Анна Рябинина

Журавли летят на запад

«Ты видел его и узнал себя в нем… молодом и беспечном, несущем спасение и потрясающую красоту»

Амвросий, De obitu Theodosii oratio, цит. по П.Браун «Культ святых»

«Ибо мир фэйри неуклонно отступает все дальше от мира, где правит Христос»

Мэрион Зиммер Брэдли «Туманы Авалона»

Серия «Сказания о магии Поднебесной»

Серийное оформление – Карки

Иллюстрация на обложке – Карки

© А. Рябинина, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Пролог

Смерть

Сунь Ань прислоняется головой к стеклу, закрывает глаза, жмурится до звездочек, открывает, видит все то же – бесконечное белое поле. Одно белое поле, не имеющее ни конца ни края, словно ткань из рулона раскинули и она покатилась – из купе[1] вниз по лестнице, на улицу.

Он зябко цепляется руками за плечи, сминая ткань тонкой рубашки. Холодно. И устало. Как же хорошо, что сейчас это не имеет никакого значения. Он чуть сдвигает ногу, чтобы нащупать сумку. Он все еще тут, это хорошо. Это успокаивает. В конце концов, сейчас у него и осталась только эта сумка.

Ван Сун, которая пару минут назад выгнала его из купе, появляется в проходе и, бросив на него задумчивый взгляд, в котором почти физически ощущается осуждение, проскальзывает мимо. Сунь Ань назвал ее шумной. Точнее, подумал, что она шумная. Дело не только в голосе – а тот у нее громкий, и говорит она всегда весомо, так, что ее слова гулко разносятся по пустым коридорам поезда, – но и в том, какая она сама: с прямой спиной, гордым взглядом, полыхающим уверенностью во всем, что она делает.

Ван Сун шумная, теплая, такая отчаянно-живая, что резани ножом – и кровь брызнет, запятнает кипучестью все вокруг. Снова какие-то неприятные метафоры, от которых веет смертью.

Но было в ней что-то еще – что-то, что не позволяло назвать ее просто шумной и раздражающей, некая опасная мудрость, какая бывает только у девушек, просто потому, что, как говорила одна его подруга, мужчины не умеют понимать мир, им эта способность не дается. Мудрость, похожая на горение вулкана – так глубоко, что никогда не увидишь дна, так предупредительно-опасно, что лучше и не пытаться.

Сунь Ань чувствует себя рядом с ней белым листом. Или бесцветной застиранной тканью, висящей рядом с новой красивой одеждой. Он – в белом костюме, в белой блузке, с волосами, строго заплетенными в коротенькую косичку. Сам бледный, только глаза покрасневшие, будто плакал. Он уже давно не плакал, хотя, может быть, ночью, пока спал. Тогда он не мог контролировать свое тело, и вполне возможно, оно немного его предавало, а пугать людей красными глазами приходилось ему. Впрочем, из купе его выгнали не из-за этого.

Ван Сун тоже была ученицей господина Эра. Точнее, могла бы ею стать, если бы господин Эр не уехал из страны, оставив ее. И не только ее, впрочем. Они пару раз виделись в прошлом у него в доме, однажды господин Эр позвал их всех на чай, но Сунь Ань зашел буквально на пару минут – отдать любимые учителем конфеты, Ван Сун тогда мелькнула в дверном проеме – смеющаяся, вызывающе яркая, такая же яркая, как и сейчас, хотя и совсем маленькая, а потом – много раз снова, когда они с Чжоу Ханем вернулись в Китай. Чжоу Хань тогда еще хвалил ее чай, спрашивал название, а потом пару недель заваривал только его. И до сих пор только заваривал, в дурацком непонятном французском прошедшем времени. Уже больше не может.

Эта мысль ужасающей болью пронзает самое сердце, так, что Сунь Ань на секунду перестает дышать. Он снова жмурится до звездочек. Не помогает. Конечно, не помогает, как тут вообще что-то может помочь?

Поезд заходит на поворот, сумка немного съезжает, ударяется о стенку, и внутри что-то звенит.

– Так и будешь реветь? – Ван Сун встает у выхода из купе. Суровая, смотрящая цепко и внимательно, вся состоящая из сверкающего холодом до рези в глазах серебра, такого, из какого обычно куют броню.

– Я не знаю. – Дыхание снова приходится ловить, внутри легкие так тяжело болят, словно их насаживают на ребра.

– Я тебя не просто так выгнала, сходи, открой окно, подыши воздухом, что ли. – Едва ли она говорит это из глубокой заботы к нему. Скорее, из нежелания дальше смотреть на то, как он мучается.

Сунь Ань комкает в руках пиджак. Ладони замерзли и плохо слушаются.

– Ну ставь, – разрешает Ван Сун в момент, когда из соседнего купе выглядывает Ли Сяолун. Он тоже мгновенно решил воспользоваться плюсами пересеченной китайской границы – распустил косу и остриг волосы, правда, теперь из-за этого на одной стороне прическа кажется совсем куцей. Но Сунь Ань понимает. Он сам всегда ненавидел эту косу.

Весь первый год во Франции он старательно отращивал волосы – Чжоу Хань дразнил его и шутил, что Сунь Аню нужно в модели, раз он так печется о прическе, иногда бухтел, что Сунь Ань на самом деле не поддерживает идеи, а просто борется за право носить красивые прически[2]. Но Сунь Ань и не мог особо ничего возразить – он же правда злился, что не может расчесывать волосы так, как хочет.

Потом, правда, Чжоу Хань дарил ему красивые заколки, и от этих воспоминаний внутри все сжимается так, что снова хочется плакать, но Сунь Ань обещал себе, что больше не будет. Он и так один раз разревелся над банкой с прахом и переживал, что тот размокнет, а повторения такого не хотелось.

Он помнил день, когда они это обсуждали – они гуляли по Елисейским полям. Чжоу Хань ворчал на то, что Сунь Ань влез в очередные проблемы, а сам Сунь Ань что-то болтал про то, что хочет поступить в художественную академию.

– Тебе не хватает возни с делами в конторе? – спросил тогда Чжоу Хань.

– Это другое.

– Совсем нет.

– Ну и чего ты возмущаешься? – смеется Сунь Ань, а потом неожиданно спрашивает: – Поехали на выходные куда-нибудь в пригород? Я поспрашиваю, может быть, к кому-нибудь будет можно.

– Так ты хочешь в академию, чтобы найти больше богатых бездельников, к которым можно приезжать на выходные?

– Разумеется, – кивает он, а потом протягивает руку и тыкает Чжоу Хань в нос. – Не морщись.

– Они меня раздражают.

– Ты можешь не ходить со мной.

– Но я хочу.

Сунь Ань закатывает глаза, но все еще чувствует себя бесконечно счастливым. На поезд, они, кстати, чуть не опаздывают и несутся по перрону, потом залезают на приступочек последнего вагона. Залезает Сунь Ань, а потом тянет на себя Чжоу Ханя, и пока они пытаются убраться на тесной площадке с другими опоздавшими, придерживает его за плечо.

Всю дорогу Сунь Ань спит на плече Чжоу Ханя под громкое чтение каких-то реплик из «Бури» с соседнего ряда.

– Можно было остаться спать дома.

– Тшш, – просит Сунь Ань. – Там дальше должна быть красивая строчка, – он вздыхает. – «Сон в горе – редкий гость; когда ж приходит, он утешение несет».

Сейчас он тоже шепчет эти строки, прислоняясь лбом к заледевшему стеклу. Кожа тут же немеет, но так даже лучше – лучше чувствовать боль, чем не чувствовать ничего.

– Можешь остаться у меня, если хочешь, – говорит Ли Сяолун, подходя ближе. – Если Ван Сун тебя совсем съест.

Но что делать, если уже даже сон не несет ничего, кроме ужаса, накатывающего после пробуждения еще сильнее?

– У тебя руки ледяные, – продолжает Ли Сяолун, касаясь его ладоней. Сунь Ань отодвигается.

– Неважно.

– Не трогай его, – сурово требует Ван Сун.

Ли Сяолун шикает на нее и увереннее берет Сунь Аня за руки.

– Пойдешь ко мне в купе?

Сунь Ань открывает рот, чтобы что-то сказать, но начинает кашлять – долго, сухо, прикрывая рот все теми же ледяными руками, которые больно касаются щек, словно натянувшихся на костях от того, что он давно уже почти ничего не ест.

Ли Сяолун снова его касается – и это ощущается, как если бы огонь пожирал вставший на реке лед: больно, неприятно, сдирая с воды корку льда, как с ранки только запекшуюся кровь, – берет за локоть и тянет на себя.

– Пойдем.

– Вы же злитесь на меня, – удается сказать Сунь Аню, после чего он снова начинает кашлять. Грудь болит, словно на ней сидит снежный монстр – или ледяная кошечка из ночных кошмаров, когда ты вроде спишь, а вроде уже проснулся, и вокруг тебя бродит существо из другого мира, которое одновременно здесь и где-то далеко, и спасает только осознание, что рядом, на соседней кровати в крошечной комнате у самой крыши, Чжоу Хань, протяни руку – и коснешься. Он сам – как существо из мира за зеркалом, за водной гладью, с вечно ледяными руками, с темными в океанскую штормовую черноту глазами, с тонкой белой кожей, напоминающей дорогой фарфор, мягкий и суровый, говорящий из-за акцента на французском напевами, улыбающийся скупо, как святые на фресках в католических соборах.

Только теперь никого коснуться уже не получится.

– Ну, злиться надо на кого-то живого, а ты, судя по внешнему виду, тоже скоро помрешь, – честно откликается Ли Сяолун, заводит его в купе, пытается забрать из рук Сунь Аня банку с прахом, и тот едва ее удерживает, потому что пальцы заледенели и плохо слушаются, но, оставив попытки, просто накрывает его своим же пальто. – Что будешь есть?

– Ничего, – Сунь Ань забивается в угол вагона и чувствует, как живот болит от долгого голода, но принципы важнее.

Он прижимает банку к себе, тоже заворачивая ее в пальто, а потом, немного повозившись, скидывает ботинки и залезает на кушетку с ногами. Ли Сяолун смотрит на его копошение внимательным, чуточку печальным взглядом, а потом вздыхает, достает откуда-то фляжку и протягивает Сунь Аню.

– Это просто вода, если что, у тебя губы уже до крови потрескались, – говорит он, садясь рядом.

Сунь Ань не к месту думает, что похожим образом Чжоу Хань разговаривал с пугливыми уличными котятами – медленно подходил, предлагал еду, касался, чтобы получить их доверие. От этой мысли к горлу снова подкатывает ком, но он продолжает держаться.

– Ты не обязан. – Он снова кашляет и сжимается сильнее.

– Но хочу, – упрямо говорит Ли Сяолун. – Ты не можешь прятаться вечно.

– Вы сами от меня закрылись.

– И есть за что, – на этих словах Сунь Ань все же делает несколько глотков воды и, чуть ими не подавившись, прислоняет болящую голову к стене. Смотрит во тьму окна – интересно, если сейчас пролетит метеор, это будет душа Чжоу Ханя? Хоть одна из трех? Если бы он уделял больше времени изучению своей родной страны, то знал бы сейчас, где они.

Однажды Сунь Ань с Чжоу Ханем ездили из Парижа в Рим – господина Эра позвали на какую-то конференцию, он уехал, но благополучно забыл часть своих наработок, поэтому им пришлось ехать вдогонку. Сунь Ань тогда не спал всю ночь, пытаясь разобраться в бумагах для конторы, поэтому заснул под мягкую качку почти мгновенно. Он любил спать на плече Чжоу Ханя – в этом было что-то доверительное, и когда он чувствовал, как Чжоу Хань прислонялся щекой к его макушке, почти сразу проваливался в сон.

Разбудили его, когда они прибыли к станции, – пока не Рим, а какой-то пригород, но Чжоу Хань знал, как долго Сунь Ань просыпается и возвращается в реальность, поэтому предусмотрительно делал это заранее. Он тогда поднял голову, чувствуя себя, откровенно говоря, плохо сварившимся киселем – таким же мягким и потерявшим форму.

– Долго еще?

– Час максимум.

– Хорошо, – Сунь Ань положил голову обратно.

– У тебя вся прически растрепалась, – рассмеялся Чжоу Хань и медленно убрал пряди от его лица.

– Это все твое плечо виновато.

– Ну конечно.

Несколько минут они молчали, а потом Сунь Ань вздохнул.

– Мы же останемся на пару дней? Погуляем, посмотрим на руины.

– Давай, – соглашается Чжоу Хань. – Тогда ты съездишь к учителю, а я пока поищу нам гостиницу? Встретимся у колонны Траяна.

Сунь Ань кивнул и спрятал лицо у него в плече, а потом радостно зажмурился.

Сейчас голова неприятно стукается о стенку, отчего начинает болеть только сильнее. Сунь Ань почти физически чувствует взгляд Ли Сяолуна на себе, но решает его проигнорировать.

Тогда он опоздал почти на час, а потом начался дождь, и он бежал под ним, громко шлепая по лужам, надеясь, что они с Чжоу Ханем все же смогут найтись. Вода заливалась за шиворот, а волосы облепили лицо, и он тогда отстраненно подумал, что выглядит, наверное, просто кошмарно.

Чжоу Хань никуда не ушел, зато хозяйственно нашел где-то зонтик и стоял у самой колонны – Сунь Ань разглядел его даже через еще не успевшую рассеяться толпу людей, и вдруг заулыбался.

– Прости, я заблудился. – Он подошел ближе и залез под зонтик, правда, это сильно ситуацию спасти не могло.

Пока они шлепали по лужам вместе, Сунь Ань рассказал, что на конференции встретил очень красивую и солидную женщину – ее представили как жену какого-то ученого, но господин Эр потом объяснил, что она его колежанка, и основная часть наработок принадлежит ей, и все это знают, просто Академия не хочет признавать ее достижения, так как она женщина.

– Это очень несправедливо, – все хмурился Сунь Ань. – Разве…

На языке крутилось: «Таким образом Академия не признает, что мужчины думают тем, что находится между ног?» – но он был слишком хорошо воспитан, чтобы говорить это вслух.

Чжоу Хань, кажется, уловил эту мысль без слов и хмыкнул.

– Она такая умная, знаешь! Мы с ней немного поговорили, пока я ждал учителя, она рассказывала мне что-то про археологические находки в Англии и что она сама ездила туда копать…

– Тоже вдохновился?

– Поедем в Англию? – оживился Сунь Ань. Они уже подошли к отелю и встали под крышей, чтобы Чжоу Хань мог стряхнуть с зонтика воду. Чжоу Хань на секунду замешкался, а потом поднял на него свои темные глаза.

– С тобой – куда угодно.

Как же иронично, что в итоге они туда едут, потому что Чжоу Хань умер.

Сунь Ань обнимает себя одной рукой и закрывает болящие глаза.

Он не знает, в какой момент Чжоу Хань стал так сильно важен – возможно, он был важен всегда, и Сунь Ань привык, что тот всегда рядом. Когда они впервые опаздывают на занятия в школе – каждый в свой класс, но вместе, когда они учат французский, – Сунь Аню лень, но лучше получается произношение, когда катаются вместе на одном велосипеде, и Чжоу Хань обнимает его, если Сунь Аню снятся кошмары, когда вместе воруют у господина Эра с кухни бутылку вина в шестнадцатилетие Чжоу Ханя и пьют его из горлышка в комнате Сунь Аня.

Сунь Ань знал, что Чжоу Хань уставал от людей слишком часто и так же часто хотел побыть в тишине, Чжоу Хань знал, как Сунь Аню важно внимание.

Чжоу Хань был рядом, когда он учился шить, он был рядом с Чжоу Ханем, когда подрался с какими-то уличными мальчишками и вытирал обеими руками кровь, текущую из носа.

– Не заляпай мне белую рубашку, – потребовал Сунь Ань, а потом, вздохнув, вытер кровь с его щеки. – Тебе ведь уже семнадцать, разве можно просто так лезть в драку?

– Ты же ссоришься со старушками в очереди в булочную, – пробубнил Чжоу Хань.

– Это другое, – со знанием дела сообщил Сунь Ань, а потом они вместе засмеялись.

Сейчас Сунь Ань тоже смеется и отчетливо слышит в этом смехе слезы, а Ли Сяолун смотрит на него как на помешавшегося.

– Тебе нужно поесть и отдохнуть, – говорит он.

Он так сжимает урну, что какой-то острый краешек режет ладонь и он ойкает. Перед глазами снова встает лицо Чжоу Ханя после драки – по-прежнему по-детски мрачное, но с нотками странной, мягкой нежности, которая оборачивается в воспоминаниях гримасой мертвеца.

– Ты не хочешь со мной поговорить, прежде чем пускать в купе?

– А тебе это нужно? – осторожно уточняет Ли Сяолун. Сунь Ань зло хмыкает.

– Ну конечно, я же здесь главный злодей, а все остальные не при чем.

– У тебя начинается истерика, – Ли Сяолун касается его руки. – Давай ты сначала отдохнешь, а потом мы решим…

– Да нечего уже решать, – шепчет Сунь Ань. – Вы все уже решили.

Ли Сяолун тянется, чтобы его обнять, и Сунь Ань испуганно замирает.

– Даже если мы ссоримся, это не значит, что я хочу сделать тебе больно, – тихо говорит он.

Сунь Ань в ужасе распахивает глаза.

Точно такие же слова сказал однажды Чжоу Хань. Это было его, Чжоу Ханя, двадцать первый день рождения. Три года после Рима, еще год до трагедии. Они в тот день почему-то очень сильно поссорились – как это часто и бывает, Сунь Ань плохо помнил причину, только то, что они кричали друг на друга, стоя на балконе. Точнее, он кричал, а Чжоу Хань просто выглядел очень злым. Было не сильно холодно, но Сунь Ань замерз в одной легкой кофточке, отчего начал злиться только сильнее.

– Зачем ты делаешь мне так больно? – крикнул тогда в сердцах он.

– Сунь Ань… – беспомощно отозвался Чжоу Хань. – Ты…

А после этого вздохнул, словно заталкивая всю свою злость куда-то очень глубоко, чтобы потом переплавить ее во что-то более полезное, и подошел ближе.

– Давай сядем и успокоимся.

– Я не собираюсь успокаиваться! – Сунь Ань замолк, когда Чжоу Хань схватил его за руку.

– Ты замерз, – заметил он, а потом снял свой пиджак и набросил его Сунь Аню на плечи. – Не злись, ладно? – Они сидели на полу у балконной двери: Сунь Ань – все еще в пиджаке Чжоу Ханя, но уже не такой недовольный, сам Чжоу Хань – задумчивый и тихий. Сунь Ань тогда положил Чжоу Ханю голову на плечо, а потом услышал:

– Я никогда не захочу сделать тебе больно, даже если мы ссоримся, слышишь?

Сунь Ань закусывает губу и чувствует соленый вкус крови, вытекающей из начавшей мгновенно саднить губы. Они не поссорились, но Чжоу Хань все равно в итоге сделал ему больно.

Сунь Ань помнил, как сильно хотел кричать, когда впервые увидел урну с прахом. И как рыдал, обнимая ее.

Сейчас он хочет только закрыть глаза и уйти в эту серую снежную мглу. Раствориться в каждой снежинке, пусть они заберут его боль, пусть пурга выревет весь его страх, пусть небо заберет себе весь ужас, что живет внутри него и злым раненным испуганным зверем рвет душу в клочья. Он бы хотел сейчас распахнуть окно, выбить его, так, чтобы стекольный звон еще долго эхом разносился по пустоши, и выкатиться в снег, чтобы чувствовать, как он щиплет его голые руки, как забивается в воротник.

Однажды в Париже была по-настоящему снежная зима. Чжоу Хань бубнил, что в двадцать он совершенно точно не собирается лепить снеговиков, а Сунь Ань уже скатывал второй шар и широко ему улыбался. Он уже не помнил, как именно, но в итоге они оба оказались валяющимися в снегу – Чжоу Хань сел рядом с ним и, наклонившись, убрал пряди с его лица.

– У тебя нос в снегу, – засмеялся Чжоу Хань и щелкнул его по носу, а Сунь Ань не удержался от поддразнивания.

– А говорил, что уже не маленький, чтобы возиться в снегу.

Сейчас он только смотрит на то, как за окном тоскливо ползет бесконечная пустошь: серо-белый мир без конца и без края, полное отсутствие дороги, будущего, хотя бы чего-то впереди, что не эта горькая вечная маета. Может быть, и хорошо, что Чжоу Хань погиб зимой – он любил зимы и сам казался вечным холодом, который забирается так глубоко в душу, что невозможно вытравить, невозможно согреться. Но Сунь Ань никогда не возражал. Он был готов на все – на холод, на жизнь в стране соборов и гильотин, на путешествие в страну короля Артура, на возвращение в шепчущий болью Китай. Рядом с Чжоу Ханем он готов был стерпеть что угодно.

Ведь и погиб Чжоу Хань только потому, что захотел вернуться. А зачем? Ради чего? Он хотел быть ближе к своей стране, хотел что-то делать, а разве Парижа ему не хватало? Их Парижа, полного крови, споров, только-только начавшего оправляться от войны с Германией, пытающегося пересилить удушье попытки вернуть монархию, их смелого Парижа? Зачем же нужно было возвращаться в эту мрачную страну, полную чужих криков, полную борьбы, так давно им не понятной?

Они спорили об этом с Ван Сун – еще до отъезда, ругались даже почти, она говорила, что это он ничего не понимает, но как он мог понимать, если все важное было во Франции? Его юность, его летние вечера, его маленькая подпольная типография, его контора, похожая на крошечную лодочку, борющуюся с течением. Все, что у него было, принадлежало Франции. Все, что у него было, отнял Китай.

«Ты даже не представляешь себе, какую чушь несешь», – сказала тогда Ван Сун, хлопнула дверью и вышла. Искать по перекупщикам билеты за границу Китая. Потому что у нее была своя вера, в которую она, впрочем, Сунь Аня посвящать не желала. Но которая, как он знал, сводилась к довольно простой цитате Дантона, написанной на французском, а ниже – на китайском у нее на руке чернилами: «Родину нельзя унести с собой на подошвах сапог». Только для нее это означало немного другое, и, наверное, это была правильная тактика – едва ли стоило полностью следовать словам человека, закончившего свою жизнь на гильотине. Если ты уезжаешь из страны, она навсегда остается в твоем сердце, а уезжая, ты решаешь, что можешь помочь там, куда ты едешь, так зачем нести ее на подошвах? Да и сапог у Ван Сун не было, только ботинки на звонких каблуках, шнурки на которых она завязывала бантиками.

Когда Сунь Ань почти засыпает, в купе заходит Ли Сяолун. Приходится поднять тяжелую голову и опереться рукой на кушетку, чтобы не съехать обратно.

– Чжоу Хань, пожалуйста, вернись, – просит Сунь Ань в первый раз: совсем тихо, проваливаясь в долгожданную темноту и чувствуя, как его накрывают одеялом.

Глава 1

Отправление

– Я решила назвать его Ань, как «спокойствие», – Яо Юйлун нежно тыкает мальчика на своих руках в нос, и тот начинает смеяться, потом пытается поймать руку Яо Юйлун, а она лишь приподнимает ее выше, дразня, и смеется в ответ.

– Ты пытаешься внушить ему, как стоит себя вести? – Жильбер улыбается лукаво, чуточку насмешливо. Все, что он знает про ребенка – это сплетни служанок, но они вполне красноречивы: кричал всю ночь, ударил одну из них игрушкой по голове, схватил кошку за хвост и чуть не уронил на себя горшок с рисом. И это ему пока всего пять месяцев! Что будет, когда он подрастет?

Жильберу остается надеяться, что тогда он будет где-нибудь подальше.

Кажется, Яо Юйлун тоже думает о чем-то похожем, поэтому ее лицо грустнеет.

– Он обязательно выживет, – обещает Жильбер.

– Пока он старается только убиться, – хмыкает она, осторожно гладя сына по щеке. Тот все хватает ее за руку и сразу начинает тянуть пальцы в рот, сосредоточенно угукая.

– Зато он полон желания исследовать мир.

Яо Юйлун не заслужила, чтобы еще один ее ребенок умер, не дожив и до года, поэтому Сунь Ань обязан выжить – или Жильбер-таки познакомится с Посланниками смерти и заставит их вытащить ребенка обратно.

– Ты не хочешь остаться? Последишь за ним, – вдруг предлагает Яо Юйлун.

Как же тактично с ее стороны – знает, что Жильберу все равно некуда податься, что его и из страны могут выкинуть на первой попавшейся лодочке, что могут убить за любым поворотом, но не говорит: «Оставайся, я же знаю, что ты как листок на ветру – нужен только гусеницам, которые тебя съедят», а просто предлагает последить за ребенком.

И непонятно, то ли это он великодушно соглашается, то ли она великодушно впускает его в дом.

– Ты же знаешь, из меня кошмарный учитель.

– Можешь рассказывать ему историю, сказки, учить чему-нибудь полезному, – Яо Юйлун вздыхает. – Не думаю, что в ближайшие годы у него появится шанс выучиться нормально.

– Ты думаешь, восстание не захлебнется само?

Яо Юйлун качает головой. Заколки на ее голове едва уловимо звенят – скорбно, как колокольчик, зовущий умершие души.

– Я не знаю, что будет, никогда не училась на гадательницу, но оно… злое. И сильное, сильнее, чем мелкие восстания в деревнях, мне кажется. Такое просто так не пройдет.

– Как бы меня правда не выслали.

– Я что-нибудь придумаю, – Яо Юйлун вдруг лукаво улыбается и поудобнее перехатывает ребенка, который сразу же начинает наматывать пряди ее волос на пальчики. – А ты не думал уехать сам? Ну, после всего, что случилось?

Жильбер думал, конечно же. И даже почти уехал – просто когда дошел до доков, почувствовал, что пока не может. Сердце тянуло обратно и ныло так сильно, будто он был готов прямо сейчас лечь и умереть. Он боялся Китая и не мог из него уехать – глупо на самом деле, но с этим едва ли можно что-то поделать.

Впрочем, навряд ли Яо Юйлун так интересно об этом слушать. Она может поддержать, придумать, как помочь, но Жильбер знает – она никогда не скажет, что он был прав.

– Я просто сменю имя, – отвечает он в итоге. – Называй меня, пожалуйста, господином Эром.

– А ты не слишком маленький, чтобы тебя господином называть? – смеется Яо Юйлун. Ну конечно, она старше его почти на пять лет, но, как говорит Джинни, по сознательности там разница идет на столетия.

– Для твоего сына буду достаточно старым, чтобы он называл меня именно так.

Яо Юйлун легонько щелкает его по лбу.

– Такой молодой, а уже вредничаешь и хочешь обманывать моего сына.

– Защищать, а не обманывать, – возражает Жильбер, и в ответ на это Яо Юйлун только хмурится. Жильбер знает – она не одобряет большую часть его решений, как и нежелание больше видеть Мэя, но страх, что колко ворочается в груди, сильнее.

Как же это жалко – поменять имя, чтобы он не мог его найти, но оставить тоненькую ниточку, узкую дорожку, это «Эр» от настоящего имени, будто в надежде, что Мэй согласится найти его сам.

Ну так и пусть ищет! Не Жильбер же виноват, что они рассорились.

– Не от колдовства нужно защищать людей, – мягко возражает его мыслям Яо Юйлун, будто прекрасно знает, о чем он думает.

– Оно тоже опасно.

– Только если сделать ему больно, – глаза Яо Юйлун кажутся совсем темными, как ночное небо в шторм, и на пару мгновений Жильбер даже пугается – что она еще ему скажет? За что упрекнет? Но Яо Юйлун только переводит разговор на другую тему, – когда А-Жун уезжает?

А-Жун – она же Джинни, она же Вирджиния. Жильбер так до сих пор и не понял, то ли Яо Юйлун правда не могла выговорить ее имя, то ли не хотела, то ли ей просто нравилось дразнить суровую, холодную Джинни, называя ее веселым, ласковым А-Жун.

– Сказала, что через неделю.

– Хорошо, – кивает Яо Юйлун. – И куда она?

– В Россию.

Яо Юйлун кивает еще раз.

– Она сказала, что больше сюда не вернется, – вдруг говорит Яо Юйлун, чуть подумав. – Давно еще, может быть, конечно, передумала, но мне кажется, что нет.

А вот этого Жильбер не знал. Сердце снова колет ощущением потери – таким же, как тогда, когда он попытался уплыть обратно во Францию.

– Ну, она же у нас любительница путешествовать, может быть, и вернется.

– Если будет, куда возвращаться.

Да, все же Жильбер – никудышный умелец поддержать. Либо дело в том, что поддержка Яо Юйлун не нужна. Она спокойно смотрит на него, гладит Сунь Аня по голове, чуть покачивается, баюкая его. Женщина, которой не нужно сочувствие. И печаль его, Жильбера, тоже не нужна.

Может быть, поэтому Вирджинии она нравится так сильно – ей, в отличие от Жильбера, не нужна опора. Она сама – самое сильное, самое крепкое дерево, что не согнется ни под каким ветром.

