опустилась на землю. Не слышно ни голосов, ни звуков.

Нирмала поворачивается к нему спиной и погружается в глубокий сон. Он смотрит на нее…

…Страх перед одиночеством охватывает Чандара. Он дотрагивается до плеча Нирмалы. Ему хочется повернуть ее к себе, но рука его словно онемела. Он ложится на спину и смотрит в темноту. Незаметно его веки смыкаются…

Часы на полицейском участке пробили два часа. Сон отлетает. Еще окончательно не проснувшись, Чандар вздрагивает. Тишина пугает его. Он протягивает руку, чтобы убедиться, здесь ли Нирмала. Рука нащупывает ее волосы, рассыпавшиеся по подушке, шелковистые, мягкие… Он зарывается в них лицом.

Потом рука касается ее круглого плеча. Нежная кожа, прикосновение которой так знакомо… Он медленно проводит рукой по ее телу, прислушивается, стараясь уловить ее легкое дыхание. Надо же удостовериться, что он не один.

Она и сейчас лежит к нему спиной. Вот сказала что-то во сне. У Чандара замирает сердце. Только бы Нирмала не проснулась! Если она нечаянно вздрогнет, испугавшись его прикосновения, он тотчас почувствует себя чужим для нее!..

Нирмала спит, но дышит неровно, как бывает при испуге. Может быть, ей снится что-то страшное. Чандар замирает. Неужели она не узнает его прикосновения?..

И вдруг он начинает трясти ее за плечо и, не помня себя, кричит:

— Нирмала! Нирмала! Проснись!

Она сразу вскакивает и, протирая глаза, старается понять, в чем дело.

Чандар наконец включает свет, хватает Нирмалу за плечи и, нагнувшись к ее лицу, в страхе спрашивает:

— Узнаешь меня? Ты узнаешь меня, Нирмала?

Нирмала недоуменно смотрит на него:

— Что случилось?

Он не отвечает. Его глаза что-то ищут в ее лице.

Перевод с хинди В. Балина.

Вьянктеш Дигамбар Мадгулкар

ЗАМОРСКАЯ КУРИЦА

Рассказ

Вьянктеш Дигамбар Мадгулкар (род. в 1927 г.) — прозаик, признанный мастер «деревенской темы». Пишет на языке маратхи. Автор нескольких романов, среди которых особенно известен роман «Деревушка Бангарвади» (1955), и сборников рассказов: «Следующий шаг» (1950), «Деревенские истории» (1951), «Земля-кормилица» (1954) и другие. На русском языке публиковались отдельные рассказы Мадгулкара.

Когда жители села, наскоро позавтракав, отправились утром на покос в луга, странную картину увидели они у дома старосты. Он сидел на корточках на пустом дворе, спиной к своему ветхому дому, а перед ним стояли огромные, необычного вида петух и курица. Староста горстями доставал зерно из кармана и рассыпал его перед птицами.

Мимо шли люди с косами, серпами, веревками. Они смотрели и изумленно гадали, отчего это староста, который никогда прежде и пальцем не пошевельнул, чтобы сделать что-то по дому, вздумал вдруг собственноручно кормить кур. Сидит себе, сыплет и сыплет зерно. И зерно-то не червивое, не гнилое, а чистое, отборное. «Такое зерно пускать на ветер! — ахали крестьяне. — Да в своем ли он уме?»

Правда, куры-то необыкновенные. И где он взял таких? Красивее и больше самых лучших кур в деревне. Петух огромный, с большим, в ладонь, кроваво-красным гребнем. Белоснежный наряд его точь-в-точь как мундир полицейского начальника. Клюет по зернышку, важно, с достоинством. Часто останавливается, гордо выпрямляет округлую шею. Трясет красной бородой, спокойно глядит круглым глазом на столпившихся вокруг людей. Курица под стать ему. Пышная, как раздобревшая от довольства жена полицейского начальника. Клюет деликатно и скромно, с солидностью вытягивая и втягивая шею. Плавно переступает с ноги на ногу.

Действительно, замечательные куры! Но чтобы их староста кормил, это уж чересчур!

Лицо старосты вовсе не выражало радости от того, что толпа зевак глазеет на него. Однако с курами он обращался по-прежнему почтительно, а те держались с надменностью государственных чиновников.

Махада Рану, откашлявшись, сплюнул налево и тихо спросил:

— Английской породы, патил?[103]

Староста глянул на него снизу вверх, переспросил:

— Что ты сказал?

— Английской, говорю, породы?

— Да, да, — кивнул староста и снова повернулся к птицам.

Мальчик-мусульманин, который вел коз на пастбище, долго что-то прикидывал в уме, потом спросил:

— Махада, потянут они на четыре шера[104], как думаешь?

Ему ответил Сопана, стоявший тут же, заложив руки за спину:

— Конечно, потянут. Пяти нашим курам этих не перетянуть.

И зеваки пустились в рассуждения.

— Откуда они все-таки? А, Сопана?

— Не английские, нет, я думаю. Японские, наверно.

— А что это такое?

— Есть такой дистрикт[105]. Должно быть, они оттуда.

— Откуда ты знаешь?

— Мало я их у своего хозяина видел, когда в Бомбее жил?

Петух вдруг закружил вокруг своей подруги. Курица удирала, петух догонял, хлопая крыльями, клевал ее. «Кхо-кхо-кхо», — надрывалась курица. Пыль поднялась столбом. Староста посасывал види и невозмутимо наблюдал за происходящим.

Сопана спросил:

— Сколько отдал за пару?

— Не мои они, Сопана.

— Да? Вижу, новые — думал, твои.

— Да нет.

— Гости привезли?

— Нет. Государственные они.

— Государственные?

— Ну да. Государство прислало для нашей деревни.

Крестьяне переглядывались в недоумении. Государство? Государство наказывает за преступления. Платит жалованье старосте и податному. Не внесешь налог — взыскивает. Но куры? Чтобы государство присылало в деревню кур? Тут есть о чем подумать. Махада сказал:

— Ну да, приезжают ведь к нам начальники по всяким делам. Надо же их кормить. Деревенские куры для них не годятся.

— Помолчал бы, дурень, если не знаешь. Как же, станет государство для того кур посылать!

— А для чего тогда?

Петух одержал верх в погоне. И теперь курица с пылающим гребешком покорно ходила с ним рядом. Вдруг петух остановился, поднял левую ногу и, выпятив грудь, испустил хриплый и гордый крик.

На крик этот вышел из дома живший по соседству ювелир, подошел к группе зевак, поглядел на заморских птиц, спросил:

— Это он кричал?

Ювелир был старый и беззубый. Седые волосы росли на его груди, торчали из ушей. Он поднял руку, в которой держал щипцы, и произнес:

— Сколько лет я слушаю по утрам петухов. От первого крика на заре. Но такого еще никогда не слышал.

— Это государственный петух, — гордо сказал староста.

— Ого, — удивился ювелир, — сто рупий, наверно, не меньше, стоит эта пара.

— Похоже на то, — согласился староста. — Сейчас правительство проводит реформу в деревнях. Нам велено хорошенько смотреть за этой парой, чтобы они быстро размножались. Тогда лет через шесть в деревне будут только такие куры.

Так вот в чем дело! Вот зачем эти куры! Махада сказал:

— Значит, это государственные куры, патил?

— Ну да!

— Порода-то нежная. Не дай бог, болезнь какая пристанет. Что тогда делать?

Староста призадумался. До сих пор такая мысль не приходила ему в голову. Но, поразмыслив, он ответил:

— Английские куры не болеют, Махада. А заболеют, правительство пришлет порошки. Как дашь, сразу поправятся.

— Это хорошо, патил. Если мои заболеют, я приду к тебе.

— Ну и болван! Лекарство-то английское. Нашим курам оно не поможет, — схитрил староста.

Крестьяне стали понемногу расходиться, отправились на луга, толкуя о заморских курах.

Спустя несколько дней в деревне неожиданно появилась арба ревизора. Староста до смерти перепугался.

В храме Марути[106] расстелили ковер, положили подушки, валики под спину. Возница ревизора приказал старосте скорее принести воды. Умывшись, ревизор повеселел, потребовал бумаги. Ему принесли груду расписок, прошений и прочих документов, и он с головой погрузился в них, принялся выискивать ошибки. Староста и податной боязливо присели на краешек ковра. Почтенные деревенские старцы, в пиджаках и с покрытыми головами, в напряженных позах застыли в сторонке. Снаружи, на площади, было пусто, только нищий чертил камешком что-то в пыли. Больше никто не решался подойти к храму. Было так тихо, что каждый боялся пошевельнуться. Лишь изредка кто-нибудь неслышно шептал что-то соседу. Ревизор, нацепив очки на огромный нос, шелестел бумагами, листал их, перекладывал, рылся в пухлых пачках.

У стены храма столбом замер возница. Он, не мигая, глядел в угол, где на вешалке висел синий форменный мундир ревизора, а внизу лежали стянутый кожаными ремнями тюк с постелью, корзина со съестным, ковш для питья, зонтик и небольшая кожаная сумка — дорожное имущество сахиба.

И вдруг точно взорвалась бомба.

— Ослы! Бесстыдники! Подлецы! — завопил ревизор. — Хлеб казенный даром жрете! В цирюльники бы шли![107] Бездельники! Отцы за вас работать будут?[108]

У старосты и податного вытянулись лица. Они вздрогнули, прижали руки к груди и втянули головы в плечи, словно ожидая, что ревизор их ударит. Старцы затряслись от страха и плотнее придвинулись друг к другу. Они испугались, что ревизор сейчас спросит, чего это они здесь торчат. Но встать и уйти не решались.

От гнева лицо ревизора сделалось медно-красным, из его горла вырывались нечленораздельные звуки.

— Скоты! Дармоеды! — снова завопил он. — Как дело делаешь, кулкарни?[109] Разбойник! Прохвост! Людей грабишь? Всех я вас!

Староста с мольбой протянул руки:

— Помилуй, господин.

— Помиловать? Бесстыдники! Проходимцы! Сколько дохода вместе сожрали? Ослы! Негодяи!

Ревизор брызгал слюной, он шипел, как маис на сковороде. Староста совсем сник. Податной делал вид, что напуган до смерти, но про себя думал: «Кричи-кричи! Мало вас здесь перебывало? Не продырявлюсь от твоего крика».

Ревизор орал до самого полудня, отыскал сто тысяч ошибок и с тем принялся за обед. Опустошив корзину с едой, он приутих и лег поспать в холодке. А возница ревизора отвел в сторону голодного, напуганного старосту и зашептал ему в ухо:

— Приготовь вкусный ужин для сахиба — и все сойдет.

— Ну? — обрадовался староста. — Чего-нибудь сладкого?

— Зачем сладкого? Чего-нибудь посущественней. Курицу там зарежь, еще…

— Хорошо, хорошо. Сделаю, — торопливо согласился староста.

Он прибежал домой и, запыхавшись, сказал жене:

— Сахиб до вечера останется. Надо приготовить хороший ужин.

К вечеру ужин был готов. Возница пришел, сложил его в корзину и унес. Ревизор насытился, размяк и подобрел. Он написал положительный отзыв и собрался уезжать.

— Вкусно у тебя готовят, патил! Я и не знал, что у вас такие замечательные куры.

Староста заулыбался, робко предложил:

— Если хотите, возьмите на дорогу еще парочку.

Ревизор ничего не ответил, но его возница пошел следом за старостой.

— Сахибу очень понравились куры, — сказал жене староста. — Требует еще, чтобы взять в дорогу. Говорит:

«Я не знал, что у тебя такие вкусные куры».

— Ишь, разгорелся аппетит у твоего сахиба! Кур требует. Сказал бы ему, что нет у нас хороших кур.

— ??

— Каждый будет приезжать и кур требовать? Так у меня ни одной птицы в курятнике не останется. Не наших кур я сегодня зарезала.

— Что-о-о?!

— Казенных, тех, что прислали.

У старосты подкосились ноги.

— Врешь?!

— Ну да. Чего мне врать?

— Боже мой! — простонал староста. — На виселицу меня отправить захотела?

Возница стоял у двери и все слышал. Староста увидел, как он повернулся, направился к арбе, и с ужасом подумал, что вот сейчас все это станет известно сахибу. Стеная и хватаясь за голову, староста бросился вслед за возницей, чтобы как-нибудь уладить дело. Он догнал ревизора, когда тот, развалясь в арбе, уже выезжал из деревни. Понурив голову, как побитая собака, поплелся староста рядом с арбой.

Ревизор спросил:

— Принес курицу, патил?

Староста жалко улыбнулся, беспомощно развел руками:

— Нет больше таких кур, сахиб.

— Каких «таких»?

— Английских, сахиб.

— Ишь ты! Английских кур держишь?

— Нет, сахиб, не мои это были. Это…

— Что это? Чего замолчал?

— Да вот, сахиб.

— Ну!

— Смилуйся, сахиб! Жена виновата. Без меня, сахиб, казенных кур погубила.

— Осел! Бесстыдник!

Староста повалился в пыль перед арбой, жалобно взывая:

— Смилуйся, господин!

— Смилуйся-смилуйся! Да теперь калектар[110] сожрет меня, с живого шкуру сдерет. Болван! Негодяй!

— Не моя вина, сахиб, жена схитрила. Я и не знал. Пожалей на первый раз, сахиб. Смилуйся, господин!

Целую милю так и двигалась эта процессия: арба с ревизором, а за ней староста. Ревизор сыпал проклятиями, староста падал ниц, кланялся, умолял. Наконец сахиб сказал:

— Ступай назад! Напиши мне донесение, что куры от болезни подохли. Я дам подтверждение. Пошел! Убирайся! Осел! Мошенник! Негодяй!

Перевод с маратхи Н. Краснодембской.

Гаджанан Мадхав Муктибодх

ЗЛОСТЬ

Рассказ

Гаджанан Мадхав Муктибодх (1917—1964) — крупнейший представитель нового направления в литературе на языке хинди — «наи кавита» («новая поэзия»). Это направление возникло после обретения Индией независимости и отражает происходящий в развивающихся странах процесс творческого освоения, адаптации современной западной культуры. Широкую известность как поэт и прозаик Муктибодх получил после смерти. Публиковал свои стихи в основном в журналах, участвовал в антологии «новых поэтов» «Семерица струн» (1943); кроме стихов, выпустил сборник критических статей и две книги о литературе и культуре Индии. После смерти поэта были изданы сборники стихов «Лицо луны — кривое» (1964), статей «Эстетика новой литературы» (1971) и сборник рассказов «Человек, поднявшийся из низов» (1972). Произведения Муктибодха переводились на русский язык.

Едва она открыла глаза, как почувствовала, что тяжесть, давящая на грудь, не исчезла. Она не могла понять, на кого сердилась во сне, кто это иногда, не стесняясь, открыто, иногда тайно, исподтишка донимал ее, выводил из себя. Казалось, огромная гора, тяжестью в земной шар, всю ночь давившая на грудь, и теперь покоится на ней.

Открыв глаза, она взглянула на дверь, которая находилась напротив. Дверь все еще была закрыта, через стенку было слышно, как кашляли и отхаркивались старые свекор и свекровь. Из кухни не доносилось ни звука: значит, все еще спят и чай не готов. Впрочем, тишина длилась недолго: вскоре послышались какие-то шорохи, раздался звон посуды. Но мысль, что муж начал готовить чай, не обрадовала, а, напротив, обозлила ее — словно все тело облили едкой щелочью. Эта щелочь вытравляла в ее душе доброе, она с неприязнью думала о человеке, ради которого когда-то пошла бы на все, жизнь бы за него отдала, но как он изменился к худшему!

Она рывком поднялась с постели и, распаляя себя злобой, толкнула спящего рядом с ней младенца, чтобы он заплакал, зашелся в крике, чтобы, услышав его истошный вопль, всполошились, забегали, заохали и запричитали все в доме: свекор и свекровь, старший сын, сдавший экзамен на бакалавра и совсем отбившийся от рук, муж. Это была ее месть дому, — прежде она никогда не выходила из себя.

Она наскоро причесалась, вошла в кухню. Муж, сидя на корточках перед плитой, молча готовил чай, рядом стоял их худенький трехлетний сын. Старшая дочь наполняла водой из крана ведро.

За окном лил дождь, косой и монотонный.

Двое детей, у одного из которых была астма, не взяв с собой зонтиков и не надев ничего теплого, ушли в школу. Сама она мучилась бронхитом.

Но, не думая о себе и о детях, она настежь распахнула окно в кухне. Повеяло сыростью — это ворвался в окно мокрый и колючий ветер с далеких, в синеватой дымке, гор.

Муж посмотрел на разметавшиеся волосы жены и в душе содрогнулся. Он понял, что сегодня ему придется несладко.

Но он не подал вида, начал разливать чай по чашкам и сказал детям, какую чашку отнести дедушке, а какую — бабушке. Жена ушла. Ему на спину падали дождевые капли, край дхоти намок. Он подошел к окну, чтобы затворить ставни, прикрепленные к старым рамам, и не смог оторвать взгляда от далеких свинцовых туч, обложивших горизонт, сквозь которые прорывались золотистые лучи восходящего солнца. Берег пруда тонул в тумане, пропадал в голубовато-зеленой дымке, но уже светились, отражаясь в воде, верхушки деревьев. Появилась надежда, что скоро распогодится.

Он оцепенело смотрел на величественную панораму, развернувшуюся перед ним до самого горизонта. В воздухе была такая свежесть, такая прохлада, что тревожное и тоскливое чувство в его душе перешло в странное волнение, он затрепетал.

Но тут же к нему вернулась привычная озабоченность. Он с силой захлопнул ставни, прогнал с кухни детей и сел на складной стул с чашкой чая в руках.

Отхлебывая чай, он переживал только что увиденное. И неожиданно понял: человек неотделим ни от своего внутреннего мира, ни от того, что происходит вне его. Приметы внутренней жизни проявляются в снах, мыслях и рассуждениях. У человека есть потребность замкнуться в собственной скорлупе. К чему выглядывать наружу? Этим пусть занимаются те, кто протестует против внешнего мира.

Никто же не станет возражать, что в математике (а он изучал ее и даже получил степень бакалавра) существуют мнимые числа. Кто скажет, что эти мнимые числа не нужны? Разве им не следуют еле заметные движения природы? Не придуманы же просто так отрицательные величины и квадратный корень из отрицательного числа? Доказано же, что прямая линия есть разновидность кривой. И это истинная правда (попробуйте ее опровергнуть!), что непременно наступит пора, когда наука разовьется до такой степени, что человек, исследуя природу и заложенные в ней возможности, изменит наконец свою жизнь к лучшему. И все проблемы внешнего мира станут достоянием истории, не больше. Они покажутся нелепыми и ничтожными, и никому не будет до них дела, как и сейчас мало кого интересуют войны, которые вел правитель Бундела по имени Рана Дханга. Он убежден, что через сто лет общество благодаря науке достигнет такого совершенства, что человеку останется только дискутировать о проблемах философии и искусства. Да и много ли это — сто лет в жизни мира и общества? Не успеет история мигнуть, как они пролетят. Его внуки, без сомнения, увидят зарю новой жизни. Да что там внуки, может быть, это случится намного раньше. I don’t care, I will live in my dreams, this is my private world, and I am entitled to live in it, I am not prepared to let orders destroy it[111].

Он даже не заметил, как допил чай и как надел рубашку. Решил было налить себе еще чая, но тут перед ним появилась его мать, сгорбленная, с всклокоченными седыми волосами. Ее мучила одышка, тело сотрясал сухой кашель. Потемневшее, корявое лицо напоминало кусок угля.

— Дай мне чашку чая, Чунну, — попросила она жалобным, умоляющим голосом.

При этих словах матери сердце Чунну заныло, затосковало. Куда же подевались ее прежние энергия и смекалка рачительной хозяйки? Трудно предположить, что еще недавно она заправляла всем в доме. Теперь мать выпрашивала у него какую-то жалкую чашку чая. Его сыновний долг — поддерживать жизнь в этом дряхлеющем, замученном астмой теле. А как же иначе? Но его возможности так ограничены. После первой же выпитой чашки чая молока в доме почти не осталось, разве что две ложечки для жены. Что тут поделаешь?

Он посмотрел на мать и вдруг расхохотался, обхватил ее сильными руками, до боли сжал в объятьях.

— Отстань, отпусти, Чунну! — вскрикнула она. — Ой, что ты делаешь, Чунну!

Он приподнял мать и закружился с ней, приближаясь к восьмилетнему Бабуа. Мальчик захлопал в ладоши. Прибежал Бунду — трехлетний малыш и застыл в изумлении. Потом он бросился к матери рассказать ей, что вытворяет папа. Из смежной с кухней комнаты послышался глухой и раздраженный голос.

А потом произошло вот что: Чунну разбросал в кухне листки бумаги. Те самые, которые он аккуратно складывал в стопку и берег. Белые листки усеяли пол кухни, — ее было не узнать. Отец попросил Бабуа подобрать их, и тот взялся за это с необыкновенной старательностью. Собирал, складывал листки один к другому. Наконец вся бумага была собрана, связана в пачки и уложена в большой мешок.

Это были газетные вырезки, старые, сплошь исписанные школьные тетради, брошюры, которые до сегодняшнего дня казались ему важными, а сейчас представились обыкновенной макулатурой.

Когда с мешком на плечах Чунну, а точнее — Чуннилал Шарма, бакалавр наук, учитель, спускался по лестнице в кладовую, по его спине прошел холодок в предчувствии того, что вот-вот произойдет самое страшное — скандал с женой! Но его страх в данном случае оказался неосновательным. Путь был свободен.

Утренняя прохлада всегда оживляла его фантазию: он размечтался. Его дети уже взрослые. Трудятся не покладая рук. Не велика беда, что одеты они в обноски и рванье, зато без труда цитируют в своих речах Сартра и Неру. Борются за лучезарное будущее. Они полны энергии. Времена не те, что были прежде, ожидаются большие перемены. Нынешнее, его поколение всех смешит своей старомодностью. И тому подобное…

Тем временем жена Чуннилала налила себе чаю. Чай был крепкий, и две ложечки молока совсем не изменили его цвета. Выпив два-три глотка, она почувствовала облегчение. И тут увидела, что окно на кухне опять закрыто. Она тотчас же поднялась со стула и раздвинула ставни.

Ветер разметал облака по небу и гнал их на запад. Лучи взошедшего солнца сочно брызнули, разбегаясь во все стороны. Трава озарилась багряно-золотым светом. Далекую треугольную гору, казалось, окунули в голубой раствор.

Женщина стояла и любовалась этой картиной. Солнечный свет заливал ее лицо. Ей было хорошо. Она отнесла два ведра воды из кухни в комнату. Потом подошла к печке. Присела. Стала смотреть на пылающие головешки. Ей мерещились красные скалы, истекающие золотистым светом. Между скал вилась узкая тропинка горячей белой золы.

Огонь в печи разгорался трепеща, он звал, искал родственные души.

Она положила еще несколько полешек. Пламя заплясало. Появился огненный, золотой, как солнце, силуэт «играющего на свирели»[112].

Она обвела взглядом всю кухню. Медная посуда, расставленная по полкам, заиграла солнечными зайчиками. Женщина посмотрела на браслеты. Они были голубыми, и голубизна красиво оттеняла цвет кожи на ее запястьях. Неожиданно для самой себя, поддавшись бессознательному порыву, она поднесла руки ко лбу, словно склоняя голову перед чем-то неведомым и могущественным. И тогда умиротворение сошло на нее. Губы тронула слабая улыбка.

В печке гудело пламя. Поднялись кверху, заметались пурпурные, оранжевые, багряные языки. Она так и не начала стряпать. Но все подбрасывала, подкладывала поленья. Пламя набирало силу. Печь пылала жаром.

Женщина была во вчерашнем дне. А что произошло вчера? Что выбило ее из колеи, чуть не свело с ума? Но как она ни напрягала память — ничего не могла вспомнить. Может быть, вчера ничего и не стряслось, ничего особенного, может, это все от ее болезни, от ядов, которые обессиливали, подтачивали ее душу и тело, ослабляли рассудок. Их постоянное воздействие порождало в ней переживания и галлюцинации самоубийцы. События, ускользающие из ее памяти, по-видимому, и создавали гнетущую атмосферу, в которой она сгнивала заживо.

Когда же в красных, пылающих, искрящихся долинах печи распустились золотистые цветы и лозы разродились янтарным виноградом, она вспомнила детство и юность — и ей стало невыносимо жалко себя. Получи она образование, устройся на службу, может быть, ее дом не был бы на грани разорения, не пришлось бы терпеть позора, не входила бы через черный вход старуха-процентщица, по сравнению с которой любой ростовщик — благодетель.

Она вспомнила своих подруг: одна из них стала учительницей в начальной школе, другая — служащей в учреждении, третья — медицинской сестрой. Она с горечью ощутила свою ущербность, жизненную несостоятельность.

Проходит три года — и у нее опять ребенок. Рождение и смерть, долги, стыд, отчаяние от того, что не можешь прокормить семью, и работа, работа, работа!

Но вот что удивляло: среди этих мыслей отсутствовала мысль о муже. Что тут скрывать: когда-то она любила его без памяти. И теперь не считала виновником своих несчастий; хотя нередко срывала на нем злость. Удивительно устроена душа человеческая. Казалось бы, как тут не удержаться и не свалить вину на мужа, когда вся душа кипит злобой против него? Но в первую очередь она кляла себя: «Дуреха, ничему так и не выучилась!»

Женщина вздрогнула. Была бы она ученой — и счастье ее не обошло бы. Она нутром чуяла, что в делах преуспела бы куда больше мужа. Он у нее был из простофиль. Терялся, пасовал перед мелочами жизни. Она считала его настоящим сантом[113], но ни за что не назвала бы глупцом, даже и подумать так не смогла бы.

И тут, когда она, распустив волосы, предавалась размышлениям, неизвестно каким образом сноп искр вылетел из печи и поджег край ее сари.

В это мгновение она рассматривала чайную этикетку: на ней была изображена женщина. Лицо женщины было голубым с коричневыми тенями, и в руке она держала корзину, почему-то доверху полную цветов.

Чуннилал поднял с пола обрывок газеты, положил его на стул с грязным сиденьем, сел. Стал вытаскивать из мешка макулатуру. Среди бумаг попадались тетради, исписанные его детьми. Первые их каракули, арифметические задачки, названия стран и столиц государств, спряжение глагола в санскрите, — чего только в них не было!

Он опять задумался о будущем. Его дети вырастут. Удастся ли им окончить колледж? Денег на покупку книг нет, но он щедро поделится с детьми своими мыслями, идеями, надеждами. Сам будет учить их согласно научной методике. Удержит от соблазна жить так, как живут люди высшего круга, раскроет им глаза на ничтожность и пустоту этой жизни — и они с презрением отнесутся к подобному времяпрепровождению. Они поселятся среди бедняков, ничем не отличающихся от них. Просвещать бедняков, обучать их, пробуждать к новой жизни — нет цели благороднее. Он раздвинет границы их миропонимания, сделает их мышление реалистичным, будет жить в них и ими. Превратит их в революционеров, — его детям закладывать основы будущего общества…

Они напишут книги. Чванство, показной престиж, высокомерие будут ненавистны им, идущим путем просвещения и культуры…

Хозяин бакалейной лавки не знал, о чем размечтался Чунну. Он знал одно: красная цена этой макулатуре — шесть ан за фунт. Когда Чуннилал нащупал в своей руке пятнадцать ан, он несказанно обрадовался и, не теряя времени, пошел в ближайшую чайную за молоком.

Приближаясь к дому, он услышал крики. Плакали дети. Его старая мать всхлипывала, содрогаясь всем телом, в ее глубоких морщинах застряли слезинки. Лицо отца было ужасно, не лицо — разверстая могила. Отец лил на пол воду — ведро за ведром. В луже воды, распластавшись, лежала жена Чунну. На теле вздулись волдыри, словно земля вспучилась. Дети орали что есть силы, их крики, казалось, пронзали крышу и вырывались на улицу. Но во всем этом шуме чего-то не хватало — голоса жены.

Безучастная ко всему, она лежала на полу. Ее лицо, сердитое и нелюдимое, смягчилось, стало округлым и спокойным. В открытых глазах блуждали неясные мысли. Старики — мать и отец — чувствовали себя виноватыми: как это они не уследили, теперь их Чунну совсем обнищает.

Они всегда выглядели жалкими и заискивающими, но случившееся несчастье их вконец подкосило.

Между тем Чунну чувствовал: виноват он. Подошел к жене, приподнял ей голову. Жена пришла в себя, попыталась встать, рассеянно посмотрела в сторону — туда, где толпились дети.

И внезапно Чуннилал понял, что его уединению, его отрешенности пришел конец. Теперь, отбросив прекраснодушие, он не даст жизненным обстоятельствам скрутить его. Теперь он знает, что делать.

«Мазь от ожогов… Доктора… Вайдью[114]», — пронеслось в его голове. «Деньги!» — это слово с раскатистым гулом, словно в пещере, прогрохотало в нем. «Где же помощь?!» — крик, словно бой барабана, сотрясал его сердце.

Он внимательно осмотрел ожоги на спине жены. Их было шесть. Три очаговых, больших, три — маленьких, величиною с монету. «Обойдемся одной мазью, без врача справимся», — подумал он.

Вышел из дома, взял у соседей велосипед и поехал в аптеку.

Пока он отсутствовал, жена не проронила ни слова. У ее ног играл малыш, их последыш, а восьмилетний Бабуа осторожно смазывал ожоги лиловыми чернилами.

Чунну вернулся с мазью, присел возле жены, заглянул ей прямо в глаза, рукою прикоснулся к щеке. Заметил: ее глаза улыбались, губы слегка дрожали. Он вздохнул, — до чего же горька его доля! Ему представилось: все окружающие его — герои какого-то романа, созданные писательской фантазией, все они и близки ему, и в то же время невероятно от него далеки. Вот они, рядом, дорогие, замечательные, роднее не бывает, и все же — зыбкие тени, не более.

Чуннилал обнял жену. Ее губы тихо прошептали что-то. Он вслушался: «Не уходи больше, не оставляй меня одну». Голос жены был слабым, еле слышным, как будто доносился откуда-то издалека, из другого мира, из таких далей, что и сказать невозможно. Вот почему этот голос брал за душу, томил и услаждал.

Чуннилал устроил жену поудобнее, подложил ей под голову подушку.

Взволнованный, он открыл на кухне окно. Но то, что он увидел, были не деревья, не пруд, не горы — громоздились друг на друга города и деревни, улицы и переулки, из их недр слышался, перекатывался эхом голос жены: «Не уходи больше, не оставляй меня одну!»

Он налил в чашку чая и хотел было напоить жену, но увидел, что глаза ее закрыты, она спит. Чуннилал не стал ее будить, умилился ребенку: трехлетний малыш, играя складками ее сари, достал откуда-то шоколадные крошки. Восьмилетний сын заторопился было в школу, но вспомнил, что в доме несчастье, и стал перебирать чечевицу. Его руки были в лиловых чернильных пятнах.

Чуннилал растрогался. Любовь переполняла его.

Весь дом предстал перед его взором. Это были его мир, его жизнь.

Он не будил жену. Вышел на цыпочках из кухни, принес отцу чай. И вдруг ужаснулся: он забыл смазать ожоги. Как же это могло случиться?

Из кухни появился Бабуа:

— Мама чай просит.

От сердца отлегло. Он подсел к жене с чашкой чая.

Дети увидели, что на пороге стоит их сгорбленный старенький дедушка и протягивает отцу дрожащей рукой мазь от ожогов.

Перевод с хинди А. Бархударова и А. Сенкевича.

Разипурам Кришнасвами Нарайан

НАХОДКА

Рассказ

Разипурам Кришнасвами Нарайан (род. в 1906 г.) — старейший прозаик, пишет на английском языке. Автор ряда романов — «Свами и его друзья» (1935), «Бакалавр искусств» (1938), «Учитель английской словесности» (1945), «В ожидании Махатмы» (1955) и других, сборников рассказов, эссе и статей. Р.-К. Нарайан является лауреатом крупнейших литературных премии Индии. На русский язык переведены его романы «Гид» (в русском переводе «Святой Раджу»), «Людоед в Мальгуди», «Продавец сладостей», автобиография «Мои дни», книга индийских мифов «Боги, демоны и другие», а также ряд эссе и рассказов.

Работал я как-то — сказал мой разговорчивый попутчик — с одним археологом. Скитался по всей стране — тут что-нибудь изучу, там исследую, а то и в земле пороюсь. Чрезвычайно интересная профессия, хоть циники и называют нас порой гробокопателями. Работа моя нравилась мне очень. Начальником у меня был известный археолог, доктор всяких там наук. Человек высшего порядка, живший вне времени и пространства, весь погруженный в исследование седой старины; его не интересовала ни пища, ни крыша над головой, ни деньги, — только бы ему не мешали разглядывать какую-нибудь старую монету или обломок от чьей-то погребальной урны. Не было в Индии такого штата, в котором он не рыл бы землю. И каждый раз вытаскивал на свет божий что-нибудь важное для истории, проливал, так сказать, свет на жизнь народов отдаленных эпох. Его монографии, описывающие эти раскопки, занимают по несколько полок во всех крупных библиотеках. И вот как-то (бывает же такая удача!) его вдруг осенило, что в окрестностях Мальгуди можно покопать. Не берусь вам объяснить, с чего он это взял, но только эта мысль прочно засела у него в голове. Мне передали, что сей знаменитый муж устроился в старом бунгало и ищет помощника. И часа не прошло, как я предстал перед ним. Он сидел на полу и изучал какую-то странную коллекцию, разложенную прямо перед ним, — горшки и бусы, монеты, не имеющие никакой ценности, и пальмовые листья, все старое-престарое, того и гляди, рассыплется в прах. Рядом с ним стоял микроскоп, — он рассматривал в него эти предметы и что-то записывал.

— Что ты знаешь об археологических факторах этого района? — спросил он меня.

Я обомлел. Сказать по правде, я и не подозревал, что в наших местах есть какая-то археология. Мне было ясно, что место у профессора и жалованье зависят от того, что я отвечу. Я лихорадочно порылся в скудных исторических познаниях, приобретенных в начальной школе, и ответил:

— Да как вам сказать… До сих пор никаких методических работ здесь не велось, хотя время от времени какой-нибудь безграмотный крестьянин и находит во время пахоты странные обломки древней керамики и металла.

— Ах, вот как! — воскликнул он, навострив уши. — Что же они с ними делают?

— Да просто выбрасывают вон или отдают детям, — ответил я.

— Ужасно! — пробормотал он. — Почему бы вам не собрать все это в одном месте?

— Отныне я посвящу себя этому важному делу, господин, — сказал я.

На том мы и порешили. Он тут же взял меня к себе на службу, положив мне пятьдесят рупий в месяц. В мои обязанности входило всюду сопровождать его и помогать ему в работе.

Я был не дурак — и месяца не прошло, как я уже поднаторел в археологии. От моего внимания не ускользало ничто. Все, что попадалось мне на глаза, я подбирал, чистил, надраивал изо всех сил, а потом подавал ему на обозрение. С сожалением должен признать, что чаще всего это были бесполезные обломки известного периода, а именно: наших дней. Впрочем, однажды (я счастлив сообщить вам об этом) я сделал настоящее открытие.

Мы выехали как-то на субботу и воскресенье в деревню Сирал, расположенную в шестидесяти милях от города. Это прелестное местечко, насчитывающее около сотни домов. Река Сарайу огибает его с севера. Здесь она шире, чем в любом другом месте нашего района. На том берегу от самой реки идут великолепные заросли бамбука и тика. Самой современной постройкой в этой деревне был крошечный коттедж из двух комнат. Мой профессор занимал в нем одну комнату, а я — другую. Мы рыскали по окрестностям в поисках холмика, под которым, как мы предполагали, был погребен целый город. Наша находка должна была отодвинуть границы первой человеческой цивилизации на три столетия в глубь веков. Мохенджо-даро[115] поблекло бы по сравнению с нашим открытием. Легко понять, что поиск шел весьма напряженно. Профессору почему-то безумно хотелось переплюнуть Мохенджо-даро и все прочие открытия. Его заветным желанием было монополизировать открытие самой древней цивилизации и положить ей время, какое ему в голову придет. Мне это казалось слабостью с его стороны, вполне простительной, впрочем, для великого мужа науки, который столь многого достиг в жизни. Однако я отвлекся. Вернемся к моему рассказу.

Однажды я пошел на реку искупаться. Вечер был чудесный. Днем я как следует потрудился, помогая профессору отмыть и исследовать кусок цветного витража, найденного в поле неподалеку от деревни. Профессор провел весь день над этим стеклом. Он то и дело тряс головой и говорил:

— Вполне может быть, что это самая важная в моей жизни находка. Этот осколок витража, который вы видите перед собой, не простой археологический экспонат, а необычайно важное звено. Это флорентийское стекло, а ведь оно вышло из моды еще в пятом году нашей эры. Как же оно попало сюда? Его не найти ни в одном другом месте мира. Если в этом как следует разобраться, мы сможем многое добавить к ранней истории Древнего Рима и этой части Индии. В наших исторических представлениях произойдет настоящий переворот.

Весь день он только об этом и говорил. Он весь дрожал от возбуждения и потерял всякий вкус к пище.

— Мы должны продвигаться вперед с величайшей осторожностью, — бормотал он. — Не пропустить ни малейшей детали. Смотреть в оба. Мы находимся накануне великих открытий…

Я заразился его волнением, в глазах у меня загорелся жадный огонь открытий. В этом состоянии я и погрузился в тот вечер в воды Сарайу. Нырнув на самое дно, я задел рукой за какой-то твердый предмет, лежавший в песке. Ощупав его, я понял, что это каменная фигура какого-то божества. Я поднялся с ним на поверхность воды, вылез на ступеньки и, не вытираясь, принялся его разглядывать.

— Он открывает перед нами совершенно новые перспективы! — воскликнул профессор в восторге. При свете фонаря он внимательно рассматривал каменного божка. Изваяние было около фута высотой и гладкое, как стекло. Не мудрено, ведь оно пролежало под водой многие годы. У него недоставало одной руки, одного глаза, носа и рта. Сохранившиеся детали одежды и украшений профессор изучил с величайшим вниманием. Он просидел над божком до трех часов ночи. Спустя час он заглянул в мою комнату и объявил:

— Это древнеримское божество. Как оно попало сюда — историческая загадка, которой нам предстоит заняться, опираясь на свежие данные. История Индии получит теперь совершенно новое освещение.

Не прошло и двух месяцев, как все крупнейшие газеты и журналы в мире опубликовали подробности этого открытия. Исторические общества и конференции заслушали о нем доклады. На меня стали смотреть как на спасителя индийской истории. Ибо профессор настоял на том, чтобы мне воздали по заслугам. Университеты избирали меня своим почетным членом. Мне предложили несколько чрезвычайно выгодных должностей. После долгих препирательств было решено, что я нашел изображение одного римского императора по имени Тиберий II. Здесь не место излагать все соображения, приведшие к этому выводу. Можете не сомневаться, что основания на то у профессора были достаточно веские. Помимо тщательного исследования самого изваяния, он изучил древнеримские тексты, в которых упоминалась Южная Индия.

Следующие несколько месяцев мы провели в разъездах, читая лекции об открытии и демонстрируя наш экспонат. Потом я отправился вместе с профессором в Мадрас и начал работать над монографией. Она была задумана в виде монументального труда в тысячу страниц среднего формата, с таким же количеством фотографий и зарисовок. Вы поймете, почему она должна была вырасти до такого объема, если я скажу вам, что в ней намечалось комплексное изучение ранней истории Древнего Рима, истории Индии, археологии и этнографии. Мое имя должно было стоять на обложке рядом с именем профессора. Я понимал, что в этой монографии все мое будущее — слава, положение, а возможно, и деньги. Профессор предоставил мне заниматься ею, а сам уехал на север, чтобы продолжить начатые им ранее поиски, изыскания, изучения и описания. Меня хорошо знали во всех ученых обществах. Я приходил в библиотеку в семь часов утра, а уходил в одиннадцать вечера, я работал почти без перерыва, и весь день меня донимали вопросами люди, которых интересовало мое открытие. В газетах и журналах то и дело появлялись фотографии — «Соратник знаменитого археолога работает над монографией». Пресса неустанно докладывала публике о ходе работы. Наконец настал день, когда в газетах появилось сообщение: «Монография, работа над которой продолжалась многие месяцы, будет готова к печати через десять дней. Предполагают, что она будет драгоценнейшим вкладом в историю Индии…»

От непрестанного писания у меня сводило пальцы. Зрение мое было вконец испорчено. Я с нетерпением предвкушал завершение монографии. Профессор писал мне: «Выберите себе по вкусу любой курорт в горах, поезжайте туда на три месяца и забудьте обо всем…»

Гора рукописей на моем рабочем столе достигла метровой высоты. На этой стадии исследования я решил еще раз съездить в Сирал. Мне нужно было промерить то место, где я нашел изваяние. Прервав работу над рукописью, я поспешил в деревню. Я погрузился на дно и вынырнул на поверхность. Потом, усевшись на берегу, весь мокрый, стал записывать результаты измерений. В эту минуту к реке подошел какой-то человек и уселся рядом со мной. Мы разговорились. Я рассказал ему о своей работе в надежде получить от него дополнительные сведения. Он выслушал меня с подлинно крестьянским спокойствием. Когда я закончил рассказ, он мрачно помолчал, а потом попросил меня снова описать изваяние. Затем поджал губы и спросил:

— Откуда, вы говорите, этот бог?

— Из Рима.

— Где это?

— В Европе, — сказал я.

Он посмотрел на меня с удивлением, и я пояснил:

— Там живут европейцы…

— Не знаю, не знаю… Только если вы нашли вашего бога в этой реке, я могу вам о нем кое-что рассказать. У него нет носа и руки, верно?

Я подтвердил это, не подозревая, что за этим последует. Он сказал:

— Идите за мной, если хотите узнать кое-что о вашем боге.

Мы поднялись на крутой берег и пошли по тропинке, что вела через заросли бамбука и тика к часовне, одиноко стоящей вдали. Он подошел к часовне и сказал:

— Это божество стояло здесь.

Мы вошли. Крыша и притолока двери были так низки, что нам пришлось согнуться в три погибели. Внутри стояло изображение богини — на шее у нее висела гирлянда желтых хризантем, а у ног горел глиняный светильник. Справа от внутренней двери расположился крылатый страж около фута высотой. Мой проводник указал на каменного стража и сказал:

— Вот пара к тому, которого вы подобрали в реке. Он стоял по ту сторону двери.

Я глянул в направлении его указующего перста и увидел пустой пьедестал. Меня охватило сомнение.

— Я хочу посмотреть на это изваяние, — сказал я.

Он поднес к нему светильник — в дрожащем свете я посмотрел на небесного стража.

— Он ничем не отличается от того, что стоял по другую сторону двери?

Праздный вопрос! Изваяние было похоже на мою находку, как две капли воды, — только все у него было на месте.

— Где он был сделан?

— Я заказал его одному каменотесу в соседней деревне. Видите эту гору? Камень, что добывают там, идет на изображения, которые расходятся по всему свету. У подножья горы деревня, там их и делают.

— Вы знаете, когда он был сделан?

— Еще бы мне не знать! Я дал этому бездельнику двадцать рупий в задаток. Ну и тянул же он! Я ходил к нему в деревню целых два месяца, стоял у него над душой день и ночь, пока он не закончил эту пару. Они возникали прямо у меня на глазах: я все видел! А потом мы собрали пятьдесят рупий и отдали ему. Нам хотелось украсить наш храм.

Я поставил светильник и вышел из часовни.

— Что же вы горюете? — спросил он, глядя на меня. — Я думал, вам приятно будет узнать все это.

— Конечно, конечно, — заверил я его. — Только мне что-то нездоровится. А не расскажешь ли ты мне, как он оказался в реке?

— С удовольствием, — отвечал он. — Его туда отнесли и бросили. Не сам же он туда сбежал!

— Ах, вот как! — воскликнул я.

— Это целая история! Мы пошли в суд и добились, чтобы нашего храмового жреца сместили, да еще и оштрафовали в придачу. Теперь он к храму и подойти не может. На одних адвокатов мы истратили чуть не целую тысячу рупий. И готовы были истратить хоть целое состояние, только бы избавиться от нашего жреца. Дело разбиралось в Мальгуди, а адвоката мы пригласили из Мадраса.

— А что он такого сделал?

— Он, конечно, имел право на это место: его отец служил в нашем храме, так что, когда он умер, место перешло к нему. Только он страх как любил выпить, — просто сладу с ним никакого не было! С утра до ночи он только и делал, что пьянствовал, и все службы служил в пьяном виде. Мы просто не знали, как с ним быть. Сначала мы все терпели в надежде, что наступит день и богиня ему покажет! Мы не хотели быть слишком суровы, — ведь он был беден и никому не причинял зла. Но когда мы поставили небесных стражей у дверей, он забрал себе в голову странную мысль. Он говорил, что они неотступно следят за ним. Куда он ни повернется, они не спускают с него глаз. Они просто сверлят его взглядом, говорил он. Иногда он потихоньку подкрадывался к двери и заглядывал внутрь, чтобы поймать их врасплох. Но это ему никогда не удавалось.

«Они за мной следят!» — кричал он и в гневе принимался поносить их. Так продолжалось долгие месяцы. Он весь дрожал, когда ему нужно было пройти мимо каменных стражей. С каждым днем ему все труднее становилось переступать порог и проходить мимо них в часовню. Потом он стал жаловаться, что стоит ему отвернуться, как они начинают щипать его, пинать и дергать за волосы. Он боялся хоть на минуту отвернуться от них и двигался осторожно, не спуская с них глаз. Но когда он смотрел на одного, сзади его пинал второй. Он показывал нам синяки и царапины. Мы заявили, что отнесемся к его жалобе серьезно, если он хоть раз переступит порог храма трезвым. Со временем он сам придумал себе защиту. Он стал носить с собой молоток. На удар он отвечал ударом. Так он отбил у одного из стражей сначала нос, потом руку, потом ухо. Сначала мы этого не замечали. Судя по следам молотка, левый страж доставлял ему больше хлопот, чем правый.

Положение усложнилось, когда однажды он сбил стража с пьедестала и оттащил к реке. На следующее утро он заявил, что видел, как страж прошествовал к реке и погрузился в воду. Должно быть, он решил, что это послужит второму стражу хорошим уроком, если тот примется за прежние фокусы. Впрочем, второму стражу повезло. Мы отвели жреца в суд и добились его отставки.

На этом крестьянин закончил свой рассказ.

Я не сразу пришел в себя. Наконец я спросил:

— А разве вам не пришлось выудить стража и показать его судье?

— Мы не могли этого сделать. Наш пропойца отказался сообщить, куда он его бросил. Я только сейчас узнал, где его надо было искать.

В Мадрас я вернулся другим человеком. В тот день профессор как раз был там проездом. Я все рассказал ему. Он пришел в бешенство.

— Весь мир назовет нас болванами! — кричал он.

Мне нечего было ему возразить.

— Мне очень жаль, господин, — пробормотал я.

Он указал на груду рукописей на столе и заорал:

— Сейчас же брось всю эту чепуху в огонь, пока нас не объявили безумцами…

Я швырнул бумаги на пол и поднес к ним спичку. С минуту мы мрачно смотрели, как бушует огонь, а потом он спросил, указывая на изваяние:

— А с ним ты что сделаешь?

— Не знаю, — отвечал я.

— Брось его в воду! Ведь это ты вытащил его из реки! Какая глупость! — бушевал он.

Никогда раньше не видел я его в таком гневе. Я завернул стража в оберточную бумагу, отнес к морю и швырнул далеко в воду. Надеюсь, что он и по сей день лежит себе на дне Бенгальского залива. Только как бы — упаси бог! — его не проглотила какая-нибудь крупная рыба и не очутился бы он снова на столе у какого-нибудь ученого!

Спустя несколько дней в газетах появилось краткое сообщение:

«Уничтожена рукопись, над которой трудились профессор и его ассистент. Связанные с ней исследования отложены».

Профессор выдал мне двухмесячное жалованье и распрощался со мной навсегда.

Перевод с английского Н. Демуровой.

Амрита Притам

ЕДИНСТВЕННАЯ ПИАЛА

Рассказ

Амрита Притам (род. в 1919 г.) — панджабская поэтесса, новеллистка, романистка. Родилась в Лахоре в семье ученого-историка и поэта. В 1936 г. вышел первый сборник стихов Амриты Притам «Волны амриты». В 1955 г. за сборник стихов «Вести» ей была присуждена премия Сахитья акадами. Амрита Притам является активным деятелем Ассоциации панджабских литераторов, сотрудничает в литературно-художественном журнале «Арси», издающемся в Дели.

Рассказы Амриты Притам переводились на русский язык.

Я написала этот рассказ об известном художнике Сумеше Нанде в прошлом году, когда в Дели открылась выставка его работ. Всю неделю в газетах то и дело мелькали статьи о творчестве этого художника, написанные специалистами-искусствоведами. Я не могу причислить себя к разряду знатоков искусства, потому что разбираюсь в живописи ровно в той мере, в какой это доступно человеку, восприимчивому к искусству, хотя и не сведущему в нем.

Я бродила по залу, рассматривая экспозицию, многие из выставленных работ мне нравились, однако две из них произвели на меня особое впечатление. Под одной стояла надпись: «Верхушка чайного куста», под другой — «Единственная пиала».

На первой были изображены сборщицы чая на плантации высоко в горах. Сам художник давал такое объяснение своей картине:

— На верхушке чайного куста растут самые мелкие и нежные листочки. Ниже — листья покрупнее, и мы обычно пьем чай, приготовленный из этих листьев. А из верхних изготовляются самые дорогие сорта чая, по шестьдесят рупий за фунт. И это не удивительно. Подсчитайте-ка, много ли таких листочков можно собрать даже с целой чайной плантации?

Лицо молодой сборщицы чая на переднем плане было открыто зрителю лишь наполовину, но даже по профилю можно было судить о том, как она красива. На ум невольно приходило сравнение с чайным кустом: стоящая впереди девушка нежна, как его блестящие верхние листочки, а все другие сборщицы походят скорее на нижние листья, те, что погрубее. Но я ничего не сказала художнику о пришедшем мне в голову сравнении.

Приходилось ли вам слышать выражение: «Говорящий портрет»? Так вот, стоило взглянуть на девушку-горянку на второй картине Сумеша Нанды, чтобы признать справедливость этой фразы. Мне не случалось видеть в своей жизни ничего прекраснее. Художник не сказал об этой картине ни слова. Я же лишь заметила:

— Ваша «Пиала» так прекрасна, что не хватит жизни налюбоваться ею вдосталь.

Художник пристально посмотрел на меня. Ему было около шестидесяти лет. Не знаю отчего, но вдруг глаза его по-юношески засверкали.

— Такую трактовку я слышу впервые. Именно эту мысль я хотел выразить, когда писал свою картину. Даже мои друзья не поняли этого и подшучивали надо мной, — мол, Сумеш собирается осушить пиалу одним глотком, такая жажда его мучит… Да, вы угадали, действительно, мне не хватит жизни, чтобы насытиться этой красотой…

Было для меня в этой картине что-то до того притягательное, что я трижды приходила на выставку. И всякий раз я глаз не могла оторвать от женщины, изображенной на картине «Единственная пиала».

Во время моей первой встречи с Сумешем Нандой я непроизвольно и откровенно выразила свое впечатление. Я не претендовала на серьезный анализ мастерства художника. Но, очевидно, слова мои запали ему в душу, потому что в следующий раз он подошел ко мне и сказал:

— Мне хочется рассказать вам историю этой картины. Лет тридцать тому назад я изучал искусство Кангры[116] и жил в маленькой горной деревушке, неподалеку от чайной плантации Палампура. Картину я написал тогда же. Присмотритесь внимательно: девушка на переднем плане — она стоит к вам спиной — и есть та самая, которую я написал потом отдельно и назвал «Единственная пиала».

— О, я этого действительно в первый раз не заметила, только подумала, что если всех сборщиц уподобить нижним листьям чайного куста, то эту можно сравнить с нежным маленьким листиком на его верхушке.

В глазах старого художника вновь вспыхнул свет.

— Теперь я вижу, — сказал он, — что вы заслуживаете того, чтобы я рассказал вам подробнее историю этих картин. Вы первая, с кем я делюсь своей тайной…

Я звал эту девушку Туни, что на местном наречии означает «волшебница». Подлинного ее имени я не знал и не пытался выяснить. Это она объяснила мне, чем верхние листики на чайном кусте отличаются от всех остальных. Помню, я сказал тогда: «Ты тоже вовсе не похожа на своих сверстниц. Ты — словно листик на верхушке куста, тонкий и нежный. Кто же выпьет пиалу с таким дивным чаем?»

Была пора дождей. Вода в канале вышла из берегов и затопила дорогу, соединявшую эту деревню с соседними. Через три дня вода схлынула. Я стоял по одну сторону, Туни — по другую.

— Наконец-то! — крикнул я. — А то я уж было решил, что вода никогда не спадет!

Знаете, что мне ответила Туни?

— Господин, — сказала она, — не иссякают только людские слезы.

Я стоял как вкопанный и не отрываясь смотрел на нее. Ее лицо было так прекрасно! Неужели это ее слова? Я не верил своим ушам. Нечто похожее я прочел когда-то в одном бенгальском романе. Но ведь Туни не знает бенгальского. Видно, у горя на всем белом свете один язык!

Я побывал у Туни дома, познакомился с ее отцом, матерью, двумя братьями, невесткой. Потом я часто ходил к ним. Мне очень хотелось узнать, отчего в ее душе такая горечь… И я узнал. К Туни посватался человек, который дал ее отцу тысячу рупий. Но девушка ненавидела своего жениха и отзывалась о нем так: «Сущий дьявол, я даже во сне боюсь его!»

Однажды, когда мы были одни, я сказал:

— Хочешь, я спасу тебя от него?

— Каким образом, господин?

— Я дам тебе полторы тысячи рупий, а ты скажешь отцу, пусть он откажет жениху и вернет ему деньги.

Другая девушка на ее месте в порыве благодарности упала бы к моим ногам. Но Туни только спросила:

— Ты, господин, на мне женишься? — При этих словах сердце мое сжалось.

Когда-то я сказал ей: «Ты как листик на верхушке куста, тонкий и нежный. Кто же выпьет пиалу с таким дивным чаем?» И вот, оказывается, этим счастливцем могу стать я! А мне и в голову это не приходило. Я хотел заверить Туни, что дам ей денег просто так, без всякой корысти, но она опередила меня.

— Господин, — грустно сказала она, — разве могу я надеяться на милость судьбы?

Должен вам признаться, что жизнь меня не баловала и счастливым человеком меня вряд ли можно назвать. Я знал несколько женщин, но дороги наши сходились лишь ненадолго, мы разлучались, и я оставался один. Я уже утратил было надежду встретить когда-либо ту, которая станет моей спутницей на всю жизнь.

— Со мной тебе было бы очень трудно, Туни. Я как горячая вода, что обжигает рот всем, кто ее пьет.

И я ласково коснулся кончиками пальцев ее губ.

— Нет, нет, господин, я постараюсь не обжечься, — услышал я, и когда посмотрел ей в лицо, то вдруг понял: вот она, волшебница, та единственная, что даст мне счастье. Однако я сказал:

— Ты ведь не знаешь, что я встречал в своей жизни многих девушек и каждую сравнивал с пиалой, полной вина. Каждый раз я жадно пил это вино.

Туни засмеялась.

— И все-таки, ты, господин, не утолил своей жажды?

Я молчал. И Туни опять сказала:

— Обещай мне, господин, не отрывать от своих губ пиалу моего сердца до тех пор, пока она не опустеет, тогда можешь пригубить другую…

Когда я услышал эти слова, то понял, что все другие девушки привлекали меня своей внешней красотой, но ни одна из них не раскрыла передо мной своего сердца. А теперь Туни… О, если б только!.. Я не поднес бы к своим губам другую пиалу, может быть, оттого, что вино в той пиале, что предлагала мне Туни, никогда не иссякает…

Я переговорил с ее родителями, они дали свое согласие, и я отправился в город — устраивать денежные дела…

Когда Сумеш Нанда начал свой рассказ, было около восьми часов вечера. В восемь выставка закрывалась, и зал постепенно пустел. Никто нам не мешал. Вдруг художник замолчал. Я посмотрела на него, и по выражению его лица поняла, как мучительно для него продолжать свой рассказ.

На пороге зала появился сторож, — он хотел запереть двери. Я сделала знак рукою, чтобы он молчал; а сама с нетерпением ждала, когда художник снова заговорит.

Глаза Сумеша Нанды были закрыты. Слезы медленно текли по его лицу. Наконец он произнес:

— Когда я, достав в городе денег, вернулся назад, судьбе было угодно вырвать пиалу моего счастья у меня из рук…

— Отец Туни насильно выдал ее замуж? — вся дрожа, спросила я.

— Случилось более страшное. Тот, кого Туни называла дьяволом, чудовищем, — омерзительный старый ростовщик, прослышав о том, что помолвка его расстроилась, подослал в дом Туни слугу, и тот отравил девушку. Угли на ее погребальном костре были еще горячие, я взял один из них — в нем теплился огонь — и обошел вокруг костра, как бы совершая свадебный обряд…

Он опять замолчал. Я стояла рядом, опустив голову. С трудом разомкнув губы, художник продолжал:

— Туни сказала мне тогда: «Обещай не отрывать от своих губ пиалу моего сердца до тех пор, пока она не опустеет, тогда можешь пригубить другую…» Туни, которая смотрит на нас с портрета, — свидетельница того, что я выполнил ее просьбу.

Я взглянула на портрет девушки. Единственная пиала. Смерть вырвала эту пиалу из рук художника, но смерть бессильна стереть память о ней. Всю жизнь художник пил из этой пиалы, а она все не оскудевала.

Прошло около года с того дня, как мы встретились на выставке. Расставшись с художником, я сразу же написала о нем рассказ. Но он не позволил мне его напечатать. Я попробовала заменить в рассказе имена. Но он сказал:

— Пока я жив, я не разрешаю вам публиковать ваш рассказ. Вот когда я сделаю последний глоток из той драгоценной пиалы и меня не станет, пожалуйста, печатайте. Тогда и имена менять будет ни к чему.

И вот на прошлой неделе я прочла в газетах:

«Скончался известный художник Сумеш Нанда. В комнате умершего висела его картина «Единственная пиала». Других картин в ней не было».

Жизнь коротка, пиала любви неиссякаема. Сегодня я публикую этот рассказ. Я ничего не изменила в нем, и художник назван его истинным именем. Согласно его воле.

Перевод с панджабского Н. Толстой.

Мохан Ракеш

ХОЗЯИН ПЕПЕЛИЩА

Рассказ

Мохан Ракеш (1925—1972) — известный прозаик и драматург. Писал на языке хинди. Широкую известность Мохану Ракешу принесла пьеса «Один день месяца ашарха» (1958), явившаяся наиболее значительным произведением индийской драматургии послевоенных лет. Заслуженной популярностью пользуется в Индии и роман «Темные, закрытые комнаты» (1961), рассказывающий о жизни индийской интеллигенции. Перу Мохана Ракеша принадлежат также десятки превосходных рассказов. Рассказ «Хозяин пепелища» воскрешает в нашей памяти трагические события 1947 г., связанные с разделом бывшей Британской колонии на два самостоятельных государства — Пакистан и Индию. Тогда в ходе невиданно жестокой, спровоцированной колонизаторами индо-пакистанской резни безвинно погибли сотни тысяч людей. Печальная память тех дней до сих пор живет в сердце индийского народа.

Прошло долгих семь с половиной лет, прежде чем снова оказались эти люди в родном Амритсаре, отделенном от Лахора, как бы в насмешку, лишь узкой полосой земли. Конечно, накануне поездки они уверяли себя и своих близких, что им хочется просто посмотреть состязания по травяному хоккею между командами Пакистана и Индии, но в душе каждый из них таил острое, жгучее желание снова пройтись по улицам, которые семь лет назад стали вдруг чужими. И вот теперь приезжие мусульмане поодиночке и толпами бродили по городу. Они с жадностью, с нетерпеливым любопытством впивались глазами во всякий встречный — пусть даже самый обыкновенный — предмет, словно неожиданно перенеслись в какой-то сказочный волшебный мир.

Протискиваясь друг за другом в толчее узких торговых улочек, они возбужденно обменивались восклицаниями:

— Эй, смотри, Фатахдин, на Сахарном рынке почти совсем не видать арабских лавок!

— Помнишь, на этом углу хозяйка торговала горячими лепешками и пловом! А теперь тут какой-то бородач продает бетель!

— А вот он, Соляной базар! Небось эти бабенки так просолились, что лучше держаться подальше, а?..

Снова на улицах Амритсара замелькали остроконечные — на мусульманский манер — тюрбаны, запестрели красные турецкие фески. Многим сегодняшним болельщикам хоккея семь лет назад пришлось в страхе и панике покинуть родной город, и теперь все — увы, неизбежные! — перемены в нем повергали их то в изумление, то в отчаянье.

— О Аллах! Я знаю эту площадь — это же Джаймалсинх! Но почему она такая широкая? Неужели все дома вокруг начисто сгорели?

— Эй, Вали, посмотри-ка — мечеть. Они не превратили ее в сикхский храм!..

В свою очередь, и горожане с неприкрытым интересом разглядывали приезжих из Пакистана. Правда, одни, памятуя прошлое, и сейчас робко уступали дорогу некогда страшным мусульманам, другие, напротив, шли на них, не глядя, напролом, стараясь к тому же задеть ненавистного чужака локтем или плечом. Чаще, однако, местные жители наперебой расспрашивали пришельцев о переменах в Лахоре: так же ли нарядна и великолепна главная улица, красавица Анаркали?.. Верно ли говорят, что сгоревший рынок у Шахаламских ворот заново отстроен?.. А что теперь делается в Кришна-Нагаре?.. В самом ли деле Ришватпура[117] построена на взятки? А правду ли болтают, — хе-хе! — что будто бы девушки-мусульманки нынче не носят паранджу?.. В этих вопросах слышались такая теплота и задушевность, словно речь шла не о городе, а о человеке — близком, родном всем этим тысячам людей. Приезжие из Лахора были сегодня гостями всего Амритсара. С ними радостно было встретиться и говорить о былом.

Вот и Бамбуковый рынок — один из самых захудалых в Амритсаре, до раздела[118] вокруг него теснился небогатый мусульманский квартал. Сам рынок прежде состоял почти целиком из лавок, где торговали бамбуком да еще кое-каким строительным материалом. Все это в одночасье погибло в огне. Пожар на Бамбуковом рынке был, пожалуй, самым трагическим в Амритсаре происшествием тех недобрых дней. Это из-за него поползли по стране слухи, будто огонь поглотил весь город. На самом-то деле сгорели только прилежащие к рынку улицы, притом на каждый погибший в пламени мусульманский дом приходилось пять-шесть индусских. За семь лет кое-кто успел снова отстроиться, но пепелищ было еще много, и, соседствуя с новыми строениями, они болезненно поражали глаз свежего человека.

В этот день на Бамбуковом рынке было по-прежнему тихо и безлюдно, — обитатели его большей частью, как и бедные жилища их, погибли мученической смертью. Тем же, кто уцелел и бежал, недоставало, видно, и сейчас мужества хоть на миг вернуться в родные, но страшные своей памятью места.

Один только тощий старик мусульманин забрел в этот заброшенный квартал. В каком-то забвении оглядывал он и печальные руины, и новые домишки. Подойдя к переулку, ведущему с улицы налево, он привычно свернул было туда… и тут же остановился. Как видно, ему нелегко было сообразить — тот ли это переулок, в который так решительно хотел он вступить мгновение назад. Старик растерянно огляделся по сторонам. В переулке играли малыши, а чуть поодаль две женщины яростно награждали друг друга всяческими нелестными именами.

— Все здесь переменилось, кроме брани! — пробормотал старик мусульманин, тверже опершись на посошок. Худые его колени остро выпирали сквозь узкие штаны, а нижний край долгополой куртки был испещрен заплатами.

Из переулка выскочил плачущий мальчуган. Старик ласково позвал его:

— Иди-ка, иди сюда, сынок! Вот погляди, что я тебе припас!

Он запустил руку в карман куртки, надеясь отыскать там что-нибудь подходящее для подарка. Малыш замолк, но тут же опять скривил губы и залился плачем. Из переулка выбежала девушка лет шестнадцати — семнадцати, схватила мальчика за руку и потащила за собой. Тот, продолжая всхлипывать, попытался вырваться. Тогда девушка подняла его на руки и стала целовать, приговаривая:

— Ну-ну, не плачь, забияка ты мой милый! А то смотри — заберет тебя этот страшный мусульманин! Ну, замолчи же!

Старик опустил обратно в карман монету, которую хотел было подарить малышу. Потом снял барашковую шапку, сунул ее под мышку и почесал голову. В горле его было сухо, колени дрожали от усталости. Поискав взглядом хоть минутного спасения от палящего зноя, он увидел рядом с собой заколоченную досками лавку, встал в ее тень, облокотясь на прилавок, и снова надел шапку.

Угол переулка, где прежде, как ему помнилось, всегда стояли штабеля длинных балок, теперь занимал новый, в три этажа, дом. К нему тянулись электрические провода, на которых неподвижно, словно каменные изваяния, сидели два больших коршуна. Сквозь щель навеса пробивался косой луч солнца, и старик некоторое время разглядывал пылинки, кружащиеся в узкой полосе света. Но тут с его губ сорвалось восклицание:

— Эй, хозяин!

К переулку, погромыхивая связкой ключей, приближался молодой парень. Увидев мусульманина, он остановился.

— Вы как сюда попали, миян-джи?[119] — воскликнул он удивленно.

В груди старика что-то дрогнуло, руки его затряслись, он провел языком по пересохшим губам и, продолжая пристально вглядываться в юношу, спросил:

— А что, сынок, тебя, случаем, не Манори зовут?

Тот перестал играть ключами, крепко сжал их в кулаке и пробормотал:

— Откуда вам известно мое имя?

— Семь лет назад, сынок, ты был еще вот таким, — показал старик ладонью, наклонившись вперед и вымученно улыбаясь.

— А-а-а… Вы, наверное, из Пакистана! — протянул Манори.

— Да, мой дорогой. Но раньше-то мы жили здесь, в этом переулке. Может, слышал — сын мой, Чирагдин, шил для всех вас штаны и рубахи. А за полгода до раздела мы обзавелись тут собственным домом…

— О! Так вы — Гани-миян?

— Да, сынок, я ваш Гани-миян! Никогда уж мне не видеть моего Чирага, мою невестку и внуков… Что делать — дай, думаю, хоть на домик свой погляжу одним глазом!..

И, сняв шапку, он несколько раз провел дрожащей рукой по волосам, стараясь сдержать накипавшие на глазах слезы.

— Наверно, вы первым уехали отсюда? — сочувственно откликнулся Манори.

— Да, сынок, на горе свое… на беду свою ушел я один, не дождавшись их… Да если бы и дождался, то вместе с ними бы…

Он запнулся, почувствовав, что этих слов не следовало бы произносить, и замолк совсем, но слезы уже открыто бежали по его морщинистым щекам.

— Не надо, Гани-сахиб, не ворошите старое, — сказал Манори, трогая старика за руку. — Пойдемте, я покажу ваш дом.

А по переулку уже поползла весть, что за углом стоит злодей-мусульманин, который хотел сманить сынишку Рамдаси… Да, да, не подоспей сестра, старик украл бы малыша… Испуганные женщины втащили в дома расставленные у дверей табуретки, потом увели детей, оторвав их от игр. И когда Манори ввел старого Гани в переулок, здесь оставался только бродячий торговец-лавочник да у колодца под смоковницей крепко спал, широко разбросав ноги, Раккха-пахлаван[120]. Впрочем, само собой, из окон и дверей то и дело высовывались любопытные лица. При виде старика мусульманина соседи начали шептаться между собой, — они узнали Абдулгани, отца портного Чирагдина, хотя теперь борода его, некогда черная как смоль, стала совсем седой.

— Вот тут и был ваш дом, — сказал Манори.

Гани замер. Широко раскрытыми глазами смотрел он на то место, где должен был стоять его собственный дом. Он уже успел привыкнуть к мысли о гибели сына, невестки и внуков, но не был готов к новому потрясению. Во рту стало совсем сухо, пуще прежнего задрожали колени.

— Это… это пепелище — мой дом? — еле слышно, не веря глазам своим, спросил старик.

Манори видел, как переменился в лице Гани. Он крепче сжал его локоть и ответил растерянно:

— Но ведь ваш дом сгорел еще в те дни…

Подпираясь посохом, Гани-миян с трудом подошел к самому пепелищу. Это был пустырь, где местами багровели сквозь копоть груды кирпича. Все деревянные и железные части дома давно куда-то исчезли. Бог знает как сохранилась только сильно обгоревшая дверная рама, резко выделявшаяся черным пятном на почти голом месте, да чуть поодаль виднелись еще два обуглившихся шкафа — только кое-где сквозь черноту копоти пробивалась первородная белизна древесины. Пригнувшись, Гани оглядел все пепелище и через силу проговорил:

— Это… Это все, что мне осталось?

И тут ему словно отказали ноги, он опустился на пепелище, ухватившись руками за почерневшую дверную раму и приклонив к ней голову, а из груди его вырвались сдавленные, глухие рыдания:

— О Чирагдин мой!.. О Чирагдин!..

Деревянная рама выстояла на пепелище целых семь лет, прямо и непреклонно выступая из груды золы, но все-таки она стала гнить, и когда Гани-миян прислонился к ней головой, с нее посыпались ветхие белесые волокна, усеивая шапку и волосы старика. Вместе с волокнами из гнилой древесины вывалился земляной червь и пополз прочь по остатку кирпичной стены, из которой все еще торчал конец водопроводной трубы. В поисках нового укрытия червь то и дело приподнимал головку, но скоро, отчаявшись, повернул обратно.