Джинни находится в своей комнате – туда Жильбер отправляется почти сразу после разговора с Яо Юйлун. Благо идти недалеко – эти двое всегда живут рядом, будто им так удобнее болтать по ночам и обсуждать какой он, Жильбер, бесполезный.

– Почему ты не сказала мне, что больше не вернешься в Китай? – выходит жалко. С отчаянием.

– Потому что последние два месяца ты только и говорил о том, что хочешь сам уехать обратно в Париж, тогда какая тебе разница? – понятно, она тоже злится на него за то, что он никак не может решить, что ему делать дальше. Что ж, сегодня у тебя день получения нагоняев от женщин, терпи.

Здравый смысл говорит, что у него такой каждый день, но Жильбер старается эту мысль прогнать.

– Я передумал.

– Я так и поняла, – кивает Джинни.

– А как же Яо Юйлун?

– Что с ней? – Джинни чуть недовольно хмурится. – У нее родился сын, наконец-то свалил куда-то муж, жизнь только налаживается, что за нее переживать?

Она не переходит на французский вслед за Жильбером, продолжает отвечать на китайском, будто хочет показать – у нее от Яо Юйлун нет секретов, пусть ветер донесет эти слова до нее, и та все узнает.

– Ты думаешь, Сунь Чжан не вернется?

– Было бы хорошо, если нет.

– Ты жестокая.

– Это он жестокий, а я справедливая.

Жильбер мог бы сказать, что это одно и то же, но знает, что за такое его и по голове побить могут, поэтому благоразумно молчит.

– И чем ты будешь заниматься в России?

– Не знаю пока, – пожимает плечами Джинни. – Заниматься изучением народов Сибири. Или найду себе красивого умного профессора, сделаю вид, что хочу стать его женой, и буду использовать его библиотеку и деньги для своих занятий.

– Профессора редко бывают прям красивыми, – ядовито замечает Жильбер.

– Значит, жену профессора и подружусь с ней, – весело подмигивает ему Джинни.

Жильбер вздыхает.

– Это значит, что мы больше не увидимся?

– Ну зачем так плохо! Увидимся еще, может быть, просто потом, однажды же ты проживешь свою печаль и вернешься во Францию, я, может быть, тоже. – Как у нее все просто!

– Если не найдешь себе профессорскую жену?

– Именно! – воодушевленно кивает Джинни. – Видишь, ты уже проникся идеей.

А потом она раскрывает руки и тянет его к себе.

– Мне не пять лет, – упрямо возражает Жильбер.

– Конечно, – соглашается Джинни. – Пока только три годика.

И он правда опускается на пол рядом, кладет голову ей на колени, как в детстве, когда он пугался кошмаров и прибегал к ней в комнату, плакал, просил посмотреть, нет ли в комнате монстров. Вот и сейчас – просит защиты, хотя и знает, что Джинни откажется его защищать со словами, что он сам во всем виноват.

Она запускает пальцы в его волосы и мягко их гладит.

– У тебя появилась седина, – тихо говорит она.

– Правда?

– А вроде бы еще так рано.

Она гладит его по лбу, носу, потом целует куда-то в макушку.

– Останься пока тут, помоги Яо Юйлун, может быть, тебе понравится дружить с ее сыном. А потом посмотришь, куда можно податься.

– Я не хочу больше быть священником, – Жильбер выдыхает. – У меня не получается.

– Ну так не будь, – легко предлагает Джинни. – Не думаю, что кто-то сильно расстроится, я маме еще тогда говорила, что из тебя священник, как из меня оперная певица. Да и смысла в этом уже особо нет, сколько воды утекло.

– Правда? – искренне удивляется Жильбер.

– Правда.

– Так это же ты и предложила меня отправить в монастырь.

– А ты хотел, чтобы про тебя и дальше по всему Парижу слухи ходили? Но вообще изначальный вариант состоял в том, чтобы отправить тебя в деревню к нашим родственникам.

– Какой ужас, – Жильбер представляет себе жизнь, в которой пришлось бы вставать в шесть утра, терпеть сотню людей в доме, сплетни, еще более ужасающие своими подробностями, чем в городе, сватовство на каждой встречной девушке, и соглашается, что Джинни еще поступила милосердно.

Джинни приглушенно смеется.

– В итоге-то ты и так оказался в деревне.

– Яо Юйлун сказала, что хочет переехать в город. Даже уже начала решать, куда будет лучше.

– Ну вот видишь, и как она этим сама будет заниматься?

– Так осталась бы и помогла.

Джинни вздыхает.

– Не стоит. Правда.

Жильбер прекрасно знает, что она сейчас ему скажет – что он ребенок, который цепляется за игрушки и не хочет ими делиться. Что он собирает вокруг себя важных людей и держит их за руки, лишь бы не сбежали, и не понимает, что они хотят другой жизни. Что он не умеет осознавать, чего хотят другие люди. Джинни ему все это уже говорила – когда он плакал у нее на плече чуть меньше года назад и говорил, что ненавидит Мэя, что тот испортил ему всю жизнь, что стоило спокойно жить в одном месте и никого не трогать.

И еще раз, когда привела его знакомиться с Яо Юйлун. Представила их, сказала, что Яо Юйлун – ее старая подруга, что ей нужна помощь. Жильбер тогда отказался, сказал, что не станет, а Джинни вцепилась ему в руку, так, что остались синяки, и попросила наконец-то перестать быть глупым ребенком.

Он старается. Честно.

– Пообещай, что будешь писать, – просит он.

– Обязательно буду.

– И что приедешь в Париж.

– Приеду.

– Ты врешь.

Джинни вздыхает.

– Я просто пока не знаю, что будет. Ты же знаешь, что снова возникли какие-то проблемы в Османской империи? Я надеюсь, в этот раз не дойдет до войны, но если дойдет, это же столько проблем.

– Так обычных людей-то это едва ли затронет, – пожимает плечами Жильбер. – Что, тебя не пустят домой, сказав, что во всем виновато то, что Англия с Россией договориться не могут?

– Пустят, конечно, – соглашается Джинни. – Но ведь все равно в этом ничего хорошего нет, это просто некрасиво – метаться между двумя странами, которые воюют.

– А, то есть ехать в Россию из Китая тогда можно?

Джинни хмыкает.

– Сейчас у нас все хорошо. Ты знаешь, вот прямо недавно же торговый договор какой-то заключили.

– Ну конечно.

Джинни молчит несколько минут, а потом еще раз гладит его по голове.

– Если я смогу, я приеду. Правда. Но и ты должен мне пообещать, что сбережешь себя, вернешься домой, когда решишь, что пора, и не ввяжешься больше ни в одну странную историю.

– Постараюсь.

– Хорошо, – Джинни легко щелкает его по лбу, а затем толкает в плечо, прося подняться. – Я пойду к Яо Юйлун, послежу за Сунь Анем, пусть она отдохнет.

– Только это была не странная история, – решает все же оскорбленно заспорить Жильбер, на что Джинни только смеется.

– Полагаю, ты знаешь лучше.

* * *

Все действительно началось, когда Сунь Аню был один год, поэтому вполне закономерно, что он мало что помнит. Точнее, ничего. Когда все закончилось, ему было тринадцать, поэтому в каком-то плане детство в его голове слилось в сплошные суматоху, шум и кровь.

В их семье всегда были лояльны императору – в конце концов, они были богаты, уверены в своем будущем и совершенно точно не желали каких-либо перемен. Потом господин Эр объяснит ему, что таких, как его отец, китайцев, маньчжуры купили – как покупают игрушки, пообещали деньги и стабильность, а потому они и не пошли за восставшими. Сунь Ань провел первые пять лет жизни в богатстве, вечной суете вокруг, полном равнодушии родителей и трескотне служанок. Они говорили что-то про захваченные города, про новые порядки, про Небесное царство, а мать презрительно кривила губы, когда видела на улице христиан. Сунь Ань не понимал, почему те ей не нравятся, хотя его тоже пугал их бог – изможденный мужчина, прибитый к кресту, – которого носили на шее.

Его мать была строгой, молчаливой женщиной, и от нее он запомнил ярко только холодные дорогие заколки, держащие ее прическу, они блестели, поэтому он любил ими играть, а отца он помнил совсем плохо. Знал, что тот есть, но мать редко о нем вспоминала, кривила губы, злилась, говорила, что тот уничтожит семью, что игры в революцию – просто несбывшиеся сказки, только вот в том, как нервно дрожали ее руки, даже маленький Сунь Ань научился различать тревогу. Мама за кого-то боялась, мама иногда пропадала где-то неделями, а ступни ее ног, когда она бежала за ним маленьким по дому, были большими, шумными, широкими, совсем не как у других женщин, каких Сунь Ань видел на улице, покачивающихся на маленьких ножках, как цветы на стеблях.

Когда он мысленно возвращался к тем событиям, то понимал, что потерял какой-то важный кусок, и знал, что где-то между блеском маминых украшений и криками на улицах было много других воспоминаний, все его детство, но, как ни копался он в голове, их найти так и не удалось.

Его мир пылал и кричал, люди гибли, Небесная империя рушилась сначала едва заметно, потом сильнее, но Сунь Ань и об этом помнил очень мало. Франция тоже рушилась, годами, которые Сунь Ань в ней прожил, но почему-то продолжала крепко стоять на ногах. Как Прометей, которому выклевывали печень, а потом та отрастала, чтобы ее выклевали снова.

Господина Эра его мама не любила, и Сунь Ань не помнил, почему. Может быть, слово «нелюбовь» тоже было слишком простым, как и все, что касалось матери, слишком легко объясняющим многое. Мать же состояла из полутонов и недосказанностей, но Сунь Ань знал – что-то случилось, что-то разломалось, раскололось. Он просто всегда это знал – как знал и то, что, если бы не это, он смог бы относиться к нему лучше. Но между ним и доверием к господину Эру всегда лежали скривленные губы матери, означавшие, что ее что-то не устраивает. Она редко говорила об этом вслух, но всегда четко давала понять. Чжоу Ханя это, кстати, невероятно раздражало – не то, что мать Сунь Аня была молчаливой, а что он перенял от нее эту любовь к молчанию, когда плохо, и картинным обидам, когда люди должны догадаться обо всем сами.

Господин Эр учил его истории, французскому языку и литературе. Истории – контрабандно, потому что и мать считала, что иностранец никогда не расскажет про империю так, как нужно. Удивительно, что его до сих пор не выгнали из Нанкина – хотя тут даже не позволялось жить иностранцам и в лучшие времена, что уж говорить про времена Тянцзина[3].

Впрочем, господин Эр и не рассказывал. Он говорил про французских королей, построивших дворец в лесах, про английских рыцарей, нашедших меч в озере, про русских царей, построивших город на воде, господин Эр не любил историю их империи и редко про нее говорил, только сказки ему нравились – про лисиц с кучей хвостов, про глиняную армию старинных императоров. А Сунь Ань слушал и никому не рассказывал про то, что знает об этом.

– А мама знает сказки про девочек-лисичек? – спрашивал он, сидя на стуле и болтая ногами.

– Думаю, что знает, – улыбался господин Эр. Он всегда говорил только на французском, а вот у Сунь Аня получалось невероятно плохо, понимать-то он еще понимал, а вот отвечать никак не выходило, язык словно в трубочку сворачивался.

– А верит?

– Взрослые не верят в сказки.

– Но я взрослый и верю, – возражал Сунь Ань.

– Не все взрослые такие.

И это оказывалось очень грустно. Маме было гораздо интереснее ругаться на иностранцев, таких, как господин Эр, только, видимо, еще хуже, да обсуждать сплетни с подругами и вышивать. Она редко спрашивала у отца, что происходит в городах, а тот никогда не рассказывал сам, только хмурился с каждым днем все сильнее. Сунь Ань не знал, с чем это связано, только видел, как солнце становится все краснее, словно наливается кровью, хотя мама считала, что ему только кажется.

Отец приходил очень редко – Чжоу Хань потом объяснил, что в их квартал мужчин не допускают[4], а господина Эра за то, что он остался в Нанкине, чуть не казнили. Но не смог объяснить, почему. «Может быть, потому что он иностранец», – шепотом как-то предположил Чжоу Хань. – «А маньчжуры им не нравятся сильнее, вот на господина Эра сил не хватило… Это как пытаться решить, во что играть: в воздушного змея или в мячик. В змея-то интереснее».

Иногда по вечерам мама разговаривала с кем-то в полной тишине, и Сунь Ань думал, что она проклинает Хун Сюцюаня[5].

– А когда я вырасту, я стану таким же грустным? – спросил он однажды у Чжоу Ханя, когда они вместе сидели под забором и ели ворованную вишню.

– Мне кажется, нет, – ответил тот.

– Хорошо бы.

– Тебе они кажутся грустными?

– А тебе нет?

– Не знаю. Мне кажется, они все чего-то ждут.

Сунь Ань думал об этих словах весь день и пришел к выводу, что это какая-то глупость – ну чего взрослые могут ждать? У них и так все есть: возможность решать, что они хотят на завтрак, возможность выбирать одежду и людей, с которыми они хотят жить. Сунь Ань серьезно пытался решить, с кем бы он хотел остаться, если бы его спросили? Конечно, с мамой – та была строгой, но любила его, а еще с Чжоу Ханем и господином Эром. Разумеется, с ними, ведь у Сунь Аня и были только они. Еще был отец, но он так редко его видел, что отец походил, скорее, на героя сказок – могущественного даоса, знающего секрет бессмертия и приходящего домой только иногда, увидеть, что у них по-прежнему все хорошо.

Была еще Ван Сун – еще одна ученица господина Эра, которая, как и сам господин Эр, очень сильно не нравилась маме. Та даже запрещала с ней играть, но иногда они все же разговаривали – на улице или через калитку. Ван Сун была младше его, но он не знал, насколько сильно. Она была худенькой и высокой, не очень красивой и болтливой. Сунь Аню очень нравилось ее слушать – она злилась и рассказывала сказки про Небесную империю, а он потом пересказывал их Чжоу Ханю.

– Я не скажу тебе, откуда я, – смеялась Ван Сун. – Ты еще маленький.

– Я старше тебя, – возражал Сунь Ань.

– Но до такого ты еще не дорос.

Сунь Ань обиженно кривил губы.

– Сестричка говорила, что женщины всегда знают больше мальчишек, – объясняла Ван Сун. – Потому что мы все связаны ниточкой, тянущейся от первых древних богинь – они защищают нас и дают свои знания.

– Только у вас такое есть? – подозрительно спрашивал Сунь Ань. – А как зовут богиню?

– Нюйва, – нараспев говорила Ван Сун. – Она создала наш с тобой мир.

– И прямо со всеми вами связана? Ты это чувствуешь?

– Я не знаю, – пожимала плечами Ван Сун. – Сестричка говорила, что почувствую, когда стану старше – у меня польется кровь, и так я узнаю, что стала частью нашего общества.

В общем, Ван Сун была странной, но интересной. Хотя почему была, она и осталась.

Сейчас Ван Сун сидит за столом в вагоне, закинув ногу на ногу – нагло, вызывающе – и сверкает глазами, широко улыбаясь. Сунь Аня пугают ее улыбки – опасные, не искренние, такие, будто она уже придумала десять проклятий, после которых его не найдет ни один парижский жандарм.

– Ты до сих пор тут, – разочарованно говорит она.

– Мне нужно было исчезнуть?

– А ты умеешь?

– Нет, – признает Сунь Ань.

– А жаль. – Вот и поговорили.

– Я знаю, что ты злишься, – начинает он, а Ван Сун смотрит на него так, что становится понятно – еще одно слово про злость, и она распилит его взглядом, так, что останутся только рожки да ножки, хотя не факт, что останутся и они. Интересно, их, девушек, так учат смотреть специально? У Сунь Аня, например, никогда не получалось выглядеть угрожающе, сколько бы они ни старался, и именно по этой причине с клиентами всегда ругался Чжоу Хань.

Сам Сунь Ань умел только мирить и договариваться, впрочем, судя по Ван Сун, тут даже этот талант не поможет.

– Я не злюсь, – в итоге говорит Ван Сун. – В этом нет смысла.

– Нет? Почему?

– Потому что это бесполезно. Ты когда-нибудь злился на котят?

– Нет?

– Вот именно, ты такой же бесполезный и глупый, а котята хотя бы милые, – объясняет Ван Сун логическую цепочку до конца. Ну, ни убавить ни прибавить, честно говоря, что тут еще скажешь-то?

Сунь Ань садится рядом и прикрывает глаза. Голова по-прежнему кружится, но не так сильно, как раньше. Наверное, он просто привык – как минимум, к езде на поезде, потому что к отсутствию в жизни Чжоу Ханя, конечно, привыкнуть невозможно. Это как фантомная боль – когда отрубают руку, а тебе кажется, что она по-прежнему на месте. Конечно, Сунь Аню руки никто не отрубал, но он говорил с участниками революций в Париже, по работе и просто из интереса – те рассказывали так много, что хватит на целую стопку кровавых метафор. Не таких поэтичных, как у Ван Сун, но и он не девочка.

Сунь Ань любил Китай. И выслушивал ворчание Чжоу Ханя о том, что это – чужое название, так говорить неправильно. Но разве это было важно? Да, сами они никогда не называли свою страну так, но французы называли, мягко, напевно, такие мелодии обычно звучат в песнях перед тем, как взвиться тревожно оборванной струной. Он любил его широкие улицы, дома с загнутыми крышами – чтобы никакая нечисть не зашла, пусть это в итоге и не помогло, – песни, которые пела им одна из служанок. Могла бы петь мама, но та не пела никогда, только сурово отчитывала, впрочем, Сунь Аню все равно нравился звук ее голоса. Он потом долго привыкал к французскому – одно дела слушать господина Эра, другое – толпы людей, говоривших по-чужому.

В детстве Китай казался ему страной из сказки – с городами за кирпичной стеной, через которую может перелететь только дракон, большими домами с фонарями, качающимися на ветру. Или, может быть, в детстве ему так не казалось и эту страну из сказок он выдумал, когда приехал во Францию.

Та была совсем другой – шумной, болтливой, с узкими улицами и высокими домами, со множеством, великим множеством людей, среди которых Сунь Ань так боялся потеряться. Францию он тоже любил, хотя, наверное, другой любовью.

– Тебе там нравилось? – вдруг спрашивает Ван Сун.

– В Европе?

Та сухо кивает.

– Да, – признается Сунь Ань. – Там было хорошо. Правда хорошо.

– А где лучше?

Он не знает – и это пугает сильнее всего, он просто не может определиться.

– По-разному, – в итоге компромиссно отвечает он, и, вероятно, Ван Сун такой ответ не нравится.

– Значит, в Париже, – сурово хмыкает та.

– Я этого не говорил.

– Но и не отрицал.

Ну что за невозможная девушка!

Сунь Ань беспомощно пожимает плечами.

– Мне было там спокойно, – объясняет он.

– А сейчас?

Сейчас ему не спокойно нигде.

Все случилось в весенний день. Тогда они с Чжоу Ханем провели все утро, пугая рыб в материнском пруду, за что их, конечно, отругали. Сунь Ань слушал упреки, щурился от ласкового щекочущего солнышка и чувствовал, как ветер холодит мокрые руки.

– Мама просто боится, что мы скормим ее рыб Принцессе, – шепотом поделился потом Сунь Ань с Чжоу Ханем. Они сидели на лестнице и слушали, как служанка ищет эту самую Принцессу. Сунь Ань знал, что та сбежала еще утром через дырку в заборе, но говорить об этом пока не хотел – пусть поищут, если все будут заняты, значит, на обед их позовут попозже.

– Да? – удивился Чжоу Хань.

Сунь Ань авторитетно кивнул. Мама говорила ему, что он уже взрослый и должен перестать проказничать, но разве он мог? Сейчас была весна, солнце сверкало и каталось по крышам, ветер гонял листочки по дорожкам у дома, громче обычного шуршал гравий, и было так хорошо-хорошо, что это счастье хотелось показать всем – хотелось бегать, кричать и творить разные глупости, лишь бы искорки внутри не гасли.

В тот же вечер мама позвала его к себе.

Она сидела в кресле – худая, серьезная, с волосами, стянутыми в тугую прическу множеством сверкающих заколок. Она сидела так прямо, что бусины в них даже не колыхались.

– Сунь Ань, мне нужно кое-что тебе сказать. – От начала Сунь Ань поежился. Когда мама не обращалась к нему по имени, потому что не любила упоминать фамилию отца, как ему объяснил господин Эр, и все это значило только одно – его ждет еще одна выволочка. – Нет, – вдруг передумала она. – Сначала спросить.

– Да?

– Ты бы хотел жить в другом месте?

Сунь Ань нахмурился. Он представил разные места: конечно, императорский дворец. Какой мальчик не мечтал и не представлял себя генералом, пришедшим на поклон своей правительнице? Или принцем, желающим придумать самые лучшие реформы? Потом он подумал про горы – он видел их однажды, когда они с семьей путешествовали – точнее, отец ездил по делам, а в их городе тогда было неспокойно, поэтому пришлось взять с собой жену и сына. Может быть, сейчас снова будет неспокойно и им снова стоит уехать в горы? Или просто в другой дом – красивый, как из сказки, и большой, чтобы Чжоу Хань мог жить с ними.

– Где? – спросил в итоге он.

– Я первая спросила, – на лице его мамы появилась такая чужая, непривычная улыбка.

– Хотел, наверное, – решил Сунь Ань.

– А если без меня?

Сунь Ань закусил губу, этот вопрос был сложнее и серьезнее.

– С Чжоу Ханем? – осторожно уточнил он, и мама задумалась.

– Можно и с ним. Я поговорю с госпожой Чжоу И.

– Если с ним, то хорошо, – успокоился Сунь Ань.

– Вы так близки, – покачала головой мама. – Осторожнее, когда привязываешься к людям.

– Почему?

– Потому что не все из них будут рядом вечно.

Тогда Сунь Ань не понимал, в чем дело. Как это – не вечно? Они же почти как братья, да еще и живут рядом – как это может случиться, что они будут жить отдельно?

Когда он рассказал об этом Чжоу Ханю, тот удивился.

– Ты думаешь, нам потом придется попрощаться друг с другом?

Они лежали на траве за домом – трава была жухлая и мокрая, неприятно холодила спину, но было в этом и что-то хорошее. Что-то такое легкое в ощущении высокого неба над головой и доверия, что было между ними…

– Так сказала мама.

– Может быть, она так считает, потому что женщина?

– Надо спросить у Ван Сун, – согласился Сунь Ань. – Хотя она говорила, что девочки не расстаются никогда, мол, это мужчины… предают? А женщины никогда.

– А моя мама говорит, что другим женщинам нельзя доверять, – заметил Чжоу Хань. – Что она так потеряла мою сестричку.

– Потеряла, потому что она ушла? – удивился Сунь Ань.

– Нет, кажется, это произошло из-за второй папиной жены, – Чжоу Хань задумался. – Нет, наверное, что-то тут не так. Они же обе жены, зачем же им обижать друг друга?

Подул ветер, и по небу торопливо потекли пятна облаков.

С каждым днем мама становилась все тревожнее. Сунь Ань не знал этого, но чувствовал – как будто время ускорялось, наматываясь отчаянно веревкой, как у бомб, которые они с Чжоу Ханем случайно нашли на заброшенном складе. Мама из-за чего-то переживала, а Сунь Ань не знал, из-за чего. Она больше хмурилась, говорила чаще, говорила громче, и это пугало.

– Все будет хорошо? – спросил он как-то ее. Она остановила на нем свой взгляд – спокойный, чуть размытый, а потом неопределенно покачала головой.

– Я со всем разберусь.

Сунь Ань знал, что мужчинам не нравится, когда женщины лезут в их дела – Чжоу Хань рассказывал, как его мама попыталась дать совет отцу, и как тот ее избил. Сунь Ань сам видел синяки.

Конечно, они дрались с соседскими детьми, падали, царапались, и потом Сунь Ань ходил весь в царапинах, жутко довольный, и еще хвастался ими перед Ван Сун, которая только закатывала глаза, но то были другие синяки – злые, темные, будто кровь клубилась от обиды под кожей и не хотела уходить, а мама Чжоу Ханя много плакала, и глаза у нее были похожи на чернильные кляксы на одежде – мертвые и лишенные желания смотреть вообще. Она улыбнулась им с Чжоу Ханем, но в этой улыбке не было ничего живого.

Хотя вот папа никогда не перечил маме, говорил, что в Тянцзине женщины имеют столько же прав, сколько и мужчины, что если бы мама захотела, она стала бы руководительницей гарнизона, как и Цю Эр с Сы Сань[6].

В тот вечер впервые за много месяцев Сунь Ань побежал к маме обниматься. Она сидела рядом с ним – тихая, серьезная. Печальная – как будто весь мир рыдал за ее спиной.

– Почему мама переживает? – спросил он потом господина Эра.

– Потому что она боится за тебя, – просто ответил тот.

– Но я же дома, что со мной может случиться?

– Дом не всегда означает безопасность, – покачал головой тот.

– А у вас есть жена? – вдруг спросил Сунь Ань. – Вы ее бьете?

Почему-то ему казалось, что у такого человека, как господин Эр, должна быть жена. Сунь Ань плохо разбирался во внешности европейцев, да и в целом во внешности людей. Он думал, что самое главное, чтобы люди улыбались – это делает их красивыми, но господин Эр казался ему молодым и добрым, так что, конечно, у него должна была быть жена.

– Нет, – покачал он головой. – Но если бы и была, я бы никогда ее не бил.

– Почему у вас ее нет?

– Потому что те, кто нравятся, не должны становиться собственностью.

Этот ответ Сунь Ань катал в голове до самого вечера, но так и не понял, что это значило.

Что значит – собственностью? Разве они не все сами по себе? Может быть, во Франции к этому относились иначе? А может ли так быть, что и к детям там относились иначе? Эти вопросы стайкой тревожных птичек крутились у него в голове.

– Но что это значит? – не выдержав, спросил он в итоге у матери. Ему показалось, что такие вопросы стоит задать ей – она умела объяснять странные вещи, не пугая его. Пока господин Эр говорил что-то про собственность, она могла сказать и понятнее.

– Кто тебе это сказал? – Мама встала и подошла к окну. Свет окутал ее прозрачной дымкой – как на иллюстрациях в книжках, с которых давно осыпалась позолота.

– Господин Эр.

– А, – легко, без выражения, ответила она. – Тебе рано о таком думать.

– А меня он тоже считает чьей-то собственностью?

– Не думаю, – она покачала головой. – Знаешь, давай так. Наши императрицы… Хотя, – она задумалась, – так будет сложнее. Помнишь, до ее величеств у нас был другой император[7]?

Сунь Ань помнил плохо, но все же кивнул.

– Кто мы для него?

– Подданные, – легко ответил Сунь Ань.

– Да, – кивнула мама. – Мы подданные, он – Сын Неба и должен заботиться о всех нас. А для женщин мужчины – как императоры. Мужчины считают, что без них женщины не смогут и шага ступить, – она остро усмехнулась. – И что они должны заботиться о нас, как император заботится обо всех живущих в его стране. В его Поднебесной.

– Но мы же не его собственность, – Сунь Ань нахмурился, пытаясь переварить слова матери. Они ворочались в голове с трудом.

– Ты думаешь? – удивилась мама. – Но он может сделать с нами все, что пожелает.

– Ради нашего блага.

Когда он в тот момент посмотрел на маму, он испугался – в ее глазах было что-то горящее обидой и злостью, он не мог понять, откуда это знал, но отчетливо чувствовал – в ее черные глаза остро, как игла, вонзался солнечный свет, и от боли, рожденной в момент удара, рождалось незнакомое ему горькое ощущение. После этого мама фыркнула – так же холодно и насмешливо, как и всегда.

– Вы все так думаете.

Уезжали они летом.

Тогда стояли очень жаркие дни – Сунь Ань помнил это как сейчас. Мама пришла к нему в своем закрытом платье – розовом, нежно розовом с цветочными узорами, и тогда он еще подумал, неужели ей не жарко? Она села рядом с ним и взяла за руки.

– Помнишь, я спрашивала тебе, хочешь ли ты жить в другом месте? – сначала Сунь Ань подумал, что она шутит, но она точно не шутила – так упрямо, обиженно были поджаты ее губы, как будто она злилась сама на себя за то, что решила так поступить.

– Помню, – неуверенно кивнул он.

– Я договорилась с семьей Чжоу Ханя, вы поедете вместе.

Радость всколыхнулась стыдной волной – он был так рад, что останется с Чжоу Ханем, но расстраивало и то, что он так легко обрадовался тому, что придется бросить старый дом.

– Ты тоже поедешь?

– Нет.

С новой волной, как в день шторма на море – они ездили к такому, когда Сунь Ань был совсем маленький, он не помнил ничего, кроме горячего песка и холодной воды – пришел страх.

– Почему?

– Потому что меня не отпустят.

– Кто?

– Ее величества.

Сунь Ань сразу вспомнил тот странный разговор про подданных, но даже сейчас в голове все еще не укладывалось – как его маме, его суровой, сильной, смелой маме кто-то мог что-то запретить?