В окнах виднелось все больше и больше любопытствующих лиц. Покачивая головами, соседи тихо говорили друг другу, что сегодня не миновать какой-нибудь беды. Пришел отец Чирагдина, уж теперь-то раскроется история, случившаяся здесь семь лет назад. Всем казалось, что само пепелище должно рассказать старому Гани, как это было… А было это так. Вечером Чираг ужинал с семьей в своей квартире на втором этаже, как вдруг снизу закричал Раккха-пахлаван и велел ему спуститься на минуту, будто бы желая сообщить что-то очень важное. В те годы пахлаван властвовал над всем переулком. Он притеснял даже индусов, что уж говорить о мусульманине Чираге!.. Оставив недоеденный кусок, Чираг спустился по лестнице. Жена его Зубейда и обе дочери — Кишвар и Султана высунулись из окон, чтобы узнать, в чем дело. Но едва Чираг появился в дверях, пахлаван сгреб его за ворот и, протащив несколько шагов за собой, швырнул наземь посреди переулка, а потом уселся ему на грудь. Перехватив занесенную над собой руку пахлавана с ножом, Чираг закричал: «Нет, нет, пахлаван!.. Не убивай меня! Да помогите же! Зубейда, спаси меня!..» Наверху отчаянно заголосили дочери. Зубейда с звериным воплем бросилась вниз по лестнице. Но уже один из учеников Раккхи крепко держал руки отчаянно сопротивляющегося Чирага, а сам пахлаван, коленями прижав к земле несчастного портного, рычал: «Что ты орешь, осел… Я хочу тебя отправить в твой любимый Пакистан! Понял?» И прежде чем Зубейда успела добежать до мужа, пахлаван «отправил его в Пакистан»…

Окна и двери соседей сразу захлопнулись, тем самым свидетели словно бы освобождали себя от всякой ответственности за случившееся. Но и за запертыми окнами они долго еще слышали надрывающие душу крики и плач Зубейды, Кишвар и Султаны. Впрочем, Раккха-пахлаван и его подручные в ту же ночь «отправили» всех троих в Пакистан, но другим, более длинным и мучительным путем. Трупы их позже были обнаружены в водах ближнего канала.

Два дня в доме убитого шел грабеж. На вторую ночь жилище мусульманина кто-то поджег. В ярости Раккха-пахлаван поклялся, что поджигателя живьем закопает в землю, ибо для того лишь и порешил Чирага, чтобы завладеть его домом. Он давно заготовил все священные жертвенные припасы, надеясь без отлагательств совершить в новом своем жилье обряд очищения от мусульманской скверны. Но поджигатель так и не отыскался, потому и угроза закопать его живьем осталась неисполненной. Тем не менее все семь лет Раккха-пахлаван считал пепелище своим владением и не позволял там ни привязать скотину, ни даже расположиться с лотком для торговли. Никто не смел взять с пепелища и обломок кирпича…

Вот теперь соседи и надеялись, что вся эта история так или иначе достигнет ушей старого Гани. А тот скреб ногтями золу родного пепелища, сыпал ее на себя и, прижимаясь грудью к уцелевшей дверной раме, сквозь рыдания причитал:

— Ну скажи мне, Чирагдин, скажи мне!.. Куда ты ушел от меня?.. О Кишвар, о Султана, детки мои милые, на кого покинули вы старого Гани? О-хо-хо-хо-о-о!..

И с прогнившей дверной рамы все сыпались и сыпались иссохшие древесные волокна.

Наконец кто-то разбудил спавшего под смоковницей Раккху-пахлавана, а может, он и сам проснулся. Когда ему сказали, что из Пакистана пришел Абдулгани и сидит на своем пепелище, рот его вдруг наполнился слюной, он хрипло закашлялся и сплюнул на каменную плиту у колодца. Приподнявшись, пахлаван поглядел в сторону пепелища, из недр груди его вырвался звук, похожий на шипение кузнечного меха, а нижняя губа оттопырилась.

— Гани сидит там, на своем пепелище, — повторил Лаччха, ученик Раккхи, усевшись рядом с наставником.

— Каком еще своем? Пепелище мое! — прорычал тот, снова отхаркиваясь.

— Но он там… сидит, — настаивал Лаччха, делая глазами какие-то таинственные знаки.

— Сидит!.. Ну и пусть себе сидит. А ты вот что — принеси-ка трубку!

Раккха сел, широко раскинув ноги, и потер руками обнаженные бедра.

— А если Манори… кое-что рассказал ему? — не унимался Лаччха, бросая на учителя все те же многозначительные взгляды.

— Надеюсь, ты понимаешь, что тогда Манори придется худо, а? — отрезал наставник.

Лаччха отправился набивать трубку.

Плиты колодца кое-где желтели пятнами опавших листьев смоковницы. Пахлаван поднимал их один за другим и растирал в ладонях. Когда явился с трубкой в руках Лаччха, он затянулся дымом и спросил:

— Значит, Гани больше ни с кем не говорил?

— Нет, ни с кем.

— На! — И Раккха, откашливаясь, отдал трубку ученику.

В эту минуту Лаччха увидел приближавшегося со стороны пепелища старого Гани, которого под руку вел Манори. Присев на корточки, он сделал нарочито долгую затяжку, тревожно взглянув на учителя, но тут же перевел взгляд на подходившего к колодцу Гани.

Манори шагал немного впереди старика, точно стараясь заслонить от него колодец. Но Раккха расположился так широко, что Гани еще издали разглядел его.

— Раккха-пахлаван! — вскричал старик, разведя руки в стороны.

Раккха выпрямился, поглядел на него, слегка прищурив глаза, и что-то нечленораздельно пророкотал в ответ.

— Не узнаешь меня, Раккха-пахлаван? — печально проговорил Гани, опустив руки. — Да ведь я Гани — Абдулгани, отец Чирагдина!

Пахлаван с ног до головы ощупал Гани-мияна недоверчивым взглядом, при этом в глазах старика затеплился слабый огонек надежды. Резкие морщины на его лице, казалось, разгладились. Нижняя губа Раккхи дрогнула.

— А, Гания! — хрипло воскликнул он.

Старик опять широко развел руки, но, не уловив в лице Раккхи никакого ответного чувства, сокрушенно опустил их и сел на каменную отмостку у колодца, прислонившись спиной к стволу смоковницы.

В окнах второго этажа зашептались еще горячей. Раз уж эти два человека сошлись, непременно все раскроется… Того и гляди, перебранка начнется… Ну, нынче-то Раккха не больно разойдется, не те времена… Ишь, нашелся владыка! Теперь пепелище ни его, ни Гани… Хозяин пепелищу — государство! Нет, видали? Не велит даже скотину привязывать… А Манори этот тоже трус порядочный — боится рассказать старому Гани, что это Раккха убил Чирага, его жену и детей… Ох, уж этот Раккха — не человек, а дикий буйвол, день-деньской кружит по переулку как неприкаянный… А похудел-то как бедняга Гани! И борода уж совсем седая…

— Вот, Раккха-пахлаван, — заговорил Гани, — видишь, ушел я отсюда, оставив новый дом и счастливых детей моих, а вернулся, чтобы увидеть камни и пепел… Вот и все, что есть у меня на старости лет… Скажи же, Раккха, что мне делать, как оторвать свое сердце от этой мертвой земли?..

По морщинистым щекам старого Гани струились слезы.

Пахлаван подобрал под себя ноги, снял полотенце с каменной ограды колодца и повесил себе на плечо. Лаччха протянул учителю трубку, тот с жадностью втянул в себя дым.

— Так расскажи мне, дорогой мой Раккха, как это все случилось, — сдерживая рыдания, молил Гани. — Вы все были рядом с моим Чирагом, любили друг друга, как братья… Почему не захотел он спрятаться в доме любого из вас? Неужели он не догадался прийти к вам за помощью?

— Видно, так! — с трудом выдавил из себя Раккха, но ему показалось, что голос его прокатился гулом по всему переулку. Губы его словно склеила липкая слюна. Из-под усов по подбородку катился обильный пот. Какая-то тяжесть легла на темя, позвоночник будто размягчился и не был больше опорой для тела.

— Ну, как там вам, в Пакистане? — против своей воли спросил Раккха, и снова ему почудилось, что слова его подобны грому. Он чувствовал, как напряглись жилы в горле. Отер полотенцем пот под мышками, собрал во рту слюну и сплюнул ее на землю.

— Что я скажу тебе, Раккха? — ответил Гани, тяжело опершись обеими руками на посох. — Один Аллах ведает, как я живу теперь… Будь со мной Чираг, я бы ответил тебе… Ах, Раккха, дорогой, говорил я ему: «Поедем со мной, сынок!» А он все упрямился: «Куда уходить от своего дома, все тут свои, кого здесь бояться?» Голубиная душа, не подумал он, что беда и со стороны нагрянуть может!.. Хотел уберечь дом, а загубил четыре души… Уж очень он на тебя полагался, Раккха-пахлаван. «Пока, — говорит, — здесь Раккха, никто и пальцем меня не тронет». Да… А смерть пришла, так некому было заслонить от нее…

Раккха-пахлаван попытался выпрямить спину — у него ныл весь позвоночник. Свинцовая тяжесть сковала поясницу и бедра, в животе что-то давило и мешало дышать… Все его тело было мокро от пота, пятки зудило и жгло. В глазах кружились радужные пятна — они спускались откуда-то сверху, проплывали мимо и исчезали в тумане. Пространство между языком и нёбом казалось непомерно огромным. Отерев полотенцем уголки губ, пахлаван помимо своего желания пробормотал:

— О всевышний, ты один всемогущ и правдив…

Тут Гани заметил запекшиеся губы пахлавана и синие круги под глазами, он положил руку ему на плечо и стал утешать:

— Раккха, дорогой, не печалься, не терзай себе душу! Видно, так суждено было, и ничего уж тут не поделаешь… Аллах да вознаградит доброго за добро и простит злому зло! Нет у меня моего Чирага, зато есть вы, соседи мои милые… И тем я уже много утешен… Ну, ладно, повидал всех вас — и будто моего Чирага повидал! Да одарит вас Аллах всяческим благополучием! Живите и радуйтесь…

С усилием опершись на посох, старый Гани поднялся и побрел из переулка. На углу он обернулся:

— Не забывай же меня, Раккха-пахлаван!

В ответ Раккха что-то прохрипел. Руки его судорожно сжимали полотенце. Старый Гани обвел мутным, печальным взглядом весь переулок, будто хотел запомнить его таким, каким увидел напоследок, и скрылся за углом.

Наверху в окнах все еще слышался шепот: Манори все-таки должен был рассказать старику все… А Раккха-то перед старым Гани будто язык проглотил. Отчего бы это?.. Поглядим теперь, посмеет ли Раккха гнать людей, которые захотят привязать скотину на пепелище!.. Бедняжка Зубейда! Добрая была душа. Никому, бывало, грубого слова не скажет… А этому проклятому бродяге Раккхе все нипочем, не пощадит ни матери, ни сестры родной…

Вскоре женщины опять вышли из домов в переулок, ребятишки затеяли игру в чижика, а две девочки-подростка из-за чего-то подрались.

Дотемна Раккха-пахлаван сидел возле колодца, посасывая трубку и отхаркиваясь. Иногда кто-нибудь из соседей, возвращавшихся с работы, подходил к нему с вопросом:

— А что, Раккха-шах, говорят, сегодня приходил старый Гани, что уехал в Пакистан?

— Приходил, — отрывисто буркал Раккха.

— Ну и что?

— Ну и ничего! Ушел.

Совсем стемнело. Пахлаван, как всегда по вечерам, устроился на деревянном помосте у одной из заброшенных теперь лавок. Он имел обыкновение окликать проходивших мимо людей и толковать с ними о всякой всячине, но сегодня он долго рассказывал Лаччхе о том, как пятнадцать лет назад ходил на поклонение к святым местам. Когда, наконец, распрощавшись с учеником, он вернулся в переулок и увидел на пепелище буйвола, которого посмел выпустить сюда Лок-пандит[121], то по привычке принялся гнать его пинками:

— Пошел, пошел отсюда прочь! А ну, пошел!

Прогнав буйвола, Раккха присел передохнуть на ту же дверную раму, торчавшую из пепла. К этому времени переулок опустел и затих. Здесь не было ни одного фонаря, а потому с вечера все погружалось в густой мрак. В канаве за бывшим домом старого Гани журчала вода. Мелодичные переливчатые звуки отчетливо слышались в тишине: чью-чью-чью… чи-чи-чи… чир-р-р-р-и…

Неизвестно откуда прилетевшая ворона с шумом опустилась неподалеку от Раккхи. Но тут с рычаньем проснулся бездомный пес, дремавший на пепелище, и оглушительно залаял на нее: рр-р-р… гав, гав, гав!

Испуганная ворона, хлопая крыльями, тяжело перелетела на смоковницу возле колодца, а пес соскочил с груды битого кирпича и стал лаять на пахлавана.

— Пошел прочь, треклятый! — закричал Раккха.

Но пес подобрался еще ближе и продолжал остервенело лаять: гав! гав!.. Гав, гав, гав…

— Прочь пошел! Я что говорю!

— Гав, гав, гав! Гав, гав!..

Раккха схватил комок земли и швырнул в пса. Тот чуть попятился назад, но лаять не перестал. Осыпав животное непристойной бранью, пахлаван поднялся со своего места, побрел к колодцу и растянулся на каменных плитах. Но пес, не успокоившись, сбежал с пепелища и продолжал лаять в сторону колодца. Он долго еще рычал и тявкал, пока в переулке все не замерло. Потом потряс ушами, вернулся на пепелище и лег там с глухим ворчанием.

Перевод с хинди Л. Кузнецова.

Сарвешвар Даял Саксена

ПРИКОСНОВЕНИЕ МЕРТВОЙ РЫБЫ

Рассказ

Сарвешвар Даял Саксена (род. в 1927 г.) — один из представителей нового направления в литературе на языке хинди — «наи кавита» («новая поэзия»). Известен также как прозаик и журналист (в настоящее время редактор отдела литературы и искусства в журнале «Динман» — «Солнце»). Известность получил после участия в поэтической антологии «новых поэтов» «Третья семерица» (1958). Первую собственную книгу стихов издал в 1959 г. В настоящее время автор пяти поэтических сборников, одной книги рассказов и сборника стихов для детей.

Отдельные рассказы С.-Д. Саксены переведены на русский язык.

Старуха выбралась на свежий воздух из зловонных запахов, исходящих от рыбьих внутренностей, вынырнула из чада, наполнившего хибару, где жарилась рыба. Старик вернулся и сидел на приступке у дверей. В лучах вечернего солнца отливали голубизной его вены, вздувшиеся под коричневой, прозрачной кожей.

— Что ты там, сдох? — проворчала старуха, даже не взглянув в его сторону.

Но старик, вопреки обыкновению, смолчал. Не вложил всю свою любовь к старухе в грязную брань, не помянул отборной руганью ее родичей до седьмого колена. Как сел, так и сидел, не проронив ни слова. Перед ним текла река, за ней на другом берегу блестел песок. Но он смотрел поверх всего этого, словно впереди ничего не было.

Сильный ветер взметнул седые, грязные волосы старухи, и они упали ей на лицо. Скрыли беззубый рот.

— Чего не отвечаешь? Язык, что ли, параличом разбило? — спросила старуха с тем же остервенением, но на этот раз тихим голосом.

Старик и глаз на нее не поднял. Подвинул ей, не глядя, очки, палку и ботинки. Отвернулся.

Увидев вещи, старуха удивилась. Внимательно посмотрела на них и сказала:

— Очки. — Стала вертеть очки и так и сяк, втыкала их дужками в землю — получался мост. Опять спросила: — Откуда ты это взял? — Голос ее несколько смягчился.

Старик и на этот раз промолчал. Он давно устал от старухи. Ему было хорошо сидеть и греться в теплых лучах солнца.

Старуха надела ботинки на свои распухшие ноги и со словами: «Ишь, заважничал», — вошла в дом.

Положила в миску старику жареной рыбы, щепотку соли, заплесневевшую вчерашнюю лепешку. Сказала:

— Проголодался?

Старик отщипнул кусок лепешки и начал есть. Он о чем-то думал.

— Почему ничего не говоришь? Откуда ты принес все это? — спросила старуха мягко.

Левой рукой старый рыбак набрал полную горстку песка и, засыпая муравья, ползущего мимо, сказал:

— Одного тут старика, который бросился в реку… в общем, покончить с собой хотел… я вытащил его.

— Из богатых? Что-нибудь получил в награду?

— А я и не просил, — ответил рыбак, продолжая о чем-то думать. — Он как очухался, стал плакать.

— Ты до самой смерти ума не наберешься, — заворчала старуха.

Старик думал: «Почему тот начал плакать, когда очнулся, а когда за ним пришли, почему-то говорил: «Я не хочу жить! Оставьте меня!»

Старый рыбак смотрел, как засыпанный песком муравей выбирался наружу. Продолжая жевать, он выудил из песка муравья и стал рассматривать, как тот быстро-быстро перебирает лапками.

«Я такой же старый, как тот утопленник. А хочу ли я жить?» — подумал он о себе и опять засыпал муравья песком.

Старуха между тем продолжала ворчать:

— Ни заработку, ни приработку! Удобный случай подвернулся — и тот упустил.

Скажи она такое в другой раз, ее слова вызвали бы поток ругани. Но сейчас почему-то душа не лежала к пререканиям.

Он думал о том, что, прыгни старик с другой стороны моста, его было бы трудно вытащить. На это ушло бы больше времени. Ему представился утопленник. Очень похож на него, такой же худой и смуглый, и тело не в меру легкое, не тяжелее двух больших рыбин роху. У старика на шее были четки. И тут его как стукнуло: ему надо было бы, выругавшись, сказать жене: «А кто у махатмы[122] денег просит?» Утопленник все поминал Раму и разных других святых — даже имен-то их не выговоришь.

Но он почему-то ничего не сказал жене, а шепотом повторил:

— О вседержитель… Отче… Господи… Отец наш… Всевышний…

— Чего ты там бормочешь?

— Тебе не понять, ведьма. Это имя Рамы, — не выдержал старик.

— Как будто тебе понять! — отпарировала старуха.

Действительно, он произносит это имя, не понимая, — подумал он. — Если бы он не вытащил утопленника, неизвестно, где бы всплыл труп, вздулся бы весь, ели бы его большие рыбы и черепахи.

— Назавтра есть нечего, — говорила старуха.

— И не ешь, — отвечал старик.

— Узнай, где живет тот. Иди к нему. Требуй вознаграждения! — предложила старуха.

Он задумался. Сказал:

— Ну и стерва ты.

Через некоторое время добавил:

— А что, он меня просил себя вытаскивать?

Рыбак вспомнил, как сидел на берегу реки. Становилось жарко. Он ждал, что мимо пройдет кто-нибудь из курящих и он попросит сигарету. Тогда-то он и увидел старика. Старик стоял на мосту и был одет во все белое, ладони его были сложены лодочкой, словно он кого-то о чем-то упрашивал. Рыбак подумал: «Молится, должно быть». Но старик, не меняя позы, с палкой под мышкой, сделал шаг вперед и бултыхнулся в реку.

— Ну и что? Родня-то его, наверное, любит, — чуть поразмыслив, сказала старуха.

— Кто знает, — уклончиво ответил старик.

— Стали бы тогда приходить за ним, — привела довод старуха.

Услышав ответ старухи, он даже перестал жевать лепешку. Старуха протянула ему банку с водой, попросила:

— На, полей!

— Сама лей, — сказал старик и подвинул к ней банку. Он посмотрел на банку. Над ней жужжали мухи. Муравей опять выполз из кучки песка. Он поднял его, положил на ладонь и сильно дунул. Муравей взмыл в воздух, упал и пополз. Старику это не понравилось. Он поднял палку, чтобы расплющить муравья. Но муравей уже исчез.

Рыбак приложил очки к глазам и посмотрел сквозь стекла. Лицо старухи исказилось, стало похоже на морду хамелеона. Его охватило отвращение. Он вспомнил лицо старухи, каким оно было двадцать лет назад. Тогда она смеялась на каждое его слово. Но исчезли зубы, а с ними исчез и смех. Теперь ее рот точь-в-точь как у хамелеона. Открывается для того, чтобы что-нибудь заглотнуть.

Ему хотелось крикнуть ей: «Ты кто?»

Но он был преисполнен такой ненависти, что даже не мог говорить. Он так и поднялся, не отнимая очков от глаз, сунул ноги в ботинки утопленника и пошел по направлению к реке. Он не обернулся в сторону дома. Ему показалось, будто каждая вещь там сморщилась, расплылась, потеряла очертания и стала такой ни на что не годной и безобразной, что лучше и не смотреть.

Придя на берег реки, он попытался вспомнить то место, куда он вытащил старика. Но все вокруг было одинаковым, как будто ничего и не произошло. Ему это понравилось: с какой стати там должна быть отметина, которая напоминала бы о происшедшем. Теперь он любое место может считать тем самым местом.

Он не торопясь поднялся на мост. Остановился там, где стоял старик. А он сможет спрыгнуть отсюда?

Посмотрел вниз: та же река, та же вода. Каждая волна ему знакома, все это — часть его жизни. Ему представилось, что он рыба. Что он не утонет в этой реке, а будет жить в ней. Он долго стоял. Почувствовал: река, хотя она и очень изменчива, все же остается рекой, как дерево деревом. Пески, которым нет конца и края, солнце — их всегда можно узнать. Но почему до неузнаваемости меняется человеческое лицо — это непостижимо. Он стоял на мосту, пока не сгустилась темнота. А потом все словно провалилось: солнце, песок, река, вода. Но оттого, что ничего более не было видно, на душе старика стало спокойно. Ему показалось, что сейчас он прыгнет вниз, что видимое — это путы, а невидимое — освобождение.

Но сейчас для него все было едино. Он сделал шаг, чтобы прыгнуть вниз, но не прыгнул, а рассмеялся, — а кто же будет ловить рыбу?

Он сошел с моста. Сел на берегу реки. Что-то, судя по всему, безвозвратно ушло от него, потерялось. Но что — он не мог понять.

— Я не хочу жить. Оставьте меня, — повторил он фразу того старика и осмотрелся вокруг.

Ему вспомнилось прикосновение к холодеющему телу утопленника. Прикосновение к мертвой рыбе. Он хотел встать, но не смог. Что это с ним сталось? Пальцы рук свело, словно он прикоснулся ко льду.

Рыбак посмотрел на мост. Возникло видение: на мосту стоит толпа, готовая прыгнуть в реку. Он очнулся. Насторожился. Вскочил на ноги. Раздался всплеск… Рыба? Нет. Кто-то прыгнул. Он должен прыгнуть следом…

Старик, которого он спас тогда, очнувшись, заплакал от обиды, что ускользнул от смерти. Говорил, плача: «Господи… Вседержитель… Отец…»

Все знают, с какими словами обращаться к богу, только один он не знает. Ему надо после каждого всплеска в реке прыгать в темную воду — спасать тонущих.

Всю ночь ему мерещилась растущая на мосту толпа. Слышались всплески, а вслед за этим прыгал он сам. И все повторялось сызнова.

«Вседержитель… Отец… Всевышний…»

Ему казалось, что ночь тянется бесконечно долго, он коченеет, становится недвижимым и бесчувственным, но толпа на мосту не убывает.

Он терял сознание и опять приходил в себя.

Светало. Из пропахшей рыбой, чадной хибары вышла старуха и сказала:

— Куда это он подевался? За наградой небось пошел, негодник.

Перевод с хинди А. Бархударова и А. Сенкевича.

Аннабхау Сатхе

СУЛТАН

Рассказ

Аннабхау Сатхе (1920—1969) — один из крупнейших представителей современной маратхской литературы. Автор нескольких романов и сборников рассказов.

Сатхе участвовал в революционной борьбе рабочих Бомбея. Для театральной труппы бомбейского профсоюза «Красный флаг» писал песни, баллады, короткие сатирические пьесы, героическую поэму о войне в Испании. Выступал в поддержку Советского Союза во время второй мировой войны. Героической борьбе советских людей посвятил «Балладу о Сталинграде». Произведения А. Сатхе публиковались на русском.

— Накормите меня! Я хочу есть! Двадцать лет я подыхаю с голоду. Накормите меня! Иначе я не дам вам покоя! — истошно кричит Султан и бьет кулаками в каменную стену тюрьмы.

Жаркое апрельское солнце раскалило черный камень. Все обитатели камеры изнывают от духоты и зноя. В злобе и отчаянии, как разъяренный зверь в клетке, мечется Султан по камере.

Я познакомился с Султаном здесь, в амраватийской[123] тюрьме. Чаще всего он тихо и смирно сидит в углу камеры, и никто его не слышит. Но иногда он вдруг начинает носиться по камере, дико кричать, колотить по стене, словно в него вселился бес. Среди заключенных он слывет бесноватым.

Султан рослый и сильный. Жесткие волосы на его крупной голове торчат, словно колючки дикобраза. Глубоко запавшие глаза всегда кажутся задумчивыми и печальными. Рубаха из грубой ткани и короткие штаны ладно сидят на нем.

Говорит Султан мало и обычно спокойно. Если в руках у него нет миски с едой, то он не переставая трет большим пальцем правой руки ладонь левой, словно растирает табак с известью[124]. Такая уж у него привычка.

…Султан всегда мечтал, чтобы у него было лишь самое необходимое для человека: еда, одежда и кров. Но за все двадцать лет своей жизни никогда и этого не имел.

Нежные родители назвали сына Султаном, но ни знатности, ни богатства они ему дать не смогли. Когда мальчику исполнилось восемь лет, родители умерли. И Султан не успел вдоволь насмотреться на мать, не успел наиграться с отцом. А теперь он почти забыл, как они выглядели.

У него не было ни сестры, ни брата, ни жены, ни детей — ни одного родного человека. Он словно с неба упал и не принес с собой на землю ничего, кроме имени.

Маленьким мальчиком Султан собирал старые тряпки, кости, просил милостыню; когда немного подрос, стал пасти коров. Ел то, что давали крестьяне за работу, а спал в загоне для скота. И всегда он жил впроголодь, ни разу не довелось ему наесться досыта. В конце концов Султан покинул деревню и в поисках заработка отправился в Амравати. Силы он был немалой — мог унести на спине осла. Но найти работу ему никак не удавалось…

Как-то Султан проходил мимо лавки торговца сладостями. Невольно остановившись перед дверью лавки, он подумал: «Какое было бы счастье, если бы по милости Аллаха мне удалось получить здесь работу. Нет-нет и перепал бы кусок пирожного или несколько тянучек. Но не возьмут меня здесь на работу. Этот толстый купец — индус, а я мусульманин. Нет, ничего не выйдет». И, печально взглянув на толстого лавочника, он отправился дальше…

После долгих поисков Султан получил работу в лавке, где продавали бетель. Всего за две пайсы колол он целый день орехи арековой пальмы и заворачивал их вместе с известью в листья бетеля. С восхода солнца и до заката работал он в лавке, старательно выполняя все поручения хозяина, но двух пайс, которые он получал, ему не хватало даже на еду. Он по-прежнему голодал, утомительный труд изнурял его, ожесточал. «Ну какой это заработок? И есть-то не на что, а бетелем сыт не будешь. Что же мне делать?» — в отчаянии спрашивал он себя…

— Хозяин, я хочу тебе что-то сказать, — заговорил он однажды с лавочником.

— Ну-ну, говори. Что там у тебя?

— Мало ты мне платишь, хозяин. Не хватает мне.

— Не хватает? Как это не хватает? — удивился хозяин.

— Мало мне двух пайс. На еду даже не хватает, — повторил Султан.

— Но я-то что могу сделать?! — с притворным удивлением воскликнул лавочник.

— Как что? — растерялся Султан.

— Значит, ты просто обжора, раз тебе мало. А я тут ни при чем, — как ни в чем не бывало заявил хозяин.

— Зачем так говоришь? Разве я не такой же, как все?

— Аллах свидетель, обжора из обжор, — начал хитрить хозяин.

— Ты шутишь, хозяин?

— Ну конечно, шучу.

— Так прибавь мне плату, хозяин.

— Ну, хватит, — побагровел от ярости лавочник. — Вот что: сию минуту убирайся прочь! — И, не обращая больше внимания на Султана, он принялся ножницами разрезать пучок бетеля. Султан растерянно оглядывался по сторонам, словно искал, куда же это вдруг ушла от него работа. С окаменевшим лицом вышел он из лавки и пошел куда глаза глядят.

«Он индус. А я мусульманин. Конечно, он не станет прибавлять мне плату», — размышлял Султан и решил впредь искать работу только у мусульман.

…И снова долгими часами бродил Султан по улицам города…

Наконец он остановился у небольшой лавчонки.

— Хозяин, нет ли у тебя работы для меня? — спросил он длиннобородого лавочника-мусульманина.

— А что запросишь? — спросил лавочник, окидывая Султана оценивающим взглядом, словно покупал быка.

— Сам назначь, хозяин, — обрадовался Султан.

— Четыре аны в день да еда. Устроит тебя? — поглаживая бороду, спросил лавочник.

Как счастлив был Султан! Еще бы! Это было все, о чем он мог мечтать! Еда бесплатно и четыре аны на табак. Чего тут решать?

— Согласен, согласен! — воскликнул он.

Вслед за хозяином он поднялся по лестнице и вошел в чайную. Густой пар поднимался от чашек с чаем. На тарелках лежали всевозможные яства. Султан судорожно сглотнул слюну.

Пятнадцать дней проработал здесь Султан, покорно и старательно выполнял всякую работу. Лавочник был им как будто доволен. Но однажды он подозвал к себе Султана. Увидев нахмуренное лицо хозяина, Султан задрожал от недоброго предчувствия.

— Ты зараз съедаешь по тарелке риса, кхима[125] да бирьяни[126] в придачу! А чаю сколько выпиваешь! Эдак ты разоришь меня!

— Но, хозяин, я ем лишь столько, сколько мне надо, чтобы наесться, — почтительно ответил Султан.

— Чтобы наесться? Да ни один обжора не может столько съесть.

— Что же мне теперь делать? — спросил Султан.

— Ничего. Убирайся отсюда!

— Хозяин, я не буду больше есть так много.

— Убирайся, не нужен мне теленок ростом с буйволицу, — отрезал хозяин.

Удрученный тем, что потерял такое хорошее место, ушел Султан от бородатого лавочника. В отчаянии он готов был на все, лишь бы найти хоть какой-нибудь заработок. И он отправился на вокзал. Быть может, там ему повезет и представится возможность поднести багаж богатому господину или перетащить какой-нибудь груз.

С утра до вечера слонялся он по вокзалу. Но другие, более ловкие и опытные, носильщики всегда перехватывали у него работу.

Голодный и измученный, Султан предался невеселым воспоминаниям. Отец и мать умерли, когда он был еще совсем маленьким. Он просил милостыню, пас коров, чистил хлев, собирал старое тряпье. А что теперь? Он готов делать все, что угодно. Он хочет работать, но работы нет. Ему нечего есть, негде жить. У него нет одежды. У него ничего нет…

Его лихорадило. Двое суток провалялся он в жару тут же, на вокзале, и лишь на третьи сутки пришел в себя.

Была ночь. Кругом царила тишина. Город крепко спал. И только дома вдоль улиц застыли, словно солдаты на страже.

Один-одинешенек брел Султан по спящему городу. Куда? Зачем? Он не думал об этом.

Никто не встретился ему на пути. Лишь тощий полицейский как единственный представитель рода человеческого сидел на углу. Но и он клевал носом, словно петух, и тихонько присвистывал во сне.

На другом углу темной громадой возвышался кинотеатр. Реклама крупными буквами оповещала: «Бессмертное произведение прославленного Шантарама Бану Рамджоши». Под надписью был изображен толстощекий Рамджоши, который бил в барабан. Рядом в танцевальных позах изогнулись две женщины, высоко подобрав края сари и закинув руки за голову.

Султан остановился. Запрокинув голову, стал внимательно разглядывать рекламу. Лицо его искривила злая усмешка. Ноздри раздулись.

— Заткнись! — заорал он улыбающемуся господину.

— Эй! Ты кто, дьявол тебя побери! — встрепенулся полицейский. Его сон как рукой сняло.

Султан поспешно обернулся. Прищурившись, он с минуту молча смотрел на полицейского, а затем ответил:

— Я Султан.

— Султан? Какой султан? Бабур[127], Акбар[128] или Типу-Султан?[129] Какой из них? — словно пулемет, сыпал ехидными вопросами полицейский.

— Нет, я ни тот, ни другой и не третий.

— Так, может, ты ночной султан?[130] — Полицейский сделал вид, что хочет схватить его.

— Я Султан-носильщик. Но за три дня не перенес ни одного багажа.

— Бог знает что такое! А теперь-то ты куда идешь? — равнодушно спросил полицейский, опустив дубинку и собираясь снова погрузиться в дремоту.

— У меня была лихорадка. А теперь я очень голоден.

— Дождись утра. Тогда и поешь.

— У меня нет денег.

— Так заработай, — посоветовал полицейский.

— Но, господин, я не могу найти работы.

— Тогда ступай в тюрьму. Отдохнешь там.

— Будь милостив! Отведи меня туда.

— Э! Тюрьма — это тебе не благотворительное заведение. Ты укради что-нибудь.

— Нет, нет! Я не стану красть! — И Султан в ужасе отшатнулся от полицейского. — Я лучше умру, но красть не стану.

— Ну и подыхай себе на здоровье. Трус ты… — прошептал полицейский, засыпая.

Султан побрел дальше. «Что мне делать — жить, умереть? Как жить? И как умереть? Что легче — жить или умереть?» — раздумывал он.

Голод вел его сквозь безлюдную ночь, а воображение рисовало удивительную картину: в очаге на сковороде печется хлеб, и вот хлеб уже готов… хлеб… хлеб…

«Проклятие, — бормотал он. — Наступит рассвет, и откроются все лавки. Откроются чайные. Кто-то будет, причмокивая, пить чай или кофе; кто-то есть ананасы, курить или жевать бетель. А я, голодный, буду стоять у открытых дверей и смотреть им в рот. Потом все примутся за свои дела. Вот этот извозчик запряжет свою повозку. Господа судьи и адвокаты, жуя бетель, отправятся в суд. А я все так же буду бродить по улицам, и голод будет терзать мой желудок. Нет, нет! Будь проклята такая жизнь! Нет сил выносить ее больше. Безработица — это проклятие!»

Ему было холодно. Он дрожал и, словно черепаха, втянул голову в плечи.

И все шел и шел куда глаза глядят.

«Этот мир не для меня. И я не нужен ему. Он велит мне умереть. Значит, я должен…»

Он бродил до самого рассвета. Вышел на дорогу Амравати — Баднера. От быстрой и долгой ходьбы стало даже жарко.

А восток уже разгорался. Потянул прохладный предрассветный ветер. Но он не принес облегчения снедаемому огнем, исстрадавшемуся сердцу Султана.

Птицы, радуясь рассвету, беззаботно порхали по ветвям придорожных деревьев. Из гнезд высовывали головы проголодавшиеся птенцы. Всему живому — и зверю, и птице — пора было подумать о пропитании.

Новый приступ голода одолел Султана. Голод подгонял его, и теперь Султан почти бежал наперегонки с порывистым ветром.

…По рельсам мчался поезд. Большая фара паровоза освещала путь. Поезд похож был на огромного жука, быстро перебирающего лапами. Поезд спешил. Он должен был вовремя доставить утреннюю почту в Бомбей. Он так мчался, будто убегал от погони. Летел, оставляя позади себя клубы дыма…

Неожиданно поезд резко затормозил. Пассажиры, как мячики, покатились со своих мест. Поезд еще раз сильно тряхнуло, и он остановился. Некоторое время паровоз еще пыхтел, но вскоре смолк. Пассажиры выскочили из вагонов.

— Что, что случилось? Черт побери, это не поезд, а старая телега, — возбужденно говорил один пассажир другому.

— Да при чем тут поезд! Какой-то идиот улегся на рельсы, — ответил ему кто-то.

— Да ну? Зачем же он это сделал?

— Как зачем? Решил покончить с собой. А вы думали, он кланялся поезду? — раздраженно ответил ему второй и полез обратно в вагон.

— А кто он?

— Говорит, его зовут Султаном.

…Султана старались поднять и оттащить в сторону, но он изо всех сил цеплялся за рельсы. Над ним шумела толпа.

— Нет, нет, господин. Дайте мне умереть. Я не боюсь, — твердил он.

Люди били его.

— Болван, ты нас задерживаешь, — зло прошипел один.

— Мы уже были бы в Баднере.

— Теперь опоздает почта.

— Из-за него я потеряю пятьдесят тысяч.

— У меня сегодня доклад в Бомбее.

— Тащите его, этого мерзавца.

И толпа бросилась на Султана.

— Стойте! Полиция! — крикнул кто-то. Толпа расступилась, пропуская полицейского.

— А, это ты, Султан? Ну вот теперь-то уж я отведу тебя в тюрьму. — Ночной полицейский узнал Султана и схватил его за шиворот.

Поезд тронулся. А Султана отправили в центральную тюрьму города Амравати.

Но голод одолевал его и здесь. Тюремного пайка — двух лепешек и плошки овощной похлебки — ему не хватало. Досаждала грубость надзирателя, бесконечные команды «сядь!» — «встань!». Особенно бесила его перекличка, когда надзиратель пересчитывал заключенных, как пастух пересчитывает овец в стаде…

…Сегодня Султан уже не в первый раз поднял на ноги всю тюрьму. Он швыряет наземь свою плошку, колотит в дверь камеры.

— Я долго голодал. Мне это надоело. Моя жизнь мне недорога. Если вы не дадите мне есть, я вам такое устрою…

Глаза его наливаются кровью. Он похож на разъяренного, ощетинившегося зверя.

Султан срывает свою табличку и пишет на ней:

Имя: Султан      Фамилия: х

Деревня: х        Статья: 302[131]

Надзиратель испуган. Заключенные выбегают на шум из своих камер. На вышке бьют в колокол. Вся тюрьма на ногах.

— Тихо ты! Чего шумишь? Что положено, то и получаешь! — кричит надзиратель на Султана.

— Буду шуметь! Буду драться! Я хочу есть! Голод гложет мой желудок. — Султан задрал край рубахи и с силой ударил кулаком по животу. — Я буду драться за свой желудок!

Надзиратель вздрагивает и отступает, словно его ударили.

— Дурак! Зачем себя-то колотишь? Дай табличку.

И, написав на табличке Султана «двойной паек», он выходит из камеры.

Султан понимает, что теперь он будет получать на две лепешки больше. И лицо его на миг озаряется подобием улыбки. Он затихает.

Перевод с маратхи Н. Краснодембской.

Бхишам Сахни

ЗА ЧАШКОЙ ЧАЯ

Рассказ

Бхишам Сахни (род. в 1915 г.) — новеллист и романист. Пишет на языке хинди. Автор пяти сборников рассказов, повести и двух романов. Первый сборник рассказов Бхишама Сахни вышел в 1953 г., последний — в 1978 г. Роман писателя «Тьма» (1973) был удостоен премии Сахитья акадами.

Салат из овощей и фруктов приготовить совсем не трудно. Побудьте со мной до вечера — прикажу, чтоб специально для вас сделали. Договорились? Ну, вот и хорошо. Мой муж его тоже очень любит. Когда друзей в гости зовем, непременно велит, чтоб готовили такой салат. А уж как Джагга его умел делать — ничего вкуснее, кажется, не ела. Секрет, видно, какой-то знал. Смотришь, бывало, кладет вроде бы все то же: зелень, фрукты, чеснок, специи, а попробуешь — объедение. Очень вкусно готовил! За месяц-то у меня теперь, скажу я вам, три банки топленого масла уходит. Для прислуги мы маргарин покупаем. Да только сами знаете, что за народ прислуга: хозяевам готовят на маргарине, а себе — на чистом топленом масле. Да, времена пришли, никому нельзя верить. А запирать на замок совесть не позволяет. Я так считаю: пусть едят, сколько влезет! Для меня здоровье дороже всего, до замков ли тут? И помогут ли замки-то? Вот взять хотя бы теперешнего нашего слугу Матхру. Он семь лепешек уминает утром, семь вечером. Сама считала. Кроме того, между завтраком и ужином ему еще, видите ли, два раза чай положен, да не пустой, а со сладостями. Ну, а что сделаешь? Терплю. Не уходит — и то ладно. А верить сейчас никому из прислуги нельзя. Да и этот: чуть что — тут же о расчете разговор заводит.

Муж тоже так рассуждает: «Ты, — говорит, — кинь собаке кость, она и лаять не будет. Так и здесь. Наняли-то мы его за семьдесят рупий в месяц, а сейчас уже платим сто, да и то, кажется, недоволен…» Вот Джагга совсем другой был человек — никогда ничего не требовал. Он ведь у нас почти как член семьи был. А мужа моего почитал, будто отца родного. Что ни прикажи, тотчас же исполнит. Два раза повторять никогда не приходилось. Очень надежный был человек! Да и то сказать, муж-то обращался с ним не как с прислугой, а вроде как с родственником. Потребуется тому, например, пятьдесят или даже сто рупий, тут же, бывало, отсчитает и вручит. Без всякой расписки.

А когда Джагга женился и привел в дом молодую жену, мы ему подарили две рубахи, пару штанов и теплый пиджак. Специально у портного заказали. «Что ж ты так деньгами-то соришь? — говорю я мужу. — Слуга — он слуга и есть. Дадут ему в другом месте на пять рупий больше — и ищи ветра в поле». А он мне: «Ты, — говорит, — знай свое дело. От того, что из колодца воду берут, он не опустеет. Кормит Джагга нас вкусно — такого искусного повара во всем городе не сыскать, ухаживает, как за малыми детьми. Что ж, я его и отблагодарить не должен?»

Помнится, в тот день, когда муж привел Джаггу в наш дом, сказал он мне: «Вот, Сумитра, нашел я слугу. Не отказывай ему ни в чем. Попросит чаю — дай ему чаю, да и сладостей не забудь. От того, что лишний фунт муки уйдет, мы не разоримся, зато слуга к нам привяжется, будет служить верой и правдой многие годы».

А Джагга стоит это у порога, смотрит испуганно. Глазищи большие — ну точь-в-точь как у лани, что попалась в западню… Словом, так оно и получилось, как говорил муж. Привязался Джагга к нашему дому. Может, потому, что был он тогда совсем еще ребенок. Взрослых-то слуг привязать редко удается. А ребенок — существо нежное, податливое, каким вылепишь, таким он и будет. Если уж животных дрессируют, то ребенка вышколить всегда можно. А научить его послушанию много способов есть.

Помните Джекки? Неужели не помните? Забыли, значит. Этого песика мы взяли у одного из наших друзей. Сначала он носился по квартире и лаял на всех без разбору. Но потом муж приучил его, и щенок ни на шаг от него не отходил. Так привязался, скажу я вам, что к вечеру, бывало, сядет у порога, навострит уши и ждет. Мимо проносятся десятки машин, но Джекки по звуку научился узнавать машину своего хозяина. Автомобиль еще только из-за угла показывается, а Джекки уже выскакивает во двор и мчится прямо к воротам. Вот так однажды и попал под колеса…

Сережки-то эти где заказывали? Очень милые, очень. И сколько стоят?.. Неужели? Бриллианты настоящие? Драгоценности ведь нынче дорогие. Купила я тут себе украшение для носа, бриллиантик в нем этакий крохотулечка, так вы знаете, сколько с меня содрали? Целых семьсот рупий. Я теперь даже носить боюсь. Когда был Джагга, шкатулка с драгоценностями никогда не запиралась и ни одной вещицы не пропало. А я такая рассеянная — цепочку то в ванной, то на журнальном столике забываю. Джагга, бывало, отыщет и тут же принесет мне. А сейчас такие слуги… Я все свои драгоценности положила на хранение в банк.

До этого Матхры у меня был другой слуга, Манса его звали. На вид такой степенный, молчаливый, казалось даже, что и языка-то у него нет. Но вот однажды подхожу я к дому с другой стороны, из переулка, и что, вы думаете, вижу? На крыше стоит Манса и сбрасывает кому-то вниз наши вещи: мои сари, костюмы мужа. Увидел меня — прыг в переулок и бежать, а напарник его — в другую сторону. Да-а времена пошли… Нанял слугу — глаз с него не спускай. Даже за порог выйти страшно: отлучишься на минутку, а вернешься к пустым стенам. Когда у нас Джагга служил, я и заботы не знала. Очень честный был человек…

Да вы кушайте, кушайте, не стесняйтесь. Может, чай подогреть? Этот, наверно, остыл. Вот печенье, попробуйте. На рынке покупала, но вкусное. Свекровь моей Камалы печенье готовить мастерица. И ваниль в него добавляет, и орехи, и шоколад. В лавке покупаешь по восемнадцать рупий, а у свекрови Камалы не дороже пяти выходит. Джагга тоже печенье пек очень вкусное, пальчики оближешь; он частенько нас баловал, два раза в неделю — это уж обязательно. Но сам крошки в рот не брал. «Съешь хоть немного», — говорю, ему я. А он отвечает: «Нет, госпожа, не буду. Приучишься у вас печенье есть, а в другом-то месте отвыкать придется».

Кто ж знал, что он вот так покинет нас. Я и сейчас твержу: скажи он вовремя, может, и по-другому бы все обернулось. Но, видать уж, судьба, тут ничего не поделаешь! Очень он уважал хозяина. Вот и молчал, чтобы ничем его не огорчать. Кто ж думал, что такое может случиться? Откуда хозяину было знать, что у него на душе? Знала только я. Но Джагга молчал, зачем же мне беспокоить мужа?

Не так громко, пожалуйста. После обеда у нас все отдыхают, в доме мертвая тишина. Птицы во дворе, и те, кажется, не чирикают… Мужу невдомек было, что делается на заднем дворе. А здоровье, здоровье-то — оно дороже всего. И вот однажды — господь свидетель — прилегла я после обеда, да не спалось мне. Встаю потихоньку, иду к ванной и вдруг вижу: крадется кто-то к хибарке, где живет Джагга с женой. Кто бы, думаю, это мог быть? Джагга днем на службе. Он в офисе у мужа и за швейцара был, и за слугу. Муж не раз говорил: помогать по хозяйству наймем другого слугу, а Джагга пусть служит у меня в офисе. Джагги, стало быть, дома нет. Кто ж это все-таки может быть? Любопытно… Я к окошку. О, да это Бикки, деверь мой. Подкрался на цыпочках — и прямо в хибарку Джагги. Сердце у меня замерло. Зачем это, думаю, понесло его туда в полуденное время? По делу? Но какое может быть дело к Джагге, когда того дома нету? И зачем пробираться украдкой? Сначала хотела было пойти да расспросить. Но ведь здоровье-то дороже… Вернулась я в комнату, легла на кровать, а мысли все о том же. Порядочные люди такими вещами в своем доме не занимаются. И если уж пришло время, почему не жениться? Кто же, думаю, дал кому право позорить наш дом?

Жену Джагги видели, наверно? Двух слов связать не может. Да вдобавок такая темнокожая, что, кажется, коснись рукой — испачкаешься. Но деверь мой разлюбезный стал к ней захаживать. И могла ли простая деревенская девка устоять перед этим прохвостом?.. В тот день я впервые приметила.

Только не так громко, пожалуйста… В этом доме еще и не такое творилось. Муженек-то мой считает себя благородным. А дядя его имел двух любовниц. Тетка, старая шлюха, после обеда звала в свою комнату молодого слугу — массаж, дескать, делать. Я своими глазами видела. Здоровенный парень был Шанкар — косая сажень в плечах.

Шила в мешке не утаишь: рано или поздно все становится явным. И однажды Джагга их застукал. Послал его муж за термосом. Взял он термос и бегом к своей хибарке, а навстречу ему, — из окошка-то мне все видно, — выскакивает мой дорогой деверь Бикки, в черном костюме, при галстуке. «Бикки-бабу…» — только и вырвалось у Джагги. А Бикки, пряча глаза, торопливо прошмыгнул к калитке. Чувствую, сердце у меня начинает колотиться. Чего доброго, он теперь свою благоверную до смерти изобьет. Слушаю, а из хибарки — ни звука.

Не знаю, сколько там пробыл Джагга. Говорил он что своей жене или нет — тоже не знаю, врать не буду. Пошла я к себе в комнату, но на душе-то неспокойно, решила тогда, что вечером непременно поговорю с мужем. Пусть он или слугу рассчитает, или велит ему отправить жену в деревню. Оставаться ей здесь нельзя.

Лежу я, а сама прислушиваюсь. Ну, думаю, сейчас такое начнется, хоть уши затыкай — вопли, визг, слезы. Но из хибарки — ни звука. Да что ж это, думаю, за размазня, если не может приструнить собственную жену. Двинул бы ей разок-другой! Да мало ли есть способов наставить жену на путь истинный!

Лежу я на кровати, а от страха у меня даже в животе урчит. Доктор советует мне больше двигаться. А разве могу я двигаться с моим-то здоровьем? Видите, какая я грузная. Пройду немного — одышка начинается. Сладости запрещают. Знаю ведь, что нельзя мне их есть, а рука сама тянется. Сладости у нас в доме никогда не переводятся, две-три коробки — это уж обязательно. Да и как тут удержаться? Не съел вовремя кусочек — в животе урчанье начинается. Доктор без конца твердит: «Прекратите употребление сладостей». Ну, предположим, перестану я есть сладости — какое же мне удовольствие будет жить на этом свете? Впору отшельницей становиться. А я ему говорю: «Вы, доктор, лучше лечите меня, а сладости есть не запрещайте и двигаться не заставляйте. Если я, чтобы поправить свое здоровье, должна бегать галопом, то зачем, спрашивается, мне тогда ваша помощь? За что же я каждый раз плачу вам пятьдесят рупий? Учтите, я женщина состоятельная и носиться сломя голову по улицам не намерена».

Высказала я ему это — сразу же как шелковый стал. «Не извольте беспокоиться, — говорит. — Хотите сладостей? Кушайте на здоровье, только потом не забудьте выпить две столовые ложки вот этой микстуры». Вот так-то, думаю, учат вашего брата! Теперь каждый день пью по две ложки микстуры.

Была я как-то на днях в клубе, так вот жена Харчарана хвастаться вздумала. «Я, — говорит, — ежедневно принимаю семь таблеток». А я слушаю да помалкиваю. Тоже мне, думаю, нашла, чем хвалиться. Я, бывает — всевышний свидетель, — и по пятнадцать принимаю, но разве ж трезвоню об этом на всех углах? У нас есть домашний врач, мы платим ему три сотни в месяц. Заболел кто или нет, на столе в гостиной всегда стоит десяток флаконов с таблетками: тут тебе и витамины, и стимуляторы, и транквилизаторы, и слабительное, и крепящее. Можете пойти посмотреть своими глазами. Джагга всегда знал, когда и какую таблетку мне надо принимать. Я забуду, а он, смотришь, уже несет. Да, нет теперь Джагги, а без него поди разберись в этих лекарствах.

Вы, я вижу, совсем ничего не едите. Кушайте, кушайте, не стесняйтесь… Так вот, вечером того же дня возвращается муж со службы и говорит мне: «Где Джагга? Скажи ему, через час к нам гости приедут, так пусть непременно приготовит овощной салат с фруктами». Пришел Джагга, смотрит исподлобья. А лицо бледное, как у мертвеца. «Ну что, Джагга, чем недоволен? — спрашивает муж. — Почему хмуришься? Может, дурные вести из деревни получил?» А Джагга точно воды в рот набрал. Да и что он мог сказать: «Твой брат опозорил меня»? Стыдно ведь, наверно. Мужа-то моего вы знаете: чуть что не по его — так рыкнет, точно с цепи сорвался. Ему все равно, слуга перед ним или кто другой.

Джагга молчит, а муж, смотрю, злиться начинает. Стоит Джагга как истукан, только глазами хлопает. Ну, сказал бы хоть что-нибудь, может, и легче бы ему стало. А он — ни слова.

Начал муж его отчитывать, да я вмешалась. «Вот-вот гости, — говорю, — явятся, а ничего еще не готово. Ступай, — говорю, — Джагга, на кухню». Он повернулся и молча пошел на кухню. Немного погодя заглянула я туда — и что же вижу? Стоит Джагга истуканом посреди кухни. Ну, думаю, помешался, видно, парень, и проку от него теперь не будет. «Что-то, — говорю я мужу, — с Джаггой, видно, случилось. Стоит молчит, волком смотрит. Мне даже страшно стало. Давай, — говорю, — закажем угощенье в ресторане, а он пусть сегодня отдохнет».

Только успела я произнести это, как муж вдруг вскочит и — на кухню. Влетел туда и давай костить бедного Джаггу. А я стою и дрожу, точно лист на ветру: кто знает, вдруг у Джагги нож в кармане припрятан. А что вы думаете? Эти люди на все способны. «Ты почему, — кричит муж, — подлец, молчишь? Или говорить разучился?» Он так орал, скажу я вам, что у меня от страха сердце в пятки ушло. Никогда я еще такого не слышала. «Ты что, — кричит, — сукин сын, молчишь, язык, что ли, проглотил? Добром спрашиваю, что стряслось?.. Не хочешь разговаривать, выметайся из моего дома, чтоб глаза мои твою поганую рожу не видели!» Схватил Джаггу за ухо и поволок из кухни. Я — за ним. «Подожди, — говорю, — через час гости явятся, а у нас еще не прибрано. Ну выгонишь ты слугу, а угощенье кто будет готовить?.. А ты, — говорю, — Джагга, ступай на кухню, не серди хозяина». Словом, кое-как уговорила.

А ночью, когда гости ушли… Да, конечно, Джагга все приготовил. Угощенье было на славу. Только странный какой-то был, слова за весь вечер не сказал. Угощеньем-то гости очень остались довольны. Позвал муж слугу. «Ну, Джагга, молодец, — говорит, — даю тебе десять рупий прибавки к жалованью! Господин Рой сказал, что салат получился отличный. Молодец! Ступай». Вы ведь знаете, мой муж такой человек: угоди ему — он отблагодарит. Он хоть и накричит иногда, а сердце у него доброе.

Проводили мы гостей… С чего бы, думаю, начать? «Бикки, — говорю, — пора бы уж и жениться. Ты старший брат, ты об этом и подумать должен». А муж мне: «Что это ты о женитьбе речь завела? Какой из него жених? Молоко еще на губах не обсохло». — «Если, — говорю я, — не женим его, будет он бродить, как бык без привязи, да тыкаться мордой в чужие кормушки». Видите, я осторожненько так, все намеками. А он уперся — ни в какую. Очень привязан к брату. Он ведь воспитывал Бикки, будто сына родного. И избави бог, если кто-нибудь скажет о брате дурное. Поговорили мы о том, о сем, а я опять завожу речь о женитьбе Бикки. «Ну что ты, — говорит муж, — заладила одно и то же. Будет тыкаться в чужие кормушки? На здоровье! Не старик! Пусть пока порезвится, а женить его мы успеем». — «Конечно, — говорю, — не старик, да по молодости-то может и на кривую дорожку свернуть. Жени ты его, жени поскорее». А он мне: «Женить, — говорит, — можно, да ведь учится еще. Я на его учебу тысяч тридцать истратил, а то и все сорок. И если уж женить, так с выгодой. А он еще даже на бакалавра не сдал».

Вообще-то мужчины народ сметливый, понимают все без лишних слов. Что еще я могла сказать ему? И так уже разжевала и в рот положила: по молодости, дескать, и на кривую дорожку недолго свернуть. А он как вскинется на меня: «Может, тебе что-нибудь известно?» Да с такой злостью, что я сразу язык прикусила. Подвернется случай, думаю, тогда все и выложу. Откуда ж мне было знать, что развязка наступит так скоро?

На следующий день, наверно часов около восьми утра, сижу я на задней веранде, сушу на солнце волосы. Сначала пусть подсохнут, думаю. Я же их подкрашиваю. А жена Джагги, скажу я вам, большая искусница укладывать волосы. Так вот, думаю, пусть подсохнут, а потом уж я ее позову. Часов в восемь это было, может, в половине девятого. Словом, незадолго до того, как пройти почтовому. Железная дорога от нас совсем близко. Если, случается, семафор закрыт, то поезд, считай, у нас на задворках останавливается. Постоит этак немного, а потом потихоньку набирает скорость и катится дальше. А вообще-то почтовый — это единственный поезд, который следует через нашу станцию без остановки.

Так вот, Джагга все заранее, видно, обдумал. Только показался вдали поезд, смотрю, выскочил Джагга из своей хибарки. «Джагга, — кричу я ему, — пришли-ка свою Сурастан ко мне!» Да где уж там! Мчится Джагга к задней калитке, выскакивает на пустырь, в несколько прыжков пересекает его и стрелой взлетает на насыпь. И все это в какие-то считанные секунды, я даже глазом моргнуть не успела. Он и не оглянулся ни разу, а на меня точно затмение какое нашло — не догадалась, куда он мчится-то. Дело, думаю, какое. А про это и в мыслях не было. Ну что бы мне тогда задержать его? А он как выскочит на насыпь, так точно сквозь землю провалился. Куда и как — я даже не заметила! Исчез — и все.

Врать не буду, тем более на ночь глядя. Исчез Джагга. Не дошло до меня даже тогда, когда поезд на полном ходу вдруг затормозил. Лязгнули буфера, заскрежетали колеса — ну, точь-в-точь как случается, если срывают тормозной кран. А мне и ни к чему: поезда-то здесь часто останавливаются. Кто-нибудь, думаю, сорвал кран. Немного погодя бежит садовник. «Случилось что-то», — кричит на ходу, выскакивает на пустырь и бегом к насыпи. Опять мне невдомек — сижу себе на солнышке, сушу волосы. И вдруг соседский слуга как завопит: «Погиб! Джагга погиб! Под поезд попал!»

От страха сердце у меня готово было выскочить из груди. Что же, думаю, это такое? Уж мы ли не любили его? Ведь он у нас почти членом семьи был, и носились мы с ним, как с сыном родным. Мужа моего он точно отца почитал. А вместо благодарности — нате ж вам! Из-за пустяка под поезд бросился. Я до сих пор твержу: откройся тогда Джагга мужу — ничего бы не случилось. Муж непременно б выход нашел. Он еще и не такие дела улаживал. Все с полуслова понимает, умница… А Джагга, видишь, молчал.

Ох, уж такой это был тяжелый день, такой тяжелый, что и передать не могу. То и дело звонил телефон, три раза заходил полицейский инспектор. И каждый раз — мужу допрос. В хижине Джагги каждую щепку осмотрел. А там Сурастан — на постели валяется в беспамятстве. Очнется на минутку, вскрикнет и опять без сознания. У инспектора даже глаза загорелись, когда увидел ее. Ведь если женщина в соку, мужчина на нее точно волк на добычу смотрит. Я тоже лежу в постели. Мне свое здоровье дороже. Раза два порывалась было пойти взглянуть, как там она, да муж запретил. «Тут, — говорит, — дело подсудное, подальше держаться надо. И пока расследование не закончено, не смей, — говорит, — даже порог хижины переступать». Он, муж-то, тертый калач, ему лучше знать, что к чему. Когда инспектор стал его допрашивать, муж отвечал, что в последние дни и выглядел слуга очень странно, и вел себя как не вполне нормальный. А что касается отношений между покойным и его женой, то об этом ему ничего не известно. Да и откуда хозяину знать о семейных делах слуги?.. Вошел он на минутку ко мне в комнату, а я ему говорю: «Отошли Бикки куда-нибудь подальше. Ты ведь ничего не знаешь, а соседи-то все видели, шепнут куда надо, и начнет разматываться клубок». Только он не послушал меня и, надо сказать, поступил разумно. Брата он никуда отсылать не стал. От чужих глаз ничего не скроешь. Исчез бы вдруг Бикки, у полиции невольно могло возникнуть подозрение…

Да вы кушайте, кушайте! Еще кусочек возьмите! Вы же совсем ничего не едите… Диета, говорите? Диета вам пока ни к чему. Ешьте все, что хочется, только очень полнеть не следует. Излишняя полнота, как, скажем, у меня, не полезна… Вот посидели мы с вами, потолковали, и на душе вроде бы легче стало. Вы заходите ко мне, почаще заходите, не стесняйтесь. До нас же рукой подать. А хотите, я машину за вами присылать буду? Скажите только. Мне одной-то в доме тоскливо. Муж, говорите? Муж явится с работы, перекусит наскоро и тут же в бридж играть отправляется. А если уж начали партию в бридж, это часа на три-четыре. У одних карты, у других любовницы. С тех пор как мы поженились, он ни одного вечера не пропустил. Чуть смерклось — так он за порог… Вот видите, даже смеяться не могу — задыхаюсь. В груди что-то хрипит, пищит, клокочет. «Ты, — говорю ему, — очень не увлекайся картами. Подумай о своем здоровье». И вы знаете, что он мне отвечает? «За ломберным столом, — говорит, — я десять дел провернуть успеваю. Ну, вот хотя бы дело о самоубийстве Джагги. Ты думаешь, удалось бы так легко прикрыть его, если б не начальник полиции? А он мой партнер по бриджу». — «Ты прав, — говорю я ему. — Мужчина должен уметь вовремя все уладить. Где уж нам без вас!» Вот такой был у нас разговор. А тот день был очень тяжелый. У мужа-то привычка после обеда часок вздремнуть. А где уж тут уснуть? До сна ли! Только приляжет на минутку — то телефонный звонок, то полиция, то соседи. Но, слава всевышнему, на следующий день все утряслось. Никто больше нас не беспокоил.

Когда дело закрыли, рассказала я ему однажды все, что знала про Бикки. «А мне, — говорит, — с самого первого дня было известно». От удивления я даже рот раскрыла. Смотрю на него и слова вымолвить не могу. «В молодости, — говорит он, — все мы делаем глупости, вот и Бикки тоже». — «Да ты, — говорю, — хоть бы объяснил тогда Бикки, что так вести себя нельзя». А он мне: «Разве, — говорит, — он к гулящей ходил? Или, может, болезнь какую дурную подхватил? Что было, значит, тому суждено было быть. Впредь станет осмотрительнее». — «Но ведь дело-то, — говорю, — нехорошее вышло. Если бы Бикки не поступил так, и Джагга бы не бросился под поезд». — «А ты что, — отвечает мне муж, — хочешь, чтоб я брата в тюрьму отправил?» — «Но ведь он преступление совершил», — говорю. Как он взорвался! «Ты думаешь, — кричит, — я своими руками засажу брата за решетку?!» Потом помолчал и говорит: «Ну, прежде всего, никто не знает, сам Бикки пошел к ней или она его позвала. Чтобы хлопнуть в ладоши, нужны две руки. Виновата всегда женщина, мужчина поддается соблазну, когда его поощряют к этому. Чтобы мужчина потерял голову, женщине достаточно бровью повести. Ты уверена, что она не строила ему глазки? И я не уверен. Но убежден: Бикки ходил к ней потому, что она этого хотела. Ты вот сама подумай: разве может культурный человек взять и ворваться в чужое жилище? Она могла бы закрыться на засов, если бы хотела. Закрылась и сиди себе! Тем более что муж ушел на работу, в хижине она одна осталась. Ну, а как прикажете понимать, если дверь у нее была открыта? Значит, она кого-то поджидала. Да разве может кто-нибудь запретить ей это?»

Слушаю я его, а сама думаю: откуда же нам знать, кто из них кого соблазнил — то ли она его, то ли он ее? Об этом одному только господу известно.

Ну, словом, дело это муж уладил. Наградил его всевышний умом да смекалкой, так концы упрячет — комар носа не подточит. Его на испуг не возьмешь, стреляный воробей. Будь на его месте кто другой, помер бы со страху. Приехал из деревни родной брат Джагги, плакал, убивался; так вот, чтоб утешить беднягу, муж отвалил ему сразу две сотни. Потом явился тесть Джагги, тому тоже перепало. «Дело-то закрыто, — говорю я ему, — зачем деньгами так сорить?» А он мне в ответ: «Джагга, — говорит, — десять лет служил у нас. Разве можно забывать это?.. Да и огласка нам ни к чему. От того, что я им денег дам, мы не обедняем, а они будут держать язык за зубами». Обо всех думает, всем добра желает. Каждому готов помочь…

Позвоните, пожалуйста, в колокольчик. Видят ведь, проклятые, что ночь на дворе, а свет зажечь никто не подумает. Раз пять приходится звонить, пока дозовешься. Точно оглохли…

Вы бы закусили на дорожку. Когда вернется, спрашиваете? Часов в десять, не раньше. Да о нем не беспокойтесь, он всегда возвращается сытый. Целый день одна в четырех стенах сижу… Ну нет, голубушка, пока не покушаете, я вас не отпущу. Спасибо, что навестили. Отвлеклась я с вами немного. О жизни своей я ведь ни с кем не говорю. Приходите еще, посидим, побеседуем. Разговор-то вроде бы с пустяка начался, а всю подноготную вам и выложила… Нет, голубушка, и не просите! Пока салата не отведаете, я вас не отпущу!

Перевод с хинди В. Чернышева.

Гурбакш Сингх

ГЛЯЖУ С ВЕРШИНЫ СЧАСТЬЯ В БЕЗДНУ ГОРЯ…

Рассказ

Гурбакш Сингх (род. в 1895 г.) — старейший панджабский прозаик, драматург и публицист. Автор нескольких сборников рассказов и одноактных пьес, а также многочисленных публицистических статей. С 1933 г. издатель основанного им литературно-художественного и общественно-политического журнала «Прит лари» («Ожерелье любви»).

Многие рассказы Гурбакша Сингха переведены на русский язык.

В предзакатный час по берегу моря, оживленно беседуя, прогуливались двое молодых людей. Один из них был в военной форме, другой — в штатском. Волны то набегали на берег, касаясь их ног, то с легким шумом откатывались назад. Вдруг беседу друзей прервал женский голос:

— Вы не знаете, сегодня придет какой-нибудь пароход?

— Не знаю, Рами, не слышал… — на мгновение остановившись, ответил тот, что был в штатском, и продолжал свой путь, а женщина прошла мимо. Военный с недоумением посмотрел ей вслед.

— Что ты так смотришь? — обратился к нему его спутник. — Это же Рами, дочь Рангу.

— А я и не узнал, — ведь целых четыре года не был дома. Как она выросла, совсем взрослая девушка!

— Так ты, верно, не знаешь и того, что она вышла замуж. Но через полгода после свадьбы ее Чанду ушел на фронт, и с тех пор о нем нет известий.

— А почему Рами думает, что муж приедет сегодня?

— Ну что ты, откуда ей это знать? Просто каждый день она приходит сюда, на берег, и задает первому встречному свой неизменный вопрос. Ты разве не заметил, что глаза у нее блуждают, как у сумасшедшей?

— Взгляд у нее действительно странный, но на сумасшедшую она не похожа.

— Так я и не говорю, что она безумна. Но два раза в день — рано утром и на закате — она вдруг бросает все домашние дела и бежит на пристань узнать, не придет ли пароход.

Всякий раз, когда в порт должен был прибыть пароход с приезжающими в отпуск солдатами, Рами наряжалась в чистую одежду, тщательно расчесывала волосы.

Когда-то Чанду купил ей на ярмарке зеркальце. Рами бережно хранила его и гляделась в него, только собираясь встречать пароход. Из зеркала на нее смотрела молодая женщина с продолговатым нежным лицом, большими глазами, густыми, блестящими волосами, с двумя ровными рядами белоснежных зубов. Да, лицо ее было похоже на сияющий день, но знал ли кто-нибудь, какая мрачная ночь царила в ее душе!

По пути она срывала яркий цветок и прикрепляла его к волосам. Все в порту — от носильщиков до высокого начальства — знали Рами. Что-то в ней внушало людям уважение и доверие.

— Придет пароход, бабу-джи? — спрашивала Рами у дежурного по пристани.

— Да, да, конечно, придет, — приветливо отвечал тот, откладывая перо в сторону.

— Тот, что привозит солдат, бабу-джи?

— Да, тот самый, Рами.

Взгляд Рами светлел, она улыбалась. Потом отходила в сторонку и, прикрыв ладонью глаза от солнца, всматривалась в даль, — там, далеко-далеко, за маяком, где небо сливается с морем, что-то чернело. Она знала, что эта темная точка постепенно будет расти и превратится в пароход. Когда он причалит к пристани, на палубах замашут руками и воздух зазвенит от радостных криков.

И, представляя себе эту картину, Рами вынимала из прически цветок, расправляла его лепестки и снова прикалывала к волосам.

Однако надежды Рами были напрасны. Обычно, не видя Чанду на палубе, она утешала себя: «Может, он стоит где-то сзади, — ведь он такой застенчивый, не станет лезть вперед». Но вот мимо проходил последний солдат. Тогда она воображала, будто Чанду ранен и его вынесут только под конец. Когда и этого не случалось, Рами выбрасывала цветок и с болью в сердце брела домой.

Мать, глядя на нее, только головой качала: на что надеется ее дочь? Ведь целых пять месяцев прошло, как они получили с фронта уведомление: «Пропал без вести». Мать прожила долгую жизнь и знала, что те, о ком так пишут, не возвращаются. Но когда Рами в очередной раз приходила из порта одна, мать, подавив рыдания, спрашивала:

— Что, на этом не приехал? — И успокаивала: — Ну ничего, подождем следующего…

— Да, да… Мне сказали, что в конце недели придет еще один пароход.

И все же на другой день Рами вновь бежала к морю:

— Вы не знаете, придет сегодня…

Так прошло шесть лет. По-прежнему два раза в день, какая бы ни стояла погода, Рами бросала все дела и отправлялась на пристань. Но в душе она уже потеряла надежду. Да и внешне стала совсем иной — похудела, взор потух. Теперь она уже не улыбалась, когда дежурный любезно заверял ее, что пароход обязательно придет. Лишь неизменно прикалывала к волосам цветы и тщательно следила за своей одеждой.

Война давно кончилась. Один за другим приплывали пароходы, на пристань сходили солдаты, но Чанду среди них не было. Все думали, — только никто не говорил об этом Рами, — что уже недалеко то время, когда пароходы перестанут привозить демобилизованных. Что будет с нею тогда? Неужели найдут на берегу ее бездыханное тело?..

Молодой человек в штатском (его звали Бару), тот, что два года тому назад прогуливался со своим приятелем около пристани, теперь, побуждаемый смешанным чувством любопытства и сострадания, ежедневно приходил в порт, чтобы именно ему задала Рами свой извечный вопрос.

В деревне уже поговаривали: «Чанду наверняка не вернется… И чем плох этот Бару? Тоже молодой, сильный… Подумать только, два года поджидает ее на берегу — срок немалый!»

Все деревенские стремились устроить судьбу Рами, но она, кроме одного и того же вопроса о пароходе, ни словом не обмолвилась с Бару. А он не осмеливался проявлять настойчивость.

— Вы не знаете, должен сегодня прийти какой-нибудь пароход? — В вопросе Рами уже нет прежнего волнения, зато ответ Бару на сей раз звучит радостно.

— Послушайте, Рами, — говорит он, — мне сказали в порту, что сегодня приплывет пароход с солдатами, которые были в германском плену. Об их судьбе никто ничего не знал.

И вот Рами, в белой одежде, с цветком в прическе, стоит на пристани и вглядывается в морской простор. Маленькая черная точка постепенно растет и превращается в пароход.

Рядом с Рами стоит Бару.

Это был необычный пароход: на нем вернулись домой те, кого близкие давно уже успели оплакать. Прибывшие махали с палубы руками, а люди на берегу взволнованно вглядывались в их лица. «Боже, вон мой сын!» — раздался вдруг крик. «Смотрите, там мой брат!», «Господи, да это же мой муж!»

Но ни одно лицо не привлекло к себе ищущего взгляда Рами. Бару тоже внимательно всматривался в каждого солдата, — он был знаком с Чанду, когда-то они вместе ловили в море рыбу. Наконец мимо прошел последний пассажир.

Один матрос с парохода сочувственно поглядывал на Рами и Бару. Бару подошел к нему.

— Что, не дождались своего родича? — спросил матрос.

— Нет… Скажи, а никого больше не осталось на пароходе?

— Да вот только пятьдесят тяжелораненых.

Бару выразительно посмотрел на матроса. Тот понял.

— Господин доктор хорошо ко мне относится, — проговорил он. — Эта девушка — ваша сестра?

— Нет, просто знакомая. Уже шесть лет она ждет своего мужа. Он ушел по первому призыву и пропал без вести.

Матрос отправился к врачу, получил у него разрешение и вскоре пришел за Рами и Бару. В просторном салоне лежали на койках искалеченные войной люди. Рами медленно шла мимо коек, иногда наклоняясь над изголовьем.

— Няня, пожалуйста, посадите меня! — послышался вдруг голос.

Сиделка повернула рычаг. Раненый пристально разглядывал вошедших. Они приближались к нему. Вот женщина склонилась над соседом. Раненый успел заметить тяжелый узел волос на затылке, цветок в прическе… По его лицу разлилась бледность, и с трудом, задохнувшись от острого приступа боли, он позвал:

— Няня, нянечка, помогите мне лечь…

Но когда сиделка подбежала к нему, он уже лежал, закрывшись с головой покрывалом.

Рами и Бару подошли к его койке. Матрос, сопровождавший их, попросил раненого открыть лицо.

— Оставьте меня в покое, мне очень плохо, — был ответ.

Голос звучал приглушенно, но Рами вздрогнула. Бару с матросом направились к сиделке — узнать, как зовут несчастного, и попросить, чтобы облегчили его страдания.

— Сейчас приду, — обещала сиделка. — Это мой самый примерный больной, младший сержант Лал.

Рами тем временем настойчиво уговаривала раненого приподнять простыню, но тот наотрез отказывался.

— Послушайте, Лал, — сказала подошедшая сиделка, — что вы упрямитесь, а вдруг это ваши родственники?

— Нет, нет, я вовсе не тот, кого они ищут, я хорошо знал того человека, я собственными глазами видел, как он погиб.

Словно земля разверзлась под ногами у Рами. Она зашаталась и, если бы сиделка не поддержала ее, рухнула бы на пол.

— Умоляю вас, покажите мне хоть на мгновение лицо человека, который видел, как умирал мой Чанду.

— Сержант Лал, я не узнаю вас! Вы слышите, я приказываю вам открыть лицо!

— Что ж, приказа я ослушаться не могу. Только сделайте это сами, у меня не хватит смелости.

Сиделка осторожно отодвинула простыню. Рами взглянула на раненого. Единственный глаз его был закрыт, на месте второго зияла впадина. Одна рука была отрезана по локоть… У Рами отлегло от души. Слава богу, ей только показалось… Чанду был самым видным парнем в их деревне, самым сильным и ловким. Ах, как гордилась она своим богатырем Чанду!.. Какая же она скверная — пристала со своими глупыми просьбами к этому несчастному, искалеченному человеку! Надо непременно попросить у него прощения! Рами молчала, подыскивая нужные слова. А раненый решил, что она ушла, и приоткрыл глаз.

Взгляды их встретились. Рами пронзительно вскрикнула, бросилась к калеке, прильнула к его лицу, обняла изуродованное тело.

— Нет, Рами, не надо, оставь меня!.. Твой Чанду давно умер… Этот Бару такой красивый и, видно, добрый человек, я буду счастлив, если…

Рами, не отвечая, опустилась на пол у ног раненого.

Младшего сержанта Чанду Лала вскоре перевели в сухопутный госпиталь. Он находился в тяжелом состоянии, и ему нужно было сделать переливание крови. Рами захотела, чтобы мужу перелили ее кровь, и после всех необходимых анализов врачи согласились на это. Она также получила круглосуточный пропуск — для ухода за мужем.

Прошло два года. По берегу моря прогуливалась супружеская пара. Золотой шар солнца медленно погружался в темно-лиловые волны. У мужчины на месте левой руки безжизненно свисал вдоль туловища пустой рукав пальто. Женщина держала на руках девочку, и они с мужем то и дело целовали ее, а малышка заливалась радостным смехом. У ног супругов шуршали морские волны.

— Что с тобой? — спросил мужчина, заглядывая женщине в глаза, вдруг ставшие грустными.

— Гляжу с вершины счастья в бездну горя, — ответила она.

— Что означают два последних слова?

— Спроси сначала о первых.

— Хорошо, расскажи мне, что значит «вершина счастья»?

— Это значит, что теперь уже никто не сможет отнять у меня мужа…

Девочка вдруг заплакала, и женщина сказала:

— Малышка хочет к своему папе.

Мужчина здоровой рукой подхватил дочку и прижал ее к груди.

Глядя на них, женщина проговорила:

— Я стала частицей тебя, Чанду, — в тебе течет моя кровь. Кто посмеет отнять тебя у меня?

— Конечно, тем, кто замышляет новую войну, твой искалеченный муж не нужен… Но как остановишь бомбы, которые могут обрушиться на нашу деревню?

— Не знаю… Я буду с тобой. Вместе разделим и радость и горе.

Мужчина ласково посмотрел на жену и спросил:

— Почему же ты и теперь, будучи счастливой, говоришь о горестях?

Глядя в морскую даль, женщина ответила:

— Пройдут годы, наша дочь вырастет. Пусть же никогда не придется ей изо дня в день, утром и вечером, приходить сюда и всматриваться в пустынную водную гладь в ожидании парохода.

Солнце село, и в темноте мужчина не увидел, как черное облако печали заволокло ясные глаза его жены и, словно капли дождя, покатились по ее щекам слезы.

Перевод с панджабского Н. Корсаковой.

Педдибхотла Суббарамая

В КИНО И В ЖИЗНИ

Рассказ

Педдибхотла Суббарамая — новеллист среднего поколения. Пишет на языке телугу. Автор нескольких сборников новелл, среди которых наиболее известны сборники — «Непрерывный дождь», «Вода» и другие. Новеллы Суббарамаи переводились на русский язык.

У меня было легко на душе. Я шел радостный, как юноша на свидание, забыв о том, что на мне рваная рубашка, замызганный пиджак, стоптанные сандалии. Улицы города после десяти вечера уже опустели. Свет фонарей мягко отражался на гладком асфальте.

Человек средних лег, который шагал впереди меня, напевал песенку «Надену шапку на макушку…». Ах, как хорошо, как славно! Я вспомнил эту песню, — сам часто пел ее в школьные годы, годы светлых мечтаний и свободной, счастливой жизни.

У меня было так хорошо на душе, что я забыл про горы бумаг в канцелярии, над которыми корплю, не поднимая головы, с утра до вечера. А чуть стоит позволить себе минутную передышку, начальник пронзительным взглядом казнит за безделье. И за этот тяжелый труд — всего сто пятьдесят рупий в месяц, а дома жена и пятеро детей… Но сегодня вечером я обо всем забыл.

Волшебником, который извлек меня из бездонной пучины уныния, превратил на этот вечер в беззаботного счастливца, был мой сослуживец Виранджанеюлу. Он пришел на работу утром веселый, улыбающийся; мы столпились вокруг него, поздравляя с повышением.

— После работы — в кафе, я угощаю, а потом — в кино! — заявил он, пожимая нам всем руки.

До пяти часов вечера я просидел над бумагами за своим столом. Конечно, я не мог не расстроиться при мысли, что двадцать лет работаю все в том же учреждении, а не получил такого места, как Виранджанеюлу, который начал работать позже меня. Но, как всегда, утешил себя тем, что, если я уж столько раз сносил неудачу с улыбкой, чего же теперь-то огорчаться?

Вечером мы все собрались у дверей нашего учреждения и отправились гурьбой вслед за сияющим Виранджанеюлу. Я всего лет на пять старше его, но он выглядит чуть не вдвое моложе. Волосы у Виранджанеюлу черные, а у меня — полно седых. Походка у него энергичная, глаза блестят, как у юноши. У меня — одышка, а глаза слезятся от вечного корпения над бумагами; наверное, какая-то глазная болезнь, надо бы пойти к врачу.

Виранджанеюлу повел нас в кафе при большом отеле. Зал был прекрасен, как рай небесный: просторный, прохладный. За столиками сидели беспечные, нарядно одетые люди. Нам подали закуску и кофе. Потом мы пошли в кино.

И вот, веселый и довольный, я возвращался пешком домой. Моя жена Савитри уже, конечно, накормила и уложила детей и поджидает меня.

Какой был фильм! Герой — красивый, как Манмадха, бог любви. Удачливый, уверенный в себе. У него было все, что можно пожелать: прекрасный дом с садом, в саду — цветы и фонтаны. Он имел не только собственный автомобиль, но даже самолет и мог отправиться в любое место на земле, куда бы ни пожелал. А героиня! Прекрасней богини любви Рати — цветущая, юная, счастливая. Голос нежный. А как поет, как танцует…

В этом фильме история любви героев развертывалась на зелено-золотистом фоне природы. У них не было ни забот, ни тревог, ни голодных детей… Ах, какая жизнь!

Я замедлил шаг… Мне пришли на память мечты моей юности — мечты о счастливой, беспечной жизни.

Мечта номер один. Я — крупный чиновник. Под моим началом дюжина подчиненных. Они работают в большом зале, где стоят несколько вентиляторов. Мой кабинет кондиционирован. На большом столе — красивый письменный прибор, яркий календарь, ваза с цветами. Слуга, который является по звонку… О жалованье и говорить нечего — можно купить роскошную машину, жить в свое удовольствие.

Мечта номер два. Прелестная девушка, выбранная мною в жены, стала превосходной женой. Двое веселых, здоровых детей. Каждый вечер я катаю их по городу на машине. Мы живем в роскошном бунгало с садом.

Ох, замечтался и свернул с дороги! Еще квартал — и наш дом. Савитри уже, наверное, беспокоится. Дети, конечно, спят. Вот только младший — кашель его замучил…

Как же сбылись мои мечты? На работе сижу в комнате, где, кроме моего, еще десяток таких же канцелярских столов; единственный вентилятор едва разгоняет душный горячий воздух. Передо мной — груды бумаг. Неусыпный контроль начальства: «Списки готовы?», «Где та папка?», «Вы что, даром жалованье получать хотите?» А вот вызывает главный управляющий. Вхожу с бьющимся сердцем, как ягненок в логово тигра. Он задает какой-то вопрос. «Да, сэр», — лепечу я в ответ. Других слов у меня нет. В комнате управляющего кондиционер, письменный стол дорогого розового дерева, на нем красивый настольный календарь, ваза с цветами.

А моя семейная жизнь? Матушка говорила: «Вот увижу тебя семьянином, тогда закрою глаза спокойно». С тех пор прошло восемнадцать лет. У меня пятеро детей. Квартира маленькая — комнатка да кухня; на верхнем этаже есть чердак, на который заброшена старая люлька. Савитри!.. Какая она была красивая, кроткая, никогда мне не перечила. А теперь — усталая, раздраженная, детей частенько бьет.

В этом фильме герой говорит героине: «Знаешь ли ты, как я люблю тебя, Васанта?..» Вдруг я ускорил шаги, так что даже жарко стало. Я достал грязный носовой платок и вытер лоб… Неожиданная мысль как молния озарила меня. Сколько лет я живу с Савитри, но не припомню, чтобы говорил ей: «Знаешь ли ты, как я люблю тебя, Савитри?» Почему же я ни разу не сказал ей этих слов?..

Я остановился перед своим домом. Сейчас увижу Савитри. Я был возбужден впечатлениями этого вечера, такого необычного в моей обычной жизни. «Ну и что, — подумал я и решительно тряхнул головой, — скажу ей эти слова сегодня. Обязательно скажу!» Я вошел в дом; на веранде залаял щенок; заворочался мужчина, спящий на полу. Когда я проходил через веранду, мальчишка лет шестнадцати улыбнулся мне, скаля зубы, — это был сын соседа, дурачок.

Поднимаясь по лестнице, я твердил себе: «Непременно скажу ей». Савитри сидела на пороге, поджидая меня.

— Дети давно заснули? — спросил я, снимая рубашку.

Савитри повесила рубашку на гвоздь и с улыбкой ответила:

— Давно заснули, только малыш все кашлял… Почему вы так задержались?.. — Улыбка сбежала с ее губ, на глазах выступили слезы. — Ни о жене, ни о детях не думаете… Каменное у вас сердце…

Но эти упреки не огорчили меня, я был дома, мне было хорошо; я умылся во дворе и сел ужинать. За едой я рассказал Савитри, как Виранджа добился повышения, о его умении держать нос по ветру, о готовности всеми способами угождать начальству — хоть наушничать, хоть ботинки чистить. Недаром его прозвали «Чего Изволите».

— Ну что ж, я так не могу… Честь и совесть дороже, как ты полагаешь?..

Савитри слушала меня с кроткой улыбкой. Как хорошо, когда жена тебя понимает! Об этом я тоже мечтал в юности, и хоть одна из золотых юношеских грез сбылась… Сердце мое растаяло. Я пошел в комнату, где спали пятеро наших детей, лег на свою постель и блаженно растянулся. Через несколько минут, вымыв посуду, в спальню вошла Савитри. Она села на край постели и, наматывая конец сари на палец, смущенно молчала, не решаясь со мной заговорить. Дети мирно спали.

— Знаете что… — промолвила наконец Савитри.

В эту самую минуту решился и я. Я привлек ее к себе и, глядя в глаза, спросил:

— Знаешь ли ты, как я люблю тебя, Савитри?

Она в замешательстве смотрела на меня и молчала. В это время заплакал малыш, Савитри наклонилась над ним, побаюкала и, снова сев рядом со мной, с улыбкой сказала:

— Что это вы?

Во мне бурлила радость.

— Ты ничего не ответила. Скажи! Скажи тоже! Савитри подсела ближе.

— Верно, бабу, — заговорила она с запинкой, — вот уже неделю думаю, как вам сказать…

— Ну, так что же? — ободрил я ее. — Чего боишься? Я вот стеснялся сказать, как я люблю тебя, но сказал. Скажи и ты, что таишь в своем сердце. Скажи: «Знаете ли вы, как я люблю вас?» Не бойся, скажи!

Она растерянно проговорила:

— К чему такие слова? Как в дурацких фильмах… Я вовсе не это хотела вам сказать…

— Ну скажи, что хотела, — повторил я.

Еще минуту она молчала. Потом, ткнув указательным пальцем в потолок, прошептала:

— Достаньте, пожалуйста, люльку с чердака… Я пыль с нее вытру…

— Вот так да! — разочарованно заметил я, поднимаясь по приставной лестнице. — С такой просьбой нужно было столько мямлить… — продолжал я, доставая старую люльку. — Ты, конечно, хочешь, чтобы нигде в доме ни пылинки не было… — Вдруг меня словно током ударило, и я чуть не свалился с лестницы. — Ох, в самом деле? Опять? — завопил я.

Савитри с улыбкой наклонила голову.

Я медленно спустился по ступенькам, поглядел на Савитри, на спящих детей, снова на Савитри. Она нежно погладила меня по плечу.

Я чуть не отбросил ее руку, но справился с собой. Савитри улыбнулась. Я попытался ответить ей улыбкой, но не смог.

Перевод с телугу З. Петруничевой.

Девараконда Балагангхара Тилак

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ УВИДЕЛ БОГА

Рассказ

Девараконда Балагангхара Тилак (1921—1966) — поэт и новеллист. Пишет на языке телугу. Автор поэтического сборника «Ночной дождь из амриты» (1967) и сборника рассказов «Рассказы Тилака» (1967). Произведения Д.-Б. Тилака переводились на русский язык.

Весть о том, что жена Гаварайи сбежала с любовником, мигом облетела всю деревню. И даже пришедшее днем раньше известие о том, что китайцы нарушили границу Индии и что идет война, было тут же забыто.

Новость обсуждали все: мужчины — на перекрестке, в деревенской кофейне, в поле, у здания панчаята;[132] женщины — на задних дворах, у колодцев, у пруда, где стирают белье. Жена Гаварайи сбежала с никудышным портным, сидевшим у дома напротив за швейной машиной. Сбеги она с кем-нибудь более достойным, это, по мнению умудренных опытом старейшин деревни, не было бы так позорно. Многие парни сочли, что жена Гаварайи беспричинно унизила их, оскорбила.

— И что она в нем нашла такого? — в который уже раз спрашивала у свекрови любопытная невестка.

— Сбежала б сама, вот и узнала бы! — огрызалась свекровь.

«Так ему и надо!» — твердила вся деревня. Никто не пожалел Гаварайю, никто не посочувствовал ему.

В деревне Гаварайю не любили. Лицо черное, рябое. Фигура нескладная. Губы толстые, вывернутые. Брови мохнатые, будто гусеницы ко лбу прилепились. Жил Гаварайя на самом краю деревни в большом, крытом черепицей доме с внутренним двором.

— Что-то подобное должно было случиться, — полуприкрыв глаза, изрек Авадхани, человек в деревне авторитетный. Мунсиф[133] Чалапати и писарь Нарасимхам кивнули. Авадхани, вдохновившись, пояснил свое мудрое высказывание: — Разве господь бог оставит грех без возмездия? Первая жена отправилась на тот свет, а вторая сотворила такое, что хуже смерти… Совершил ли Гаварайя хоть одно доброе дело? Внял ли хоть одному доброму слову?

Стуча посохом об пол, ему вторил мунсиф Чалапати:

— Оказал ли он помощь кому-нибудь? Злодей он, этот Гаварайя! Сколько в нем самонадеянности, сколько высокомерия…

— Грязные деньги, грешным путем нажиты! — осуждающе заметил писарь. — Разве за это не воздастся? На днях мальчишки ходили к нему, чтобы на праздник рупию пожертвовал — всего-то одну рупию! Так ведь прогнал…

Гаварайя появился в этой деревне двадцатилетним парнем, лет двадцать назад. Жила тут его тетка. У Гаварайи не было ни отца, ни матери, и он поселился у тетки. Приехал с кое-какими деньгами. Каждое утро отправлялся он в городок, что в двух милях от деревни, и с темнотой возвращался. Вскоре выяснилось: Гаварайя ведет торговлю кожами, и новость эта привела в ужас всю деревню. Тетку предупредили, что это большой грех и что однажды они за этот грех поплатятся. Тетка промолчала. Сказали тогда самому Гаварайе: нехорошо, мол, торговать кожами животных. Тот якобы ответил: «Подумаешь, животные!.. Я и человечью кожу могу продавать. Да только тонка она, не годится».

Гаварайя был нелюдим, ни с кем не знался. Никто не видел, чтоб он смеялся. Говорили, он понятия не имеет, чем отличается грех от добродетели.

Ходили слухи, что за эти двадцать лет Гаварайя загреб больше ста тысяч рупий. Старейшины деревни — люди великодушные, добродетельные — простили ему нечестивую торговлю. Ради его же блага, желая ему лучшей доли в загробном мире, они настойчиво убеждали Гаварайю заняться благотворительностью, дать денег на пристройку к храму, на строительство школы, на религиозные праздники.

Гаварайя, сощурив круглые, глубоко посаженные глаза и зажав толстыми губами самокрутку, резко обрывал: «Не дам ни гроша».

Вот все и сошлись во мнении, что нет в нем ни доброты, ни благонравия. Зато есть у этого нечестивца сто тысяч, и поэтому открыто его не порицали. Не зря же они были мудрецами…

Поселившись у тетки, Гаварайя уже через несколько дней привел в дом первую жену. Он не выпускал ее из дому. Даже к соседям. Так и жили они втроем, словно три демона. Ходил по деревне слух, будто в жену Гаварайи вселяется злой дух и что в полночь, когда все спят, появляется какой-то знахарь и лечит ее заклинаниями и окуриванием. Никто не мог взять в толк, как это они живут от всех в стороне, ни с кем не общаясь.

Шло время. Однажды в деревне появился уличный торговец стеклянными бусами и браслетами, который сказал, что пришел из родной деревни Гаварайи. Он и сообщил про него все подробности.

По его рассказам, отец Гаварайи, отъявленный негодяй и заядлый игрок, сильно пил. Мать была долгое время болезнью прикована к постели, и отец Гаварайи завел в соседней деревне любовницу. Гаварайя в детстве не знал материнской заботы. Поскольку отец имел дурную славу, с Гаварайей никто не водился. Его и в школу-то в той деревне не взяли. Школа была построена местным помещиком, с которым отец Гаварайи беспрестанно враждовал. Помещик был известен своим благочестием, — каждый год на его деньги устраивались религиозные праздники и обильные угощения для всей деревни. Отец Гаварайи являлся на эти праздники с ватагой дружков и чинил безобразия. Он обвинял помещика в том, что тот незаконно присвоил себе его землю, заставив в минуту острой нужды указать в закладной сумму, вдвое превышавшую долг. Но старейшины деревни были не такие глупцы, чтобы поверить словам смутьяна. Они и сами втайне давали деньги в рост. Поэтому у них и в мыслях не было, что помещик — такой благородный и добродетельный человек — мог поступить непорядочно.

Видя, что Гаварайя одинок, отец принес ему щенка и двух котят. «Играй с ними. Они лучше людей», — говорил он. Так и прошло детство Гаварайи. Больная мать вскоре умерла. Отец истратил на ее лечение много денег и вконец разорился. Мысль о том, что из-за произвола помещика он не смог даже позвать к жене врача в последние дни ее жизни, еще больше его ожесточила. А тут как раз случилось, что одному из батраков помещика кто-то железным прутом раскроил череп. Помещик заявил, что подозревает отца Гаварайи. Его арестовали, судили. В деревне все, как один, свидетельствовали против него. Видели они что-нибудь или нет, а только наставления помещика выполнили, как завет господа бога. Отца осудили на пожизненное заключение. «Не верь никому, держись на собственных ногах, — сказал он напоследок сыну. — Все люди — сволочи, злые гадюки».

Гаварайю, оставшегося в пустом доме без матери и отца, обуял страх. Два дня просидел он голодный, в тоске забившись в угол и громко плача. Никто даже близко к нему не подошел, не сказал ни слова. «Отец — бандит и убийца, и сын таким же станет. Лучше держаться от него подальше», — так, наверно, рассуждали жители деревни.

Когда Гаварайя заболел оспой, никто не пришел к нему на помощь. А прослышав, что он болен заразной болезнью, односельчане и вовсе начали стороной обходить тот конец деревни. «Вот бы еще и сына бог прибрал — вся деревня не знала бы горя!» — поговаривали они.

Между тем однажды после полудня у дома Гаварайи остановилась повозка. Из нее вышла женщина лет сорока, увешанная дорогими украшениями, рослая, крепкого сложения. В волосах ни сединки. Вся улица высыпала поглазеть на нее. А она, ни на кого не глянув, прошла прямо в дом. Слуга внес внутрь чемоданы и с грохотом захлопнул двери.

От слуги стало известно, что эта женщина состояла в преступной связи с отцом Гаварайи, что она полгода совершала паломничество в святые места, вернулась всего два дня назад и, узнав, что отец Гаварайи осужден пожизненно, а сын в бедственном положении, тут же собралась и приехала в деревню. С того дня обезображенный оспой Гаварайя рос под ее присмотром.

Женщины побойчей говорили ей: нет, мол, резону взваливать на себя заботу о никчемном, уродливом сыне бывшего любовника, — но она оказалась не из тех, кто прислушивается к чужому мнению. Через некоторое время она подыскала Гаварайе невесту и женила его.

Когда Гаварайе шел двадцатый год, его благодетельница умерла, оставив ему свои драгоценности и десять тысяч рупий наличными. Ну а остальное в деревне знает каждый: как Гаварайя появился здесь, в доме тетки, как завел торговлю кожами и как лет через семь-восемь лишился первой жены.

Теперь, когда из уст торговца стала известна история Гаварайи, неприязнь к нему оказалась обоснованной и еще больше возросла. Отец — злоумышленник, убийца; сын с малых лет рос среди кошек да собак — вот и сам стал как зверь. Да к тому же растила его женщина легкого поведения. И этакий злодей заявился к ним в деревню! Мысль эта всем не давала покоя.

Тем не менее Авадхани и другие почтенные люди деревни поначалу надежды не теряли. Гаварайя негодяй — это верно. Уродлив — и это правда. Скупой, никому гроша не даст — допустим, так оно и есть. Нелюдим, груб в обхождении — это все видят. Ну и что? Зато ведь богатый. Если уговорить его пустить деньги на добрые дела, то это и ему, и всем зачтется. Руководствуясь столь высокими побуждениями, почтенные люди деревни не раз пытались и так и этак подступиться к Гаварайе. Они напоминали ему о празднике Венугопаласвами[134]. Упрашивали дать денег на пристройку к храму, на ремонт покосившейся храмовой ограды. Но Гаварайя так и не внял их просьбам.

— В конце концов, — увещевали они, — приди хоть в храм божий помолиться. За это денег не берут, а в сердце вдруг да прорастет зернышко любви к всевышнему…

Однако Гаварайя к храму близко не подходил. Возмущенные тем, что их ближний прямо на глазах превращается в грешника, почтенные люди деревни, исполненные чувства долга, объявили ему бойкот, но на Гаварайю это никак не подействовало, ведь он и сам сторонился людей. Да и прачка, лавочник, цирюльник продолжали тайком оказывать Гаварайе свои услуги, — не хотели терять выгодного клиента.

Когда первая жена Гаварайи, поскользнувшись, упала в колодец и утонула, Авадхани и другие выразили ему сочувствие.

— Все это — воздаяния за содеянное, пусть Гаварайя хотя бы теперь одумается, — говорили они.

Но Гаварайя оставил их советы без внимания. А через год привел в дом новую жену — девушку на пятнадцать лет моложе себя. Особой красотой она не отличалась, но одевалась модно. Говорили, что Гаварайя ее нежно любит и зовет «малышкой». Если кто-нибудь иногда заходил к ней поболтать, она охотно вступала в разговор, однако сама из дому никуда не выходила. Если же кто-либо с насмешкой отзывался о внешности Гаварайи или о его возрасте, то она отвечала: «Он очень хороший человек». Раз в несколько дней она нанимала повозку, ездила в близлежащий городок, смотрела там якобы кино и возвращалась. В деревне поражались, что Гаварайя позволяет ей такие вольности. Но во всем остальном Гаварайя держал своих домочадцев в строгости, — они по-прежнему должны были сторониться людей и не касаться той жизни, которой жила деревня.

Как ухитрилась жена Гаварайи влюбиться в уличного портного, да настолько, чтобы сбежать с ним, — для всех оставалось загадкой. Но мунсиф, писарь и остальные несказанно обрадовались. Для них в кромешной тьме сверкнул лучик надежды. Недаром говорят: «Куй железо, пока горячо». И вот, собравшись однажды, отправились они к Гаварайе домой. Дом у Гаварайи огромный. Вокруг него обширный двор, позади — стог сена, телятник, деревья, кусты. А дальше начинались поля. Постепенно расширяя маленький домишко тетки, Гаварайя отгрохал настоящие хоромы.

Странный был этот дом: в нем не слышно было ни шума, ни гама. Всегда стояла гробовая тишина. Ходили слухи, что по ночам из комнаты в комнату шныряют на кривых ногах демоны, прячась днем на чердаке и по темным углам. Посетители — люди известные, влиятельные и, надо думать, не робкие, — переступив порог этого дома, испытали, по правде говоря, смутную тревогу. Гаварайя сидел с закрытыми глазами, прислонившись к стене. Его мощная грудь и широкие плечи были изрыты глубокими оспинами. На звук шагов Гаварайя открыл покрасневшие, как у пьяницы, глаза. Авадхани, мунсиф, писарь и еще кое-кто из почтенных людей присели на скамью поблизости от Гаварайи. Тот посмотрел на них вопросительно. Первым заговорил писарь.

— Да, Гаварайя, с чего бы этой беде приключиться? По натуре ты человек не зловредный. Поверь, мы в душе пожалели тебя, когда узнали…

Гаварайя все так же молча смотрел на гостей. Они продолжали расхваливать хозяина, вспоминали о том, что он всегда вовремя платил налоги и не задерживал расчеты с поденщиками. Вон батраку Суббайе Гаварайя еще до конца года, говорят, отмерил зерна.

— Суббайя не нахвалится: хозяин, мол, у нас большой души человек, — вставил слово мунсиф.

Гаварайя продолжал молчать.

— А еще вот что я тебе скажу, дорогой Гаварайя, — неторопливо, с важным видом и вместе с тем снисходительно и вкрадчиво заговорил известный своим красноречием Авадхани. — Видишь ли, Гаварайя, без божьей помощи никому не дано благополучно пересечь океан жизни. Ты вот добился успеха, разбогател. Но взять хотя бы твою торговлю. Согласно шастрам[135] выходит, что ты нарушаешь все предписания религии. Конечно, в век калиюги[136] и с шастрами не считаются, люди теперь совсем распустились. Одно точно известно: кто не забывает господа бога, у того все трудности в жизни рассеиваются как дым. Богу ведь немного нужно. Только чтоб его не забывали…

Гости торжествующе улыбнулись. Гаварайя слушал, хотя и помалкивал, — по всей видимости, стена дала трещину. Исподволь можно еще его переделать. Все поднялись. Попрощались. Но Гаварайя сидел, словно каменное изваяние, и смотрел невидящими глазами.

Прошел год. Писарь, мунсиф и другие продолжали время от времени наведываться к Гаварайе, водили его с собой то в храм, то на религиозное представление. В деревне люди стали здороваться с ним на улице. Он же ни с кем и словом не обмолвился. Как истукан сидел и в храме, и на представлении; а то вдруг подымался и уходил. Старейшины деревни провожали его возмущенными взглядами.

— Вот нечестивец! Сущий демон! Хотя, конечно, за один год человека не переделаешь…

— Станет, станет другим, куда денется? — отвечал обычно Авадхани. — Только подождать нам еще немного придется.

Ограда храма вот-вот рухнет. Чтобы заново переложить эту стену, потребуется самое малое тысяч двадцать пять. А таких денег никто, кроме Гаварайи, дать не сможет. Гаварайя за один этот год положил в карман огромную сумму. Продолжая торговать кожами, он скупил еще и три четверти акций городской маслобойни. Всей деревне на зависть, он на одном арахисовом масле отхватил тысяч сто. Полагая, что пробудившееся благочестие способствует успеху в его делах, почтенные люди деревни под разными предлогами продолжали навещать его. В один прекрасный день мунсиф, писарь, Авадхани, а также другие деревенские богатеи пришли к Гаварайе и завели разговор об ограде храма: мол, кому, как не ему, взяться за это дело.

— Имя твое, Гаварайя, люди надолго сохранят в памяти, каждодневно за твое здоровье молиться будут…

— А вообще-то, зачем богу храм? И для чего стена вокруг храма? — спросил, жуя конец самокрутки, Гаварайя.

Все остолбенели.

— Это богохульство! Это оскорбление! — схватился за голову писарь.

— Вопрос Гаварайи непростой, — подмигнул писарю Авадхани. — Этот каверзный вопрос даже философов и великих святых мудрецов ставил в тупик. Видите, в Гаварайе происходит сейчас незаметный для нас процесс великого преображения. Нам нужно подождать еще немного, Гаварайя сам получит ответ на свой вопрос. Благоволение господне не приходит сразу. Оно нисходит постепенно. И в тот день, когда это случится, разве не скажет наш Гаварайя: вот вам, уважаемый Авадхани, берите деньги, стройте ограду?!

Гаварайя на прощание слегка поклонился в сторону Авадхани, чего раньше никогда не делал.

— Вы идите. У меня дела. В город надо, — бросил он и, широко шагая, удалился.

Авадхани опешил. Все переглянулись.

— Ну, Авадхани, твоя взяла! — не сдержал восторга писарь. — Он же поклонился, попрощался с тобой!

— Меняется, гром его порази! Меняется!

— К концу сезона дождей, помяните мое слово, он нам выложит двадцать пять тысяч, — хитро улыбаясь в усы, объявил мунсиф. — Не только вокруг храма, но и вокруг наших домов ограды поставим!

Пришел наконец сезон дождей. Налетел яростными, буйными ливнями. Черный от густых туч небосклон загрохотал, засверкал молниями. Природа пришла в движение, ожила. Крестьяне прекратили полевые работы. Страдает от болей в суставах жена мунсифа. Капризничает беременная дочь Авадхани. А жизнь в деревне тем временем идет своим чередом. Овдовевшая младшая сестра писаря то и дело выглядывает из окошка, машет рукой приехавшему погостить в дом напротив городскому парню. Но тот по своей близорукости сигналов не видит. У околицы, хоть в жару, хоть в дождь, все как обычно, — толпится народ, возле грязных канав бродят свиньи. В здании библиотеки, построенном на средства панчаята, целыми днями режутся в карты.

И вдруг молнией пронеслась, взбудоражив всю деревню, новость.

Мунсиф и другие почтенные люди сидели возле его дома, укутавшись в покрывала, покуривали трубки и вели неторопливую беседу. Вдруг подбежал Панакалю. Вид у него был растерянный, будто вслед за ним на деревню надвигается то ли ураган, то ли наводнение.

— Что случилось? — удивился мунсиф.

— Она пришла! Вернулась! — выпалил Панакалю.

Два месяца назад у мунсифа отвязалась и убежала телка. Мунсиф улыбнулся.

— А-а! Ну ладно, сейчас приду. Привяжи в хлеву.

— Да не телка! Жена Гаварайи! — тихо сказал Панакалю. Сидевшие враз выпрямились.

— Что?! Что ты сказал?! — в один голос закричали они.

Панакалю сообщил следующее.

Вечером, когда уже стемнело, Нарасимха, служивший в магазине, возвращался из города с последнего сеанса кино. Приближаясь к деревне, он заметил, как что-то шевелится у самой дороги, под деревьями. Что там такое? От страха у Нарасимхи сердце в пятки ушло. Он побежал к Панакалю, спавшему неподалеку в сарае, растолкал его. Пошли вдвоем и увидели женщину. Волосы у нее были всклокочены, вся одежда в грязи. Женщина с трудом двигалась, едва переставляя ноги. В руке небольшой узелок. Они осторожно приблизились, окликнули. Женщина не ответила, зашагала быстрей. Они — за ней следом. Женщина направилась прямиком через поля в сарай у заднего двора Гаварайи. Сарай забит щепками, старыми консервными банками и прочим хламом. Хотели было разбудить Гаварайю, но не решились — время позднее. Подойдя к сараю, заглянули внутрь. Да это жена Гаварайи! С большим животом, видимо, на сносях. Лежит на голой земле, стонет.

— А Гаварайя уже знает? — спросил мунсиф.

— Не знает. Он же всегда на заре встает и уезжает в город.

Мунсиф поспешно вскочил, обул сандалии и двинулся к дому Авадхани. А новость уже летела по деревне.

— Как же так, мунсиф? Говорят, жена Гаварайи вернулась, — запричитала какая-то старуха. — И что же это, сынок, в деревне делается, что за люди нынче пошли? Ни бога не боятся, ни религию не чтут. Все им нипочем? Бегут от мужей с любовниками, возвращаются брюхатые. И после этого принимать их назад? Так молодежь в деревне совсем обнаглеет. Что за деревня стала, куда большие-то люди смотрят?

Пока мунсиф дошел до дома Авадхани, ему стало ясно: про жену Гаварайи судачит уже вся деревня. Авадхани был сильно раздосадован.

— Вы уже знаете? — спросил, поднимаясь по ступенькам, мунсиф.

— Все знают, кому надо и не надо. Один ты не знаешь, хоть ты и мунсиф. Сколько дерзости у этой греховодницы! Это надо же — вернулась! Ей, видите ли, все нипочем. Ни стыда, ни совести!

Вслед за мунсифом прибыли на совет писарь и все уважаемые люди деревни. Решили посмотреть, прогонит Гаварайя распутницу или же сам уйдет из деревни. Кто-то сказал, что в поселке неприкасаемых в то же утро вспыхнула холера, и все из-за того, что в деревне появилась эта шлюха. Старшая сестра Авадхани, приоткрыв одну створку двери, возмущенно заявила:

— Мы, женщины, от стыда сгораем. Если в деревне будет процветать такое бесстыдное распутство, то куда, скажите, мужним женам деваться? Только в речку вниз головой!

— Сейчас Гаварайи нет дома. Как придет, вы, старейшины, поговорите с ним. Он вас не ослушается. Объясните ему, уважаемый Авадхани. Гаварайя теперь не тот, что раньше. Теперь он научился различать, что хорошо, а что плохо. Сейчас он бога чтит и вас уважает! — высказал свое мнение Сешагири — самый богатый крестьянин в деревне.

— А сколько надежд возлагали мы на Гаварайю! — вздохнул мунсиф, вспомнив про ограду и про двадцать пять тысяч.

— Так ведь есть же тетка у Гаварайи, — подхватил писарь. — Что она-то? Неужто ей все равно?

— Да тетка одной ногой в могиле стоит. Она и с постели не встает. Совсем старая стала.

Когда уже стемнело, Гаварайя подъехал к своему дому на велосипеде. Войдя в дом, он увидел Авадхани, писаря, мунсифа. Подняв брови, Гаварайя вопросительно вскинул голову. Авадхани все рассказал ему. Глаза у Гаварайи налились кровью, толстые губы затряслись. Он быстро шагнул в угол, поднял лом, рявкнул:

— Убью суку поганую!

— Что ты, что ты, дорогой Гаварайя! — перепугался Авадхани. — Не одному тебе — и нам отвечать придется! Вышвырни ее из дома, и дело с концом.

Гаварайя бросился к сараю. Все решили, что дальше оставаться в его доме небезопасно, и поспешно удалились. Ворвавшись в сарай, Гаварайя увидел свою жену. Она лежала лицом вверх прямо на земле. Подойдя ближе, он замахнулся ломом. В последний миг что-то его остановило. Мертвая, что ли? Или живая? — подумал он. Опустившись на колени, всмотрелся в изможденное, бледное лицо. Свалявшиеся волосы космами разметались по плечам, по земле.

— Малышка! — позвал он хриплым голосом.

Она открыла глаза. Узнала Гаварайю. По щекам катились слезы.

— Не трогай меня, я уйду, — прошептала она.

Гаварайя вспомнил свою мать, которая перед кончиной вот так же, подняв руки со сложенными вместе ладонями, посылала прощальный привет его отцу. Руки у «малышки» бессильно опустились. Некоторое время Гаварайя сидел неподвижно, потом сбегал в дом, принес в ведре воды и полную миску вареного риса.

— Малышка! — снова окликнул он жену. Та открыла глаза. — Вставай. На, поешь. С рассветом уходи. Чтобы духу твоего здесь не было. Ясно? — Она кивнула. Гаварайя поднялся. — Если утром найду в этом сарае — быть тебе на том свете! — И ушел в дом.

Ужинать Гаварайе не хотелось. Ноги горели, словно он ходил по раскаленным углям. За окном потемнело, небо заволокли черные тучи. Ветер порывами налетал на деревья, шумел листвой, бился о карниз и, дико завывая, уносился прочь. Гаварайя долго ворочался с боку на бок, потом задремал. Ему приснился жуткий сон. Его отца и мать привязали к столбу и обложили со всех сторон поленницами, Авадхани, писарь и мунсиф развели костер. Отец с матерью кричат, плачут. Вот они уже охвачены пламенем, вот почернели, обуглились, превратились в пепел. И вдруг из пепла появляется кто-то и быстрыми шагами идет к сараю на заднем дворе дома Гаварайи. В одной руке — раковина, в другой — чакра[137], на лбу священный трезубец. Всем обликом он походит на Венугопаласвами, статую которого Гаварайя видел в храме. Из глаз Венугопаласвами текут слезы — бог плачет. Он берет на руки младенца, который лежит рядом с «малышкой», и говорит ей: «Ты не бойся. Я здесь, я с тобой». А тем временем из деревни сбегаются люди с факелами в руках и поджигают сарай. Он в один миг вспыхивает. В огне горит бог, горит «малышка», ее младенец…

Гаварайя в ужасе проснулся. Лоб мокрый от пота. В окна стучит ветер, оглушительно грохочет гром, полыхают молнии. Гаварайя вытер лицо, налил из кувшина полный стакан воды и жадно выпил. Глянул на улицу — кромешную тьму рассекла слепящая вспышка молнии, высветив храм Венугопаласвами.

И Гаварайю вдруг озарило. Он поднялся, взял фонарь и вышел на задний двор. Под проливным дождем, борясь с напором ветра, он пересек огромный двор и приблизился к сараю. Изнутри явственно доносились слабые стоны. Гаварайя вошел в сарай. Корчась от боли, его жена каталась по земле. Не в силах смотреть, Гаварайя поставил фонарь и вышел. Долго стоял под ливнем, на холодном ветру. Ослепительно сверкнула молния, раздался страшный треск. Дико закричала в сарае жена. С минуту Гаварайя стоял, окаменев, пока до него не донесся детский плач. И тут на суровом, безобразном лице Гаварайи появилось подобие просветленной улыбки. Не обращая внимания на ливень, в непроглядной темноте, освещаемой лишь вспышками молний, он кинулся в деревню за повитухой…

К восьми часам утра Авадхани, писарь, Сешагири, мунсиф собрались на веранде дома Гаварайи.

Дождь перестал. В лучах утреннего солнца омытые ночным ливнем листья деревьев, трава и даже черные крылья вороны, усевшейся на крыше дома Гаварайи, весело поблескивали. Только лица у Авадхани и пришедших с ним были совсем не веселы. В глазах — досада и злость.

Через некоторое время из дома к ним твердым шагом вышел Гаварайя; сощурив маленькие глазки, он равнодушно глянул на пришедших.

— Не думал я, что ты, Гаварайя, так поступишь, — угрожающим тоном начал Авадхани. — Считал тебя достойным человеком. Ты что, примешь к себе в дом потаскуху? Возьмешь к себе ублюдка, прижитого от другого? У тебя ни стыда, ни самолюбия нет. Более того, ты совершил грех, большой тяжкий грех! Разве бог простит тебе это? — Авадхани перевел дух.

Гаварайя спокойно сидел, прислонясь к стене. Достав из кисета табачный лист и сворачивая самокрутку, он ответил:

— Бог-то мне и подсказал.

— Что подсказал?

— Мальчика я сам должен вырастить. Ребенок у меня останется.

— Ты примешь распутную назад?! — спросил, не веря своим ушам, Сешагири.

— Да, приму. Она в два раза моложе меня. На такой женишься — что ей делать, как не бежать? А прогоню — куда она пойдет? Пускай в моем доме мальчонка растет.

Авадхани язвительно засмеялся:

— Какой же бог тебе это подсказал? Бог прелюбодеев, что ли? Даже великим отшельникам и то бог не является, а тут…

— А мне явился. Я его видел, — упрямо повторил Гаварайя, и глаза у него сверкнули.

— Ты хоть сейчас куда-нибудь отослал бы ее вместе с приплодом, — посоветовал писарь. — Мы ведь не потерпим такой нечестивости.

— Мы тебя и близко к храму не подпустим! — пригрозил Авадхани.

— Вся деревня против тебя ополчится, — сказал мунсиф. — Тебе по-хорошему говорят. Берегись, мы не будем сидеть сложа руки!

Гаварайя мгновенно вскочил, рванул к себе лом, стоявший у стены:

— А ну, кто посмеет? Я что, у кого-то деньги украл? Я вас звал сюда? Кто вы такие, чтоб мораль мне читать? Только суньте нос в мои дела — одним ударом дух вышибу! Ну, подходи, кто первый?! — Гаварайю всего трясло.

Авадхани поднялся. Встали и остальные.

— Так, значит, ты ее не бросишь? — спросил Авадхани.

— Не брошу.

— Тогда мы изгоняем тебя из общины. Ни стирать, ни стричь никто к тебе не придет. Увидим, станет ли кто работать у тебя на поле, — объявил Авадхани. Мунсиф, повернувшись к одному из слуг, приказал:

— Бей в барабан, собирай народ!

Гаварайя окинул их свирепым взглядом.

— Идите отсюда, вы, почтенные! В вашей проклятой деревне я не останусь, даже если просить будете. И не допущу, чтобы мой ребенок рос здесь! Тьфу! — Он плюнул вслед Авадхани и сопровождавшей его свите.

Через неделю дом Гаварайи опустел. Кто-то сообщил, что Гаварайя продал и дом, и землю и обосновался в городе.

Перевод с телугу В. Удовиченко.

Яшпал

СВИДЕТЕЛЬСТВО О ПРЕДАННОСТИ

Рассказ

Яшпал (1903—1976) — индийский прозаик, представитель литературы на языке хинди, автор многих романов и около двухсот рассказов. Особой известностью пользуется его роман «Ложная правда» (1958—1960) — о трагических событиях раздела страны на два государства в 1947 г.

Три романа Яшпала — «Дивья» (М., 1959), «Ложная правда» (М., 1963) и «Амита» (Л., 1975), а также многие рассказы писателя переведены на русский язык.

В рассказе «Свидетельство о преданности» речь идет о национально-освободительном движении в Индии против английского империализма в 50-х годах XX в., завершившемся предоставлением Индии независимости в 1947 г.

Ранним утром пандит Бансидхар прогуливался по платформе станции Билхара в ожидании поезда на Горакхпур. Одет он был на городской манер — брюки, пиджак, расшитая шапочка корабликом. Там же, на платформе, находилось еще человек двадцать, все больше народ деревенский, в грязной, дешевой одежде, с накидками на плечах, с мешками и палками в руках, они сидели и судачили о чем-то своем. Какая-то женщина в нарядном сари, край которого, наброшенный на голову, она придерживала двумя пальцами правой руки, украдкой бросала на толпу любопытные взгляды. Другая, укрыв грязным сари своего ребенка от чужих глаз, кормила его черствым хлебом. Какой-то молодой человек курил сигарету, а рядом несколько мужчин, по очереди затягиваясь трубкой, коротали время томительного ожидания. Разговор шел преимущественно о городском суде: поезд прибывал в Горакхпур в девять часов, и все спешили попасть к открытию судебной канцелярии.

У себя в деревне пандит Бансидхар был единственным образованным человеком: он окончил среднюю школу. Его отличительными чертами были аккуратность и благонамеренность. Однако, несмотря на это, пандит не служил на государственной службе, он вел дела, завещанные ему предками: владел землей — бигхов[138] семьдесят — восемьдесят — в окрестных деревушках, держал мануфактурную лавку; занимался ростовщичеством, и амбары его были набиты зерном. Служить в учреждении — слов нет, честь великая, а на поверку выходит — одна пустота. Взять хотя бы полицейского инспектора из Лавны — почет ему и уважение на весь район, а сам он постоянно берет у пандита Бансидхара деньги под залог. Что ж, пандиту не зазорно — он хоть пополам согнется перед инспектором, от него не убудет, а у инспектора все равно никакого капитала нет и не предвидится.

Сегодня утром пандит, как и прочие собравшиеся на платформе, тоже думал о суде. Как раз сегодня должно быть вынесено решение по делу его арендаторов Муркаи и Гафуры. К тому же надо бы подать заявление на Радхе, чтобы лишили его земельного владения. «Расходов-то сколько… Одному адвокату пришлось заплатить кругленькую сумму, — размышлял пандит, — около десятки возьмут приставы за выдачу решения — смотришь, полтораста рупий придется ухлопать, никак не меньше. Почти столько, сколько за трехлетний урожай выручишь, а налог, верно, придется из своего кармана платить… И все же выгода, чистая выгода. По одной только статье убыток, тут уж ничего не поделать… Пять бигхов можно будет отобрать у этого Радхе, — неплохо! Покончу с тяжбами и на базар зайду, там тоже есть одно дельце. Вернуться бы поскорей домой, хотя бы четырехчасовым поездом, а то в городе одни траты, шум, суета, отдохнуть негде… Однако что же этого проклятого поезда нет? Уже давно пора бы ему прийти!»

Прочие пассажиры, полагая, что движением поездов распоряжается сама судьба, болтали, курили, почесывали тело, зудевшее под грязной, пропахшей потом одеждой, и покорно дожидались прибытия поезда. Но столь образованному человеку, каким был пандит Бансидхар, движение поездов не представлялось непостижимой тайной, такой, например, как свирепый ураган. Он твердо знал: поезд подвластен воле человека. Отчего он опаздывает и когда прибудет в Билхару, можно спокойно выяснить у начальника станции.

И вот, когда ему наскучило ждать, пандит прошел к начальнику станции и с вежливой улыбкой осведомился:

— Намного опаздывает поезд?

Писавший какую-то бумагу начальник, ругнувшись по адресу стоявшего на столе телефона, хмуро ответил:

— Не знаю, что и делать! Связи нет! Померли они все, что ли, там, в Макуе!

Солнце поднялось над манговыми деревьями, и лучи его осушили росу на высоких, по пояс, стеблях сахарного тростника, росшего неподалеку. Стало жарко. Утомленные вынужденным бездельем люди сетовали на то, что теряют драгоценное время. В волнении они то вставали, то снова садились. Несколько раз пандит Банейдхар, прикрывая ладонью глаза, поглядывал на семафор, протянувший в небо свою единственную руку. Семафор этот, недвижимый, словно замерший, казалось, уже вечность не подавал сигналов. На лбу у пандита выступила испарина: в костюме было жарко, а главное — мозг сверлила мысль о том, что он вовремя не попадет в суд.

Глаза пассажиров были прикованы к железнодорожному полотну, тянувшемуся из Макуи. Вдруг на востоке появилось нечто похожее на облачко; нет, то был не дымок паровоза, а легкая пыль, поднявшаяся над зелеными кронами деревьев в побелевшем от зноя небе. Ожидающие уже улавливали неясный шум — не свисток поезда, не грохот его колес, а голоса приближающихся людей.

И уже спустя несколько минут показалась толпа. Люди несли развернутые знамена; подняв руки высоко над головами, они кричали:

— Бандематарам![139] Да здравствуют индусы и мусульмане! Да здравствует мать-Индия! Да здравствует Ганди! Свободу нашим вождям! Долой английское правительство!

Беспокойство пассажиров, ожидающих поезда, перешло в жгучее любопытство. Никто ни о чем не расспрашивал — да и зачем? Люди сами обо всем догадывались. Смуглые лица их блестели от пота, громкие крики оглашали воздух.

— Теперь индийцы сами управляют своей страной! — на разные голоса звучало вокруг.

Столетиями подавляемая ненависть к собственному бессилию, жажда отмщения вырвались наружу — так распрямляется сжатая до предела стальная пружина. Эти люди, терпевшие муки голода и горькую нужду, похоронившие веру в себя и свое достоинство, слабые и чахлые, словно растения на пустыре, теперь преисполнились неуемной радости. Подобно тому как насекомые яростно набрасываются на своего умирающего врага — хамелеона, так и народ Индии, угнетенный, потерявший человеческий облик, во имя утверждения собственного достоинства, казалось, плясал на своем полуиздыхающем извечном враге — английском империализме.

Толпа горела нетерпением разорвать на части, растоптать, обратить в прах все, что напоминало о британском владычестве.

Пандит Бансидхар, так же как и его арендаторы Муркаи и Гафура, начисто позабыл о суде, о том, что сегодня должно быть вынесено решение по их делу. Они присоединились к людям, сгрудившимся на платформе, которые, гордясь своим отечеством, славили его и призывали гибель на головы его врагов. Рельсы возле станции — символ того, что английское правительство опутало индийскую землю железными путами, — быстро разобрали. Теперь они, как искривленные прутья, дыбились в воздухе. Рядом в беспорядке были навалены шпалы. Толпа бросилась к зданию станции. Пандит Бансидхар, памятуя о своем положении и достоинстве, все же последовал за нею. Спустя несколько минут в помещении все было опрокинуто и перебито. На складе хранились канистры с керосином. Люди ворвались в склад. Муркаи поднял канистру и хватил ее оземь. Из разбитой канистры потек керосин. Муркаи хотел поджечь его, но пандит Бансидхар остановил его.

— Что ты делаешь? Нас всех погубить захотел? — закричал он.

— Это все имущество старого правительства, его надо спалить, — ответили ему десятки голосов.

Вскоре здание станции было охвачено багрово-желтыми языками пламени.

Жители соседних деревень подходили к Билхаре и присоединялись к восставшим. Толпа, уверенная в своих силах, медленно двинулась вперед. Между железнодорожным полотном и дорогой уже несколько лет назад были поставлены железные столбы. Раньше крестьянина пробирала дрожь, если его скотина задевала такой столб рогами. Теперь, под напором толпы, столбы эти падали, как подрезанный сахарный тростник: на них обрушил народ свой гнев, потому что они являлись собственностью правительства. О том, чем грозит расправа с этими столбами и железнодорожными рельсами, не думал никто, кроме нескольких дальновидных горожан вроде пандита Бансидхара.

Людской поток катился к полицейскому участку Лавны — оплоту Британской империи, той империи, границы которой само солнце не могло обойти. Службу в участке несли одиннадцать солдат и один инспектор. Толпа двигалась плотной стеной. Мелькали знамена, звучали торжествующие крики; в середине толпы, словно признанный народный вождь, шагал пандит Бансидхар, — положение обязывало его присоединиться к восставшим.

Подошли к участку. Инспектор пригрозил, что будет стрелять. Многие обнажили грудь — стреляй! Демонстранты вооружились камнями и приготовились к обороне. Пандит стал призывать народ к спокойствию.

Инспектор был человек дальновидный.

— Ведь мы сами слуги народа, — обратился он к собравшимся, улыбаясь. — Народ — наше правительство, мы живем его милостью. Разве англичане, черт их подери, привозят нам деньги из своей Англии? Они грабят нас, как могут, тащат отсюда, сколько душе угодно…

По требованию толпы инспектор и солдаты надели гандистские шапочки и дружно закричали:

— Да здравствует мать-Индия! Да здравствуют индусы и мусульмане!

А пандит Бансидхар собственноручно водрузил национальный флаг на здание полицейского участка и поклялся отдать жизнь за свободу Родины.

Три дня продолжалось бурное народное торжество в Билхаре, Макуе, Лавне и Бируре. Люди забыли о суде и тяжбах, жалоб у них как не бывало. Отбросив тягостные мысли о налогах, которые им предстояло платить, крестьяне ели рис, приправленный маслом и пряностями, патоку с хлебом, — словом, пировали на славу. Никто не выбирал и не назначал пандита, но люди сразу признали в нем вожака. Все наперебой превозносили пандита Бансидхара. Он и прежде пользовался уважением, но тогда его капитал и дружба с инспектором стояли между ним и крестьянами. Теперь пандит словно стал частью народа, как бы слился с ним.

На четвертый день из Макхеры и Патоли пришли три человека. Они искали убежища. Один из них был ранен в руку. Он-то и рассказал:

— Из области движется армия солдат с пушками и ружьями. С ними полицейские. Они арестовывают всех, кто славит Ганди, носит гандистские шапочки, поднимает знамя Конгресса[140]. Их заставляют платить огромные штрафы. Те деревни, которые отказались выдать восставших, поджигают. Солдаты чинят безобразия, насилуют женщин. Повсюду происходят стычки населения с войсками… Военные пускают в ход оружие.

Страх охватил Билхару. Он явственно проступал на лицах Гафуры и Кансинха, но они обратились к народу с мужественными словами:

— Пусть нам снесут головы, мы не отступим перед врагом! Клянемся нашими отцами, мы погибнем, но назад не повернем!

Все расходились по домам, чтобы точить топоры и пики.

Пандит слушал и соглашался, но про себя думал: «Бороться с властями — все равно, что ссориться в воде с крокодилом. И вообще эти голодранцы не имеют понятия о чести, они никого не боятся. А у человека порядочного есть чувство страха…»

Было около шести часов вечера. По дороге в Горакхпур, шедшей через Билхару, в деревню начали прибывать грузовики. В отличие от обычных, они были коричневые или цвета хаки. Детишки, игравшие на обочине в прятки, испуганные, прибежали в деревню.

— Начальники приехали! — кричали они.

Крестьяне высыпали за околицу и остолбенели: к их деревне, прямо по полям, уничтожая посевы, двигались железные чудовища. Таких машин они отродясь не видали: покрытые стальной броней, с торчащими стволами орудий — ни дать ни взять оскаленная крокодилья пасть!

Людей охватил ужас. Женщины бросились по домам, попрятались в углах, прижав к себе детей.

Солдаты входили в деревню. Одетые в форму цвета хаки, с ружьями за плечами, они сотрясали землю тяжелыми башмаками. Позади шел высокий, тощий английский полковник в надвинутой на глаза фуражке и, прищурившись, глядел по сторонам. В зубах его дымилась сигара. Полицейский инспектор шел рядом и пытался что-то объяснить полковнику. На лице англичанина появилась пренебрежительная усмешка. Такое выражение бывает у собаки, стерегущей овечье стадо и знающей, что стоит только ей залаять, как испуганные овцы тотчас соберутся вместе.

Деревня была окружена солдатами. На площади, под раскидистыми ветвями смоковницы восседал в кресле английский полковник. Возле него, почтительно склонившись, стоял начальник района. Полицейский инспектор вместе с солдатами рыскал по деревне в поисках мятежников. Однако Муркаи, Гафура и Кансинх — молодые главари, подстрекавшие крестьян к установлению народной власти, как сквозь землю провалились.

Инспектор с отрядом подошел к дому пандита Бансидхара. Дрожа всем телом, преданно глядя в глаза начальству, пандит вышел навстречу. Инспектор — само воплощение долга — словно бы и не узнал старого знакомого. Он арестовал пандита и доставил его к полковнику. Отвесив низкий поклон, пандит заговорил по-английски (пригодилось то, чему его учили в детстве):

— Ваше превосходительство, я человек порядочный, я государству налоги плачу. Эти негодяи против моей воли повесили свое мерзкое знамя на моем доме. Простите меня, ваше превосходительство! Я могу показать вам, где они скрываются…

Лицо полковника было непроницаемо. Не вынимая сигары изо рта, он процедил:

— Показывайте!

Пандит повел солдат к амбару, где он хранил зерно. Там и нашли Гафуру, Муркаи и Кансинха. Их тотчас арестовали.

Полковник, не в силах терпеть зловоние, царившее в деревне, удалился в свою палатку, разбитую за околицей. После его ухода полицейский инспектор решил навести порядок.

По примеру пандита Бансидхара крестьяне стали выдавать бунтарей. Однако, арестовав младшего брата пандита — Рамдхара и его старшего сына — Гирдхари, инспектор отдал приказ солдатам: кроме злостных негодяев, отпустить всех, надавав им предварительно тумаков.

Конечно, прогуляться кулаками по крестьянским спинам — для солдат одно удовольствие, да только этим сыт не будешь. Чтобы накормить солдат, инспектор распорядился взять у пандита Бансидхара два мешка муки, большую банку топленого масла и еще кое-какие припасы.

Пандит запротестовал. Тогда инспектор велел раз стукнуть строптивого пандита башмаком по голове. Приказ был исполнен, но пандит тут же побежал к полковнику.

Он сунул вестовому бумажку в пять рупий и был допущен в палатку.

Сжимая сигару в зубах, полковник буркнул:

— Well![141]

Пандит Бансидхар изложил свою жалобу.

— Посудите сами, ваше превосходительство, какое насилие творят над преданными вам людьми! — закончил он рассказ.

— Хорошо! — бросил полковник и приказал вестовому: — Скажи инспектору, пусть не трогает дом этого человека. — И затем добавил в утешение: — Ничего не поделаешь! Для поддержания престижа правительства приходится сносить подобные неприятности!..

— Ваше превосходительство! — угодливо улыбаясь, обратился к нему пандит. — Соблаговолите исполнить мою смиренную просьбу. Я человек благородный. Наш род испокон веков служил правительству верой и правдой. О, если б я имел из рук вашего превосходительства свидетельство о преданности, чтобы не отвечать за проступки этих негодяев!

Полковник молча уставился на пандита. Лицо его искривила презрительная усмешка. Взяв со стола авторучку и снимая с нее колпачок, он сказал на ломаном хиндустани:

— Я будем писать, вы — благородный хиндустанец, преданный человек.

Он набросал на листке несколько строк и, не переставая усмехаться, протянул его пандиту Бансидхару:

— Если бы вы были англичанином, я бы назвал вас предателем и расстрелял сию же минуту!

Перевод с хинди Н. Толстой.

БАНГЛАДЕШ

Алауддин ал-Азад

АНТРАЦИТ

Рассказ

Алауддин ал-Азад (род. в 1931 г.) — видный прозаик, поэт, критик. Автор романов «Картина номер двадцать три», «Последняя ночь зимы», «Первый день весны» и нескольких сборников рассказов.

Рассказ «Антрацит» публиковался на русском языке.

Ночь подходила к концу.

Люди в эту пору спят да спят себе сладким сном, но на железнодорожной станции, когда проходит товарняк, минут пятнадцать — двадцать стоит такой грохот и лязг, что и мертвый проснется. А гудит он так, что перепонки лопаются. Мальчишки, промышляющие сбором отходов угля, объясняют это по-своему. Паровоз, говорят они, всю ночь тащил за собой тяжелый состав, к утру выбился из сил и хочет есть. Вот он и ревет от голода, а после того как на станции его напоят-накормят досыта, он с довольным пыхтением отправится дальше.

Что думает по этому поводу тетушка Поддо, неизвестно; одно можно сказать с достоверностью: просыпается она даже от самого легкого шороха. Стоит послышаться вдали слабому перестуку колес, как ее глаза тотчас же открываются и она садится на постели. Рефлекс такой стойкий, что, даже если состав опаздывает или не приходит, она все равно исправно просыпается. Накинув одежду, тетушка Поддо сонной походкой идет к двери, отпирает засов и выходит поглядеть, не светает ли и где стоит утренняя звезда. Смотреть приходится сквозь сплетение веток баньяна, закрывающего собой половину неба. Затем Поддо возвращается домой, сует в горшок с тлеющими углями джутовый трут и зажигает керосиновую лампу.

Так же поступила она и в тот день, о котором идет речь. Поставив лампу на скамеечку, Поддо прошла в угол комнаты, достала с полки латунную миску и положила в нее моченого риса.

Завтрак был готов. Теперь предстояло разбудить Мону, заставить его поесть и отправить на станцию. Нелегкое это дело. Чтобы поднять мальчика, приходится пускаться на всякие хитрости и уловки.

Мону спал ничком, крепко обняв смятую подушку. Поддо потерла ему лицо мокрой ладонью — мальчик продолжал спать. Тогда она села рядом с ним, окинула его пристальным взглядом, затем подсунула руку под шею и грудь, приподняла и посадила. Голова Мону упала на ее левую руку. Окуная другую руку в кувшин, Поддо принялась брызгать мальчику водой в лицо. Но и это не помогло.

— Миленький, проснись, уже утро, — громко сказала ему в ухо Поддо, водя ладонью по щекам, глазам и лбу Мону. Мальчик пробормотал в ответ «угу» и повалился было на бедро тетушки, приняв, очевидно, его за подушку, но Поддо так сильно тряхнула его, что глаза Мону открылись сами собой.

— Ты уж потрудись еще несколько дней, — уговаривала тетушка. — У нас набралось семь с половиной така[142]. Десяти така на пропитание хватит. Наберешь еще две с половиной, — тогда и пойдешь в школу, хорошо?

Мону уже три года просил Поддо определить его в школу и слышал десятки обещаний. Он прекрасно понимал, что слова тетушки — простая уловка, но все же протер глаза и встал.

Мону был ладно скроенный худощавый парнишка лет двенадцати. Он выглядел бы еще моложе, если б не живые смышленые глаза, которые говорили, что он уже подросток, а не ребенок. Узы, соединявшие его с тетушкой Поддо, вызывали у соседей большое любопытство, однако тетушка упорно молчала о том, что значит для нее этот мальчик и какое место занимает он в ее сердце. Мону не приходился ей ни племянником, ни даже отдаленным родственником: он был ее приемышем. Относилась же она к нему как к родному сыну.

Однажды в голодный год, лет двенадцать тому назад, возле баньяна, раскинувшегося напротив дома Поддо, остановилась какая-то незнакомая женщина и со стоном присела у его подножья. Женщина была на сносях. В другое время такое событие не осталось бы незамеченным, но в ту тяжелую пору никто, кроме Поддо, не пришел к ней на помощь. Кто была эта несчастная и откуда родом — узнать так и не удалось. После внезапных родов она тут же скончалась. Сельчане не давали себе труда задумываться, скольких сил, забот и тревог стоило тетушке вырастить грудного малыша, зато при случае все осуждали Поддо. Такого золотого мальчика-де заморила. Как ни поворачивай, а дитя-то не родное.

Накормив Мону, Поддо вытерла ему полотенцем рот и подала корзину. Мону накинул на себя полотенце так, чтобы прикрыть им прорехи на рубашке, взвалил корзину на плечо и нехотя вышел на веранду. Здесь его догнала Поддо и сказала, сунув в кармашек банан:

— Приходи пораньше, не задерживайся.

— Ладно, — буркнул он в ответ.

Тяжелые, будто свинцом налитые, веки слипались, но Мону пересилил себя и медленно побрел вперед. Вот он спустился с пригорка и подошел к канаве близ железнодорожного полотна. Канаву можно было бы перейти вброд, даже не замочив одежды, но в ней водились змеи, которых мог бы привлечь запах человеческого тела, поэтому Мону прошел через нее по шатким бамбуковым мосткам.

В предрассветных сумерках станционные огни казались глазами некоего чудища. Большинство пассажиров спали на бетонных скамьях, по платформе двигались лишь отдельные фигуры. Паровоз все еще набирал воду. Мону остановился около стрелки. Отсюда начиналась боковая ветка, которая тянулась вправо, к расположенной в низине деревне. Никого из его приятелей не было видно. Стало быть, он первый? Почему же задержалась Шонабхан? Обычно она приходит ни свет ни заря и, когда появляются остальные, ее корзина уже наполовину полна. Шонабхан всего одиннадцатый год, но ума и проворства ей не занимать. Никто не может тягаться с нею. Уголь собирают многие, но прибыльно сбыть его удается немногим. Хозяева харчевен и ресторанов — люди прижимистые: за полную корзину угля больше пяти-шести ан ни за что не дадут. И то если сразу несколько ребят придут, а одному и того не заплатят. Ни стыда, ни совести. Но Шонабхан сама кого хочешь проведет. Ухитряется вместо шести ан взять все восемь, а то и девять. Девочка она милая, симпатичная, и язык хорошо подвешен. Так сыплет шуточками-прибауточками, что хозяин только за живот хватается. Развеселится — глядишь, и отвалит на три аны больше, чем другим. И все-таки живется Шонабхан несладко. Девочке приходится самой содержать семью, а это дело нелегкое.

Мону стоял в задумчивости, с корзиной на плече, и не заметил даже, как тронулся поезд. Услышав над головой громкий гудок, мальчик вздрогнул и невольно отпрянул. Как только паровоз прошел, Мону повязал полотенце вокруг пояса и спустился в яму возле линии. Яма эта, куда сбрасывали горячий шлак, была длиною локтей в десять и шириною в два локтя. В ней стоял удушливый дым. Мону замахал руками, стараясь разогнать дым, но это ему не удалось, лишь сильнее запершило в горле да заболела грудь. Вдобавок шлак обжигал ступни ног. Раньше Мону приходил сюда в парусиновых тапочках, но тапочки истрепались так сильно, что их пришлось выбросить. Мону набрал в грудь побольше воздуха, закусив губу, пригнулся и, задержав дыхание, стал наполнять корзину кусками несгоревшего антрацита. Работать было тяжело, и Мону выпрямился, чтобы отдышаться как следует.

Невдалеке под чьими-то ногами заскрипела щебенка. Знакомые шаги. Наконец-то пришла Шонабхан. Почему она так поздно? Послышался натужный кашель. Кто это? Должно быть, Рупобхан, младшая сестренка Шонабхан. Заболела, что ли?

Мону хотел было выпрямиться, но, сообразив, что тогда его сразу заметят, пригнулся еще ниже.

— Смотри, Рупи, — зазвенел голосок Шонабхан, — не зли меня больше, а то я с тобой живо разделаюсь. Подумаешь, какая неженка! Не ты первая хвораешь.

Шонабхан взяла сестренку за обе руки и осторожно опустила в яму, затем спрыгнула с корзиной сама.

— Ой, кто здесь? — вскрикнула она.

— Я, — ответил, приподнимаясь, Мону.

— Ты-ы? — обиженно протянула Шонабхан. — Но ты же обещал не приходить раньше меня.

— Меня тетка послала.

— А ты что, не мог подождать наверху? — Шонабхан заглянула в корзину Мону. — Весь уголь забрал.

— Так уж и весь. Скажешь тоже! — оправдывался Мону. — Пошарь хорошенько, еще на целых шесть корзин наберется.

Шонабхан молчала. Мону понял, что она сильно обиделась. Вообще-то обижаться не на что, но Шонабхан обиделась — и баста. Еще никто ни разу не опережал ее. А Мону к тому же обещал подождать ее, если когда-нибудь придет первый. «Каждый заботится только о своей шкуре. И этот Мону тоже, — сердито думала Шонабхан. — Иначе не полез бы в яму первый». Обида ее не проходила, и в конце концов Шонабхан выместила злобу на сестренке.

— Ну, чего расселась? — крикнула она, толкнув Рупобхан в спину.

Рупобхан была совсем больна. Ее знобило, и она сидела, съежившись и укутавшись в накидку.

Через полчаса, когда уже совсем посветлело, явилась почти вся ватага. Ребята принялись за дело, каждый старался наполнить корзину быстрее других. Мону искоса поглядывал на Шонабхан. Сначала ее мрачное настроение только забавляло Мону, но, увидя, что она не обращает на него никакого внимания, он и сам помрачнел. Разумеется, он не подал и виду, что его задевает ее пренебрежение. Ну, дуется и дуется, ему-то какое дело.