– Но…

– Господин Эр вернется во Францию и заберет вас с собой, – «Францию» она произнесла по-французски. Это было что-то вроде ее злой шутки – дразнить чужой язык. Она говорила, что кому-то мстит, но Сунь Ань не понимал. Он не понимал слишком много из того, что говорила мама.

– А ты…

– Со мной все будет хорошо. Я буду ждать тебя здесь.

Собирались они недолго – мама отказалась складывать большую часть его вещей и игрушек, оставив только самое необходимое, потом посмотрела на это необходимое и выкинула еще половину. Сунь Ань сидел на горе этих вещей, зарывался босыми пятками в их прохладу и слушал, как шушукаются в коридорах служанки.

– А почему так мало? – спросил он.

– Потому что вам далеко ехать.

– А сколько? – мгновенно заинтересовался он.

– До осени, – неопределенно ответила мама. Может быть, она тоже не знала. С каждым днем она суетилась все сильнее, все больше злилась на служанок. Сунь Ань не понимал, в чем дело, но на всякий случай старался попадаться ей на глаза реже. А потом внутри все начинало испуганно сжиматься от мысли, что он увидит ее еще не скоро и что нужно стараться как можно больше побыть рядом.

Он рассказал об этом Чжоу Ханю.

– Мама переживает.

– Моя тоже, – неопределенно согласился тот.

– Моя злится чаще.

– Она всегда злится, – рассмеялся Чжоу Хань.

– Нет же! Сейчас сильнее. Но не ругается.

Чжоу Хань пожал плечами. Они сидели на перилах и периодически покачивались из стороны в сторону, чуть не падая.

– Может быть, она скучает.

– Но я же еще не уехал.

– Ну я тоже скучаю по маме, хотя мы еще тут. Как она будет без меня? И почему она не может поехать с нами?

– Моя мама не объяснила.

– Моя тоже.

Солнце грело все сильнее, а ветер почти не колыхал траву – весь мир будто замер в ожидании того, чем все закончится.

В день отъезда мама впервые его поцеловала – коснулась губами щеки и обняла. От нее пахло цветами и пудрой, а шелк холодил руки. Сунь Ань все думал о том, что видит ее в последний раз, но не мог этого осознать. Разве у них еще не годы впереди? Разве завтра он не проснется и не увидит ее снова?

– Прощай, – тихо сказала она. – Береги Чжоу Ханя.

– А он меня не должен? – засмеялся Сунь Ань.

– Ты старше, потому и береги. И за господином Эром следи, будешь у них за главного. – Губы матери тронула едва заметная, тихая улыбка.

– Хорошо, – серьезно кивнул Сунь Ань. – Буду беречь, – и осекся.

Мама смотрела на него внимательно и печально. Сунь Ань видел однажды такой взгляд – на улице. Тогда он увидел собаку, нашедшую своих щенков мертвыми. Он не знал, что случилось со щенками и с самой собакой, но ее взгляд, полный почти человеческого неверия, не мог забыть до сих пор.

– Ты так вырос, – тихо сказала в итоге мама. – Кажется, только недавно был совсем крошечным, а сейчас уже…

– Тогда, может быть, я останусь с тобой? – с надеждой спросил Сунь Ань, но она покачала головой.

– Ты вернешься, и я посмотрю на то, каким прекрасным юношей ты стал.

Он уехал из страны на пароходе – большой железной рыбе, как он потом описывал его новым знакомым во Франции, пока был маленьким, разводя руки в стороны, чтобы показать его размеры. Ветер трепал волосы, соленый грозовой запах забивался в нос, а потом скребся в легких предвкушением путешествия. Он держал Чжоу Ханя за руку, холодную, как и его собственная, а второй прикрывал себе лицо.

Где сейчас эти воспоминания? Почему сейчас от него остались только едкие слезы да мысли о прошлом? Когда он успел потерять все, что у него было?

Может быть, он потерял все, когда ступил на палубу, впрочем, этого он уже никогда не узнает.

Глава 2

Красное, белое, черное

Red…

The color of desire!

Black…

The color of despair![8]

Les Miserables – ABC Café / Red and Black

– Ну, как вам? – Господин Эр улыбается, глядя на них. Сунь Ань и Чжоу Хань крепко держатся за руки и смотрят во все глаза на новый город.

В парижском порту пахнет плесенью, чем-то горьким и рыбой, всюду снуют толпы людей, и их гораздо больше, чем в порту дома, словно кто-то взял Францию в ладони и сжал так, что все улочки и дома съехались в одну точку. Сунь Ань очень боится потерять Чжоу Ханя, потому постоянно оборачивается, чтобы проверить, идет ли он рядом.

– Шумно, – признается Сунь Ань.

– Ну конечно, это же Париж, – смеется господин Эр.

– А куда мы сейчас?

– Надо найти квартиру.

Сунь Ань крутит в голове новое слово – «квартира». Оно звучит непохоже на «дом», значит, наверное, люди в этом городе живут как-то по-другому.

– У нас не будет дома? – удивляется он.

– Не будет, – качает головой господин Эр.

– Тут ни у кого нет домов? – уточняет Чжоу Хань. – А дворцов?

– Есть, конечно, – господин Эр мягко улыбается. – Но далеко не у всех.

– Их тоже забирает император, потому что считает, что так лучше? – Сунь Ань вертел в голове слова матери про императора довольно давно, но пока что так и не смог их до конца понять. Значит ли это, что теперь у них другой правитель, который будет ими обладать?

– Во Франции нет императоров, – господин Эр замолкает. – Точнее, сейчас есть, но это не ваши, китайские, да и не думаю, что это надолго.

– А кто же тогда знает, как лучше? – Сунь Ань перепрыгивает через лужу и тянет Чжоу Ханя за собой.

– Люди, – на лице господина Эра расцветает широкая, гордая улыбка. Так улыбались мамины служанки, когда им удавалось починить совсем плохо выглядящее платье или быстро найти Принцессу.

– А они не перессорятся, решая, как лучше? – задумывается Чжоу Хань. – Мамы постоянно ссорились дома, а их же было не так много, как тут людей, – он подходит ближе к Сунь Аню, чтобы его не затоптали взрослые с пузатыми от вещей чемоданами.

Господин Эр задумывается.

– Это сложный вопрос, – говорит он в итоге. – Объясню вам, когда станете постарше, хорошо?

И господин Эр правда пытался объяснить, хотя даже спустя несколько лет Сунь Ань так и не понял. Он рисовал схемы – президент, парламент, король, генеральные штаты, Учредительное собрание; буквы чужого языка сталкивались на страницах, дрались, протыкая округлые бока пиками колотых окончаний, наползали на стрелочки. Он рисовал портреты, которые находил в книгах – пышный, похожий на облако парик Робеспьера, Марат, раскинувшийся на белых простынях, как античный герой, кудри, похожие на опасный водопад, Людовика Четырнадцатого, Короля-Солнца. Он все никак не мог понять – почему король хотел быть солнцем, если Небо лишь одобряет? Разве он не боялся, что боги его за это покарают?

– Он и был богом, – смеялся господин Эр, а Сунь Ань не понимал, от чего этот смех.

Он до сих пор помнит, как сложно жилось в Париже первое время: он не знал язык, он не знал людей, которые там жили, он казался себе воздушным змеем, оторвавшимся от веточки и улетевшим туда, где никто не сможет его найти. Он часами сидел за столом и учил французские слова, которые комкались на языке, как бумага, которую он заливал слезами тоски по дому.

– Давай еще раз, – просил господин Эр. – Можешь написать, как меня зовут?

– А это ваше имя? – удивлялся Сунь Ань. – Или фамилия?

В Китае этот вопрос у него не возникал, но теперь он знал, что в других странах людям дают имена по-другому, и отчаянно пытался разобраться.

– Имя. И фамилия, – отвечал господин Эр.

– Разве так бывает?

– Конечно.

– А как вас называла мама? А у вас была мама?

Господин Эр смеялся.

– Как называла, так теперь больше никто не зовет.

– И тоже учила вас французскому?

– Конечно.

Сунь Ань от этих слов обычно расстраивался и затихал, а потом долго смотрел в стену под звук чтения Чжоу Ханя. И почему его так легко с ним отпустили? Почему их обоих так легко отпустили?

– Вам не нравился Китай? – спрашивал Сунь Ань, с трудом подбирая слова на французском.

– Нравился.

– Но почему тогда вы уехали?

– Я перестал нравиться ему, – улыбается господин Эр. Странно так – когда Сунь Ань думал про него сейчас, он понимал, что господин Эр был совсем молодым мужчиной, но в детстве он казался ему недосягаемо взрослым, непонятным, слишком мудрым, чтобы быть молодым. Возможно, это было влияние Китая – там он всегда был задумчивым и тихим, только в Париже немного ожил и стал чаще смеяться.

Иногда он рассказывал им сказки: Чжоу Хань все ворчал, что они слишком взрослые для этого, но Сунь Ань сказки любил. Они были про Китай – мрачные, нежные, красивые, они напоминали ему о доме, и даже если господин Эр иногда нес всякую чушь, ему нравилось их слушать.

– Жил на свете один юноша… – начинал господин Эр.

– А почему не девушка? – протестующе перебивал Сунь Ань.

– Потому что главные герои историй всегда мужчины, девушки могут быть только их женами, глупый, – начинал спорить Чжоу Хань.

– Потому что сегодня история про юношу, завтра расскажу вам и про девушку, – примиряюще говорил господин Эр. – Этот юноша много лет мечтал стать священником, он читал Библию, ходил в церковь на исповеди, больше всего ему нравился Собор Парижской богоматери, помните? Я вас туда недавно водил. Возможно, впрочем, дело был не в том, что ему нравилось говорить со священниками там, а в том, что это было очень красивое место.

– Священники вообще кошмарно скучные, – вставлял Чжоу Хань.

Сунь Ань смеялся.

– Однажды, когда он пришел в собор, ему сказали, что он может сделать важное дело, – продолжал господин Эр. – Сказали, что важно продолжать распространять нашу веру и рассказывать про нее людям, от веры далеким. Так этот юноша попал в Китай – его невеста много говорила о том, что это страшная, темная страна, но он все равно решил поехать, потому что так он мог заняться чем-то важным.

– О, я же говорил – жена! – радостно комментировал Чжоу Хань.

– В день его отъезда они расстались, – качал головой господин Эр, и Сунь Ань показывал Чжоу Ханю язык. – Юноша отправился в Китай и прожил там много лет – приехал он в портовый город, пропахший солью и обветрившийся от вечных штормов.

– А дальше? – Сунь Ань обнял подушку, чтобы лечь поудобнее.

– А дальше он решает отправиться в путешествие – чтобы увидеть больше людей и рассказать им о том, во что верил. Первый месяц все шло хорошо – он посетил много городов, увидел много людей, не все захотели слушать про его Бога, но он не отчаивался.

* * *

Начать следует с того, что Китай Жильберу не нравился. Он и не хотел сюда ехать, как не хотел и вообще проповедовать учение Христа кому бы то ни было – не верил он в него настолько, чтобы правда обещать кому-то спасение души. Когда сестра предложила ему стать священником, он заупрямился, но согласился – слухи про него и правда в то время ходили не самые хорошие, говорили, что он кутила, транжира, ловелас, и это страшно злило их мать, еще цеплявшуюся за иллюзию древнего рода. И Джинни, и Жильбер прекрасно видели, что от древности их рода осталась только «де» апострофом в фамилии, которую даже уже на новых бумагах и не писали, половина особняка – вторую съели время и сырость, туда заходили только слуги, чтобы поддерживать видимость нормально живущего дома, но хозяев не пускали, и Жильбер бы не удивился, узнав, что там кантуется пара беглых преступников, – потому что знает, что там их никто искать не будет. Хозяева не додумаются, посторонних их воинствующая мать не пустит на порог.

Один раз к ним заходил полицейский – хотел что-то узнать про соседей, но мама его так запугала, что тот заикаться начал. И на его месте мог быть любой.

Поэтому Жильбер и согласился стать священником – чтобы успокоить мать, которая с каждым днем злилась на слухи все сильнее, и не ругаться с сестрой, которая из последних сил пыталась удержать в руках то, что осталось от их семьи. Ему отчаянно не нравилось, как он и сказал потом Джинни: «У меня не получается». Возможно, чтобы быть священником, ему было нужно что-то еще – больше стойкости, больше уверенности в праведности дела церкви, больше надежды на то, что она может спасти. Только он сам видел разрушенные соборы, пережившие революцию, – разве тогда Бог хоть кого-то спас? Джинни на такие слова лишь вздыхала, но Жильбер ее не винил – у нее на плечах были долги, двоюродная сестра, которую следовало выдать замуж, собственные два сорвавшихся брака. Куда ей еще беспокоиться о непутевом брате, который не мог даже обжиться на месте, которое для него заботливо нашли?

А потом архидьякон предложил ему поехать в Китай. Сказал, что так Жильбер сможет проверить и укрепить свою веру, пообщаться со священниками, которые живут там давно, «поддержать страну в такой непростой период». Жильбер подозревал, что его просто пытаются сплавить, чтобы не мешался под ногами, и идеей все равно не воодушевился.

Он не хотел уезжать. Здесь у него были Джинни, мама, университетские друзья, которых он, конечно, не видел почти, но не терял надежды встретить позже, Джордж – тоже университетский, но больше просто друг, напарник по всем пьянкам и гулянкам до утра. По нему Жильбер скучал особенно сильно, наверное, оттого, что именно Джордж намеренно больше к нему не приходил. Позже Джинни сказала, что он поступил в университет и хочет избираться в парламент. Что ж, это неплохо, только вот глупое его сердце было не согласно – но кто его в последний раз о чем-то спрашивал?

А потому Жильберу все же предстояло отправиться в Китай.

– Это может быть интересно, – заметила Джинни, когда зашла его проведать.

– И что в этом интересного? – кисло отозвался Жильбер.

– Ну как же! Новая страна, новые люди, новая культура.

Жильбера вполне устраивала культура старая, но Джинни его и подсвечником по голове за такие слова огреть может – поэтому он благоразумно молчит.

– В семнадцатом веке такие, как я, миссионеры, там умирали[9].

– Вот, видишь, ты уже пошел узнавать, чем нужно заниматься, это путь к успеху! А два года назад[10] Франция добилась разрешения на миссионерство, так что тебе точно не возразят.

– Конечно, не возразят, мы друг друга не поймем, – хмыкает Жильбер.

Проблемы начинаются с языка – Джинни откапывает ему в Париже какую-то китаянку, ее знакомую из России, просит научить паре слов, но обучение идет туго. Слова вязнут на языке, слишком остром, шипящем, спотыкающемся посреди фразы. Китаянка только закатывает глаза, когда он с третьей попытки не может написать ее имя, но не уходит, хлопнув дверью, что можно расценить как то, что он не совсем безнадежен. Жильбер воспринимает это как хорошую новость и спустя месяц выдает Джинни вполне убедительный монолог в три предложения по бумажке на китайском о том, что надеется, что этот язык никогда в жизни ему не пригодится. Джинни бьет его по губам и просит говорить потише, лишь бы архидьякон их не услышал – может и разозлиться.

Язык, разумеется, пригождается. Хотя бы для не сильно воодушевленных, но все же споров с местным населением о боге. Откровенно говоря – вообще не та тема, о которой Жильбер хотел бы спорить, потому что даже на французском аргументы у него заканчивались поразительно быстро, ощущение было как на сдаче экзамена, к которому он плохо подготовился – вроде что-то учил, а шаг влево – и ты летишь вниз с соборной паперти, потому что кто такой Рамзес Второй ты знаешь, а что он сделал полезного для страны, если вообще сделал, нет. По этой же причине его в свое время выгнали из университета, поэтому Жильбер знал минусы подобных споров во всех деталях.

– И что мне твой бог? – Напротив него стоит высокая худощавая девушка. На ее руках шрамы от ремней, а в глазах сверкает что-то мрачное и обиженное. – Он спасет меня?

Жильбер делает мысленный глубокий вдох и считает на китайском с двадцати до нуля – очень полезное дело, учитывая, что половину цифр он постоянно забывает, позволяя хитрым торговкам себя обсчитывать.

– Однажды, – глубокомысленно изрекает он.

Жильбер долгое время жил в Шанхае – туда его отправили по договору Парижа и какой-то местной Шанхайской конфессии в лице одного священника и одной монахини, кажется, бывшей аббатисы, переехавшей в Китай после конфликта с прихожанином – кажется, тот пытался зажать ее в углу, она его пнула а он нажаловался, куда смог, и женщину, руководствуясь мудрым правилом «loin des yeux, loin du cœur»[11], отправили в Китай, пытаясь замять дело. Ее звали сестрой Франциской, и она обожала подшучивать над Жильбером, но она же предложила ему попробовать получить разрешение на путешествие по пригородам. Поэтому теперь Жильбер пытается рассказать о боге какой-то женщине из деревни и хочет, чтобы все это закончилось как можно быстрее.

– Но если я хочу спасения сейчас?

Он не знает, как ответить на такой вопрос.

– Может, я могу тебе помочь? – робко предлагает он.

– Хочешь, я покажу тебе своего бога? – спрашивает девушка. – Тоже довольно бесполезный, но нужно же его хотя бы увидеть, да?

За месяцы жизни в Китае язык он начинает понимать гораздо лучше – теперь его хватает, чтобы воодушевленно ругаться с лавочницами и выпрашивать себе хорошие комнаты в постоялых дворах. Джинни бы им гордилась, хотя, наверное, она бы просто закатила глаза и сказала, что надо стараться больше. Не потому, что требовала слишком много – требовала она всегда столько, сколько сама могла дать. Просто она знала, что Жильбер может больше.

А он не хотел.

Просто из принципа.

Так он впервые оказывается у его алтаря. Тот стоит в лесу – палка с привязанными ленточками, какие-то миски с едой, пепел от костра. Интересно, а пожара они не боятся? И сама Джинни, и китаянка что-то рассказывали о том, что божествами в Китае может стать кто угодно – главное, чтобы нашлось достаточно почитателей, тех, кто будет повторять твое имя в обращениях, тех, кто будет зажигать палочки благовоний. Тех, кто будет верить в тебя.

В сущности, очень приятный концепт. Это не христианские святые, в историях которых крови больше, чем слез – они пугали Жильбера еще с детства, когда мама читала ему их жития перед сном. Это было ее маленькое правило: один день – сказки о том, как девушки отрубали себе ноги, чтобы влезть в хрустальную туфельку, другой – истории о том, как святые стояли годами на столбах без доступа к еде и воде, а их тело ели муравьи. Хотя, конечно, было и что-то общее – в ранних христианских общинах тоже праздновали годовщины смерти святых и епископов, делали из них героев. Но героизм этот был страшным.

Но если нет страданий – то в чем суть китайских божеств?

– Мы зовем его Фуси.

– Как бога небосвода? – вспоминает Жильбер. Ну хорошо, этого Фуси хотя бы есть, за что почитать. – Разве чэн-хуанов[12] можно звать так?

Девушка пожимает плечами.

– Можешь считать и так. Как хотим, так и называем.

– Тогда почему нет богатого места для поклонения?

– Потому что это наш Фуси, – отрезает она. Тогда не очень хорошо получается, что они тут молятся какому-то придуманному богу.

У них во Франции культы давно объединили – никаких местных божеств, только те, о которых говорит церковь. Это Жильберу нравилось – ощущение порядка и понимания, за что почитаем каждый святой. Джинни говорила, что в нем умирает дух архивариуса, да только разве дело в стремлении к порядку?

Неужели такому большому количеству божеств не тесно под землей? Или на небе?

Или где там живут эти их божества.

В общем, Жильбер понимает, что это местное божество – придумка, чтобы попросить о дожде, когда главные боги игнорируют.

– Он жил в нашей деревне, – поясняет девушка. – Поэтому так ее оберегает.

Он кивает с умным видом, хотя мысленно уже пытается придумать, как бы дать деру – с этой девушки станется, расстроится, что он не впечатлился алтарем, и прикопает где-нибудь. Разумеется, из глубокого уважения к какому-то местному мальчишке, который, видимо, спас из речки пару детей и потому удостоился уважения.

Из уважения Жильбер принимает зажженную палочку из рук девушки и кладет ее на медное блюдо – по воздуху рассыпается запах дерева и чего-то сладковато-терпкого, незнакомого. Впрочем, слишком многие запахи ему в Китае незнакомы – будто он умер и родился в другом мире, который работает по другим законам, шьет одежды из тканей незнакомых цветов и пахнет не так, как пах его прежний дом.

Он уходит оттуда почти бегом, так, как позволяет вежливость, чтобы не сильно далеко убегать от девушки, но и не задерживаться в лесу сильно надолго. А вот в деревне вынужден остаться еще на сутки – какие-то проблемы с лошадьми, а пешком он передвигаться по этим бесконечным горам согласен не был даже под угрозой того, что его принесут в жертву местному Фуси.

Ночью ему спится плохо – голова болит от подголовника, который здесь используют вместо подушек, спина – от долгого лежания на досках. Жильбер долго ворочается с бока на бок, пока не утыкается носом во что-то. Или в кого-то – кого минуту назад точно рядом не было.

– А ты смешной, – произносит голос. Значит, все же человек. Понять, мужчина или женщина, очень сложно. Голос высокий и чистый, медленный, как застывшая смола, и очень оттого понятный: спасибо тому, кто ставил ночному гостю дикцию, хотя бы голова не будет болеть от попыток разгадать суть слов.

Но вот с утверждением про то, что он смешной, Жильбер решительно не согласен.

– Почему? – мгновенно начинает спорить он.

– Так девочки той испугался, а она просто маленький алтарь тебе показала.

– Ты видел?

– Я вообще многое вижу.

Ну что же, Жильбер за него рад. Интересно, а он может видеть это многое где-нибудь подальше от его комнаты?

Он хочет проснуться до конца, встать и посмотреть на своего странного гостя, но глаза никак не открываются, как обычно это бывает ранним утром, когда ты уже проснулся, но вставать лень. В голове все еще плавает туман, мешающий ясно мыслить, и хочется просто попросить гостя замолчать, прижаться ближе – к мягкому, в отличие от досок пола, телу, и заснуть.

– И что ты видишь? – рассеянно спрашивает Жильбер.

– Что ты упрямый. – Человек, говорящий с ним, щелкает языком. Звук выходит интересный, странный – будто трещит зажженное дерево. – Вредный, красивый. Верящий во что-то, во что верить глупо.

– Сказал человек, живущий в деревне, где поклоняются палке.

Он слышит смех, который металлическим звоном прокатывается по крыше.

– Ну хорошо, хорошо.

И голос пропадает, а Жильбер все же проваливается в сон – будто его глаза накрывают теплой рукой, как мама в детстве, пока он болел, защищая, обещая помощь. А он верит – и позволяет себе отдохнуть.

Наутро он спрашивает у хозяйки дома – крепкой невысокой женщины с родинкой у брови:

– А у вас сын есть, да?

– Конечно, а как вы узнали? – удивляется она. – Он на неделю уехал в соседний город.

– Я вчера его голос слышал, – возражает он, чем несказанно удивляет хозяйку.

– Да нет его же, – начинает спорить она. – Можете послушать потом его голос, другой же будет!

Интересно, а почему сразу «другой»? Неужели к ней ночной гость тоже приходил и начинал дразниться? Может быть, это не только Жильберу так везет?

– Может, воры? – растерянно предполагает он и снова слышит железный веселый смех.

– Может, и воры, – сурово откликается она, явно ему не поверив.

Весь день он бродит по деревне и слушает голоса – ни одного похожего на тот, что был во сне. Может быть, конечно, ночной гость так хорошо прячется – только вот в чем смысл? Посмеяться над приезжим европейцем, который до сих пор не научился правильно считать деньги и выговаривает имена со второго раза, а запоминает с третьего? Так может, ему правда приснилось? Но ощущение разговора остается таким явным, и мурашки от того смеха до сих пор бегают по рукам. И тепло чужой ладони на лбу ощущается до сих пор – с насмешкой и странной мягкостью, которую Жильбер не помнил с детства.

Сам того не замечая, он выходит к алтарю и видит пепел от нового костра рядом.

Смех качается на ветвях деревьев и шуршит кронами, будто озорно ерошит его волосы, отчего голова, так все же и не прошедшая за ночь, начинает болеть сильнее. Лучше бы обладатель голоса разрешил на своих коленях полежать вместо подголовника, а не болтал глупости!

Эта мысль до удивительного сильно Жильбера обижает, и он даже прикусывает губу, чтобы не начать ворчать вслух.

– Ну не может же это быть дьявол, – растерянно делает вывод он, чем несказанно веселит этот смех. Нет, ну а кто еще будет спокойно смотреть, как человек мучается, лежа на неудобных досках, но в ответ не помогает, а просто дразнит?

Может быть, так и становятся святыми – стоически вынеся сон на досках и издевательства обладателей теплых рук и голоса, звонкими монетками скачущего по камням.

На следующую ночь голос тоже приходит. Это оказывается неожиданностью – Жильбер уже уезжает из деревни, останавливается в соседней, в комнате с точно такими же неудобными досками и подголовником, из-за которого затекает шея. Место новое – ощущения старые, а потому Жильбер даже не строит надежд на то, что он сможет заснуть.

Обладатель голоса снова садится рядом с ним, и в этот раз Жильбер лежит с открытыми глазами.

Впрочем, не помогает это совершенно – он видит только темное пятно рядом, тонкие кисти рук, длинные, чуть волнистые волосы, кажется, распущенные, почти неаккуратно растрепанные. Причесать бы.

– Не получилось сбежать, да? – весело спрашивает голос.

– Я не бежал, – слабо возражает Жильбер.

– Тактически отступил, – соглашается голос.

– Кто ты?

– Не знаю.

– Что делаешь здесь?

– Отвечаю на твои глупые вопросы. – Священники не поднимают страдальчески глаза к нему, поэтому он, приложив усилия, сдерживается.

Жильбер встает и подходит к существу ближе. Они оба стоят напротив окна, лунный свет освещает руки Жильбера, босые ноги, одеяло, в которое он заворачивается, чтобы было не так холодно. А вот существо будто этот свет впитывает – как тряпка разлитый чай, светлее он не становится, а вот свет вокруг него тускнеет, стирается, теряется в складках чужого ханьфу, вплетается сединой в чужие волосы. Лица Жильбер так и не видит.

Жильбер хочет спросить что-то еще, но чувствует, как воздух в легких заканчивается, а слова путаются в голове. Возможно, стоило спать больше, возможно, не стоило пытаться заговорить с голосом еще раз. Возможно, не стоило вообще сюда приезжать – только что он может сделать? Он уже тут, уже смотрит на это странное, чуть пугающее существо. Уже знает, что снова хочет услышать его голос.

Жильбер устало прислоняется виском к стене и смотрит на звездное небо за окном.

– Красиво, скажи? – спрашивает голос.

– Очень.

– Там, откуда ты пришел, такое же небо?

– Нет, – отвечает Жильбер. – Другое.

И до самого утра рассказывает про созвездия, которые есть в Париже, но которые здесь увидеть невозможно. Замолкает он только тогда, когда начинает заниматься рассвет – мягкий, в нежный розовый шелк, с пятнистыми разводами красного на месте облаков.

– А с тобой интересно говорить, – делает вывод голос. – Я приду еще, не скучай.

* * *

– А что дальше? – спрашивает Сунь Ань.

– Об этом расскажу вам завтра, – качает головой господин Эр.

– Но завтра вы обещали рассказать про девушку!

– Там про нее и будет, – загадочно обещает он и выходил из комнаты.

Сунь Ань и Чжоу Хань растерянно переглядываются.

– Ты когда-нибудь слышал такую сказку? – удивляется Сунь Ань.

– Мама никогда такого не рассказывала.

– И мне тоже. – Он расстроенно утыкается носом в подушку, та начинает щекотаться, и он чихает. – Как думаешь, что там будет дальше?

– Наверное, этот дух его обманет, иначе зачем он еще мог к нему явиться?

– Может, он хотел подружиться, – тихо возражает Сунь Ань, на что Чжоу Хань недовольно фыркает.

– И зачем ему дружить с человеком, который делает больно его стране?

– Но…

– Спокойной ночи. – Чжоу Хань отворачивается от него, кровать недовольно скрипит. Сунь Ань пару минут еще пытается рассмотреть в темноте его спину, но видит только бугорок из одеяла.

Сунь Ань знает, что Чжоу Ханю Париж не нравится – тот никогда об этом не говорил, но это отчетливо ощущалось в каждом его слове и действии, в том, как тот отказывался слушать про историю Франции, в том, как тот редко выходил на улицу, в том, как спорил с господином Эром по мелочам.

Ощущать себя в центре этой молчаливой вражды оказывается сложно, потому что Сунь Ань не может понять чувств Чжоу Ханя. Разве Париж не красивый? Разве здесь они не смогут жить так же счастливо, как раньше? Разве нельзя надеяться, что к ним скоро приедут родители?

Разве это не он виноват в том, что Чжоу Хань вообще сюда попал?

Страшнее всего было в тысяча восемьсот семидесятом – Париж щетинился злобой и боялся. Сунь Ань отчетливо это ощущал – злоба кричала, кривляясь и показывая язык всем желающим, как девушки в доках задирали юбки на страницах всех газет, а страх расползался с дымом из труб по крышам, стягивая окна и двери в удушении.