Рупобхан надрывно кашляла. На ее щеках заметны были следы слез. Она горько рыдала, когда сестра вытаскивала ее из-под одеяла. Но Шонабхан не смилостивилась над ней. Есть-то ведь все равно надо! К тому же она по себе знала, что главное при болезни — не расслабляться. Стиснуть зубы и, превозмогая боль, ломоту и слабость, работать, работать, работать, и хворь пройдет.

Работа кипела. В неярком еще утреннем свете виднелись несколько склоненных голов со всклокоченными волосами да руки, проворно сновавшие в поисках несгоревших кусков антрацита.

Чуть погодя Рупобхан снова закашлялась, на этот раз гораздо сильнее, чем прежде. Глаза ее налились кровью, лицо от натуги покраснело, дыхание стало судорожным. Вконец обессилев, она повалилась на бок.

— Рупобхан упала! — крикнул мальчик по кличке «Косой», рывшийся у другого конца ямы. — Ой, у нее глаза закатились.

Мону вскочил и бросился на помощь, но когда он наконец протиснулся к больной, Шонабхан уже держала ее на коленях.

— Принести воды? — громко крикнул Мону. — У нее голова закружилась, нужно водой побрызгать.

Шонабхан ничего не ответила.

— Помоги ее вытащить, — попросила она Косого.

Они подхватили вдвоем Рупобхан и вынесли на мощеную площадку около полотна. Мону смотрел на них, часто моргая глазами. У него ком подкатил к горлу, защипало в носу. Ноги подкашивались. Почему Шонабхан не разговаривает с ним? Почему не обращает на него внимания? Если б он мог выплакаться как следует, ему, наверное, стало бы легче, но глаза его были почти сухи. Лишь две скупые слезинки скатились по запыленным щекам.

Один из ребят, — звали его Геду, — побежал на платформу, намочил там под краном полотенце и, вернувшись, медленно отжал его над лицом Рупобхан. Девочка долго не приходила в себя. Наконец глаза ее открылись.

— Все-таки очнулась, — сказала Шонабхан, не снимая сестренку с колен. — Хоть бы умерла, развязала мне руки.

Мону вылез из ямы, подошел к Косому и тихо сказал:

— У меня есть банан. Может, угостить ее?

— Давай угостим. — Косой взял банан и хотел было отдать его сестрам, но Шонабхан оттолкнула его руку.

— Вот сообразил! Она же кашляет, зачем ей бананы?

Мону так надеялся, что Шонабхан примет его дар, и уже заранее радовался, но, услышав резкий ответ, сразу же потемнел лицом.

— Съест потом. А сердишься ты зря, — с глубокой обидой в голосе сказал Мону. — Как будто я во всем виноват. Не нужен мне этот уголь. Забирай его, весь забирай! — С этими словами Мону направился обратно к яме. Сметливый парень, Косой тотчас же понял, что творится у него на душе, бросился за ним и схватил его за плечо. Незачем выбрасывать уголь. Столько труда — и все зря!

Шонабхан посмотрела на них, думая о чем-то своем; в глазах у нее таилась тоска. Затем она склонилась над сестренкой, отерла ей лицо краем накидки, взяла ее на руки и встала. О том, чтобы идти домой, не могло быть и речи, пока корзина не наполнится до краев. Если не купить шер риса, воблы и немного бататов, отец просто замучает нудным брюзжанием.

Шонабхан поднесла сестру к яме, усадила поудобнее и ласково сказала:

— Ты посиди здесь, а я пойду уголек пособираю, хорошо?

Не в силах вымолвить ни слова, Рупобхан ответила слабым кивком. Шонабхан снова спустилась в яму и принялась за работу.

На небе показалось солнце. До прибытия почтового читтагонгского оставалось не так уж много времени. К его приходу весь уголь должен быть выбран. Руки задвигались проворнее.

Занятые работой, ребята не заметили появления еще одного сборщика угля. Лалу — так звали этого парня — был одет в рубаху, разодранную на плече, на шее грязный платок, в зубах торчала недокуренная сигарета. Он поставил корзину на рельс, попыхивая остатком сигареты, оглядел яму и недовольно нахмурился. В его глазах заплясали недобрые огоньки. Сделав последнюю затяжку и отбросив окурок в сторону, Лалу подошел к яме. Увидев его, ребята опешили.

Лалу смотрел на них со злой усмешкой. Он хорошо понимал причину их растерянности. Ведь он родной брат известного вора Калу. Чуть что — пощечина, затрещина, а то и что-нибудь похуже.

Резким движением головы Лалу откинул волосы со лба, бросил в яму корзину, а затем спрыгнул сам. Ребята следили в оба за каждым его движением. Лалу приходит позже всех и почти всегда учиняет какой-нибудь скандал — одному даст по шее, другого пихнет, третьего обругает. Все его ненавидят, но никто не осмеливается возражать, давать отпор.

Перехватив устремленные на него взгляды, Лалу осклабился.

— Эй, шпана! — крикнул он. — Вы что же это весь уголь расхватали?

Ребята не проронили ни слова, только переглянулись и снова принялись за работу. Это еще сильнее разозлило Лалу.

— Языки у вас поотнялись, что ли? — еще громче крикнул он. — Ответить не можете.

— А что толку говорить-то? — вполголоса заметила Шонабхан.

— Как что толку? Как вы смели расхватать уголь?

— Мы не виноваты, — сказал Косой.

— А кто же тогда виноват? — Лалу шаркнул подошвой, подняв облачко угольной пыли. — Вы же знали, что я приду!

— Хотя бы и знали! — отозвался Геду. — По-твоему, мы должны сидеть сложа руки и ждать твоего прихода?

Мону прыснул от смеха.

— Ты чего гогочешь? — напустился на него Лалу.

— А что ж ему, плакать? — съязвил Косой.

— Я ему погогочу! Я ему не позволю издеваться надо мной! — вскричал Лалу и, подхватив свою корзину, с грозным видом подошел к Мону. — А ну-ка, гоготун, отсыпь сюда половину своего угля!

Мону задрожал от страха. «Ведь этот головорез ни перед чем не остановится», — подумал он и поднял руки, защищая свое лицо от ударов. Лалу быстрыми движениями стал пересыпать уголь в свою корзину. Все прекратили работу и стояли, глядя на эту сцену. Вот негодяй! Неужели они молча стерпят этот разбой?

Шонабхан вся кипела от негодования. Не выдержав, она рванулась к Лалу и схватила его за руку.

— Не смей отнимать!

— Чего, чего? — Лалу опешил. — А кто мне помешает отобрать у него уголь? Тоже мне защитница нашлась. Пошла прочь, не суй нос не в свое дело!

— Я тебе не дам отобрать у него уголь! — крикнула Шонабхан, повязывая накидку вокруг пояса. — А ну пересыпь все обратно, — решительным голосом потребовала она, — не то плохо будет, так и знай.

— Плохо будет? А что ты мне сделаешь? — засмеялся Лалу, скорчив отвратительную гримасу.

Не помня себя от ярости, Шонабхан толкнула его что есть мочи. Лалу упал, но тут же вскочил и набросился на девочку. Завязалась драка, но силы были явно неравны. Лалу изловчился, схватил Шонабхан за волосы и притиснул ее лицо к шлаку. Шонабхан громко закричала. В глаза, в нос, в рот ей набилась угольная пыль. Опасаясь, как бы сейчас ему не пришлось иметь дело со всей ватагой, Лалу встал и пнул напоследок Шонабхан в поясницу. Девочка застонала. В тот же миг ребята дружно набросились на драчуна и скрутили его. Он стоял, тяжело дыша, весь в царапинах и ссадинах. Испуганная Рупобхан заливалась в три ручья.

На крики прибежал станционный полицейский Шубедали. Сердито размахивая руками, он принялся разгонять ватагу.

— Убирайтесь отсюда! Чтоб духу вашего здесь не было, сатанинское племя. Доиграетесь вы у меня!

— Что там случилось, Шубедали? — крикнул на урду с платформы начальник станции, который как раз покупал здесь молоко.

Шубедали поспешил на платформу. Ребята вылезли из ямы и направились в сторону рынка. Обернувшись, они увидели, как полицейский, отчаянно жестикулируя, объясняет что-то начальнику станции. Около ямы остался один Лалу. Он высыпал весь уголь из корзины, забрался в пустой товарный вагон и сел в дверях, свесив ноги. На душе у него было прескверно. Шонабхан ободрала ему кожу на руке. Ранки саднили, из них сочилась кровь. Лалу снял платок с шеи и перевязал руку. А все-таки молодец эта девчонка. Может постоять за себя. Не то что эти болваны, которые побоялись заступиться за приятеля. Но он им показал, что он за парень. В другой раз будут держать язык за зубами.

Лалу спрыгнул на землю и пошел на станцию в буфет. С буфетчиком он был на короткой ноге. Лалу взял из большой банки сухое печенье и велел подать чашку чая.

Буфетчик был выходец из других краев. Не по доброй воле знался он с таким отпетым парнем, как Лалу, но, когда ведешь дело на чужбине, приходится поддерживать знакомство со всяким людом, иначе не успеешь оглянуться, как тебе подставят ножку. К тому же Лалу был ловкач и пролаза. Буфетчик старался держать его под своим влиянием и через него подчас проворачивал дела, которые не так легко было бы провернуть даже с помощью больших денег.

Утолив жажду, Лалу пошел к базару и до полудня бесцельно слонялся по переулкам и закоулкам. Затем он направился к пароходной пристани и присел отдохнуть на ступенях. Отсвечивая яркими бликами, перед ним простиралась Мегхна. Ее вода лизала каменные глыбы, разбросанные по берегу. «Неплохо бы сейчас искупаться», — подумал Лалу. Обычно после продажи угля сюда приходила вся ватага. Ребята плавали, весело резвились в воде. Но сегодня никого из них не было. Лалу огляделся по сторонам: только у моста было много купающихся. Да еще кое-где виднелись лодочники и судовые матросы. Но какое им дело до него? Он ведь еще не взрослый, даже борода и усы не пробились. Лалу разделся донага, привязал к набедренному шнурку платок — получилось что-то вроде набедренной повязки — и бросился в воду.

Накупавшись и наплававшись, Лалу быстро оделся и сел в тени дерева. Очень хотелось есть. Но где и как раздобыть съестного? Угля он сегодня не набрал, не продал, о возвращении домой нечего и думать. Невестка сразу же возьмет его в оборот, начнет допрашивать, почему он не принес бетеля, сколько у него осталось денег. Расскажи он о том, что случилось, ему все равно не поверят, скажут: все на себя потратил.

Не придумав ничего путного, Лалу зашагал обратно на станцию.

— Выручай, друг, — сказал он буфетчику. — Семь ан. Позарез нужно.

Буфетчик пристально посмотрел на Лалу, стараясь понять, и впрямь ли ему так необходимы деньги. Затем вынул из деревянной шкатулки полтака и протянул монету парню. Лалу молча взял ее и вышел на улицу.

Свечерело. От станции отошел восьмичасовой поезд. Лалу пересек железнодорожное полотно и пошел по дороге в деревню. По обеим сторонам ее выстроились две шеренги манговых деревьев. Темно было так, что в двух шагах ничего не видно. Лалу знал каждый выступающий корень, каждую выбоину и шел не спотыкаясь. Добравшись до деревни, он прошел через небольшой сад, в котором росли хлебные деревья, и очутился позади одной из хижин. Здесь он остановился, достал из кармана бири, закурил. Постояв несколько минут, Лалу отшвырнул окурок и подошел к углу хижины. В плетеных стенах было много щелей, сквозь которые пробивался свет горевшей в хижине плошки. Прильнув глазом к одной из щелей, Лалу увидел Шонабхан. Она лила своей сестре на голову воду из кувшина. Значит, ей хуже. У Шонабхан был встревоженный вид. Зато ее отец как ни в чем не бывало валялся на подстилке из сухой осоки. Ну и подлец! Наелся, напился — и на боковую, а до остального ему и дела нет.

Лалу стоял в нерешительности, ощупывая лежавший у него в правом кармане круглый плод. Что делать? Позвать Шонабхан или нет? Она сразу же узнает его голос и не станет с ним разговаривать. Так что же делать? Уйти, так и не отдав гранат, который он с большим трудом выторговал за половину денег, выпрошенных у буфетчика?

Немного погодя Лалу двинулся по узенькой дорожке, ведущей мимо боковой стены к двери хижины. Дверь бамбуковая, открыть ее ничего не стоит, но тут ему вспомнилась утренняя драка, и он снова остановился в растерянности.

Наконец он набрался решимости, сделал последний шаг и постучал в дверь. Сначала тихо, потом погромче.

— Кто там? — послышалось изнутри.

— Открой дверь.

— Кто это? Мону, что ли? — спросила Шонабхан, распахивая дверь. — Ах, вот кто! — вскрикнула она, узнав незваного гостя. — Зачем сюда пришел? Уходи, сейчас же уходи, а то я отца позову!

Свет плошки тускло освещал обескураженное лицо Лалу. Он протянул правую руку и виноватым тоном сказал:

— Возьми этот гранат. Отдай его Рупобхан.

Шонабхан схватила гранат и отшвырнула его прочь.

— Ничего я от тебя не возьму! — гневно воскликнула она. — Уходи, уходи отсюда.

Шонабхан захлопнула дверь перед носом у Лалу. Он хотел что-то сказать, но так и не решился. Молча потоптался у порога и медленно побрел обратно, на станцию. Была уже ночь. Пассажиры, пришедшие издалека, чтобы попасть на утренний поезд, спали кто на бетонной скамье, а кто и прямо на платформе, Лалу заночевал в том же пустом товарном вагоне, подложив себе под голову булыжник.

Когда Лалу проснулся и, протерев глаза, выглянул из вагона, восточный край неба уже заалел. Скоро взойдет солнце. Подхватив корзину, Лалу спрыгнул на землю и вдруг заметил нескольких ребят из ватаги, среди них Мону. Они стояли позади вагона, на линии. В другое время он даже не удостоил бы их взглядом, но сейчас он озадаченно покосился на них. Почему они стоят здесь без дела, вместо того чтобы собирать уголь?

Лалу подошел поближе. Мону плакал. Против своей воли Лалу заговорил первым:

— Что случилось?

— А ты сходи туда, сам увидишь, — сердито отрезал Косой.

— И не суйся, — как бы про себя промолвил Геду. — Накостыляют по шее и прогонят.

— За что накостыляют? Почему прогонят? — допытывался Лалу.

— Пойди туда — сам увидишь почему. Он нас всех попер оттуда.

— Кто он?

— Кто, кто, — раздраженно передразнил Геду. — Этот чертов полицейский, вот кто. Не разрешает собирать уголь.

— Как это не разрешает? Яма его собственная, что ли? — Лалу тряхнул головой. — А ну пошли.

Оставив корзину возле полотна, Лалу большими шагами двинулся к яме. Ребята неохотно потянулись за ним. Им хотелось увидеть, чем окончится предстоящее столкновение.

Шубедали сидел на мощеной площадке возле ямы и курил бири. В руке у него была дубинка. Это не испугало Лалу. Он остановился перед полицейским и без всяких околичностей спросил:

— Почему плачет Мону?

— А, это ты, Лалу! Хочешь бири? — спросил, вставая, Шубедали.

— Не хочу. Ответь на мой вопрос.

Приветливое выражение сбежало с лица полицейского.

— Мало ли кто хнычет? Я тут ни при чем.

— Ах, ты тут ни при чем? А кто прогнал их? Кто избил? Не ты, что ли? — наседал Лалу.

Его натиск привел полицейского в замешательство.

— Прогнать-то прогнал, — запинаясь, оправдывался он, — а бить не бил. Кто-то из них упал. Наверное, ударился сильно, вот и ревет.

Глаза Лалу горели недобрым огнем.

— Ударился сильно, — передразнил он полицейского. — Ну погоди, ты у меня увидишь… — Он повернулся и пошел прочь.

— Ты чего взъелся? — громко крикнул ему вдогонку Шубедали. — Погоди, послушай!

Лалу даже не повернул головы. Услышав, как он разговаривает с полицейским, ребята воспрянули духом. Мону перестал плакать. Когда Шубедали разгонял ватагу, Мону споткнулся и упал. Он содрал ноготь на большом пальце. Теперь из-под ногтя показалась кровь. Косой оторвал от своего старого полотняного шарфа узкую полоску и перевязал другу палец.

— Придется немножечко проучить фараона! — отчетливо повторял Лалу, шествуя во главе ватаги.

Ребята вошли во дворик дома тетушки Поддо и расселись кружком на траве. В сборе была вся ватага, за исключением Шонабхан. И она тоже непременно была бы здесь, если бы сестренке не стало хуже. Ребята долго совещались, как отомстить полицейскому.

— Я знаю, где он живет, — сказал Косой. — Мы подкрадемся к его дому ночью и через окно выльем воды на голову.

— Ну и придумал! — возразил Геду. — Нас-то он вон как лупил.

После того как все высказались, заговорил Лалу. Его предложение пришлось по душе всем. Мстить так мстить. Чем больше вина, тем толще должна быть палка.

На следующий день, не успел еще рассеяться предрассветный мрак, как возле ямы появились ребята и спрятались за насыпью. Один из них то и дело поднимал голову и смотрел, не идет ли их враг. Вдали раздался гудок. Скоро подкатит паровоз, чтобы сбросить шлак и набрать воды. Небо посветлело. Показался Шубедали. Сунув дубинку под мышку, он достал бири и спички. Не успел он прикурить, как в запястье ему угодил камень. Полицейский охнул и замахал рукой. И тут же на него посыпался целый град камней. Видя, что это может плохо кончиться, Шубедали бросился наутек. Отбежав на безопасное расстояние, он огляделся по сторонам: ни души. «Что за дьявольщина», — выругался про себя полицейский и тотчас догадался, что дьявол здесь ни при чем, это дело рук маленьких дьяволят, которых он накануне прогнал от ямы.

К концу дня ватага снова собралась во дворе у тетушки Поддо. Ребята сидели притихшие, хмурые. Полицейского-то они проучили, а толку что? Уголь они все равно собирать не могут. Какой же найти выход?

— Надо разбить товарный вагон, — сказал Косой. — Не подыхать же с голоду.

Однако его предложение ни в ком не нашло поддержки.

Долгое время ребята сидели молча. Тетушка Поддо принесла тарелку с жареным рисом и поставила ее в середине кружка.

— Подкрепитесь немного.

Все жевали рис долго, сосредоточенно, не произнося ни слова. Когда тарелка наконец опустела, Лалу обратился к Шонабхан:

— Сходила бы воды принесла.

— Что мне, больше всех нужно? — нахмурившись, ответила Шонабхан.

— Ты уж поухаживай за нами. — Лалу улыбнулся. — Все еще сердишься?

— Сержусь.

Шонабхан с минуту сидела с угрюмым видом, потом встала, зашла в дом и немного спустя вернулась с кувшином в руке.

— На, лакай, — сказала она, поставив кувшин на землю.

— Вот гордячка!

Лалу припал к горлышку и начал пить жадными глотками.

И тут появился полицейский. Первым увидел его Мону. Он вздрогнул, но остался сидеть на месте, только сделал знак глазами Косому. Этого было достаточно, чтобы все уставились на Шубедали. Никто не ожидал его появления. Зачем он притащился? Наверное, неспроста. Утром ему здорово досталось. Недаром он перевязал голову полотенцем. Ребята сидели смирно, напустив на себя глуповатый вид.

Лалу смотрел на Шубедали налитыми кровью глазами.

— Что тебе здесь надо? — спросил он, оскалив зубы.

По лицу Шубедали расплылась широкая добродушная улыбка.

— Да ничего, — ответил он, опускаясь на траву рядом с ребятами. — Хочу немного посидеть с вами. Вы очень на меня злитесь, да?

Никто не проронил ни звука. Все смотрели куда угодно, только не на полицейского. Лалу грыз какую-то травинку.

— Очень злитесь, я знаю, — снова заставил себя улыбнуться Шубедали. — Но что я могу поделать?

Он достал из кармана пачку бири и стал угощать ребят. Лалу сначала отнекивался, но в конце концов не удержался от соблазна и взял. Другие последовали его примеру. Закурив, Шубедали завел долгий разговор. Ребята молча слушали полицейского, с таким невинным выражением разглядывая синяки на его руках и шишку на лбу, словно и знать не знали об их происхождении. Лишь на губах Лалу мелькала озорная улыбка.

Окончив разговор, Шубедали поднялся и спросил напоследок:

— Ну как, договорились?

Все согласно закивали головами.

Наступил следующий день. Когда начало светлеть, работа была уже в самом разгаре. К восходу солнца весь антрацит был выбран. Ребята проворно вылезли из ямы, поставили корзины на головы и торопливо зашагали по тропинке вдоль железнодорожного полотна. Время от времени кто-нибудь из них останавливался и смотрел назад. Внезапно вдалеке показался полицейский. Он мчался за ними, потрясая дубинкой, а вдогонку ему с платформы неслись крики начальника станции.

Ватага перебралась через насыпь и оказалась на дороге, проходящей по ту сторону. Через несколько мгновений с насыпи спустился и полицейский. Ноги у ребят заплетались, Шубедали настигал их с каждым шагом.

— Эй, стойте! — закричал он. — Не бегите!

Впрочем, ребят не надо было останавливать. Они вышли в этот день на промысел раньше обычного, не позавтракав, работали очень упорно, а потом еще мчались с тяжелыми корзинами на головах. Продолжать бег у них не было сил.

Шубедали подошел к замершей ватаге, злыми глазами посмотрел в сторону платформы и сказал:

— Отдохните! Этот чертов начальник станции все равно нас теперь не видит. Обеими руками грабастает, хапуга, и все ему мало. Получает большое жалованье, да еще перевозит в вагонах краденое. А мы у него на побегушках. То на базар сходи, то за лекарствами сбегай, то в комнатах прибери. Будто мы ему рабы какие. А теперь вот заметил эту ссыпную яму. Шубедали, говорит, зачем тратиться на уголь, когда его можно задаром брать, только экономия будет. Вы, братцы, приходите еще раньше, тогда вам не придется бегать.

Шубедали сплюнул и отправился обратно, на станцию, а отдохнувшая ватага потихоньку зашагала к базару. Маленькие труженики шли бодро и весело, и в такт их шагам под лучами утреннего солнца поблескивал в корзинах антрацит.

Перевод с бенгальского Б. Карпушкина.

Шахед Али

КРЫЛЬЯ ДЖИБРАИЛА[143]

Рассказ

Шахед Али (род. в 1925 г.) — популярный новеллист. Его перу принадлежат сборники рассказов «Крылья Джибраила» и «На одном уровне».

Рассказ «Крылья Джибраила» публиковался на русском языке.

Неподалеку от проселка, который ответвляется от шоссе, проходящее через местечко Пилкхана, среди зеленых рощ стоит небольшой ветхий домишко. Глинобитные стены его осели, облупились, выкрошились. И солнечные лучи, и дождь, и ветер беспрепятственно проникают сквозь них в комнату. Крыша вся проржавела, листы железа разошлись, и образовавшиеся щели позволяют в погожий день любоваться синевой небес. В этом домишке живет Халима со своим девятилетним сыном Ноби. Вечером мальчику здорово досталось от матери, но сейчас они тихо и спокойно лежат на циновке из пальмовых листьев.

Ноби работал в табачной лавке. Халима хорошо понимала, что если он с малолетства не обучится какому-то делу, им просто не на что будет жить. Она овдовела, когда Ноби был еще грудным младенцем. Чтобы как-то прокормиться, приходилось помогать по хозяйству в богатых домах, а то и просить милостыню. В конце дня она садилась у кладбищенских ворот. Все, кто приходил поклониться памяти усопших и поправить их могилы, подавали ей лепешку или еще что-нибудь съестное, а иногда Халиме перепадало и несколько пайс.

За свою работу Ноби, конечно, никаких денег не получал, хозяин только кормил его один раз в день. Мальчик был поставлен свертывать бири. Работал он не ахти как хорошо, но если бы выучился как следует, приносил бы домой по пять така в месяц.

Однако в последнее время с Ноби творилось что-то неладное. Он всячески увиливал от работы, старался под любым предлогом улизнуть из лавки и, когда это ему удавалось, пропадал неизвестно где целыми днями. Хозяин уже три раза жаловался матери на Ноби, а накануне днем предупредил в последний раз: если мальчишка не образумится, он его прогонит. На что ему такой лентяй и неслух. Этот разговор очень расстроил Халиму. Что будет с сыном, если он не выучится делу? Ведь пропадет. А этот упрямый сорванец даже не желает думать о будущем. Да и что ему беспокоиться? У него есть мать, которая ради сына готова собирать милостыню и заниматься любой черной работой.

Стычки у них начались уже давно. Стоило Ноби вернуться поздно вечером, как Халима пускала в ход кулаки. Она упорно допытывалась, где он пропадает целыми днями, но не могла из него вытащить ни слова. Ноби только горько плакал, а наплакавшись, засыпал без ужина.

Так было и накануне. Отколотив сына, Халима села есть одна, но вскоре встала, не сделав и двух глотков. Она всячески уговаривала Ноби поужинать, но обидчивый мальчуган не соглашался и лишь изредка бросал на мать хмурые взгляды. Так он и сидел надувшись, пока его не сморил сон.

Халима лежала, глядя поверх осевшей стены на небо. Одной рукой она обнимала сына. Сколько раз отбивала она кулаки о спину Ноби, сколько обламывала об него бамбуковые ветки, и никогда ей не было особенно жаль его, но вот сейчас, когда она, успокоившись, лежала рядом со спящим сыном, ей стало больно до слез. Ведь он еще совсем ребенок, что с него возьмешь? Смерть избавила его отца от всех забот, зато ей, несчастной матери, приходится крутиться за двоих. Как тут сдержать себя? Слов нет, негоже лупить сына по всякому случаю, но, если он сейчас ничему не выучится, трудно ему придется в жизни. Ведь она, Халима, смертна, рано или поздно сыну придется самому заботиться о себе.

Растрогавшись, Халима поцеловала Ноби в лоб. Мальчик медленно открыл глаза и вдруг спросил, показывая пальцем на дверь:

— Кто там, ма?

— Где? — удивилась Халима.

— Да вон там, — ответил Ноби, протянув руку.

— Никого там нет, — решительно заявила Халима.

— Хочешь обмануть меня? — обиделся Ноби. — Я же видел, там стоял красивый дяденька, весь в белой одежде.

— Красивый дяденька? — изумилась Халима.

— Да! — с жаром воскликнул Ноби, еще шире раскрыв глаза. — Он не оставил мне сладостей, ма?

— Оставил, оставил, — с горьким, похожим на стон смешком ответила Халима. — А теперь спать, — приказала она, немного успокоившись, — не то утром не получишь своих сладостей.

— Ма, кто такой этот дяденька? — не унимался Ноби. — У него на спине были крылья.

— Крылья? — переспросила Халима.

Она, ничего не понимая, пристально всматривалась в лицо Ноби.

— Да, да, крылья! — повторил мальчик. — Красивые-красивые. Как хвост у павлина.

Халима прижала сына к себе и ласково погладила его по спине.

— Это, верно, ангел приходил, посланец божий. Нынче особый день, праздник. В этот день ангелы спускаются с неба и ходят по домам.

Вот оно что! Ноби, взволнованный, вскочил с циновки. Возвращаясь домой вечером, он видел в мечетях множество народу; все благоговейно слушали чтение Корана. И даже сейчас, среди ночи, из ближайшей мечети доносился мелодичный голос чтеца. Никто не спит, всем хочется поговорить с душами предков, с ангелом, поведать Аллаху о своих горестях и радостях, о своих разочарованиях и надеждах. Хороши же они с матерью, проспали заветный час. Посланец Аллаха проходил мимо их дома, а они не смогли рассказать ему о своей несчастной жизни, о своих нуждах и просьбах.

Халима зажгла фитиль в плошке и еще раз попробовала уговорить сына поужинать.

— Ты, наверно, очень голоден? — спросила она. — Может быть, поешь?

Ноби ничего не ответил. В своем возбуждении он не чувствовал никакого голода. Ангелы сообщают Аллаху о делах людских, значит, тот ангел и о них понес весточку? Ведь он, поди, расскажет, что они с матерью спят в праздничную ночь.

— А ты успела сказать что-нибудь ангелу, ма?

Халима недоуменно молчала.

— Он проходил мимо нашего дома, а ты ему ничего не сказала? — с досадой проговорил Ноби. — Почему же ты меня не разбудила?

— Вот дурачок! — раздраженно воскликнула Халима. — Ну с какой стати ангел будет интересоваться нашими делами? Он приходил узнать о богатых, а в наш дом и не заглянул.

Ноби долго о чем-то раздумывал, а потом вдруг спросил:

— Почему ты, ма, не совершаешь намаза ни утром, ни вечером?

— А что толку его совершать? — со злой усмешкой ответила Халима.

— Как что толку? — вскричал Ноби. — К тем, кто совершает намаз, приходит ангел, а от него о них узнаёт сам Аллах.

— Как бы не так! — громко проворчала Халима. — Аллах дрыхнет себе под толстым одеялом. Он открывает глаза только тогда, когда ему дарят золото и серебро, а к молитвам бедняков он глух.

Мальчик растерянно хлопал глазами. Так вот каков он, Аллах! Выходит, беднякам и надеяться не на что? Золота и серебра им взять негде, стало быть, их молитвы не достигают ушей всевышнего. Мать, видно, права. Бедняки тоже совершают намаз, но живется им все равно плохо. Зато богатые становятся еще богаче. Аллах воздает им сторицей за дорогие приношения.

Но ведь все люди созданы Аллахом. Почему же он осыпает своими милостями только богатых? Неужели — пусть сквозь сон — не слышит он плача бедных рабов своих?

Сердце Ноби было полно отчаяния. И снова ему вспомнился посланец божий. В ослепительно-белой накидке он восседал на таком же ослепительно-белом коне. Ах, если бы только он, Ноби, проснулся вовремя! Он лег бы на пути у ангела, рассказал ему о всех своих горестях и просил бы, умолял его, а если б ангел не стал слушать, повис бы у него на крыльях и полетел вместе с ним к престолу господню. Кричал бы изо всех сил, кричал бы долго-долго, пока не разбудил бы всевышнего.

Но теперь уже ничего не поделаешь. Случай упущен! Только сам господь бог может отпереть ларчик, где хранится их счастье, никто другой не может этого сделать.

Ноби снова лег. Халима потушила светильник, тоже легла и прижалась к сыну. В полутьме она не видела, что Ноби смотрит куда-то вдаль широко открытыми глазами, но сердцем угадывала его волнение.

— Спи, Ноби, спи, дорогой, — уговаривала она сына, гладя его по спине.

Ноби продолжал молча смотреть на небо. Лунное сияние, казалось, только сгущало мрак, царивший повсюду, как и в его душе. И вдруг — словно молния блеснула, словно в беспредельном просторе океана неожиданно замаячил остров, поросший высокими пальмами, — его осенила неожиданная мысль. Надо запустить змей, зацепить ниткой за ножку небесного трона и дернуть изо всех сил. Уж тогда-то всевышнему придется выслушать его!

На следующее утро Ноби позавтракал остатками ужина. Идти в лавку ему никак не хотелось, но пришлось уступить уговорам и настояниям матери.

— Ты должен сам заботиться о себе, — поучала его Халима. — Если будешь только надеяться на Аллаха, ничего не достигнешь в жизни.

Ноби машинально сворачивал бири, но мыслями он был на окруженной зеленью безлюдной полянке за местечком Пилкхана. Это здесь прятался он каждый день, убегая из лавки; предавался любимому занятию — запускал змей. Ни одна живая душа на свете не знала о его увлечении. Небо неудержимо манило мальчика. И вот Ноби смастерил воздушный змей. Он запускал его, повинуясь безотчетному стремлению слиться с небом, и змей дерзостно возносил весть о нем в голубые выси. Поработав час-другой, Ноби улизнул из лавки под предлогом рези в животе и бросился домой. На его счастье, мать куда-то ушла. Ноби обшарил полку с посудой и в одной из кастрюль обнаружил две аны, целое для него состояние. Зажав монеты в кулаке, Ноби помчался в Навабгандж, купил суровых ниток и побежал в джунгли, к заброшенной мечети. Здесь была пещера, где он хранил змей и катушку. Вот он, этот змей, ради которого он каждый день убегает из лавки; вот он, этот змей, который помогает оторваться от земли, соединиться с небом. Ноби не умел хранить секретов, но эту свою заветную тайну не открывал никому.

Схватив змей и катушку, Ноби поспешил на безлюдную поляну за Пилкхана. Там он надвязал нить и запустил змей. Чем выше поднимался он в небо, тем сильнее ликовал мальчик. Глаза его сияли, с лица не сходила блаженная улыбка. Сейчас он зацепится нитью за ножку небесного трона и рванет ее к себе.

Ноби спускал виток за витком, — змей казался все меньше и меньше. Но тут нитка кончилась, и восторг сменился горьким отчаянием. Нитка размоталась до последнего витка, а змей все равно виден, и, стало быть, не достал до трона господня. Ведь всевышний спит на своем троне в недосягаемой вышине, его не разглядеть простым глазом. Нужно еще много ниток, чтобы змей поднялся за облака, к самому трону всевышнего. Но даром ниток никто не даст, а где взять денег? Неужели ему так и не удастся поговорить с Аллахом? Мальчик взглянул на небо и застонал от сознания собственного бессилия. До сих пор пускать змей было для него забавой, развлечением. Но теперь все изменилось. Змей напоминал Ноби о его тяжелой жизни, а неудача с запуском предвещала новые жизненные невзгоды.

Немного погодя Ноби смотал катушку. Все равно ничего не получится, коротка нитка. Ею не зацепишь за ножку трона господня.

Ноби вернулся к заброшенной мечети, спрятал змей в тайнике и отправился домой.

Матери по-прежнему не было дома. Ноби тщетно ломал голову, где бы еще раздобыть денег. К матери с этой просьбой лучше и не обращаться — шкуру спустит. Еще неизвестно, что ему будет, когда она заметит пропажу двух ан. И все же Ноби никак не мог устоять перед соблазном попытать счастья еще раз. Ради осуществления своей цели он готов был на любые жертвы. Ноби перевернул все горшки, заглянул во все кастрюли, проверил все узелки на рваных одеждах, прощупал все складки — нигде ни пайсы. Да и откуда деньгам взяться? Того, что зарабатывает мать, едва хватает, чтобы не помереть с голоду. Где уж тут откладывать деньги?

И вдруг Ноби осенило: а почему бы ему не подработать на станции? Он ведь не раз видел, как ребята перетаскивают вещи пассажиров. Не мешкая ни минуты, Ноби помчался на станцию. Ждать пришлось довольно долго. Наконец подошел поезд. Поднялась беготня, суматоха. Ноби вытаращил глаза от удивления: какая огромная толпа, и все в разных одеждах. А сколько вещей! Возле вагонов горками громоздились ящики, чемоданы, баулы, узлы, корзины. Шум стоял оглушительный, и оглушительнее всех кричали кули: «Кому поднести вещи? Кому поднести вещи?»

Работы хватило на всех, вот только Ноби не повезло. Растерянный, едва сдерживая слезы, он метался с поднятыми ручонками от вагона к вагону. Некоторые пассажиры принимали его за попрошайку, говорили, что, мол, надо работать, труд облагораживает человека. Другие молча гнали его в шею.

Поезд ушел. В ожидании следующего Ноби думал о своей несчастной доле. Сейчас ему почему-то было особенно жаль и себя и мать. Никогда-то они не едят досыта, а то и целыми днями сидят голодные. О новой одежде и мечтать нечего, приходится носить какое-то убогое тряпье. Стены в доме держатся на честном слове, крыша стала как решето, не дай бог, пойдет дождь. Нет конца их бедам и несчастьям. Вот если бы он мог высказать свою просьбу всевышнему! Тогда бы все пошло на лад. Но мать не знает молитв, а самому ему не выучить арабские суры[144] и ракаты[145]. Конечно же, Аллах не станет его слушать.

Через час с небольшим подошел еще один поезд. Ноби сразу повеселел. Вагоны еще продолжали катиться, а он уже кричал во все горло: «Кому поднести вещи?»

Возле вагона первого класса чья-то большая рука с часами на запястье поманила мальчика.

— Сможешь снести эти вещи в зал ожидания? — спросил хорошо одетый господин, указывая на кожаный чемоданчик и портплед.

— Отчего же не смогу? — небрежным тоном обронил Ноби. — Кладите мне на голову.

— А сколько ты просишь? — с едва заметной улыбкой сказал господин.

— О, мне нужно очень много денег! — воскликнул Ноби. — Сколько вы можете мне дать?

Господин внимательно посмотрел на Ноби. Занятный мальчуган!

— Зачем тебе очень много денег? Что ты собираешься с ними делать?

— Как что? Куплю ниток для змея, несколько катушек.

Господин рассмеялся. Он положил портплед мальчику на голову, чемоданчик взял сам, и они направились в зал ожидания. Там господин вместо четырех пайс, которые обычно платят за такую услугу, вынул монету в четыре аны и подал ее маленькому кули.

— Вот возьми. На катушки хватит.

Ноби в сердцах швырнул монету на пол.

— Не возьму! На что мне четыре аны? Мне нужно много-много ниток, чтобы мой змей мог достать до неба.

Неожиданная выходка Ноби поразила всех, кто находился в зале ожидания. Господин поднял монету и со смехом спросил:

— А зачем тебе нужно, чтобы твой змей мог достать до неба?

— Как зачем? Я зацеплю ниткой за ножку небесного трона и потяну к себе. Трон покачнется, и Аллах заметит меня, — открыл свой заветный замысел Ноби. Он говорил с такой убежденностью, что окружающие поглядели на него с невольным уважением. — Должен же он знать о делах бедняков!

Все смущенно переглянулись. Воцарилось долгое неловкое молчание. Слова мальчика прозвучали как бунтарский вызов. Наконец господин достал из кармана полтака.

— Вот возьми. Надеюсь, хватит?

Ноби принял монету со слезами благодарности.

— Приходите к нам, когда у нас будет много-премного денег, я вам набью полные карманы, — пообещал Ноби со свойственной детям искренностью.

В ответ раздался дружный хохот. Громче всех заливался щедрый господин.

— Ну что ж, — вдоволь насмеявшись, сказал он. — Я обязательно приду. Мы все придем.

Последних слов Ноби уже не слышал. Он со всех ног бросился бежать на базарную площадь, там он накупил ниток на все деньги. Затем он отправился к заброшенной мечети и спрятал катушки в тайнике рядом со змеем.

Когда он вернулся домой, уже завечерело. Халима собиралась варить выпрошенный ею рис. Вся в дыму, она возилась около очага. Хворост был сырым и никак не разгорался. Заметив сына, Халима протерла слезившиеся глаза.

— Где ты пропадал?

В этих словах прозвучал лишь мягкий укор, и Ноби обрадовался. У матери хорошее настроение. Значит, она еще не заметила исчезновения двух ан, — подумал Ноби и поблагодарил в душе Аллаха.

— Я был в лавке, ма, а потом погулял немного, — не моргнув глазом ответил он.

Халима взяла несколько хворостин и подбросила их в очаг.

— Ну вот и хорошо, — ласково промолвила она. — Смотри не убегай из лавки. Научишься делу — заживешь на славу, а не научишься — будешь вечно ходить голодный да оборванный. Учись, сынок, учись, на тебя вся надежда… Наверное, есть хочешь? — спросила она, внимательно взглянув на сына.

Доброта матери рассеяла все опасения Ноби. Какой же счастливый день: мать его не только не бьет, но даже и не ругает. К тому же ему удалось купить нитки.

— Нет, ма, не хочу, — сказал он с улыбкой. — Мы в лавке поели.

— Вот и хорошо, — довольным тоном заметила Халима. — Рис, который подают люди, детям не впрок.

Однако, когда ужин был готов, Ноби и Халима с удовольствием полакомились этим рисом.

На следующее утро Ноби поднялся куда раньше обычного. Погода в этот день была как по заказу: свежий ветер, ясное небо. Все складывалось как нельзя лучше. Ноби сказал матери, что идет в лавку, а сам поспешил к заброшенной мечети.

Прежде чем запустить змей, Ноби прижал его к груди и почувствовал, как сильно бьется сердце. Через минуту-другую змей был уже высоко над головой. Под напором ветра он метался вправо и влево, резко падал, и тут же взлетал. В дерзкой, неистовой пляске он поднимался все выше и выше. Нитка быстро разматывалась. Змей уменьшался в размерах, превращаясь в крошечную точку. Вот-вот он растворится в бездонной пустоте неба. Ноби следил за ним, охваченный диким возбуждением, и в его глазах вспыхивали шальные огоньки.

Но вот нитка кончилась. А змей так и не скрылся из вида. Расплакавшись, Ноби стал сматывать катушку. Ниток опять не хватает. И что это Аллаху вздумалось поставить свой трон так высоко над землей? Разве не опасно спать на такой высоте?

Неудача только подхлестнула Ноби. Он спрятал змей с нитками на обычном месте и опять пошел на станцию. Как бы там ни было, он должен заработать денег, должен купить столько ниток, чтобы наконец достать до трона господня и заставить всевышнего спуститься к людям. Но в тот день ему не везло. Несмотря на все старания, он заработал лишь две аны, а много ли на них купишь ниток? С тех пор Ноби стал регулярно ходить на станцию. Все заработанное он тратил на нитки.

Теперь он почти не покидал поляны за Пилкхана. На этом безлюдном клочке земли он один на один вступал в спор с небом, и это нелегкое единоборство только распаляло его дерзость. Когда бобина разматывалась до последнего витка, а змей все равно можно было разглядеть, хотя он и казался совсем крошечным, Ноби каждый раз был близок к отчаянию. И все же он не сдавался, не падал духом. Вера в близкий успех прибавляла ему сил, смелости, делала его еще упрямее и настойчивее.

Каждое утро, уходя из дому, он отправлялся на станцию или на рынок, таскал всякую поклажу, а на заработанные деньги покупал нитки. Бобина, с помощью которой Ноби запускал змей, день ото дня становилась все толще.

И вот однажды змей, забираясь выше и выше, превратился в едва заметную точку, а немного погодя и совсем скрылся из глаз. Ноби напряженно всматривался в небо. Наконец-то! Какая радость! Ноби блаженно улыбался. Небо и земля словно сошлись в решительной схватке, — кто кого, — и, будто свидетельствуя об остроте этого поединка, нить врезалась глубоко в пальцы. Казалось, с другого конца ее натягивает чья-то могучая рука.

Изумленный взгляд мальчика скользил по нити. Где-то там его змей? Ясно только, что торопиться с его спуском не надо. Рано или поздно он зацепится за ножку трона. И тогда всевышний в удивлении и страхе откроет глаза, взглянет вниз и волей-неволей вынужден будет выслушать бедных рабов своих.

Ноби стоял, откинув голову. Как зыбкие мостики связывают два берега реки или два края пропасти, так и его нить соединяла грешную землю с райской обителью. По небу проплывали облака — белые, серые, цветные. Тугая нить со звоном рассекала их пополам. Ноби не сомневался, что выкинутый им бунтарский флаг находится рядом с господним престолом.

Забыв о еде, о матери, обо всем на свете, Ноби ожидал, когда его змей зацепится за что-нибудь. Но наступил вечер, и ему пришлось спустить змей. Когда змей оказался у Ноби в руках, он прижал его к груди и коснулся подбородком. Змей источал какой-то непонятный запах. Бумага была влажная. Не иначе как всевышний узнал наконец о его страданиях, — обрадованно подумал мальчик. Он-то и окропил змей своими слезами!

Значит, незачем было раскачивать трон господень, Аллах и без того услышал его моленья. Ноби чувствовал себя героем. Его усилия увенчались успехом, отныне для него и для матери наступят счастливые дни.

Вернувшись домой, Ноби, к великому своему разочарованию, увидел, что мать лежит на циновке совсем больная. У нее был сильный жар. В этот день ей пришлось возвратиться с пустыми руками. Ноби вконец расстроился. Если всевышний и впрямь смилостивился над ним, то почему же заболела мать? Почему им нечего есть? А может быть, не Аллах окропил змей своими слезами, здесь замешан шайтан, который не хочет, чтобы человеческие мольбы достигли небес?

Мальчику стало ясно, что ему понадобится еще много мотков ниток. Ведь живет Аллах на седьмом небе, а туда нелегко забраться.

На следующее утро Халима встала пораньше. Хотя жар не спадал, она обошла несколько домов и принесла немного воды, слитой после варки риса.

— А ты не попьешь, ма? — спросил Ноби.

— Нет, — слабым голосом ответила Халима, — пей ты и иди в лавку.

— Вот увидишь, ма, Аллах сжалится над нами, — успокоил он мать. — Скоро кончатся наши страдания.

Халима только печально усмехнулась.

Проводив Ноби, она с полчаса отлеживалась и, пошатываясь, отправилась собирать подаяние. Нужно хоть сегодня принести что-нибудь домой и накормить маленького работника, а то он опять ляжет голодный. Халиме, конечно, и в голову не приходило, что Ноби обманывает ее, что он уже давным-давно не бывает в лавке.

А Ноби упорно старался осуществить свою мечту. Он каждый день прикупал ниток и все выше поднимал свой мятежный стяг. Он уже не мог остановиться в своем дерзком стремлении достичь трона того, чье пламя некогда спалило гору Синайскую.

Теперь Ноби и сам, наверное, не мог бы сказать, сколько добавил мотков. Его змей забирался все выше и выше, и Ноби недоумевал, зачем всевышний прячется так далеко от людей.

Однажды, вернувшись в конце дня, Ноби застал мать в необыкновенно радостном настроении. Одета она была в новое сари, и перед ней лежали две тарелки, полные риса и овощей.

Ноби не помнил, когда в последний раз у них было столько риса. У него потекли слюнки. Он сел рядом с матерью и сразу же набросился на еду.

— Ма, откуда все это? — спросил он.

Халима все еще прихварывала, но, видя, как доволен ее сын, она почувствовала себя гораздо лучше.

— Умерла жена заминдара, — тихо ответила Халима, — сегодня были поминки. Раздавали деньги, одежду. Я и для тебя кое-что припасла.

Она протянула сыну новую набедренную повязку.

Ноби от удивления не мог вымолвить ни слова. Видимо, Аллах сегодня и вправду взглянул на них благосклонно.

— Я же говорил тебе, ма, — Ноби посмотрел на мать влажными от слез глазами, — наши страдания скоро кончатся.

Халима, разумеется, никогда не принимала всерьез слова Ноби о том, что жизнь их изменится к лучшему, но сейчас, глядя в глаза сыну, она почти верила ему и будущее представлялось ей светлым и безбедным.

На подаяние, полученное в доме заминдара, мать с сыном прожили несколько дней вполне сносно, но затем опять началось полуголодное существование. Ноби озлобился, ожесточился. Можно подумать, что бог насмехается над ним. Или его молитвы так и не дошли до всевышнего.

Ноби продолжал каждый день запускать змей. Пусть у него не хватает ниток, чтобы добраться до трона Аллаха, но ведь в раю столько ангелов! Их святая обязанность доводить до Аллаха людские просьбы и нести людям слово всевышнего. Почему же ангелы бездельничают? Почему не возьмут змей и не доставят его на седьмое небо?

Как-то в понедельник Ноби вышел из дома, не позавтракав, забрал змей с нитками и отправился на безлюдную поляну. Присев на траву, он стал наматывать новые нитки на бобину. По ярко-голубому небу плыли облака, ослепительно-белые в лучах солнца. Змей в этот день сразу же круто взмыл вверх. Мальчик следил за ним не отрываясь. И чем туже натягивалась нитка, тем сильнее напрягалось все его тело. Он и сам не понимал, что с ним происходит. Безотчетный восторг переполнял его душу, он словно уносился ввысь на крыльях мечты.

Змей превратился в маленькое пятнышко. И вдруг возле него появилась какая-то крупная птица. Немного погодя она отлетела, но тут же снова вынырнула из облаков и стала парить вокруг змея. Круги все сужались, пока птица не зацепилась за нитку. Нитка сильно натянулась. Восторг в душе Ноби мгновенно сменился тревогой. Птица хлопала крыльями, увлекая за собой змей. Затем последовал резкий рывок, нитка оборвалась, ослабла и стала падать на землю, а змей продолжал лететь за птицей. Все! Ноби заплакал в отчаянии. Рухнули все его надежды, все усилия пошли прахом. Видно, не добраться ему до трона Аллаха!

Сквозь слезы Ноби провожал взглядом змей, который темной точкой продолжал лететь за птицей. И тут мальчика осенила внезапная догадка. Да это же не птица! Это ангел, сам Джибраил, который решил отнести его змей к трону всевышнего. По щекам Ноби опять покатились слезы, на этот раз слезы умиления и благодарности. Мокрое лицо его озарилось радостной улыбкой. Какой же он недогадливый! Наконец-то явился посланец божий, чтобы передать его просьбы Аллаху, а он, простофиля, подумал, что это простая птица. Ноби вытер глаза и посмотрел вверх на небо. Там уже не было видно ни змея, ни птицы, лишь белые облака степенно плыли друг за другом. Значит, он одержал победу! Теперь ему не о чем беспокоиться. Отныне для него с матерью начнется новая жизнь.

Со счастливой улыбкой Ноби в последний раз взглянул на небо и поспешил домой. Он не чуял под собой ног от радости.

Халима сидела во дворе и перебирала овощи.

— Мама, мама, что я тебе сейчас расскажу! — воскликнул Ноби, бросаясь матери на колени.

Вместо того чтобы обрадоваться, Халима вдруг стала мрачнее тучи. Она больно ущипнула Ноби за шею и гневно закричала:

— Где ты пропадал, выродок проклятый? Ну, погоди у меня, спущу я с тебя всю шкуру!

Ноби опешил. Он не понимал, отчего мать так разозлилась, и все же не мог не поделиться с ней своей радостью.

— Ма, сегодня я видел Джибраила. Он понес нашу просьбу…

Но тут Халима изо всех сил забарабанила ему по спине своими костлявыми кулаками.

— Как же, дождешься! Поможет он нам! — рассерженно вопила Халима. — Поганой метлой надо гнать твоего Джибраила, поганой метлой его!..

— Не ругайся, ма, — взвизгнул Ноби, — не смей ругаться! Это же грех, ма, Аллах не простит тебе.

Его слова лишь еще сильнее распалили Халиму. Чтобы хоть как-нибудь остановить поток ее ругательств, Ноби укусил мать за руку. Халима взвыла.

Оказалось, что в отсутствие Ноби приходил хозяин табачной лавки. Он сказал, что Ноби уже давным-давно не ходит на работу, такого работника он держать не может. Халима узнала от него, что ее сын целыми днями запускает змей, а иногда ходит на станцию или базар.

После разговора с лавочником Халима без конца думала о сыне. Что делать с этим упрямым чертенком? Когда Ноби наконец вернулся домой, она обрушила на него весь свой гнев.

— Ты у меня узнаешь, как мать обманывать, выродок проклятый! — приговаривала она, хлеща Ноби бамбуковой веткой по спине, голове, рукам. — Я из кожи вон лезу, чтоб хоть как-нибудь прокормить тебя, а ты вон чем занимаешься? Небось, если сдохну, Джибраил не станет приносить тебе рис на блюде!

Халима перестала бить сына лишь после того, как он повалился на землю.

Вечером у Халимы опять начался жар. Ноби лежал в углу голодный и, надув губы, исподлобья смотрел на мать. Незаметно для самого себя он заснул.

Во сне он увидел Джибраила, который с его змеем в руках летел все выше и выше. Миновал первое небо, затем второе, третье, четвертое. Когда ангел полетел на шестое небо, крылья его запылали. Наконец отворились ворота седьмого неба, и вдруг в лицо Ноби ударил ослепительный сноп света. Мальчик закрылся руками и вскочил с криком:

— Мама, мамочка, у меня выжгло глаза!

Окончательно проснувшись, Ноби сел на циновку. Поверх осевшей стены на него лились потоки яркого солнечного света.

Перевод с бенгальского Б. Карпушкина.

Шоокот Осман

ПРЕДАНИЕ

Рассказ

Шоокот Осман (род. в 1919 г.) — известный прозаик. Написал романы «Улыбка раба», «Мать», пьесы «Дело чиновника», «Сиротский дом» и несколько сборников рассказов.

Отдельные рассказы публиковались на русском языке.

Наш автомобиль мчался по шоссе Натор — Раджшахи. Вел его мой близкий приятель Тобиб, я сидел рядом, а на заднем сиденье устроился пес Тобиба, по кличке Джонни. Джонни был не очень породистый пес, но стройный, тупоносый — под стать машине!

Встречаются еще на свете чудаки, которые готовы бросить все ради того, чтобы лишний раз побывать на лоне природы. Вот и мы с Тобибом отправились на загородную прогулку. Места вокруг лежали живописнейшие, даже Джонни, высунув из окна морду, любовался пейзажами, быстро сменявшими друг друга.

Тобиб крепко держал баранку. Я осторожно постучал по его пальцам.

— В чем дело, Хабиб?

— Остановимся где-нибудь здесь, — предложил я.

— Почему здесь? — Тобиб поднял на меня удивленный взгляд.

— Уж очень здесь хорошо! Душа радуется, когда смотришь на деревни и проселочные дороги в такой вот осенний полдень. Пойдем погуляем…

— Но ведь…

Оборвав на полуслове, Тобиб резко затормозил. Опоздай он на секунду, мы врезались бы в повозку, запряженную волом. Машину тряхнуло так сильно, что испуганная собака едва не свалилась с сиденья. Я чуть не ударился в лобовое стекло. Первым оправился Тобиб.

— С тобой, Хабиб, я когда-нибудь попаду в такую передрягу, что от нас только мокрое место останется! — набросился на меня он яростно. — Ты отвлекаешь меня своими разговорами, а ангел смерти только того и ждет.

Однако я не из тех, кого можно легко осадить.

— А кто тебе велит, переключая коробку передач, отключать свою черепную коробку, — отпарировал я. — Разговаривать со мной можешь сколько угодно, но спускать глаз с дороги не имеешь права. Ну ладно, так и быть, на этот раз я тебя прощаю!

Тобиб ухмыльнулся. Объехав повозку, автомобиль снова покатил по шоссе.

— Смерть для того и существует, чтобы ее близость давала нам возможность наслаждаться острыми ощущениями, — глубокомысленно изрек я и громко рассмеялся своему афоризму, стараясь окончательно разрядить обстановку.

— Не мели чепуху! — зло откликнулся Тобиб. — Это философия смертников, тех, кому жить надоело.

— Вот как? Чего же ты злишься, если я мелю чепуху?

— Лезть в пасть смерти — это, по-твоему, испытывать острое ощущение? Средняя продолжительность жизни у нас двадцать семь лет, а у новозеландцев семьдесят восемь, почти втрое больше; причина заключается в том, что…

— Теперь уже ты несешь галиматью, — перебил я Тобиба, — мы ведь на прогулку выехали.

— Ты же сам начал.

— А не пора ли нам размять ноги? — спросил я нарочито миролюбивым тоном, чтобы прикрыть свое поражение.

— Потерпи. Осталась миля с небольшим. Покажу тебе деревеньку — с ума сойдешь. Красивее даже, чем здесь.

— В таком случае прибавь газку! — воскликнул я, раззадоренный предложением друга.

Тот не замедлил исполнить мою просьбу, прозвучавшую как приказ. Мотор заурчал громче — машина рванулась вперед. Неразлучный спутник Тобиба, Джонни, с которым он, по примеру Юдхиштхиры[146], не расстался бы даже у входа в рай, зевнул и снова по-сибаритски развалился на своем месте. Однако теперь пес не высовывался из окна, предпочитая обозревать окрестности через полуопущенное стекло.

Прошла минута, другая, и Тобиб снова притормозил, на этот раз плавно.

— Ну вот, разминай ноги.

— Зачем?

— Ты же хотел побывать в деревне.

— А доехать туда нельзя?

— Уж не собираешься ли ты любоваться деревней из машины? — подпустил шпильку Тобиб. — Нет, на автомобиле туда не доехать.

С этими словами Тобиб вышел. Я последовал его примеру. Джонни тявкнул, напоминая о себе. Хозяин открыл дверцу, и пес соскочил на землю.

Все обозримое пространство утопало в разливе зеленых, лазоревых, золотых красок. До чего же все-таки величественна осень на земле бенгальской!

Увидев дорогу, которая вела в сторону деревни, я заторопил друга:

— Пошли скорее.

Теперь я уже ничуть не огорчался, что придется идти пешком.

— Ишь ты, как разогнался, не остановишь, — усмехнулся Тобиб, запирая машину. — Сюда нужно приезжать на закате — вот когда увидишь настоящее диво. Я так и хотел сделать, но ты слишком нетерпелив.

— Откуда мне было знать?

— Вот именно. Ты человек столичный, а мы жалкие провинциалы. Но со своими краями мы немного знакомы.

Мой приятель за словом в карман не лезет. Я почел за лучшее отмолчаться.

Шоссе Натор — Раджшахи там, где мы остановились, шло с востока на запад; дорога в деревню тянулась на север. Неподалеку от дороги под развесистым баньяном примостилась бакалейная лавка. Мы оставили машину на попечение бакалейщика, а сами пешком направились к деревне. Я, нетрудно догадаться, шагал впереди.

Проселок, по которому мы шли, был достаточно широк, чтобы на нем могли разъехаться две подводы. В покрывавшей его после недавних дождей грязи виднелись глубокие лунки от воловьих и козьих копыт и, разумеется, следы колес. Идти приходилось с большой осторожностью. Цветы шаплы[147] ярко горели под солнцем, поблескивали листья водяных растений, слепящие блики бегали по водной глади, отражавшей голубизну неба. Дали открывались перед нами во всем великолепии. Нежаркие предзакатные лучи соткали удивительную гамму всевозможных цветов и оттенков, которыми небеса щедро делились с земным миром. Хотелось без конца любоваться их переливами, но надо было смотреть под ноги, а то ведь недолго и упасть.

Шаг за шагом мы приближались к деревне. Временами налетали порывы ветра — тревожно шелестели кроны пальм посреди поля. Эта тревога невольно передавалась душе, и взгляд устремлялся вперед, — так торопится путник, подхлестываемый страхом перед надвигающейся грозой, — пока не достигал границ окоема, где исполинскими завитками серого руна кудрявились кущи баблы[148]. Но и устремляясь вперед, взгляд ни за что не хотел покидать окружавшие нас места. Не так ли старший брат уходит из дома в дальние края, а младший кричит вдогонку: «Вернись, вернись!» — и зов его не столько мольба, сколько повеление? Далекое и близкое одинаково властно притягивали нас к себе. В таком раздвоенном состоянии лучше всего зажмуриться, иначе колдовство красок может свести с ума.

Я скосил глаза на Тобиба — он шагал, поглощенный какими-то глубокими думами.

Зато Джонни резвился вовсю. От запаха просыхающей земли, устланной прелой листвой, он совсем ошалел. То что-то нюхает, то бросается в сторону, то забегает вперед, а затем снова занимает свое место в арьергарде. Я внимательно следил за метаниями пса. Это помогало разрядить эмоциональное напряжение: нельзя, чтобы экстаз слишком затягивался, нужна какая-то отдушина. Обычно такой словоохотливый, мой друг был молчалив, как и я.

Миновав заросли бамбука, дорога привела нас в деревню. Обходя лужи и лужицы, мы шагали мимо хижин, крытых соломой, мимо домов под железной крышей, мимо кухонь и пристроек, мимо тропинок, ответвлявшихся к жилищам. Дворняжки встречали нас громким лаем. Зная задиристый нрав Джонни, Тобиб внимательно следил за ним и, когда тот бросался вперед, чтобы схватиться с деревенскими собаками, строгим окриком возвращал его к себе. Вот позади остался пруд, банановая роща, — мы вышли за околицу.

Перед нами простирались обширные поля и луга: поодаль высокой стеной стояли джунгли, близко подступавшие в одном месте к дороге.

Осень в нашем краю не страдная пора, земледелец в это время года отдыхает от полевых работ. Открывшиеся нам просторы были почти безлюдны, лишь кое-где крестьяне пасли коров, да на залитых водой рисовых полях мальчишки, раздвигая руками кустики риса, ловили мелких рыбешек.

Мы шагали, занятые своими мыслями. Будь в поле побольше народу, уж кто-нибудь непременно подошел бы к нам и стал донимать расспросами, а сейчас некому особенно было и внимание-то на нас обращать. Подпаски таскали на голове охапки скошенной травы, взрослые почему-то сторонились нас. Должно быть, в этой деревне жил не очень общительный народ, во всяком случае, никто не любопытствовал, кто мы, откуда, куда направляемся. Более подходящей обстановки для спокойных размышлений и представить себе невозможно!

За околицей Джонни взял на себя роль проводника. Вот уж где он дал себе волю! Обнюхивая землю, пес быстро бежал вперед, а заметив какую-нибудь птаху вроде воробья, пытался ее поймать. Эта игра недолго занимала мое внимание. Дорога здесь была узкая, по обеим сторонам ее зеленели рисовые поля, и взгляд мой снова спешил на свидание с природой.

Мы подошли к небольшой группе деревьев посреди поля. У их подножья раскинулись заросли высоких сорняков, занимавшие бигхов этак пятнадцать — двадцать. Мы остановились в нерешительности: стоит ли углубляться в этот бурьян. К тому же и о возвращении пора было подумать. Вдруг в той стороне, где джунгли подходили к дороге, я заметил большой пригорок. Рядом — пруд с высокими и довольно крутыми берегами. Несколько дальше теснились курчавые джамы, огромные тамаринды и другие деревья с разнообразными по форме сучьями и ветвями — их названия были мне неизвестны.

— Пойдем вон туда, — предложил я Тобибу, — посидим, отдохнем, а там и в обратный путь.

Тобиб согласился. Мы свернули с дороги на тропинку, протоптанную по гребню межевой насыпи, отделявшей один участок рисового поля от другого. Джонни по-прежнему бежал впереди.

И вот мы на пригорке, похожем на небольшой островок, возвышающийся среди моря. Куда ни взглянешь, всюду буйная растительность, даже под ногами расстилается толстый мягкий изумрудный ковер. Я сел на траву и усадил рядом с собой моего друга.

— Да, чудесное местечко, ничего не скажешь, — восхищенно заметил Тобиб. — Другого такого не найти на всем белом свете.

Мы оба были в упоении. Вдруг в чащобе раздался шакалий вой. Выл не один, не два шакала — целая свора! Джонни с громким лаем помчался в сторону джунглей, тут, откуда ни возьмись, вывернулся заяц, и Джонни тотчас же увязался за ним.

Тобиб несколько раз окликнул своего пса, но тот мелькнул где-то возле зарослей сорняка и исчез. Тобиб начал звать громче.

— Перестань, — попросил я его, — дай насладиться тишиной.

Тобиб смолк, однако теперь он уже не любовался природой, а искал глазами собаку. Мой друг очень любит животных, а в своем Джонни просто души не чает. Терпения Тобибу хватило минут на пятнадцать — не больше.

— Джонни! Джонни! — громко закричал он, но пса и след простыл.

Тобиб встал. Я хорошо знал его, и мне было понятно, как он обеспокоен исчезновением собаки. Я тоже поднялся на ноги, и мы вдвоем отправились на поиски. Тобиб искал пса даже в зарослях сорняка, но все было напрасно.

— Вернемся на пригорок, — предложил я спустя полчаса, — оттуда далеко видно.

Так мы и поступили. Теперь нам уже было не до красот природы. Тобиб не находил себе места. Он вскакивал, звал Джонни, садился опять, а немного спустя начинал все сначала, однако пес как в воду канул. Хоть бы на один-единственный зов откликнулся.

— Уж не водятся ли здесь тигры или медведи? — опасливо сказал Тобиб.

— Тогда твой Джонни давно бы дал о себе знать.

— А вдруг его змея ужалила?

— И в этом случае ты непременно услышал бы его лай.

— Что же все-таки могло случиться? Он ведь у меня смирный.

— Просто долго не был на воле. Кинулся за зайцем или еще каким-нибудь животным.

— Но почему он не откликается?

— Чтобы не спугнуть добычу.

Мои доводы несколько успокоили Тобиба, но он по-прежнему то и дело вскакивал и напряженно всматривался вперед.

Нам не оставалось ничего иного, кроме как запастись терпением. Над головой синело небо, сбоку высились тамаринды, позади раскинулся пруд. Вдруг за спиной раздался возглас:

— Салам алейкум!

Мы невольно вздрогнули, не ожидая чьего-либо появления с этой стороны. Обернувшись, мы увидели седого старика с удочкой и бамбуковой корзиной в руках. Он поднялся на пригорок по узкой тропке, которая пролегала по отвесному склону берега над самой водой, так что мы никак не могли его заметить.

Мы ответили на приветствие. Старик робко спросил:

— Не дадите ли вы мне спичек?

— Пожалуйста, — ответил я и дал ему коробок. Только тут я вспомнил, что у меня есть сигареты.

Я вынул пачку из кармана и протянул ее Тобибу, но он лишь мельком взглянул на сигареты и отстранил мою руку.

Старик достал бири, закурил и вернул мне спички. Я тоже с наслаждением затянулся. Курение сближает людей. Почувствовав расположение к старику, я поинтересовался:

— Хороший был улов, мия?[149]

— Да нет, одна мелочь.

Старик показал мне содержимое корзины. Рыба в самом деле была некрупная, но как-то по-особому красивая.

— Давайте посидим, — предложил я.

Старик сел. Между нашими сердцами перекинулся мостик. Сблизило нас не только общее пристрастие к табаку, но и к рыбной ловле, я ведь страстный рыболов, до умопомрачения люблю ловить рыбу.

— Джонни! Джонни! — вдруг закричал Тобиб.

В царившей кругом тишине его громкий крик прозвучал как раскат грома.

— Что случилось? — всполошился старик.

В его голосе слышалась такая тревога, что я поспешил объяснить:

— С нами был пес моего друга. Он потерялся.

— Где?

— В этих зарослях. Последний раз мы видели пса, когда он гнался за зайцем. Зовут его Джонни.

Старик сочувственно посмотрел на Тобиба.

— Садитесь, хузур, садитесь. А о собаке не беспокойтесь.

— Да замолчите вы, мия, — с плохо скрытым раздражением ответил Тобиб.

— Поверьте мне, я кое-что понимаю в животных, — без тени смущения промолвил незнакомец. — И голова моя побелела не от солнца. Садитесь же.

Старик настаивал с упорством, не свойственным обычно людям его возраста. Даже я начинал сердиться в душе, что же говорить о Тобибе? Но, как ни странно, он вдруг проявил уступчивость, сел и вопросительно посмотрел на старика.

— Вернется ваш пес, — снова заверил незнакомец.

— Вот уж полчаса прошло. Кричали, кричали, а его все нет.

— Всего полчаса, — усмехнулся старик, забирая в руку седую бороду. — Пускай пройдет год, два, пять лет, собака все равно вернется. Это вам не человек.

— Откуда вы знаете, вернется пес или нет? — Я подозрительно покосился на него.

— Раз говорю, значит, знаю, — ответил старик, перехватив мой взгляд. Лицо его светилось горделивой уверенностью.

Успокоенный Тобиб сразу почувствовал к старику глубокое расположение.

— Помолчи, Хабиб, — сказал он мне. — Что ты смыслишь в собаках? Ты ведь никогда не держал животных.

— А вот у меня нет уверенности… — начал было я, но Тобиб не дал мне договорить.

— Вот вернемся домой, я покажу тебе стихотворение, которое лорд Байрон написал на смерть своей собаки. Он даже памятник ей поставил.

— Скажите на милость!

— Там есть такая строка: «The first to welcome, foremost to defend» — «Раньше всех встречает, первым бросается на защиту». Дома прочитаешь все стихотворение. Э-э, да что толковать с глупцом…

Не знаю, каких еще грубостей наговорил бы мой друг, если бы не вмешался старик.

— Зачем же ссориться? — укоризненно заметил он. — Лучше я расскажу вам одну историю. Это не выдумка, а быль. Знаете ли вы, как называется наша деревня? — начал старик.

— Откуда же нам знать?

— Так вот, деревня называется Рупси. Раньше она называлась Рупоши, что значит «прекрасная», но со временем люди переиначили ее в Рупси.

Рупоши звали дочь крестьянина из нашей деревни, а уж как называлась деревня до того, как она появилась на свет божий, никто теперь не помнит. Эту историю рассказал мне отец, а он ее слышал еще от своего деда. Вот выслушаете меня и поймете, как и почему переменилось название нашей деревни.

Хоть и была Рупоши крестьянская дочь, а красотой не уступила бы и царевне. Другой такой красавицы и не увидишь. Все в деревне очень любили и жалели ее, потому что отец у нее был бедняк. Когда она носила в поле обед отцу, крестьяне бросали все дела и любовались ею. У всех становилось радостно на душе. Иные подкликали девочку к себе и ласково с ней разговаривали. Жители деревни любовно называли ее Рупоши, хотя имя у нее было другое; в конце концов и домашние стали звать ее Рупоши.

Слава о ее красоте разнеслась по всей округе, и когда Рупоши заневестилась, ее начали сватать даже из других селений. Но жители деревни предупредили отца: «Мы не позволим, чтобы Рупоши увезли от нас. Она наша любимица и должна остаться с нами». Мог ли бедный крестьянин пойти против воли односельчан, которые к тому же посулились взять на себя свадебные расходы? А как на грех в ту пору в деревне не было подходящих женихов. Искали долго, наконец подобрали жениха. Малый он был здоровенный и совсем не пара Рупоши. Но делать нечего, их сосватали, а затем сыграли пышную свадьбу.

Ну вот, сыграли свадьбу, все вроде бы хорошо, да только не очень. После замужества Рупоши расцвела еще ярче, но потом вдруг начала чахнуть, словно червь какой точил ее изнутри. Откуда было знать людям, что происходит с Рупоши? А муж ее, Маджу, ни о чем не догадывался, а может быть, попросту ничего не замечал. В деревне по-прежнему обожали Рупоши, баловали ее, ходила она куда хотела и когда хотела — не то что остальные женщины, которые жили затворницами.

Как-то раз в соседнем селении открылась большая ярмарка. А через несколько дней в нашу деревню оттуда пришел со своим медведем вожатый и расположился на гумне. Медвежатник этот — звали его Туфани — был молодой мужчина, статный, красивый, густые волосы стянуты ярким платком. К тому же светлокожий — родом-то он из Северной Бенгалии, из-под Динаджпура. На барабане он играл — заслушаешься. А что его медведь вытворял — просто уму непостижимо. Такого представления сроду никто не видывал. Что там танцевать — медведь мог даже в сари рядиться! «А ну-ка, мишенька, — скажет Туфани, — покажи нам, как сердится невестка!» И косолапый принимает обиженный вид. «А как невестка дерется со свекровью?» Мишка берет в лапы палку и начинает размахивать ею. Публика так и покатывается со смеху. Потом опять танец — со связками бубенцов на задних лапах.