– Мы победим? – Сунь Ань хмурится, сидя на подоконнике и наблюдая за процессией граждан. Он не очень понимает, чего те хотят – крики сливались в сплошную какофонию звуков. Но чувствует сердцем – как за прошедшие шесть лет научился узнавать, чего Париж хочет, что ему важно. Париж был капризным городом, гордым, смелым, и Сунь Ань слышал его гнев в каждом крике, в каждом ударе дверей, в каждом скрипе башмаков по мостовым.

Наконец-то он увидит Париж без императоров, отбрасывающим корону, как девушка сбрасывает тугой корсет.

Господин Эр пожимает плечами.

– Это мы узнаем позже.

– А вы что думаете? В газетах пишут, что все будет хорошо, но это же глупости. – Сунь Ань хмурится. Хорошо-то будет, но едва ли в том виде, в каком мечтал Наполеон Третий[13].

– Ну, мы же все равно не знаем, как там дела, – Чжоу Хань залезает на подоконник рядом с ним и широко улыбается. Ему не нравится Париж, но Сунь Ань не знает, каким бы он стал вне него. Он знает только Чжоу Ханя из Парижа – чуточку печального, с мягкой внимательной улыбкой, с морщинками у глаз, болтающего ногами и с тревогой всматривающегося в толпу людей на улице.

– И ты предлагаешь не переживать?

– А что ты сейчас сделаешь? – удивляется Чжоу Хань.

– Можете уехать из Парижа, – предлагает господин Эр. Сунь Ань фыркает.

– Это слишком просто.

– А ты хочешь сложно умереть? – Чжоу Хань смотрит на него цепким нечитаемым взглядом.

– Я хочу бороться за свой дом.

После этих слов он осекается. «Дом»?

Чжоу Хань насмешливо щурится в ответ на эти слова.

– И давно это твой дом?

Сунь Ань может сказать – «прости, я оговорился». Или – «сейчас это мой дом, а дальше посмотрим». Любой ответ подойдет – Чжоу Хань его поймет и примет, потому что Чжоу Хань всегда так поступает: не осуждает, не злится, не начинает спорить, просто кивает, разрешая ему и дальше нести всякий бред, а потом приходит со словами «А я же говорил», но помогает разобраться с последствиями того, что Сунь Ань наболтал.

Но он говорит другое.

– Да, давно. – После чего закрывает окно, так, что старые ставни хлипко, мокро хрустят, и уходит.

Наверное, на него плохо влияет город – он шумит, ругается, злится, и он тоже начинает злиться и ругаться, потому что кажется неправильным молчать, пока остальные кричат. Или Моргана – она тоже плохо на него влияет, а оттого сильно не нравится Чжоу Ханю.

Моргана жила в их доме этажом выше. Встретились они в первый раз случайно – он шел на какие-то занятия, она мыла лестницу. Он наступил ногой в ведро, не заметив его в утренней полутьме, а грохот, конечно, услышал весь дом. Она потом гоняла его тряпкой до первого этажа, а он отчаянно пытался извиниться. Извиниться не вышло, впрочем, как и вернуться обратно, чтобы сменить одежду на сухую, поэтому всю дорогу он отчаянно хлюпал одним ботинком по мостовой, собирая смешки от пробегающих детей.

Они встретились на этой же лестнице следующим утром.

– О, это наша ундина, – ехидно говорит она. В этот раз Сунь Ань ее впервые рассматривает хорошо – у Морганы длинные черные волосы и голубоватые, серые в полутьме лестницы глаза. Она широко и весело улыбается, и Сунь Ань видит ямочки.

– Кто?

– Русалка, – вздыхает она, явно раздосадованная тем, что шутка не получилась. Он непонимающе качает головой.

– Злая водяная мерзость, сидит в реках, красиво поет, жрет глупых мужчин.

– А, – он понимающе кивает. – Теперь ясно.

Она закатывает глаза, но пропускает его вниз, даже не попытавшись вылить ведро воды на голову.

Какое-то время они не общаются – Сунь Ань занят поисками работы, девушка, кажется, решает делегировать процесс мытья лестниц кому-то другому, Чжоу Хань забывает его будить по утрам, поэтому выходит на улицу он в целом поздно.

Многие типографии закрывают – Сунь Ань подается в несколько сразу, но часть говорит, что не может нанять новых работников, им и старым платить нечем, часть – что не возьмет на работу иностранца. Разумеется, оригинальная формулировка гораздо более грубая.

– Понаехали, – фыркает тощий мужчина с длинными усами.

– Я здесь уже давно живу, – вежливо откликается Сунь Ань.

– Надеюсь, больше не будешь. И без вас проблем по горло.

Проблем по горло у Сунь Аня – потому что однажды Чжоу Хань точно выселит его на улицу за то, что он так и не нашел приличное место работы. Сам Чжоу Хань устроился гувернером в какую-то неприлично богатую семью, благо он был усидчивым и смог не только выучить французский, но и английский с итальянским, потому и возникла очередь желающих видеть его в качестве учителя для своих чад.

Сунь Ань усидчивым не был, до сих пор читал со скоростью хромой лошади, везущей телегу, и из принципа не хотел работать на «богатых дураков».

В следующий раз с Морганой они пересекаются, когда Чжоу Хань как раз начинает пытаться откусить ему голову.

– И как у тебя совести на это хватает, – осуждающе вздыхает Сунь Ань.

– А как у тебя совести хватает до сих пор не найти работу? – мгновенно отвечает Чжоу Хань. Они спускаются вниз по лестнице: Сунь Ань – сонно завернувшись в одеяло, Чжоу Хан – заканчивая завязывать галстук.

– Как у вас совести хватает ходить по помытому! – отзывается она из пролета, громыхая ведром. Чжоу Хань делает страшное лицо и быстро пробегает мимо, видимо, думая о том, что второго пиджака, если этот зальют мыльной водой, у него нет.

Моргана и Сунь Ань переглядываются, слушают, как за Чжоу Ханем хлопает дверь, а потом она внезапно ему улыбается.

– Он вредный.

– Он переживает.

– Ну конечно.

После этого ему вручают ведро и отправляют менять воду.

Ее имя он узнает только на третий раз. Тогда Моргана сидела на крыльце и щурилась от солнечного света. Она кажется от этого еще моложе, чем есть на самом деле – совсем юной девчонкой с растрепанными волнистыми волосами и россыпью едва заметных веснушек на носу.

– Как тебя зовут? – Хоть где-то пригодились уроки французского. Обычно диалоги на улицах ставили его, не слишком прилежно занимавшегося, в неприятные, глупые ситуации, но сейчас он может показать, что не зря учился!

– Моргана, знаешь, как звали колдунью из британских легенд. – Она приоткрывает один глаз и улыбается. Все, что идет после имени, Сунь Ань благополучно не понимает. Видимо, все же уроков не достаточно. – А тебя?

– Сунь Ань.

Она задумчиво кивает, но никак не реагирует.

– Ты не француженка? – пробует он еще раз.

– Почему ты так решил?

– Имя странное, – Сунь Ань катает на языке ее имя – Моргана. Не французское, грозовое имя. У него потом долго не получалось выговорить его хорошо, постоянно спотыкался где-то в середине, и согласные горько грудились у него на языке.

– Ты прав, я англичанка. Но и ты не француз.

– Да.

– И давно в Париже?

– С детства, а ты?

– А я переехала после замужества. Он был ужасно красивый офицер, знаешь, такой, – она выпрямляется и выразительно взмахивает рукой. – В форме, с усами, волосы кудрявые-кудрявые, прямо как Андрей Болконский, конечно, я того не видела, но, если бы он существовал, то точно выглядел бы так. Или как Анатоль Курагин. Хотя мне всегда больше нравилась Элен, – она задумчиво закусывает губу. – Так вот, он был красивый, я была глупая, у меня должен был родиться ребенок, и я уговорила его жениться на мне и забрать к себе. Ребенок не родился, мужа убили, а я осталась тут.

Сунь Ань долго задумчиво хлопает губами, пытаясь осмыслить сказанное.

– Я запутался на моменте двух кудрей, – честно отвечает в итоге он. – И кто такой Андрей Болконский? Это русский принц?

Моргана начинает хохотать.

Сунь Аню нравится, как она смеется – громко, нагло, широко открывая рот. Женщины дома всегда смеялись тихо, чаще просто улыбались, а Моргана хотела, чтобы все в мире знали, что ей радостно, и этот смех со звоном катился по улицам, ударяясь боками о стены домов.

– Тебе здесь понравилось?

– У меня не было выбора, я не могла уехать, – она пожимает плечами. – Сначала было противно, сейчас стало получше. Французы дурацкие, но мне нравится их бунтарский дух.

– Чжоу Хань говорит, что это вредно и… – он заминается, мучительно пытаясь подобрать слово, – проистекает от беспорядка.

– Это же тот суровый мальчик, который в сумасшедшее утреннее время уходит на работу?

– Ага.

– Ну по его лицу видно, – фыркает Моргана.

– Что видно?

– Что его могут запереть в банку, а он будет рад.

Сунь Ань хмурится.

– Это не так.

– Ты просто защищаешь его, потому что он дорог тебе.

– Нет.

Сунь Ань все же садится рядом с ней и неловко трет ладонями колени.

– Ему просто нравится, когда все организовано, когда все… логично и аккуратно.

– Во Франции он такого не найдет.

– Он приехал сюда ради меня.

Моргана хмыкает.

– Главное, чтобы остался для себя, а не как я – совсем одна.

Интересно, если бы он услышал ее тогда, что бы изменилось сейчас?

Наверное, ничего. Он бы услышал и понял, возможно, даже попробовал бы с ним поговорить, но, скорее всего, нужных слов бы так и не нашел.

Потом он поговорил об этом с Чжоу Ханем. Тот сказал, что она могла сама что-то с мужем сделать, лишь бы получить свободу. Сунь Ань не очень понимал – как это возможно? У нее был муж, тот, кто мог обеспечить ее безопасность, защитить, подарить семью. Неужели она могла убить человека, лишь бы остаться свободной?

Поэтому он решил прямо спросить.

– Чжоу Хань сказал, ты убила своего мужа.

– Да? – Моргана фыркает. – Он болтун, твой Чжоу Хань. Болтун и сказочник. Что странно, на самом деле, учитывая его характер.

Язык Сунь Аня снова путается – столько слов с похожим значением, они завязались узлом у него на языке: болтун, сказочник, писатель. Сказочник, ночь, звезды, любовь, смерть – последние два слова всегда злили особенно, потому что смягчать гласные не выходило, а если и выходило, он слишком отвлекался на них, забывая договорить финал.

– Разве это плохо?

– Для тебя нет, – Моргана смеется.

– А для тебя было бы плохо?

– Конечно.

– Почему?

– Ну ты и дурак, – улыбается Моргана, растягивая в улыбке красные от помады и потрескавшиеся от холода губы. – Ты имеешь право любить того, кого хочешь, и тратить на это все жизнь, а я имею право только молчать и пытаться выжить.

– Почему? – снова повторяет Сунь Ань, начиная подозревать, что не достаточно хорошо может понять значение ее слов.

– Потому что ты мужчина, – Моргана тыкает его пальцем в лоб. – И поэтому можешь верить в сказки, которые сочиняют такие же мужчины, как ты.

В общем, с Морганой у него не складывается. Он вспоминает, что в Китае к ним в дом приходило много девушек – странных, сложных, чем-то похожих на Моргану. Он их не понимал. Они были в простых закрытых платьях и по привычке старались казаться незаметными, но эти платья были доспехами, из железа которых ковался яркий злой огонь. Огонь, который сам он совершенно не понимал.

* * *

Не понимает и сейчас, когда смотрит на Ван Сун.

Она так и не пускает его обратно в купе, только сверкает глазами – большими, темными, очень красивыми, но слишком сильно пугающими. Не пугали Сунь Аня только глаза служанок – в Париже у него их, конечно, не было, но были у друзей по университету, они смотрели спокойно и покладисто, в их взглядах не было ничего странного, чужого, такого, чего сам он понять не мог.

– Не пытайся разжалобить меня своим видом, – бросает сухо она, когда заходит в купе Ли Сяолуна.

– Я не пытался.

Она фыркает.

– Смотришь так, будто ты котенок, которого выкинули на улицу.

– За что ты на меня злишься? Не ты жила все это время с Чжоу Ханем.

– Да при чем тут Чжоу Хань? – Она садится рядом, изящно изгибая спину. – Погиб и погиб, только ты знал его хорошо.

– Тогда в чем дело?

– В том, что ты его погубил.

Эти слова холодом ложатся на грудь Сунь Аня.

– Что ты имеешь ввиду?

– Ты дурак, – сообщает ему Ван Сун. – Который не понимает совершенно ничего. Он погиб из-за тебя…

– Китай проиграл войну тоже из-за меня?

– Нет, – она пожимает плечами. – Но ты мог бы принять участие в этом проигрыше.

Он закрывает глаза и откидывает голову назад, утыкаясь макушкой в стену.

Оказывается, даже китайский он уже немного начал забывать.

Интересно, это в поезде не топят или ему просто так холодно? С Морганой обычно было теплее – она грела его своей злостью, силой, уверенностью в себе. Ван Сун тоже злая и сильная, но от нее веет лишь холодом, с треском пробирающим до самых костей. Может быть, если бы она его любила, было бы не так холодно, но он не заслужил ее любви, как и вообще любви чьей-либо. Он выпал из этого чувства, как птенец из гнезда, и пока не знает, как вернуться.

– Наверное, мог бы.

* * *

Однажды он поделился этими чувствами с Морганой, та его послушала, а затем громко фыркнула.

– Интересный ты человек, конечно.

– Ты не согласна?

Моргана пожимает плечами.

– А тебе интересно, что по этом поводу чувствую я?

– Ну конечно.

Она тыкает его в нос.

– Ты хочешь, чтобы я сказала тебе, что ты прав, и ты перестал чувствовать вину перед Чжоу Ханем, это совсем другое.

Они стоят в очереди за хлебом – та не образовывалась уже месяц, но снова почему-то возникли проблемы с поставками, и Моргана предложила ходить вместе, чтобы было не так скучно. Сунь Ань решил, что ничего не теряет, и согласился.

На улице – прохладная, противная, сырая погода: небо висит низко, наседая серым брюхом на крыши домов, дым из труб тянется к нему и тает в облаках, растягиваясь грязными разводами вдоль города, под ногами хлюпают недосохшие лужи, и брызги от них оседают на штанинах. Моргана кутается в шаль, недовольно пилит взглядами людей в очереди и поправляет кривые завитки кудрей.

Она ловит его взгляд и поясняет:

– Пыталась завить, вышло снова ужасно.

– А по-моему, очень красиво.

Она хмыкает.

– Ничего не понимаешь в красоте, так и скажи.

Сунь Ань пожимает плечами. Ему было сложно это осознать – дома женщины одевались совершенно иначе, и понятия красоты там были другими, но разве… Разве женщины, живущие во Франции, не красивы тоже?

Чжоу Хань ворачал и по этому поводу, впрочем, у него была какая-то сложная замудреная позиция – он говорил, что и мужчины, и женщины, могут одеваться так, как хотят, но это не значит, что ему самому это будет нравиться. Сунь Ань на такие слова мог только вздыхать.

Моргана ведь была очень красивой, с неудачной завивкой и без нее.

– Молчу, – покорно соглашается он, и Моргана громко фыркает. Сзади их пихает какая-то бабка, недовольная шумом.

– Разорались!

Моргана начинает смеяться, что вызывает новый поток ругани.

– Так что там с моим чувством вины? – осторожно напоминает Сунь Ань.

– А это еще кто? – злобно откликаются из-за спины. – Этот уродец что тут делает?

Моргана хмурится, а потом берет его за руку и ведет в конец очереди.

– Постоим подольше, поговорим как раз.

– Да это… Все равно, наверное, – он пожимает плечами. – Я под десять лет все это слышу.

– И как реагируешь?

– Да никак.

– А Чжоу Хань?

– А он тут при чем? – Моргана выразительно на него смотрит. – Ругаться начинает. В воздух, правда, а не на тех, кто это говорит.

– Вот и я об этом! Ты почему-то слишком спокойно все это принимаешь, а Чжоу Хань пытается… Не знаю, если честно, что у него там в башке, но он явно просто так принимать не хочет.

– А ты?

Моргана закатывает глаза.

– А я женщина, мое мнение учитывается только в вопросе, хочу я родить десять детей или быть мертвой.

Несколько минут она молчит – в ее глазах сверкает что-то опасное, злое, гордое, и Сунь Ань думает странную, не совсем логичную мысль, что Моргана была рождена, чтобы жить именно в этом городе, так сильно они друг на друга похожи: оба гордые, наглые, смелые, шумные, яркие. Он был влюблен в Париж, это была странная, душащая, немного пугающая, но прекрасная любовь, и, наверное, он мог бы влюбиться в Моргану, но, хотелось надеяться, этого никогда не произойдет, потому что та за подобное скинет его в Сену.

– Я хочу обратно в Англию, – в итоге говорит она. – Но пока я туда не поеду.

– Почему?

– Потому что зачем-то же я приехала сюда, значит, я должна увидеть в этой дурацкой стране все что можно, чтобы потом использовать это дома.

– Использовать?

Моргана широко улыбается.

– Я хочу избирательные права для женщин.

– И ты думаешь…

– Я уверена, что у нас получится, нужно просто больше времени, – в ее голосе звучит что-то жестокое. – Понимаешь, это в Англии была одна революция и та еле-еле живая, а во Франции столько восстаний! Ты знаешь, как сильно были важны женские организации в годы революции? А про Декларацию прав женщины и гражданки слышал?

– Слышал, – кивает Сунь Ань. Про нее ему, как ни странно, рассказывал Чжоу Хань.

– «Если женщина имеет право подниматься на эшафот; она должна также иметь право всходить на трибуну»[14], – цитирует Моргана. – Красиво же, правда? Ужасно по-французски, но красиво.

Да, именно об этом Чжоу Хань говорил с ужасом – о том, насколько это безрассудно.

– И ты бы не боялась умереть?

Моргана пожимает плечами.

– Ну откуда же я знаю? Я боялась умереть, когда у меня случился выкидыш, остальное, думаю, переживу.

Она кутается в свою шаль, и из-за этого кудри собираются вокруг ее головы, как шляпка гриба.

– Ты так не похожа на мою маму, – зачем-то говорит Сунь Ань.

– А ты ее помнишь?

– Не очень хорошо, – признается он.

После этого они оба замолкают и молчат до самого конца очереди. В какой-то момент очередь заходит в лужу, и почти десять минут Сунь Ань чувствует, как в его ботинки затекает вода. Он бы отошел, но переулок сужается, будто архитекторы заметили, что какой-то дом не влезает до конца, и решили прямо в процессе его сдвинуть, поэтому приходится стоять и мучиться. Моргана держит обеими руками платье и ворчит. Начинает накрапывать дождик – холодный, мелкий, самый противный вид дождя.

– Может быть, ты права, – тихо говорит он в итоге. – И я просто не хочу ехать обратно.

– А ты знаешь, почему не хочешь? – интересуется Моргана.

– Пока что нет.

Когда они выходят из переулка, дождь становится все сильнее. Моргана впихивает ему в руки хлеб, а сама поднимает над их головами свою шаль.

– Что бы ты без меня делал, – хмыкает она.

– Много и долго страдал, а потом получил бы нагоняй от Чжоу Ханя.

– Именно, – соглашается Моргана.

До дома они в итоге не доходят, потому что дождь становится совсем невыносимым и приходится спрятаться под крышей какого-то из домов. Из-за влаги кудри Морганы развеваются окончательно, и она становится похожей на мокрую собачку, Сунь Ань видел таких в дорогих ресторанах – маленькие, кудрявые, еще с какими-то бантиками на шерсти.

Пока Моргана выжимает свои волосы, он держит ее вещи и переступает с ноги на ногу, потому что холодное ощущение сырости уже доползает до щиколоток.

– Вообще, в Англии с этим еще хуже, – рассказывает Моргана. – Тут бывает тепло и солнечно, а там ты живешь в вечном тумане. Красиво, но невероятно неудобно. Меня так пару раз чуть не сбивали на дороге, ничего не видно было.

– А меня тут несколько раз чуть не сбивали, когда я еще не привык жить в городе, – делится Сунь Ань, отчего та фыркает.

– Но это, видимо, любовь к Парижу не отбило.

– Не отбило, – покорно соглашается он.

– Ну, вообще, это же не плохо, если тебе так нравится жить тут, – решает Моргана. – Главное, чтобы тебя Чжоу Хань от таких решений из дома не выселил.

– Мне кажется, он догадывается.

– Ну вообще логично, он же умный, в отличие от некоторых.

Он пихает ее локтем в бок, из-за чего Моргане приходится увернуться, и в этот момент ей с крыши выливается вода прямо на макушку.

– Да как ты!.. – громко кричит она, а потом они начинают смеяться, и Сунь Ань ее целует.

Глава 3

Кому достаются ритуальные деньги

Ван Сун терпеть не могла мужчин в Китае. И в целом, любых, и тех, кто из года в год портил ей жизнь. Она не любила императоров, их чиновников, тех, кто против императора восставал. Императрица ей тоже нравилась не сильно, но на нее раздражения уже не хватало.

Она понимала, что у восстаний были причины, но они ее не сильно волновали – она много раз видела листовки, в которых обещали принять новые законы и заботу об обществе, гораздо чаще слышала болтовню пьяных мужчин у игорных домов, но она знала, что общество – это мужчины. Женщины обществом не были, они оставались красивыми куклами, которые в нарядных – впрочем, далеко не всегда – одеждах сидели дома, их можно было показать другим мужчинам, можно было рассказать им, как тяжело прошел день, но их ответ никогда не ожидался. Странно ждать, что кукла заговорит, верно?

Как если бы Небо правда могло решать, какие правители праведные, а какие нет – и разговаривало с людьми, даруя им свою волю.

В общем, чушь полнейшая.

И даже если в листовках было что-то про женщин, то обычно мелким шрифтом в конце. Или в середине, чтобы можно было выполнить остальные обещания, и в процентом соотношении было лучше, чем никак. А женщины? А что женщины – потерпят. Столько веков терпели, смогут и еще пару веков.

Впрочем, тайпины не нравились ей чуть меньше, чем остальные. А все дело в простом: они запретили проституцию и продажу в нее девочек. То есть, таких девочек, какой была сама Ван Сун, поэтому ей, конечно, несказанно повезло – ее подбросили на порог публичного дома, потому что все знали – рождение дочери к беде, не прокормишь, пока времена и так смутные, но она успела освободиться раньше, чем в ней что-то непоправимо сломалось.

Или, может быть, оно и сломалось, просто она не знала.

Когда восстание тайпинов пришло в Нанкин и ее освободили, она долго шаталась по улицам, пытаясь понять, а что теперь-то. Сначала жила у господина Эра, потом какое-то время – с госпожой Яо Юйлун, матерью Сунь Аня. Господин Эр рассказывал ей про западных царей, Яо Юйлун – про даосизм и Конфуция. А потом Ван Сун ушла – решив, что просто не может больше пользоваться ее добротой, хотя, конечно, уходить не хотелось: без господина Эра и детей Яо Юйлун будто расцвела, стала мягче, добрее, но все еще такой же чуткой и готовой бороться за свою семью – ведь именно благодаря ее презрению к восстанию и публичному отречению от мужа, восьмизнаменная армия[15] их не тронула, когда восстание подавили окончательно. Ван Сун все боялась, что Яо Юйлун казнят вслед за Сунь Чжаном, но ту не тронули – и Ван Сун, убедившись, что все точно будет хорошо, ушла.

Какое-то время она жила в городе и убиралась в каком-то постоялом дворе за возможность там ночевать. Там ее нашла женщина – точнее, девушка, сейчас сама Ван Сун ее старше, но тогда все высокие люди казались ей невероятно взрослыми.

– А ты чья? – спросила девушка, а Ван Сун, недоуменно похлопав глазами, сказала слова, за которые до сих пор сильно собой гордилась:

– Своя собственная.

Девушка рассмеялась – она была уставшей и замученной, но этот смех оживил ее лицо, и Ван Сун им залюбовалась.

– Хочешь быть своей собственной со мной? У меня нет дома, но я постелю тебе в своей комнате и дам одеяло.

– Хочу, – решила Ван Сун. В конце концов, даже если ты своя собственная, жить где-то надо.

Тот день был солнечным и сухим, она до сих пор прекрасно это помнила – солнце жгло макушку, очень хотелось пить, а еще почему-то – ругаться.

Сейчас она почему-то с трудом могла вспомнить имя этой девушки, и из-за этого ее брала досада – девушка столько лет о ней заботилась, а Ван Сун даже имя вспомнить не может. Оно кружилось на языке, царапая небо, но никак не подбиралось.

Эта девушка, впрочем, никогда не была хорошей воспитательницей, подругой, матерью – да кем угодно. Ван Сун воспринимала ее как сестру, временами – младшую. Та была рассеянной, часто что-то теряла, много болтала про восстания, мало – про то, что у них снова нет денег на еду, бегала по встречам с мужчинами, с которых возвращалась пьяная и пахнущая духами, которые им были явно не по карману.

Она лежала на лавке в их комнате и бормотала что-то про то, как сегодня было красиво в городе, куда ее водил очередной ухажер, пока Ван Сун сидела у входа на коленках и мыла ее ботинки, к которым приставала рыжая прибрежная грязь.

– Тебе так нравится с ними встречаться? – спрашивала Ван Сун, когда девушка, встрепанная после сна, сидела за столом и мешала в стакане воду с сахаром.

– Не знаю, – она растерянно пожимала плечами и простуженно шмыгала носом. – Они покупают мне вещи и еду, а потом целуют, иногда даже неплохо.

Интересно, думала Ван Сун, ей правда нравится? Или она просто пытается себя в этом убедить?

Когда Ван Сун выросла, она решила, что такое нравиться не может никому. Ее потом много раз звали на подобные свидания – она была красивой девочкой, а потом девушкой, ей обещали наряды, лучшие рестораны и самые дорогие букеты цветов, но никто из таких мужчин никогда не обещал безопасность. Черт с ней, с любовью – пусть бы хоть кто-то пообещал, что с ней все будет хорошо.

Один раз она все же согласилась, она была молодая и глупая – всего двадцать лет, мужчина, который позвал ее с собой – красивым и интеллигентным, тоже, кажется, молодым, впрочем, Ван Сун давно надоело рассматривать мужчин, ей было все равно, как они выглядели, раз никто из них не смог предложить ничего стоящего.

Тот поцеловал ее в первой же подворотне после пропахшей алкоголем лавки, когда во рту еще таял вкус сладкого с какими-то цитрусовыми нотками чая – единственного там нашедшегося, – схватил за плечи, повел руками по спине вниз, она замычала, но вырваться не смогла, и, кажется, ее сопротивление ему только понравилось.

Интересно, думала она, ту девушку тоже зажимали вот так? А она сопротивлялась? Кажется, тогда она еще помнила ее имя, а сейчас вот забыла, может быть, она решила не помнить его, когда сидела на полу у себя в комнате и плакала, прижимая к груди разорванную кофточку.

Почти в то же время она познакомилась с Хуа Бай. Та жила в соседнем доме и часто по вечерам гуляла на улице – сначала Ван Сун подумала, что она тоже ищет себе компанию, но потом выяснила, что искала она постоянно сбегающего кота.

– Невероятно непослушный, – поделилась Хуа Бай в день их знакомства. Ван Сун тогда подошла к ней, подумав, что может предложить помощь. У нее плохо складывалось с работой – молодую девушку без семьи и без мужа никто к себе брать не хотел, поэтому большую часть времени она ухаживала за садами – старенькими, с маленькими алтарями, натыканными где-то в гуще деревьев, заброшенными из-за восстаний и кризисов, но все равно ценившимися чиновниками[16], желающими сохранить последние напоминания о былом могуществе, – но проходить мимо не хотелось. Хуа Бай улыбнулась и сказала, что у нее все хорошо.

Она была писательницей и руководительницей курсов для девушек: и китаянок, и маньчжурок, за что кто-то ее осуждал. Но она считала, что разницы нет – потому что помощь нужна всем. Бегала легко и быстро по городу – интересно, из какой семьи она была, раз ей даже в детстве не бинтовали ноги? – впрочем, и за других девушек Хуа Бай боролась, пыталась искать врачей, писала листовки. Ван Сун она очень нравилась – яркая, громкая, красивая, с длинными, немного на европейский манер скроенными платьями.

– А разве тебе так удобно? Ходить в таких длинных? – спрашивала Ван Сун, вечно мучившаяся с попытками удобно подогнуть юбку.

– Нет, но это очень красиво.

– Ты хочешь так найти мужа?

– Нет, – снова сказала Хуа Бай. – Я хочу выходить на улицу и чувствовать себя императрицей.