Медвежатник, значит, дает представление перед толпой, а в толпе Рупоши. Туфани сразу обратил на нее внимание, да и кто не заметит такую красавицу? Он на нее смотрит, а она — на него…

Обычно медвежатники покажут в деревне представление и идут дальше, — ведь больше одного раза денег не соберешь. Но Туфани надолго задержался в нашей деревне. Он ходил с медведем по окрестным селениям, а потом возвращался обратно. Вы не были на восточной окраине деревни, почтенные? Там стоял высокий бокул[150], его в прошлом году бурей свалило. У его подножья и поселился вожатый. Готовил себе он сам. Вечерами развлекался игрой на флейте, а когда спал, его охранял медведь.

Так прошло около месяца. Туфани совсем прижился в нашей деревне, со многими свел тесное знакомство. Однажды поздним лунным вечером он, по обыкновению, играл на флейте. Лежавший рядом медведь вдруг поднялся с места, настороженно заурчал. Туфани, не переставая играть, пригляделся и заметил медленно приближавшуюся к нему тень. «Уж не привидение ли это?» — подумал Туфани. Однако он был не из робкого десятка и смело двинулся навстречу.

Подойдя ближе, Туфани увидел женщину, она укрывала лицо краем одежды.

— Ты кто? — спросил Туфани.

Приподняв накидку, незнакомка приложила к губам палец — тихо, мол, не шуми.

— Кто ты?

Женщина подняла накидку повыше, но все равно лицо ее нельзя было разглядеть.

— Кто ты? — снова прошептал Туфани.

Женщина отбросила накидку, но низко опустила голову.

Туфани стоял в замешательстве. Оправясь от смущения, он подошел к женщине и узнал Рупоши. Лицо ее было мокро от слез, она продолжала плакать.

— Зачем ты пришла?

Ничего не отвечая, Рупоши прильнула к груди Туфани…

Прошло еще месяца два. Туфани начал опасаться, как бы их тайна не раскрылась, и вот однажды вечером, когда они стояли под кроной бокула, он предложил Рупоши бежать с ним. Рупоши согласилась. Они решили покинуть деревню следующей ночью.

А муж Рупоши хоть и был туповат, но, видимо, кое о чем все же догадывался. И надо же было так случиться, — на все воля божья, почтенные, на все его воля, — как раз в ту ночь Маджу проснулся. Проснулся и видит: нет Рупоши. Поискал ее около дома — не нашел. Тогда Маджу поднял на ноги соседей. Бросились к бокулу — нет и медвежатника. Тут-то все догадались, что он увел Рупоши с собой.

Через десять — пятнадцать минут на ногах была уже вся деревня. Разве мог кто-нибудь остаться в стороне, узнав, что в беду попала их любимица? Люди схватили факелы, вооружились тесаками, копьями и, разделившись на группы, бросились в погоню по всем дорогам. Вот, оказывается, что за проходимец этот медвежатник.

От судьбы не уйдешь, почтенные, никуда не уйдешь. Видите вон тот лес? Беглецы не успели дойти до северной опушки, хотя у них был час в запасе. Да и то сказать, в темноте не очень-то разбежишься. Сил у женщин маловато. Доберись они хотя бы до соседней деревни — и были бы в безопасности.

Когда факелы замелькали совсем близко, Рупоши остановилась и испуганно прислушалась. Она знала всех в деревне и, услышав знакомые голоса, сказала Туфани:

— Все открылось.

— Не может быть!

— Вот послушай. Это говорит Каду-мия. Бежим!

И они побежали втроем — Туфани, Рупоши и медведь. Тут преследователи их заметили и с яростными воплями бросились следом.

Далеко ли убежит слабая женщина, да и ради чего было ей бежать? Кто-то метнул копье, Туфани вдруг громко застонал и рухнул на землю как подкошенный. Рупоши кинулась к нему, опустилась рядом и положила его голову к себе на колени. Со всех сторон на нее устремились злобные взгляды. Преследователи вырвали у нее тело Туфани, для верности нанесли копьем еще несколько ударов и отправились в обратный путь. Труп они оставили в лесу, словно это и не человек был, а пес паршивый.

Рупоши пощадили только потому, что это была Рупоши. Любую другую женщину исколотили бы до смерти, но Рупоши никто пальцем не тронул, даже грубого слова никто не сказал; все были уверены, что ее околдовал медвежатник. Не могло же, в самом деле, их божество согрешить по своей воле.

Заодно хотели прикончить и медведя, но того и след простыл. Наутро оцепили лес, прошли с барабанным боем от опушки до опушки, но зверь словно сквозь землю провалился.

Рупоши вернулась домой. С тех пор она сделалась очень молчаливой, однако хозяйство вела исправно, все успевала. Маджу таким исходом дела был очень доволен, а жители деревни и того более.

Прошло пять лет. Однажды во время жатвы Маджу поднялся с поля на бугор и сел под деревом передохнуть. Жать рис — дело нелегкое. Тот, кто работал в поле, знает, что это такое. Маджу намаялся до смерти, а тут тень, прохладный ветерок, вот он и заснул. Спит Маджу и вдруг чувствует: кто-то обнюхивает его лицо. Открыл он глаза и обмер: перед ним стоял медведь! Слава богу, Маджу не растерялся, закрыл глаза, притворился спящим, а затем, улучив момент, схватил лежавший рядом серп и отскочил на несколько шагов. Медведь направился прямо на него. Тем временем Маджу успел позвать работавших в поле крестьян на помощь.

Велика ли надежда одолеть медведя таким оружием, как серп? Однако, почтенные, Маджу не побоялся вступить в поединок. Немного погодя подбежали крестьяне и, поняв, что пустыми руками тут ничего не сделаешь, кинулись за пиками и кольями. Изодранный и искусанный медведем, Маджу истекал кровью. Но и он сумел нанести несколько глубоких ран. Когда крестьяне вернулись, все было кончено. Маджу уже не дышал. В медведе, правда, еще теплилась жизнь. Крестьяне пиками и кольями добили его.

Вот с тех пор эта деревня называлась Рупоши, а то место, где вы сейчас сидите, — Медвежьим бугром.

Догорала вечерняя заря. Меркло голубое небо, сгущались тени испещренного разноцветными мазками леса, затушевывая его очертания. Мы, как завороженные, смотрели на старика, перебирая в памяти подробности услышанного. Старик, видимо, тоже мысленно блуждал в потемках прошлого. Никто не решался нарушить тишину.

Тобиб, казалось, забыл о том, что скоро станет совсем темно, и как будто не собирался уходить. Он даже попробовал разлечься на мягком травяном ковре, но судорожно подскочил, почувствовав под собой что-то мягкое. Оказывается, это был незаметно вернувшийся Джонни.

— Ну, что я говорил, сахиб? — нарушил наконец молчание старик.

Перевод с бенгальского Б. Карпушкина.

НЕПАЛ

Бхавани Бхикчу

ВЕРНЕТСЯ ЛИ ОН?

Рассказ

Бхавани Бхикчу (род. в 1914 г.) — известный прозаик и поэт. Автор нескольких сборников рассказов: «Тень», «Свет», «Гункесари», «Госпожа», «Будущее».

Отдельные рассказы Бхикчу переведены на русский язык.

Слабая, едва очерченная ленточка дороги уползала к самым кручам. Огибая бесконечные каменные глыбы, она постепенно теряла силы и наверху, вконец истощенная, превращалась в едва различимую ниточку. На одном из уступов прилепилось несколько низеньких строений. Трудно было поверить, что в этом суровом, диком краю живет кто-нибудь, кроме горных духов, если бы не крохотная человеческая фигура, видневшаяся вдали.

Бог солнца обессилел к вечеру и, опасаясь за свою репутацию всемогущего светила, спрятал голову за западные хребты. Лишь отблеск золотых лучей на вершине гор выдавал его убежище. Природа, устав за день, сникла. Ее яркие краски словно покрылись серым налетом: скоро она бросится в объятия мрака. Только реки, равнодушные ко всему на свете, беззаботно пели свою нескончаемую песнь.

Крошечная фигурка на дороге принимала все более ясные очертания. «Какой-то человек идет из Мадхеша, — подумала Сани, застыв на пороге. — Кто бы это мог быть?» Девушка не отрываясь смотрела на приближавшегося путника. Вскоре уже можно было различить черты молодого энергичного лица.

— Здесь можно заночевать? — небрежно кивнув, спросил человек.

— Я не знаю, надо спросить у матери, — зарделась Сани.

— Что же, спроси. А где она сейчас?

— Ма-ма! — На звучный грудной голос отозвалось лишь эхо в далеких горах. Повременив, Сани сказала:

— Подождите, пожалуйста, я сейчас сбегаю за ней, — и умчалась куда-то. Через некоторое время она вернулась вместе со старухой.

— Вот этот, мама, — сказала Сани, затем спросила путника: — А где ваши носильщики?

— Носильщик у меня один, и тот дряхлый. Устал и дальше идти не может. Вот и пришлось остановиться на ночлег. Я хотел дойти сегодня до Читаланга, там у меня знакомые торговцы. Да и для отдыха нашлось бы подходящее местечко. Но что поделаешь! А у вас здесь лавка?

— Да, лавка, — грубо ответила старуха.

— Ну и что же, что лавка, — вмешалась в разговор девушка. — И в Читаланге не лучше. Соседняя комната у нас свободна.

— Принести вам поесть? — спросила старуха.

— Нет, спасибо. Вот продуктов я бы купил. Посуда у меня своя найдется.

— Вот видишь, мама, он у нас рису купит, гороху, масла, дров, а спать его в той комнате положим.

Старуха что-то молча соображала.

— Посмотреть бы комнату, чисто там?

— Конечно, посмотрите. Совсем недавно побелили. Хотите, я вам циновку постелю. А вон и ваш носильщик. Ну что, будете располагаться?

— Эй, Сани, пойдем со мной, — произнесла наконец мать и стала подниматься по лестнице.

Но девушка продолжала стоять в дверях. К дому подошел носильщик. Он шумно выдохнул, снял ношу и, утирая пот, проворчал:

— Тащишь невесть куда такую тяжесть, и все почти задаром.

«Э, да он, оказывается, небогат», — с неожиданной для себя радостью подумала Сани, с волнением наблюдая, как юноша осматривает дом. И лишь когда он объявил, что останется на ночлег, Сани облегченно вздохнула.

Сани видела, как юноша готовил постель, как расстилал на полу ковер. Носильщик помогал ему, а потом сказал:

— Можно идти, хаджур?[151] Устал я, и поесть не мешает. Пожалуйте мне две-три аны.

— Вот, возьми. — И юноша бросил носильщику четыре аны. Монеты покатились по полу. Старик обрадовался и кинулся их подбирать.

— Пора ужинать! Что вам принести? — спросила Сани. — У вас, кажется, лампа есть? Может, керосин нужен? А то скоро ночь.

Путник пропустил слова Сани мимо ушей и крикнул носильщику:

— Эй, старик, достань из корзинки посуду и вымой в ручье. — Нужно дать ему кувшин, чтобы принес воды. А потом пусть занимается своей едой.

— Хорошо, сейчас принесу кувшин.

— А он чистый?

— С чего ему быть грязным? Но чтобы ваша душа была спокойна, можно попросить носильщика сполоснуть его в ручье.

Лицо девушки приняло обиженное выражение.

Пока носильщик возился с посудой, Сани сбегала наверх и принесла медный кувшин. Носильщик пошел к ручью; только сейчас путник впервые внимательно посмотрел на Сани. В сумеречном свете ее застиранная, поношенная одежда казалась еще более грязной и жалкой, зато лицо было очень привлекательным. На щеках — румянец, темные живые глаза пытливо смотрят на мир. Исполненная юной прелести, Сани походила на раскрывающийся бутон.

— Что принести вам на ужин? — смущенная пристальным взглядом юноши, спросила Сани.

— Один мана[152] очищенного риса, один чаутхаи[153] гороха, на две пайсы овощей и на две аны топленого масла. Думаю, что этого вполне достаточно.

Сани мигом слетала наверх и принесла все, что нужно. Вода и вымытая посуда уже стояли около свежеобмазанного очага.

— Что же это за рис? — растерев на ладони несколько зерен, сказал путник.

— Лучшего вы здесь не найдете. А то бы я принесла. И овощей нет никаких. Одна картошка.

— Ладно, — усмехнулся путник. — Тут у вас не разжиреешь. Не сладко вам живется.

— Я вам больше не нужна? — спросила Сани.

— Нет, нет, иди! — ответил юноша и, сам того не желая, снова взглянул на девушку. Глаза их встретились. Сани, застыдившись, бросилась было к лестнице, но тут же справилась с собой, повернулась и довольно непринужденно спросила:

— А масла вам принести для картошки? И потом вы забыли про соль, специи и керосин…

— Об этом я действительно не подумал. Дай немного масла и соли да на десять пайс дров и керосину, поняла?

На этот раз Сани вошла в комнату, потупившись, молча положила все, что принесла, перед юношей и так же молча ушла в свою комнатушку. Запершись на засов, Сани легла на свое жалкое ложе.

Еще не было восьми часов, а все вокруг уже погрузилось во мрак. Даже Сани, выросшей в этих краях, горы ночью внушали ужас. Ютившиеся на уступе домики казались игрушечными рядом с этими громадами. Но именно они были сердцем безграничного горного царства, погруженного в такой крепкий сон, что его не мог нарушить даже неумолчный гул реки.

Сани поежилась. Почему-то сегодня ее особенно пугали пустота и безлюдье. Прислушалась: интересно, что делает сейчас постоялец? Наверно, поужинал. Странно, мужчина, а умеет стряпать. Ведь он из Мадхеша, а там в богатых домах держат поваров. Но что-то он не очень похож на богатого! Каждую пайсу считает. И ничего не везет: ни ящиков с консервами, ни кожаных сумок, ни походных кроватей. А был бы богатым, имел бы много слуг и восседал на носилках. Сам, наверно, служит у кого-нибудь! Живет скромно в каком-нибудь городке, дома у него.

Тут сердце Сани тоскливо заныло, и она постаралась представить себе жизнь путника совсем по-другому. Никого у него нет, и по вечерам ему тоже одиноко…

Усилившийся гул реки вернул Сани к действительности. Девушка тяжело вздохнула и снова начала прислушиваться. Затаив дыхание, она пыталась уловить хоть какой-нибудь звук, но все было тихо. «Наверно, уснул», — подумала Сани и вдруг услышала шорох. Вздрогнула. «Должно быть, мышь или он, бедненький, все еще возится». Сани вдруг почувствовала непреодолимое желание быть рядом с юношей, хлопотать у очага.

Не долго думая, она вскочила с постели и зажгла коптилку, стоявшую в стенной нише у изголовья. Слабый мерцающий свет ощупью пробирался в темноте. Вместе с ним осторожно спускалась по ступенькам Сани. С каждым шагом она все больше ощущала страх и какую-то необъяснимую слабость.

«Мать, наверно, уже спит», — мелькнуло у Сани в голове, и она тут же с тревогой произнесла:

— Зачем я иду к нему, что мне там делать?

Через минуту девушка стояла в дверях комнаты, где расположился юноша.

Керосиновая лампа горела спокойным, ровным пламенем. Юноша крепко спал, раскинувшись на постели. Сани вдруг захотелось прильнуть к груди этого незнакомого человека. Кровь гулко стучала в висках, в сердце боролись страх и решимость. Страх победил. Сани схватилась за сердце, словно боясь, как бы оно не выскочило, поднялась к себе и рухнула на постель.

На рассвете юноша отправился в путь. Полные любви глаза Сани проводили его до самой вершины горы.

С той поры все мысли девушки были сосредоточены на одном: «Вернется ли он?» Но дни шли за днями, а путник не возвращался.

Потом Сани вышла замуж, стала верной женой и любящей матерью, она жила, как сотни других женщин, но только ей небо ниспослало в дар робкую надежду: вдруг она увидит его еще раз.

Порою Сани замирала от страха: «Может быть, он вернулся, а я здесь? Но как набраться смелости пойти узнать об этом?» Кто мог понять, какую боль причиняли ей эти вечные опасения. Уж лучше бы она знала, что он никогда больше не вернется. Тогда незачем было бы ей до конца дней своих смотреть на дорогу. Нет, нет, дорога непременно приведет его сюда, не может он исчезнуть в мире, так и не повидав Сани.

Надежда сменяла разочарование, разочарование — надежду. Но это не мешало Сани быть примерной женой. Более того, она удивилась бы, пожалуй, даже рассердилась, обвини ее кто-нибудь в лицемерии и обмане. Женщине предначертано быть женой, так же как солнцу светить. Но разве женщина только жена? Она — мать, сестра, подруга, возлюбленная. Женщина — сама любовь. И если вселенную не орошать этой великой любовью, весь наш огромный мир уподобится засохшему дереву.

Уезжая, путник сказал, что вернется не позже чем через две недели. Эти дни никогда не сотрутся в памяти девушки. Первую неделю она не находила себе места, мучаясь усилившимся ощущением пустоты. На восьмой день ей вдруг показалось, что он вернется именно сегодня. Слабая надежда постепенно перешла в уверенность. Сани помнила, что в этот день пошла жать траву для коровы и, повинуясь какому-то внутреннему побуждению, взобралась на вершину горы, той самой горы, за которой скрылся путник.

Нажав немного травы, Сани села на камень и погрузилась в мечты, устремив взгляд на дорогу. Время от времени вдали появлялся человек, и сердце Сани начинало бешено колотиться. «Если не этот, то следующий непременно окажется им. Наконец я увижу его улыбку, в которой воплощены все радости жизни. Он подарит мне ее, — ведь мы старые знакомые. И опять заночует у нас. А вдруг нет? Но отчего это у меня такие дурные мысли? Разве плохо ему было в нашем доме?.. Ведь я старалась выполнить каждое его желание…» Но время шло, а редкие путники равнодушно смотрели на незнакомую девушку, каждый раз унося с собой частицу ее надежды. Сани не отчаивалась: «Ведь он сказал — через пятнадцать дней. Надо запастись терпением». Все последующие дни Сани возвращалась домой поздно, вконец обессиленная бесплодным ожиданием.

Но вот наступил и пятнадцатый день. Сани проснулась задолго до рассвета, спустилась вниз, открыла дверь и выглянула наружу. В шуме быстрой горной реки Сани слышался приветственный гимн радости. Само небо, казалось, ласково улыбается в молочно-белом свете луны.

Скоро взойдет солнце и польет золотом вершины гор. Сегодняшний день должен быть светлым и праздничным. Сейчас он уже в пути; как только наступит утро, появится здесь и увидит Сани, самую счастливую девушку на свете. Забыв о времени, Сани сидела на пороге, погруженная в радужные мечты. Вдруг она заметила, что все вокруг посветлело. Солнце выслало на разведку свои первые лучи.

Сани тяжело вздохнула. Она так озябла, что пришлось подняться наверх.

Настал полдень, потом вечер. Сжавшись в комок, девушка все ждала. Незаметно подкралась ночь. И тут только Сани поняла, что он не пришел. Ночной мрак, казалось, проник в самую глубину души. Тело вздрагивало от беззвучных рыданий. Вместо радостного «он придет!» сердце в отчаянии выстукивало «он не пришел!».

О слабое сердце женщины! Сколько в тебе силы! Какое море чувств, терпения, способности к самоотречению! На смену первым пятнадцати дням пришли вторые, потом еще и еще, а путник все не возвращался.

«Он не пришел! Вернется ли он? Он не пришел!» В этом замкнутом кругу блуждала душа Сани. Быть может, ей не суждено вырваться из этого круга даже в, следующем рождении? Кто знает!..

По-прежнему слабая, едва очерченная ленточка дороги уползала к самым кручам. Огибая бесконечные каменные глыбы, она постепенно теряла силы и наверху, вконец истощенная, превращалась в едва различимую ниточку…

А время шло. Мать Сани уже отошла в мир иной, и Сани перебралась в отчий дом, чтобы вести торговлю. Она была уверена, что путник давно уже прошел по этой дороге. Ведь пока она жила в доме мужа, тысячи людей прошли здесь. И все же в душе женщины не оборвалась тонкая ниточка надежды — такая же длинная, как бесконечное ожидание.

Давно прошла юность, но Сани этого не заметила: она все еще жила минутами того единственного счастливого дня. Этому дню она принесла в дар всю свою юность, всю жизнь. «Вернется ли он?» Поглощенная ожиданием, могла ли знать Сани, что нить ее жизни становится все короче…

Однажды вечером, закрыв лавку, Сани стояла на пороге своего дома. Тихие сумерки унесли ее в мир мечтаний.

В прозрачной сероватой дымке рождался и исчезал желанный образ. Сколько раз стояла она у этой двери, устремив глаза вдаль, потеряв всякую надежду, но не желая с ней расстаться. Однако он не возвращался. На глаза Сани набегали слезы, и в них растворялась боль сердца. Вот и сегодня Сани стояла, погруженная в свои горькие думы, ожидая уже не путника, а эти облегчающие душу слезы.

— Здесь можно заночевать? — Сани подняла глаза и увидела уже немолодого человека. Словно громом пораженная, всматривалась Сани в лицо путника.

— Так можно здесь заночевать?

Лицо Сани вспыхнуло и тут же стало мертвенно-бледным. Глядя куда-то в пространство, она с трудом проговорила:

— Конечно, можно, где ваши носильщики?

— Сейчас подойдут, — сказал путник, садясь на камень. — Как давно я покинул Мадхеш. Кажется, и дорога, и горы стали другими. В тот раз я останавливался в этом доме и сейчас решил заночевать здесь, если благополучно доберусь. Вы, наверно, мать Сани? А сама она где?

Сани не сразу поняла смысл этих страшных слов, а когда поняла, ей показалось, будто они вонзились ей в грудь, как клинки острых кхукхури[154]. Земля качнулась под ногами. Нет, она не могла так сразу проститься с единственной мечтой, согревавшей ей душу.

Человек, ты один озарял жизнь этой женщины. К твоим ногам были брошены все надежды и желания, вся боль, вся горечь, но разве знал ты об этом? Так зачем же тебе знать, что несколькими словами ты безжалостно разбил любящее сердце?

— Нет, я не мать Сани, я сама Сани. — Голос женщины прозвучал глухо, словно издалека.

— Теперь я узнал вас. Однако безжалостны были к вам эти годы, — с усмешкой произнес путник.

И Сани вдруг увидела свои руки, такие же морщинистые, как и лицо, и впервые она подумала о том, что три четверти пути уже пройдено.

На рассвете, как и много лет назад, путник отправился в дорогу. Наступил конец долгим томительным ожиданиям. Надежда больше не согревала жизнь Сани.

Теперь до конца дней в ушах у нее будут звучать слова: «Безжалостны были к вам эти годы…»

Если бы одни годы!

Перевод с непальского Л. Аганиной и Н. Королева.

Мукунд Дхунгель

ПОЛАКОМИЛИСЬ

Рассказ

Мукунд Дхунгель (род. в 1930 г.) — новеллист, автор сборника рассказов «Подъемы и спуски» (1965).

Отдельные рассказы М. Дхунгеля переведены на русский язык.

У почтенного сардара[155] справляли свадьбу. И, как полагается в подобных случаях, в доме царили шум и суматоха. Суетились женщины; поддавшись общему настроению, везде шныряли ребятишки, гремела музыка, хлопали двери, время от времени слышался шум подъезжающего автомобиля с богатыми гостями.

Один стол был накрыт по-современному, другой — по старинке, с листьями вместо тарелок. И обслуживались они, соответственно, на европейский и непальский лад. Принимать так принимать! Никто не был забыт. Даже те, кто убирал обширные владения щедрого сардара.

Харимая и ее сын Кришнача из касты мусорщиков скромно примостились в самом дальнем углу двора и с нетерпением наблюдали за свадебным пиршеством. Они тоже пришли на свадьбу полакомиться. Сидели, сидели, а стол перед ними оставался пустым.

Наконец к ним подошел слуга Бире со стопкой листьев.

— Ну вот наступил и наш черед отведать господского угощения, — обрадовались мать с сыном.

Глотая слюнки, они жадно следили за проворными руками Бире, раскладывавшего листья, хотя, из приличия, всячески старались скрыть свое нетерпение. Но вот он шлепнул перед ними последний лист, и оба разом потянулись к еде. Каково же было разочарование, когда они увидели, что на листьях щедро свалены в кучу остатки с тарелок именитых гостей.

Харимая дольше жила на свете и по опыту знала: дали — ешь! Иначе голодным уйдешь. Но Кришнача рассердился:

— Мы не за объедками сюда пришли! — и решительно отодвинул угощение.

— Кому же тогда и подбирать объедки, как не мусорщикам? — сказал Бире. — Добрая еда у нас добрым гостям положена. Не тебе привередничать. Ведь кроме грязи ты ничего не видел!

— А что, мусорщик не человек? Всю жизнь на вас работаем и даже на свадьбе хорошего куска не увидели. Где же справедливость?

— Я человек маленький… Что хозяйка приказала, то и принес.

«Что за жизнь у нас, — с гневом думал Кришнача. — Работаешь как проклятый и никогда не поешь досыта. Все только презирают да гонят прочь… А не будь нас, не чисти мы вашу грязь, вы сгнили бы в своем же навозе. И нас еще грязными мусорщиками обзывают. Этот богач сардар и двух рупий нам не платит. Зато спеси у него на миллион. Строят из себя благодетелей, а раз в жизни накормить как следует не могут. Значит, мусорщики не люди? А вот устроимся мы на другое место и будем платить вам по две рупии, чтобы вы за нами навоз убирали. Не уберете, не сможете, хоть тысячу рупий вам заплати. Это точно. Только и знаете нос кверху драть. А были бы порядочными, накормили бы нас по-человечески».

Вдруг Кришнача взглянул на мать. Склонившись над листом, она с жадностью ела.

— Что ты делаешь? — обрушился он на мать. — Черт знает, кто только не копался в этом. Выплюнь сейчас же.

— Ты что, рехнулся? Ведь другого не дадут!

— Потому и не дают, что ты это ешь. А откажись — так не посмеют больше совать всякую дрянь!

Однако Харимая никак не могла оторваться от листа с едой.

— Не ешь, а то я выброшу все это!

— Ради бога, не шуми, — взмолилась мать. — Сиди тихо. Лучше я потом попрошу для тебя чего-нибудь получше.

Слова матери подлили масла в огонь. И Кришнача еще сильнее разошелся. Он вскочил со своего места, отшвырнул ногой листья с объедками и, перешагнув через них, выбежал со двора.

«Когда же мы будем жить, как люди? — лихорадочно раздумывал он по дороге домой. — Говорят же, что в других странах не таскают, как у нас, мусор в старых консервных банках, а гонят его по трубам. Рабочие там хорошо одеты, ходят в чистом. И никто их не презирает. Презирают тех, кто ест за счет других. Вот бы у нас такой порядок завести…»

Неизвестно, до чего бы еще додумался Кришнача, но тут показался его дом, если можно назвать домом лачугу из двух клетушек. Переступив порог, вконец измученный Кришнача бросился на подстилку из ветхого тряпья, служившую постелью.

Напрасно, стараясь успокоиться, переворачивался он с боку на бок, буря в душе его не утихала. Горечь унижения становилась еще ощутимее от мук голода. У сардара стол ломится от яств, ноздри щекочет запах жаркого. Гостей уже воротит от еды, а тут хоть бы ложка гороховой каши!

— Разве станешь есть горох после свадебного угощения, — решила утром Харимая и даже не растопила очага.

— Неужели никогда не кончатся эти муки, — метался терзаемый голодом Кришнача.

Вдруг он услышал стук.

«Кто бы это мог быть так рано?» — подумал юноша и пошел к выходу.

— Это ты, Рашми?[156] — Он широко раскрыл глаза от изумления.

Девушка улыбнулась, а затем просто сказала:

— Ты не заходил. Я думала, рассердился.

Да, она такая, как всегда, Рашми, его Рашми. И почему только ей дали имя Кали? Кришнача никак не мог понять. Ведь она ничем не походила на темноликую богиню Кали. Может быть, она просто была смуглее своих сестер?

Для Кришначи она всегда оставалась Рашми. Он понятия не имел, что означает это имя, оно ему просто нравилось. Между тем Кали действительно была для юноши светлым лучом. Веселая, бойкая девочка из той же касты мусорщиков, подруга детских игр Кришначи, скрашивала теперь все невзгоды в жизни юноши.

— Смотри, будешь молчать, я уйду…

Но Кришнача продолжал безмолвствовать.

— В чем дело, скажи?

— Сардар… тот, что… — наконец выдавил из себя Кришнача.

— Ах, вот оно что! Можешь дальше не говорить, все и так ясно. Наверно, ходил на свадьбу и там тебя достойно встретили? Ерунда! Забудь и улыбнись сейчас же.

И хотя Кришнача оставался серьезным, Рашми захлопала в ладоши.

— Ага, засмеялся, засмеялся, зубами захотел похвалиться!

Тут Кришнача не выдержал и действительно засмеялся.

— Хочешь лепешку из чечевицы? Мама напекла, наверняка тебе понравится, — пользуясь моментом, затараторила Рашми.

— Раз из твоих рук, конечно, понравится, давай сюда!

— Совсем ты у меня дитя! — ласково приговаривала Рашми, отламывая кусок за куском.

— А ты хоть и не была на свадьбе у сардара, может, тоже поешь? — усмехнувшись, спросил Кришнача и, не дожидаясь ответа, положил ей в рот кусочек лепешки. — Даже если бы там мне подали тарелку с настоящими яствами, спрятав при этом презрительную улыбку, а не швырнули листок с объедками, я не променял бы на них эти лепешки, которые ты принесла от чистого сердца!

В этот момент сардар с его жадностью и чванством был уже бессилен погасить блаженную улыбку, осветившую лицо юноши-мусорщика.

Перевод с непальского Л. Аганиной и Н. Королева.

Кришнабам Малла

ДОЛЖНОСТЬ НАЯБ-РАИТАРА[157]

Рассказ

Кришнабам Малла (род. в 1921 г.) — прозаик. В основном публикуется в журналах. Автор сборника рассказов «Божество» (1961).

Отдельные рассказы К. Маллы переведены на русский язык.

Однажды, когда хозяин собирался куда-то уезжать и уже сидел в машине, к нему бочком приблизился Тиле Бхадари. Приложив к подбородку сложенные лодочкой руки и произнеся салам, он робко заговорил:

— Саркар[158], уже много времени я служу вашей милости. А сейчас в конторе освободилась должность наяб-раитара. Нижайше прошу вашу…

Хозяин покосился на Тиле и буркнул:

— Что «нижайше», какая должность? Писать, писать надо.

Тиле со страху никак не мог понять, о чем говорит хозяин.

— Подавай письменное прошение, — разъяснил ему один из чиновников, сопровождавших высокую персону.

На следующий день Тиле подал прошение.

Служба Тиле началась с того, что он год бегал за экипажем хозяина — крупного чиновника и в конце концов вымолил себе место слуги в его доме. Для того чтобы упрочить свое положение, Тиле пришлось всем — и сторожу, и швейцару, и лакею, и вознице, и конюху, и шоферу — выражать свое нижайшее почтение: кого с особой вежливостью приветствовать, а кому и в ножки кланяться. И, уж конечно, он должен был всех их задабривать сандаловыми палочками или сандаловой краской чанданом, которые он специально для этого закупал в храме Пашупати.

Покойный отец Тиле когда-то служил в армии субедаром[159]. Однажды ему здорово повезло: за спасение бывшего махараджи, который во время охоты упал со слона и чуть не угодил в лапы тигра, он получил участок земли; участок был совсем крохотный, с него можно было собрать всего один мана риса, и все же Тиле Бхадари благодаря заслугам отца имел теперь кусок хлеба. Но предки предками, а Тиле должен иметь свои собственные заслуги, попробовать свои силы, к тому же он считал, что нельзя довольствоваться одним лишь куском хлеба. И Тиле твердо решил поступить на службу. Первым его шагом на этом пути была должность слуги в доме крупного чиновника.

Если утром, после девяти, кто-нибудь приходил к Тиле, жена и дети с гордостью говорили: «Он пошел на службу».

Тиле должен был находиться у ворот хозяйского дома и приветствовать хозяина низким поклоном, когда тот выходил во двор прогуляться или садился в машину, собираясь куда-либо ехать. Этим, собственно, и кончался круг обязанностей Тиле. Но служба нравилась ему. А если случалось так, что хозяин заговаривал с ним, Тиле расцветал от радости и, сидя у ворот, гордо взирал на прохожих.

Тиле не был исключением. Порой и грамотные люди несли такую же службу, глотая дворовую и уличную пыль в ожидании благосклонного взора хозяина. С одним из них и сдружился Тиле. Лакшман, — так звали его нового приятеля, — прежде служил раитаром в одном учреждении, но за какую-то провинность был уволен. И теперь самолюбие Лакшмана страдало каждый раз, когда к нему обращались, величая всего-навсего носильщиком. Поэтому Лакшман изо всех сил старался вернуться на прежнее место. Как только Тиле подал прошение, Лакшман, считая, что имеет в таких делах кое-какой опыт, подошел к нему, чтобы снабдить надлежащими советами.

— Ну как? Успешно? — озабоченно спросил Лакшман.

— Сказал, что подумает, — ответил Тиле.

— Бог всемогущ, но не без причуд. Котел, который он наполнил для нас, принадлежит хозяину. В королевском дворце — сила и меч, на кухне — половник и печь. Понял, нани?[160] Суждено тебе отведать из хозяйского котла — отведаешь, если, конечно, хозяин тебя не забудет.

— Не забудет. Ведь он сказал, что подумает.

— Эх, нани, сразу видно, что тебе всего тридцать два. Как же, только и дел у такого большого человека, что думать о тебе да о твоей должности. Денно и нощно должен ты напоминать ему о себе. Падай в ноги и проси. Проси и проси. И если ты заслужил эту должность в первом своем рождении, ты непременно ее получишь.

— В первом рождении? — растерянно переспросил Тиле. — Но ведь я шел к этим воротам и в зной, и в ливень. Ради службы оставлял больную жену и детей. У меня никогда и в мыслях не было уйти к другому хозяину. Так неужели всего этого мало, чтобы получить скромную должность наяб-раитара? Нет, я выдержал испытание и доказал, что несу службу исправно. Вот увидите, хозяин не обойдет меня своей милостью.

— Эх, нани, — ответил Лакшман, — милость хозяина — вещь ненадежная. Что ему все твои старания и труды? Мало у него родственников, что ли? Так что ты все время донимай его своей просьбой. Таковы причуды божьи, нани. Чтобы чего-нибудь добиться в этой жизни, надо почаще попадаться на глаза начальству, а не хочешь — пеняй на себя.

Тиле ничего не ответил, и Лакшман, решив, что молодой человек внял его совету, похлопал Тиле по плечу:

— Ничего, ничего, бодрись, все будет хорошо. Главное, проси, напоминай хозяину о себе, пока еще есть возможность.

Однако слова Лакшмана не убедили Тиле. «Хозяин не забудет о моей просьбе, зачем же все время надоедать ему». Но шли дни, а ответа на прошение не было. В сердце Тиле закралось беспокойство, и он решил при случае снова изложить хозяину свою просьбу. Но случай все не представлялся. Как на грех, хозяин не покидал своих покоев. Ходили слухи, что его мучит какой-то недуг. «А может, прав был Лакшман? Может, должность наяб-раитара досталась уже кому-нибудь другому? Ведь жаждущих получить ее сколько угодно, они десятками толпятся у каждой двери хозяйского дома». Тиле лишился покоя и сна и наконец, не выдержав, написал новое прошение, которое решил во что бы то ни стало передать хозяину, не дожидаясь, пока тот выздоровеет. Но вдруг смелость покинула его: хозяин мог разгневаться на его дерзкую выходку. К тому же через кого передать конверт? Швейцар наотрез отказался, так как ему велено было ничего не передавать без особого на то разрешения. Будь что будет, решил в конце концов Тиле и послал прошение заказным письмом.

«Миллион миллионов раз ежедневно взывает смиренный слуга к блистательной богине Кали Чандешвари, чтобы она ниспослала благоденствие Вам, лучшему из лучших, милосерднейшему, добродетельнейшему, воплощению божьей благосклонности, — писал Тиле. — Пятнадцать дней назад я подал прошение на Ваше имя с просьбой предоставить мне должность наяб-раитара, освободившуюся в конторе по учету зерна. Опасаясь, что, по случайности, мое первое прошение могло затеряться, я осмелился обратиться к Вам вновь даже в такой момент, когда занемогло добродетельное тело саркара. Поверьте, я вижу смысл всей моей жизни в том, чтобы повторять, как строки стихов: «Пусть здравствует, пусть здравствует, пусть здравствует саркар!» Даруйте же мне Вашу милость, саркар!»

В ответ на это исполненное нижайшего почтения послание хозяин велел передать, что сейчас ему нездоровится и решать этот вопрос он пока не будет. После такого известия бедняга Тиле не осмеливался больше тревожить хозяина до тех пор, пока тот окончательно не оправится от болезни.

Случилось это через несколько дней. Вся прислуга и охрана ждали у дверей появления хозяина. Наконец к дому подкатила машина. Когда хозяин стал усаживаться на заднее сиденье, к нему подбежал Тиле и, просительно сложив руки, истошно закричал:

— Саркар!

Хозяин покосился в его сторону и, подняв руку, грозно произнес:

— Я помню.

Машина тронулась. Тиле побежал рядом. Машина уже набрала скорость, но Тиле не отставал. Тогда хозяин в гневе закричал:

— Остановите этого глупца! Или он под колеса захотел?

Стараясь расслышать, что говорит хозяин, Тиле едва не касался машины, но неожиданно поскользнулся и упал на газон. Машина вылетела за ворота, а Тиле так и остался лежать среди поломанной герани. Нестерпимо ныла рука. Тиле поднялся и, сгорая от стыда, поторопился убраться подальше, прежде чем к месту происшествия подойдут остальные слуги. Он понятия не имел о том, что швейцар и садовник, издали наблюдавшие эту сцену, направились к клумбе, подсчитали разбитые горшки и записали, сколько попорчено цветов.

Дома Тиле подвязал ушибленную руку. В довершение всего на него накинулась жена, обзывая безумцем и идиотом. Всю ночь Тиле не мог сомкнуть глаз. Что теперь скажет хозяин? Что будет? Как теперь он покажется ему на глаза? До самого утра Тиле тяжко вздыхал. А на следующий день, замирая от страха, пошел на службу. Вдруг от звуков чьего-то голоса у Тиле чуть не лопнули барабанные перепонки: «Должность-то наяб-раитара получил родственник сардара Джангамвира».

Осознав наконец смысл сказанного, Тиле почувствовал себя так, будто свалился вниз со страшной высоты. Значит, напрасны были все его старания, все труды. Один немилостивый взгляд хозяина превратил в прах все его заслуги в этом рождении. Теперь Тиле засмеют.

Терзаемый этими мыслями, Тиле подошел к швейцару.

— Салам, — сказал он и хотел войти в дом. Но привратник решительно остановил его.

— С сегодняшнего дня, нани, не велено впускать тебя в дом. Хозяин рассердился за то, что ты разбил горшки с цветами. И нам изрядно попало. Всегда так, другие натворят, а ругают нас.

Тиле побрел назад. Пусть так. Никогда больше ноги его не будет в этом доме.

И теперь, когда Тиле Бхадари спрашивают, где он работает, Тиле делает большие глаза и отвечает:

— Разве всем в квартале не известно, что ко дню полнолуния я получил должность наяб-раитара. За свою примерную службу я удостоился лучшей участи, чем те, кто вынужден искать службу даже сейчас, когда в стране демократия.

Сказав это, Тиле хохочет до упаду, хватаясь за живот.

Перевод с непальского Л. Аганиной и Н. Королева.

Паризат

НЕ РОЖДЕННЫЙ МНОЙ СЫН

Рассказ

Паризат (род. в 1936 г.) — поэтесса и прозаик. Автор романов «Лишенный величия» (1963), «Мимоза» (1965), «Человек незрелого возраста» (1974), а также ряда рассказов.

На русский язык произведения Паризат не переводились.

Дом мой стоит на главной улице. Сюда же выходит и окно комнаты, у которого я часто просиживаю часами. Раньше не то что смотреть из окна, даже приникнуть к узкой щели в ставнях считалось страшным грехом. Но теперь времена переменились, как-никак в стране свергли деспотов Рана и женщины получили право на образование!

Отработав свои утренние часы в школе, я усаживаюсь на стул возле подоконника. Меня мало интересует то, что у нас сейчас пишут, ставят в кино, о чем спорят. Я предпочитаю, глядя в окно, читать саму жизнь. Правда, и она оставляет меня равнодушной. Одни и те же давно знакомые лица клерков, студентов, торговцев овощами. Я ни с кем не заговариваю, ни с кем не встречаюсь взглядом. Никто не вызывает во мне чувства симпатии, дружеского расположения. Да и ко мне никто не проявляет ни малейшего интереса. Одинокая странная женщина у распахнутого окна. Для них я все равно, что засохшее дерево или камень у обочины дороги. Улица живет своей жизнью, а я своей.

Сегодня светлый погожий день — начало месяца фальгуна[161]. Я сажусь на стул у подоконника и окидываю взглядом доступное моему взору пространство. Улица пуста. Служащие уже разошлись по своим конторам. Но вот из соседней мужской школы выбегают несколько мальчиков и останавливаются прямо под моим окном. На вид все они не старше двенадцати — тринадцати лет. Закрепив цепь на велосипеде, один из них поднимает голову и замечает меня. Я так пристально вглядываюсь в его лицо, что он краснеет до корней волос. Потом быстро перекидывает ногу через седло, нажимает на педали и исчезает из виду.

Сегодня солнечный весенний день, но солнце греет как-то по-особенному мягко. И сегодняшняя улица — особенная. Все это, наверное, потому, что кто-то впервые пробудил мой интерес. Правда, мальчик спасся от моего взгляда бегством, но я не могу его забыть. Волнистые волосы до плеч, блестящие глаза и улыбка, скользнувшая по смуглому лицу. Что-то нарушает мое внутреннее равновесие, и от этого я начинаю испытывать физическую боль. В моей однообразной жизни даже в пору молодости ничто не вызывало подобных ощущений. И вот теперь эта болезнь. Именно болезнь, иначе не назовешь эту брешь в толще равнодушия ко всему на свете.

С того дня я становлюсь одержимой. Теперь даже вид распахнутого окна наполняет меня радостным ожиданием. Я наблюдаю за мальчиком каждый день. У меня наконец есть то, что дает мыслям вырваться из замкнутого круга, что пробуждает мечту и открывает путь ее полету. Я перестаю казаться самой себе такой уж бесцветной. Каменная тяжесть в душе превращается в огненную лаву и жарким потоком ударяет в голову.

Каждый день он стоит на тротуаре под моим окном и то и дело посматривает наверх. Когда его глаза встречаются с моими, по лицу мальчика пробегает неотразимая улыбка, а потом он наклоняется к своему другу и что-то говорит тому на ухо. Я не разбираю слов, но звуки его голоса кажутся мне пением птиц ранним весенним утром, а смех напоминает звон маленького колокольчика. Прекрасные звуки, они услаждают мой слух и даруют радость сердцу. Да, да, радость! Разве можно иначе назвать ощущение, когда внутри тебя словно возникает легкий воздушный замок, которому не нужен никакой фундамент. С каждым разом я все явственнее чувствую, что грудь моя вот-вот распахнется и обнаружит еще не высказанную радость.

Когда я вижу мальчика, мной овладевает страстное желание посадить его на колени, пригладить длинные кудри, расцеловать щеки. Может быть, такое желание — признак психического нездоровья? Лежа в постели, я начинаю думать об этом, перебирая в памяти свое прошлое. Жизнь моя протекала не совсем обычно. Я родилась хромой. Вероятно, поэтому меня не коснулась веселая подвижность детства. Избежала я и безумных порывов юности. Мне уже перевалило за тридцать пять, а я до сих пор не испытывала потребности любить кого-нибудь или выйти замуж. Но если бы я была замужем, у меня вполне мог бы быть сын такого же возраста.

Мысль о «сыне» мгновенно разрывает окутывающую мозг пелену тумана. Наступает какая-то удивительная ясность мыслей и ощущений. И нет больше чувства недомогания. Я здорова, как двадцатилетняя девушка. Должно быть, глубокое благостное чувство материнства подспудно живет в каждой, даже бездетной, женщине. Сын… сын… Какое счастье быть матерью сына! У моей старшей сестры есть ребенок, но почему-то он не вызывает у меня желания даже поиграть с ним. А этого, не рожденного мной мальчика, я ощущаю своим, собственным, как будто и впрямь носила его под сердцем.

Следующий день — веселый холи[162], праздник, когда все стараются забрызгать друг друга красной краской. Вот-вот наступит школьная перемена. Я торопливо спускаюсь по лестнице и останавливаюсь возле соседней лавки. На земле у ног лавочника лежит стопка учебников, обернутых в бумагу.

— Откуда они у вас? — перелистывая, спрашиваю у лавочника.

— Да вот принес продать. — И он кивает головой в сторону отбежавшего от ребячьей стаи «моего сына».

— Но как же он останется без книжек? — Я чувствую, как краска заливает мое лицо.

— А на что он купит курева и билеты в кино? — равнодушно бросает лавочник.

Ночью мне снится, будто мой новорожденный сын, оторвавшись от груди, требует у меня сигарет. Просыпаюсь в холодном поту. Хорошо, что это только кошмар и у меня нет никакого сына. Но я продолжаю ощущать прикосновение маленьких теплых ручонок. Разве что-нибудь способно поколебать материнское чувство? Как бы там ни было, я хочу, чтобы не посаженный мной цветок расцвел, — ведь существует испокон веков земля и орошает ее дождь!

Фальгун на исходе. Дует ветер, весенний, порывистый, пробуждающий природу. Полдень, солнце затянуто легкой прозрачной дымкой. Я медленно поднимаюсь по улице. Прохожу мимо лавчонки, где бойкая, скверная на язык бабенка торгует водкой. Внезапно слышу крик:

— Отстань, поганец! Ишь, вздумал заигрывать со старухой. Все равно без денег ни глотка не получишь…

Оборачиваюсь: «мой сын» пытается обнять хозяйку. Невольно в ужасе хватаюсь руками за голову и спешу прочь, особенно сильно припадая на больную ногу. Но меня заметили. Вслед несется пронзительный свист и смех, напоминающий звон маленького колокольчика.

— Эй, одноногая! Кончай из себя невинность корчить, сама небось готова со мной…

Слова, как пули, впиваются мне в мозг. Я хочу обернуться, что-то сказать, но не могу и только убыстряю шаги. Лицо мое искажает гримаса ненависти и стыда за собственную неполноценность. Вот-вот мной овладеет истерика. Я проклинаю наш век, образование, которое развращает детей, материнскую любовь…

Внешний мир, ограниченный линией горизонта, доступен нашему взору. Другое дело — мир души. Удивительно, но я, кажется оправилась от своей болезни. Теперь я больше не сижу у окна, не вглядываюсь в жизнь улицы. У меня уйма свободного времени. Сегодня целый день читала журналы… Но я стала другой, горячая лава опять превратилась в мертвый давящий камень. И теперь мне никогда уже не избавиться от этой тяжести.

Перевод с непальского А. Аганиной.

Ганеш Расик

ГОРОД И ГОЛОСА

Рассказ

Ганеш Расик (род. в 1945 г.) — молодой новеллист. Автор сборника рассказов «Город и голоса» (1971). На русский язык произведения Г. Расика не переводились.

Я вздрагиваю от залпа городской пушки, извещающего полдень. Быть может, юнцы, заметив мою оленью пугливость, и посмеются надо мной. Но ветеран-солдат помнит Бирманские леса, каучуковые заросли Малайзии, бои в Германии… Смерть насильственная, преждевременная — это ли не бессмыслица?

Утром разнеслась новость: вчера в этом городе повесилась совсем юная женщина. Все повалили смотреть на мертвое тело. Но я не пошел, хотя знал покойницу и ее мужа. Закоренелый пьяница, скорей всего именно он стал причиной трагической смерти жены. Однако сам негодяй и не подумал покончить жизнь самоубийством. Наверное, даже слезы не пролил по погибшей.

Мысль об этом не оставляла меня всю дорогу, пока я шел в колледж. Как обычно, на одной из улиц навстречу мне попался юный газетчик. Пронзительным мальчишеским голосом на одной и той же высокой ноте он выкрикивал очередную новость: «Читайте про самоубийцу, которому нечем было прокормить детей! Покупайте «Горкха-патру»[163], всего десять пайс!»

Этот мальчуган с цыплячьей грудью и втянутым от голода животом вызывает у меня какое-то особое теплое чувство, и я каждый раз покупаю у него газету, даже если в выпуске нет ничего интересного. Он всегда занят своим делом. На левой руке у него пачка газет, а правая то и дело подтягивает сваливающиеся рваные штаны. Деловито сопя грязным носом, он снует среди прохожих и протягивает им свежие газетные листы. Часто бывает и так, что никто не покупает у него газет. Но это не обескураживает мальчишку. Он аккуратно складывает стопкой свой товар и присаживается рядом, ожидая более удачливого часа.

А сколько раз в дождливые вечера я видел, как он сидел с пачкой газет под мышкой, стуча зубами и дрожа, как и укрывавшее его дерево. Холодные и дождливые дни были для него сущим адом, но он не приходил в отчаяние. Парнишка прекрасно знал, что нынешний век — век сенсаций и рекламы, и потому, как только показывался редкий прохожий, громко выкрикивал: «Отец убивает дочь! Пойман снежный человек! Горилла рождается из утробы человека! Спешите купить «Горкха-патру», всего десять пайс!»

Сейчас четыре часа пополудни. В город возвращаются автобусы из интернатов и колледжей. Нарядно одетые девочки и мальчики, выскакивая на тротуар, не могут отказать себе в удовольствии обозвать газетчика «грязным оборванцем», пошелестеть перед ним бумажками от конфет и шоколада. Но тот словно и не замечает всего этого. Он поглощен делом. Полученную выручку он гордо засовывает во внутренний карман штанов. А когда пачка газет заметно редеет, важно направляется в лавку и покупает на десять пайс гороховой каши.

Однажды, — я это хорошо помню, — в городе была забастовка. Люди толпились на улице, выкрикивая лозунги. Мальчишка-газетчик, как всегда, деловито шнырял в толпе и продавал газеты. Неожиданно появилась группа каких-то молодчиков. Они затеяли драку с забастовщиками, а у мальчугана отняли все газеты и тут же со смехом подожгли их. Глядя на пляшущее пламя, мальчик онемел от отчаяния. Он был не в силах даже заплакать. Как раз в это время я проходил мимо.

— Учитель, учитель, — закричал он, — посмотрите, что эти бандиты сделали с моими газетами! — Он сжал кулаки, и тут слезы наконец брызнули у него из глаз. — Хулиганы, негодяи, воры! Чтоб вам пропасть… Отняли у бедняка последний кусок хлеба и еще смеются!

Наступил следующий день. Но этот мальчик не покончил с собой. На левой руке у него стопка больше прежней, он громко кричит: «По закону об охране порядка арестованы пять человек. Покупайте «Горкха-патру», десять пайс!» Меня он увидел еще издали, подбежал и сунул в руку газету. Я пошарил в карманах: пусто. Были у меня утром пять пайс, но, увы я их уже истратил на орехи. Заметив мой жест, он поспешно сказал:

— Не надо, не надо, учитель. Если нет мелочи, отдадите потом. Но прочтите обязательно, узнаете, что творится…

Все наши газеты пестрят сообщениями об убийствах, смертях. Муж убивает жену, мать убивает сына, сосед убивает соседа. Убийство из-за куска мяса, из-за рюмки водки, из-за порции риса… и самоубийство из-за разочарования в жизни. Но этот мальчик никого не убьет и не покончит с собой. Он жив и кричит: «Покупайте «Горкха-патру», десять пайс. Покупайте…»

Перевод с непальского А. Аганиной.

ПАКИСТАН

Салим Ахтар

ДОЗВОЛЕННОЕ ДЕЛО

Рассказ

Салим Ахтар — прозаик и литературовед среднего поколения. Автор нескольких книг, в том числе сборника рассказов «Люди без лиц», повести «Стена страдания» и ряда работ по психологии художественного творчества. На русском языке ранее не издавался.

Поджав под себя ноги, господин учитель удобно устроился в кресле и застонал от удовольствия, которое испытывает человек, обретя желанный покой. Я предложил ему сигареты. Он со вздохом взял одну, понюхал и, взглянув на меня, проговорил: «Прекрасный табак». Я прикурил сам и поднес огня ему. Господин учитель глубоко затянулся и, выпуская дым из ноздрей, с нескрываемой радостью посмотрел на слугу, внесшего поднос с чаем. Разливая чай по чашкам, я спросил:

— Сколько положить вам сахару?

— Три ложечки. И побольше молока.

Господин учитель налил чаю в блюдце, шумно отхлебнул глоток и снова застонал от наслаждения. Небрежным щелчком он стряхнул пепел с сигареты и сказал:

— Ну как, братец, живешь?

— Да неплохо.

— Говорят, стал профессором колледжа?

— Да, вашими молитвами.

Господин Карамдад был у нас в школе учителем богословия и славился своей строгостью. В бытность мою учеником он носил грязные шаровары до щиколоток, на гладко выбритой голове — турецкую феску. Уже тогда его жидкая борода начала седеть. Разозлившись, он закусывал ее зубами и вцеплялся ученику в волосы. Сложения он был крепкого и силой обладал недюжинной — легко поднимал ребят за волосы на воздух. На одной руке господин учитель отрастил себе длинные ногти и особо провинившихся хватал этой когтистой рукой за ухо с такой силой, что прокалывал мочку насквозь. Однажды, — я сам был свидетелем этого случая, — он бил учеников до тех пор, пока они не обмочились. Во время занятий новичкам вроде меня ребята шепотом рассказывали страшные, невероятные истории, ходившие о нем по школе.

Учитель Карамдад любил вкусно поесть. В зимнее время карманы его были полны арахиса и сладостей из кунжута или миндаля. В лавчонке кондитера, что стояла перед школой, он неизменно выпивал стакан молока с джалеби[164] и потом на уроках довольно поглаживал себя рукой по животу и громко рыгал. Имел учитель пристрастие и к курению. Говорят, что раньше он не расставался с хуккой[165] и в классе, теперь же курил только в школьном буфете. В свободный от занятий час он усаживался в кресле с трубкой в зубах и, положив ноги на низкий столик, читал газету. Прочитанное тут же комментировал, щедро пересыпая немногочисленные приличные слова площадной бранью. Вообще речь его в основном состояла из сочных, замысловатых и исключительно грязных ругательств. Стоило ученику во время ответа ошибиться, как он обрушивал на него поток отборной брани. На уроках богословия мы не столько преуспели в изучении Корана, сколько научились изощренно ругаться.

Учитель Карамдад докурил сигарету и спросил:

— Я слышал, ты стал писателем?

— Ну, какой я писатель… так, кропаю понемногу, — скромно признался я. — Пишу небольшие рассказы, критические статьи, кое-что по психологии.

— Так-так, — откликнулся он, покачивая головой.

Я налил ему еще чашку чая.

— Одним словом, стал знаменитостью.

— Что вы, разве я знаменитость? Просто пишу немного для собственного удовольствия.

— Кто-то говорил, ты пишешь книги о сексе. Верно?

— Нет, я занимаюсь исследованиями в области психологии.

— Это одно и то же. Мерзость все это. Да и рассказы твои, надо думать, препакостные.

— Нет, нет. Обычные рассказы, как все пишут, без всяких непристойностей.

— Не понимаю я нынешнюю молодежь. Вот получил ты степень магистра, стал профессором колледжа, а что ты сделал для процветания нации? Прежде всего, мне не нравится предмет, который ты преподаешь. Если бы ты, раб божий, стал профессором богословия, я бы думал с радостью: мой ученик, преподавая в колледже ислам, тем самым славит мое имя.

Как мог я рассказать бывшему учителю, что его грубость, побои и сквернословие отвратили меня не только от богословских наук, но и от самой религии. Я был лучшим учеником в классе по всем предметам, но на уроках богословия испуганно прятался за спины товарищей. Я поступил в эту школу, когда отца перевели сюда из другого города. Впервые увидев меня на передней скамье, учитель Карамдад побагровел, глаза его налились кровью.

— Ты, — крикнул он, ткнув в меня пальцем, от которого, казалось, исходил электрический заряд, — ты христианин?

— Нет, господин учитель.

— Индус?

— Нет.

— Сикх?

— Нет.

— Так почему же ты вырядился в брюки?

Он грозно возвышался передо мной. Я, понурив голову, смотрел в пол. Корявым сильным пальцем он приподнял мой подбородок и продолжал:

— Посмотрите-ка на его пробор. Твой отец собирается разъезжать по нему в автомобиле?

Я молчал, и он раздраженно повторил:

— Я спрашиваю, что, по нему твой отец будет кататься на автомобиле?

Только тогда я сообразил, почему все мальчишки в классе одеты в узкие штаны, какие носят мусульмане, а на головах у них шапочки. Часть учеников смотрела на меня с жалостью, другие злорадно хихикали.

— Отвечай, негодяй!

Но «негодяю» нечего было сказать в свое оправдание.

— Откуда явился?

Я ответил. Он с издевкой повторил:

— Говоришь, из миссионерской школы. Оно и видно, что христианином заделался. Теперь слушай. Если хочешь учиться в этой школе и в этом классе, тебе придется быть мусульманином. На первый раз я тебя прощаю. А впредь смотри, так отколочу, что надолго запомнишь.

Вернувшись домой, я бросился матери на грудь и, заливаясь слезами, рассказал ей все, повторив многочисленные ругательства, которыми осыпал меня господин учитель, и наотрез отказался идти в школу. Вечером, когда отец пришел со службы, мать поделилась с ним новостью. Отец тотчас направился к своему другу — школьному инспектору, тот вызвал к себе заведующего школой и учителя Карамдада и хорошенько отчитал их. С тех пор учитель богословия оставил меня в покое. Таким образом, хотя я и считался мусульманином, так им никогда по-настоящему и не стал.

Уплетая печенье, учитель Карамдад разглагольствовал:

— Наша страна пришла в упадок. Кругом царит разнузданное бесстыдство. Девушки перестали носить шарфы, выставляя напоказ открытую грудь. Их нескромные наряды свидетельствуют о распущенности. Они не прячут своего тела от посторонних глаз. В городе на каждом шагу идут мерзкие английские фильмы. И никто не воспрепятствует всем этим безобразиям. Люди не страшатся божьего гнева. На рекламах красуются целующиеся парочки. В каждом доме ворох непотребных книг. Все мечутся как сумасшедшие, обуреваемые низкими желаниями. Неужели Пакистан[166], эта «страна чистых», стал прибежищем женщин, потерявших стыд, и мужчин, забывших о чести? Всех этих нечестивцев надо уничтожить. Безжалостно побить камнями. Это все вина поганых фильмов, а еще больше — грязного чтива, приходящего к нам с запада. Докатились! Совсем презрели добродетель и мораль. Ни заботы о младших, ни уважения к старшим, ни почтения к старикам. Забыли все — намаз, пост, Коран. Стали послушниками шайтана, погрязли в грехе, кругом негодяи, мерзавцы… — Изощренные ругательства полились из уст господина учителя неиссякаемым потоком.

Был праздник в честь святого Датты-сахиба. Я пробирался сквозь толпу, торопясь по своим делам, как вдруг одно лицо в толпе привлекло мое внимание. Седая борода, лоснящаяся от грязи феска с оторванной кисточкой, то и дело сползающая на уши. Темная, словно закопченные кухонные стены, кожа, на носу очки с треснувшими стеклами. Человек зычным голосом кричал:

— Послушайте теперь пятую суру… Восславим сокровищницу небес… Провозгласим нашу любовь святому Датте-сахибу…

Какой знакомый голос! Ба, да это же учитель Карамдад! Старик с лицом, изборожденным глубокими морщинами, со свитком молитв и узелком с подношениями в руках, громко славящий в людском водовороте святого Датту, — мой бывший учитель, вернее то, что от него осталось. Пораженный, я застыл на месте и, хотя очень спешил, уже не мог пройти, не окликнув его.

— Господин учитель! — неуверенно позвал я.

Он обернулся и несколько мгновений напряженно вглядывался в мое лицо. Я назвался, и тогда он узнал меня и обнял.

— С каких пор вы стали бродячим проповедником?

— Что поделаешь? После ухода на пенсию живется трудно. Цены растут день ото дня. В доме несколько ртов, а кормильца нет.

— А ваш сын? Забыл его имя.

— Кифаятулла.

— Вот-вот. Он, наверное, уже где-нибудь служит? Учитель тяжело вздохнул:

— Аллах призвал его к себе. Погиб в автобусной катастрофе. Его жена и дети живут теперь со мной. Вот и приходится всячески подрабатывать. Получаю комиссионные, кое-что верующие жертвуют.

— Сколько же вы на этом деле зарабатываете?

— Двадцать процентов от сбора.

— И только?

— Еще иногда подношения перепадают. Правда, больше все мелкие. Получается рупии три, иной день — пять. А в праздники, как сегодня, набегает до десяти, даже до двадцати рупий.

— Боже мой. Такую сумму, господин учитель, вы, бывало, тратили на одни сласти.

— Времена меняются, сынок, — вздохнул он. — Мне давно пора сидеть дома, покуривать трубку да играть с внучатами, а не толкаться в толпе.

— Может быть, вам стоит давать уроки?

— Ты рассуждаешь, как ребенок, — усмехнулся он. — Давать уроки богословия! Коран — не английский язык, не физика или химия, чтобы детям брали по нему преподавателя. Впрочем, меня пригласили в два богатых дома. Да подвел мой невоздержанный язык и дурные привычки, и мне тут же отказали от места.

Мне стало жаль старика.

— Для вашего почтенного возраста, господин учитель, нынешнее занятие действительно неподходящее. Если вы не возражаете, я поговорю о вас кое с кем.

— Конечно, сынок, поговори. Я ведь не боюсь работы. Рад хоть какое-нибудь место получить. Лишь бы дело было дозволенное шариатом[167].

— Ну что вы, господин учитель! Кто же осмелится пожилому человеку предложить что-то недозволенное?

Я тут же написал записку одному из своих друзей и протянул ее учителю.

— Этот человек может вам помочь. Сам он — всего лишь владелец кинотеатра, но связан со всеми деловыми людьми в городе. Он непременно подберет для вас что-нибудь подходящее.

В порыве благодарности учитель крепко пожал мне руку.

Прошло года два. Однажды на базаре меня догнал какой-то мальчишка и, запыхавшись, окликнул:

— Господин профессор! Господин профессор!

Я остановился.

— Вас зовет маулана[168].

— Какой маулана?

— Маулана Карамдад-сахиб.

— Маулана Карамдад-сахиб? — переспросил я, напрягая память. И вдруг в голове мелькнуло, словно звонок прозвенел. — Не об учителе ли Карамдаде говоришь ты?

— Да, да, о нем.

Мальчик проводил меня к книжной лавке, в которой я действительно увидел учителя Карамдада. Он обнял меня, и я почувствовал исходивший от его волос запах хорошей хны. Учитель был неузнаваем. Белоснежная, без единого пятнышка, одежда, лицо, озаренное благодатью, подведенные сурьмой глаза, холеная борода, окрашенные хной волосы. На голове красивый тюрбан. В лавке книжные полки и прилавок из полированного дерева. Стены украшены изображениями святых мест и прекрасно написанными изречениями из Корана.

— Вы здесь служите?

— Нет, сынок, — усмехаясь, ответил учитель Карамдад. — Это моя собственная лавка.

— Собственная?!

— Да. Разве я когда-нибудь обманывал тебя? Купил за семь тысяч рупий. Стоит на бойком месте.

— Как же это случилось?

— Всевышний — причина всех причин в мире. А его орудием оказался ты сам.

— Каким образом?

— Помнишь, ты послал меня к своему другу — владельцу кинотеатра?

— Конечно, помню.

— Когда я пришел к нему, он сразу сказал: «Не нужно тебе больше никуда ходить. Будешь сидеть в фойе моего кинотеатра и торговать киножурналами и сборниками песен из фильмов».

— И вы, конечно, отказались?

— Сперва было отказался, а потом подумал — неужели торговля песенниками и киножурналами осквернит меня? Более того, представлялся случай доказать этим киношникам, что можно сохранить чистоту даже среди грязного порока. И я доказал это. Торговал модными песенками и неукоснительно совершал положенные молитвы. Я неплохо зарабатывал в этом кинотеатре, а потом подрядился на такую же работу еще в одном и, благодаря бога, зажил припеваючи…

— А как же вы стали владельцем книжной лавки?

— Закон предпринимательства, братец мой, состоит в том, что чем больше расширяешь дело, тем больше оно требует расширения. Сперва по совету друга я сам стал издавать сборники песен. По счастью, фильмы с этими песенками долго не сходили с экранов, что принесло мне порядочный доход. Потом я стал издавать книги и открыл эту лавку.

— Выходит, вы стали издателем?

— Выходит, что так.

— Теперь вы могли бы издать и мою книгу, — пошутил я.

— А почему бы и нет? Признаться, я затем и велел позвать тебя, чтобы предложить издаваться у меня.

— В самом деле?

— Конечно. Но только мне нужна литература особого рода. Вроде той, — он оглянулся и перешел на шепот, — что тайно издается в серии «Копеечная библиотека». — Он наклонился ко мне и, обдавая запахом кардамона, продолжал: — Такие книги дают хорошую прибыль. Расходятся тиражи в пять — семь тысяч экземпляров. Затраты на издание ничтожные, а доходы — как от торговли бриллиантами. Я буду тебе прилично платить. Но ты должен писать, по крайней мере, по книжке в месяц. Спрос на них огромный. Только учти, что…

Перевод с урду А. Сухочева.

Хамид Ахтар

ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ

Рассказ

Хамид Ахтар — писатель и журналист старшего поколения. Литературной деятельностью стал заниматься еще до завоевания страной независимости (1947 г.). Сотрудничает в левых газетах и журналах Пакистана.

Рассказы Х. Ахтара публиковались на русском языке.

Той ночью мы слышали друг друга в последний раз.

Да, именно слышали. Потому что все эти семь месяцев мне почти не приходилось видеть Хайата Мухаммеда. Той страшной ночью, когда его родные и друзья ушли с последнего свидания, между мною и Хайатом Мухаммедом, как обычно, начался разговор. Утром, в четыре часа, Хайат Мухаммед будет казнен. Не знаю, был ли он готов к смерти, я же никак не мог смириться с тем, что на рассвете Хайата Мухаммеда не станет. Лежа на жестком полу в мертвой тишине камеры, я долго думал о жизни и смерти и еще о том, что сегодня снова придется испытать уже знакомое мне чувство отчаяния и душевной подавленности. Хайата Мухаммеда повесят только утром, а я всю ночь мысленно проведу на эшафоте, — так уже не раз бывало со мной. За долгие месяцы тюремной жизни я не раз видел, как убивали здоровых, крепких людей. Мне казалось, будто прямо с виселицы они отправляются в ужасные долины смерти по тонкому, как лезвие бритвы, мосту. Я уже был свидетелем таких ночей, таких последних свиданий… Вечером приходили родственники приговоренного к смерти, они рыдали, прощаясь с ним, потом наступала ночь, последняя ночь в жизни осужденного.

Моя камера находилась между камерами смертников, хотя сам я смертником не был. Убийства я не совершил, и вообще надо мной не было даже суда. И все же стоило мне узнать о чьей-либо казни, как всю ночь я вполне явственно ощущал на собственной шее петлю и к утру чувствовал себя словно приговоренный к смерти, с той лишь разницей, что приговоренный проходит через предсмертные муки всего лишь раз, я же переживал их довольно часто. Что за ужасный мир, в котором человек убивает человека, а потом его самого убивают по приговору и никто не думает над тем, почему так происходит, никто не выказывает и капли сострадания к убийце.

«Почему?» — думал я. А ночь все тянулась, словно ей не будет конца. Та роковая февральская ночь!

Гнетущую тишину тюрьмы нарушали мерные удары колокола на сторожевой вышке. Пробило девять. Пришла новая смена часовых, одетых в длинные сюртуки. Один из них проверял замки на камерах, другой — старший надсмотрщик — с фонарем в руках пересчитывал заключенных и тоже внимательно осматривал замки. Охранник на сторожевой вышке все время перекликался с другими часовыми.

— Эй, камера висельников? — крикнул охранник.

— Все в порядке! — ответил находившийся где-то совсем близко тюремщик.

Охранник, видимо, успокоился и замолчал. Успокоились и часовые и даже заключенные: главное — соблюсти порядок.

Но какой же это порядок, когда Хайат Мухаммед, лежа на холодном каменном полу, считает последние часы своей жизни? Он не увидит улыбающегося утра, не ощутит всем существом своим прохладного дуновения ветерка.

Ровно в шесть окончилось его последнее свидание с родными. С того момента Хайат Мухаммед не проронил ни слова. Лишь изредка когда он переворачивался с боку на бок, был слышен звон кандалов. Неделю назад он пытался покончить жизнь самоубийством. Изорвав куртку и штаны на длинные полосы, он сделал из них веревку, а сам закутался в одеяло, чтобы дежурный тюремщик ничего не заметил. Но когда он накинул петлю на шею, а другой конец веревки стал прилаживать к решетке, раздался пронзительный свист часового, подхваченный свистками тюремщиков, на вышке тревожно забил колокол. Прибежали врач, начальник охраны корпуса, помощник суперинтенданта и суперинтендант. Они поспешно открыли замок, вошли в камеру и обступили Хайата Мухаммеда.

Он сидел молча, низко опустив голову.

— В кандалы его! — загремел суперинтендант.

— Сам захотел умереть, ублюдок, думал всех перехитрить, — прогнусавил доктор. Несчастного заковали в кандалы и снова бросили в камеру.

Да и только ли на ногах были у него кандалы? Разве камера в двадцать пять квадратных футов, решетки, замки и вся его жизнь не были кандалами? Но с жизнью будет на рассвете покончено, и тогда он освободится от всех уз, цепей и оков. Опять сменились часовые. Им велено было проследить за тем, чтобы Хайата Мухаммеда казнили в точно установленный законом день и час. Допустимо ли, чтобы он умер, когда ему заблагорассудится?

Вот опять в тишине зазвенели его кандалы. Сегодня ночью он ни разу не позвал меня. Я тоже не решался его тревожить. Когда, бывало, раньше его переводили в соседнюю с моей камеру, мы до хрипоты разговаривали с ним. Он расспрашивал меня о моих делах, я, как обычно, просил его спеть. Надо сказать, что своими нехитрыми деревенскими песнями Хайат Мухаммед снискал в тюрьме всеобщую любовь. У него от природы был очень красивый голос, а когда человек сидит в камере смертников, его голос кажется особенно красивым и печальным.

Я несколько раз хотел окликнуть его, но никак не мог отважиться. Почему он так долго молчит? Раньше этого с ним не бывало. И я снова и снова перебирал в памяти семь месяцев, проведенных в тюрьме. Хайата Мухаммеда бросили в этот каменный мешок еще полтора года назад, когда его приговорили к смертной казни. Он подал прошение о пересмотре дела в высший суд. Дело тянулось несколько месяцев, — разве могут понять судьи, как тяжко жить в камере смертников? Разве знают они, что запертый в эту мрачную камеру узник умирает медленной смертью? Высший суд отверг его прошение. Тогда в душе Хайата Мухаммеда зажглась последняя свеча надежды — федеральный суд. Но федеральный суд тоже подтвердил приговор, и Хайату Мухаммеду оставалось уповать лишь на милосердие. Однако никто не видел его отчаявшимся. Случалось, что по вечерам его переводили в соседнюю с моей камеру, тогда он казался вполне счастливым и на ходу громко кричал мне:

— Шах-джи, я снова прибыл к вам!

Ответ мой бывал неизменным:

— Хайат Мухаммед, сегодня тебе придется петь для меня всю ночь!

— Всю ночь не выйдет, — со смехом говорил он, — только до двенадцати, пока не сменятся часовые.

И он запевал народную песенку:

Два листка с гранатового дерева…

С каждым новым куплетом голос его становился все печальнее. Он мог петь всю ночь напролет и не уставал. Когда же у него начинали слипаться глаза, он усаживался поудобнее и кончал песню обычно одними и теми же словами:

Не вечно жить нам в камерах тесных…

Я не раз слыхал от Хайата Мухаммеда, что, когда из суда его везли в камеру смертников, ему повстречался какой-то святой факир и предсказал, что в камере он долго не просидит и что его ждет спасение. Прерывая пение, Хайат Мухаммед часто спрашивал меня:

— Шах-джи, а высший суд многих выпускает на свободу?

— Конечно! Аллах милостив, решение выйдет в твою пользу.

Выслушав меня, Хайат Мухаммед радовался, как ребенок, и снова начинал петь.

Когда высший суд отверг его прошение, я опять попытался утешить его.

— Не беспокойся, Хайат Мухаммед, уж федеральный суд непременно решит дело в твою пользу.

Я говорил это просто так, но Хайат Мухаммед охотно верил мне. Он крепко держал в руках еле тлевшую свечу надежды и не хотел думать о том, что она погаснет. Все полтора года в темной крошечной камере он жил этой надеждой и, получив отказ федерального суда, стал ждать ответа на свое прошение о помиловании. Но сегодня рухнули все его мечты, все надежды. Сегодня он умрет. В камере уже витал призрак смерти, воцарилось гробовое молчание. Ему осталось жить всего шесть часов. Но и в эти последние часы он не обрел свободы. Закованный в кандалы, он лежит на холодном цементном полу и ждет своего часа.

Мне так хотелось заговорить с ним, но зачем? Что мог я сейчас сказать ему в утешение? Быть может, помолиться за него? Нет, я не знал, что делать. Чуть было не попросил: «Хайат Мухаммед, спой твою любимую песенку, как там поется:

Не думай о своем покое —

Не вечно жить нам в камерах тесных».

Но слова застряли в горле. Ведь из этой камеры ему никогда не вырваться.

Даже часовые сегодня молчали. Никто из них не пытался, как обычно, спеть, какую-нибудь газель, никто не мурлыкал полюбившуюся песенку из кинофильма. Они не обменивались новостями, не обсуждали газетных сообщений, они молча шагали перед камерами. Тишина была зловещей. Но в ночь перед казнью всегда так бывало. Все окружающие предметы принимали таинственный вид, от них веяло холодом смерти. Даже тюремное начальство и тюремщики, не говоря уже о заключенных, разговаривали шепотом, и в этой тишине, казалось, явственно слышались шаги смерти.

Около десяти вечера с очередным обходом явился помощник суперинтенданта и приказал охранникам не спускать глаз с осужденного. Смерть готовились встретить с почетом, словно важного гостя. «Как, в сущности, здорово устроен государственный механизм, призванный убивать людей», — подумал я.

Прошел еще час, зазвенели кандалы: Хайат Мухаммед повернулся на другой бок и позвал меня:

— Шах-джи, еще не спите? Теперь я здесь недолгий гость, прошу вас, помолитесь за меня!

Какое-то время я молчал. Потом, собравшись с силами, ответил:

— Хорошо, Хайат Мухаммед, тебе…

Нет, я не мог сказать этому энергичному живому человеку, что Аллах даст ему место в раю. В какой-то недобрый час, охваченный яростью, он убил человека. За этим нелепым поступком стояли века дикости, многие столетия жестокой традиции, унаследованной от варварского строя. И вот сегодня его самого убьют.

— Хайат Мухаммед, что толку от молитв? — сказал я ему после короткой паузы. — Если бы мои молитвы принимались в расчет, разве гноили бы меня здесь? Я ведь не совершил никакого преступления, меня даже не судили.

— Нет, Шах-джи, Аллах велик и милостив. В Судный день, когда вам воздастся должное и вы станете большим человеком, замолвите и за меня словечко.

— Хорошо, брат, пусть будет милостив к тебе Аллах. Но скажи правду — неужели ты и в самом деле убил человека?

Ответа не последовало. Снаружи в камеру проникала таинственная тишина. Меня коснулось нежное дыхание ветерка. Шелестели листья деревьев. Наконец Хайат Мухаммед сказал:

— Да, Шах-джи, я убил человека.

— За что же ты убил его?

Снова молчание. Лишь отчетливо слышны в мертвой тишине оклики стражников на вышке и ответы тюремщиков:

— Все в порядке!

— Шах-джи, я, конечно, грешник, я убил своего друга, самого лучшего друга, — продолжал Хайат Мухаммед. — Но я не мог поступить иначе. — Потом Хайат Мухаммед заговорил, будто рассуждал с самим собою. — С детства мы вместе пасли скот на зеленых пастбищах, вместе пели наши деревенские песни, вместе доставали со дна реки красивые раковины… Человек он был неплохой, да с червоточинкой. Влез он в это подлое дело, не удержался. Поэтому и…

— Что же он сделал? Почему ты умолк, Хайат Мухаммед?

— Спутался он с моей бабой.

— С твоей женой?

— Ну да. Он, бывало, гостил у меня месяцами. И вот иду я однажды вечером с поля и вижу — лежат они вместе. В глазах у меня потемнело, схватил я топор… и убил его.

— А что, он силой притащил в постель твою жену, или она сама с ним легла?

— Вроде бы сама, подлая.

— Как же она теперь?

— И не говорите, Шах-джи, сохнет, жизни своей ради меня не пожалела бы. Знаете, как она ревела сегодня? Чуть все глаза не выплакала. Ох, эти глаза. До сих пор я вижу их. Так и стоят передо мной. Ну разве есть у бабы ум. Соблазнил ее мой дружок, и все.

Снова наступила пауза. Потом он стал шарить рукой по стене. Казалось, будто стена что-то шепчет, о чем-то тихонько рассказывает, а Хайат Мухаммед в эти последние часы хочет поведать ей о том, что было хорошего, светлого в его жизни, душе, в его мечтах. Затем Хайат Мухаммед начал молиться. От его печального голоса тишина стала еще более гнетущей, напряженной. И я снова ощутил на своей шее прикосновение веревки. Был такой же, как всегда, мрак, его не в силах были разогнать едва мерцающие светильники звезд, которые я видел каждый день из-за решетки, но сегодня ночью те же самые звезды, казалось, жгли огнем каждый кусочек моего тела. Я не мог больше выносить этих мук. Но что было делать?

Снова зазвенели кандалы, Хайат Мухаммед поднялся с пола и припал к оконной решетке. В душе у меня возникло горячее желание взглянуть на него. Ведь я больше никогда не увижу его, не услышу его печального, красивого голоса. Завтра навеки умолкнут его песни, шутки. Что ждет этого простого, доверчивого человека, которого убила дикость, бывшая не только его уделом? Где конец его пути? Куда отправится он на рассвете? Неужели он не будет больше петь милых нам деревенских песенок? Мой разум захлестнул поток всех этих беспорядочных вопросов и смутных чувств.

— Вы уже спите, Шах-джи? — тихонько, как заговорщик, спросил Хайат Мухаммед.

— Нет, — ответил я, — не сплю.

Через несколько секунд снова раздался его голос.

— Шах-джи, я не страшусь смерти — все мы умрем. Это неизбежно. Аллах вписал смерть в книгу судьбы каждого. Но я думаю о своей жене. Она еще совсем молодая, ну прямо ребенок, Шах-джи. Что она видела в жизни? А теперь все ее украшения и вся наша земля проданы. Как будет она жить?

— Аллах велик, Хайат Мухаммед, чем ты можешь ей помочь?

— И то верно, Аллах — всем господин. Сегодня я сказал ей, что она свободна. Пусть живет, где хочет. Она еще так молода… А как она любит меня… глаза ее опухли от слез. Даже сейчас я чувствую на себе ее взгляд… Целый год я был влюблен в нее до свадьбы. Ночи напролет бродил по полям вокруг ее деревни и играл на свирели. Ох… что-то теперь будет с нею?

Этот вздох отчаяния заставил меня содрогнуться. Чем мог я утешить его? Какие слова сказать на прощание? Разве был еще какой-то выход? Разве мог он избавиться от всех этих мук, от терзавших его забот и дум? Я был взволнован, мне хотелось говорить, но язык не повиновался. Я видел только смерть. Ее ужасающая пустота царила вокруг. Караван звезд медленно подвигался к цели. Ночь близилась к концу. Там, за стенами камеры, жизнь шла своим чередом. Сменялись стражники, сменялись их начальники. Каждый занимался положенными ему делами. Только мы с Хайатом Мухаммедом находились во власти безмолвия, тишины, оцепенения. Свеча его жизни догорала. Не знаю, был ли он готов к смерти, приближавшейся к нему с неумолимой быстротой. Мне же было невыносимо тяжело.

Передохнув немного, Хайат Мухаммед стал молиться с еще большим усердием. Он хотел плотиною слов сдержать поднявшуюся в душе бурю, укротить нахлынувшие на него чувства.

Услыхав мой кашель, он шепотом позвал меня.

Я не ответил. Меня вдруг охватил страх. Я стал бояться Хайата Мухаммеда, его голоса, мне было страшно разговаривать с ним. Да! Он уже стоял у самого порога своей гибели. Я тоже гибну, только медленно. Он умрет сразу, а я буду умирать каждую ночь перед казнью. Сколько раз придется мне мысленно спускаться в долины смерти, сколько раз я буду ощущать веревку на своей шее? Хайат Мухаммед снова позвал меня. Неожиданно для самого себя я откликнулся. Тогда он громко спросил:

— Шах-джи, у вас тоже есть баба?

— Да, Хайат Мухаммед, у меня тоже есть жена.

— Где она?

— В доме своего мужа.

— Мужа? Я спрашиваю о вашей собственной жене.

— Она и была моей. Она любила меня, но ей пришлось выйти за другого. И все же она — моя.

Хайат Мухаммед рассмеялся так искренне, простодушно, совсем как ребенок. В смехе его звенели колокольчики.

— Шах-джи, а вы не шутите?

— Нет, Хайат Мухаммед, я говорю чистую правду, — крикнул я. — Она — моя, моя жена, моя жизнь, светоч моей жизни. Разве это так важно, где и как она живет!

Хайат Мухаммед снова рассмеялся и удивленно спросил:

— И она обещала быть вашей?

— Да, и не раз.

— И потом нарушила обещание?

— Выходит, что так.

— И вы простили ей? Почему же вы ее не убили?

— Что пользы рассуждать об этом, Хайат Мухаммед? Мы с тобой живем в совершенно разных мирах. Я ухватился за условности цивилизованного мира, чтобы найти ей всевозможные оправдания, и заставил себя молчать. Чувствовал я то же, что и ты. Но я простил ее. Как мог я ее убить? Ведь я рос не со свирелью в руках, я видел всю грязь нашего общества, толкающего людей на сделку с совестью. Ты — человек простой, ни с культурой, ни с наукой не…

— Я не понял всего, что вы сказали, понял лишь одно, что вы не мужчина. Да разве бы отказался настоящий мужчина от своей любимой? Как хотите, Шах-джи, но вы трус…

Разговаривая со мной, Хайат Мухаммед припал к оконной решетке. Сарказм, звучавший в его голосе, больно ранил меня. Надо было что-то ответить, но что? Как, какими словами объяснить Хайату Мухаммеду все, что произошло со мной? Что бы то ни было — он привык считать либо хорошим, либо плохим, середины для него не существовало. А такие, как я, всегда ищут середины. Вот почему мне было трудно разговаривать на эту тему.

— Который час, Шах-джи? — спросил через некоторое время Хайат Мухаммед.

— Кажется, половина третьего.

— Шах-джи!

— Да?

— Не любили вы по-настоящему свою бабу.

— Ее нельзя не любить, Хайат Мухаммед. Она такая красивая! И очень искренняя и чистая, как младенец. Нужда разлучила ее со мной.

— Это верно, нужда разлучает людей. И все же я скажу — нехорошо вы поступили.

— Я не мог поступить иначе.

Хайат Мухаммед помолчал, потом снова рассмеялся, только невесело, и чуть слышно произнес:

— Вот и я по-другому не мог. Одному Аллаху известно, кто из нас прав: я или вы. Но я умру как мужчина, а…

Он осекся, но я отлично понял, что он хотел сказать, и не возражал.

Потом снова была тишина, и тревожные беспорядочные мысли, и холодный каменный пол. Я молча лежал на этом полу и размышлял над проблемами жизни, смерти, любви. Какие только страсти не обуревают человека! Я думал о том, что такое насилие и право, но не мог прийти ни к какому выводу. Кто же из нас счастливее — Хайат Мухаммед или я? Хайат Мухаммед скоро перейдет границу жизни. Мне же до самой старости придется влачить жалкое существование. Ураган, разыгравшийся в душе Хайата Мухаммеда, бушевал теперь и в моей груди. Быть может, какая-нибудь волна и меня увлечет за собой. Но куда?

Хайат Мухаммед снова стал взывать к Аллаху. Только теперь голос его был спокойным и печальным. В нем звучала отрешенность от всего земного, которую может родить лишь полная умиротворенность души. За семь месяцев, проведенных в тюрьме, я научился угадывать по голосу его самые сокровенные чувства. Ведь все это время мы только слышали друг друга.

Немного погодя он умолк, потом снова раздалась его молитва. Постепенно нотки печали и умиротворенности исчезли. Голос Хайата Мухаммеда стал до того бесстрастным, что, казалось, существовал сам по себе.

За стенами наших камер началось легкое движение. Это собирались тюремщики, охранники и тюремное начальство. В едва обозначившейся целомудренной чистоте утра шаги их возвестили о приближении смерти. Однако Хайат Мухаммед был ко всему безучастен: он славил имя господне. Мне так хотелось, чтобы он еще раз, как это бывало прежде, ласково позвал меня: «Шах-джи». Но он словно забыл обо мне. Около четырех часов утра ему принесли огромное ведро воды. Он спокойно вымылся. Казалось, он позабыл обо всем — об окружающем его мире, о жене, о самой жизни — и готовился к своему далекому путешествию.

Даже во время умывания он не переставал взывать к богу. Голос его стал сухим и резким. Да, этот голос существовал сам по себе. Все уже были в сборе: начальники, врач, командиры охраны, солдаты и тюремщики. Неистово свистел ветер, и от этого тишина становилась еще более гнетущей. Я лежал на полу, стараясь не дышать. Ровно в четыре щелкнул замок. Хайата Мухаммеда вывели из камеры и окружили со всех сторон. Он протянул руку заключенному, сидевшему в камере по другую сторону, и сказал:

— Ну, брат, прощай!

Потом обратился к суперинтенданту: «Позвольте попрощаться с Шахом-джи».

— Политический заключенный из соседней камеры, — услужливо подсказал один из охранников.

Кажется, ему разрешили. Я стоял, прислонившись к решетке. Хайат Мухаммед подошел и остановился передо мною. Он молча просунул обе руки через решетку, я так же молча пожал их. Руки у него были холодны как лед.

Он ушел, а я все думал. Почему он не сказал мне ни слова? Почему как-то странно посмотрел на меня? Почему не попросил меня молиться за него?

Я не мог думать ни о чем другом, так как последние часы жизни Хайата Мухаммеда я все время слышал его голос.

От камеры смертников и до самой виселицы Хайат Мухаммед все взывал к богу. Сперва голос его звучал громко, потом стал тише, глуше, слабее, еще слабее… пока, наконец, совсем не умолк.

Очевидно, ему надели колпак. Наступила мертвая тишина.

Через три четверти часа его тело принесли к проходной, чтобы передать родственникам для погребения. Я крикнул суперинтенданту:

— Позвольте мне в последний раз взглянуть на Хайата Мухаммеда. За эти месяцы он стал мне другом.

Когда тело Хайата Мухаммеда поднесли к моей камере и приподняли накинутое на него покрывало, я отвернулся — он глядел на меня широко открытыми глазами и, казалось, говорил: «Я умел любить и умел умереть, а ты…»

Перевод с урду А. Сухочева.

Салим-хан Гимми

ВОДЯНАЯ ГОРА

Рассказ

Салим-хан Гимми — молодой новеллист и драматург, пишет на языках урду и панджаби. Одноактные драмы Салим-хана Гимми ставятся на телевидении и радио Пакистана. На русском языке произведения Гимми ранее не издавались.

Певица Биран-канджри[169] высоко засучила штанины своих шелковых шальвар и, массируя белые икры ног, озабоченно проговорила, обращаясь к пожилому музыканту, обычно аккомпанировавшему ей на саранги:[170]

— Устад-джи![171] Вода все прибывает. Когда же она спадать начнет?

Устад Рахиму поплевал на пальцы, не спеша разгладив обвисшие усы, подкрутил их вверх и ответил:

— Не суетись понапрасну, госпожа. Спокон веку так повелось, одних людей вода высоко поднимет, других бросит в пропасть, а потом успокоится и вернется в свои берега.

Немного поодаль от певицы Биран расположился со своими учениками святой старец Саид Харишах Бадшах. Один из его учеников, тощий малый, который, казалось бы, мог без труда пролезть через игольное ушко, старательно растирая ноги наставника, почтительно спросил:

— Шах-джи! Вода все приближается. Не пора ли ей отступать?

Саид Харишах Бадшах лениво приоткрыл глаза, взглянул на реку и провозгласил: «Что делается, все от бога». Потом, помолчав, добавил: «На то и наводнение, чтобы вода прибывала», — и закрыл глаза.

По соседству со свитой Бадшаха устроился помещик Чоудхри. Сопровождавший его крестьянин Рукнуддин, отогревая застывшие руки хозяина, не сводил восхищенного взгляда с молодой кобылы, жующей засыпанные в торбу стручки гороха.

— Чоудхри-джи! — наконец не выдержал он. — До чего же хороша эта кобылка. Пятнадцать сотен за нее — сущий пустяк. А младшему хозяину она понравится больше тех двух лошадей.

— Да, ты прав. Одна беда — трудно теперь будет с ней домой добраться. Вода-то не спадает. Сдается мне, в горах прошли сильные дожди, — ответил помещик.

Биран-канджри, растерев левую ногу, принялась за правую. Сидевший на берегу деревенский парень завороженно смотрел на ее белые икры. А старик перевозчик с ближайшей пристани с интересом наблюдал за этой сценой. В конце концов распаленный парень, ища сочувствия у перевозчика, воскликнул:

— Будь на то моя воля, я бы эту потаскуху вместе с ее музыкантом столкнул бы в речку. Ты посмотри только, дядюшка, с каким бесстыдством она при всем честном народе задирает шальвары и показывает свои голые ноги.

— Она показывает, а мы любуемся. Не иначе, как конец света грядет. Вот накатится еще одна волна побольше, и этот клочок земли, на котором мы схоронились, зальет водой.

Небо было затянуто темными тучами, а кругом, насколько хватало взгляда, разлилась река. Сегодня в полдень они переехали через узкую протоку и оказались у этой переправы. Стоял месяц саван[172], далеко на север, над горами, простирались тяжелые дождевые тучи. Когда путники прибыли к переправе, старик перевозчик отказался переправлять их через реку. Вот спадет немного вода — заявил он — и он перевезет их. А если наводнение не утихнет и на следующее утро, он невзирая ни на что двинется в путь. Пассажиры, не понимая опасности своего положения, спокойно выслушали старого лодочника, расстелили на сыром песке все, на чем можно сидеть — одеяла, покрывала, куски мешковины, всякое тряпье, — и принялись ждать. Они были уверены, что уровень воды в реке снизится так же быстро, как он поднялся. И если пока еще вода прибывает, то через часок-другой она схлынет, в этом не может быть сомнения. Но вопреки ожиданиям наводнение усиливалось, и путников стала тревожить мысль — что же станет с ними, если вода по-прежнему будет прибывать?

Биран-канджри и устад Рахиму возвращались со свадьбы. Их труппа переправилась через реку накануне, а певицу Биран и ее музыканта отец жениха задержал на денек. Нет, он не осмелился предложить Биран быть его гостьей. Но прекрасный шелковый наряд она получила не от портного. Он достался ей в подарок от отца жениха, очарованного ее пением и танцами.

— Устад-джи! Посмотри, какой наряд, — хвасталась Биран перед старым учителем.

— Разве он достоин твоей красоты? — недовольно поморщился Рахиму. — Ты ведь красавица, одна из тысяч. Я видел, с каким вожделением глядел на тебя отец жениха, когда во время танца чуть-чуть приподнимались штанины твоих шальвар.

— Он разглаживал усы и лихо их закручивал, — скромно опустив глаза, добавила Биран, не видя усмешки устада. — Такого человека не трудно покорить. Моргни — и он жизнь готов отдать!

— И кошелек тоже, — вставил Рахиму.

Между тем по широко разлившейся реке ходили огромные волны, воронками закручивались водовороты. Вода несла с собой мусор, солому, хворост и даже длинные бревна. Над рекой метались птицы, высматривая рыбу. Где-то вдали пронзительно кричали стервятники. Видно, дрались из-за падали.

Святой старец Бадшах бормотал про себя молитвы. Его изможденный ученик округлившимися от страха глазами смотрел на реку, а другой — упитанный, пышущий здоровьем, сменив своего собрата, старательно растирал почтенному старцу ноги.

— Бадшах-джи! Соблаговолите остановить наводнение. Стоит вам дунуть, и вода перестанет прибывать, — испуганно молил худосочный ученик.

— Еще не пришло время сотворить это чудо, сын мой. Как только на меня снизойдет повеление свыше, я сразу остановлю наводнение.

— И снова воды в реке станет по колено? — с надеждой спросил ученик.

— Да, дитя. Любой тогда без труда перейдет ее.

— И та канджри, что лежит на песке, и ее старый учитель?

— Да, дитя. И они тоже. Моя милость простирается над всеми, — ответил старец и снова закрыл глаза.

— Да буду я вашей жертвой, — вздохнул ученик и уставился на растянувшуюся на песке певицу.

Протока, через которую они переправились в полдень, бурно разлилась. Шум воды в ней, сливаясь с бешеным ревом вздувшейся реки, вселял в людей ужас. Протока эта была старым руслом реки. Она ответвлялась от нынешнего русла и потом снова соединялась с ним. Почти круглый год ложе ее оставалось сухим. И лишь во время муссона, когда в месяцы саван и бхадон[173] река выходила из берегов, протока, заполненная водой из реки, превращалась в ручей. Однако раз в пять-шесть лет случались наводнения вроде теперешнего, и тогда протоку было не отличить от реки. Вода мчалась по старому и новому руслам, и никто не мог понять, то ли протока впадала в реку, то ли река — в нее, протока ли была частью реки или река стала ее рукавом. Все вокруг поглощала вода, неся гибель окрестным деревням. Рушились хижины крестьян и дома помещиков, вода уносила скот, а люди, спасаясь от нее, забирались на деревья. Вот так время от времени обрушивались на жителей этих мест водяные горы и, все сметя со своего пути, куда-то исчезали.

Крестьянин Рукнуддин увидел, как лошадь, перестав жевать, чутко насторожила уши, прислушиваясь к реву воды.

— Хозяин! Смотрите, даже лошадь встревожилась и смотрит на взбесившуюся реку, — сказал Рукнуддин, коснувшись рукой задремавшего помещика.

— Сдается мне, такого наводнения в наших краях еще не бывало, братец Рукнуддин. Поднимайся-ка, будем как-нибудь добираться домой.

Впервые в жизни помещик назвал Рукнуддина братцем, и крестьянину стало не по себе, по телу пробежал озноб. Верный веками укоренившейся привычке к рабской зависимости от хозяина, он все же осмелился робко возразить.

— Чоудхри-джи! — почтительно и подобострастно проговорил он. — Трудновато нам будет переправиться через протоку. Вон как она разлилась, и вода мчится быстрее пули. Сразу с ног собьет.

— Ладно, вставай. Не будь трусом, — подбодрил крестьянина хозяин.

Рукнуддин поднял с земли башмаки Чоудхри, смахнул с них пыль и взял под мышки. Потом схватил лошадь под уздцы и направился к протоке. Помещик двинулся за ним следом.

Вода приближалась к островку земли, на котором спасались путники, со скоростью скачущего зайца. Высоченные, словно горы, водяные валы, украшенные лохматыми гребнями, вздымались и низвергались вниз, и тогда лодочникам на их утлых суденышках казалось, что они очутились в долине смерти. Разгулявшиеся волны почти достигали обрыва, на котором нашли приют путники. Тучи становились все темнее. Громко кричали птицы, выхватывая из воды рыбу. Тревога острием копья терзала души испуганных людей, — останутся они живы или их смоет потоком?

Помещик Чоудхри и его крестьянин отжимали насквозь вымокшую одежду, вернувшись после неудачной попытки переправиться через протоку. Им чудом удалось спастись, а красавицу лошадь унесло течением.

Биран-канджри бродила босиком по берегу. Ветер доносил аромат духов, пропитавший ее шелковый наряд, до деревенского парня и старого лодочника. Старик морщился, словно его ноздрей касался смрадный чад ада. А молодой парень, широко открыв рот, жадно пил этот запах, будто парное молоко. Он оценивающим взглядом оглядел Биран и сказал старику:

— Стройна, как кипарис.

— Еще бы. Выросла на хлебах, заработанных грехом, — проворчал перевозчик.

— А ее музыкант словно мертвец из могилы, — продолжал молодой.

— Скорее всего, любитель опиума или бханга[174]. Видишь, закатывает глаза, точно больной петух.

Биран металась, как лань, оказавшаяся между двумя речками. Словно завороженная, смотрела она на волны, дыбящиеся упругими горбами, и в мольбе простирала к ним руки. Она уже не надеялась на спасение. Ни красотой, ни кокетством не покорить ей жестокие волны.

— Устад Рахиму, что ты все спишь? Вставай, — капризно потребовала она.

Старый музыкант спал сладким сном, подстелив под себя кусок цветастой ткани. Певица подошла к нему и стала трясти.

— Смерть кружит над головой, а ты вытянул ноги и спишь.

— Нет, дорогая, не вытянул, а поджал, — ответил Рахиму.

— Вставай сейчас же, не то поколочу, — пригрозила Биран, продолжая изо всех сил трясти музыканта.

— Такие нежные, как лепестки цветка, руки следует беречь, моя госпожа, — отозвался Рахиму.

Взбешенная Биран села на подстилку рядом с Рахиму и, закатав штанины, снова принялась массировать ноги.

Вдруг в свите святого старца поднялся переполох. Его ученики и послушники с воплями бросились врассыпную, оставив своего наставника одного. «Змея, змея!» — на разные голоса вопили тощие и жирные ученики.

Старый лодочник и деревенский парень схватили палки и кинулись на помощь. Одним ударом лодочник прикончил гадину.

— Это была очень ядовитая змея, — важно заявил старец.

— Нет, уважаемый господин. Это всего лишь безвредная водяная змея. Она не кусается, а если и ужалит, то это не опасно.

Лодочник подцепил палкой убитую змею и швырнул ее в бушующий поток. Как бы случай со змеей не посеял сомнений в его величии, забеспокоился святой старец.

— Откуда лодочник знает — ядовитая эта змея или нет? — недоверчиво проговорил тощий ученик.

— Да, откуда он это может знать? — поддержал его другой.

Святой Бадшах совершал ежегодный обход своих почитателей. Он посещал дома учеников и получал от их родителей богатые подношения в обмен на амулеты. Собрав тысяч шесть-семь рупий, он возвращался домой и устраивал грандиозный праздник, на который приглашались красавицы танцовщицы, молодые певцы, музыканты, шуты и острословы. Они услаждали святого танцами и пением, однако нередко во время этих празднеств случались драки и грабежи, а бывало, что и бесчестили женщин. Громкая слава непотребных сборищ льстила почтенному старцу. Он не соблюдал предписанных шариатом молитв и поста, не совершал паломничества к святым местам, не платил податей в пользу неимущих мусульман. Шах-джи утверждал, что стоит выше предписаний шариата, соблюдая правила тариката[175] и марефата[176]. На самом деле он был абсолютно несведущ ни в том, ни в другом, ни в третьем, потому что даже не закончил начальной школы. Понаслышке усвоил он самые расхожие знания и неизменно использовал их во всем — от лечения малярии до колдовства. Если у кого-нибудь из его последователей сбегала Шах-джи повязывал обманутому супругу на руку амулет, уверяя, что это непременно вернет негодницу домой. Однако еще ни разу не случалось, чтобы беглянки возвращались к покинутым мужьям. Поистине это был удивительно невежественный святой.

— Что же с нами будет? — спросил Бадшах у лодочника.

— Скорее всего затопит водой, — беспечно ответил лодочник.

— Не каркай, накличешь беду, — гневно оборвал его почтенный старец. Его громкий окрик долетел до собравшихся на берегу путников, и они подошли к нему. Шах-джи обвел их высокомерным взглядом и, раздуваясь от важности, заявил:

— Стоит мне захотеть, и река тотчас высохнет.

— Что ж, прекрасно. Сделай милость, осуши ее, — попросила Биран.

— Я еще не получил повеления свыше совершить это чудо.

— Ну, значит, это — пустая болтовня, — решительно отрезала певица.

Почтенный старец в ярости завопил:

— Как осмелилась ты, нечистая женщина, порождение греха, назвать мои слова пустой болтовней?

— Попридержи-ка язык, старый козел, — вспылила оскорбленная канджри. — Ты лжец с самого первого дня появления своего на свет. Такие святоши десятками увиваются возле меня.

Шах-джи подал знак своим ученикам и послушникам, и те двинулись гурьбой, чтобы проучить Биран, но другие путники остановили их. Устад Рахиму смычком саранги ударил по голове тощего ученика почтенного старца. Парень испуганно отскочил назад и стал всячески поносить музыканта. Помещик Чоудхри отвел певицу в сторонку и принялся ее успокаивать.

Между тем островок незатопленной земли, где расположились путники, уже не превышал пятидесяти квадратных метров. Кругом ревела и бушевала вода. Глядя на нее, люди думали: «Вот накатится еще одна огромная волна, и все мы попадем в объятия смерти».

— Неужели от твоей лодки нет никакого проку? — спросил помещик Чоудхри у перевозчика.

— В такой разлив спускать лодку на воду — одно безрассудство, — ответил старик.

— Не думаю. Скорее это отчаянная смелость, — вступил в разговор крестьянин Рукнуддин.

— Я заплачу тебе пятьдесят рупий, если ты доставишь меня в безопасное место, — предложил помещик.

— Предлагай хоть сотню, не кинусь в этот водоворот, — отказался лодочник.

— Хорошо, плачу сто. Только перевези меня через эту протоку, — повысил ставку Чоудхри.

— Господин, а я? Что будет со мною? — взмолился его крестьянин.

— А ты, братец, попробуй перебраться через протоку вплавь, — равнодушно бросил в ответ Чоудхри.

— А если я утону?

— Не тревожься, я позабочусь о твоей жене. Земли у меня много, — с насмешкой ответил помещик.

Лодочник велел Рукнуддину и деревенскому парню взяться за бечевку и подтащить лодку к воде. Получив с помещика плату вперед, он разрешил ему сесть в лодку, взял шест и приготовился отправиться в рискованный путь.

Как только другие путники увидели, что лодочник собирается переправиться через протоку, они бросились к нему. Святой старец дважды споткнулся, пока добежал до лодки. Он уже вознамерился вскочить в нее, но перевозчик отогнал его шестом и заявил:

— Цена за перевоз сто рупий. Согласны — тогда садитесь, нет — оставайтесь здесь и ждите своей судьбы.

Почтенный святой поспешно достал сотню и протянул ее лодочнику:

— Вот. Возьми. Только посади в лодку.

Он занес ногу, перешагивая через борт, но ученики и послушники облепили его. Толстый малый выхватил из кармана наставника пачку денег, отсчитал девять сотен, подал лодочнику, а остальные снова засунул в карман старца. Шах-джи, неистово ругая и проклиная своих учеников и послушников, наконец забрался в лодку, а вслед за ним устремились все девять парней из его свиты.

Увидев, что певица Биран протягивает перевозчику двести рупий, святой закричал:

— Старик! Не бери в лодку эту грешницу. Мы из-за нее потонем.

— Пусть Аллах решит, кто грешник, а кто нет, — ответил перевозчик, принимая деньги, и подал знак Рукнуддину и деревенскому парню. Те вошли в воду, таща за собой лодку, а перевозчик помогал им, отталкиваясь шестом. Обрыв, на котором они только что сидели и где лодочник убил безобидную змею, скрылся у них на глазах под водой.

Когда вода дошла Рукнуддину и деревенскому парню до бедер, они по приказу перевозчика вскочили в лодку, старик оттолкнулся шестом, и суденышко поплыло. Течение в протоке было стремительным, то и дело налетали высокие волны. Одна из них сразу же яростно хлестнула в борт и окатила путников водой. Мокрая одежда певицы Биран облепила ее прекрасное тело, и оно предстало во всей своей совершенной красоте. Старый лодочник начал истово молиться:

— Боже, помоги этой лодке переправиться на тот берег.

Помещик Чоудхри накинул на плечи Биран свое покрывало.

Вскоре шест стал лодочнику бесполезен. Утлое суденышко понесло по взбесившейся стремнине, завертело в волнах, как соломинку.

Святой старец и его ученики громко плакали. В сгущающейся тьме их истошные вопли леденили душу.

На другой день по окрестным деревням разнесся слух, что ночью в протоке перевернулась лодка.

В живых остались все, кроме знаменитого святого из Наровала, сиалкотской певицы и помещика из Рахматпура. Труп помещика Чоудхри так и не нашли, а тела святого старца и грешной канджри вода выбросила на вспаханное поле. Там их и нашли лежащими рядом.

Перевод с урду А. Сухочева.

Надим Касми

ДЕТИ

Рассказ

Надим Касми (род. в 1916 г.) — крупнейший прозаик и поэт. Автор более десяти сборников повестей и рассказов и нескольких сборников стихов.

Н. Касми был руководителем Ассоциации прогрессивных писателей Пакистана, в настоящее время является редактором крупнейшего в стране литературного журнала «Фунун» («Искусство»). За сборник стихов «Пустыня верности» в 1963 г. был удостоен национальной литературной премии.

Многие стихи и рассказы Н. Касми переведены на русский язык.

«Еще до вчерашнего дня с Назу было как будто все в порядке, — думал горшечник Хади, — а вот сегодня в глазах ее вдруг появился какой-то загадочный блеск. Отчего бы это?»

Приняв из рук Назу чашку с водой, Хади стал пить, не отводя взгляда от глаз дочери. Потом Назу забрала чашку и ушла, а Хади, толкнув ногой гончарный круг, запустил его. Глиняный горшок, поминутно изменяясь под нажимом его пальцев, принимал все более и более законченные формы.

Когда Хади, проснувшись утром, взглянул на дочь, ему показалось, что она изменилась до неузнаваемости. Щеки ее пылали таким горячим румянцем, что их жар, казалось, не уступал жару плиты, когда на ней закипает вода в горшке.

Хади припомнил своего деда, который досыта хлебнул горя со своими восемью дочерьми.

— Как увидишь блеск в глазах дочери, — говорил дед, — постарайся всеми правдами и неправдами сбыть ее с рук. Хоть в узел ее завяжи и подкинь кому-нибудь в дом. Как появится этот блеск в глазах девушки — добра не жди. Жизнь станет не мила. Не знаю, почему все на свете родители так хотят, чтобы дочерям их поскорей исполнилось четырнадцать — пятнадцать лет, — в этом возрасте девочка превращается в женщину.

Хади помнил, что, когда прошел слух о мобилизации, его жена, родив ему сына, сама отправилась в обитель Аллаха. А когда началась мобилизация, маленький Мурад уже ковылял по двору и умел говорить несколько слов. Назу в то время было не то пять, не то шесть лет, она ходила учиться к мулле и уже знала первую суру Корана. Теперь Мураду двенадцать, сколько же лет Назу?

Хади проснулся и, спустив ноги с постели, с беспокойством огляделся по сторонам. Назу размешивала ложкой соль в снятом молоке, которое она принесла от соседей.

— Ты что, отец? — спросила девушка, мельком взглянув на него.

— Когда ты встала?

— Давно уже, — почему-то смутившись, ответила Назу. — В мечети только начался намаз.

— А меня почему не разбудила? Теперь я, несчастный, один должен молиться? А сама ты читала намаз?

— Нет, отец, — ответила Назу и снова смутилась.

— Ни свет ни заря бежать к соседям за молоком — это она помнит, а прочесть намаз — забывает, — проворчал Хади и, вытерев концом чалмы глаза, вышел на улицу.

* * *

У Хади вошло в привычку, едва проснувшись, внимательно разглядывать дочь, независимо от того, спала она или бодрствовала. Он был твердо уверен, что день ото дня Назу меняется и в одно прекрасное утро он не узнает собственной дочери.

Наступил шестой солнечный месяц. Ночи стали сырыми, прохладными. Теперь Хади натягивал на себя одеяло и все же к утру чувствовал, что колени у него будто примерзают к груди.

Хади спал в одной комнате с дочерью. И вот однажды в полночь он проснулся от скрипа. Собрав в охапку постель, Назу тихонько пошла к выходу. На вопрос, куда это она собралась в такой час, девушка ответила:

— Жарко в комнате. Пойду спать во двор, там прохладнее.

Хади промолчал, но через некоторое время почувствовал, что сам обливается потом, и тоже пошел во двор. Всю ночь он стучал зубами от холода, а утром посмотрел на дочь и не узнал ее — как будто это спала не Назу, а какая-то чужая, незнакомая ему женщина.

Назу лежала, разметавшись на постели. Ее шальвары задрались выше колен, а коротенькая узкая кофточка в горошек так обтягивала грудь, что казалось, вздохни она поглубже — и кофточка лопнет по швам. Черная коса обвилась вокруг шеи, как змея. Одеялом она не укрылась, а постелила его под себя, и теперь оно валялось на земле, сбившись в ком.

Вдруг девушка повернулась во сне, да так резко, что кровать под ней заскрипела. Беспокойно поворочавшись с боку на бок, Назу снова легла на спину и раскинула руки. Отцу почудилось, будто медные пуговицы на ее кофточке с треском отлетели и обнажилась грудь. Хади подошел к Назу и протянул было руку, чтобы разбудить ее, но остановился; ему показалось, что он собирается коснуться рукой незнакомой женщины.

— Назу! — тихо позвал он.

Назу проснулась, вскочила, и пуговицы на ее кофточке действительно отлетели. Девушка побежала в дом, а Хади вышел на улицу.

В этот день он обошел всех молодых горшечников своей деревни. Он наблюдал, как, щурясь от дыма, они закладывают кизяк в печи для обжига посуды. Гончарный круг они вращали с такой быстротой, что со стороны казалось, будто посуда сама на нем растет.

Хади был на редкость скромным и застенчивым человеком. Он мало с кем общался и месяцами не выходил из дому, а если и выходил, то только для того, чтобы продать посуду либо попросить кого-нибудь из гончаров захватить с собой на рынок несколько его горшков.

Обратиться с подобной просьбой он еще мог, но просить жениха для дочери было свыше его сил. Он смотрел на расторопных щеголеватых молодых гончаров, как смотрит ребенок на конфеты в ярких обертках.

Хади начал стесняться дочери. Когда Назу подавала ему еду или пиалу с молоком, ему очень хотелось заглянуть ей в глаза: быть может, загадочный блеск исчез и беда миновала? Но всякий раз перед ним возникал образ разметавшейся во сне дочери, и страх перед ней охватывал его с новой силой. Когда, собрав посуду, дочь выходила из комнаты, Хади провожал ее взглядом. Как она выросла за последние дни! Какие округлые формы приняла ее стройная фигурка. Когда успела она отрастить такую длинную косу?

* * *

Отчаявшись найти жениха в своей деревне, Хади решил попытать счастья в соседней маленькой деревушке, где жил всего один гончар по имени Бигу. С какой-то стороны он приходился Хади дальним родственником. У Бигу было двое детей: мальчик и девочка. Жена его давно умерла; она провалилась в яму для замочки глины и захлебнулась в ней. Чтобы прокормить детей, Бигу с утра до вечера вертел гончарный круг. Если бы движения его ног можно было перевести на шаги, то их с избытком хватило бы для того, чтобы пройти расстояние до самого Кандагара[177].

Когда Хади подошел к дому горшечника, он застал всю семью под большой старой сливой. Дети разрисовывали зеленым и золотым орнаментом красные пиалы, а Бигу поучал их:

— Если ты заметил, Дину, то роза несколько отличается от кочана капусты. А ты что нарисовала, Шарфи? Это птичка или редиска?

Дину с Шарфи заливались смехом, а Бигу, закусив чубук, улыбался, глядя на них.

При виде этой семейной идиллии Хади умилился. Впервые за эти последние тревожные дни он почувствовал себя свободно. Ему даже показалось, что кулак, в который он зажал свое сердце, разжался и сердце, выпорхнув из него, словно голубь, полетело, затрепетав крыльями, и уселось на одной из ветвей старой сливы.

Увидев Хади, Бигу так стремительно вскочил на ноги, что крышка его трубки со стуком захлопнулась. Дину и Шарфи положили кисточки в горшки с красками, а Бигу пошел навстречу Хади.

— Нет, ты не Хади, — говорил он, подходя. — Хади к нам годами не заглядывает. Когда он недавно проезжал с посудой мимо моего дома, то даже не поинтересовался, жив ли старый Бигу или давно уже умер. А если ты все же Хади, то Хади без сердца.

Слезы выступили на глазах Бигу. Растроганный Хади заключил друга в объятия, а Бигу прижимал Хади к груди и хлопал его по спине.

Наконец Бигу сказал, выпустив Хади из объятий:

— Познакомься. Ты еще их не знаешь. Это Дину — мой сын, а это моя дочь Шарфи. Этот человек, дети, нам не совсем чужой.

Дину быстро расстелил под сливой циновку и стал набивать трубку для гостя. Шарфи покрыла циновку чистой скатертью и, отойдя в сторонку, присела у плиты.

— Признавайся, — говорил Бигу, хлопая Хади по плечу, — ты Хади или оборотень? Как я ждал тебя, знал бы ты, как ждал!

«Зачем это я ему так понадобился? — подумал Хади. — Ждать приходится отцам дочерей, а не сыновей. Вот отцов сыновей — ждут, это верно, а они нисколько не торопятся».

— Ты говоришь, что ждал меня? — спросил наконец Хади, набравшись храбрости.

— У меня ведь дочь есть, — тихо сказал Бигу, покосившись на Шарфи.

И Хади показалось, что сердце его, примостившееся было на ветке сливы, камнем упало вниз и снова забилось к нему в кулак.

«Верно, верно, у Бигу, кроме сына, есть еще и дочь».

Дину принес трубку и, положив ее перед Хади, обратился к отцу:

— Я схожу к мяснику, отец, может быть, у него есть сегодня мясо.

— Да, да, — воскликнул Бигу, — непременно сходи. А если мяса не будет, зайди к Валли и возьми цыпленка. Скажешь, что из следующего обжига я пришлю ему десяток горшков. Хади ведь к нам приходит не каждый день.

Дину ушел, а Шарфи принялась так усердно раздувать печь, что скоро из глаз ее потекли слезы, а лицо зарделось ярким румянцем. Тогда она встала, поправила на голове платок и, подняв с земли кувшин, понесла его к старой сливе, где они с братом разрисовывали посуду.

— Осторожней, дочка, — крикнул Бигу. — Прикрой кувшин какой-нибудь тряпкой, а то сядет муха и весь глянец испортит. Да, ты знаешь, — обратился он к Хади, — субедар женит своего единственного сына. «Сделай такие кувшины, — сказал он мне, — каких в наших краях и не видывали». Когда подружки придут поздравлять невесту его сына, он одарит каждую моим кувшином, полным розового масла. Одно слово — богач, глава деревни, сто рупий пенсии получает.

— А почему он кувшины у тебя покупает?

— Другие платят по рупии, а он заплатит по пяти, а может, и еще прибавит. Хороший человек, ничего не скажешь. Мне… — Бигу оглянулся на Шарфи и, когда та, взяв один из горшков, ушла в дом, сказал тихо: — Мне очень нужны деньги. Как-никак дочь на выданье.

— Но ведь у тебя есть еще сын-жених, — сказал Хади и тут же спохватился: «При чем тут сын?»

Но Бигу улыбнулся.

— Правильно говоришь. Одно только утешение в жизни, что есть у меня сын. Дочку сватать придут — пусть сыну невесту найдут. Кто сына в зятья возьмет — пусть дочери жениха найдет. Одного забирай, другого отдавай — вот это будет справедливо. А если сваты обойдут мой дом, так тому и быть, ничего не поделаешь. Дину уже восемнадцать, Шарфи на год моложе, другие в этом возрасте по нескольку детей имеют.

И, схватив Хади за плечи, Бигу закрутил его, как гончарный круг, но тот, улучив минуту, посмотрел ему прямо в глаза и спросил, отбросив всякое стеснение:

— А что ты скажешь, если я отдам свою Назу за твоего Дину?

— Я скажу, — ответил так же серьезно Бигу, смягчая свои слова улыбкой. — Я скажу, что отдам свою Шарфи за твоего Мурада.

— За Мурада?! — воскликнул Хади так громко, словно они находились в пустыне и вокруг на многие мили не было ни живой души. Потом, покосившись на Шарфи, продолжал шепотом:

— За Мурада? Да он еще ребенок. Ему и тринадцати еще нет.

— Горшок с кувшином сделать может? — спросил Бигу, пропустив мимо ушей слова Хади.

— Да он и глины-то замесить не умеет. Едва только освоил первую суру Корана, как сын Мулка Алима Али увез его с собой в Лахор. Сын Мулка служит в конторе адвоката, а Мурад у него в услужении. Говорят, даже плов научился варить.

— Значит, он в Лахоре?

— В Лахоре. С тех пор как ты его видел в последний раз, прошло шесть лет. Теперь ему уже скоро тринадцать.

— Навсегда на тринадцати не застрянет, — усмехнулся Бигу. — Пройдет пяток лет, и он Дину догонит. Твой отец с дедом были не меньше шести футов ростом, да и ты недалеко от них ушел. Я тебе едва до подбородка достаю. Дети растут, как тыква. Утром был маленьким, а к вечеру, глядишь, вон какой вымахал.

Слова друга обеспокоили Хади. Он подошел к Бигу и, положив ему руку на плечо, сказал:

— Но Мурад слишком молод для женитьбы.

— Бывает и так, — заметил Бигу, — что зрелость приходит, а счастья так и нет.

Хади собирался говорить с Бигу начистоту, но сейчас у него просто язык не поворачивался сказать, что его Назу стала для него настоящим несчастьем, хотя ей только пятнадцать лет. Что же ему делать с семнадцатилетней Шарфи до тех пор, пока Мурад не войдет в года? Как сможет он уберечь ее? Бедные отцы! Ведь какие теперь женихи пошли. Так просто они в дом не зайдут, им, как мулле, подавай угощение и подарки. Иначе они и не посмотрят на бедную девушку.

— Нет, правда, брат, — сказал наконец Хади. — Мурад слишком молод. — И тут же добавил, боясь, как бы Бигу не опередил его: — Пусть Дину возьмет мою Назу, а для Шарфи я сам найду жениха.

— Вот как? — отложив чубук, не без ехидства спросил Бигу. — Зачем же тебе искать жениха для моей дочери, найди его лучше для своей. Думаешь, только у тебя одного есть дочь? — продолжал он, всовывая ноги в туфли. — А ты и о других подумай, у них тоже есть дочери, и они любят их не меньше твоего.

И, открыв крышку трубки, он с такой поспешностью засеменил к печке, будто боялся, как бы там не погас огонь.

Хади не знал, куда деваться от стыда. Он чувствовал себя так, словно бы Бигу одним рывком сорвал с него все одежды и он предстал перед ним в первозданной наготе. Сейчас ему больше всего хотелось убежать куда-нибудь подальше и до конца дней своих не попадаться Бигу на глаза. Он чувствовал себя перед Бигу таким маленьким, таким ничтожным, ну просто как крыса.

— Хочешь затянуться? — спросил Бигу, внезапно появляясь перед ним с трубкой в руках, и продолжал, подсаживаясь к Хади: — Ну что ты так разволновался? Я знаю, о чем ты сейчас думаешь и зачем пришел ко мне впервые после стольких лет. — Даже больше тебе скажу: если бы ты не пришел ко мне, я бы сам к тебе пожаловал.

Хади воспрянул духом. Сделав несколько затяжек из трубки, он протянул ее Бигу, а тот, положив свою руку на руку Хади, сказал очень мягко:

— Послушай, а почему бы нам не сделать так?

— Как?

— Дину станет твоим зятем, а ты моим.

— Я?! — воскликнул Хади.

И, бросив украдкой взгляд на Шарфи, которая помешивала еду в горшке, наклонился к Бигу и, коснувшись его колена, переспросил:

— Я?

— Ну да, ты! А что особенного? Если у тебя чуть-чуть поседели виски, это еще не значит, что ты стал стариком. Тебе нет еще и сорока. Я прекрасно помню, когда ты родился. В то время я был совсем взрослым парнем и продавал на миянском базаре свои горшки и кувшины.

— Но как же я могу, брат Бигу? — взмолился Хади. — Что люди подумают? Они скажут, что я продал свою дочь ради того, чтобы самому жениться на молоденькой.

— А что скажут люди, если твоя дочь состарится в девках? И потом, что нам люди? На каждый роток не накинешь платок. Мы-то с тобой знаем своих дочерей. И глину замесить умеют, и посуду продать, и потолок побелить — на все руки мастерицы. Пусть себе болтают, нам-то что?

— Все это верно, — начал было Хади, но замолчал, так как в это время к ним подошел Дину с цыпленком в руках.

Под вечер, когда Хади стал собираться домой, Дину позвал Шарфи:

— Иди попрощайся с дядей!

Шарфи со всех ног, как маленькая девочка, подбежала к ним и, приветливо улыбаясь, остановилась перед Хади. Но, взглянув на него, смутилась и спряталась за спину брата, а Хади в замешательстве не подал руки Дину. Брат с сестрой так и остались стоять под сливой, молча глядя вслед гостю.

На улице Бигу обнял Хади.

— Ну так как? — спросил он.

— Быть по-твоему, — ответил Хади, сам удивляясь, как он так быстро согласился.

Бигу еще раз прижал его к груди, и они расстались.

* * *

После свадьбы Назу, выходя из дома, Хади избегал людей и, придя домой, старался не попадаться на глаза Шарфи.

Когда вечером, покончив с домашними делами и перемыв посуду, Шарфи гасила лампу и ложилась спать, Хади долго еще ворочался на постели. Едва он закрывал глаза, ему мерещилось, будто со всех сторон на него сыплются искры, точь-в-точь как звезды во время фейерверка, и Хади становилось страшно. Тогда он вставал, открывал потихоньку дверь и выходил на свежий воздух. Поеживаясь от ночной прохлады, Хади долго ходил по двору, думая о Шарфи. То он вспоминал, как она разрисовывает кувшины, то как раздувает огонь в печи и, устав, присаживается отдохнуть. Щеки ее горят, глаза сияют.

В такие минуты ему нестерпимо хотелось подойти к Шарфи, вытереть ее слезящиеся от дыма глаза концом своей чалмы, взять ее лицо в свои ладони, заглянуть в него, как в книгу, и спросить:

— Шарфи, что же теперь будет?

И вот в одну из таких ночей Хади вдруг остановился посреди двора и решительно зашагал к дому. Он осторожно вошел в комнату, запер за собой дверь, зажег лампу и подошел к Шарфи. Шарфи спала, прикрыв глаза рукой. Одна коса ее свешивалась с постели. Хади осторожно дотронулся до нее, будто это была не коса, а нежный цветок. Но Шарфи проснулась и, приподнявшись на постели, обвила руками шею Хади. Она привлекла его к себе, усадила рядом и, уткнувшись головой ему в плечо, стала тихонько всхлипывать. Потом, зарывшись лицом в его бороду, так расплакалась, что едва не изошла слезами. Хорошо, что Хади сумел успокоить ее.

В тусклом желтом свете лампочки Хади казался злым духом, ему самому было впору заплакать.

Но он не заплакал. Мягко отстранив от себя Шарфи, он подошел к лампочке и сделал огонь посильнее, потом вернулся, поставил лампочку рядом с постелью и начал пристально разглядывать лицо девушки. Шарфи сразу же перестала плакать, вытерла мокрые от слез щеки, пригладила волосы и улыбнулась. Она так близко наклонилась к лампочке, что наверняка опалила бы себе ресницы, если бы Хади не удержал ее. Хади принялся вытирать концом чалмы мокрые глаза и щеки Шарфи, а она смирно сидела на постели, словно ребенок, подняв вверх подбородок. Хади пригладил ей волосы, отнес лампочку в нишу и задул ее. Потом снова сел рядом с Шарфи, положил ее голову себе на плечо и, легонько поглаживая ее шею, шепнул ей на ухо:

— Шарфи.

— Слава Аллаху! — воскликнула Шарфи, прижимаясь к нему. — Ты, оказывается, знаешь, как меня зовут.

* * *

За несколько лет, прошедших после женитьбы, Хади наделал столько кувшинов, горшков и пиал, сколько другой горшечник не сделает за всю свою жизнь. Помогая мужу в работе, просеивая через сито песок или замешивая глину, Шарфи всегда напевала песенку. А Хади старался вращать гончарный круг в такт пению. Они придумали веселую игру. Каждый раз, вынимая из печи кувшин после обжига, Хади постукивал по нему камешком или палочкой и, если звук был чистым и звонким, говорил:

— Я слышу твой голосок, Шарфи.

Шарфи глядела на него с любовью и нежностью. Если же кувшин попадался с трещиной, Шарфи с восторгом кричала:

— А это твой голос, Хади, я слышу твой голос.

И оба они, словно дети, весело смеялись.

Соседки, глядя на них, говорили, что Шарфи ни чуточки не повзрослела после свадьбы, а Хади день ото дня молодеет, и, когда Шарфи отлучалась к колодцу, сообщали об этом Хади, на что тот с улыбкой отвечал:

— Вот и хорошо. Если я не буду молодеть, так ведь мне стареть придется. А сейчас я забыл, что такое головная боль и кашель.

За эти годы Шарфи родила Хади сына, но ребенок умер через два дня. Потом отец Шарфи схватил воспаление легких, и Шарфи пришлось ухаживать за ним.

Дину с Назу отправились в Лайпур на заработки, и через некоторое время от них пришло письмо.

«Что нам делать в деревне? — писали они. — Возиться с глиняной посудой, когда в городе мы пьем чай из фарфоровых пиал?»

Несколько раз приезжал Мурад. Он держал себя так важно, будто по меньшей мере сдал экзамен на бакалавра искусств. Он даже разучился говорить по-деревенски и все слова произносил на городской манер. От волос его за версту несло пальмовым маслом. У него уже начали пробиваться усы. Можно было подумать, что его вытянули в длину, держа за голову и за ноги, — так сильно он вырос. Мурад курил сигареты, вставляя их в длинный блестящий мундштук. Отцу и Шарфи он всегда привозил подарки: то конфеты в коробочках и разноцветных обертках, то позолоченный гребень, то зеркальце.

Но в последний его приезд стряслась беда. Принадлежа к касте гончаров, Мурад завел любовную интрижку с девушкой из касты прачек. Плененный чарами своей возлюбленной, он подарил ей кофточку фасона «Леди Гамильтон» и два флакона духов. Казалось, аромат их вместе со сплетнями распространился по всей деревне, хотя мать отобрала у дочери подарки и заперла их в сундук.

Из-за этой истории Хади как-то сразу осунулся и постарел лет на десять, а Шарфи ходила как в воду опущенная. До поздней ночи толковали супруги о том, как помочь горю, и наконец решили как можно скорее вызвать Мурада из города и женить.

Но не прошло и недели, как Мурад сам заявился, на этот раз со всеми пожитками и постелью.

Он объяснил недоумевающему отцу, что получил расчет потому, что хозяину, сыну Мулка Алима Али, нужен бой, а он, Мурад, уже стал взрослым.

Но через несколько дней Мулк Алим Али пригласил к себе Хади и прочел ему письмо своего сына. В письме говорилось, что сын Мулка отправил Мурада домой, так как тот запятнал его честь. Оказалось, что Мурад отдал всю свою получку соседской прислуге, а вечером привел ее к себе в комнату. Сын Мулка зашел зачем-то в комнату Мурада и застал их там. Служанку он выгнал на улицу, а Мураду купил билет, посадил его в поезд и отправил домой. Но соседские слуги узнали об этом, и уже на следующий день вся история стала известна в конторе, где служил сын Мулка. В конце письма он советовал Хади держать Мурада на привязи, так как тот отъелся на городских харчах и может бог знает что натворить.

Дома Хади отвел Шарфи в сторонку и все ей рассказал.

Шарфи долго сидела, подперев рукой щеку, а потом сказала:

— Женить его надо как можно скорей, а то глаз некуда будет девать от стыда. Бери триста рупий, которые мы скопили, и завтра же отправляйся искать невесту. Кто знает, сколько еще бед он натворит! Дети — это большое счастье, но за ними нужен глаз да глаз. Оставь их без присмотра, и они мигом наберутся всего самого дурного.

Хади изумился, откуда у Шарфи столько мудрости, и тут увидел Мурада, который, мурлыкая себе что-то под нос, шел по двору с трубкой в зубах.

Хади тяжело вздохнул и, накинув одеяло на плечи, вышел во двор.

Отозвав Мурада в сторонку, он рассказал ему о письме.

— Врет он все! — возмутился Мурад. — Сам-то хорош! Да если я расскажу о его проделках, Мулку Алиму Али останется прыгнуть в колодец со стыда. А папаша, думаешь, ангел? Его сынок мне про него говорил…

— Ты гончар! — оборвал его Хади, возмущенный до глубины души.

— Сын гончара, — дерзко ответил Мурад. — И никуда от этого не денешься. Принцем не назовут.

Хади словно окатили ушатом холодной воды.

— Моя вина, — сказал он. — Я отпустил тебя в Лахор, позволил дышать городским воздухом, не внушил тебе, что у гончаров есть своя честь, которой надо дорожить.

— Тогда ответь мне, — сказал Мурад, вплотную подходя к отцу и глядя ему в глаза, — где была твоя честь, когда ты продал родную дочь, чтобы самому жениться на молоденькой?

Хади размахнулся и ударил Мурада по щеке. Пощечина была такой звонкой, что воробьи взлетели с забора, а Шарфи, сидевшая на пороге, в испуге вскочила со своего места.

Мурад растерянно топтался на месте, а Хади, заплакав навзрыд, закрыл лицо одеялом и, отвернувшись к стене, сел на землю.

Шарфи подбежала к нему, но Мурад опередил ее и, обняв отца за плечи, закричал:

— Прости меня, отец, прости! Припадаю к твоим ногам, целую стопы твои. Он написал неправду, поэтому я так рассердился.

Хади вытер слезы и, как обиженный ребенок, смотрел на Шарфи, взглядом спрашивая ее: «Ты все слышала?» А Шарфи стояла молча, скрестив руки на груди. Когда Мурад ушел, она помогла мужу подняться и, отряхнув на нем одежду, сказала:

— Ступай и сделай, как я сказала. Я тоже пойду. Сегодня обойдемся без горячего. Найдем что поесть.

* * *

Хади исходил все окрестные деревни, а Шарфи — все дома гончаров своей деревни, но результаты были не утешительными. Почти в каждой семье, помимо дочерей, были и сыновья, которых нужно было женить, а где были одни дочери, родители и слышать не хотели о том, чтобы отдать невесту меньше чем за тысячу двести рупий. Супруги совсем отчаялись.

А тут случилась новая беда. Мурада застали с Навари, дочкой прачки. Братья Навари погнались за Мурадом, и, если бы не гончары, эти молодцы разнесли бы дом Хади.

В тот же день субедар вызвал к себе Хади и предупредил, что если Мурад еще раз позволит себе что-либо подобное, то пусть не ждет пощады.

— Жени ты поскорей своего щенка, — закончил субедар, — иначе его либо прирежут, либо посадят в тюрьму.

Возвращаясь домой, Хади ни на кого не смотрел, хотя знал, что все взоры обращены на него. Ребятишки толпились в дверях, а некоторые женщины даже залезли на крышу, чтобы увидеть его.

Полумертвый от горя, он вернулся домой и, ни слова не сказав Мураду, излил душу Шарфи. Они поплакали вдвоем, а потом, вытерев слезы, пошли в дом горшечника Надира, где им однажды уже отказали, но не так решительно, чтобы нельзя было попытать счастья еще раз.

Глаза у обоих были заплаканы, и, когда они плелись по деревне, низко опустив голову, даже ребенку было ясно, куда и зачем они идут.

Надира они застали во дворе. Он как раз отдыхал от работы, присев на кровать.

Шарфи низко поклонилась, коснувшись рукой ног Надира, а Хади положил к его ногам свою чалму. Потом оба сели на землю и принялись плакать, размазывая по лицу слезы.

Надир поднял чалму и надел ее на голову Хади, а потом сбегал в дом и принес низенькую скамеечку для Шарфи. Хади же он усадил рядом с собой на постель.

— Я все знаю, — сказал Надир. — Единственный выход — это женить твоего сына на моей дочери. Для этого ты и пришел ко мне. Но, брат, войди и в мое положение. Мне тоже надо как-то жить на этом свете. Дочь я отдам тебе, а сам останусь один? Давай вот как сделаем. Найди мне какую-нибудь вдову, тогда я отпущу дочку. Может, тебе и не понравится, что я сказал, но я человек прямой и люблю правду. Как только вы устроите дело со вдовой, я тут же приведу дочь к тебе в дом. Оно конечно, мальчишка твой опозорен, но что такое позор? Все равно что пыль на листьях дерева. Подует ветер — и нет ее. Клянусь Аллахом, давай твою руку.

Надир протянул Хади руку, и тот немедленно вложил в нее свою.

Договорившись обо всем, супруги вернулись домой. Забившись в самый темный угол комнаты, они бросились друг другу в объятия.

— Найдем! — воскликнула Шарфи. — Не может быть, чтобы не нашли!

— Сходим посмотрим, — отозвался Хади, усаживаясь на постель.

В их округе жило четыре вдовы. На другой день с утра они обошли всех вдов сначала в своей деревне, потом в соседних и под вечер вернулись домой, едва волоча ноги от усталости.

Если родители девушек просто отказывали им, то родственники вдов ругали и оскорбляли их, как могли.

Мурад весь день просидел во дворе, куря трубку.

Еще два дня Шарфи и Хади с тревогой заглядывали друг другу в глаза. А на третий день Хади вдруг вспомнил о вдове горшечника, которая жила в маленькой деревне за двадцать километров от них. Отец ее приходился Хади дальним родственником.

Посоветовавшись с Шарфи, Хади на рассвете отправился в путь.

Возвратился он домой поздно вечером, совершенно разбитый. Миновав квартал прачек, Хади собирался уже повернуть за угол, когда заметил на противоположной стороне улицы две тени у стены. Хади остановился и в страхе огляделся по сторонам. Ему показалось, что все жители деревни сбежались смотреть на него.

— Мурад! — сам не зная почему, крикнул Хади.

Одна из теней отделилась от стены.

— Марш домой! — приказал Хади.

Тень быстро зашагала вдоль по улице, Хади — вслед за ней. Во дворе Хади схватил Мурада за руку и, с отвращением глядя на него, сказал:

— Сиди дома и не смей никуда выходить. Завтра я устрою твою свадьбу.

— Неужели тебе удалось? — закричала Шарфи, подбежав к мужу и схватив его за руку. Но, взглянув на Хади, она в страхе отпрянула назад. — Что с тобой? На тебе лица нет, твои руки холодны как лед!

Хади не проронил ни слова.

— Да говори же, что случилось, почему ты молчишь?!

— Шарфи, — тихо позвал Хади. Он был словно во сне. — Шарфи, — все так же безучастно повторил он, — я развожусь с тобой. — И вдруг закричал, словно его прорвало: — Развод! Развод! Развод!

И, перешагнув через упавшую без чувств Шарфи, выбежал со двора.

Толчком распахнув дверь, Хади словно привидение, появился в дверях дома Надира.

— Ты клялся великим Аллахом? — спросил Хади перепуганного Надира.

— Да, — подтвердил тот.

— Тогда приводи ко мне в дом свою дочь.

Проснувшись от громких голосов, девушка стремительно вбежала в комнату.

— Значит, выгорело дело? — спросил Надир.

— Выгорело, — эхом отозвался Хади.

— Как же это?

— Я развожусь с женой. — Голос Хади дрогнул.

Перевод с урду В. Быковой.

Саадат Хасан Манто

НОВЫЙ ЗАКОН

Рассказ

Саадат Хасан Манто (1912—1955) — известный новеллист, переводчик произведений западных и русских писателей на язык урду. Составитель и переводчик сборника «Русские рассказы», автор статей о русских и советских писателях. Рассказы С.-Х. Манто собраны в четырех сборниках: «Холодное мясо» (1950), «За занавесом» (1953), «Вверху, внизу и посредине» (1954), «Грешные дочери, грешные отцы» (1955).

Отдельные рассказы Манто переведены на русский язык.

Среди кучеров на конном дворе Мангу слыл самым умным и сведущим. И, хотя человеком он был совсем необразованным, — в школу ходить ему не пришлось, — Мангу знал решительно все и обо всем. Если кто-нибудь из его товарищей интересовался политическими событиями в мире, он мог смело обращаться к Учителю Мангу и по любому вопросу получал самый исчерпывающий ответ.

Как-то давно, когда еще только прошел слух о войне в Испании, Мангу узнал об этом из разговоров своих пассажиров и, похлопывая своего друга Гама Чоудхри по широченному плечу, сказал пророческим тоном:

— Вот помяни мое слово, в Испании на днях начнется война.

И на вопрос Гама Чоудхри, где находится Испания, не моргнув глазом ответил:

— За границей, а то где же еще?

Как же вырос авторитет Учителя Мангу, когда все узнали о войне в Испании! Усевшись в кружок перед конюшней выкурить по трубочке, кучера наперебой восхваляли Учителя Мангу, а он в это время катил на своей одноколке по сверкающей Мал-род, беседуя с пассажиром о последних индо-мусульманских столкновениях.

В тот день, когда он под вечер вернулся на конный двор, лицо его было необычайно красным. Он долго сидел с друзьями, молча покуривая трубку, но как только разговор зашел об индо-мусульманских волнениях, сказал задумчиво, стащив с головы чалму и сунув ее под мышку.

— Вся эта поножовщина — дело рук одного дервиша. Слыхал я от стариков, что однажды император Акбар[178] приказал схватить святого дервиша. Он до тех пор мучил его, пока святой в гневе не проклял Индию на все времена, сказав: «Пусть распри и междоусобицы вечно раздирают страну!» И заметьте, со времен Акбара так и не прекращается индо-мусульманская вражда.

Вздохнув, Учитель Мангу снова затянулся и продолжал:

— Эти конгрессисты[179] хотят освободить Индию, а я вам вот что скажу — пусть хоть сто лет стараются, ничего у них не выйдет. Самое большее, на что они способны, так это заставить англичан уйти. Но тогда придет кто-нибудь другой, и индийцы навсегда останутся рабами. Да, совсем забыл: еще святой дервиш предсказал, что Индией вечно будут править чужестранцы.

Учитель Мангу ненавидел англичан лютой ненавистью. На это у него было много причин.

Во-первых, они ввели в Индии свои законы и чинили произвол. А сколько обид терпел он от английских солдат! Они обращались с ним как с самой последней собакой. В довершение ко всему, Учителю Мангу очень не нравился цвет их кожи. Стоило ему увидеть белое или, еще того хуже, красное, потное лицо англичанина, как к горлу его подступала тошнота. Мангу говорил, что такое лицо напоминает ему разлагающийся труп. Если же ему случалось поссориться с каким-нибудь англичанином, то у него на весь день портилось настроение. Кое-как он дотягивал до вечера, а вернувшись на конный двор, отводил душу, ругая обидчика последними словами.

— Пришли в гости, а остались хозяевами! — в сердцах нахлобучив чалму, говорил Мангу. — И все время пакостит нам это обезьянье племя! А ведь боятся нас, хотя мы издавна верно им служим!

Но этого Учителю казалось мало, и он старался залучить кого-нибудь из приятелей, чтобы до конца излить душу:

— Глядеть на них противно! Рожи словно у прокаженных. Ну чистые покойники. Начнут по-английски лаять — любую собаку перебрешут! Так бы и дал в морду, да руки марать неохота: за оскорбление для себя почитаю…

Высказавшись так, Учитель Мангу сморкался в широкий рукав и продолжал уже спокойнее:

— Клянусь всевышним, осточертели они мне со своей придурью. А спеси-то у этих вице-королей[180] сколько! Как увижу такого нечестивца, веришь, вся кровь в жилах и закипает. Издать бы такой закон, чтобы духу их здесь не было. Тогда бы мы зажили!