Хуа Бай жила на чердаке – она говорила, что тут дешевле и удобнее. Ван Сун не понимала, что конкретно удобного в том, чтобы биться головой о низкие потолки, но не возражала – ей чердак Хуа Бай тоже нравился. Это был дом, построенный совсем недавно, тоже на европейский манер, впрочем, маленькие дракончики, спрятавшиеся под лестницами, напоминали о том, где на самом деле тот располагался. Когда к Хуа Бай приходили матери с детьми, она рассказывала им сказки о том, что по ночам эти дракончики убирают пыль и моют подоконники.

– А почему ты не хочешь искать мужа?

– А зачем он мне нужен? – спрашивала Хуа Бай.

– Все девушки об этом мечтают.

– И ты тоже?

Ван Сун задумывалась. Замуж она совершенно точно не хотела – ей не нравились мужчины, она не хотела находиться с одним из них в доме круглые сутки, ей не хотелось, чтобы он решал, как ей жить. Зачем, если сейчас она вольна делать все, что захочет? Да и живет она не одна – теперь они почти все время проводили вместе с Хуа Бай.

И та привела ее к себе на курсы, став той самой сестрой-матерью, которой у Ван Сун никогда не было.

– Сегодня мы идем в парк! – Когда Ван Сун переехала к Хуа Бай, ее стали будить в безбожно раннее время. Хуа Бай в целом спала мало, впрочем, это никак не влияло на ее энергичность – она носилась по комнате с энергией маленького мельничного колеса, быстро убираясь, переодеваясь, болтая на ходу: вот она скидывает ночнушку, зябко ежится, поводя плечами, натягивает рубашку, юбку, жакет, переступает босыми ступнями по полу, ругается на то, что снова никто ни черта не топит.

– Зачем? – Ван Сун высовывает голову из-под одеяла и залезает обратно, получив по носу ледяным воздухом.

– Там красиво, – легко отвечает Хуа Бай. – Хочу насобирать листочков, а потом сделать гербарий. И нашу комнату на курсах можно украсить.

– А если мы пойдут туда днем, а не утром, то красиво уже не будет?

– Днем там будет толпа народу, так что, конечно, не будет.

– Ты жестокая, – ворчит Ван Сун.

– Продуманная.

Она кидает в Хуа Бай подушку, а та ловит ее и звонко смеется.

Она вообще очень красивая, но когда смеется – совсем расцветает, у нее широкая улыбка, ямочка на щеке, темные сверкающие глаза, а вот невысушенные с вечера волосы падают колечками на полуобнаженные плечи.

И как Ван Сун может отказать?

– Парк так парк, – покорно соглашается она, выползая из-под одеяла.

Завтрак она ест невоодушевленно, в основном просто зависает над тарелкой, и в парк они в итоге попадают довольно поздно, потому что Хуа Бай забывает дома бумажку с адресом, они ходят по улицам, выспрашивая у прохожих, теряются в каком-то переулке, потом Хуа Бай заводит их на какой-то пустырь, откуда они почти убегают.

– Больше с тобой никуда не пойду, – решает Ван Сун.

– Разумеется, пойдешь, – возражает Хуа Бай. Она широко улыбается, а потом озорно закусывает губу. Она и так не сильно взрослая, кажется, ей меньше двадцати пяти, в такие моменты кажется совсем девчонкой.

– Видимо, да, – беспомощно соглашается Ван Сун. Хуа Бай берет ее под локоть и тащит в направлении все же намечающегося вдали парка.

В целом, конечно, Хуа Бай кажется слишком острой, чтобы к ней можно было привязаться – она не позволяет вольностей, часто злится, ругается на всех, кто ей хоть чем-то не угодил, убирается на чердаке каждый вечер и сурово порицает всех, кто не нравится, но именно это Ван Сун в ней и цепляет – почти беспощадная жестокость ко всем, кто Хуа Бай окружает.

– Они сволочи, – говорит Хуа Бай, когда видит по вечерам на улицах девушек. – Не девочки, конечно, а мужики, которые ими пользуются. Сволочи и гады. – Сам виноват, – она переступает через какого-то пьяницу и ускоряет шаг.

– Может быть, у него жизнь так сложилась, – замечает Ван Сун. – Что никто не смог ему помочь.

– А почему я должна? Я не богиня, чтобы помогать всем нуждающимся.

– Так кому ты тогда помогаешь?

– Тем, кому хочу. – Ответ звучит, как движение ножа, вспарывающего горло, – быстро и гордо. – Девушкам, которым и так никто не помогает. А остальные сами как-нибудь разберутся.

– Хорошо, – кивает Ван Сун.

Впрочем, иногда грани Хуа Бай сглаживаются – по вечерам, когда с нее, как вторая кожа, сползает строгая дневная оболочка. Она улыбается шире, шутит, садится рядом с Ван Сун и болтает с ней о всяком – книжках, платьях, прическах, сказках. Свет лампы тонет в ее темных, жестоких глазах, как пальцы перебирают подол платья, как она закусывает в задумчивости губу.

– Почему ты живешь совсем одна? – спросила ее как-то Ван Сун в один из таких вечеров. – У тебя даже родителей нет?

– Они погибли, – сухо ответила Хуа Бай. – Я жила с бабушкой, но та тоже умерла, а теперь вот живу с тобой, почему же одна?

– Но это другое, – возражает Ван Сун.

– Да нет, почему? Ты мне тоже почти как семья. И Ляньхуа у меня есть.

Ляньхуа звали ту самую кошку Хуа Бай – белую, громадную и удивительно вертлявую для своего веса.

– И правда, – бормочет Ван Сун.

Хуа Бай знакомит ее со своими ученицами – девочками чуть младше Ван Сун, шумными, болтливыми, яркими-яркими, стайками курсирующими по комнате, где идут занятия, более тихими, но такими же улыбчивыми замужними женщинами, совсем пожилыми, помнящими еще жизнь при императоре Даогуане. Есть еще помощница Хуа Бай, Ло Хуан. У нее короткие, кажется, из-за какой-то болезни, волосы, она ходит, чуть хромая, смеется громче всех на шутках и обожает мандарины.

Ван Сун вместе с Ло Хуан сидит в уголке на разных занятиях и наблюдает, как Хуа Бай преподает – в такие моменты так преображается, расцветает, как птица феникс. Говорит громко, хотя и обычно не отличается скромностью, взмахивает руками в широких, похожих на фонарики, рукавах, стучит каблуками по истертым половицам.

– Удивительная девушка, – говорит Ло Хуан, а Ван Сун согласно кивает. Правда, удивительная.

Именно Ло Хуан знакомит ее с другими девушками-преподавательницами: Хуа Бай с ними общается редко, предпочитая, как она говорит «действительно существенные действия бесконечной болтовне».

– Они собираются не очень часто, все занятые, но тебе может понравится, – говорит Ло Хуан, ведя ее на одну из встреч.

– А мне туда можно?

– Почему же нельзя? – Ло Хуан улыбается.

– А нет никакого ценза?..

– Нам он не нужен, достаточно просто быть девушкой.

И Ло Хуан же знакомит ее с еще одним человеком – она называет его У Вэй, хотя звучит имя сомнительно, с какой-то высокомерной насмешкой. Ван Сун тогда еще интересуется, созвучно ли это даосскому увэй[17], про который ей рассказывала Яо Юйлун, с насмешкой вспоминая, как этим же термином буддисты переводили «нирвану», а потом – как при переводе подделывали неприятное «Муж поддерживает жену» в жестокое «Муж контролирует жену», но Хуа Бай пожимает плечами и отвечает: «Вроде нет, там иероглифы другие, но кто его знает». Хуа Бай его не любит – она кивает, когда Ван Сун рассказывает ей про него, но больше не произносит ничего. Сложно сказать, сколько У Вэю лет – он кажется совсем юным мальчишкой, может, чуть старше самой Ван Сун, но есть в нем что-то слишком мрачное для такого возраста. Он представляется мужем Ло Хуан, человеком, который поддерживает их начинание, впрочем, обещает в него не лезть. У него непривычно длинные волосы, будто он забыл, что восстание закончилось, Небесное царство разрушено, а отпущенные пряди – все еще признак непокорности – так же непокорно и гордо сверкающие темные глаза, почти такие же жестокие, как у Хуа Бай, ледяные руки и насмешливая, понимающая улыбка.

– Вы тут новенькая, я прав? – спрашивает он при первой встрече.

– А вы приходите так часто, чтобы сразу понимать, кто тут впервые? – откликается она.

У Вэй смеется, и в этот момент в его глазах мелькает капелька жизни, впрочем, она довольно быстро тает в черноте.

На собрании он сидит тихо, слушает болтовню, напоминая Ван Сун паука в углу: сначала заметно не особо, но потом как свалится на голову в темноте – и страху не оберешься.

– А вы тоже девушка, раз вас сюда позвали? – задиристо спрашивает она его. У Вэй удивленно распахивает глаза, а затем приглушенно смеется.

– Я тут на правах кота, красивый, молчу, мной можно любоваться.

– Какая высокая самооценка.

– Нужно соответствовать жене.

– Очень разумная мысль.

– У меня других не бывает.

Ван Сун насмешливо хмыкает.

– Чем вы занимаетесь?

– Слежу за храмами.

– Вы шаман? – Ван Сун сама не понимает, почему ей в голову приходит такое старомодное слово. Возможно, дело в том, что сам юноша – словно воплощение слова «старомодный», будто посыпанный золотой пылью: волосы чуть с проседью, темные печальные глаза, скорбно поджатые губы, одежда, вышедшая из моды еще, кажется, при Цинь Шихуанди.

– Что-то вроде того, – соглашается юноша.

Он становится маленькой тайной Ван Сун.

– Куда это ты? – Хуа Бай сидит на кровати и зашивает платье, у подола которого разошелся шов.

– Гулять, – отзывается Ван Сун, не упоминая, что идет она с У Вэем. Хуа Бай бы не заперла ее в доме, но Ван Сун знает – не одобрила бы. Не очень понятно, за что тот так сильно Хуа Бай не нравится, но факт есть факт – та терпеть его не может, домой никогда не зовет, по имени обращается редко.

Так что пусть лучше не тревожится лишний раз.

– Она особенная, – так говорит У Вэй про Хуа Бай. – Сложная сильная девушка, которой не нужно объяснять, почему она кого-то не любит.

– Вас это не задевает?

– Ничуть. Напротив, мне лестно, что такой, как она, я сильно не нравлюсь. Это своего рода достижение, – он улыбается.

– А что в таком случае любовь Ло Хуан?

– Тоже достижение, просто в другой битве.

– Девушки не трофеи, за нас не нужно бороться.

– О, – он забавно, чуточку наигранно округляет рот. – Я полагаю, вы самые сильные противницы и самые сильные союзницы в любой битве, а не трофеи.

– И в какой же битве Хуа Бай стала вашей противницей?

– Вы засмеетесь, если я скажу.

Они сидят у фонтана на площади – фонтан этот находится на последнем издыхании и с трудном выплевывает клочья мутноватой, пахнущей канализацией воды на заросшие плесенью плиты.

– Ничуть.

– В битве колдовства и разума.

– Хуа Бай будет на стороне разума?

– Разумеется. И мне нравится, что вы мгновенно записали меня в колдунов, – У Вэй ей подмигивает. Не пытаясь понравиться, просто подмигивает – весело, дразня.

Ван Сун вытягивает ноги и начинает рассматривать стоптанные носочки ботинок.

– Вы очень на него похожи. Не на колдуна, наверное, а на божество.

– Как Фу Си?

– Не-а. Скорее, на маленького вредного духа лисы, который погрызет все ваши посевы, расстроится, если вы повесите над входом оберег, и потребует вашего первенца в качестве платы за моральный ущерб.

У Вэй начинает хохотать – тепло и искренне, впрочем, его глаза остаются такими же мертвыми, что выглядит чуточку пугающе, только чего Ван Сун бояться? У нее нет ни посевов, ни первенца.

– Звучит замечательно.

– Обращайтесь.

Мимо них пробегает ребенок, буксирующий на веревочке воздушного змея.

– Вам нравится то, чем вы сейчас занимаетесь? – спрашивает У Вэй.

– Да я особо ничем не занимаюсь, – качает головой Ван Сун. – Так, немного помогаю Хуа Бай.

– Но это же все равно дело.

– Тогда не знаю, мне нравится, но это же не моя профессия, а ее.

– А чем хотели бы заниматься вы?

– О, все детство я мечтала стать богиней, – смеется Ван Сун. – А потом хотела спасать девушек из… публичных домов.

– И почему же вы этим не займетесь?

Она пожимает плечами.

– Вы не придумали, что можно сделать, чтобы устроить их жизнь? Все-таки, их даже замуж будет трудно выдать[18], хотя не думаю, что они сильно этого бы хотели.

– Мне кажется, у меня для этого недостаточно сил, – Ван Сун закусывает губу. – А вам нравится?

– А вы не переводите тему, – У Вэй встает и отряхивает брюки. Они у него на европейский манер, как и одежда Хуа Бай, а вот верх – как будто обрезанное ханьфу: высокое горло, широкие рукава, из которых при желании можно выудить все ту же лису, узоры на краям. У Вэй выглядит странно, так, как не выглядит ни один мужчина в Нанкине и, наверное, в других городах, но почему-то это никого не смущает. Будто его тут и нет – и все проходят мимо, задержав взгляд только на Ван Сун.

– Мне просто интересно.

– Да, пожалуй, нравится. Можно встретить разных интересных людей, – кивает У Вэй.

– Ло Хуан вы тоже встретили в храме?

– Нет, просто в городе, она ругалась с лавочником, и я заслушался. – У Вэй смущенно улыбается, а потом озорно, по-мальчишечьи, пожимает плечами.

– И подошли познакомиться? Она вас не прогнала?

– Не прогнала.

– Тогда вам повезло.

– И я так считаю, – соглашается У Вэй. При разговоре о Ло Хуан он немного оживает, в нем появляется незнакомая детская непосредственность и, возможно, влюбленность. Впрочем, для Ван Все все его эмоции кажутся странноватыми, не совсем понятными, будто…

Она задумчиво смотрит на его улыбку.

Будто он пытается их копировать у кого-то другого.

– Вы когда-нибудь были в ателье? – вдруг спрашивает У Вэй.

– Зачем?

– Пойдемте, – он протягивает ей руку, и Ван Сун видит тоненький, старый шрам на его ладони.

Когда он берет ее за запястье – со странной, не совсем человеческой, не мужской непосредственностью, она чувствует абсолютный холод, который панцирем наползает на ее кожу.

– Вы так замерзли? – охает она.

– Не переживайте, ничего такого, – качает головой У Вэй.

Они идут по улицам быстро – даже, возможно, слишком, У Вэй сверкает своими темными глазами, улыбается и тянет ее за собой, все глубже и глубже в нутро города.

– Так зачем нам туда? – повторяет вопрос Ван Сун.

– Вам очень идет алый, вы знали?

– Как вы это поняли?

– Огненной девушке – огненный цвет.

– У вас есть жена.

От этого возражения – удивленного, слабого – У Вэй искренне недоуменно поднимает брови и фыркает по-лисьи.

– Я не пытаюсь за вами ухаживать. Не так, как если бы хотел с вами переспать.

– Как грубо.

– Мы с вами взрослые люди, а вы точно понимаете, о чем идет речь.

– Вы сейчас назвали меня девушкой легкого поведения?

У Вэй хмурится – недовольно, потревоженно.

– Разумеется, нет. Но вы же должны знать, что не все девушки понимают даже, откуда берутся дети. Я лишь сказал, что вы точно знаете.

– И с чего вы взяли?

У Вэй пожимает плечами, не переставая тащить ее сквозь улицы.

– У вас это в глазах.

– Что именно?

– Злость. Отчаяние. Ненависть. Сила. Желание спасти. Проще говоря, что есть в глазах любой девушки, которая уже прекрасно знает, как ценна и важна.

– Мужчинам?

– Зря вы воспринимаете эти слова в штыки.

Она резко тормозит, так, что У Вэй от неожиданности налетает на какую-то женщину. Они чуть все вместе не падают, женщина роняет сверток с зеленью, с кряхтением его поднимает и уходит, ругаясь.

– Что вы имеете в виду?

– Я не хочу вас обидеть.

– Но продолжаете говорить такой бред.

– Это не бред, я сказал, что вы осознаете свою важность, и вы правы в этом чувстве.

– Но для кого эта важность?

– Я полагаю, для мира.

– Для мужского мира.

– В мире живут не только мужчины.

– Однако удобен он для них.

Ван Сун тяжело дышит и чувствует, как ее грудь высоко вздымается. Волосы, вылезшие из прически, падают ей на лоб, рука болит от холода, пробирающегося под кости.

– Да, вы правы. Мир удобен для мужчин, но какая разница? Вы сильная, яркая и смелая, вы можете делать то, что захотите. Вы знаете об этом мире больше, чем знают многие мужчины, так почему вы по-прежнему так переживаете о том, что подумают они? – У Вэй чуть склоняет голову. Его небрежная коса ложится на плечо.

– Но разве…

– Какая вам разница? Почему вы так переживаете за них, хотя они никогда не будут переживать за вас?

Она цепляется за это странное «они», а не «мы», но Ван Сун решает, что это не сильно важно прямо сейчас.

– И что же мне делать?

– Ничего такого – легко отвечает У Вэй. – Просто делайте то, что хотите, и не оборачивайтесь на тех, кто не способен вас понять. Мы, кстати, пришли.

Следующие два часа они проводят, выбирая ей платье – У Вэй оказывается удивительным поклонником нарядов, бракует многие варианты, потому что те недостаточно раскрывают «сущность» Ван Сун, как он говорит, доводит портную до белого каления, но в итоге останавливается на красном ханьфу с цветочными, чуть острыми узорами по подолу и рукавам.

У Вэй обнимает ее за плечи и подводит к зеркалу.

– Так ведь гораздо лучше.

В зеркале Ван Сун видит себя: растрепанную от бесконечных примерок, с горящими от спора за то, какой цвет лучше, глазами, со следом от чернил на щеке, в пестром ханьфу, которое подчеркивает ее тоненькую талию.

Она быстро прикрывает грязную щеку рукой, а У Вэй смеется ей на ухо.

– До этого она вас не беспокоила.

– До этого я не знала, что испачкалась.

– Ну и что? Вы в любом случае очень красивы. И нет, – он взмахивает рукой, кладя указательный палец ей на губы, – не смейте ворчать, что Ло Хуан будет ревновать. Не будет, потому что у нас разные отношения и основаны они на разном.

– И на чем же они основаны? – Ван Сун смотрит на него с вызовом – и краем глаза в зеркале замечает этот взгляд: гордый, веселый. А он ей правда идет – как и это ханьфу.

– Ло Хуан мне не нравится дразнить, – поясняет У Вэй. – Она моя жена, мне хорошо рядом с ней, мы проживем вместе еще лет тридцать или сорок, а вы… Вы рано или поздно уедете из этого города, начнете свою жизнь, и мне интересно увидеть, какой вы станете.

– Я вам нравлюсь?

– О, определенно, – соглашается У Вэй. – Вы удивительная девушка.

– В романтическом смысле?

– А есть разница?

– Разумеется.

Позже они выходят из ателье и идут к набережной, Ван Сун спрашивает у него:

– Вам ведь что-то от меня нужно?

У Вэй улыбается – лукаво и насмешливо.

– На самом деле да. А как вы это поняли?

– Мне не так часто покупают дорогие наряды и говорят комплименты женатые мужчины.

Ханьфу она сейчас несет в руках, прижимая к груди – обертка приятно шуршит при каждом движении, а ладони холодит атлас. Она жмурится от ветра, дующего ей в лицо, и по-глупому радостно улыбается.

– Я бы сказал все это, даже если бы мне ничего не было нужно.

– Не сказали бы.

– Почему?

– Потому что вы бы ко мне даже не подошли в таком случае.

– Вы так считаете?

Ван Сун кивает.

– Я видела, как вы смотрите на остальных девушек – вам они не особо интересны. Может быть, вы уважаете нас и согласны с тем, что нам нужны права, но общаться с ними ближе вам почему-то не хочется. Мне кажется, что вас в целом не сильно впечатляет процесс общения с людьми. Может быть, дело не в том, что это девушки – вы и с мужчинами редко говорите.

– Вам это Ло Хуан сказала?

Они переходят через мост над рекой – вода сбирается складками, темнит подобно синякам и ползет, пьяно ударяясь о берега. Солнце катается по крышам, и только сейчас Ван Сун замечает, как город широко, как рукава на одеждах раздается в обе стороны: вправо, влево, до самого горизонта, где упирается в городские стены, там – ямынь[19], там – воинский гарнизон, там – театр; город шумит, болтает, что-то продает и покупает, оббегает их вокруг, как рыбки в шумной реке, подпрыгивающей на пороге, чтобы влиться в море.

– Она правда говорила, что вы не очень любите компании, но я сама заметила – даже с портной вы обменялись буквально парой слов.

– Она просто портная, не стал бы я с ней обсуждать наше детство, верно?

– Верно, – соглашается Ван Сун. – Я бы тоже не стала. Но вы на нее даже не посмотрели, как не смотрите сейчас ни на одного из людей. Вам по какой-то причине все равно. А я стала вам чем-то интересна настолько, что вы со мной познакомились, значит, я вам зачем-то нужна.

– Блестяще.

– Ну конечно, Ватсон, – кивает Ван Сун, а У Вэй недоуменно хлопает глазами.

– Кто это?

– Объясню в обмен на рассказ о том, зачем я вам нужна.

– Туше, – улыбается У Вэй. – Я хочу, чтобы вы отправились со мной в путешествие.

– Куда? – Она улыбается в ответ. – У меня был знакомый, Сунь Ань, он уехал во Францию, вы тоже хотите туда?

– Как Сунь Укун[20] или Сунь Ятсен[21]? – мгновенно начинает интересоваться У Вэй.

– Мне кажется, и то, и то. Может быть, вообще, как Сунь Биня[22]. Так куда?

– К сожалению, Франция мне пока не по карману. – Он притворно разводит руками, и Ван Сун кажется, что она слышит в воздухе тонкий-тонкий звон монеток. – По Китаю.

– Звучит не очень безопасно.

– Со мной вам не придется о таком переживать, я вам обещаю.

– Чем клянетесь? – Она не знает, кто говорит сейчас ее устами: кто знает про Шерлока Холмса, Сунь Ятсена, кто понимает, что за обещания нужно принимать плату кровью или душой – в зависимости от того, что обещают. Кажется, она всегда это знала – просто потому, что родилась, думала о чем-то, потому что приняла ханьфу от этого странного человека и позволила взять себя за руку, когда они шли по мосту.

– Какая вы интересная, – У Вэй хмыкает, и в глазах его впервые за все это время сверкает что-то опасное и живое. – А что бы вы хотели?

Она протягивает руку ладонью вверх. На запястье недовольно качается браслет с фигуркой феникса – подарок Хуа Бай.

– Одну каплю вашей крови.

– Дорого берете, моя милая.

– Иначе не соглашусь.

Он взмахивает рукой и проводит ею в воздухе, слышится железный, ржавый звон, и ей на ладонь падает, а затем мгновенно затвердевает, превращаясь в монетку, кровяная капля.

– Используйте ее разумно.

– Я постараюсь. Так куда мы отправимся?

– Не переживайте о дороге, просто возьмите самые важные вещи и приходите завтра на пристань.

– А как же Ло Хуан?

– Она знает, что я хочу уехать на время.

– И так просто отпускает?

У Вэй горько улыбается.

– Ну кто же вам сказал, что просто?

– Что попросила она?

– Сделки с мужчинами гораздо проще, знаете, – сокрушенно качает головой У Вэй. – Они обычно соглашаются на мешок денег, дом, красивый нос или большой… кхм, а вы, девушки, понимаете, что на самом деле нужно просить.

– Вы уходите от ответа, – под ногами что-то мокро хлюпает, но она не решается опустить глаза и проверить, что именно.

– Она попросила ребенка. Чтобы я зачал с ней ребенка.

– Значит, Ло Хуан уверена, что вы не вернетесь.

– Она успела неплохо меня узнать за это время.

– Вы очень жестоки.

– Ничуть. Я сразу сказал ей, что не смогу быть с ней вечно, а наш брак обеспечит ее защитой и даст возможность в будущем получить поддержку у государства, если, конечно, у того останется, чем поддерживать, – У Вэй замолкает. – И не только у государства, знаете, иногда мне кажется…

Но он не договаривает, поэтому продолжить приходится Ван Сун.

– А если не останется?

– Я вернусь и помогу ей.

– И вы уверены, что успеете?

– Я всегда успеваю.

– Зачем вам нужно путешествие по Китаю?

У Вэй усмехается.

– Жил на свете один юноша…

– Меня не интересуют сказки про мужчин.

– Но мужчины считают, что девушки могут быть только их женами, потому и сказки у меня есть только такие, тут уж я не виноват. – У Вэй сокрушенно качает головой, впрочем, даже в этих словах Ван Сун ощущает насмешку над кем-то.

– Вы так не считаете.

– Вы правы, но эта история начинается с юноши. Этот юноша много лет мечтал стать священником, он читал Библию, ходил в церковь на исповеди, больше всего ему нравился Собор Парижской богоматери, невероятно красивое место, в котором, как написал один человек, однажды священник полюбил юную цыганку, а потом уничтожил ее, – все это У Вэй выдает скороговоркой, глаза его насмешливо сверкают, а рот кривится, так, что любой бы понял – он не верит в то, что говорит, – а затем замолкает, проводит раздвоенным языком по губам, переводя дыхание. – Так вот, этот юноша однажды приехал сюда, к нам, и столкнулся с тем, чего понять не мог, мужчины вообще так мало всего понимают, не находите? И натворил дел, а потом сбежал, испугавшись последствий. Я хочу исправить то, что он сделал.

– Это было давно?

– Больше тридцати лет назад.

– И почему вы не начали раньше?

– Я не мог найти человека, который мне в этом поможет.

– А я на это способна? Почему вы так решили?

– Потому что вы хотите куда-нибудь отсюда уехать, – У Вэй пожимает плечами, а затем наклоняется, снимает туфли и дальше начинает идти босиком – по камням, какой-то жухлой траве, по мостовой.

– И это все?

– А разве этого недостаточно? Вы хотите уехать, мне нужно уехать, вы нравитесь мне как человек, я вас немного раздражаю, но не критично.

А потом он ускоряет шаг и, подмигнув ей, отворачивается, начиная смотреть только вперед.

– Буду ждать вас завтра, – и исчезает в толпе, оставляя ее в одиночестве с кружащейся, как от опьянения, головой. – И не забывайте, что вынужденным клятвам духи не внемлют.

Хуа Бай она рассказывает не все. Она даже не знает, с чего начать – что сомнительный эксцентричный знакомый позвал ее в поездку по Китаю, а на руке она до сих пор чувствует запах его крови? Что он ухаживал за ней и сделал подарок? Что он сказал про будущего ребенка Ло Хуан, которая будет вынуждена растить его одна? Что она согласилась с его предложением, даже особо не раздумывая?

– Мне нужно будет уехать, – говорит она в итоге поздно вечером.

Хуа Бай поднимает голову от книги.

– Куда?

Хуа Бай смотрит на нее прямо и открыто – уверенная, спокойная, чуть хмурая, но такая уже близкая и понятная.

– Я пока не знаю. Вместе с У Вэем.

– Понятно.

– Ты не злишься?

Хуа Бай улыбается – скупо, но мягко, так, как она улыбалась всегда только ей, Ван Сун.

– На что я должна злиться?

– На то, что я бросаю тебя ради какого-то мужика с косой, – неловко поясняет Ван Сун.

– Мне просто кажется, что ты уже все решила. Ты хочешь уехать, потому что этот город кажется тебе клеткой, и я это отношение изменить не смогу, да и не нужно этого, может быть, ты найдешь то, что ищешь, где-то в другом месте.

– Но мне ничего не нужно! Я хочу жить тут и помогать тебе, – Ван Сун вздыхает и закусывает начинающую дрожать от слез губу.

– Но зачем помогать мне, если ты можешь сама начать делать что-то свое?

– Пока я просто еду помогать У Вэю в его странной миссии, я даже не очень поняла, чего он хочет.

– А потом ты поймешь, чего хочешь сама, – Хуа Бай поднимается со стула и подходит ближе к ней. – Милая моя, не плачь, мы же расстаемся не навсегда, и ты можешь писать мне письма.

Хуа Бай не любила обниматься, но сейчас притягивает ее к себе и гладит по спине – впервые с дня их знакомства. Ван Сун кладет руки куда-то на ее лопатки и чувствует, как те остро выступают, похожие на крылышки, а затем утыкается носом ей в плечо.

– Ты простишь меня?

– Я никогда на тебя и не злилась.

Засыпают они тоже в обнимку – Хуа Бай чуть кряхтит, но разрешает остаться лежать рядом, а утром они вместе собирают чемодан Ван Сун: несколько платьев, туфли, бумага, заколка Хуа Бай на память – меч с блестящим камушком на эфесе.

– Я обязательно буду писать, – обещает Ван Сун.

– Конечно, – кивает Хуа Бай, сжимая на прощание ее ладони. На одной из рук звенит подаренный ею феникс, ударяясь о новенькую, пахнущую медью монетку.