И вот однажды Учитель Мангу вез двух коммерсантов. Они ехали из суда, где разбиралось какое-то финансовое дело, и обсуждали проект новой конституции.

— Слыхал, — сказал один, — с первого апреля вводится новый закон? Неужели все изменится?

— Все не все, но Индия наконец получит свободу.

— А с процентами как? Тоже примут новый закон?

— Это дело спорное. Спрошу завтра у кого-нибудь из юристов.

Сердце Мангу до краев наполнилось радостью.

Обычно он осыпал свою лошадь проклятиями и поминутно хлестал ее кнутом, но сегодня Мангу то и дело оборачивался к своим пассажирам, лихо подкручивая усы, и, ласково похлопывая вожжами коня, приговаривал:

— Веселей, веселей, дружок!

Доставив пассажиров по адресу, Учитель Мангу поехал на Анаркали, — он не мог отказать себе в удовольствии заглянуть в кондитерскую лавку Дину. Он с наслаждением выпил пол-литра сыворотки, обсосал усы и, смачно рыгнув, громогласно выругался на всю лавку:

— Ах, туды их растуды!

Вернувшись вечером на конный двор, Учитель Мангу, к своему великому огорчению, не застал там никого из приятелей. Он принес такую великолепную, такую удивительную новость, а на конном дворе, как на грех, ни души.

Зажав под мышкой кнут, Мангу с полчаса расхаживал под железным навесом, изнемогая от нетерпения. В голове у него роились мысли необыкновенно приятные. Известие о введении нового закона словно бы перенесло его в другой мир. А как теперь будет то, а как это? — думал он. Вдруг он вспомнил фразу, сказанную одним из седоков: «А как с процентами?» Усмехнувшись в густые усы, Учитель Мангу добродушно ругнул коммерсанта:

— Ишь, процентов захотел, вошь-кровопийца! Новый закон что кипяток для таких, как ты!

Радость распирала Мангу. Но вдруг он подскочил, подумав об англичанах: «А ведь эти белые крысы (иначе он их не называл) теперь носа не высунут из своих нор!»

Не успел Натху Гунджа появиться на конном дворе с чалмой под мышкой, как Мангу бросился к нему, схватил за руку и радостно закричал:

— Такую новость принес вам, такую новость! У тебя от радости на лысине волосы вырастут! — И, захлебываясь от восторга, Мангу принялся рассказывать о новом законе. Несколько раз он прерывал свой рассказ и, хлопая Натху по плечу, восклицал:

— Помянешь мое слово, не обошлось здесь без «русской свободы»!

Учитель Мангу многое знал о Советском Союзе, слышал, что советские люди построили в своей стране социализм, и одобрял все их новшества. Вот почему он связывал новую индийскую конституцию с «русской свободой» и считал, что на решение в пользу нового закона, который должен все изменить, повлияла «русская свобода».

Движение краснорубашечников[181] в Пешавере и других городах Индии, «русская свобода» и, наконец, новая конституция представлялись Учителю Мангу звеньями одной цепи. Более того, стоило Учителю услышать об аресте террористов, пытавшихся бросить бомбу, или о судебном процессе по обвинению в мятеже, как ликованию его не было предела, — подобные события, с его точки зрения, являлись предвестниками нового закона.

Как-то раз Мангу вез двух адвокатов и, затаив дыхание, прислушивался к их разговору.

— Вторая часть конституции, — говорил один, — federation[182], а это совершенно не укладывается у меня в голове. Подобной federation не встречалось в истории человечества. С политической точки зрения подобная federation является ошибочной. Да и вообще, federation ли это?

Поскольку адвокаты пересыпали свою речь английскими словами, Учитель Мангу уловил лишь общий смысл их беседы и решил, что они против введения нового закона в Индии и не хотят, чтобы их родина стала свободной. В душе проклиная своих пассажиров, Учитель Мангу бросал на них злобные взгляды.

Когда он бранил кого-нибудь на своем ломаном английском, он испытывал двойную радость: и оттого, что к месту употребил «ученое» слово, и оттого, что нашел в себе смелость так обозвать почтенное лицо.

Спустя три дня к Мангу сели студенты из правительственного колледжа. Они тоже говорили о новой конституции.

— Новая конституция окрылила меня! — воскликнул один. — Если только господин N пройдет в члены Ассамблеи, я уверен, появится возможность получить работу в правительственном учреждении.

— Разумеется, а почему бы и нет? — поддержали его другие.

— По крайней мере, не будет столько безработных с учеными степенями.

После этого новый закон приобрел еще большее значение в глазах Учителя Мангу, и он казался ему таким же реально существующим, как новая яркая игрушка для ребенка.

Мангу пытался представить себе новый закон в облике то одной, то другой вещи, однако чаще всего перед глазами вставала сбруя его лошади, которую он два года тому назад купил у ростовщика Чоудхри Худа Бахиша, предварительно хорошенько поторговавшись. На этой сбруе, пока она была новой, словно золото, горели медные бляхи и накладные украшения. И теперь каждый раз, когда Учитель Мангу думал о новом законе, он вспоминал эту блестящую, сверкающую на солнце сбрую.

Одни хвалили новый закон, другие ругали, однако представление Учителя о новом законе оставалось неизменным. Мангу был твердо уверен, что едва новый закон вступит в силу, как трудности кончатся, споры разрешатся и все вокруг обновится, на радость людям.

И вот до наступления первого апреля осталось всего несколько тихих часов ночи. Было не по сезону прохладно, в воздухе веяло свежестью.

Учитель поднялся до рассвета, вывел из стойла лошадь, запряг ее и выехал со двора. Настроение у него было восторженное: сегодня он увидит наконец новый закон.

В холодном предутреннем тумане Мангу несколько раз проехал по базару, но ничего необычного не заметил. Все, за исключением султана на голове его лошади, выглядело старым — старым, как небо. Этот султан из ярких перьев он по случаю великого события купил вчера у ростовщика Чоудхри Худа Бахиша, заплатив за него четырнадцать с половиной ан. Ведь сегодня Учитель Мангу жаждал увидеть новые цвета, новые краски.

Цокот лошадиных подков по мокрой мостовой, улица, освещенная двумя рядами электрических фонарей, витрины магазинов, звон колокольчика на шее лошади, люди, идущие на базар… Что в этом нового? Да ничего. Но Учитель Мангу не терял надежды. «Рано еще», — думал он, и эта мысль приносила ему утешение. Вдруг его осенило: «Верховный суд открывается только в девять часов! Как же можно увидеть новый закон раньше девяти?»

Когда его тонга[183] поравнялась со зданием правительственного колледжа, часы над подъездом торжественно пробили девять. Студенты, толпившиеся у дверей, были одеты как всегда, но, вероятно, потому, что Мангу ждал чего-то необычного, их одежда ему показалась неряшливой.

Мангу повернул направо и вскоре вновь оказался на Анаркали. Некоторые лавки уже открылись, народу заметно прибавилось, возле кондитерской Дину толпились завсегдатаи. Украшения в витрине ювелира так сверкали, переливаясь всеми цветами радуги, что невозможно было пройти мимо. На проводах сидели голуби, время от времени затевая между собой драку. Хорошо знакомая и давно потерявшая для Учителя Мангу интерес картина. Где же новый закон? Мангу хотел видеть его так же ясно, как свою лошадь.

Всякий раз, когда жена ожидала ребенка, Мангу в последние два-три месяца буквально не находил себе места. Он, конечно, знал, что ребенок родится в положенный срок, но ему не терпелось хоть разок взглянуть на младенца до того, как он появится на свет, и, не в силах побороть в себе это чувство, Мангу по нескольку раз на дню принимался прощупывать живот жены, прикладывая к нему ухо, но это ни в коей мере не удовлетворяло его любопытства. Измученный ожиданиями, он как-то стал попрекать жену:

— Валяешься целыми днями, как мертвая! Встань, пройдись! Разве не понимаешь, что тебе надо окрепнуть, набраться сил, иначе как ты дашь жизнь ребенку?

Отличаясь необыкновенной живостью и любознательностью, Мангу ни к чему не оставался равнодушным и в любом деле принимал самое активное участие, стремясь как можно скорее проникнуть в самую суть. Зная эти черты характера своего мужа, Гангади обычно говорила ему:

— Колодец еще не вырыт, а ты уже хочешь напиться.

Поэтому легко понять, с каким нетерпением ожидал Учитель того дня, когда новый закон вступит в силу. Он вышел встречать его так же, как выходил на демонстрацию, устроенную в честь Ганди или Джавахарлала Неру.

Степень значимости того или иного государственного деятеля Учитель Мангу определял несколько своеобразно: в зависимости от числа демонстрантов и сорта цветов, из которых была сплетена гирлянда, надеваемая вождю на шею. Если вождя украшала гирлянда из желтых ноготков — в представлении Мангу это был большой человек. Когда же из-за давки среди демонстрантов вспыхивали потасовки, государственный деятель приобретал в глазах Мангу еще больший вес. С той же меркой собирался Учитель подойти и к новому закону.

Выехав с Анаркали, Учитель медленно двинулся по залитой солнцем Мал-род, как вдруг напротив магазина автомобилей его остановил пассажир, желавший ехать в военный городок. Назвав цену, Мангу стал понукать коня, а про себя подумал: «Это даже неплохо. Съезжу в военный поселок, может быть, там что-нибудь узнаю о новом законе».

Отвезя пассажира, Учитель вынул из кармана сигарету, размял ее между пальцами, закурил и, пересев с переднего сиденья на заднее, устроился поудобнее. Когда Мангу не искал пассажира или когда ему хотелось получше рассмотреть, что происходило на улице, он всегда пересаживался на заднее сиденье и отпускал вожжи, отчего конь очень скоро переходил с рыси на шаг.

Лениво и мерно шагала лошадь, и так же медленно, в такт ее шагам, текли мысли Мангу. В голове его рождались различные догадки и предположения. Он вспомнил, что ему предстоит получить в муниципалитете новый номер для своей повозки, и стал думать, как повлияет новый закон на это важное дело. Он так был погружен в свои мысли, что не сразу услышал, когда его окликнули. На противоположной стороне улицы, возле фонарного столба, стоял англичанин и махал ему рукой, подзывая тонгу.

Как известно, Учитель Мангу терпеть не мог англичан. И сейчас ненависть вспыхнула в нем с новой силой. Первым его побуждением было проехать мимо, оставив англичанина торчать у столба, но потом он подумал: «Глупо бросаться деньгами. Султан стоил мне четырнадцать с половиной ан, возьму-ка я их из его кармана. Поехали!»

Лихо развернув тонгу на пустынной и широкой улице, Мангу подкатил к столбу и, осадив лошадь, спросил англичанина, по-прежнему оставаясь на заднем сиденье:

— Куда прикажете, бахадур-сахиб?[184]

В голосе Мангу совершенно отчетливо звучала издевка. Произнося почтительное обращение, он скорчил уморительную гримасу — углы его губ опустились, усы обвисли, щеки прорезали две глубокие морщины. Он учтиво улыбался, но в груди бушевало пламя, способное испепелить англичанина.

И когда англичанин, прикуривавший за столбом, шагнул к повозке, взгляды их встретились. Словно две пули, выпущенные одновременно целившимися друг в друга противниками, они, вспыхнув, огненным смерчем унеслись вверх. Мангу не спускал глаз с англичанина, он смотрел на него так, будто хотел стереть в порошок каждую частицу его существа, а англичанин отряхивал пылинки со своих синих брюк и, казалось, стремился спасти хоть что-то от посягательств Мангу.

— Ну как, поедем, или опять будешь скандалить? — спросил наконец англичанин, затянувшись сигаретой.

«Он! — промелькнуло в голове Мангу, и сердце его бешено заколотилось. — Он, он!» — повторял Мангу про себя, убедившись, что перед ним тот самый англичанин, который в прошлом году, пьяный до потери сознания, учинил скандал. Учителю Мангу пришлось в тот раз выслушать много обидных слов и оскорблений. Он, конечно, мог бы вправить мозги белому и положить его на обе лопатки, но почел за благо стерпеть, так как знал, что в подобного рода конфликтах суд никогда не принимает сторону кучеров. Но то был прошлый год, а сегодня новый закон вступил в силу.

— Куда прикажете? — Вопрос Мангу прозвучал резко, как удар хлыста.

— В Хираманди.

— Это будет стоить вам пять рупий, — сказал Мангу, лихо подкручивая усы.

— Пять рупий? Да ты спятил!

— Да, пять рупий, — упрямо подтвердил Мангу, и его волосатая рука сжалась в кулак. — Ну как, поедем или будем зря болтать?

Вспомнив прошлогодний случай, англичанин недооценил могучей груди Учителя Мангу. Он решил, что и на этот раз без труда одержит победу и кучеру придется лишь помалкивать. Он вплотную подошел к тонге и постучал по спине Мангу камышовой тросточкой, предлагая ему освободить место.

Несколько мгновений Учитель Мангу смотрел на англичанина так, словно желал раздавить его тяжестью своего взгляда, потом, как стрела, выпущенная из лука, сорвался со своего места и нанес англичанину сокрушительный удар в подбородок. Затем соскочил с тонги и набросился на него с кулаками.

Пораженный англичанин сначала только пытался увернуться от увесистых кулаков Учителя, но, увидев, что тот совсем обезумел и в глазах его появился зловещий блеск, начал кричать. Но эти крики только придали Мангу силы. Он с удвоенной яростью набросился на англичанина, бил его куда попало, приговаривая:

— Даже первого апреля у тебя не убавилось наглости! Даже первого апреля у тебя не убавилось наглости! Нет, шалишь, милок, теперь наша власть!

Собралась толпа. Подоспевшие полицейские с трудом оторвали Мангу от англичанина. Мангу стоял между двумя полицейскими, грудь его тяжело вздымалась, на губах выступила пена. Глядя на изумленную толпу сияющими глазами, он говорил прерывающимся от возбуждения голосом:

— Отошло ваше время, кончились ваши веселые денечки! Теперь новый закон, милок, новый закон!

А англичанин, прикрывая рукой разбитое лицо, с глупым видом переводил взгляд с Мангу на толпу, с толпы снова на кучера.

Мангу повели в участок. По дороге он, не переставая, выкрикивал:

— Новый закон! Новый закон!

Но никто его не слушал.

— Новый закон! Новый закон!

— Что ты мелешь? Новый закон, старый закон — не все ли равно?

И Учителя Мангу посадили под замок.

Перевод с урду В. Быковой.

ШРИ-ЛАНКА

Гунадаса Амарасекара

ВЕЛОСИПЕД

Рассказ

Гунадаса Амарасекара (род. в 1929 г.) — романист и новеллист, пишет на сингальском языке.

Его роман «Невольники судьбы» и отдельные рассказы переводились на русский язык.

— Ба, наш Сиядорис, кажется, велосипедом обзавелся?! — воскликнул один из крестьян. В возгласе его слышались удивление и насмешка. Сиядорис покупал в лавке масло для велосипедного фонаря. Когда он услышал эти слова, по лицу его расплылась самодовольная улыбка.

— А то как же! Еще несколько дней назад купил, и обошелся он мне дешевле, чем я думал, — с гордостью сказал он.

— Сколько же ты заплатил? — спросил кто-то.

Глазки Сиядориса хитро блеснули. Помолчав немного, он важно ответил:

— Да если уж правду сказать, пришлось отдать кругленькую сумму. Зато велосипед хороший. Вот только краска немного пооблезла…

— Наверное, рупий сорок ухлопал, не меньше… А вида-то никакого.

— Да, около того, — ответил Сиядорис и замолчал.

Последнее замечание пришлось ему явно не по вкусу.

— Что там вид! — снова заговорил он, как бы успокаивая себя. — Вот покрашу, и будет как новенький.

Он стал наливать масло в фонарь.

— Что, в темноте заблудиться боишься? — крикнул кто-то, и все захохотали.

Сиядорису и в голову не приходило, что над ним издеваются. При посторонних людях он всегда робел, а окружающие это прекрасно видели и не упускали случая пройтись на его счет. Сам же он заискивал перед всеми, особенно перед теми, кто побогаче. Трудно сказать, был ли Сиядорис труслив от природы или это нищета сделала его таким. Он постоянно казался запуганным, словно провинившийся мальчик.

Работал Сиядорис на каучуковой плантации, занимавшей около десяти акров. Он делал надрезы на деревьях и выполнял другую работу. Плантация была разбита совсем недавно, и много времени уходило на расчистку участков. Сиядорис трудился с утра до вечера, а работы не убывало, иногда ему казалось, что всей жизни не хватит на то, чтобы привести плантацию в порядок.

Жил он со своей семьей в глинобитной хижине у подножья холма, недалеко от шоссе. Со двора было видно это шоссе, бегущее вдоль ручья, затем петляющее среди рисовых полей.

Во дворе росла удивительная кокосовая пальма — ее ствол метра в полтора стлался по земле. Сиядорис, возвратившись с плантации, любил посидеть на этой созданной самой природой скамье. Он сажал к себе на колени младшего сына и рассказывал ему о дороге, пришедшей сюда издалека, о полях, о горах.

— Гляди, сынок, дядя на велосипеде едет. Какой-то узел везет. Видишь?

Ребенок вертелся на отцовских коленях, упирался ножками в грудь, хватал отца за нос, за губы, пытался засунуть ему ручонку в рот, а Сиядорис продолжал:

— Смотри, как колеса вертятся. Ишь как быстро едет… вот уж и у поворота… вот мимо лавки проехал.

Ребенок затихал, а потом, как будто разделяя восторг отца, начинал подпрыгивать, пытаясь встать на ножки.

— Эх, сынок, был бы у твоего папки велосипед, взял бы он тебя, и помчались бы мы как ветер! Ух-ух-ух… — смеялся Сиядорис, подбрасывая малыша кверху.

Еще несколько лет назад Сиядорис твердо решил купить велосипед. «Хочешь не хочешь, а без него мне с работой никак не управиться», — не раз говорил он себе. И то верно — без велосипеда ему было нелегко! До плантации две-три мили; выходил Сиядорис из дома в восемь часов, но к этому времени дорога уже находилась во власти солнца, и на открытых местах его лучи жгли немилосердно. Еще хуже было в полдень, когда Сиядорис возвращался домой. Солнце беспощадно пекло непокрытую голову и плечи, а асфальт жег босые ступни, как раскаленное железо. «Хоть бы одно деревце», — Сиядорис сворачивал с дороги на побуревшую от зноя траву. Сколько раз он говорил себе, что лучше голодать, чем жить такой жизнью!

Иногда кто-нибудь обгонял его на велосипеде. С завистью глядя вслед счастливцу, Сиядорис проклинал судьбу. Он и десяти шагов еще не сделает, а велосипеда уж как не бывало — сверкнет никелем колес и исчезнет! У кого есть велосипед, тому не страшны солнце и зной. Когда же он сможет купить себе велосипед? Для этого нужно рупий сорок пять. А ему так редко удается отложить сколько-нибудь значительную сумму. Денег не хватает, вечно приходится занимать. Но и занять две-три рупии не так-то просто. Вдосталь накланяешься да еще поработаешь даром, прежде чем их получишь… Зато как будет хорошо, когда он наконец купит велосипед! Асфальт больше не будет жечь ноги, а солнце опалять голову и спину. И на дорогу не придется убивать столько времени. Шурша шинами, слегка наклоняясь на поворотах, велосипед за несколько минут проделает весь путь. Мечтая о будущем, Сиядорис забывал о сегодняшнем дне, и на душе становилось легко и радостно.

Часто возвращаясь из Рукмалгоды, Сиядорис мысленно представлял себе свой будущий велосипед. Он был подержанный, но краска на нем блестела так, будто его только что привезли с завода. Поблескивал золотом лев на фабричной марке. Седло было красное. Да, седло должно быть именно красного цвета. В воображении Сиядорис мчался по дороге, пересекал поле, брал крутой подъем. А как-то раз ему приснилось, будто он едет по мосту. Вдруг кто-то налетел на него сзади, и он вместе с велосипедом очутился в воде. Дрожа от страха и горя, Сиядорис проснулся.

Утром за чаем он сказал жене:

— Знаешь, мне сегодня приснился велосипед. Хороший и очень дорогой. Я ехал на нем и упал в воду.

Но жена не поняла настроения мужа.

— У тебя, должно быть, печень не в порядке, — ответила она, — при этом всегда вода снится. Ты бы лучше отдохнул дома хоть несколько дней. Днем жара, вечером дождь. В такую погоду печень всегда дает себя знать. Я тоже позавчера видела воду во сне.

Сиядорис разговаривал с женой дружелюбно только в редкие минуты. Обычно он был с ней груб и несдержан. «Глупая баба, ни за домом смотреть не умеет, ни детей воспитывать», — постоянно твердил он.

Он мог и поколотить ее, если к его приходу обед не был готов или дети оставались ненакормленными. Жена же была с Сиядорисом почтительна, и это ему нравилось. «Она оттого так глупа, — любил рассуждать он, — что доучилась до третьего класса. Науки женщинам впрок не идут…»

— Может, у меня скоро и будет велосипед, — продолжил он разговор. — Точно такой же сон я видел месяц назад. Говорят, в Лелвале кто-то продает совсем еще новый велосипед.

— А где ты деньги возьмешь? Вчера вот опять пришлось занять две рупии. Да еще с прошлого месяца я должна две рупии Маддуме Махатте.

— Ну, это уж не твое дело, — резко оборвал жену Сиядорис. — Эх, еще бы десять рупий — и велосипед мой. — Он встал из-за стола и прошел в спальню — крошечную комнатушку, отгороженную тонкой перегородкой.

Небольшое окно, затянутое частой металлической сеткой, пропускало мало света. У окна висела лампа, над которой расплывалось черное пятно многолетней копоти. «Тут будет стоять мой велосипед», — это он решил уже давно.

Напротив окна помещалась кровать. Рядом с кроватью стол. Над столом стена была украшена листком с какими-то стихами, пестрым ярлыком, перепоясывавшим когда-то клубок шерсти, и предвыборным плакатом, на котором большими красными буквами было написано: «Голосуйте за Ю.-Э. Кулатилеке Вэду Ролохами!»

Сиядорис подошел к столу, открыл его ключом, который обычно носил за поясом, и, оглянувшись, осторожно вытащил из ящика консервную банку — в ней он хранил гроши, с таким трудом накопленные за три года. Каждый раз, получая жалованье, он откладывал пятьдесят центов, а то и целую рупию. О существовании этой банки никто в доме не подозревал. Если бы жена знала об этих деньгах, она давно пустила бы их на ветер. Украдкой он пересчитал содержимое банки и, положив ее обратно в ящик, повернул ключ.

— Тридцать пять рупий. Еще бы десять! Всего десять рупий, — твердил он про себя, выходя из комнаты.

Прошло несколько месяцев.

В октябре цены на каучук неожиданно подскочили, и Сиядорис получил на десять рупий больше обычного. В этот день он возвращался домой в приподнятом настроении. Осуществление мечты было близко. Совсем близко. Нет, он не мог сразу идти домой. Ему хотелось с кем-нибудь поговорить, и он решил заглянуть в лавку, где в это время всегда можно встретить односельчан. Однако прямо сказать о своей радости он постеснялся и начал издалека:

— Когда завтра отходит автобус на Лелвалу?

— Каждый час есть автобус, — ответил кто-то. — А тебе зачем?

— Да так, нужно съездить по делу… — И, подсев к одному из посетителей, он завел разговор о велосипедах. — Скажи, пожалуйста, это правда, что велосипеды «рали» самые лучшие?

— Правда, — небрежно кивнул головой собеседник.

— Вот и я так думаю. Даже подержанный «рали» лучше, чем «хамбер» или «геркулес». А у тебя какой велосипед? — не унимался Сиядорис.

— «Хамбер». Только «рали» лучше.

Сиядорис был счастлив без меры. Не многие в деревне имеют велосипеды этой марки. А новый «рали» только у его хозяина.

Сколько болтовни было, когда тот его купил. А вот увидят, что и Сиядорис завел себе «рали», тогда разговоров не оберешься.

Сиядорис выкинул коврик и скамью из той части комнаты, которую давно облюбовал для велосипеда. Он очень суетился и освободил в три раза больше места, чем могло понадобиться. В этот вечер он был особенно заносчив с женой. Перед тем как лечь спать, он сказал ей:

— Разбуди меня пораньше. Нужно съездить в Лелвалу.

— Зачем? — робко спросила жена.

— Дело есть. Смотри не забудь. Дождя утром не будет, как ты думаешь?

— Кто его знает. Теперь дожди идут часто. Но вечером лег туман, возможно, завтра и будет ясный день.

— Послушай, — снова заговорила она через некоторое время. — Маддума Махатта говорил, что в этом месяце ты получил на десять рупий больше. Это правда?

— Ерунда. Наврал он!

— Я тебя давно хотела попросить: если поедешь в Лелвалу, купи мне материи на кофточку. Да и дети совсем обносились.

Утром следующего дня Сиядорис на автобусе уехал в Лелвалу. Возвратился он на велосипеде. Возбуждение его было так велико, что по дороге он несколько раз чуть не свалился с седла. С гордостью глядел он на шоссе, которое ему не придется больше топтать.

Жена не могла поверить своим глазам:

— Ты… ты ездил в Лелвалу за велосипедом?

— Не только за велосипедом. — Сиядорис вытащил из-за пазухи кусок материи и протянул его жене.

Она осторожно взяла цветастую ткань, словно это было что-то хрупкое, и довольная улыбка покрыла ее лицо сетью морщинок.

— Сегодня грибы на обед, — сказала она, желая угодить ему, зная, как он любит это блюдо.

Поев, Сиядорис выкатил велосипед во двор и принялся начищать его. Он медленно и старательно протирал каждый винтик, пока совсем не стемнело. Дети не отходили от отца, но если кто-нибудь из них дотрагивался до велосипеда, Сиядорис отгонял ослушника:

— Смотри, смотри, а руками не хватай.

Провозившись с велосипедом почти два часа, он наконец убрал его в комнату. В этот вечер он никак не мог успокоиться и, улегшись в постель, все еще продолжал говорить о своей покупке.

— «Рали» самый лучший велосипед. В нашей деревне мало у кого есть такой, — просвещал он жену. Голос его звучал мягко и даже дружелюбно.

— А какой велосипед у Девара? — отважилась она вступить в разговор.

— Только не «рали». Какой-то другой.

— А почему на том велосипеде зеркало? Ведь на нашем зеркала нет.

Ему было приятно, что жена тоже заинтересовалась велосипедом. «А она вовсе не так глупа», — подумал он и принялся объяснять все, что ему было известно о велосипедах.

Затем он доверительно сказал:

— Знаешь, я не каждый день стану ездить на нем, буду запирать его в комнате.

— Почему? — удивилась жена.

— Ну, чтобы дети не попортили. А если кто захочет одолжить, скажешь: велосипед сломался.

Она одобрила наивную хитрость мужа.

С этого времени велосипед стал главной заботой Сиядориса. Он чистил его по два-три раза в день и, возвратившись домой, сразу же запирал. Детей он и близко не подпускал к нему.

Однажды в Рукмалгоде он увидел, что в магазине в придачу к велосипеду дают рекламные листки. Он выпросил себе несколько разных листков и приколол их на стену рядом с портретом буддийского монаха и вырванным из календаря королем Георгом с супругой, которые уже давно висели там. Особенно понравилась ему одна реклама, где молодой человек в майке и трусах уверенно вел велосипед. Хотя Сиядорис не разрешал детям входить в комнату, уберечь от них велосипед было очень трудно. Как-то раз он забыл запереть комнату на ключ и, когда вернулся днем, застал там детвору, — они радостно вертели колеса и чертили что-то на раме кусочками угля. Сиядорис выгнал всех их и вне себя от ярости обрушился на жену.

— Не могла даже комнату запереть. На что ты только годишься? — орал Сиядорис. — Разве не знаешь, сколько он стоит? Или забыла, как долго я деньги копил? Тебе на все наплевать!

Грубо оттолкнув ее, он бросился снова в комнату, тщательно протер велосипед и запер его, хотя уходить никуда не собирался.

Сиядорис очень берег свой велосипед. Если накануне ночью шел дождь и дорога была в лужах, а трава на обочине мокрая и скользкая, он отправлялся на плантацию пешком.

— Где же твоя машина, Сиядорис? — спрашивал его кто-нибудь из встречных.

— Да вот, пришлось оставить сегодня дома.

— Шину, что ли, проколол? — высказывал предположение собеседник и тут же начинал без зазрения совести хохотать, — настоящая причина была всем хорошо известна.

Сиядорис был в восторге от своего велосипеда. Дорога теперь доставляла ему только радость. Постепенно он уверовал, что велосипед принес ему счастье. Урожай бананов был щедрым как никогда, и на расчищенных им участках пожелтевшие стебли риса сгибались под тяжестью колосьев.

Прошло два-три месяца. Деревья стали сбрасывать листву и, казалось, с мольбой протягивали свои оголенные ветви к небу. Настало время готовить землю к будущему урожаю, и Сиядорис целые дни проводил на плантации, а по вечерам ездил в Рукмалгоду за свежими удобрениями.

Однажды вечером он зашел в лавку купить сигарет и оставил велосипед на обочине дороги. Когда он расплачивался, снаружи донесся сильный треск. «Вдруг это мой велосипед?» — испуганно подумал Сиядорис и бросился из лавки. Его била дрожь. Дорога была пуста, только за мостом виднелся удалявшийся в сторону Рукмалгоды грузовик.

Сиядорис побежал к мосту и в ужасе закричал — измятый и искромсанный велосипед валялся в воде. Кто-то спустился вниз и вытащил переднее колесо, затем заднее. Потом извлекли раму. Безучастно смотрел Сиядорис на груду обломков. Он как будто окаменел. Затем повернулся и медленно побрел домой. Мысли его путались, не хотелось ни о чем думать, ни с кем разговаривать.

Когда Сиядорис пришел домой, были уже сумерки. Он опустился на поваленный ствол пальмы и, подперев голову руками, долго сидел, уставившись в одну точку. Заснуть в эту ночь он не мог. Жена попробовала его утешить, но он грубо прикрикнул на нее. Постепенно оцепенение прошло, и сердце его захлебнулось от горя. Он лишился вещи, о которой так долго мечтал, которую с таким трудом приобрел. Он лишился не велосипеда, а чего-то гораздо большего. Широко открытыми глазами смотрел он в темноту. «Кто же, кто виноват?» — спрашивал он себя. И ему казалось, что он находится в цепких и неумолимых руках какой-то грозной силы. Со стоном он закрыл глаза.

На следующий день Сиядорис никуда не пошел, хотя дома все его раздражало. Ушел он только вечером, а вернулся далеко за полночь. С тех пор Сиядорис запил.

Перевод с сингальского А. Бельковича.

Малалагама Мартин Викрамасинхе

РАБЫ

Рассказ

Малалагама Мартин Викрамасинхе (1891—1976) — основоположник современной сингальской литературы. Широко известна его трилогия: романы «Меняющаяся деревня», «Калиюга» и «Конец века». Он автор девяти сборников рассказов и многих статей. Неоднократно бывал в Советском Союзе. Ряд его произведений — в частности, роман-трилогия под общим названием «Конец века» и повесть «Тайна змеиного острова» переведены на русский язык.

Писал на сингальском и английском языках.

Упалис проснулся оттого, что Хандайа своим жестким языком лизал его ноги. Упалис недовольно пошевелился, поднял голову и поглядел на своего вола. С понурой морды на него смотрели слезящиеся старческие глаза. Вол качнул головой и снова лизнул хозяина. Жалость больно кольнула сердце Упалиса.

— Ну, иди сюда, иди, — ласково позвал он.

Старый вол осторожно поставил на веранду сначала передние ноги, потом с трудом, словно взбираясь по крутому склону, подтянул задние. Он подошел и встал перед хозяином, опустив голову. Упалис погладил вола. Хандайа в ответ влажным языком осторожно лизнул его в лицо, потом в голову. И волосы Упалиса, завязанные узлом[185] на затылке, пригладились и заблестели, будто смазанные маслом.

— Ну будет, будет тебе… — притворно заворчал старик.

В это время отворилась дверь в доме, и на веранду вышла хозяйка, жена Упалиса.

— Это еще что? А ну пошел отсюда! — замахнулась она на старого вола.

Хандайа еще раз лизнул руку хозяина и с послушностью маленького ребенка повернулся и спустился с веранды во двор. Мухи облепили его спину и голову, и, чтобы согнать их, вол резко дернул головой и взмахнул хвостом. Мухи взлетели тучей, словно облако пыли, поднятое ветром.

— Вот так каждое утро, — ворчала жена, — этот Хандайа не дает тебе спать. Будит ни свет ни заря.

— А который час?

— Да около шести, наверно. Вон еще петухи поют.

Действительно, было совсем рано. В утренней тишине звонко раздавались звуки: где-то стучал дятел, пели птицы — каждая свою песню.

— Толку от него никакого, только мешает. И тебя будит, поспать не дает. Нужно продать его, — опять завела речь о воле жена Упалиса.

— Нет, нет. Сказал, не продам — и не продам. Грех это, — нахмурился старик.

Он и слушать не хотел жену. Ишь придумала. Да как он может расстаться с волом? Столько лет в нем одном была вся их жизнь. Не он ли кормил всю семью: и Упалиса, и жену, и двоих ребят? Да как можно даже подумать о том, чтобы продать его мяснику!

— Нет, нет, — сердито повторил старик.

Двадцать лет зарабатывал Упалис на жизнь тем, что возил людей в повозке, запрягая в нее Хандайю. Двадцать лет вол делил с ним все тяготы труда. Все эти годы, день за днем, каждое утро запрягал Упалис вола в повозку и отправлялся к мосту. Там он забирал пассажиров, которым нужно было ехать в Галле, чаще всего по судебным делам.

Кроме суббот и воскресений, не было такого дня, который пропустил бы Упалис. Но как ни добросовестно трудился возчик, редко ему удавалось заработать больше трех-четырех рупий в день. Да и по субботам и воскресеньям возчик и его вол тоже не знали отдыха. В эти дни Упалис обслуживал своих, деревенских. Возил скорлупу кокосовых орехов, известь. В общем с грехом пополам хватало на то, чтобы семье хоть как-то сводить концы с концами.

Вола, своего помощника и кормильца, Упалис любил и берег. Ласкал и баловал чуть ли не больше, чем детей. Следил, чтобы тот не захворал, регулярно чистил, раз в месяц натирал маслом. Как ведда[186] за оленем, охотился хозяин за оводами, ползавшими по спине Хандайи. А уж в дни полнолуния[187] давал волу полный отдых, не нагружал никакой работой.

И никогда Упалис не бил своего кормильца. Когда усталый вол начинал плохо идти, Упалис только просовывал палку между ног Хандайи и щекотал ему брюхо, приговаривая:

— Давай-давай, живей, сынок.

Если пассажиры торопили его, Упалис не обращал внимания на их крики, словно и не замечал их. Иной пассажир, обозлившись, начинал всячески поносить возчика и его вола, но Упалис помалкивал и только ухмылялся себе под нос.

— Поживей, сынок, — говорил он и похлопывал вола по спине свободной рукой.

Хандайа будто понимал гнев ездока и ускорял шаг.

— Вы едете в суд? — оборачивался Упалис к пассажиру.

— Да, у меня там дело, я не хочу опаздывать, — рассерженно отвечал обычно тот.

— Мы не опоздаем. К восьми будем на месте. — Упалис поворачивался на восток и глядел на небо. — Еще нет половины седьмого.

За двадцать лет своей работы Упалис научился безошибочно определять время по солнцу.

Жена Упалиса, стоя на веранде, глядела вслед Хандайе, который шел по саду, сбивая хвостом мух со своей спины.

— Совсем заели беднягу, — пожалела она вола. — Очень уж он старый. А худой-то какой! Кости торчат, как жерди в старом заборе. Изголодался совсем. Нам и кормить его нечем. Соседи безжалостно запрягают Хандайю. А хоть бы один догадался покормить его жмыхом. Да что там! Клочка травы простой не дадут. Ну на что он нам? Глядеть только жалко.

— Нет-нет, нельзя продавать его. Сколько лет он работал на нас! А теперь свести его к мяснику? Грех, грех!

Упалис в который уже раз вспомнил, как в прошлом году Хандайа спас его от верной смерти. У него тогда соскользнула нога с оглобли, в которую он упирался для равновесия, и возчик упал прямо под колеса телеги. Хандайа услышав крик хозяина, в тот же миг остановился как вкопанный, и это спасло Упалиса. Иначе телега переехала бы его поперек, потому что колесо приходилось как раз против его груди. Он и так очень сильно разбился, повредил себе спину. Полгода страшная боль не оставляла его тело, а тревога — душу. Собственно, он до сих пор так и не смог оправиться от болезни; с огромным трудом вставал с постели, да и то при крайней необходимости (лучше умереть, чем воспользоваться при этом чьей-нибудь помощью) и передвигался, еле-еле волоча ноги и грузно наваливаясь на палку.

Хандайа проковылял через двор и побрел вдоль дороги, выискивая поживу.

— Негде и попастись бедной скотине, — глядя ему вслед, сказала жена Упалиса. — Трава высохла, разве что найдет какой-нибудь сухой лист. Ну вот, пожалуйста, тут как тут, уже нашлись на него охотники.

Действительно, видно было, что какой-то крестьянин собирается увести вола. Упалис подозвал дочь:

— Пойди скажи ему, чтобы не брал сегодня Хандайю.

Девушка выбежала на дорогу:

— Пожалуйста, не берите Хандайю. Отец просит, чтобы ему дали сегодня отдохнуть.

— А что случилось?

— Пусть он попасется немного. Мы несколько дней уже не кормили его. У нас нет денег, и мы не могли купить ему жмыха.

— Я обязательно накормлю его жмыхом. Но только мне непременно надо отвезти сегодня к реке скорлупу кокосовых орехов.

— Ну, пожалуйста, Андо-айа[188], возьмите у кого-нибудь другого.

— Но ведь я за два месяца ни разу не брал Хандайю. А другие никогда не стесняются. Вон Тепанис чуть не через день возит на нем копру. А хоть бы один догадался накормить его, да что там, и водой-то не напоят. А я обязательно накормлю его.

И он снова попытался увести вола. Но дочь Упалиса продолжала уговаривать его:

— Дайте нашему Хандайе отдохнуть сегодня. Ведь вы можете нанять вола. У вас есть деньги. Вот и Юанис сердится на нас, что мы всей деревне позволяем брать Хандайю даром. Поэтому, говорит Юанис, у него совсем не стало работы с тех пор, как Хандайа трудится на бедняков. Посмотрите, ведь его совсем замучили работой.

— Хандайа принадлежит Упалису, — упорствовал крестьянин. — И все заслуги вола обязательно скажутся на будущем рождении Упалиса. Да я и задержу его не больше чем на час. Перевезу всего-навсего каких-нибудь триста скорлупок, и дело с концом.

Дочь Упалиса видела, что уговаривать больше нет смысла.

— Возьми деньги, — протянул ей десять центов крестьянин. — Купишь жмыха и накормишь его вечером.

Девушка только вздохнула в ответ. Она знала, что, если даже этот крестьянин отпустит вола, через час-другой на него найдется очередной охотник. Не было и дня, чтобы беднягу оставляли в покое. И пастись-то частенько приходилось ему прямо в упряжке. Хандайа пользовался каждым удобным случаем, чтобы поискать какой-нибудь поживы. Если его вдруг останавливали где-нибудь на дороге, он сразу тянулся к обочине в надежде найти хоть пучок сухой травы. Если же выпадала удача и никто не запрягал вола, он тут же ложился на землю и только медленно, как старик — бетель, пережевывал жвачку. Размеренно и тяжело, словно жернова, двигались его челюсти, напрягались от усилия крупные вздувшиеся жилы.

Но обычно недолгим бывал его отдых. Налетали тучами мухи, больно кусал овод. Старый вол отмахивался хвостом от мух, дергал головой, искал рогом запутавшегося в шерсти овода. Однако чаще враг ускользал от острого рога и усилия вола пропадали даром.

Еще больше мучили Хандайю деревенские ребятишки, которые любили кататься на нем верхом. Уж они-то не давали ему полежать, набрасывались всей гурьбой и заставляли подняться. Старый вол пытался сопротивляться детям, но маленькие разбойники тянули его за рога, распрямляли ноги, и в конце концов Хандайа поднимался. Обычно он терпеливо сносил их проделки и сердился, только когда его дергали за хвост. Тут уж он громко фыркал и грозил обидчику рогом.

Сегодня, против обыкновения, Хандайю быстро отпустили, и он пришел домой. Теперь он лежал во дворе и неторопливо перетирал челюстями жвачку. Упалис любовно наблюдал за ним с веранды.

Прежде, до своей болезни, Упалис регулярно, раз в неделю, купал Хандайю в море, обирал с него клещей. Вол любил эту процедуру, он смирно стоял в волнах, ощущая на себе заботливые руки хозяина. Время от времени он оборачивался к Упалису с немой благодарностью во взгляде.

— Эх, и кто позаботится о тебе, если меня не станет? — вздохнул старик.

Пришла дочь Упалиса, принесла жмых и, разведя его в воде, поставила перед Хандайей. Вол опустил морду в миску и стал пить. Вдруг он так резко вскинул голову, что брызги полетели во все стороны и попали на кофточку девушки.

— И это за то, что я дала тебе поесть? — рассердилась она на вола и ударила его по морде.

Хандайа опять начал пить и вдруг снова резко вскинул голову, мотнул рогом и громко фыркнул, забрызгав девушку водой и кусочками жмыха.

— Ишь ты, еще и бодаться вздумал? Вот я тебя, — погрозила она и нагнулась за палкой.

— Не бей его, Нандавати, — сказал с веранды Упалис. — Это он не на тебя. Его, верно, овод укусил.

К ночи пошел сильный дождь, подул ветер. Жена Упалиса вышла на веранду и позвала мужа:

— Шел бы ты в дом. Холодно здесь.

— Да нет, не холодно. Я привык на веранде и не усну в доме.

— Шел бы все же. Еще простынешь.

Но Упалис отказался. Тогда жена принесла циновку и укрыла его.

— Завернись хотя бы. Лекарь велел тебе беречься. Совсем недавно грудь у тебя болела. Может, все-таки перейдешь в дом?

— Нет-нет, мне и здесь хорошо. А ты иди ложись. Теперь мне совсем тепло.

Жена ушла. Скоро ветер немного спал, и Упалис услышал, как, стуча когтями, забралась на веранду собака, стряхнула воду с шерсти и тихо улеглась. Временами она начинала жалобно скулить. Старик не прогнал ее. Он ясно представлял себе, как она, мокрая и жалкая, свернулась клубком, поджав под себя хвост и задние лапы и положив голову на протянутые передние.

Стонали под резким ветром деревья, струи дождя барабанили по стенам и крыше дома, молнии разрывали тьму. Но старик оставался равнодушным к разгулу стихий. Ни страху, ни тревоге уже не было места в его сердце.

Так же равнодушно слушал дождь Хандайа, ушедший на ночь на задний двор. Старый вол не спал и ждал утра. Едва рассвело, он, как обычно, пришел к веранде, где лежал Упалис, и стал лизать ноги хозяина. Но хозяин не просыпался, не звал его к себе. Хандайа еще раз-другой лизнул ногу старика, а потом без зова взобрался на веранду. Он подошел к изголовью и начал лизать щеки и лоб Упалиса. Но тот оставался неподвижен.

Хандайа недоуменно поглядел на него, потом, словно ожидая, когда выйдет хозяйка, повернулся головой к двери в дом. Жена Упалиса действительно услышала, как ходит по веранде вол, и вышла прогнать его.

Было свежо после дождя. Пахло влажной землей, упругий ветер шелестел листвой деревьев. Гомонили птицы. Но женщина ничего не замечала. В предчувствии беды она поглядела на постель мужа. Он лежал тихий и неподвижный. Она шла к нему, а глаза ее расширялись от ужаса и страшный вопль стыл на губах:

— Горе мне!..

Перевод с сингальского Н. Краснодембской.

Гунасена Витана

ПРАВО НА ЖИЗНЬ

Рассказ

Гунасена Витана (род. в 1931 г.) — известный писатель, общественный деятель. Автор многочисленных критических статей, двух сборников рассказов и романа «Да прольется дождь». Пишет на сингальском языке. Его рассказы переводились на русский язык.

Еще до рассвета Эсилин проснулась, как от резкого толчка, и с беспокойством огляделась по сторонам. На железнодорожной станции горели фонари. Рядом с Эсилин, прямо на голой земле, спало несколько десятков человек — таких же горемык, как и она сама: ни у кого из них не было ни крова, ни работы. Некоторые беспокойно ворочались и что-то бормотали во сне. Послышался паровозный гудок: отходил пятичасовой поезд в Канди, и в порту, как бы в ответ, протяжно и надрывно загудел пароход.

Эсилин встала, забрала волосы в пучок на затылке и подошла к двум своим ребятишкам — мальчику и девочке, которые, как и все остальные, спали прямо на земле. Сегодня нужно разбудить Чарли еще затемно.

— Вставай, сынок! — потормошила она сына за плечо. — А то набегут другие, и тебе ничего не останется.

Двенадцатилетний мальчик с трудом разлепил глаза. Вокруг было темно, и так хотелось еще поспать — хотя бы совсем немножко. Однако мать продолжала настойчиво будить его, и Чарли, с завистью взглянув на крепко спящую сестренку, поднялся на ноги. Всю ночь мальчика нещадно кусали комары, и первым делом он принялся энергично чесать зудевшие от укусов руки и ноги.

Перешагивая через спящих, Эсилин направилась к смоковнице, под которой размещалась чайная Мартина Аййа.

Вчера вечером мать ласково обняла Чарли за худенькие плечи, пригладила его непокорные вихры и сказала:

— Сынок, у меня не осталось ни одного цента. Встань завтра пораньше и иди собирать бумагу. За нее сейчас неплохо платят. Только не связывайся с другими мальчишками, иди один — так соберешь больше. Милостыню не проси. Ведь завтра пятница, и нищих везде будет полно.

«Пока мать принесет чаю, можно еще полежать», — подумал мальчик, глядя вслед удалявшейся матери, и снова улегся возле сестры. Забрезжила заря, и в расступившейся тьме можно было различить спавших повсюду, вплоть до самой станции людей. Около рынка Мэнин загалдели вороны. Кто-то мочился у памятника Олкоту[189].

— Совсем с ума спятил, что ли? — заорали на него со всех сторон. — Из-за тебя, подонка, нас всех отсюда прогонят! Вчера только приходил какой-то господин и ругался на чем свет стоит.

Чиновник, который приходил накануне, и впрямь пригрозил:

— Если кто-нибудь еще хоть раз позволит себе осквернить памятник — всех вытурю отсюда. Сущие вы мерзавцы! Не чтить памяти такого человека, как Олкот!

— Откуда нам знать, кто такой Олкот? — недоумевал уже после ухода чиновника Савул Хамид. — Вероятно, какой-то португалец?

Чарли думал о другом. Он вспомнил, как однажды сюда понаехало множество шикарно одетых господ и буддистских монахов. На другой день Чарли стащил венок, который они положили у подножья памятника, и отдал его сестренке.

Подошла Эсилин и протянула сыну жестянку с жиденьким чаем:

— Попей, сынок, и быстренько отправляйся. Смотри только не выпей весь чай — оставь сестренке.

Чарли стал пить чай, а мать засеменила по тротуару к зданию Женского союза. Каждое утро, еще до того, как полностью рассветет, она ходила туда в надежде получить какую-нибудь поденную работу.

Чарли отпил два-три глотка и поставил жестянку рядом с сестрой. Небо стало белесым, и теперь можно было разглядеть не только верхние этажи отеля «Селинко», но даже лицо статуи Олкота. «Хорошо ему, — подумал Чарли. — И дождь, и жара ему нипочем. Ни есть, ни пить никогда не хочется. Лафа!»

— Вставай, нанги![190] — принялся он будить сестру. — Все на свете проспишь. На вот, попей чайку. Мать скоро вернется. А я постараюсь тебе что-нибудь принести.

Сестра пробормотала что-то невнятное, повернулась на другой бок и продолжала спать. Во сне она пыталась поплотнее закутаться в свое жалкое платьишко — со стороны океана подул прохладный ветер.

Чарли перекинул мешок через плечо и отправился на промысел.

С того дня, как Чарли помнил себя, он всегда помогал матери. Во время обеденного перерыва околачивался возле контор, и служащие отдавали ему остатки своего обеда. Собрав достаточное количество объедков, Чарли бежал к статуе Олкота и делился добычей с матерью и сестрой. Вместе с сестрой он ходил собирать милостыню. Обычно сестра шла впереди, а Чарли брел за ней, смиренно потупив взгляд.

— Где твоя мама, девочка? — останавливал сестру какой-нибудь участливый прохожий.

— У мамы отнялись ноги. Она не может ходить, — всхлипывая, отвечала девочка.

— А отец?

— Умер.

— И у тебя больше никого нет?

— Брат есть, старший. Вон он стоит, — сестра показывала на Чарли, который смущенно переминался с ноги на ногу.

Прохожий торопливо совал в руку девочки несколько центов и шел дальше.

Больше всего Чарли любил рыться в мусоре. При виде мусорных баков его всякий раз охватывало нетерпение: а вдруг ему попадется старая кофточка, игрушка или остатки еды. Надежды эти обычно не оправдывались, но Чарли не отчаивался. Иногда, хотя и очень редко, ему везло. Как-то он нашел красивую книгу с цветными картинками, а однажды из бака около полицейского участка в Курундуваттэ он вытащил голову куклы, слегка поцарапанную, но целую. Как рад был Чарли своей находке! Он прекратил сбор бумаги и, не останавливаясь, пробежал больше двух миль, чтобы поскорее отдать найденное сокровище своей сестре. А как ликовала сестра, прижимая к себе голову куклы! Когда пришло время ложиться спать, она положила куклу рядом с собой, и ночью ее кто-то украл.

В сторону Форта прошел полицейский патруль. Загромыхали первые автобусы, и улица, по которой шел Чарли, стала постепенно заполняться нарядно одетыми господами и дамами, спешившими в конторы и большие магазины. Внезапно Чарли увидел перед собой Бараву Аппу. Старик стоял, прислонясь к почтовому ящику, и его огромный лысый череп блестел в лучах утреннего солнца, как хорошо отполированный бронзовый шар. Барава Аппу собирал милостыню, показывая прохожим свою распухшую больную ногу. У него была слоновая болезнь. Мальчишки иногда дразнили Бараву Аппу, и тогда он очень смешно сквернословил. А иногда вступал с мальчишками в разговор и рассказывал им о своей жизни. Заканчивал, он неизменно так:

— И самая моя надежная помощница в этой жизни — больная нога.

Хотя Барава Аппу не принимал никаких лекарств, временами нога переставала гноиться и раны затягивались. Тогда старик приходил в отчаяние.

— Вот беда, — причитал он. — Если нога совсем заживет, как же я жить-то буду?

— Как-нибудь проживешь, — однажды сказал ему один из мальчишек. — Найдешь себе работу.

— Молчи, балбес! — взорвался Барава Аппу. — Чем я могу заняться? Мне останется тогда только одно: подыхать с голоду, как твоя мать.

Чарли продолжает свой путь. Он вспоминает еще об одной находке, самой ценной из всех. Это было детское платье, поношенное и во многих местах разорванное, первое платье, которое надела его сестра.

«Привалило бы и сегодня такое счастье!» — думает мальчик и поднимает глаза к небу, словно моля его о помощи.

Сначала надо заглянуть в мусорный бак около зеркального магазина. Плохо только, если там стоит сторож.

— Убирайся прочь! — кричит он обычно на Чарли. — Ты тут весь мусор разбросаешь, вонь разведешь!

— Я только бумаги соберу. Не гоните меня, — просит Чарли.

— Слышал, что я тебе сказал, бродяга! Дождешься у меня! Из-за тебя и мне попадет. Водитель отказывается грузить мусор на грузовик. Покупатели зажимают носы и идут в другие магазины. А хозяин ворчит: «Ты что, спишь на работе?»

Иногда, правда, сжалившись над Чарли, сторож дает ему пачку бумаги. Но рыться в мусорном баке никогда не позволяет.

Чарли внимательно оглядывается по сторонам, но сегодня сторожа не видно. Убедившись, что никакая опасность ему не угрожает, мальчик снимает мешок с плеча и бежит к баку. Он проворно роется в отбросах и сует в мешок клочки бумаги. Проходящая мимо госпожа брезгливо морщится и прикрывает нос и рот носовым платком. Но Чарли так привык к запаху, что уже не чувствует его.

Если работать целый день, то вечером на вырученные деньги можно купить полбуханки хлеба и тарелку похлебки. Но бывают и неудачные дни, когда никак не удается собрать нужное количество бумаги. Вскоре к Чарли присоединятся другие мальчишки. Иногда он с ними ссорится. Бывает, дело доходит и до драки. Но все же Чарли нравится собирать бумагу целой ватагой. Их отгоняют от мусорных баков, но они возвращаются снова и снова. Когда никого поблизости нет, ребята выворачивают мусор на мостовую и выбирают все, что представляет хоть какую-либо ценность.

Скоро должны появиться муниципальные грузовики. На таком грузовике работает и Перера Мама, который иногда приходит к матери Чарли. У него всегда припасено хотя бы немного бумаги для мальчика, и Чарли с надеждой смотрит на каждый грузовик — а вдруг за рулем Перера.

Чарли направляется к закусочной «Сирипура». Около нее можно найти не только бумагу, но и куски хлеба, недоеденные булочки, подгнившие фрукты.

Мимо Чарли проходит отец с двумя детьми. Девочку он несет на руках, а рядом идет нарядно одетый мальчик. Мальчик как вкопанный останавливается перед магазином и просит:

— Папа, купи мне этих двух птичек. Я их поставлю у себя в комнате. Хорошо, папа?

— Хорошо, хорошо.

Они заходят в магазин и через некоторое время снова появляются на улице. Мальчик бережно несет в руках двух игрушечных пташек. Чарли смотрит им вслед и с горечью думает: «У этих ребят есть отец, есть дом. А у меня нет отца. И я даже не знаю, кто он».

Как-то Чарли спросил у матери об отце. В ответ мать разразилась бранью:

— Глаза бы мои его никогда не видели! Все мужчины негодяи! Негодяи и прохвосты!

А затем, подперев рукой щеку, горестно запричитала:

— Не спрашивай меня больше об отце, сынок. Я и сама не знаю, кто твой отец. Все эти мужчины — лютые звери! Бешеные собаки! Что им дети? Им только одно нужно… Ну ладно, иди, сынок, иди… У таких, как ты, не бывает отцов.

Чувство острой жалости к матери пронзило все существо Чарли. Он дал себе слово, никогда больше не сметь спрашивать об отце. «Ну, нет отца — и нет, — сказал себе мальчик. — Зато у нас есть мама, которая любит и меня, и сестренку…»

На веранде закусочной «Сирипура» стоит сам хозяин, и Чарли, не задерживаясь, спешит дальше по направлению к рынку Триполи.

Солнце уже высоко поднялось над Борэллой. По улице непрерывным потоком бегут автомобили. Стайки мальчиков и девочек с пачками книжек в руках уже торопятся в школу. Однако ворота рынка Триполи еще плотно закрыты. Чарли доходит до Мараданы и сворачивает на улицу Дали. В одном из мусорных ведер ему попадается несколько корок хлеба, и он с жадностью их проглатывает. Перед ним больница. В раннем детстве Чарли провел несколько дней и ночей на веранде одного из ее корпусов. Мать лежала тогда в расположенном тут же родильном отделении и вернулась оттуда с сестренкой. Чарли хорошо помнит, — словно все это происходило только вчера, — как мать привела его на веранду, сунула в руку двадцать пять центов и сказала: «Вот тебе деньги, сынок, — купи себе чего-нибудь поесть. И никуда не уходи отсюда, что бы тебе ни говорили. Я вернусь через два-три дня». И снова чувствует мальчик прикосновение губ матери к своей щеке и видит, как вздрагивают у нее плечи, когда она тяжелыми шагами входит в родильное отделение.

Чарли торопится. Ему надо поспеть на улицу Росмид, прежде чем грузовики заберут мусор. Проходя мимо роскошных, утопающих в зелени особняков, он со злостью думает: «Вот бы вытурить тех, кто живет здесь, к Олкоту, а бедняков переселить сюда!»

Но тут он замечает прехорошенькую девочку, которая со счастливым смехом резвится на лужайке, и ход его мыслей изменяется. «Нет, пусть дети остаются здесь, — решает Чарли. — Каково им там будет жариться на солнце и мокнуть под дождем!»

На улице Росмид Чарли ждало разочарование — грузовики уже успели опустошить все мусорные баки. Чарли решил вернуться к больнице, но оказалось, что, пока он бегал туда и обратно, грузовики побывали уже и здесь; Чарли нашел только несколько клочков бумаги. Подойдя к колонке, он сполоснул лицо. На обочине дороги лежал худой как щепка человек.

— Есть хочется! Есть хочется! — непрерывно вопил он. — Дайте же мне рису. Рису дайте…

— Эй! Чаро Мама! — окликнул его Чарли. — Ты уже здесь?

Человек злобно покосился на мальчика и продолжал вопить. Чаро Мама собирал милостыню. Вечером на все те деньги, что ему удастся собрать за день, он купит касиппу[191] и, покачиваясь, будет бродить по улице Мэлибан.

Солнце уже переместилось от Борэллы к Форту. Чарли устал. Раскаленный асфальт обжигал ему ступни. Поясницу ломило. И, проходя мимо лужайки перед зданием муниципалитета, он решил немного отдохнуть. Забрался в кусты, подложил под голову мешок и с наслаждением растянулся на траве. Однако отдыхал он недолго. Мысль о том, что мать и сестренка с нетерпением ждут его возвращения, заставила его снова тронуться в путь. Оставалось только попытать счастья на площадке перед отелем «Гол Фейс». Чарли несколько раз приподнял мешок, пытаясь определить вес собранной бумаги. Нужно собрать еще столько же, — подумал мальчик. — Ну ничего. Около «Гол Фейс» всегда полно пустых пакетиков из-под орехов».

Красный шар солнца уже повис над самым океаном. Впечатление было такое, будто солнце не хочет опускаться в океан и изо всех сил цепляется за небосклон. Площадка перед «Гол Фейс» была заполнена маршировавшими под оркестр школьниками и солдатами. Чарли хотел перешагнуть через веревку, натянутую вокруг площадки, но его остановил грубый окрик:

— Эй, ты! Куда лезешь?

— Раляхами[192], — смиренно попросил Чарли. — Я только хотел посмотреть.

— Ну так стой и смотри. А за веревку заходить нельзя. А то получишь у меня! Завтра День независимости!

Чарли очень хотелось поглядеть на подготовку к параду, но ему обязательно надо принести рупию, чтобы купить хлеба и похлебки. Он со вздохом поднял мешок и ринулся к отелю «Самудрая». Там его ждал богатый улов. «Это бумага, в которую школьники заворачивают свои завтраки, — догадался Чарли. — Почему я раньше сюда не приходил». И от радости он даже запел. Набрав еще полмешка, он во весь опор помчался к палатке, где скупали бумагу; уже темнело, и он боялся опоздать.

— Посмотрите, хозяин, сколько я сегодня собрал бумаги! — с гордостью сказал Чарли.

— Ты что же, паршивец, не мог прийти пораньше? Я уже и безмен спрятал, да и денег у меня сейчас нет. — Мешок полетел в палатку. — Приходи завтра, или лучше послезавтра, получишь свою рупию. Ну, а теперь проваливай!

Чарли оторопело смотрел, как хозяин палатки закрыл дверь и стал запирать ее на замок.

Перевод с сингальского А. Бельковича.

К. Джаятилака

ПРИЗРАК

Рассказ

К. Джаятилака (род. в 1926 г.) — автор романов и рассказов. Пишет на сингальском языке. Отдельные его рассказы переводились на русский язык.

— Джаявира… Эксплуатация… Профсоюз… Забастовка… Забастовка… Наши требования… Наши требования… Жестокие законы… Злоупотребления администрации. Джаявира… Забастовка… — только и слышалось со всех сторон. И это были не просто слова. В них таилась непреклонная воля и решимость рабочих. Атмосфера царила такая напряженная, что достаточно было малейшей искры, чтобы долго сдерживаемое недовольство рабочих вспыхнуло ярким пламенем.

Совет директоров фабрики был назначен на десять часов утра. Некоторые директора были так напуганы, что пришли раньше рядовых служащих и рабочих и теперь мрачно сидели по углам конференц-зала. Те же, кто пришел позже, старались как можно быстрее и незаметнее прошмыгнуть мимо рабочих и служащих. Только сам генеральный директор Вирасурия появился минута в минуту без пяти десять и обычной твердой походкой, с высоко поднятой головой, важно прошествовал в зал. И хотя вид он сохранял уверенный и решительный, в глубине души его таилось чувство растерянности и беспомощности.

Вирасурия занял председательское место за столом и внимательно осмотрел присутствующих. Они безгранично верили в него, — ведь еще ни разу не было так, чтобы он не нашел выхода из, казалось бы, самого безнадежного положения. Они надеялись, что и на этот раз он сумеет что-нибудь придумать. Впрочем, их заботил прежде всего вопрос о том, как события могут отразиться на них.

— Итак, каково ваше мнение об угрожающей нам забастовке? — нарушил молчание Вирасурия, прекрасно зная, что в его присутствии никто не посмеет заговорить первым.

— Сэр, возможно, они просто пошумят, а на серьезные действия так и не решатся. А после этого профсоюз неминуемо распадется, — предположил один из директоров.

Вирасурия мрачно взглянул на директора. «Пигмеи! Да разве хоть кто из них посмеет сказать что-нибудь такое, что может мне не понравиться! Готовы нести любую чушь, только бы мне угодить!» — с глухим раздражением подумал он. Уже давно все директора старались говорить только то, что было приятно генеральному директору, и всячески стремились завоевать его расположение. И надо сказать, что Вирасурии это нравилось. Однако сегодня их заискивание только злило его. Кроме того, Вирасурия опасался, что остальные директора постараются сделать его козлом отпущения, если произойдет худшее. Но он быстро взял себя в руки и с обычной своей твердостью и непререкаемостью сказал:

— Сейчас не время заниматься пустыми разговорами. Пользы от этого никакой не будет. На этот раз нам придется уступить рабочим.

— Простите, сэр, но я высказал свое предположение, хорошенько обдумав, как проходила предыдущая забастовка, — робко возразил все тот же директор. — Однажды они одержали победу, потому что во главе их стоял Джаявира. А сейчас-то его нет.

— И я имею в виду то же самое! — Вирасурия начал терять терпение. — Если бы Джаявира был жив, нам было бы легче с ними справиться. Но в том-то и дело, что теперь забастовщиками руководит не Джаявира, а, если можно так сказать, его призрак. У всякого живого человека можно было бы найти слабости. Можно было бы найти людей, завидующих ему или затаивших на него злобу. Но как справиться с бесплотным духом?

Вирасурия замолчал, и на две-три минуты в зале воцарилась гнетущая тишина.

— Нам остается одно, — вновь заговорил Вирасурия, — постараться в минимальной степени удовлетворить требования рабочих и не довести дело до забастовки. А потом, при удобном случае, мы еще с ними поквитаемся.

После этого представителей профсоюза пригласили в конференц-зал. Переговоры были бурными и напряженными. В конце концов Вирасурия принял все требования рабочих, кроме одного — об увеличении заработной платы. Однако руководители профсоюза во главе с Сирисеной твердо заявили, что этот вопрос является основным и неуступчивость администрации может сорвать переговоры. Вирасурии пришлось пойти на уступки. Однако он был согласен удовлетворить требование рабочих об увеличении зарплаты лишь наполовину. Руководители профсоюза посовещались и заявили о своем согласии. Хотя главное требование рабочих и было удовлетворено не полностью, они добились несомненного успеха. Ведь не так давно было невозможно и думать об организации профсоюза на этой фабрике.

Когда рабочим объявили о результатах переговоров, вся фабрика огласилась радостными криками: «Ура!», «Мы победили!», «Мы будем продолжать борьбу!», «Да здравствует Сирисена!», «Мы помним тебя, Джаявира!» Многие рабочие стали в круг и, положив друг другу руки на плечи, принялись распевать песни. Некоторые пустились в пляс.

Больше всех ликовал Сирисена. Ведь это его победа. И радость каждого рабочего — его радость. Но внешне он никак не проявлял своих чувств, только перебирал в памяти события последних дней. Когда его попытались затащить в круг поющих и танцующих рабочих, он только смущенно улыбнулся и отрицательно покачал головой.

С наступлением вечера все стали расходиться. Сирисена присоединился к группе рабочих, оживленно обсуждавших победу. Они пошли по узкой улочке, застроенной небольшими домиками с двускатными крышами. Остановившись напротив дома Сирисены, они поговорили еще немного. Потом рабочие двинулись дальше, и Сирисена остался один.

Жара, царившая днем, спала. Было тихо. Взошла луна; и ее свет набросил серебристое покрывало на городок. Время от времени по небу проплывало облако, и тогда казалось, будто большой темный зверь бесшумно крадется по земле.

После ужина Сирисена вышел во двор. Возбуждение еще не улеглось, но сейчас он думал не о недавних событиях, которые предопределили успех рабочих.

Сирисена медленно побрел в сторону фабрики. В лунном свете забор, ворота, крыши цехов — все приобрело причудливые, нереальные очертания. Сирисена подошел к воротам, провел рукой по железным прутьям, выкрашенным серой краской, и невольно поежился, — ворота были обильно покрыты холодной росой.

Хотя городок находился недалеко от Коломбо, до того как здесь построили фабрику, это было настоящее захолустье. Да еще и сейчас кое-где попадались заболоченные пустыри, однако все явственнее вырисовывались признаки активной деловой жизни: днем улицы были заполнены спешившими с занятым видом прохожими, то и дело проносились легковые автомашины и грузовики, бойко торговали многочисленные лавки.

Рядом с фабрикой лежал заброшенный участок земли. Когда-то здесь жил Джаявира. И он, и Сирисена были в числе первых рабочих, пришедших на фабрику. Дружба с Джаявирой помогла Сирисене многое понять, во многом разобраться. Но Джаявира погиб. И, глядя на покрытый буйно разросшимся кустарником клочок земли, где стояла развалюха, Сирисена вновь остро почувствовал, как много значил для него Джаявира. Сирисена закрыл глаза, и на какое-то мгновение ему показалось, что, как в прежние дни, друг ждет его; стоит сделать несколько шагов, и он увидит Джаявиру.

Шагая осторожно, чтобы не нарушить тишину, Сирисена сошел с дороги и направился к развалинам. Колючие кусты, стоявшие стеной, как немые стражи, охраняли царивший там покой. Раздвигая усыпанные острыми шипами ветви, Сирисена вышел к тому месту, где была когда-то дверь. В памяти Сирисены всплыл день похорон Джаявиры. Здесь собралось тогда двенадцать человек. Душу Сирисены кольнуло, — вот она человеческая память и признательность. На всей фабрике не было рабочего, которому бы Джаявира не помог словом или делом, а проводить его в последний путь пришла только небольшая группа друзей. Сирисена был одним из тех, кто опускал на веревках в могилу гроб из манговых досок, и он бросил первую горсть земли, с глухим стуком упавшую на крышку гроба. В тот день друзья обложили могилу дерном, но потом за ней долго никто не смотрел, и теперь на месте холмика зияла яма. «Какая горькая участь! — думал про себя Сирисена. — Погибнуть от руки человека, которому Джаявира в свое время сделал столько добра!» Низко опустив голову, стоял Сирисена над могилой друга, и сквозь туман времени все более отчетливо выплывали события, которые предопределили и судьбу самого Джаявиры, и достигнутый сегодня успех…

В тот день после обеденного перерыва Джаявира, как обычно, внимательно следил за работой своего станка. Мимо него прошел старший охранник фабрики. На его и без того угрюмом и мрачном лице лежала печать какой-то отрешенности и отчаяния.

— Эй, Саймон, что случилось? — окликнул его Джаявира.

Саймон остановился. Хотел было что-то сказать, но не нашел подходящих слов и, безнадежно взмахнув рукой, стал топтаться на месте, как будто не мог решить, идти ли ему дальше или остаться.

— Так в чем же дело, Саймон? — вновь спросил Джаявира. — Куда ты ходил?

— К начальству вызывали… — начал Саймон, но тотчас же умолк.

— Для чего?

Саймон продолжал мяться, по-видимому, про себя рассуждая о чем-то.

— Отругали тебя, что ли?

— Если бы только отругали. От ругани синяков на теле не бывает. Оштрафовали! В третий раз за этот месяц!

— А за что?

— Сказали, что я не поклонился генеральному директору, когда открывал дверцу машины. Бог свидетель — я все сделал как положено.

Саймон постоял еще немного и двинулся дальше. Часто, очень часто приходилось Джаявире слышать жалобы на произвол и притеснения администрации: «Автобус, на котором я ехал на работу, сломался, и я опоздал на десять минут. А у меня вычли зарплату за полдня», «Сегодня я опоздал на четверть часа. Штраф — заработок за два дня», «Сломался станок. Ремонт отнесли за мой счет», «Заявили, будто бы я плохо протер стекла окон, — штраф», «Сегодня ни с того ни сего уволили Джэмиса. А ведь у него пятеро детей…», «Пиясене сказали, чтобы с будущей недели он не приходил на фабрику».

«Что делать? Как защититься от несправедливостей, которые творятся на фабрике?» — не раз вопрошал себя Джаявира. И чем чаще он задавал себе этот вопрос, тем яснее и четче становился ответ — необходимо создать профсоюз. Вначале это была неопределенная, расплывчатая мысль, которая тут же исчезала, как мгновенно гаснет на лету искра. Но мысль эта появлялась снова и в конце концов окрепла и стала твердым убеждением.

Джаявира поделился своими соображениями с несколькими друзьями. Они согласились с ним. После этого Джаявира принялся убеждать других рабочих в необходимости организации профсоюза. Впрочем, особенно убеждать никого и не надо было — рабочие с готовностью соглашались с этим предложением. Вопрос заключался в другом — как осуществить его на деле. Слишком уж запуганы были все, кто работал на фабрике, только считанные единицы могли найти в себе достаточно смелости, чтобы открыто выступить против администрации. Джаявира несколько раз тайком собирался с теми, кто активно поддерживал идею организации профсоюза, но никаких практических мер выработать они не смогли. Тогда Джаявира предложил свой план.

Генеральный директор фабрики Вирасурия каждый год проводил отпуск в Нувараэлии. И, тщательно обдумав все, Джаявира решил, что это самый благоприятный момент для того, чтобы предпринять практическую попытку создать профсоюз. В отсутствие Вирасурии ни один из директоров не осмелится прибегнуть к решительным действиям, и таким образом рабочие выиграют хотя бы несколько дней. Кроме того, Джаявира предполагал, что, пока Вирасурии не будет на фабрике, он сможет убедить вступить в профсоюз тех рабочих, которые испытывают непреодолимый страх перед правлением.

И вот на следующий день после отъезда Вирасурии Джаявира, Сирисена и еще несколько человек расклеили листовку, в которой сообщалось об организационном собрании профсоюза. Прежде чем заместитель Вирасурии распорядился соскрести со стен листовки, большинство рабочих успело прочесть их, а те, кто не успел этого сделать, узнали о том, что говорилось в них, от своих товарищей. Заместитель Вирасурии тут же позвонил своему шефу в Нувараэлию. Вирасурия как следует отчитал своего заместителя, но прервать отпуск и вернуться на фабрику отказался, — пусть рабочие и мелкие служащие не думают, что он испугался. На организационном собрании председателем профсоюза был избран Джаявира, секретарем — Сирисена. Саймон был выбран в комитет. Джаявира и Сирисена тут же съездили в Коломбо и договорились с руководителями одного профсоюзного объединения, чтобы они признали их профсоюз как свое отделение.

Вернувшись из Нувараэлии, Вирасурия первым делом распорядился вызвать к себе в кабинет всех директоров и старших служащих.

— Хорошеньких дел наворотили вы тут без меня! — обратился он к собравшимся, вкладывая в свои слова весь сарказм, на который был способен. — Распустили этот сброд!

Презрительно скривив губы, Вирасурия обвел взглядом сидевших перед ним людей, — никто даже не посмел взглянуть на генерального директора и тем более сказать что-нибудь. «Ну, уж если эти от страха онемели, то с прочей мелюзгой я запросто расправлюсь!» — с самодовольной усмешкой сказал про себя Вирасурия.

— Чтобы завтра в десять часов утра все рабочие и служащие собрались в столовой! — отдал он распоряжение своему заместителю. — Я им прочищу мозги!

Как только на фабрике объявили о предстоящем выступлении Вирасурии, члены профсоюзного комитета принялись уговаривать рабочих и служащих бойкотировать собрание. «Попомните, — говорили они, — Вирасурия хочет одного — развалить наш профсоюз. И собрание он созывает неспроста. А если мы не пойдем на него, то ясно покажем, что готовы постоять за себя». Фабрика походила на потревоженный улей. Сотрудники правления носились из цеха в цех, уговаривая всех обязательно присутствовать на собрании. Активисты профсоюза стремились не допустить этого.

С большим трудом администрации удалось затащить на собрание человек восемнадцать — двадцать. Направляясь в столовую, Вирасурия предполагал, что он просто наорет на рабочих, пригрозит им, после чего не составит особого труда прижать профсоюз к ногтю. Однако, когда он увидел пустой зал, в котором сидела только жалкая кучка людей, ему показалось, что земля уходит у него из-под ног. И тут Вирасурия произнес речь, которой никто от него не ожидал. Да и он сам удивился бы, если бы кто-нибудь раньше ему сказал, что он будет выступать так перед рабочими и мелкими служащими.

— Господа! — начал он. — По фабрике распространился слух, будто бы я против создания на этом предприятии профсоюзной организации. Я сразу же хочу заявить вам, что это совершенно беспочвенная ложь. (Аплодисменты.) Право на создание профсоюза — одно из неотъемлемых демократических прав. А мы твердые сторонники демократии. Для нас нет ничего более священного, чем демократия, и наш долг — защищать и оберегать ее. (Аплодисменты.)

Я ни в коей мере не против того, чтобы на нашей фабрике был профсоюз. Однако тот профсоюз, который создан у нас, не сможет обеспечить ни прав рабочих и служащих, ни успешной работы фабрики. Поэтому я против него. Нам нужно создать новый профсоюз на таких принципах, которые бы обеспечивали соблюдение ваших интересов в наиболее полной мере.

Вирасурия говорил очень спокойно, вкрадчиво. Не повышал голоса, не размахивал руками. С лица его не сходила улыбка.

— И я предлагаю, — продолжал Вирасурия, — назначить сейчас организационный комитет, который и приступит к созданию нового профсоюза на нашей фабрике. Это будет профсоюз, который защитит и интересы всех, кто работает здесь, и облегчит работу администрации.

После этого был назначен профсоюзный комитет из верных людей, готовых выполнить любое распоряжение генерального директора.

Совершенно неожиданно новый профсоюз, созданный с благословения администрации, стал расти и набирать силу. Путем разного рода мелких подачек и более щедрых посулов в новый профсоюз удалось привлечь значительное число членов. И тогда Джаявира предложил потребовать у совета директоров распустить новый соглашательский профсоюз, а в случае отказа провести забастовку. Он считал, что только так можно сохранить профсоюз, организованный самими рабочими и служащими.

— Нам предстоит вести борьбу не на жизнь, а на смерть, — говорил на заседании профсоюзного комитета Сирисена. — Мы хотим жить не как рабы, а как люди. Мы должны трудиться и за свой труд получать справедливую зарплату. У нас есть человеческое достоинство, и мы никому не позволим топтать его. И, начиная забастовку, необходимо твердо помнить, что мы хотим только жить по-человечески, и ради этой цели нужно отдать все силы.

Предложение Джаявиры было поддержано всеми присутствующими. Было решено не только призвать членов профсоюза, во главе которого стоял Джаявира, прекратить работу, но и установить пикеты, чтобы не допустить к станкам других рабочих.

Когда началась забастовка, администрация вызвала полицию, и несколько рабочих и служащих под охраной полицейских и под свист и улюлюканье рабочих прошли на свои места. Вначале забастовка проходила успешно. Но постепенно среди бастующих начались колебания. Многие со страхом думали о том, что скоро кончатся их жалкие сбережения и их близким придется голодать. Многие стали опасаться потерять работу. И вскоре можно было видеть, как некоторые рабочие, только что осыпа́вшие бранью штрейкбрехеров, опустив голову и стараясь не встречаться взглядом со своими товарищами, воровато проскальзывали в ворота фабрики, охраняемые дюжими полицейскими.

В течение нескольких дней к бастующим присоединилась еще горстка рабочих и служащих, но за это же время гораздо большее число людей решило вернуться на работу. Потом положение стабилизировалось — никто больше не примкнул к забастовщикам, но и никто не вернулся на работу. Бастовать продолжало большинство рабочих и служащих, и поэтому несмотря на то, что некоторые трудились на своих местах, фабрика практически не работала. Бастующие предложили администрации провести переговоры. Администрация ответила, что переговоры могут начаться только после прекращения забастовки. Забастовочный комитет на это не пошел. Положение бастующих было тяжелым, — они жили только на вспомоществование сочувствующих. Но, с другой стороны, каждый день забастовки приносил убытки и хозяевам.

Тогда Вирасурия заявил, что по всем вопросам он будет вести переговоры только с представителями нового профсоюза. Забастовочный комитет потребовал, чтобы переговоры велись с его представителями, но это требование осталось без ответа. Представителям нового профсоюза Вирасурия пообещал, что администрация не будет применять к бастующим никаких репрессий, если они на следующий день выйдут на работу. Им только не будет выплачена зарплата за те дни, когда они бастовали. Своим обещанием Вирасурии удалось внести раскол в ряды бастующих. Многие решили выйти на работу. Даже Саймон считал, что бастовать дольше не имеет смысла.

— В любом случае Вирасурия должен вести переговоры с нами, — доказывал Джаявира. — Мы организовали забастовку и вели борьбу. Сейчас Вирасурия ясно показал, что ему нужно только одно — ослабить наш профсоюз. Если забастовка прекратится, то это будет конец нашего профсоюза.

— Для тебя профсоюз важнее, чем живые люди, — твердил Саймон. — Пусть все потеряют работу, только бы остался профсоюз! Вот как ты рассуждаешь!

— Ты не прав, товарищ! — возражал Джаявира. — Пойми, что если наш профсоюз распадется, для нас настанут тяжелые времена. Все уступки, на которые Вирасурия идет сегодня, он завтра же заберет обратно. И никто ему не помешает этого сделать, — ведь на фабрике останется только профсоюз, которым руководят его прихлебатели. Более того, администрация сможет тогда прижать нас еще сильнее, чем раньше.

Положение на фабрике было крайне напряженным. Дело доходило до потасовок между забастовщиками и теми, кто намерен был выйти на работу.

В тот день Джаявира вернулся домой далеко за полночь. Весь день и вечер он собирал рабочих небольшими группами и убеждал их продолжать забастовку, не отступать от своих требований. Он говорил страстно, убедительно, и многие из малодушных решили продолжать борьбу. Но много было и отступников. Настал такой момент, когда все висело на волоске. Не раз на протяжении дня Джаявиру охватывали сомнения в успехе начатого дела, но каждый раз он прогонял прочь мрачные мысли и убеждал, убеждал, убеждал…

Когда Джаявира открыл дверь своего домика, на какое-то мгновение его охватил непонятный страх, — он побоялся войти в темную комнату. «Чушь какая-то», — подумал он и направился к столу, на котором, как он помнил, лежал коробок спичек. Он протянул руку, но найти коробок спичек так и не успел… Сзади раздался шорох, и прежде чем Джаявира обернулся, что-то острое кольнуло его под левую лопатку, и все тело пронзила жгучая боль. Он попытался крикнуть, но из его горла вырвался только слабый хрип…

«Завтра же надо поднять вопрос о том, чтобы поставить памятник на могиле Джаявиры, — решил Сирисена. — Каждый даст немного денег из той прибавки, которой мы добились у хозяев». И уже повернувшись, чтобы идти, подумал: «Не каждая смерть и не каждое поражение означают конец. В справедливой борьбе из каждой смерти рождается новая жизнь, из каждого поражения — новая победа!»

Перевод с сингальского А. Бельковича.

Доминик Джива

ЭТИ И ТЕ

Рассказ

Доминик Джива — новеллист, пишущий на тамильском языке. Автор сборников рассказов «Вода и слезы» и «Деревянные сандалии».

Есть, пожалуй, одна-единственная черта, роднящая поэтов и богачей: и те и другие явно склонны к преувеличениям. Вот потому-то господин Сундарам Пиллей и господин Арумухам Пиллей, между которыми недавно произошла небольшая ссора, из-за общей страсти к преувеличениям называют себя теперь не иначе как заклятыми врагами. Оба они люди влиятельные, занимают высокое положение, и это положение не позволяет им ничего преуменьшать.

Генеральный директор и главный компаньон фирмы «Сундарам и К°», господин Сундарам Пиллей — владелец новенького «студебеккера»; управляет этой чудесной машиной его личный шофер Манийам. Каждый день, за исключением, разумеется, выходных и праздников, сверкающий свежей краской и никелем «студебеккер» проносится по городу. По пути роскошный лимузин неминуемо встречается с таким же новеньким сверкающим «плимутом» господина Арумухама Пиллея — владельца крупной компании «Арумухам и сыновья». За рулем «плимута» восседает преисполненный гордости шофер Кандейа.

Их хозяева, обычно столь невозмутимые и величественные, становятся сами на себя не похожи, стоит им хоть издали завидеть друг друга. Кажется, еще немного, и они нападут друг на друга. А «плимут» и «студебеккер», уподобляясь своим владельцам, так яростно рычат, что прохожие шарахаются от них, как от лютых зверей.

Оба Пиллея не чужды и возвышенных чувств. У каждого из них свои сокровенные мечты, которые они нежно лелеют в самой глубине сердца. Мечты эти нельзя назвать великими. Но они настойчиво бередят души обоих Пиллеев, грозя перерасти в настоящую страсть. Господин Сундарам спит и видит себя владельцем «кадиллака». Зачем ему такая роскошь? Да все затем же — чтобы утереть нос этому несносному Арумухаму. Эта мечта гнетет его с той же силой, с какой порыв ветра пригибает к земле слабую тростинку.

И не знает он, какие мысли в то же время бродят в голове его заклятого врага, господина Арумухама Пиллея.

«В делах у меня сейчас застой, — размышляет Арумухам. — Хоть бы опять война началась, что ли! Уж я бы не упустил своей удачи, денежки так и потекли бы в мой карман. Люди говорили бы обо мне не иначе, как: «Этот миллионер Арумухам…» А сейчас что? Называют меня спекулянтом и делягой. Ну и пусть! От их насмешек мне ни жарко, ни холодно. Зато, случись война да пойди мне навстречу американцы, я, пожалуй, смог бы заиметь даже собственный «роллс-ройс». Посмотрел бы я тогда на рожу этого Сундарама».

Вот какие мечты одолевают деловых людей в те редкие минуты, когда они дают волю своей фантазии.

Но мечты мечтами, а время катится неотвратимо; один за другим облетают листки с календаря, и все остается по-прежнему. Машины продолжают яростно рычать друг на друга, обдавая прохожих перегаром бензина, купленного на деньги их владельцев.

А как же шоферы Манийам и Кандейа?

Подобно тому, как щенки из одного помета, но выросшие во дворах разных хозяев, не упустят случая хорошенько облаять друг дружку, так и эти парни полны взаимной злобы и ненависти. Что ж, такова жизнь…

Но время, как мы уже говорили, катится быстро, и вот приблизилась пора очередных муниципальных выборов. Оба бизнесмена, герои нашего рассказа, вдруг ощутили в себе сходные побуждения. Их личные желания отступили под мощным натиском новых стремлений. С таким напором хлещет вода, прорвавшая плотину, льются предвыборные речи министров. Главным было желание служить народным массам, возглавить их на тяжком жизненном пути, указать им верное направление. Уж кто-кто, а они-то знали, какой дорогой следует шествовать к всеобщему благоденствию.

Ни тот, ни другой не выказывали открытого предпочтения какой-либо партии, социальному идеалу или политическому убеждению. Но служение народу стало для них такой же потребностью, как потребность дышать.

А политические принципы? Да при чем тут они? Какова им цена за фунт? В какой лавке они продаются? Вот если убеждения и патриотизм подкреплены капитальцем, тогда и можно говорить о настоящей политике. Оба Пиллея, слава богу, не какие-нибудь пролетарии, чтобы забивать себе голову пустыми идеями.

Они люди деловые, торговцы, любую политику взвешивают на точных денежных весах. Вот почему они и действовали, сообразуясь с новыми обстоятельствами.

Один из них поддерживал отставного министра, другой выступал за партию того министра, который сел на его место.

Началась предвыборная кампания. «Плимут» и «студебеккер» носились по улицам как одержимые. У Кандейи и Манийама даже не было времени поесть, так усердно служили их хозяева народу.

Самый решающий день накануне выборов выдался таким жарким, что начал плавиться асфальт — то ли от палящих лучей солнца, то ли от накала предвыборных страстей.

На главной улице города повстречались Кандейа и Манийам, слуги заклятых врагов, а потому и сами враги.

— Эй, ты! Что это там твой хозяин несет о моем на митингах? Разве так себя ведут порядочные люди! — увидев Кандейю, завопил во все горло Манийам. Лицо его было перекошено от ненависти.

Но и Кандейа не дал в обиду своего господина.

— Отстань, болван! Да, нечего сказать, очень порядочный человек твой хозяин! На митинге, что был у храма богини Амман[193], такую околесицу нес, что просто стыдно за него.

Да, да, таков уж этот мир. Преданность слуг своим господам была столь велика, что они позабыли пословицу: «Умеющий себя сдерживать овладеет всем миром». Впрочем, если бы оскорбляли их самих, они бы, пожалуй, и сдержались. Но поскольку речь шла о чести их господ, то ни один не в силах был совладать со своей яростью.

Слово за слово, и вот уже в качестве аргументов Манийам пустил в ход зуботычины и пинки. В глазах Кандейи засверкали молнии. Сцепившись, шофера покатились по дороге.

Зеваки сперва полюбовались бесплатным представлением, потом разняли драчунов. Оба задыхались, как бычки, волочившие тяжелые повозки. У одного хлестала кровь из разбитого носа, у другого — сочилась из уха.

Оба не замедлили пожаловаться своим «боссам». И оба, как припев, повторяли: «Уж в другой-то раз он от меня не уйдет…»

Между «плимутом» и «студебеккером» — вражда.

И между Кандейей и Манийамом — вражда.

И между Арумухамом и Сундарамом — вражда.

А тут как раз подвели итоги голосования. Увы! Не прошел ни один из двоих соперников. Победил третий — Картихесар Мастар.

Искушенный читатель знает: рассказ ценен неожиданным поворотом сюжета. Но сама действительность готовит нам время от времени сюрпризы куда более неожиданные, чем любой придуманный рассказ.

Столь же неожиданный поворот поджидал и обоих Пиллеев. В один прекрасный день и тот и другой были ошеломлены новостью: в город приезжает с официальным визитом новый премьер-министр. Ну как не воспользоваться такой благоприятной возможностью, не заручиться благосклонностью столь высокого лица?

Для организации пышного приема новому премьеру собрались все видные люди города. В числе их, само собой, были и наши «друзья народа» — господа Сундарам Пиллей и Арумухам Пиллей.

«Выполним свой долг! Будем трудиться что есть сил!» — под общие рукоплескания восклицали оба на собрании влиятельных горожан. И вот господин Сундарам избран председателем организационного комитета, а господин Арумухам — секретарем. Поверьте, не так-то просто заполучить такие должности, ведь каждому ясно, что это верный шанс завоевать расположение нового премьер-министра. Требовались, однако, люди богатые, которые в случае надобности могли бы и раскошелиться.

Едва заклятые враги поняли, что отныне их объединяют общие великие задачи, как словно по мановению волшебной палочки растаяла их застарелая вражда. Один взглянул на другого сияющими глазами, и тот ответил ему лучезарной улыбкой. Они, счастливые, протянули друг другу руки и даже обнялись. Так встречаются закадычные друзья после долгой разлуки. Вышли они величественной походкой, дружески соединив руки.

А потом…

— Мистер Арумухам Пиллей! Мне надо вам кое-что сказать. Только не принимайте мои слова слишком близко к сердцу. Ваш водитель нес обо мне всякую чепуху! Нельзя этого спускать, — не без некоторого смущения начал председатель новоиспеченного комитета.

— И я тоже хотел вам сказать… — в лад ему проговорил секретарь. — Говорят, ваш водитель позорил меня на торговой улице. Не кажется ли вам, что пора унять этих псов!

На другой день Сундарам Пиллей уволил Манийама. И Арумухам Пиллей выставил за дверь Кандейю.

Бедняги-шофера никак не могли уразуметь, в чем причина их неожиданной отставки. Им только и оставалось, что в растерянности пожимать плечами да скрести затылки.

Не так-то просто в наше время найти работу. Ведь даже дипломированные специалисты и выпускники колледжей частенько слоняются без дела, что же тут говорить о простых работягах. Хотели было шофера попросить прощения у своих бывших хозяев, повиниться перед ними, но, сколько ни торчали у ворот особняков, никак не могли их перехватить — так были заняты делами и председатель, и секретарь.

Наконец наступил великий день! На встречу почетного гостя собралось множество народу. В толпе зевак опять столкнулись Кандейа и Манийам. Они обменялись злобными взглядами, сами собой стиснулись кулаки. Отвергнутые слуги своих господ все еще были полны взаимной ненависти.

После официальной части приема назначен был банкет, — разумеется, только для избранных. И тут шофера узнали, что оба их бывших хозяина будут сейчас сидеть за общим столом. Терпеливо дожидались они окончания банкета. Чувство оскорбленного достоинства и незаслуженного унижения превратило этих парней в некое подобие огнедышащих вулканов. И вот эти два вулкана вдруг увидели выходящих из дверей банкетного зала своих бывших хозяев. Оба были в изрядном подпитии и весьма любезно поддерживали друг друга. И куда только подевалась их былая вражда? В этих восточных людях сейчас бродило западное вино.

Оба господина, не переставая изливать друг на друга потоки дружелюбия, на виду у всех уселись в один автомобиль. И это был «роллс-ройс»!

Вздохнув, Манийам взглянул на Кандейю — впервые без злобы, и Кандейа слабо улыбнулся в ответ Манийаму. Глаза их увлажнились, и эти собратья по несчастью впервые разговорились. Речи их напоминали тот давно известный язык, который поэты называют языком дружбы. Эти двое перестали быть врагами. Как и те двое.

Вот только между собой хозяева и слуги так и не поладили. Эти — это эти, а те — это те…

Перевод с тамильского А. Ибрагимова.

К. Дэниел

ЧЕЙ РИС ТЫ ЕЛ…[194]

Рассказ

К. Дэниел — новеллист, пишущий на тамильском языке. Простой рабочий, он отдает свое свободное время литературному труду. Рассказы К. Дэниела посвящены острым социальным проблемам.

Было еще довольно рано, но солнце пекло невыносимо. Сгибаясь под тяжестью корзин, обливаясь потом, по улице шли рыбаки. Они выкрикивали лозунги. Им вторили тоненькие детские голоса. Шествие возглавлял Дэвид.

Впереди показался большой двухэтажный дом. Над толпой взметнулись кулаки.

Ветерок слегка колыхал пестрые занавески на окнах. Все, кроме Дэвида, смотрели на верхнюю веранду: там стоял Сельвандам Пиллей — широкоплечий и тучный.

Проходя мимо, люди смело скрещивали свои взгляды со взглядом Сельвандама.

И вдруг Дэвид услыхал:

— Голодранец.

По хриплому голосу он сразу узнал Пиллея. Юноша поднял глаза. Рядом с Сельвандамом Пиллеем, который попыхивал «черчиллевской» сигарой, стояла Мэри — она поправляла растрепанные волосы.

Синие глаза девушки смотрели на Дэвида с презрением; послышался насмешливый хохот.

— Неблагодарные скоты! Они еще недовольны своей жизнью! — Мэри помахала рукой Дэвиду. — Бай-бай![195]

Дэвид, не останавливаясь, шел вперед.

Высокий мужчина и девушка стояли на террасе, провожая глазами рыбаков. И только после того, как они скрылись из виду, Пиллей вошел в комнату, сдернул со стены винтовку и любовно погладил ее ствол. Мэри осталась одна…

Анейкоттей — небольшая деревушка, потонувшая в зелени, настоящий весенний сад. Она приютилась в окрестностях Джафны, между таможней и Слоновьей гаванью.

Сельвандам — самый богатый и влиятельный из двух сотен ее жителей. В свое время он окончил шесть классов английской школы и первый из всех поступил на государственную службу: прежде на образование смотрели не так строго, как сейчас. Слово его было законом; никто ему не возражал.

Сельвандам Пиллей прибрал к рукам всю деревню. Ни одно дело — будь то ссуда под проценты или покупка земли — не совершалось без его ведома. И многие в простоте душевной верили, что такая власть принадлежит ему по праву.

В тридцать пять лет Сельвандаму пришлось уйти со службы. Он получил большое наследство, собранное многими поколениями предков. С помощью богатства, а также благодаря знатности своего рода он остался маленьким царьком.

Пиллей основал несколько кустарных мастерских; для работы на них он отобрал самых дюжих мужчин.

В этих краях, где живут простые рыбаки, некому даже было позавидовать его могуществу — так высоко он стоял. И некому было спросить: почему плоды труда стольких людей достаются одному.

«В обществе немых и заика — председатель», — гласит поговорка. Какое может быть сравнение между истощенными от голода деревенскими девушками, которые давно забыли, что такое веселье, и единственной дочерью Сельвандама Пиллея — его любимицей Мэри! Среди них она кажется красавицей. А ведь у нее впалые щеки, прямые и жесткие волосы, удлиненный нос. Единственное ее украшение — синие, как небо, глаза. Жертвой этих глаз, способных изъясняться на всех языках мира, и пал Дэвид.

Разделенные пробором волнистые волосы, орлиный нос, лоб в мелких морщинах, усики, большие глаза, осененные изогнутыми, точно крис[196], ресницами, — таков облик Дэвида, дальнего родственника Сельвандама Пиллея.

Семья Дэвида сводит концы с концами только благодаря подачкам Пиллея.

Юноша проучился в английской школе до восьмого класса. На этом ему пришлось закончить свое образование: надо было подумать о сестрах. Дэвид искал работу, но тщетно.

Его родители всячески заискивали перед богатым покровителем в надежде, что тот даст их дочерям приданое…

О, ночи с их блаженными снами! Бесконечная вереница счастливых мыслей! Жаркий пыл юности.

Дэвид жил в доме Сельвандама Пиллея. Они с Мэри были почти неразлучны. Их все сильней и сильней влекло друг к другу. Взгляд жадно искал взгляд. И вот уже они плыли по глубокой реке, чье имя Любовь.

Можно ли поручиться, что лед не растает в руке? Молодость — это воск, питающий пламя любви. Разве Дэвид и Мэри — исключение из общего правила?!

Их тайну знала вся деревня. Один Сельвандам ничего не подозревал.

— А что будет, если твой отец проведает, Мэри?..

— Ну и пусть.

— Тогда пропала моя голова.

— Сперва моя.

— Все говорят о нас.

— Какое нам дело до всякого сброда?

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

— Мэри не нужен мир. Ей нужен только Дэвид. Он для нее все!

— И так будет всегда?

— Всегда, Дэвид. Мэри — крокодил: она не отдаст своей добычи.

Дэвид свято верил обещанию, данному в преддверии счастья. Он был горд любовью девушки и считал себя счастливейшим из смертных.

С нового года Сельвандама Пиллея стали называть «господин староста».

Жители деревни очень обрадовались, когда узнали, что делами будет заправлять «свой человек», тамил. В храме совершилось приношение риса: были накормлены нищие. «Сельвандам Пиллей — богач; на свои деньги он может сделать много добра», — рассуждали сельчане.

Шесть дней в неделю анейкоттейцы ловят рыбу, седьмой день посвящают молитвам. Этот старинный порядок разнообразится только религиозными праздниками; рыбаки разыгрывают пьесы на мифологические сюжеты: все они очень любят искусство.

Правление Сельвандама Пиллея принесло этим простым, по-детски доверчивым людям беду, о которой они и думать не думали.

На берегу моря, овеваемый ветрами, стоит дом — приют для странников. Возле объявления, висящего на стене, собралась толпа рыбаков. Они только что вернулись с моря и стояли мокрые, продрогшие. Кто-то читал:

«С тридцатого числа сего месяца вводится новый налог на рыбу в размере десяти садамов[197] с корзины. Лица, уклоняющиеся от уплаты данного налога, будут привлечены к судебной ответственности!»

Последние слова прозвучали с особым ударением.

Воцарилась тишина, нарушавшаяся лишь плеском волн. Все растерянно переглядывались. Соломон обычно вылавливал по четыре корзины. Он подсчитал вслух:

— Сорок садамов!

Суровые лица рыбаков освещали лучи восходящего солнца.

— Неужели среди нас нет ни одного мужчины? — загремел Соломон. Его сросшиеся у переносицы брови гневно подрагивали.

К толпе приближался Дэвид.

— Спросим родственника Сельвандама Пиллея, что все это значит, — предложила какая-то женщина.

Рыбаки окружили юношу, засыпали вопросами. Дряхлый Гаспар дружелюбно похлопал его по спине.

Вечерний сумрак медленно таял: всходила луна. До полнолуния оставался всего один день. В небесах — растущий, в душе Дэвида — убывающий месяц.

Юноша сидел на холме, ожидая Мэри. Он никак не мог забыть утренней сцены: взволнованные рыбаки, толпящиеся вокруг объявления!

Ветер то дул, то стихал. И в душе Дэвида бурные порывы отчаянья сменялись затишьем.

Как быть? Его святой долг — помочь этим изможденным, похожим на скелеты людям. Но тогда придется отказаться от Мэри, от ее синих глаз, от сияющей улыбки.

Наконец выбор сделан.

Захрустел песок.

— Мэри!

Девушка опустилась рядом с ним.

— Могу я задать тебе вопрос?

— Конечно.

— Ты правда никогда меня не забудешь?

— Опять двадцать пять. Сколько раз можно говорить одно и то же! Мэри — крокодил, добычи не отдаст.

— Твой отец поступает дурно.

— Он что-нибудь узнал?

— Я не о том. Он ввел новый налог на бедняков.

— Какое тебе дело до этого?

— Мэри, они бедняки, и я бедняк.

— Ты бедняк? Не шути. Ты ведь родственник Сельвандама Пиллея. — Мэри обвила его шею рукой, ласково потрепала по щеке.

Дэвид молча смотрел на небо, где неподвижно застыли белые, точно хлопковые, облака.

Наконец взволнованно заговорил:

— Твой отец поступает неправильно!.. Сорок садамов в день на одного человека… Мэри, я не могу оставаться с тобой. Я должен уйти к тем, кто нищ и гол…

— Дэвид, — раздраженно перебила его девушка, — неужели ты хочешь загубить свое будущее ради дикарей? К чему этот красивый жест!

— Мне не нужен сад, который растет на чужих костях. Я живу не в лесу, а среди людей. Я твердо решил…

— Успокойся, Дэвид. Человек прежде всего думает о своей выгоде. Кто тратит две рупии, чтобы заработать одну?! Я уже не говорю о том, что не пристало забывать о благодарности ради каких-то жалких голодранцев… Чей рис ты ел… — Мэри говорила часто-часто, едва не захлебываясь.

— Мэри! — резко оборвал Дэвид. — Да, я ел твой рис и моя семья ела рис твоего отца. Но чей рис из рода в род ест твоя семья? Она ест рис, выращенный руками тех, кого ты называешь «дикарями». И я дикарь… А теперь… теперь я посоветую тебе: устрой состязание между теми, кто хочет взять тебя в жены. Как это делали в старину. И я тоже приду, приду хотя бы потому, что ел твой рис…

Не дожидаясь ответа, Дэвид заспешил прочь.

Мэри дрожала, как подстреленная птица. Из ближнего леса донесся вой шакала.

— Дэвид!

Ветер подхватил крик девушки. Ответа не было.

Мэри откинулась на спину. В небе она не увидела ни луны, ни хлопковых облаков, только тучи, тучи, тучи…

Возглавляемая Дэвидом демонстрация давно скрылась вдали. Нещадно палило солнце.

Мэри стояла на террасе, обдумывая слова Дэвида:

«Устрой состязание между теми, кто хочет взять тебя в жены… И я приду… Твоя семья ест рис, выращенный дикарями…»

Наконец Мэри вошла в комнату. Со стены ее приветствовала фотография — типичный образчик «культуры», распространяемой Голливудом.

Перевод с тамильского А. Ибрагимова.

Велаваттэ Араччигэ Абрахам Сильва

КОШАЧИЙ ГЛАЗ

Рассказ

Велаваттэ Араччигэ Сильва (1892—1957) — писатель, известный главным образом своими историческими романами, автор трех сборников рассказов. Пишет на сингальском языке. Творчество В.-А. Сильвы сыграло значительную роль в становлении современной сингальской литературы.

Рассказ «Кошачий глаз» публиковался на русском языке.

Джемиса прозвали в деревне «Малышом» не потому, что он ростом не вышел, а за то, что был, несмотря на свои двенадцать, все еще младенчески прост и наивен и не знал ни грамоты, ни ремесла. Единственное, что он умел, — это набрать цветов для какой-нибудь церемонии. Вероятно, именно по этой причине, по полной беспомощности Джемиса в обычных делах, его и нанял Ромела, который промышлял нелегальной добычей драгоценных камней.

Этот Ромела был отпетым негодяем, и на его счету было много темных дел. В деревне он появлялся лишь изредка, всегда щегольски одетый, в золотых и серебряных украшениях, в шелковом саронге[198], такой же рубахе и даже с носовым платком из шелка. Крестьяне, завидев его, говорили: «Снова разбогател Ромела, снова кого-то ограбил». Но каждый раз богатство Ромелы оказывалось недолговечным, его хватало самое большее на два месяца. Золото, серебро и шелка он проигрывал в карты. И снова пропадал неведомо куда.

На этот раз, тайком от всех, Ромела ушел вместе с Малышом в государственный заповедник. У Ромелы был приятель по имени Ранбанда, который хорошо знал место, где можно найти драгоценные камни в горах. Добытчикам нужен был помощник. Они не хотели ни с кем делиться своими секретами. Простак Малыш подходил им как нельзя лучше, вот Ромела и взял его с собой; рис приготовить да за хижиной присмотреть Джемис сумеет, а в их делах все равно ничего не поймет.

Хижину построили в узкой, прохладной лощине, скрытой от посторонних взглядов молочной пеленой поднимавшихся к солнцу испарений. Стенки хижины были выложены из мха, кровлей служила широколистная трава. Свет в жилище падал через узкий проход и сквозь дыру в крыше над очагом, в дальнем углу, где были свалены горшки и тарелки. У входа стояли две раскладушки.

Утро было прохладное и дождливое, и Малыш поддерживал огонь в очаге. На нем был порванный пиджак без пуговиц и саронг. Подоткнув край юбки за пояс, он нарезал перец. До возвращения хозяев нужно было еще очистить кокос, приготовить кари[199]. Он знал, что Ромела и его приятель Ранбанда, которого Ромела называл Бандайа, «моют камни», но не понимал, что это значит. «Дали работу, и на том спасибо, — думал Джемис, — остальное — не моя забота». Время от времени он выходил из хижины, собирал пиявок вокруг жилища и тут же их сжигал.

Мучительно долго тянется время в джунглях, где за день не с кем перемолвиться словом, вокруг бродят только слоны и леопарды. Поскорее бы выбраться из этой холодной долины. В этих мыслях Джемис снял последний горшок с огня, когда услышал голоса возвращавшихся с работы Ромелы и Ранбанды. Они вынырнули из тумана, мокрые от дождя и усталые, и остановились у входа в хижину, оба в самодельных шляпах из коры молодого бамбука, одинаковых грубошерстных рубашках и портах. Руки и ноги у них были перепачканы песком и глиной.

— Джемис! Давай сюда лимон, у нас полно пиявок на ногах, — с порога закричал Ромела.

Джемис уже был наготове. Разрезав лимон пополам, он отдал его вместе с ведерком горячей воды Ромеле.

Облитые лимонным соком пиявки отвалились. Добытчики умылись и сели к очагу. Обедали они обычно плотно. После работы на свежем воздухе они так жадно накинулись на еду, что почти ничего не оставили Малышу.

— Что все это значит, Бандайа? Прошло уже две недели, наши припасы кончаются. А мы мерзнем да пиявок кормим, только попусту время теряем, — сказал Ромела. Он сел на раскладушку, отбросил упавшую на лоб прядь и зажег сигару. Было ему лет тридцать. Хотя он и был худ, в каждом его движении чувствовались сила и резкость. Воспаленные глаза и жесткая, редкая щетина на щеках и подбородке придавали его лицу зловещее выражение.

Ранбанда был старше его и еще крепче, мускулистее. Заплетенные в косичку волосы, ровная и опрятная борода придавали ему вполне приличный вид. Только вот в маленьких, глубоко посаженных глазах вспыхивали иногда неприятные огоньки.

— Обязательно найдем здесь что-нибудь, я уверен, — помолчав, отозвался Ранбанда.

— По мне, так лучше играть в карты, чем пускать деньги на такое пустое дело, — проговорил Ромела.

— Выдумал тоже, на картах не разбогатеешь. А вот найдем кошачий глаз или сапфир — и порядок.

— А если не найдем?

— Погоди немного. Ведь только сегодня напали на подходящее место. У меня нюх на такие вещи. Главное, чтобы никто не забрел сюда, пока мы работаем, — сказал Ранбанда.

— Толку-то что… — проворчал Ромела.

— Здесь уже искали, лет тридцать назад, — продолжал Ранбанда, — а мы пока только старую яму разгребли. Мне рассказывал один старик, они не могли копать дольше семи дней подряд и приходили сюда трижды, но так и не нашли жилы. А она здесь, куда ей деться.

— Мы уже четырнадцать дней роем, — не унимался Ромела.

— Добро под рукой, так бери его, а худо и само придет, не кличь его, — напомнил Ранбанда старую истину.

Ромела немного помолчал и обратился к Малышу:

— Джемис, на сколько нам еды хватит?

— До послезавтра хватит, только чаю да сахару почти что не осталось.

Ромела перевел взгляд на Ранбанду, который жевал бетель.

— Послушай, Бандайа, давай-ка завтра возьмем парня с собой на промывку и снимемся отсюда.

— Ты спятил! — разозлился Ранбанда. — Забыл о нашем договоре? Хочешь, чтобы все узнали?

— Было бы что скрывать. Тоже мне, богатый клад, — в сердцах закричал Ромела, но тут же успокоился и добавил: — Малыш не смыслит в этом ровно ничего. Давай возьмем его, это ускорит работу.

— Нет, ни за что. Сами управимся, — решительно сказал Ранбанда.

— Эх, выпить бы сейчас, да нечего, — вздохнул Ромела, натягивая на себя одеяло.

— Опять за свое, — вспылил Ранбанда, — ты же знаешь, что я пью больше тебя. Но здесь бутылку арака мы откроем только в последний день. Запомни, вино пить — добра не добыть, — закончил Ранбанда. Он вытащил бетель изо рта и тоже растянулся на кровати.

* * *

Следующее утро выдалось на редкость ясным. Дождь перестал. Однако Ромела и Ранбанда оделись, как обычно, в бамбуковые шляпы и рубашки и отправились к реке со всем своим снаряжением: решетом, корзиной для земли, ломиком и заступом. Штольня, в которой они работали, находилась на расстоянии полумили от хижины, у подножья горы. Среди густых зарослей травы и кустарника найти ее было очень трудно. Добытчики шли по едва заметной тропинке, раздвигая кусты руками.

Вход в штольню, высотой примерно в шесть футов, походил бы на вход в пещеру, каких много в этих местах, если бы не свежерассыпанная темного цвета земля. По центру штольни стояли крепежные столбы, оставшиеся от прежних добытчиков. В глубине отверстие сужалось и постепенно опускалось в темноту еще на шесть футов.

Стоя на дне ямы, Ранбанда вслепую нагружал корзину землей и передавал Ромеле, который оттаскивал ее к речке. Десятая, пятнадцатая корзина… Когда же конец?

Ранбанда вылез из пещеры, — время промывать землю. С решетом, наполненным наполовину, он вошел по колени в воду, согнулся. То опуская решето, то поднимая и уверенно раскачивая его так, что черная вода быстро стекала, загрязняя речку, он как будто танцевал танец знахаря, изгоняющего духов. Ромела не отрываясь смотрел на решето. Когда весь песок и земля были смыты, в нем осталось несколько блестящих камушков.

— Пусто. Один саннаг и два даланга[200], — сказал Ранбанда, отдавая приятелю три зеленых горошины.

— За дюжину таких и рупии не получишь, — скривил лицо Ромела, но сунул камни в мешочек.

Ранбанда промолчал, — он верил в удачу. И не только верил, он знал: где попадаются эти зеленые камни, там должны быть и более дорогие. Пока Ромела ворчал и жаловался на судьбу, он промыл еще одну корзину. В решете осталось несколько турмалинов.

Когда земли оставалось на две или три промывки, Ранбанда решил сделать перерыв. От холодной воды ноги сводило, и он вышел на берег, чтобы пожевать бетель.

— Может быть, хватит, — сказал Ромела, закуривая сигару, — пойдем обедать?

— Немного осталось, закончим и пойдем, — ответил Ранбанда и снова наполнил решето.

Не успела вода стечь, как в решете что-то заблестело. Сидя на берегу, Ромела заметил, что камень крупный.

— Что там, Бандайа? — нетерпеливо спросил он, глядя, как камень перекатывается по дну решета.

— Что? — переспросил Ранбанда и опустил решето в воду.

— По-моему, камень.

— Это кварц так блестит, — сказал Ранбанда. Он помедлил и потом добавил: — Ромела, бери корзину и заступ, пора уже идти.

— Да, да. Но сначала промой решето. Я видел там камень! — закричал Ромела и вскочил на ноги.

— Я тоже видел, ну и что из того? Вот закончу, тогда посмотрим, что там такое. — Ранбанда поднял и снова опустил решето.

— Вынь решето из воды! — завопил Ромела.

— Ну что тебе так не терпится? Дай промою хорошенько! — В голосе Ранбанды тоже зазвенели нотки волнения.

Сердце Ромелы неистово колотилось, в груди хрипело, как у загнанной лошади. Глаза готовы были выскочить из орбит.

— Ну, Ромела. Я думаю, днем ты еще таких звезд не видел.

Ранбанда выходил из воды с решетом, в котором ярким светом переливались камни.

— Вот он! — воскликнул Ромела, указывая пальцем на самый большой из них.

Ранбанда взял камень в руку, повертел на солнце.

— Ужасно хочу пить, — сказал он, стал на колени и жадно припал к воде.

У Ромелы тоже пересохло в горле, но он решил не терять из виду камня, который остался в руке Ранбанды.

— Дай посмотреть, — потребовал Ромела.

— Терпенье, мой друг, терпенье, — ответил Ранбанда, держа камень в воде, — он еще не промыт как следует.

Ранбанда встал, вытер камень краем саронга и поднял его на вытянутой руке перед Ромелой.

— Это кошачий глаз? Да? — медленно выдавил из себя Ромела.

— И очень крупный… Не знаю, бывают ли больше…

— Ни одной трещины.

Ромела взял камень дрожащей рукой и стал его рассматривать.

— Лучше не бывает! — воскликнул Ранбанда.

— Потянет на четыре фунта, — не слыша его, сказал Ромела, взвешивая камень на ладони.

— Мы теперь богатые люди! — закричал Ранбанда.

— А сколько, ты думаешь, Бандайа, он может стоить? — спросил Ромела, как будто очнувшись.

Ранбанда нахмурил лоб, поднял к небу глаза, глубоко вздохнул и решительно сказал:

— Нам потребуется грузовик, чтобы увезти все деньги за этот камень.

Ранбанда не ошибался. Камень был действительно необыкновенный, крупный, идеально конической формы, прозрачно-коричневый с желтой полосой посредине. Такой камень достоин украсить любую корону.

— Его и обрабатывать не нужно, почистить только, — сказал Ромела.

— Да, — согласился Ранбанда.

Добытчики помолчали, глядя друг на друга.

— Давай и остальные промоем. Может быть, еще найдем что-нибудь, — предложил Ромела.

— Конечно, конечно, — заторопился Ранбанда, подбирая юбку. Он снова набрал земли в решето и вошел в воду. Пританцовывая, он уже не смотрел на то, как сливается грязь, а, повернувшись к берегу, следил за каждым движением Ромелы, державшего кошачий глаз. «Хорошо бы одному завладеть камнем», — подумал Ранбанда. Если бы он мог читать чужие мысли, то узнал бы, что и Ромела подумал то же самое.

— Ничего хорошего, — сказал Ранбанда и перевернул решето с остатками грязи. — Пойдем…

— Пошли, — отозвался Ромела.

Ранбанда поднял корзину.

— А где ломик?

— В яме остался, — ответил Ромела.

Оба направились туда: Ранбанда впереди, за ним Ромела с заступом в руках.

Ранбанда подошел к штольне, немного помешкал и оглянулся.

— Ломик в яме остался, — повторил Ромела.

— Там наверняка еще есть такие камни. Это богатая жила, и не дай бог другим ее разведать. А мы еще вернемся сюда. — С этими словами Ранбанда согнулся и вошел в пещеру. Он был на полпути к яме, когда Ромела положил камень за пазуху и сильно ударил заступом по крепежному столбу. Через минуту вход в пещеру был засыпан.

Некоторое время Ромела не мог двинуться с места, его трясло как в лихорадке. Успокоившись, он сообразил, что разрыть вход в пещеру не под силу и десятерым за неделю.

— Такие дела требуют приношений подземному богу, — сказал он себе, вытирая испарину. Ноги не слушались его, и он с трудом, опираясь на заступ, доплелся до речки. Набрал в ладони воды и напился. На душе было пусто. Не спеша Ромела бросил в воду корзину и решето. Домой вернулся с одним заступом.

Обладание драгоценным камнем не принесло радости. Может быть, оттого, что, добывая его, он совершил тяжкое преступление? Но ведь и Ранбанда не хотел делиться богатством, — подумал Ромела. Своим поведением он насторожил Ромелу.

Солнце было в зените, когда Ромела подошел к хижине. Дождя не было, но небо хмурилось. Малыш, как всегда, вынес хозяину лимон и ведерко горячей воды.

— А где Бандайа? — спросил он, озираясь по сторонам.

— Решил уйти к себе в деревню. Собирайся, и мы пойдем… — проговорил Ромела.

Малыш обрадовался, его лицо расплылось в улыбке. Он взял у хозяина шляпу и заступ и сложил вещи, пока тот снимал пиявок и умывался.

— Джемис, — окликнул Малыша Ромела.

— Слушаю, хозяин.

— Ты готов?

— Да.

— А где бутылка арака?

— В коробке Бандайи.

— Дай сюда.

Малыш принес закупоренную бутылку и отдал хозяину. Ромела снял с ремня связку ключей, — тут же висел и нож, — и открыл бутылку.

— Неси стакан.

— Здесь нет стаканов, я принесу миску, — ответил Джемис.

— Как это нет стаканов? Должно быть два…

— Один вчера разбился, а другой — еще раньше.

— Черт бы тебя побрал, — выругался Ромела и начал пить арак из горлышка. С каждым глотком его глаза все больше наливались кровью. Опасаясь побоев, Малыш тихо вышел из хижины.

Ромела сидел, бессмысленно глядя перед собой. Ему полегчало. Страх прошел. Он сделал еще глоток и осмотрелся. Малыш ушел. Очень хорошо. Ромела вытащил камень из-за пазухи и стал смотреть на него завороженными глазами, сладкое тепло разливалось по телу. Он приложил камень к губам, ощупал пальцами и замурлыкал.

Выпил еще, потом еще и еще. Ему показалось, что какая-то сила поднимает его все выше и выше. В глазах желтая полоса, она тоже растет, закрывая небо.

— Это же чудо, чудо, — неслышно шептал Ромела, — даже грузовика не хватит для денег! Ай да кошачий глаз! Наверно, придется отослать его за границу, здесь ни у кого рупий не хватит, чтобы заплатить за него, повезло так повезло… — Ромела опять спрятал камень, выпил еще и поднялся с кровати. Земля покачнулась у него под ногами. Трудно даже устоять. Он ухватился за дверной косяк и позвал Малыша:

— Джемис!

— Да, хозяин.

Малыш стоял неподалеку.

— Дай поесть, что ли…

— Там в горшке, возьмите.

— Хм…

Ромела с трудом выпрямился, мотнул головой, убирая мешавшие волосы, вытер ладонью рот и подошел к очагу. Устроившись на скамейке, он взял на колени горшок, но руки не слушались его.

— Джемис, — снова позвал он Малыша, — помоги.

Малыш положил рис в миску и подал хозяину.

Ромела опять начал чертыхаться. Набирая рис рукой, он никак не мог донести его до рта и злился еще больше. Малыш раньше видел пьяных, и это не удивило его. Хозяин ослаб, и теперь его можно не бояться.

Ромела рассыпал рису больше, чем съел. С перепачканным подбородком, так и не стряхнув остатков пищи с саронга, он упал на кровать и уснул мертвецким сном.

Рису в горшке осталось много, и Малыш впервые за долгое время поел досыта. Потом вымыл посуду. Ромела храпел. Малыш стал подметать в хижине.

— Ну что за жизнь? — разговаривал он сам с собой. — То холод собачий, то хозяин напивается в стельку. Целую бутылку выпил! Надо же! Поскорее бы ноги унести отсюда… Ну, да теперь уже скоро…

Малыш ширкнул веником под кроватью, и оттуда выкатился камень. Джемис поднял его.

Луч солнца, упавший через дверной проем, заиграл в камне. Наверное, кварц? Но что это? Желтая точка вытянулась и стала похожа на гусеницу. Как она туда попала? Камень целый, дырок в нем нет. Джемис взял в углу молоток и вышел на улицу. Пристроил находку на большой плоский камень и ударил. Желтые червячки заблестели в каждом осколке. Малыш продолжал колотить и по ним, пока от камня не остались лишь мелкие кусочки.

Он вернулся в хижину, положил молоток на место и свернулся калачиком у очага. Поел он сытно и уснул поэтому быстро.

Ромела проснулся часа в четыре пополудни. Некоторое время он лежал в безмолвии, не понимая, где он и что с ним. Вдруг что-то кольнуло его в самое сердце, Ромела схватился за грудь рукой, другой ощупал живот, — кошачьего глаза не было. Он спрыгнул с кровати и поднял матрац. Ничего. Полез под кровать — и там пусто.

— Джемис, Джемис! — неистово закричал Ромела.

Малыш проснулся. Ромела шел прямо на него. Джемис попытался увернуться, но крепкие руки больно ухватили его за шею и потащили к выходу. Сердце у Малыша ушло в пятки. От хозяина несло араком, и Джемис решил, что тот все еще пьян.

Ромела взял Малыша за щеки и, глядя ему прямо в глаза, резко спросил:

— Где камень? Где?

Малыш молчал.

— Говори, где камень?! — наступал хозяин. — Не то…

Ромела раскрыл нож.

— Пожалуйста, пожалуйста, не троньте меня, я все скажу, — заплакал Малыш.

— Ну?! — Ромела на миг выпустил Джемиса, и тот выскочил из хижины.

— Идите сюда, хозяин, сюда! — закричал он. — Я разбил этот камень. Не знал, что он ваш…

Ромела взглянул на осколки. Ему казалось, будто кто-то вынул и разбил его сердце.

Шатаясь, Ромела снова пошел на Джемиса.

— Будь я проклят, если не убью тебя, — приговаривал он, подкидывая нож.

Малыш рванулся вперед. Тяжело дыша, за ним припустился хозяин. Петляя между деревьев и поросших мхом камней, они побежали вдоль реки. Когда силы у Малыша были уже на исходе, Ромела вдруг поскользнулся и ударился головой о камень. Больше он не встал. И Малыш спокойно направился в деревню.

Перевод с сингальского А. Бельковича.

От Издательства

В предлагаемый вниманию читателей очередной том десятитомной Библиотеки избранных произведений писателей Азии и Африки включены роман, повесть и рассказы писателей Индии, рассказы писателей Бангладеш, Непала, Пакистана и Шри-Ланки. Сохраняя свою национальную самобытность, литературы стран Южной Азии вместе с тем имеют много общего, что объясняется определенной общностью культурных традиций, близостью исторических судеб народов, населяющих эти страны, их длительной национально-освободительной борьбой, способствовавшей наполнению литературы патриотическим содержанием, духом протеста против колониальной зависимости. Общие, прогрессивные тенденции в развитии литератур обусловлены также борьбой за социальную справедливость, за освобождение человека от средневековых предрассудков, от гнета и эксплуатации, что наполняет творчество многих писателей гуманистическим содержанием, сочувствием к простому человеку, стремлением облегчить участь трудящихся. После достижения этими странами независимости идейно-эстетическому сближению литератур способствует единство целей и задач передовых художников в борьбе за мир и демократию, за социально-экономический прогресс стран Южной Азии.

Поскольку настоящий сборник является своего рода итоговым, в него вошли произведения наиболее известных писателей, творчество которых определяет магистральную линию развития соответствующих литератур. Большинство этих произведений в разное время уже издавалось на русском языке и других языках народов Советского Союза.

Индийская литература, насчитывающая пятнадцать национальных литератур, представлена наибольшим числом произведений как крупных, так и малых жанров в переводе с языков, на которых говорит значительная часть населения стран Южной Азии.

Примечания

1

Дхоти — национальная одежда из длинного куска материи, которую обертывают вокруг бедер. Дхоти носят и женщины и мужчины. (Здесь и далее примечания переводчиков.)

2

Пай — мелкая медная монета, 1/2 аны. Ана — 1/16 рупии.

3

Айо — восклицание, выражающее испуг, тревогу, огорчение.

4

Арейен — старшина рыбацкой общины.

5

Тилак — знак, который рисуется на лбу красками разных цветов. Означает принадлежность к той или иной касте.

6

Тапиока — богатые крахмалом плоды тропического дерева.

7

Тола — единица веса, равная 180 гранам.

8

Саит — здесь: торговец-мусульманин.

9

Бетель — растение из семейства перечных. Его листья, вместе с семенами арековой пальмы и гашеной известью, употребляются для составления жевательной смеси.

10

Ачен — почтительная форма обращения к арейену общины.

11

Пандал — свадебный шатер, навес.

12

Биди (бири, види) — дешевый сорт сигар.

13

Мунду, лунги — индийская национальная одежда.

14

Брахман — представитель высшей индуистской касты, часто священнослужитель.

15

«Гаятри» (или «Гаятри мантра») — гимн солнцу из древних священных книг индусов.

16

Чамар — член одной из низших каст (кожевников, сапожников).

17

Мантра — молитва, заклинание.

18

Маш — разновидность гороха.

19

Гурдвара — храм сикхов, приверженцев сикхизма, религиозного учения, возникшего в средние века в Пенджабе.

20

Арья-самадж (Общество ариев) — религиозно-реформаторское общество (основано в 1875 г.), стремившееся «очистить» религию древних индусов. Общество проповедовало веротерпимость.

21

Пипал — священное дерево, смоковница.

22

Тулси — священное растение индусов.

23

Синдур — красная краска; используется в различных индуистских ритуалах.

24

Кшатрии — вторая после брахманов индуистская каста, каста воинов и правителей.

25

Мазар — гробница или мавзолей мусульманского святого, часто являющаяся местом паломничества как мусульман, так и индусов.

26

Пир — духовный наставник мусульман; мусульманский святой, покровитель определенной местности.

27

Считается, что в день полнолуния индусы должны особенно тщательно соблюдать ритуальную чистоту. Поэтому общение с неприкасаемыми, недопустимое вообще, в этот день приносит якобы еще бо́льшие несчастья.

28

Джи — уважительная приставка к имени, обращению.

29

Рани — жена раджи, ласковое обращение к жене.

30

Священный шнур означает принадлежность к высшей касте.

31

Бегар — принудительная неоплачиваемая работа на помещика или князя; вид барщины.

32

Панкха — опахало.

33

Чаудхри — староста деревни; также почтительное обращение (обычно к индусу).

34

Сардар — господин, начальник, также почтительное обращение (обычно к сикху или мусульманину).

35

Тахсилдар — глава администрации района (тахсила), районный сборщик налогов.

36

Хавилдар — унтер-офицерское звание в англо-индийской армии и полиции; сержант.

37

Арджуна — один из героев древнеиндийской эпической поэмы «Махабхарата», выдающийся воин.

38

Тханедар — начальник полицейского участка.

39

Раджпуты — народность; основное население Раджпутаны (ныне штат Раджастан).

40

Тхакур — помещик; титул родовитого феодала.

41

Джагир — надел, поместье, пожалованное за службу. Владелец такого поместья называется джагирдаром.

42

Санкранти — индуистский праздник; отмечается во время перехода солнца от одного знака зодиака к другому.

43

Ваман-аватара — одно из воплощений бога Вишну.

44

Хаким — лекарь (у мусульман), а также мелкий судебный чиновник.

45

Трезубец — знак почитания бога Шивы.

46

Махадев (букв.: «Великий бог») — эпитет бога Шивы.

47

Махарадж — почтительное обращение.

48

Шамбху — одно из имен бога Шивы.

49

Мусульманская лига — политическая партия индийских мусульман, созданная в 1906 г. Колониальные власти использовали ее для противопоставления партии Индийский национальный конгресс и раскола национально-освободительного движения.

50

Намек на то, что мусульманам нельзя есть свинину, а ходжа Алауддин — мусульманин.

51

Джаядева — благопожелание: «Пусть господину дарует (бог) победу».

52

Дурга — одно из имен богини Кали — хранительницы домашнего очага, а также грозной богини войны.

53

Басмати — сорт ароматного риса.

54

Карма — принцип воздаяния за содеянное в прошлых существованиях.

55

Сетх — член касты ростовщиков; купец, банкир, промышленник.

56

Хузур — господин; почтительное обращение.

57

Сахиб — господин, хозяин.

58

Сар — господин (искаж. англ. «сэр»).

59

Амма (букв.: мать) — вежливое обращение к женщине.

60

Пурам — праздник в честь бога Шивы.

61

Вешти — кусок ткани, оборачиваемый вокруг бедер, мужская одежда.

62

Пондишери — город в Тамилнаде.

63

«Митхун» — фрагмент настенной резьбы в храмах Кхаджурахо (XI—XII вв.), изображающий любовную позу.

64

Дивали — праздник огней, посвященный богине богатства, покровительнице купцов и банкиров — Лакшми.

65

Душера (Дасара) — праздник в честь богини Дурги.

66

Мокша — избавление от последующих перерождений.

67

Шах Джахан (год рождения неизвестен — ум. в 1666 г.) — император из династии Великих Моголов. По его приказу в честь его любимой жены Мумтаз был сооружен прекрасный мавзолей — Тадж-Махал.

68

Кирти в переводе с хинди означает «известная», «замечательная», «примечательная», «необычайная».

69

Джагдамба — одно из наиболее древних имен богини Дурги.

70

Нарайан в переводе с хинди означает «бог», «божество».

71

Настоянная на этих плодах вода становится темно-коричневой.

72

Пайса — мелкая монета, 1/100 рупии.

73

Багхбонди — распространенная в Бенгалии настольная игра.

74

Мошай — господин, также почтительная приставка, присоединяемая к имени индуса.

75

Шурен Банрудже (Шурендронатх Бондопаддхай; 1848—1925) известный бенгальский оратор и общественный деятель, один из руководителей движения против первого раздела Бенгалии, осуществленного английской колониальной администрацией в 1905 г.

76

Свадеши — одна из форм антиимпериалистического движения в Индии, направленная на поощрение производства национальных товаров.

77

Ошшиникумар Дотто (1853—1923) — известный восточнобенгальский политический деятель, активный участник движения против первого раздела Бенгалии.

78

Заминдар — землевладелец, помещик.

79

Талукдар — владелец крупного земельного участка.

80

Шлока — двустишие на санскрите.

81

«Амару-сатака» — поэма эротического содержания, приписываемая радже Амару либо философу Шанкару.

82

Мауляви — образованный мусульманин, мусульманский ученый, знаток арабского и персидского языков.

83

Бейт — двустишие на арабском или персидском языке.

84

Лишь соловей способен оценить красоту розы… (перс.)

85

Человеку ныне нужен человек… (урду.)

86

Ом — символическое обозначение высшей божественной сущности.

87

Читторонджон Гухо — один из лидеров движения свадеши.

88

На овеваемом легким ветерком берегу Джамны живет в лесу бог Кришна. Пышногрудые пастушки… (санск.)

89

Бабу — господин (обращение).

90

Картик — месяц бенгальского календаря (октябрь — ноябрь).

91

Чадор — широкий шарф, часть мужской одежды.

92

Гаруда — в индийской мифологии царь птиц.

93

Ман — единица веса, разная в разных областях Индии. Здесь — около килограмма.

94

Итли — сладости, приготовляемые на пару.

95

У тамилов принято украшать землю перед дверью узорами из цветного порошка.

96

Искаженное government (англ.), то есть правительство.

97

Этот рассказ написан Джеякантаном в то время, когда закон об установлении пенсий семьям погибших патриотов еще не был принят правительством Индии.

98

Намек на героиню панджабской народной поэмы «Сохни и Махинвал», которая каждую ночь переплывала реку Чхенаб, чтобы встретиться со своим возлюбленным.

99

Канот-плейс — площадь в Новом Дели, деловой и торговый центр.

100

Резервный банк — один из крупнейших банков Индии.

101

Тилак — здесь: ритуальный знак, свидетельствующий об участии в религиозном обряде.

102

«Гейлорд», «Волга» — рестораны в Дели.

103

Патил — деревенский староста.

104

Шер (сер) — мера веса от 600 г до 1 кг.

105

Дистрикт — единица административного деления в Индии, округ.

106

Марути — одно из имен индуистского бога ветра.

107

Цирюльники принадлежат к одной из самых низших каст в Индии, и ремесло их считается презренным.

108

Упоминание об отце в таком контексте воспринимается индийцами как грубая ругань.

109

Кулкарни — сборщик налогов.

110

От английского слова «collector»; здесь: мелкий чиновник.

111

Мне все равно, я буду жить в моих грезах, это мой собственный мир, и мне предназначено в нем жить. Я не готов отдать приказание о его разрушении (англ.).

112

Играющий на свирели — эпитет Кришны, одного из наиболее почитаемых аватар бога Вишну — хранителя вселенной (аватара — «нисхождение» Вишну в разных обликах на землю ради ее спасения).

113

Сант — индусский святой.

114

Вайдья — врач, лечащий средствами традиционной индийской медицины.

115

Мохенджо-даро — древнейшая цивилизация на территории Индии, относящаяся к III—II тысячелетиям до н. э.

116

Кангра — горная область на севере Индии, известная своеобразным искусством.

117

Ришватпура — район Лахора. «Ришват» в переводе с урду — «взятка».

118

То есть до раздела Индии на две страны.

119

Миян-джи — почтительное обращение к мусульманину.

120

Пахлаван — почетное звание опытного, заслуженного борца, обычно уже имеющего учеников.

121

Пандит — знаток священных книг, ученый-брахман.

122

Махатма — «Великий духом», святой человек.

123

Амравати — город недалеко от Бомбея.

124

В Индии принято жевать табак, смешанный с известью.

125

Кхим — блюдо из риса.

126

Бирьяни — мясной плов.

127

Бабур (1483—1530) — падишах Индии, основатель династии Великих Моголов.

128

Акбар (1542—1605) — третий падишах из династии Великих Моголов.

129

Типу-Султан — правитель княжества Майсур на юге Индии (1782—1799).

130

То есть вор.

131

По статье 302 карают за убийство; написав номер статьи, Султан тем самым угрожает совершить убийство.

132

Панчаят — выборный орган управления, объединяющий одну или несколько деревень.

133

Мунсиф — чиновник с судебными полномочиями.

134

Венугопаласвами — одно из имен бога Вишну.

135

Шастры — религиозно-философские трактаты, регламентирующие правила и нормы поведения индусов.

136

Калиюга — железный век, то есть нынешняя эпоха.

137

Чакра — мифическое оружие бога Вишну (в форме диска).

138

Бигх — земельная мера, около 1/4 га.

139

«Привет тебе, мать!» — первая строка старого индийского национального гимна.

140

Конгресс. — Имеется в виду партия Индийский национальный конгресс.

141

Здесь: «Ну!» (англ.)

142

Така — основная денежная единица Народной Республики Бангладеш.

143

Джибраил — ангел в мусульманской религии.

144

Сура — глава Корана.

145

Ракат — определенные коленопреклонения, совершаемые во время намаза.

146

Юдхиштхира — персонаж древнеиндийского эпоса «Махабхарата». Приглашенный богом Индрой войти в его рай, Юдхиштхира согласился это сделать при условии, что вместе с ним впустят и его собаку.

147

Шапла — водяное растение, вид лилии.

148

Бабла — индийская акация.

149

Мия — господин; обращение к мусульманину.

150

Бокул — дерево, цветущее белыми ароматными цветами.

151

Хаджур — «господин», почтительное обращение, как правило, к высокопоставленным чиновникам.

152

Мана — мера объема сыпучих тел, около 0,55 л.

153

Чаутхаи — мера объема сыпучих тел, около 0,14 л.

154

Кхукхури — большой кривой нож, национальное оружие непальцев.

155

Сардар — крупный чиновник в непальском административном аппарате.

156

Рашми — букв.: «луч света».

157

Наяб-раитар — помощник раитара; раитар — низшая административная должность в Непале.

158

Саркар — «правитель», «господин»; обращение к высокопоставленному лицу.

159

Субедар — младший офицерский чин в непальской армии или полиции.

160

Нани — ласковое обращение к младшим по возрасту.

161

Фальгун — месяц непальского календаря (февраль — март).

162

Холи — весенний праздник в честь бога Кришны.

163

«Горкха-патра» — главная правительственная газета, издающаяся в Непале.

164

Джалеби — сладкое блюдо, приготовленное из муки с сиропом.

165

Хукка — курительный прибор; род кальяна.

166

Пакистан — в переводе с урду означает «страна чистых».

167

Шариат — свод мусульманских законов.

168

Маулана — человек, получивший духовное мусульманское образование.

169

Канджри — отождествляемая с цыганами каста, женщины которой обычно бывают певицами.

170

Саранги — музыкальный струнный инструмент.

171

Устад-джи — букв.: «уважаемый учитель», обращение к музыканту, художнику, мастеру-ремесленнику и т. д.

172

Саван — пятый месяц индийского календаря, соответствует июлю — августу и приходится на сезон дождей.

173

Бхадон — конец августа — начало сентября.

174

Бханг — наркотический напиток, изготовляемый из индийской конопли.

175

Тарикат — путь духовного совершенствования суфиев.

176

Марефат — третья ступень на пути совершенствования суфиев.

177

Кандагар — город в Афганистане.

178

Акбар (1542—1605) — император из династии Великих Моголов.

179

Конгрессисты — сторонники партии Индийский национальный конгресс.

180

Вице-короли — наместники английского короля в Индии. Мангу так называет англичан.

181

Движение краснорубашечников — движение против включения Северо-Западной пограничной провинции в Пакистан и за выделение этой провинции в особое государство.

182

Федерация (англ.).

183

Тонга — конная двухколесная коляска с брезентовым откидным верхом.

184

Бахадур — «храбрец», «удалец». Здесь: почтительное обращение.

185

Прежде мужчины на острове не стригли волос, и теперь еще старики, бывает, следуют старому обычаю.

186

Ведда — охотник.

187

Дни полнолуния — праздничные дни у буддистов.

188

Айа — старший брат (синг.).

189

Олкот — теософ, основатель буддийского общества на Шри-Ланке.

190

Нанги — младшая сестра (синг.).

191

Касиппу — хмельной напиток, самогон.

192

Раляхами — почтительное обращение: «господин».

193

Амман — жена бога Вишну.

194

«Чей рис ты ел — тех не забывай» — тамильская пословица.

195

Бай-бай — прощай, до свидания (англ.).

196

Крис — малайский кинжал.

197

Садам — мелкая монета (1/100 ланкийской рупии).

198

Саронг — мужская одежда наподобие юбки.

199

Кари — острая приправа, а также блюдо, приготавливаемое с этой приправой.

200

Саннаг, даланг — дешевые полудрагоценные камни.

Content

Избранные произведения писателей Южной Азии

ИНДИЯ

Такажи Шивасанкара Пиллэ КРЕВЕТКИ Роман

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть вторая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Кришан Чандар ЧИНАРЫ МОИХ ВОСПОМИНАНИЙ Повесть

Мулк Радж Ананд ЦЕНА БАНАНОВ Рассказ

Ахилян ЗАОЧНАЯ ЛЮБОВЬ Рассказ

Раджендар Сингх Беди «МИТХУН» Рассказ

Буччибабу ХАШИМА БИ Рассказ

Нони Бхоумик ОТВЕТ НА ВОПРОС Рассказ

Нарайон Гонгопаддхай НОВЫЕ ПЕСНИ Рассказ

Шубодх Гхош СОВСЕМ КАК ЧЕЛОВЕК Рассказ

Т. Джанагираман РАССКАЗ НОСИЛЬЩИКА Рассказ

Дандапани Джеякантан ГЕРОЕВ НЕ ЗАБЫВАЮТ Рассказ

Картар Сингх Дуггал ЛУНА И КОЛОДЕЦ Рассказ

Камалешвар УТРАЧЕННЫЕ ГОРИЗОНТЫ Рассказ

Вьянктеш Дигамбар Мадгулкар ЗАМОРСКАЯ КУРИЦА Рассказ

Гаджанан Мадхав Муктибодх ЗЛОСТЬ Рассказ

Разипурам Кришнасвами Нарайан НАХОДКА Рассказ

Амрита Притам ЕДИНСТВЕННАЯ ПИАЛА Рассказ

Мохан Ракеш ХОЗЯИН ПЕПЕЛИЩА Рассказ

Сарвешвар Даял Саксена ПРИКОСНОВЕНИЕ МЕРТВОЙ РЫБЫ Рассказ

Аннабхау Сатхе СУЛТАН Рассказ

Бхишам Сахни ЗА ЧАШКОЙ ЧАЯ Рассказ

Гурбакш Сингх ГЛЯЖУ С ВЕРШИНЫ СЧАСТЬЯ В БЕЗДНУ ГОРЯ… Рассказ

Педдибхотла Суббарамая В КИНО И В ЖИЗНИ Рассказ

Девараконда Балагангхара Тилак ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ УВИДЕЛ БОГА Рассказ

Яшпал СВИДЕТЕЛЬСТВО О ПРЕДАННОСТИ Рассказ

БАНГЛАДЕШ

Алауддин ал-Азад АНТРАЦИТ Рассказ

Шахед Али КРЫЛЬЯ ДЖИБРАИЛА Рассказ

Шоокот Осман ПРЕДАНИЕ Рассказ

НЕПАЛ

Бхавани Бхикчу ВЕРНЕТСЯ ЛИ ОН? Рассказ

Мукунд Дхунгель ПОЛАКОМИЛИСЬ Рассказ

Кришнабам Малла ДОЛЖНОСТЬ НАЯБ-РАИТАРА Рассказ

Паризат НЕ РОЖДЕННЫЙ МНОЙ СЫН Рассказ

Ганеш Расик ГОРОД И ГОЛОСА Рассказ

ПАКИСТАН

Салим Ахтар ДОЗВОЛЕННОЕ ДЕЛО Рассказ

Хамид Ахтар ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ Рассказ

Салим-хан Гимми ВОДЯНАЯ ГОРА Рассказ

Надим Касми ДЕТИ Рассказ

Саадат Хасан Манто НОВЫЙ ЗАКОН Рассказ

ШРИ-ЛАНКА

Гунадаса Амарасекара ВЕЛОСИПЕД Рассказ

Малалагама Мартин Викрамасинхе РАБЫ Рассказ

Гунасена Витана ПРАВО НА ЖИЗНЬ Рассказ

К. Джаятилака ПРИЗРАК Рассказ

Доминик Джива ЭТИ И ТЕ Рассказ

К. Дэниел ЧЕЙ РИС ТЫ ЕЛ… Рассказ

Велаваттэ Араччигэ Абрахам Сильва КОШАЧИЙ ГЛАЗ Рассказ

От Издательства

Примечания