Глава 4

Современные методы перевозки душ

Впервые мысль о том, что он хочет увидеть Лондон, приходит к Чжоу Ханю, когда Сунь Ань тащит его гулять по Пер-Лашез.

– Понимаешь, там столько людей похоронено! И так красиво! – Сунь Ань размахивает руками и приходится придержать его за локоть, чтобы тот не побил по носу какую-нибудь проходящую мимо даму. Про Пер-Лашез ему рассказал какой-то из друзей – бесконечных студентов-растяп, просиживающих брюки в типографии вместо занятий. Было несколько идейных, конечно, помогающих Сунь Аню с печатью, организацией демонстраций: совсем юный Жан, высокая, шумная, язвительная Адель, молодой преподаватель латыни Базиль, – но в основном студенты приходили и уходили, надолго не задерживаясь. Один такой пришел, притащил с собой справочник по парижским кладбищам и исчез, оставив Сунь Аня с желанием срочно увидеть их все. А чтобы Сунь Ань пережил эту встречу, Чжоу Ханю пришлось идти с ним.

– Там есть могила Бальзака, Шопена, Шампольона! – Сунь Ань все же спотыкается о неровно выложенную плитку и чуть не летит носом вперед, но успевает выровняться. – А потом нужно попробовать попасть в катакомбы! Вот ты знаешь…

Чжоу Ханя всегда восхищало это умение Сунь Аня напрочь забывать важную, но по мнению самого Сунь Аня бесполезную информацию, зато запоминать всякие мелочи, которые пригодятся только для того, чтобы в загробном мире впечатлить Гекату. Вот и сейчас – тот рассказывает, когда начали строить катакомбы, делает какой-то экскурс в историю первых христианских общин, перескакивает на общую длину тоннелей, начинает описывать самые красивые памятники в Пер-Лашез, но спроси его, какие законы издал Наполеон – расскажет только про Кодекс, и то только потому, что Адель постоянно напоминает, какой тот варварский по отношению к правам женщин. И начнет болтать, что даосизм так интересен своей революционностью, а после – сетовать, что в Париже не найти книг об этом.

На самом кладбище На самом кладбище Сунь Ань все же замолкает, тянет Чжоу Ханя за рукав, будто боится, что тот сбежит, и еще примерно три часа они ходят в полной тишине меж надгробий. Оказывается, правда красиво – мрачно, пугающе, но красиво. Будто эти фигуры, высеченные из гранита, режут своими острыми гранями кожу до самых костей. Вот ведь как – люди жили, чувствовали, создавали, а теперь лежат в земле, и даже тропинка к их могилам заросла. У оград, под тисами, во мху и вьюнке лежат братские могилы и безымянные камни, а в высокой траве меж ними мелькают ящерицы[23].

Кажется, что в бликах света, бьющего сквозь кроны деревьев, мелькают призраки умерших, и Чжоу Хань кладет руку Сунь Аню на плечо: то ли поддерживая, то ли прося этой поддержки.

– Может быть, пойдем? – тихо спрашивает он. Вместо ответа Сунь Ань подводит их к могиле какой-то женщины, умершей в конце XVIII века и садится на скамейку у ее памятника – ангелочки со сколотыми крыльями.

– Давай еще немного посидим, – а потом вдруг спрашивает: – А ты бы хотел, чтобы тебя похоронили здесь?

Этот вопрос неприятно холодит сердце.

– Ты думаешь, мы умрем здесь, а не вернемся домой?

– Но мы… – Сунь Ань спотыкается, только позже поняв, что имел в виду Чжоу Хань. – Это и есть наш дом сейчас.

– И ты хочешь умереть тут? Чтобы тебя похоронили на этом мраморном кладбище?

– А ты нет?

– Я хочу… – Чжоу Хань замолкает и от тревоги начинает рисовать на ладони Сунь Аня узоры, прямо как в детстве, когда господин Эр наказывал их и просил молчать, а они писали на ладонях друг друга иероглифы и изо всех сил старались не смеяться. А чего он хочет на самом деле? Умереть в Китае? Быть похороненным рядом со всей семьей? Но он не знает, где могилы его семьи: родители вступили в тайпинскую армию, а потом осели в Нанкине, так что кто знает, откуда они были родом. – Я хочу уйти в море, знаешь, как боги в легендах. Я хочу… дожить до старости, а потом уйти в море.

Сунь Ань не говорит «Но ведь это невозможно», за что Чжоу Хань ему очень благодарен.

Почему-то вспоминается Англия – там он никогда не был, хотя по работе господина Эра ездил и в Рим, и в Мадрид, и в Амстердам. Для него Англия всегда была страной рек, озер и морей – островом, потерявшимся в тумане. Интересно, у него получится уговорить Сунь Аня переехать туда в будущем? Про Китай, наверное, и думать не стоит, а вот на Англию Сунь Ань согласиться должен. Хотя кто его знает – все же как бы сильно Сунь Ань ни любил Францию, а не их родную страну, на войны европейских государств с Китаем он злился не меньше самого Чжоу Ханя и прекрасно знал, что англичане первыми предали тайпинов, когда у тех еще был шанс на победу. У китайцев был свой Троянский конь – судна английской эскадры[24], и Сунь Ань не раз и не два говорил об этом. Поэтому, может быть, он и не согласится жить в Лондоне, но это они обсудят когда-нибудь потом.

Или, может быть, он потому и хочет остаться тут – чтобы всегда помнить, как больно могло быть его стране, и он должен эту боль помнить.

– Хорошо, – медленно кивает Сунь Ань. – А я стану бессмертным, найду твою переродившуюся душу, и мы доживем до полета по небу! И посмотрим, правда ли там живут боги.

Чжоу Хань улыбается и кивает.

– Да, звучит замечательно.

С того дня он начинает думать про то, чтобы хоть раз Англию просто увидеть.

– Не хочешь съездить в Англию? – С таким предложением Чжоу Хань однажды приходит к Сунь Аню. Поскольку он имеет дело с самым неорганизованным человеком в мире, приходится принимать это во внимание и продумывать все десять планов на одно решение заранее, до того, как Сунь Ань в целом узнает о том, что они могут куда-то поехать. Поэтому Чжоу Хань все продумал, записал варианты, пусть и знает, что Сунь Ань в жизни ни во что вчитываться не будет, заранее предположил ответы на возможные вопросы и теперь готов поговорить об этом с самим Сунь Анем.

Сунь Ань поднимает голову от типографского станка: он борется с ним уже неделю и пытается заставить работать, только станок оказывается редкостной сволочью и просьбам не внимает. У Сунь Аня измазаны лоб и щеки, волосы растрепались, а рубашка испортилась и выглядит так, будто на ней зарезали кальмара. Станок холодно и безучастно стоит рядом и будто немного осуждает все в мире.

– Зачем?

– Почему нет? – Чжоу Хань пожимает плечами. – Ты скоро с ума сойдешь со своими бумажками.

Он подходит ближе к Сунь Аню, натягивает рукав рубашки на руку и вытирает полоску от брызг на щеке. А потом долго рассматривает появившееся на рукаве пятно – как дождевое облако на серо-голубом вечернем небе.

– Не отстирается же потом.

– Это у тебя не отстирается, потому что ты, верно, побросаешь все в воду и сбежишь, а у меня все нормально будет, – фыркает Чжоу Хань.

– Давай я буду тебе доплачивать за стирку и моей, – мгновенно предлагает Сунь Ань, легко отвлекаясь от своего станка.

– У тебя нет на это денег.

– Эх, – соглашается тот и, чуть помедлив, жалобно вздыхает. Мол, смотри, как я страдаю, никогда такого не было, и вот опять – меня обижает груда железок.

– Так поедем? – Чжоу Хань садится рядом с ним. – Я давно хотел, но меня на работе не отпускали, говорили, что не раньше, чем через год с момента, как я устроился, но теперь можно.

– Поехали, – кивает Сунь Ань. – Ты уже решил, как?

Чжоу Хань мысленно разворачивает карту со всеми вариантами маршрута и еле сдерживается, чтобы не начать рассказывать все по порядку – здесь мы посмотрим на Стоунхендж, здесь на домик, где убили двадцать человек, здесь – на сад с экзотическими цветами, точнее, это для англичан они экзотические, а дома на каждом углу росли.

– Можно на поезде, там билеты не очень дорогие. Кстати, Моргана рассказала, в какие места нужно обязательно сходить, у меня даже список теперь есть.

Разумеется, в версии Морганы были более приличные места вроде картинных галерей и музеев – впрочем, как догадывался Чжоу Хань, она знала места и более кровавые, но их, нежных и пугливых, тревожить не хотела.

– Так вы подружились? – хитро интересуется Сунь Ань.

– Она оказалась на удивление приятной. – И понимающей, как трудно сладить с Сунь Анем, поэтому план поездки они согласовывали вместе.

– Какой кошмар, не все люди злые, скучные и противные, – Сунь Ань весело улыбается, а потом не выдерживает и начинает смеяться. – У тебя такое лицо удивленное, ты знаешь?

Чжоу Хань удивленно приподнимает брови.

– Да что ты говоришь, – ворчливо откликается он. В этот момент какая-то пружинка, которую Сунь Ань все это время пытался приладить на нужное место и вроде даже приладил, щелкает и бьет самого Сунь Аня по ладони.

– Черт, – выдыхает Сунь Ань, отдергивая руку. На брюки начинает капать кровь, проступая на них разводами.

– Дурак, – начинает ругаться Чжоу Хань, – сиди тут, сейчас вернусь.

Пока он бегает за бинтами, пока обрабатывает ранку, пока перевязывает ее, Сунь Ань сидит пугающе тихо – учитывая, что обычно он не затыкается вовсе, – что приходится поднимать голову и поглядывать на него.

– Ты чего? – не выдерживает в итоге Чжоу Хань.

– Ничего, – мотает головой Сунь Ань. – Знаешь, у господина Эра тоже на этой руке шрам, забавно, да?

Чжоу Хань вздыхает, откладывает в сторону бинты и раскрывает руки. Кажется, тут нужны экстренные методы.

– Иди сюда.

Они с детства так делали: Сунь Ань оказался на редкость плаксивым ребенком, которого могла расстроить повредившая лапку кошка, разбившаяся тарелка или растоптанный цветок, и Чжоу Ханю приходилось что-то с этим делать. Чаще всего он его обнимал, пока Сунь Ань не успокаивался, и сейчас это уже вошло в привычку. Другие мальчишки – и девчонки – их дразнили, но Чжоу Хань не понимал, что именно не так. То, что он хочет помогать этом человеку? Да, было невероятно неловко, особенно в первые разы, но потом, когда они уехали из дома и Сунь Ань начал плакать чаще, он решил, что пусть будет неловко, зато тихо. И их тут все равно не любят – так какая разница, за то, что у них цвет кожи другой, или за то, что они обнимаются, когда им плохо?

Французы не заслуживали его переживаний – это он усвоил быстро и крепко, еще в первый раз, когда его избили в переулке. А вот Сунь Ань – его прошлое, настоящее, будущее, его единственный дом и единственное напоминание о Китае, который Чжоу Хань любил так, что при воспоминаниях о лодочках с фонарями на реке, о смешных масках демонов в праздники, о цветах на могилах в Цинмин[25], начинало болеть сердце – очень даже.

Сунь Ань пододвигается ближе, кладет голову ему на плечо, а сам тревожно, рвано выдыхает.

– Тебя станок так расстроил? – удивляется Чжоу Хань.

– У меня даже его не получается починить, – тихо отвечает Сунь Ань. – Не только что-то более важное.

И чего это он? Что важное он собирается чинить? У них же, кажется, все сейчас хорошо, так что Сунь Ань переживает?

– А ну прекращай, все нормально.

– И на чьи деньги мы поедем в Англию? На твои или общие?

Чжоу Хань закатывает глаза так далеко, что кажется – еще пара минут, и он станет первым человеком, увидевшим свой мозг. И как можно быть таким глупым, а дожить до стольких лет?

– Я много работаю, у нас достаточно денег, а ты можешь заниматься своими газетами. Неужели ты еще не понял?

Сунь Ань смотрит на него так удивленно, что Чжоу Хань понимает – тот не знал. Может быть, думал о подобном, но точно не был уверен. Балбес.

– Что? Зачем?

– Ты совсем дурак?

– Зачем ты это делаешь? Ты же можешь заниматься всем, чем захочешь, а ты… – Сунь Ань включает свой режим «болталки» – каждый раз, когда он из-за чего-то волнуется, начинает говорить в три раза больше и быстрее, срывается на китайский, потом встревоженно замолкает.

Невозможно.

– А я не скажу, – из вредности решает Чжоу Хань. – Подумай сам.

Несколько минут они сидят в тишине – Сунь Ань обрабатывает полученную информацию, выглядя так, будто скоро загудит, как одна из его машинок, от напряжения, Чжоу Хань одной рукой собирает бинты обратно в коробку.

– Когда поедем? – спрашивает в итоге беспомощно Сунь Ань. Ну, хоть ожил немного – и то хорошо.

– Можно хоть завтра, но я не уверен, что там будут билеты. Моргана, кстати, просила, чтобы мы ее тоже взяли.

– Она хочет вернуться насовсем? – Сунь Ань рассказал ему, что они с Морганой целовались – он назвал это «сворованным» поцелуем и сообщил, что больше они с Морганой об этом не говорили. А Чжоу Хань не знал, как ему нужно было на эту информацию реагировать – радоваться за то, что Сунь Ань влюбился, переживать за то, что Моргана окажется для него слишком «сложной», ведь она правда была очень сложной, жесткой девушкой, которая многого требовала от мира, расстраиваться, что теперь у Сунь Аня не останется причин хотеть вернуться в Китай?

– Не знаю, спроси, если хочешь, – в итоге беспомощно предлагает он. Пусть разбираются сами.

Мысль о том, что Сунь Ань может стать мужем Морганы, оседает неприятной горечью в горле. Чжоу Хань всегда был уверен – что бы ни случилось, они с Сунь Анем есть друг у друга: друзья, семья, напоминание о Поднебесной. Но что, если Сунь Аню было не нужно? Что, если Сунь Ань научился жить в Париже, и Поднебесная ему больше не нужна?

– Схожу к ней вечером тогда.

Чжоу Хань задумчиво кивает, а потом уточняет:

– Будем чинить твою машинку дальше?

– Да не, я думаю, нужно отнести кому-нибудь, чтобы посмотрели, так и без пальцев несложно остаться, – качает головой Сунь Ань. Кажется, он чувствует вину за произошедшее, поэтому дальше робко спрашивает, – а как у тебя там с детьми?

Чжоу Хань хмыкает. Ну хорошо, раз хочет перевести тему разговора – пусть переводит.

– Ничего особенного.

– Ты вчера очень поздно вернулся.

Да, вернулся поздно, споткнулся два раза о какие-то книги Сунь Аня, лег рядом с ним прямо в одежде и заснул – у него самого на кровати валялись неубранные с утра бумаги с сочинениями детей, которые он забыл проверить. Сунь Ань повозился, чуть не ударил его локтем куда-то под ребра, но не проснулся.

– Читал им сказку на ночь.

– И о чем? – весело улыбается Сунь Ань.

– Ту, которую нам рассказывал господин Эр.

Чжоу Хань откидывается назад и опирается спиной на стенку. За все время господин Эр рассказал им только одну – про довольно непутевого молодого священника, влипающего в проблемы. Та была длинной, иногда скучной, иногда смешной, иногда нелепой, иногда грустной. Он до сих пор помнил день, когда господин Эр рассказал им тот эпизод, который он передал вчера детям.

Сунь Ань тогда болел – не сильно, но неприятно, – капризничал, отказывался засыпать, ворочался в кровати, а ему, Чжоу Ханю, приходилось следить за ним.

– И чего ты не спишь? – недовольно ворчал он на Сунь Аня. Ему совершенно не хотелось сидеть рядом с ним, а хотелось уйти дочитать книжку, но чувство ответственности не отпускало.

– Пусть нам расскажут сказку.

Чжоу Хань вздохнул, но увидел в этом надежду, что Сунь Ань уснет после сказки и его отпустят по своим делам, поэтому покорно пошел звать господина Эра.

Господин Эр пришел совсем скоро, сел рядом с ними, лукаво улыбнулся. Тогда он не был старым, но казался измученным чем-то – и Чжоу Хань никак не мог понять, чем именно. Пусть Сунь Ань любил вредничать, они не были слишком проблемными детьми, так почему господину Эру с ними тяжело? Или не с ними, а тяжело в целом? Прошло столько лет, но он так и не узнал ответа на этот вопрос.

– На чем мы остановились? – спросил тогда господин Эр.

– Священник встретил дьявола, – с готовностью ответил Сунь Ань, на что господин Эр хмыкнул.

– Это был не дьявол, совершенно точно нет, в Китае не водятся дьяволы.

– Тогда кто?

– Тогда священник еще не знал, – Чжоу Хань сразу понял, что сказка началась: голос господина Эра неуловимо изменился, стал тягучим, как старый мед, чуть печальным и задумчивым. – Он был удивлен, встревожен, но пока что он не понимал, что случилось нечто очень плохое. Некоторое время тот голос не возвращался, и он решил, что ему почудилось, только, конечно, у голоса были другие планы. Тот пришел примерно через неделю.

* * *

Многие встречи сливаются для Жильбера в одну – ночная болтовня, смех нежным звоном за окном и шумом ветра, его голова все же на коленях существа из тьмы и лунного света, а не на кошмарных подголовниках, одна деревня за другой, его собственные улыбки, из-за которых болит за ушами. Жильбер все думает – то же самое ли чувствовали христиане, когда к ним приходили святые духи-покровители[26]? В детстве ему нравились истории о них – потому что это означало, что и к нему однажды придет невидимый друг, будет его заступником, стражем его «я»: «И дай мне друга, напарника, священного посланца священной силы, стража моей души, стража моей жизни, стража молитв, стража деяний»[27]. Разве что страж деяний из этого существа выходит никудышный – за ним самим нужен глаз да глаз.

Одну из таких встреч Жильбер запоминает очень хорошо. Тогда голос приходит днем, пока Жильбер читает, прислонившись спиной к дереву.

– Чем занимаешься? – Тела у голоса снова нет, но Жильбер очень явственно ощущает его присутствие – ветер мягко касается его волос, трава весело шуршит у ног, листья на ветвях легко щекочут щеку.

– Читаю.

– Какой это язык? – спрашивает голос, и Жильбер улыбается – столько детской заинтересованности в этом вопросе.

– Французский.

– Это твоя страна, я прав?

– Да.

– Как тебя зовут?

– А ты скажешь свое имя в ответ?

Голос замолкает на пару мгновений – это ощущается во всем: в том, как тревожно затихает ветер, а трава перестает шуршать, в том, как замолкают голоса людей вдали. Будто весь мир затаил дыхание, чтобы узнать ответ, и сейчас стоит, как ребенок у комнаты с подарками, пытаясь подглядеть в щелочку.

– Ты можешь сам дать мне имя, – в итоге разрешает голос, и ему вторит пронзительный, острый вскрик птицы где-то в небе. – У меня его не было очень давно, я не помню уже, как оно звучало.

– Меня зовут Жильбер.

– Красивое имя, – подумав взволнованным шелестом листвы, решает голос. – А как ты назовешь меня?

Жальберу не нравились китайские имена – они были похожи на переломанные ветви деревьев, хрустели на языке и увязали в горле, как горький чай. Он не понимал, как они строятся, как должны звучать. Однако он помнил, как называли красивых людей – ему сказали, что обычно девушек, но почему-то казалось, что голос не обидится, если назвать его так: Мэй. Простое, легко звучащее имя, похожее на росчерк кисти или на плеск камней о водную гладь.

– Мэй.

Остается надеяться, что для голоса это имя не станет мешком на голове.

– Как красота? – удивляется голос. – Почему ты выбрал это слово?

Жильбер пожимает плечами.

– Мне кажется, тебе бы оно подошло. С фамилией только не уверен, думаю, другая бы звучала лучше, но я не очень разбираюсь в ваших порядках.

Понимать как «не заставляй меня мучиться, вспоминая другие слова». Его китайский улучшается с каждым днем – и этому во многом способствуют ночные разговоры с голосом, потому что они ведутся не о ценах на еду, а обо всем другом – звездах, ветрах, одежде, животных, любимом вкусе чая. У голоса такого не было – как и детских воспоминаний, любимого цвета, города, в котором ему нравилось жить, и многого другого, будто вместе с именем он потерял и свое прошлое, оставаясь лишь шелестом ветра в кронах, а зачем шелесту помнить то, кем он был раньше?

А если Жильбер даст ему имя – он вспомнит? Или не сработает, так как имя новое? Но с фамилией было совсем плохо. Придумывать имена и фамилии казалось слишком сложным – он не был творцом, он был священником. Имена должны давать при рождении матери, а не он сейчас.

– Мне нравится, – решает голос.

Ну хорошо. Следующий вопрос Жильбер пару минут катает в голове, решая, когда его задать – сейчас или позже. По всему выходит, что лучше сейчас – чтобы быстрее понять, как поступать дальше.

Раньше он мог просто уйти – и что-то в душе Жильбера абсолютно в этом уверено. Если бы он сильно захотел, он мог бы уехать далеко, и голос не последовал бы за ним, разрешил бы уехать, хоть и мог бы найти где угодно, а потому Жильберу было все равно – приходит и приходит. Хорошо, если получится полежать на его коленях, а не на досках, хорошо, если получится услышать сказку о том, как в мире жили маленькие шкодливые духи, но если этого не будет – ничего не случится.

А теперь, когда он дал голосу имя, что-то неуловимо изменилось – мир затих, прислушиваясь к их разговору, будто ему правда было важно знать, чем все закончится.

Будто это правда что-то значило – кроме глупой шутки о том, что обладатель голоса «красавица». Забавно будет, если имя правда должно было значить что-то важное, а он просто пошутил на грани допустимого.

– Почему ты ко мне вообще прицепился? – все же спрашивает Жильбер.

– Не нравится?

– Хочу понять.

Голос замолкает. Жильбер всматривается в воздух, стараясь увидеть очертания его обладателя: когда тот получает имя, воздух сгущается, будто кто-то появляется рядом, и становится похожим на воду, перемешанную с густой кровью. В ушах начинает шуметь, будто накатили волны – обрушились на голову, заставляя на пару секунд задержать дыхание, впрочем, это не помогло, и соль мелкими горькими комочками запихалась в легкие, как если бы сам Жильбер стал одним из деревьев, что шумели сейчас так голосисто, будто смеялись, которое случайно затопили при поливке.

Длинные, непривычно длинные волосы, заплетенные в растрепавшуюся косу, старые китайские одежды, какие он видел только на картинках в книжках, уже не просто ворующие свет, а состоящие из него, как будто узоры сплетены не из золотых нитей, а их солнечных лучей: птицы с длинными клювами, похожими на траву, и рыжая трава, похожая на клювы несуществующих птиц.

А вот черты лица разглядеть все еще трудно.

– Не знаю. Ты показался мне интересным.

– Ты только к иностранцам так относишься? Местных не пугаешь.

– Местные уже пуганые. – Человек напротив улыбается – счастливо, совершенно не по-человечески. Такой улыбкой обычно расползался свет блекнущих в час тигра звезд – с угрозой, в насмешке, обещая, что по завершении ночи не выживет никто.

Что ж, Жильбер хоть не соврал – этот человек правда красивый, но разве можно было ошибиться, разве может быть некрасивым человек, чей голос – ветер, реки и травы до груди?

– Тебе что-то от меня нужно? – Что же может потребовать нечистая сила? Как жаль, что сейчас в голове нет ни единой молитвы, только обрывки чужих, хрустящих слов, впрочем, не очень понятно, помогли бы молитвы против него.

– Пока что нет.

– Но будет?

Мэй снова улыбается – на этот раз озорно, непосредственно, как ребенок, с которым пообещали поиграть.

– Я подумаю.

Жильбер еще раз внимательно смотрит на человека напротив. Темные, почти черные глаза, в которых даже белков почти нет, золотые искорки на самом дне, как свет маяка в шторм, тоненький шрам у рта, морщинки у уголков глаз. Он выглядит совсем юным, но измученным, будто не отдыхал много столетий, будто он был человеком, у которого долго что-то болело, и тот уже не надеялся исцелиться.

– Ты и дальше будешь ходить за мной? Я не то чтобы критикую, но так сейчас люди уже не одеваются, – Жильбер нахально улыбается.

С одной стороны – малодушный страх, что Мэй правда не отвяжется, с другой – ну правда же, кто вообще сейчас носит такие уродливые тряпки! При первом взгляде – дорогие ханьфу с золотыми узорами, но потом становятся видны швы, порванные края, будто Мэй где-то зацепился за куст и оставил кусок одежд там, да и сами узоры тусклые, грязные даже. Неужели у него нет ничего более представительного?

– Это не имеет значения, меня все равно никто, кроме тебя, не видит.

– Почему?

– Вся роскошь красоты и тайного знания тебе, – провокационно откликается Мэй, явно припоминая свое корявое имя. – Они не могут меня увидеть, потому что не знают, как меня зовут.

– А если я расскажу им?

Листва с грохочущим шорохом вскидывается к небу, а потом обрушивается ему на макушку – в голове начинает звенеть, а дыхание на пару мгновений прерывается.

– Я очень надеюсь, ты этого не сделаешь.

А что ему остается, верно? Да и кому он расскажет? Сестре Франциске?

– Не сделаю.

– Ну и отлично, – хлопает в ладони Мэй, и звук этого хлопка разлетается во все стороны напуганным птицами, сорвавшимися со всех деревьев вокруг.

Мэй правда увязывается за ним, и его действительно никто не видит, что, впрочем, все равно вызывает массу проблем.

Оказывается, что общаться с Мэем – все равно, что нянчить маленького ребенка. У Джорджа был пятилетняя сестра, Виктория, и они периодически гуляли с ней по городу – впечатления были точно такими же: не свались в лужу, не дергай прохожих за рукава, не дразни уличных кошек. Из проблем с Мэем – еще и то, что его никто не видит, а от того все инциденты с пугающимися непонятно чего лошадьми, брызгами воды из стоящего во дворе ведра или съеденной за ночь кем-то еды ложатся на плечи Жильбера.

А еще – то, что в отличие от Виктории, Мэя нельзя было отговорить нести жука домой аргументом о том, что они разлучают его с семьей.

– Я хочу зайти туда, – заговорщически шепчет Мэй, тыкая пальцем в вывеску чайной.

– И люди будут думать, что я разговариваю сам с собой, да? – сварливо откликликается Жильбер.

– А какая тебе разница? Ты же все равно их больше не увидишь.

– А меня сдадут врачам как сумасшедшего.

– Зачем?

– У нас дома так бывает.

– А у нас нет, сколько веков не живу – никто никуда никого не отправлял. По крайней мере, за общение с духами точно.

– Конечно не отправлял, духов ведь не существует.

– А я, по-твоему, кто? – оскорбляется Мэй. За прошедшее время он успевает обрасти более детальной внешностью – смешной заколочкой с бубенчиком, которой тот закалывал хвост, браслетами из белых бусин на руках, проседью в волосах, той самой, сотканной из лунного света, но теперь вполне человеческой и добавляющей к его юному лицу несколько лет, хотя Жильбер бы в жизни не взялся определять, на сколько лет тот выглядел – слишком сложной была задача.

– Дух, – покорно соглашается Жильбер и мысленно расстается еще со связкой монет – на дегустацию всего чая, который Мэй сможет найти в этой лавке.

На ночь они остаются на маленьком постоялом дворе в том же городе, недалеко от чайной. Впрочем, точнее будет сказать, что остается Жильбер – Мэй куда-то пропадает почти посреди дороги, причем делает он это совершенно в своем стиле: Жильбер даже не замечает, в какой момент рядом никого не оказывается. Раз – и только ветер гонит по грязной дороге листья, да оберегающие талисманы над дверью шуршат, едва-едва не отрываясь.

Он снимает комнату, грызет безвкусный хлеб с чаем на ужин, рисует на клочке бумаги портрет Мэя, впрочем, не очень успешно – черты ускользают из памяти, как отражение в реке. Или, может быть, он уже просто разучился нормально рисовать – а ведь дома до сих пор должны лежать детские портреты Джинни.

Когда на небо уже заползает, сверкая белесыми боками, луна, по столу протягивается тень.

– Соскучился? – Мэй садится рядом, напрочь игнорируя нормы приличия. – Предательница Чан Э так быстро выктила луну на небо, я думаю, что успею до заката.

В волосах у него запутались цветы и веточки, а в воздухе разливается запах чего-то горьковатого. Первое желание Жильбера – отползти от него подальше со словами: «Я, конечно, понимаю, что ты великий сильный дух, и вообще тебя никто не видит, но можно же как-то и поаккуратнее быть? Тебя что, кубарем с горы спустили?», но потом он решает, что почему это двигаться должен он, если виноват Мэй?

– Отодвинься.

– Зачем? – Мэй искренне удивляется.

– Нет никакой необходимости сидеть так близко.

– Но мне нравится, – Мэй все же отползает, но крайне нехотя. Жильбер же замечает, что его волосы растрепались, а край ханьфу порвался.

– Где ты был?

– Кое-кого навещал.

Жальбер пожимает плечами, мало ли, сколько у того друзей. Или не друзей, судя по состоянию одежды – впрочем, даже в таком случае его это не касалось. Еще бы он начал разбираться в делах духов.

– А куда ты отправляешься? – интересуется Мэй. Как же вовремя – спустя столько дней их совместной дороги. Но, кажется, Мэю совершенно все равно, куда они идут, главное – сколько бед он может натворить по дороге.

– Пока не знаю, нужно решить.

– А зачем ты приехал к нам?

– Чтобы рассказывать людям о своей вере.

– О, и во что же ты веришь? – мгновенно спрашивает Мэй, заставив Жильбера замяться.

Мэй же уже над ним из-за этого подшучивал, так зачем снова спрашивает? Неужели ему правда интересно?

– Это сложно объяснить.

– Я весь внимание, – Мэй складывает руки на коленях и улыбается.

Неужели правда будет слушать? Звучало это абсурдно, но, раз хотел – можно было и рассказать.

– У нас существуют рай и ад, – начинает Жильбер. – А еще чистилище.

– Там души моют, что ли? – весело интересуется Мэй, на что Жильбер лишь оскорбленно фыркает.

Так пролетает больше трех часов – постояльцы приходят и уходят, хозяйка, высокая, тонкая, суховатая женщина, начинает тушить свечи, подходит к нему и спрашивает, не нужно ли принести что-то еще – Жильбер просит вина, а то оказывается пряным и сильно бьющим в голову, – а Мэй все сидит и слушает, только сверкает внимательно глазами, как потревоженная кошечка, и все болтает своим стаканчиком, расплескивая жидкость по капле на свое белое ханьфу, от чего то начинает казаться забрызганным кровью.

В голове шумит, и комната немного плывет, но Жильбер понимает, что хозяйка не задавала ни единого вопроса о том, с кем это он говорит, так что, вероятно, она этого не замечает. Свет единственной оставленной на столе свечи мягким полукругом падает на лицо Мэя – выразительное, с высоким лбом, прядями, спавшими на него, чуточку курносым носом, ямочкой на правой щеке от улыбки.

– И вы правда верите в того, кто умер за ваши грехи, позволив прибить себя к кресту? Ты в это веришь?

– Верю, – соглашается Жильбер. Или нет, наверное, он все-таки не очень верит, но это рядом с Джинни он может ругать свой приход на чем свет стоит, а с заморскими чудищами стоит аккуратнее, стоит защищать свою веру.

– А я как-то в эту веру вписываюсь?

– Не очень, – честно признается Жильбер.

Мэй хмыкает.

– Но ты подумай об этом как-нибудь потом, хотя ты первый человек, который так спокойно воспринял мое появление.

Жильбер пожимает плечами. Ему самому было сложно понять, почему его не пугал Мэй. То ли дело было в том, что он не до конца в него верил, то ли в том, что Мэй пока не сделал ничего пугающего, то ли потому, что, ну, это же Китай – мало ли, что тут для них нормально.

– Мне нужно бегать от тебя с воплями?

– Можешь попробовать, – смеется Мэй. Жильбер опирается подбородком на руку, но ставит ее как-то не очень удачно, в результате весь мир неожиданно смазывается, превратившись в отблески света. – Но сейчас у тебя вряд ли получится.

Мэй встает первым и протягивает ему руки – до жути холодные, такие, что Жильбера пробирает до костей, и он, кажется, даже немного трезвеет. Они же только недавно были теплыми, разве нет?

Что же случилось?

– Никогда до этого не работал нянькой, – поддевает его Мэй. А потом весело смеется, и в этом смехе слышится все: шелест травы на ветру, треск ломающихся веток, звон натянутой тетивы за секунду до того, как тебе между глаз прилетит отравленная стрела.

А просыпается Жильбер уже днем – солнце бьет в глаза, голова неприятно болит.

Мэй сидит на подоконнике – в такой позе, будто специально ждал его пробуждения, чтобы повыпендриваться.

– Спина не затекла? – желчно интересуется Жильбер.

– Нет, а должна была?

– Так тебе сколько уже лет?

Мэй хмыкает, оценив подколку.

– А почему ты думаешь, что много, может, мне лет двадцать?

– Потому что такие халаты носят только старики за сто, – Жальбер обводит рукой его одежду, с мстительным удовольствием отметив, как лицо Мэя расстроенно вытягивается.

– Так это модно.

– Было. Лет пятьсот назад.

– Глупости какие. Моя одежда красива всегда.

– Ну разумеется.

Мэй оскорбленно слазит с подоконника и втягивает голову в плечи, вновь очень напоминая потревоженную кошечку.

– Ты спрашивал, что мне от тебя нужно.

– Так ты, наконец, решил?

Мэй фыркает – точно кошечка.

– Вроде того. Не хочешь поездить со мной по городам?

– У тебя гастроли по устариванию всяких злобных проказ?

– Почему ты вообще решил, что я плохой дух? – уделяется Мэй.

– А разве есть хорошие? – искренне спрашивает Жильбер, почувствовав, что идет на мировой рекорд по выведению из себя разных духов.

– Разумеется, есть!

– И ты один из них?

Мэй одаривает его таким взглядом, что сразу стало понятно – разумеется, нет.

– Хорошо. Допустим, я не очень хороший, хотя это довольно сложно определить.

– И тогда смысл мне тебе помогать?

– Потому что тебе все равно нужно кому-то рассказывать про своего бога на кресте, а так ты будешь ездить со мной по городам, вот и найдешь свободные уши, на которые можно присесть.

– Ты настолько не веришь в мою религию?

– Ну, в нее я, может быть, и верю, а вот в то, что у тебя получится кого-то к ней приобщить – это навряд ли, – признается Мэй.

– Почему?

– Так ты поедешь?

Жальбер внимательно смотрит в его глаза – совершенно не китайские, черные, но с удивительной, змеиной зеленью где-то дне, которая сверкает от солнца, будто чешуя переливается.

Ну а что он, собственно, теряет? Едва ли сестра или архидьякон ждут от него, что он весь Китай обратит в христианскую веру, а так он хоть напишет им, что старается, вот, ездит по городам.

Да и хоть будет не один – потому что перспектива снова оказаться одному в этой чужой пугающей стране отражается болью где-то в позвоночнике. Жильбер не хочет. Больше не хочет – даже если компанией станет неуравновешенный и якобы злой дух.

– Поеду.

* * *

На этих словах господин Эр замолк.

– А дальше? – требовательно попросил Сунь Ань.

– А дальше будет когда-нибудь потом.

Сунь Ань надулся, фыркнул, обиженно спрятался под одеяло. Он и сейчас так любит делать.

– И как, твои детям понравилось? – интересуется Сунь Ань, залезая на кровать и накидывая себе одеяло на плечи – то ли замерз, то ли ему так удобнее.

– Это не мои дети.

– Да брось, – фыркает тот. – Они тебя обожают.

– Потому что я их слишком сильно балую.

– Ну и правильно, расстраивать их будут родители.

Чжоу Хань садится на кровать рядом с Сунь Анем и утыкается носом ему в плечо.

– Мне кажется, я все делаю не так.

Сунь Ань убирает пряди волос от его лба – Чжоу Хань старался стричься коротко, но из-за кучи дел последнее время не успевал, и сейчас волосы отросли и лезли в глаза. Сунь Аню, кажется, нравилось, хотя он неутомимо дразнил его принцессой. Кто бы что ни говорил – сам Сунь Ань из принципа отращивал длинные и сейчас уже мог закалывать их в хвостик, который смешно топорщился и подпрыгивал при ходьбе.

– Почему?

– Мне кажется, мы что-то упустили, – он замолкает, а потом вдруг переводит тему. – Ты знаешь, я хочу попробовать еще раз поступить в университет.

Сунь Ань молчит пару мгновений, а потом говорит:

– Прости.

Чжоу Хань так и знал – именно эти слова будут первой реакцией. Он мысленно вздыхает, но вслух произносит лишь:

– Ты не виноват.

Строго говоря, Сунь Ань правда виноват, ведь Чжоу Хань уже поступил и даже отучился семестр – блестяще, надо сказать, а потом его отчислили, потому что Сунь Ань попался на раздаче каких-то провокационных листовок у здания университета.

Только вот Чжоу Хань всегда ставил благо Сунь Аня выше своего, и поделать с этим ничего не мог – он мог попытаться оспорить отчисление и подставить Сунь Аня, но выбрал смириться и позволить тому дальше творить что-то сомнительное, просто потому, что знал, как тому это важно.

– Обязательно попробуй.

– Ты готов слушать, как я снова учу материал для экзаменов?

– Конечно, готов, такими темпами я получу образование быстрее тебя.

– Там все на французском.

– Какой кошмар, – Сунь Ань округляет глаза, и они оба улыбаются.

В этот момент в дверь стучат.

– Мне можно? – раздается требовательный голос Морганы: кажется, если они не откроют, та ее выломает и войдет сама.

– Заходи, – разрешает Чжоу Хань, даже не думая попытаться сесть ровно и прилично.

– Вы бы собираться начали, – хмыкает Моргана. На ней пестрое оранжевое платье и клетчатый платок. Волосы она заплела в свободную косу – и ей невероятно идет. Чжоу Хань лукаво смотрит на Сунь Аня, а тот тыкает его в бок, мол, хватит ехидничать, мы с ней только целовались, больше ничего не было, хватит уже припоминать.

О, он определенно будет.

– Мы в процессе, – отвечает он Моргане.

– Я слышала, вы обсуждали университет, – она садится на пол рядом с кроватью Сунь Аня.

– Да, я хочу попробовать поступить еще раз.

– Мы с одной моей знакомой в том году несколько раз пролезали на лекции, но потом нас выгнали, назвав вандалками, – рассказывает Моргана. – А разве это мы вандалки, а не те, кто нас выгнал? А потом я хотела пойти на занятия рисованием, но мне сказали, что можно только натурщицей, вот ведь!

– Тогда ты тоже приглашаешься на вольные курсы повторения материала от Чжоу Ханя, – фыркает Сун Ань. – Из минусов – он обожает повторять одно и то же раз по десять.

– Замечательно, – соглашается она. – Но сначала Лондон, я сто лет не была дома, очень туда хочу, а вы рушите мне все планы, валяетесь тут! – она легонько пинает их носком ботинка.

– Не ворчи, – просит Сунь Ань.

– А ты меня не затыкай.

– Перестаньте ссориться оба! – вздыхает Чжоу Хань, чем вызывает их смех.

– И вообще, это он мешает мне собираться и отвлекает разговорами, – мстительно сообщает Сунь Ань.

В итоге уезжают они в конце недели: Чжоу Хань подключает все свои способности к организации, почти не ссорится с Морганой и в итоге собирает и себя, и Сунь Аня – не переставая, разумеется, ворчать о том, что тот умеет вещи только раскидывать, а не организовывать обратно.

И на поезд они чуть не опаздывают, но все же успевают – Чжоу Хань успел поймать билеты в купе, поэтому сам Чжоу Хань залезает на верхнюю полку, оставляет Сунь Аню нижнюю со словами, что сверху тот свалится, а Моргане весь блок с другой стороны.

– Я всегда мечтал побывать в Англии, – рассказывает Чжоу Хань. – Мне кажется, там очень красиво.

– А во Франции не красиво?

– По-другому, – качает головой Чжоу Хань. – Знаешь, если бы я умер, я бы хотел, чтобы меня похоронили именно там.

– Ну до этого же еще далеко, – улыбается Моргана.

– Кто знает.

– Прекращай, – Сунь Ань тыкает его локтем в бок. – Нагоняешь тоску.

– Хорошо, не буду, – кивает Чжоу Хань.

И правда – расстраивать Сунь Аня нет смысла, тот только начнет переживать, а Чжоу Хань этого не хотел. Да и как он мог объяснить Сунь Аню, что его тянет к этим сырым английским туманам, ледяной воде рек, темным мхам? Что он представлял, как его прах – а он хотел, чтобы это был именно прах – развеивают над круглым, как зеркало, озером? Странные мысли для человека, которому едва исполнилось двадцать, но они не отпускали его – это было похоже на тугую веревку в сердце, которая при любом сопротивлении натягивалась, прорезая его мышцы и кости.

Они еще немного возятся, пытаясь устроиться поудобнее, Сунь Ань отвоевывает большую часть пространства и довольно смеется.

– Вы так близки, – замечает Моргана. – Со скольки вы друг друга знаете?

Сунь Ань пожимает плечами.

– Сколько себя помню. С самого детства, наши дома были по соседству.

– Вы дружили вдвоем или был кто-то еще?

– Была девчонка, Ван Сун, но она осталась там, господин Эр не забрал ее.

– Почему?

Сунь Ань пожимает плечами.

– Не знаю. Она просто не поехала, я не помню, почему.

– А господин Эр откуда взялся?

С этим вопросом Сунь Ань оборачивается к Чжоу Ханю.

– Мне кажется, он просто жил в нашем городе. Мы никогда не спрашивали у родителей, откуда он взялся.

– И у него самого тоже?

– Он не любит говорить о своем прошлом, никогда не отвечает, если начать расспрашивать.

Моргана глубокомысленно кивает.

– Наверное, это хорошо, что у вас был такой человек. И что вы были друг у друга.

– У тебя никогда не было подруг? – удивляется Сунь Ань.

– Близких нет.

– Мне кажется, вы бы могли поладить с Ван Сун, – замечает он.

– Да? Почему? – интересуется Моргана.

И правда, Сунь Ань, почему? Чжоу Хань внутренне хмыкает, но вслух ничего не говорит – пусть попробует объяснить это словами, ведь на это не хватит на китайского, ни французского, а последний Сунь Ань и так знает плохо, просто потому, что в речи нет слов, способных описать странное, горькое, жгущее ощущение силы, которое исходит от этих девушек, словно они – огонь, бегущий по сухому полю и взметающий косами пламя в воздух.

– Потому что… Как бы сказать, вы обе… Сложные? Гордые? Упрямые? – заминается Сунь Ань.

– Сколько ей было лет, когда вы уехали? Она могла столько раз измениться, – смеется Моргана. Солнечный свет скользит по ее носу и щекочется, заставляя ее чихнуть.

– Не думаю, что она сильно поменялась. Она не такая.

– Тогда ей должно быть очень сложно там, в Китае.

Чжоу Хань внимательно смотрит сначала на Сунь Аня, потом на Моргану. Удивительно так – как им спокойно и хорошо вместе, как легко им обсуждать что-то. Он сам так не умел – ему нужно было совершать усилие над собой, чтобы понять, как лучше общаться с человеком, что ему можно говорить, а что нет. С Сунь Анем было проще – ему он мог говорить все, как бы неприятно или сложно это ни звучало.

Он до сих пор помнил, как однажды выпил слишком много – это случилось вскоре после отчисления, он тогда пришел домой поздно ночью, расшумелся, опрокинул вешалку, а потом долго сидел на кровати и ругался на Сунь Аня, называл его проблемным, винил в своем отчислении, а утром Сунь Ань обнимал его, собирал разбросанные вещи, говорил, что все нормально, извиняться на надо, он сам все прекрасно понимает и не обижается, и они, по сути, квиты. Тот день они почти полностью просидели дома – что-то читали, кажется, «Отверженных», потом поцапались за трактовку сцены, потом вместе готовили шоколадное печенье, и Чжоу Хань до сих пор, когда вспоминал эту сцену, ощущал легкость – потому что знал, что Сунь Ань действительно не обижался, что все хорошо.

Вот и сейчас – они сидят рядом, и он чувствует странную, абсолютную уверенность в этом человеке, словно все всегда рядом с ним будет хорошо. Должно быть хорошо.

– Я бы хотела однажды с ней познакомиться, – говорит Моргана.

Она сложная девушка – сложнее многих людей, с ней у Чжоу Ханя никогда не получалось общаться хорошо. Она много злилась, много язвила, много спорила – и у него так и не вышло найти к ней подход. Она была чужой страной, в которую его не пускали.

Ему хорошо было в Китае – хотя его и злило, что даже в мыслях он называл свою страну именно так, привык уже, – он понимал его, чувствовал, там были те, кем он дорожил. С Францией ему пришлось смириться, пришлось даже полюбить, потому что Сунь Ань ее любил, и иного выхода не оставалось. А Моргана была Англией – холодной, мрачной, где туманы пряжей наматывались на крыши домов, а мхи обгрызали камни по краям.

Англией, где он хотел бы умереть, но не хотел бы жить.

– Может быть, однажды получится, – пожимает плечами Сунь Ань.

– Ты думаешь, мы еще сможем попасть домой? – удивляется Чжоу Хань.

– А ты не согласен?

– Мне кажется, мы уже здесь навсегда.

Сунь Ань тревожно хмурится, и Чжоу Хань жалеет, что сказал это. Может быть, не стоило так его расстраивать?

Все же всем людям нужно во что-то верить.

– Ты же можешь писать ей письма, – решает Моргана.

– Кому? Зачем?

– Ван Сун. Просто так, чтобы сказать ей то, что хотел бы сказать.

– Мне кажется, я ничего не хочу, – задумчиво решает Сунь Ань. В целом, это логично – они же столько лет не виделись, наверное, Ван Сун их и не помнит.

– А родителям?

Сунь Ань опускает голову, и пряди волос падают ему на лоб.

– Не уверен, что они захотят меня слушать.

Поезд оглушительно ревет, потом немного тормозит, и они с Сунь Анем чуть не летят на пол.

– Дурацкие поезда, – ворчит Моргана и залезает на койку с ногами.

Ночью Чжоу Хань почти не спит – ему оказывается сложно расслабиться в незнакомом месте, поезд громко стучит колесами, за окном проплывают огоньки поселений. Интересно, как там живется людям – они будто постоянно в состоянии землетрясения, еще и грязно должно быть жутко.

В Китае железных дорог не было, а у них в деревне не использовались даже какие-то особенные машины. Однажды отец брал его с собой в город – они дошли до порта, где Чжоу Хань так хотел увидеть большие корабли, но увидел только маленькие лодочки. Те стукались в прилив о пристань и скрипели, когда на них вставали, проседая почти до самого края. Около них мотались пожилые рыбаки и какие-то мелкие дети. В смысле, еще меньше Чжоу Ханя.

– А такие лодочки во всех городах? – спросил тогда Чжоу Хань.

– Не знаю, – пожал плечами отец. А потом рассказал, что в этих лодках многие прямо и живут.

В Париже все думали, что в Китае нет нового оружия и там живут не очень умные, слабые люди, на Чжоу Ханя они смотрели сверху вниз, сначала презирая, потом, поняв, что он очень умный, сочувственно, мол, вот ведь не повезло родиться не французом, поэтому о том, какие лодки были в других городах, тот так и не узнал. Но долго думал, что жить в лодке так замечательно – можно ведь просто отвязать ее и уплыть так далеко, что никто не найдет. Только Сунь Ань, может быть, но просто потому, что Чжоу Хань этого захочет.

Во Франции тоже были пристани и доки – там стояли внушительные, большие корабли, они шумели, гремели, скрипели, и Чжоу Хань думал, что маленький мальчик в его душе был бы в восторге. В городе, куда они прибыли сначала и название которого Чжоу Хань не запомнил, те тянулись вереницей вокруг города, в Париже они были гораздо чище и меньше, но все равно казались пугающими.

Еще в том городе Чжоу Хань увидел станки, прядильные машины и какие-то монструозные точильные приспособления. С похожими сейчас возился Сунь Ань, только в Париже они были сложнее, а там, дома, совсем простенькие. Они чинились ударом по боку машинки, натужно скрипели во время работы и выдыхали черные пары какого-то дыма прямо в лицо.

– Они как монстры, – прошептал Чжоу Хань.

– Может, они и есть монстры, – хмыкнул отец.

– Тебе не нравится?

– А что в этих уродцах может нравиться?

Чжоу Хань потом рассказал об этом Сунь Аню, а тот авторитетно решил, что просто его отец не разбирается во всем этом. Сейчас сам Сунь Ань ругался на «эти проклятые железки», впрочем, скорее в любовью.

Поезд снова свистит, Чжоу Хань морщится и переворачивается на другой бок.

Огоньки за окном пропадают.

Как и следовало ожидать, Сунь Ань вносит хаос даже в выверенную и спланированную поездку – они договариваются встретиться с Морганой у отеля, но Сунь Ань где-то теряет свой чемодан и его приходится искать по всему вокзалу, потом они садятся не на тот трамвай, и тот, довольно подпрыгивая на колдобинах, увозит их куда-то в пригород Лондона.

Сунь Ань смеется, стоя прямо на порожке, так, что Чжоу Ханю приходится держать его за плечо, чтобы тот не свалился, и в какой-то момент они по-дурацки больно стукаются носами.

– Почему нельзя было посмотреть расписание нормально? – ворчит Чжоу Хань.

– Ну так же не интересно! – фыркает Сунь Ань.

Потом людей на платформе становится чуть меньше, и у них появляется возможность встать нормально.

– Моргана нас сгрызет.

– Думаю, она не против, она очень хотела сама погулять по Лондону.

– Только не говори, что ты специально увез нас черт знает куда, чтобы дать ей время на то, чтобы поотдыхать в одиночестве.

Сунь Ань пожимает плечами.

– Тебе правда так не нравится?

Чжоу Хань округляет глаза, но, откровенно говоря, сколько ни копайся, он бы не смог найти в своей душе злость на этого человека. Просто Сунь Ань был таким – шебутным, неорганизованным, беспокойным, и ему всегда это нравилось, просто потому, что сам Чжоу Хань был замкнутым и мрачным, и ему нужен был кто-то, кто немного оживлял его темное царство уныния. Так что нет, не то чтобы ему прямо совсем не нравилось.

Он, скорее, ворчал для профилактики.

– Красиво же, – замечает Сунь Ань, а потом весело щурится, так, что тоненький детский шрам у глаза изгибается, словно тоже улыбается, а в глазах начинает сверкать что-то очень злоехидное и довольное.

– Ага, – кивает Чжоу Хань.

– Да ты не туда смотришь! – Сунь Ань берет его за плечи и разворачивает в другую сторону. – Там поля.

И правда – поля. Зеленые с золотыми проседями, так далеко, куда только хватает взгляда, а над ними – синее небо с завихрениями серых облаков, будто старая ткань пошла дырами, а потом ее аккуратно залатали пряжей.

– А ты ехать не хотел.

– Ты не мог знать, что тут есть такие поля.

– Ну и что? – смеется Сунь Ань. – Прекрати дуться, – и тыкает его пальцем в щеку.

– Я не дуюсь.

– Куксишься.

– Откуда ты только такие слова выучил?

– У нас в типографии работает русский, ты не представляешь, сколько матерных слов он знает! – довольно делится Сунь Ань, за что Чжоу Хань только пихает его в бок.

Когда они доезжают до конечной, приходится повозиться, чтобы понять, откуда им теперь нужно уезжать обратно, точнее, разумеется, возится только Чжоу Хань, как единственный знающий английский, а Сунь Ань его морально поддерживает – мотивацией, ведь более невыносимых людей, чем сам Сунь Ань, не существует, а значит, Чжоу Хань все вытерпит.

– Только попробуй выйти не на нужной станции, – грозит Чжоу Хань, когда они садятся на трамвай в обратную сторону.

Разумеется, выходят они не на нужной. Сунь Ань спрыгивает вниз, довольно озирается и подмигивает ему.

– Дальше можно пешком, – и раньше, чем Чжоу Хань успевает схватить его за воротник и втащить обратно на платформу, трамвай уже укатывается дальше, переваливаливаясь на горках.

– А доехать было нельзя?

– Пойдем, тебе понравится!

В целом, ладно. Не то чтобы Сунь Ань был полностью прав – Чжоу Ханю не сильно понравились улицы, где они сто раз заблудились: это были мрачные, темные, грязные переулки, парочка красивых площадей, один сквер и снова старенькие узенькие улочки, – но Сунь Аню нравилось, и это уже было неплохо. Тот широко распахивал глаза, много улыбался, даже собрал веночек из цветов в сквере, правда, тот довольно быстро развалился, но важна же была, в первую очередь, попытка.

– Ну что, Моргана уже нагулялась? – ехидно спрашивает Чжоу Хань, когда они под вечер все же доходят до гостиницы.

– Думаю, что да, – в тон ему откликается Сунь Ань.

– Ну и замечательно.

Чжоу Хань вспоминает, что в сказках господина Эра был похожий случай – когда священник и дьявол заблудились в полях и долго не могли выйти, плутали и плутали, а потом остановились в маленьком поселении у горы, в котором жили волшебные лисички, которых называли звенящим хули-цзин.

* * *

Первая же деревенька приводит Жильбера в ужас. Наверное, ему стоило как-то к этому подготовиться, понять, что раз он согласился поехать куда-то с нечеловеческим существом, то ничего хорошего этого не сулит – но все равно оказался не готов. Из-за него умерла девушка – а потом он сам же смотрел, как тело той, кто еще пару дней назад ругался с ним и доказывал, что она не будет жертвовать собой ради помощи город, кладут в землю.

Мэй же ничего не говорил, он вообще казался поразительно немногословным: рассказал, что в деревне засуха, что хотят провести обряд выставления шаманки[28], что девушка, которая реально могла бы помочь, отказывается это делать. А потом лишь смотрел. И сочувственно качал головой, глядя на то, как отчаянно Жильбер пытается ее уговорить и доказать, что это не опасно.

Кто же тогда знал, что женщины умирают под палящим солнцем и именно этого от них и ждут?

После похорон Мэй хватает Жильбера и тащит его куда-то в поле, располагающееся недалеко от деревни. Там очень красиво – холмы, река, их опоясывающая, и поля во все стороны, на сколько хватает взгляда. Пустые поля, только трава колышется на ветру.

Мэй говорит, что хочет что-то там найти, разве что Жильбер так и не понимает – что именно. Они долго ходят по полям недалеко от маленькой деревушки, Мэй что-то пытается раскопать, но в итоге расстроенно садится на землю и прикрывает глаза. Он выглядит удивительно жалким в этой позе – ноги подогнуты, руки прижаты к животу – будто не великий и сильный дух, которого Мэй хочет из себя строить, а потерявшийся ребенок.

– Может быть, и не здесь.

– Что ты ищешь?

– Кое-что важное.

Мэй темнит всегда – поэтому Жильбер решает дальше не унижать себя расспросами, но и помогать не лезет, пусть себе копается, если очень сильно хочется, это точно не проблемы Жильбера.

Еще спустя примерно час Мэй откапывает чьи-то кости. Вполне вероятно, человеческие, потому что едва ли у животных их было столько.

– А они не заразные? – с сомнением интересуется Жильбер, наблюдая, как Мэй раскапывает вокруг них ямку.

– Ну, тебе их трогать точно не стоит, – соглашается Мэй.

Кости совсем старые – начинающие рассыпаться, гнилостно-желтые. Жуткие, честно говоря. И кому вообще пришло в голову закапывать их здесь?

– Чьи они?

– Одной шаманки. Ее семья пришла на эти земли вслед за маньчжурами, но так и не прижилась.

– Настоящей? – удивляется Жильбер. – А почему ее кости в поле?

Мэй смотрит на него удивленно.

– Конечно, настоящей, зачем мне кости шарлатанки? Это жертва земле, такое знать надо.

– Ну и откуда мне знать? Может быть, ты из них браслет сделать хочешь.

Жильбер запоздало понимает – не стоило этого говорить. Да, он устал, злился, голову давно напекло, но эти слова были жестокими, грубыми. Не его словами – или, может быть, как раз его: словами человека, который не понимал, что для Мэя эти кости могут значить. В голове почему-то всплывают образы разрушенных парижских соборов, которые напоминали развороченные кости великанов из легенд. Жильберу, в сущности, было все равно на религию, как бы он ни пытался доказать себе обратное, но соборы было жалко даже ему.

Что уж говорить о волшебном существе, каким бы противным и странным оно ни было.

И правда – глаза Мэя темнеют, будто тучи набегают на ясную луну. Они у Мэя всегда были человеческими – чуточку пугающими, с золотыми искрами на дне, но не сильно чужими, а сейчас мрак заливается в уголки глаз, налипает на длинные ресницы.

– Не говори о том, чего не понимаешь.

– Ты сам сюда меня позвал, – Вирджиния называла это «глупость и безрассудство». Когда Жильбер понимал, что сделал глупость, но отказывался признавать. – И сам заставил носиться по лесам еще недавно. Снова шаманки? Откуда их тут столько?

– Их столько везде, – Мэй поднимается, подходит ближе. Ткани его одежд тянутся по земле, напоминая змеиный хвост. Сейчас Жильбер как никогда чувствует, что имя он выбрал ему неправильное. Сейчас Мэй не красив, он ужасен, тем самым нечеловеческим ужасом, какой ощущаешь ночью в пустой комнате, когда видишь, как молния ударяет в дерево, когда смотришь на обломки кораблей, разбитых штормом о скалы. Огни в его глазах сверкают голодно, черты лица заостряются. Наверное, меняется что-то еще, но Жильбер может смотреть только на эти глаза.

– Зачем ты привел меня с собой? Ходил бы по своим шаманкам в одиночку.

– Мне нужна твоя помощь.

– В чем?

– Не скажу.

– Так как я тебе тогда помогу?

– Я разберусь сам.

Вирджиния, кстати, тоже всегда так говорила – что разберется сама. А потом плакала ночью в своей комнате, когда думала, что ее никто не слышит.

Неужели Мэй тоже думает, что он годен только на то, чтобы присутствовать рядом и морально поддерживать?

– Ну так и разбирайся сам!

Жильбер делает шаг назад, а Мэй только равнодушно на него смотрит.

– И тебе совсем неинтересно.

– Зачем ты привел меня в ту деревню?

– Ты испугался?

Конечно, испугался! Когда почти рядом с тобой умирает девушка, которой ты сам посоветовал в сердцах пожертвовать собой, не рассчитывая, что она действительно послушает – это страшно.

Ни одна девушка во Франции так бы не поступила. Побила бы его стулом или скалкой – а эта с решительным взглядом пошла на смерть. И теперь снова – кости какой-то девушки на месте, где их не должно было быть.

– Нет.

– Врешь.

– А если она была одержима?

– Кем? – смеется Мэй. – Неужели ты хотел провести обряд изгнания? Как эти ваши священники? Я видел, как это делается, больше похоже на допрос и пытки, чем на спасение.

– Зачем тебе эти кости? – повторяет вопрос Жильбер.

Мэй поворачивает голову в сторону раскопанной им земли. Подходит ближе. Снова присаживается у ямы. Со спины он выглядит удивительно хрупким – сквозь ханьфу проступают острые позвонки, плечи кажутся совсем узкими. Будто это Мэй – еще одни кости, оставшиеся валяться в земле.

– Я кое-что пытаюсь найти.

– Это я уже слышал.

– Больше мне нечего сказать.

– Хорошо, то, что ты ищешь – здесь? – Жильбер осторожно подходит ближе. Мэй встает, а потом резко поворачивается, и его длинные волосы бьют Жильбера по носу.

Вот ведь! Обиделся. Или просто ерепенится.

– Нет.

– Тогда мы можем уйти?

Мэй несколько минут молчит.

– Да, думаю, можем.

– Не забудь закопать их.

Но как Мэй будет это делать, Жильбер уже не смотрит – разворачивается и начинает идти в ту же сторону, откуда они пришли.

– Дорога в другой стороне, – кричит ему Мэй.

– Так мы же…

– Дальше нам на другую надо.

Что ж, Жильбер решает не спорить.

А сейчас они снова куда-то едут в жутко раскачивающейся повозке, и голова Жильбера трещит от боли – то ли из-за болтовни Мэя, то ли из-за солнца, и в итоге он измученно утыкается лбом Мэю в плечо. Думает, что, наверное, не стоило с ним ругаться. Только как еще выразить ужас, нарастающий в душе каждый раз, когда тот творит магию? Как объяснить ему, что он до сих пор не верит – ни в магию, ни в, вероятно, существование Мэя?

– А ты божество? – спрашивает вдруг он.

– Мы же уже говорили об этом, – в голосе Мэя Жильбер слышит улыбку.

– Да, но ты тогда так и не ответил.

– Я был когда-то божеством.

– А сейчас?

– А сейчас я копаюсь в ямах и ищу чужие кости, – улыбка превращается в невеселую усмешку.

Осознавать это сложно. Жильбер не верил в Бога – благо Робеспьер и Марат достаточно постарались, чтобы парижане, а вслед за ними и вся Франция, не слишком-то уважали этого мужчину на кресте. Проще было верить в силу императора, он-то хотя бы был живой (пока ему не отрубили голову, разумеется), но и в императора из-за тех же Робеспьера и Марата верить не сильно хотелось. Можно было верить в людей, чем Жильбер упорно и занимался, благо перед глазами был идеальный пример – Вирджиния, идеальный образец мира, выкованного революцией, – она не верила ни в бога, ни в императора, только в женщин.

В Китае в людей верить не получалось – они были молчаливыми, трудолюбивыми, замкнутыми, смотрящими на него с ненавистью. Может быть, ненависть была персонально для него, может быть, нет. Тут не было фабрик и заводов, мало высоких зданий, в основном – домики не выше пяти этажей даже в городах. Зато тут верили в богов – даже таких жалких, как Мэй.

Во Франции дома богов разрушали, а если было нужно, создавали новых – как Сен-Жюста, ангела смерти, только разве это было то же самое, что вера в мертвых в Китае?

Разве можно верить в мертвого, который не сделал ничего полезного?

Может быть, поэтому и Мэй был таким слабым – в него никто не верил?

Жильбер не мог его уважать. Просто не получалось заставить – как можно быть таким жалким, как можно подчиняться захватчикам, что эти маньчжуры, что европейские страны?

Если бы Жильбера спросили, кому он желает победы в этом противостоянии, он сказал бы, что Великобритании и Франции. Не потому, что сам был французом. Нет, просто потому, что это было бы достойно, потому что вдруг бы у них получилось привнести хоть немного жизни в этот мертвый, потерявшийся в своих иллюзиях край.

– Кем была та девушка? – решается спросить Жильбер.

– Настоящим чудом.

– Ты про всех так говоришь.

– Она умела видеть духов.

– Так я тоже, получается, тоже чудо?

– О, ты тоже то еще чудо, – довольно соглашается Мэй. – Но духов ты видеть не умеешь, а меня заметил, потому что я этого захотел.

Вот это новости – от них Жильберу ужасно хочется столкнуть Мэя с повозки, но он дипломатично держится.

– И зачем тебе нужна была ее смерть?

– Мне не это было нужно.

Отлично, кажется, они выходят на новый виток спора.

– Ты говорил, что тебе к ней нужно.

– Но не говорил, что хочу ее смерти.

– Ну так и молчал бы вообще, – в сердцах отзывается Жильбер и морщится от того, что из-за возгласа голова начинает болеть еще сильнее.

– Ну и молчу, – оскорбленно отзывается Мэй, впрочем, его хватает минут на пять. – Так вот, у нее была сестра, и еще…

Жильбер несчастно пихает его в бок.

– Можно немного тишины, ну пожалуйста?

– Пить меньше надо, – ворчливо отзывается Мэй. Учитывая, что Жильбер и не пил ничего, как и не ел, – в основном стараниями Мэя, умудрившегося-таки заблудиться на дорогах, – упрек звучит в высшей мере обидно.

Но тишиной все же обеспечивает – и еще какое-то время они едут в молчании, после чего не выдерживает уже Жильбер.

– Хорошо, она умеет общаться с духами – и что в этом такого важного?

– В наше время это дано очень малому кругу людей.

– Раньше таких было больше?

– Конечно! – кивает Мэй. – Можно было выйти на улицу и увидеть множество тех, кто знает речных духов и лисиц-оборотней.

– А что изменилось сейчас?

– Не те времена. Людям просто это больше не нужно.

– У меня дома очень любят сказки.

– Это не сказки, – возражает Мэй. – Сказки любят и у нас, потому и с духами никто больше не разговаривает. Это слишком страшно.

– А та девушка не боялась?

– Думаю, у нее нет выбора.

– И как ты про нее узнал?

– Я знаю обо всем, что происходит на моей земле.

Эта фраза звучит уже как-то совсем туманно, но Жильбер решает не переспрашивать. Мало ли что Мэй имел в виду. Все же кое-какие вещи из своего не особо усердного обучения на священника он извлек – например, что не стоит спорить с нечистой силой.

Жильбер прикрывает глаза, пытаясь решить, когда голова болит сильнее – в таком положении или все же с глазами открытыми, а потом повозка резко тормозит, он ударяется затылком о бортик и пока пытается пережить новую вспышку боли, слышит от возницы:

– Дальше только если пешком. Мне в другую сторону.

Только этого еще не хватало! С возницей договаривался Мэй, поэтому Жильбер не был в курсе, что довезут их не прямо к нужному дому.

– Да ладно, – возмущенно решает Жильбер, а потом гневно оборачивается к Мэю. – И куда мы отправимся дальше?

– Я думаю, тебе стоит отдохнуть.

– Это не обязательно.

– Ты расстроен.

– Любой бы расстроился, если бы почти на его глазах умерла девушка!

– Но ты сам сказал ей сделать это.

– Нет, – зло возражает Жильбер. – Это ты виноват, ты привел меня туда.

Мэй замолкает, кажется, не находя слов.

– Я…

– Ты знал, чем это может закончиться, но все равно попросил меня пойти с тобой.

– Но я не мог заставить тебя что-то говорить.

Жильбер хмыкает, но больше ничего не говорит. Если Мэю нравится отрицать свою вину – пусть отрицает.

Когда они доходят до маленького городка, спрятанного под горой, наступает вечер. Голова в этот момент уже почти раскалывается, и Жильберу все же приходится опереться на Мэя, чтобы идти дальше, но делает он это сурово, с достоинством. Молча.

Мэй поддерживает его под руку, но тоже молчит. В такие моменты он Жильбера пугает – потому что не слышно ни его дыхания, ни шагов. Только ветер гонит по земле листья, только травы шуршат тихо-тихо, только где-то вдалеке журчит ручеек.

Гора почти нависает над городком – как меч, занесенный над головой. Высокая, с редкими деревцами, взбирающимися на вершину, и крошечный город, жмущийся к ее подошве, будто прося защиты.

– Мы останемся здесь?

– Не переживай, эта гора стоит тут уже тысячи лет и до сих пор не рухнула, – хмыкает Мэй.

Жильбер решает больше с ним не разговаривать – натерпелся. Думает, что покажет таким образом свою гордость, только вот Мэй тоже ничего так и не говорит до вечера. Договаривается с какой-то хозяйкой остаться на ночь у нее, долго сидит в тишине, сверкая золотыми глазами в потемках, будто напуганная кошка, а потом пропадает. И не появляется даже наутро.

Может быть, решил таким образом извиниться – хотя не очень понятно, в чем именно заключается извинение.

Жильбер же, предоставленный самому себе, сначала недолго шатается по городу, потом болтает с местными торговцами, ради отчетности рассказывает им про Христа, но не сильно воодушевленно, будто не чувствуя на это право.

И сам город оказывается удивительно тихим – во Франции даже деревушки казались громче, суетливее. Здесь же не происходит ничего – бегают дети, меж домов снует пара кошек, едва слышно переговариваются люди, но похожа обстановка, скорее, на сон, где все вокруг – лишь декорации, а он, Жильбер, главный герой.

И без Мэя оказывается пусто – куда вот он только делся, когда так нужен?

Еще час Жильбер тратит на то, чтобы прогуляться у самой горы. Там туда-сюда снуют странные мотыльки с большими крыльями – и бесстрашно садятся ему на руки, когда он протягивает их вперед.

– Это маленькие духи, – говорит Мэй, снова возникая из ниоткуда. – Многие пропали, а эти остались, их люди за бабочек принимают, вот им и живется хорошо.

Жильбер переводит на него взгляд. Выглядит Мэй более уставшим, чем вечером – будто не спал, если ему вообще нужно спать, или будто занимался чем-то не очень приятным.

– Где ты был? – против воли вырывается у него вопрос. Мэй поднимает на него насмешливый лукавый взгляд.

– Да так, то тут, то там.

Интересно, а зачем Мэй таскается по всем этим колдобинам с Жильбером, если может так легко оказаться, где душа пожелает?

А, ну, у него же нет души. Тогда как пожелает его взбалмошный, щедрый на проказы и хитрости, мозг.

– Это нечестно.

– Что именно?

– Что ты просишь помогать, но не доверяешь мне.

Мэй хмыкает.

– Поверь, тебе самому будет спокойнее, если ты не будешь знать.

Жильбер ему легко верит, а потому замолкает. За последние дни они и так ругались слишком часто – зачем же еще раз?

Мэй протягивает руку к его и касается крылышек мотылька. На его ладони – царапины и ранки, которых тоже вчера не было.

– Мы же не просто так приехали именно сюда?

– Мне нужно встретиться с моей… знакомой.

– Возлюбленной, что ли? – Жильбер моментально замечает эту заминку в ответе и не может не поддразнить.

– Конечно, нет! – Мэй выглядит настолько возмущенным, что Жильберу даже смешно становится.

– Почему?

– Потому что такие, как я, не умеют любить. Нас такими создали, – Мэй пожимает плечами. – А эта девушка… Просто я ей не очень нравлюсь, а потому подругой ее сложно назвать, но мы знаем друг друга достаточно давно.

– И где нам ее искать?

– О, нигде, я уже тут, – голос у женщины за его спиной низкий, чуточку насмешливый. – Эта ящерица снова рассказывает сказки, чтобы вызвать жалость?

Когда Жильбер оборачивается, он видит молодую женщину – невысокую, худенькую, с рыжими ленточками в волосах. Очень красивую – только вот с лисьими, золотыми глазами и узким росчерком зрачка в центре.

Вечером, когда гостья уже покидает дом, Жильбер решает, что ему все привиделось. Точнее было бы сказать – просто растворяется в сумерках, шаг там, шаг там – и к кустам бежит маленькая лисичка.

– Их таких мало осталось, – говорит Мэй за его плечом.

– Тоже из-за того, что люди не верят в сказки?

Формулировка, выбранная Жильбером, Мэю явно не нравится, но он ничего не говорит, только упрямо поджимает губы, выглядя при этом смешно – как обиженный ребенок.

– Если тебе нравится так считать, то да.

– Ты хочешь попробовать сделать так, чтобы их стало больше?

– У меня не получится.

Жильбер хочет поддеть его, сказать, что какой же это из Мэя сильный дух, раз он на такое не способен, но он смотрит на Мэя, на тихую, горькую печаль в его глазах с почти потухшими огоньками, и не решается.

Потом поддразнит из-за чего-нибудь.

Девушку-лисичку звали Шэнь Сяомин. Мэй сказал, что ее имя означало «рассвет», и Жильбер подумал, что это имя звучит так обнадеживающе для той, чей род вымирает. Впрочем, он так и не понял, зачем она пришла к Мэю. Или, что вероятнее, Мэй пришел к ней.

Они о чем-то болтали – быстро, бегло, потому Жильбер запутался еще на первых пяти минутах и дальше вникать перестал. Шэнь Сяомин много смеялась, пару раз показала Мэю язык, сверкала радостно глазами и, кажется, получала удовольствие от того, что дразнила Мэя.

Тот говорил меньше и совсем сухо, кажется, был чем-то расстроен.

– Расскажешь, о чем вы с ней говорили? – просит Жильбер.

– Я расспрашивал ее про то, как живется духам у этих гор и в соседних городах.

– А она откуда знает?

Мэй беспомощно улыбается.

– Я попросил приглядывать. Мне сложно следить за всем. А сейчас… Неспокойно так, мне кажется, скоро случится восстание, серьезнее, чем те, которые были, они как… Прости, что так высокопарно, но ты знаешь, что такое казнь тысячи порезов? – Жильбер качает головой. – Это когда человеку в тысячу касаний отрезают по кусочку тела, и высочайшим искусством считается то, при котором человек доживает до последнего, и мне кажется, что мою страну сейчас казнят – и каждое восстание, каждая война, каждый договор – это один такой порез. Даже в этой деревеньке есть маленькое тайное сообщество, которое планирует восстание, а я… Не могу же я их удержать?

– Ты видишь все, что творится на твоей земле, – повторяет Жильбер.

– И раньше мог решать проблемы, – кивает Мэй. – Но сейчас мне сложно.

Седина в его волосах больше не кажется чем-то только красивым. Ее ведь так много – соображает Жильбер. Может ли быть, что даже древние сильные существа стареют?

Так он же не согласен с тем, что Мэй – древнее сильное существо? Так чего он из-за него переживает вообще?

В этот момент Мэй выглядит уязвимо – протяни руку, коснись, сломай. Будто и не было всей той злобы в глазах, золота, голода, которые Жильбер видел так недавно. Может, специально на жалость давит?

– А откуда она взялась?

– Ну, девушки-лисички от разного берутся, – улыбается Мэй. – Кто умер, кого не похоронили, кто не нашел покоя, кто переродился случайно в чужом теле и помнил прошлую жизнь.

– Как дева Фекла[29].

– Как кто? – удивляется Мэй, но Жильбер только качает головой. Едва ли так, и пора отучаться думать обо всем этом как о своей религии, тут все работает иначе.

– Мы останемся здесь? – решает спросить он.

– Шэнь Сяомин хочет показать тебе город, сходишь с ней погулять? – вопросом на вопрос отвечает Мэй.

– А ты пойдешь с нами?

Мэй качает головой, а потом устало прислоняется головой к стене.

– Нет, я не смогу.

– Ты так разозлился на том поле, что тебе стало плохо? – так искренне удивляется Жильбер, что Мэй весело хмыкает.

– Нет, просто устал.

Молчат они до самой ночи – молча ужинают, потом Мэй молча куда-то снова пропадает, возвращается, устало ложится на свою кровать и сворачивается в клубок. Жильбер, помучавшись с пару минут, все же садится рядом.

– А каким был мир до того, как все изменилось?

– Я плохо помню, – глухо отзывается Мэй.

– Но ты же говоришь, что раньше все было иначе, значит, помнишь.

– А ты помнишь, как росла твоя старшая сестра? Это не заметные изменения, они происходят каждый день, каждый день от магии отрывают кусочек, а я ничего не могу сделать, потому что… Это невозможно заметить, а когда изменения становятся необратимыми, что-то делать поздно.

Жильбер ловит себя на мысли, что он очень хочет поддержать Мэя, да только не знает, как. Хотя бы пообещать, что все будет с его Китаем хорошо. Что Мэй справится.

Конечно, Жильбер в это не верит – и думает, что было бы хорошо, если бы Китай хоть немного перестал быть похожим на страну из сказок о принцессах и стал бы современной страной. Может быть, тогда бы он перестал проигрывать европейским странам, только вот император не зря сын Неба – только оно и способно нести мудрость, а неверно сказавшие слово министры обречены на казнь.

Но Мэй же тут не при чем, верно? Он просто маленький дух, который, кажется, совсем не справляется.

– Так каким был твой мир раньше?

– И хорошим, и плохим, – решается начать Мэй. – Люди умели общаться с духами, помогали им, а духи помогали в ответ, можно быть отправиться в путь и встретить даосов, часть из них была бесполезна, но часть правда что-то умела. Императоры звали их ко двору и искали тайну бессмертия, народ злился, подчинял злую магию и устраивал восстания, а их подавляли, небо раскалывалось в день, когда умирал император. По лесу сновали лисички-оборотни, души мертвых и речные духи.

– Тебе нравился тот мир?

– Мне и этот нравится, – отвечает Мэй. – Здесь… многое стало более вольным. Точнее, пока не стало, но я чувствую, что совсем скоро все поменяется.

– Тогда почему тебе… – Жильбер не договаривает «так плохо», но кажется, что Мэй понимает.

– Потому что в том мире уже не будет места для меня.

– Это звучит уже совсем тоскливо.

– И мне не нужно твоё сочувствие, – глухо заканчивает Мэй.

– Но я правда тебе сочувствую.

Хоть и не понимает, зачем Мэю понадобился он. Может быть, многие существа, ему подобные, умерли, но не все же. Зачем ему тогда таскать с собой его, смертного мальчишку?

Мэй вдруг резко поднимается.

– Пойдем, я тебе покажу.

Берет его за руку, тащит по лестнице вверх, на крышу. Их ноги гулко стучат в стенах спящего дома, но на шум почему-то так никто и не приходит. На крыше Мэй берет его под локоть – очень мудро, учитывая, что голова начинает кружиться почти сразу.

Дом, в котором они остановились, не высокий – всего три этажа, но сейчас кажется, будто они стоят на самой горе. Город перед ними раскидывается во все стороны – маленькие узорчатые крыши, свет фонариков и свечей в окнах, а дальше, куда только хватает взгляда – светлячки с золотистым теплым светом, маленькие души-бабочки с голубовато-серебристым, у горы, у деревьев, дальше, где изгибается хвост далекой реки.

– Нравится? – тихо спрашивает Мэй.

– Очень, – выдыхает Жильбер. Париж таким никогда не был – суетливый круглыми сутками, с дымом труб, шумный, говорливый. Жильбер обожал его всей душой, но теперь оказалось, что существуют и другие города, живущие по иным законам и правилам.

– Раньше тут было еще красивее.

– Разве может быть еще красивее?

– Ну конечно, – смеется Мэй. Его смех звоном осыпается на крышу, чуть тревожит летающих бабочек, рассыпается по крышам домов. Жильбер оборачивается на него и видит еще одно чудо: Мэя, который выглядит таким родным этой земле, с огнями, отражающимися в глазах, с сверкающими под луной серебром волосами, с длинными одеждами, рукава и подол которых терялись во мраке. Будто Мэй сам – и эти годы, и эти деревья, и крыши, и тихий шепот засыпающих людей.

– А разве ты можешь ходить по крышам? – вдруг глупо спрашивает Жильбер. – Сестра рассказывала, что у них изогнутые козырьки, чтобы нечисть в дом попасть не могла.

Мэй смеется еще раз – громче, и ветер подхватывает листья у их ног, взметает в небо, шуршит кронами, ударяется о чье-то брошенное на дороге ведро.

– Мне можно.

И Жильбер ему почему-то верит.

Мэй сейчас кажется таким юным – и очень старым. Мальчишкой, которому нравятся проказы, стариком, так сильно уставшим от мира, смехом, печалью, сном, приходящим к людям и садящимся в изголовье. Нет, все же правильное Жильбер дал ему имя – он прекрасен, хотя едва ли хоть один человеческий язык может это описать.

– И сколько тебе веков? – тихо спрашивает он.

– О, очень много! Я давно не считал, – беспечно отзывается Мэй.

Может быть, и правильно. Какая ему теперь разница?

Мэй сжимает его руку чуть крепче, делает шаг вперед. Он таким удивительно счастливым в этот момент – будто открыл Жильберу все тайны мироздания.

– У тебя такое смешное лицо, когда ты чему-то удивляешься, ты знал об этом? – весело спрашивает Мэй.

Жильбер хочет обидеться, поддеть в ответ, только обнаруживает, что злость и обида, которые совсем недавно клокотали в его душе и расплескивались кипятком на сердце, куда-то делись. Может быть, перегорело.

Может быть, злиться, когда перед тобой весь мир дышит светом и счастьем, тяжело.

Глава 5

Вдвоем с Парижем

Я все равно

тебя

когда-нибудь возьму —

одну

или вдвоем с Парижем.

В. Маяковский «Письмо Татьяне Яковлевой»

«Я не знаю, смогу ли когда-нибудь увидеть тебя, но хочу верить, что есть что-то выше – и нас, и этого города, и даже железных дорог, рек и коней, что-то, что соединяет нас в другом мире, и я верю, что ты поймешь меня, ты сможешь прочувствовать то же, что чувствую я, ведь это все, что мужчины оставили нам – чувства.

А потом начали за них укорять, да.

Ты знаешь, ты должна знать, какая злость клокочет внутри, когда думаешь – а я ведь живу в мире, который создали они, и подчиняюсь правилам, которые придумали они, я молчу из года в год, потому что их не интересует, что я думаю. Я хочу кричать, но кричать мне запрещают, ведь это невоспитанно, я хочу ругаться, а я ругаюсь, когда говорю все это Сунь Аню и Чжоу Ханю, а Чжоу Хань напоминает мне, что женщинам ругаться так зло нельзя, это некрасиво. И это Чжоу Хань! Тот Чжоу Хань, который считает, что он просвещенный и умный, а какие все остальные? Они никогда не захотят нам помочь.

Но знаю, что поможешь мне ты. Знаю, хоть и никогда не говорила с тобой, что ты поймешь меня, что ты меня поддержишь. Чувствую, так отчаянно, так горячо, что мы поймем друг друга с первого мгновения встречи.

Когда Сунь Ань рассказал мне про тебя, я сама посоветовала писать тебе письма, но он решил, что ему нечем поделиться. Вот как – а мне есть чем. Я знаю, что мои письма никогда до тебя не дойдут, но это ведь и не так важно, верно? Я просто хочу рассказать тебе.

У тебя очень красивое имя, Ван Сун, на английском оно пишется как «Сонг», песня. Сунь Ань объяснил мне, что «Ван» – это хозяин, и я все думала, нравится ли тебе твое имя. Мне кажется, оно тебе подходит – потому что ты можешь сама себе быть хозяйкой, ты можешь забрать у мужчин право приказывать тебе, потому что в твоем имени буквально заключена власть. Чжоу Хань объяснил мне, что ванами у вас в Китае называли правителей, царей, королей. Ты песня, и ты королева – как же тебе повезло с твоим именем.

Меня зовут Моргана. Это от древневаллийских слов «море» и «круг», мне оно тоже нравится так сильно, ведь все мы движемся по кругу – рождается и умираем, а когда умираем, то уходим в море. Чжоу Хань однажды сказал мне, что хотел бы умереть в Англии, и чтобы его прах развеяли над Темзой – мне эта река никогда не нравилась, она вся пропахла дымом, она такая неповоротливая и безмолвная, но он прав, на самом деле – все мы вернемся в наши реки, и мне нравится быть рекой, ведь все женщины всегда были чуточку ближе в смерти, чем мужчины, и меня радует эта власть над тем, чего мужчины боятся.

Они могут отобрать у меня мое право говорить, выбирать, вступать в брак по любви и носить брюки, коротко стричь волосы и учиться в университете, но они никогда не обретут власть над чисто женским ремеслом смерти, и мне нравится, что я связана с тем, что мужчины никогда не смогут подчинить.

Мой муж не любил это имя, он все старался его сократить, только варианты никогда не ложились на язык. Было Мора – но он этого имени тоже веяло смертью, была Гана, но мне не нравилось, как звучит такое имя, в нем было что-то рваное, неровное, было Ана, и именно так он чаще всего меня и называл, но это была не я.

Он любил Ану, которую себе придумал – мягкую, внимательную, влюбленную в него по уши. Я такой никогда не была, но от меня этого и не требовалось, с ним жило две девушки: одна – это я сама, Моргана, другая – та, кого он хотел видеть, но мне было все равно, когда появлялась эта, вторая.

А твое имя любили те, кто был тебе дорог? Как его произносишь ты? Я так хотела бы услышать».

Моргана поднимает голову от бумаг и смотрит на часы – уже почти полночь, но спать не хочется совершенно. Она носилась по Лондону так, будто у нее выросла пара крыльев за спиной – воодушевленно, счастливо, совершенно не замечая преград на дорогах. Лондон всегда был ворчливым стариком, наматывающим туман шарфами на шею, но после такого долгого отсутствия шарф ослаб, и у нее даже появилась возможность дышать.

И поэтому она хотела вдохнуть как можно больше.

Первым делом она пошла к Тауэру – молчаливому, хмурому, дышащему всей громадой камней едва-едва слышно. Она так любила звон часов здесь – пробирающий до самых костей, пересчитывающий ей каждый позвонок. Тогда она закрыла глаза и сделала последний шаг по мостовой – и врезалась в кого-то.

Этот кто-то ойкнул, а затем поймал ее под руки, чтобы она не упала. Моргана открыла глаза и под колокольный звон рассмотрела удивленные темно-зеленые, в лондонскую сырую мшистость, глаза.

– И что же вы смотрите, куда идете? – глаза застекленели осуждением. Французский акцент, и тут дурацкая Франция.

– Хочу и хожу, – зло хмыкнула Моргана на французском – с английским, разумеется, акцентом, пусть знает. Девушка, которую она сбила, была чуть, наверное, старше ее самой. Со строгим взглядом, морщиной на лбу, какая появляется, если часто хмуриться, с волнистыми темно-темно рыжими, как запекшаяся кровь, волосами.

– Вы одна? Без мужа? – удивилась девушка.

– Нет мужа. И родителей нет, вопросы закончены? А вы почему одни?

– Я здесь по просьбе своего профессора.

– Он ваш любовник, что ли? – чуть наигранно ахнула Моргана.

– Забавно, что вы не знаете ничего об этом, но уже подумали так, как же вообще женщины могут рассчитывать на борьбу за свои права, если боремся друг с другом? – девушка зло, отчаянно прищурилась руками.

– Так вы первая начали, – обиженно заметила Моргана. – Как Вас зовут?

– Мисс Сорель. Елена.

– Бедная, как же вам не повезло с братом[30], – весело хмыкнула Моргана. – Могли бы себе и получше найти.

– Что поделать, кто первый попался, знаете, – подыграла ей мисс Сорель, и в этом было что-то пьяняще-радостное. – А вы?..

– Миссис Эннинг. Моргана.

– Но вы ведь сказали, что…

– Умер, – она пожала плечами. – С мужчинами это происходит довольно часто. Так что там с вашим профессором?

– Он не мой. Мы работаем на одной кафедре, я занимаюсь исследованиями французской революции, но вообще сюда он меня послал, потому что рядом работает его бывший студент, который может помочь мне получить пропуск в библиотеку.

– Вы работаете в университете? – Моргана, видимо, так ярко выразила свое удивление, что мисс Сорель улыбнулась.

– Это было сложно. Но у меня получилось. Студенты меня, разумеется, терпеть не могут, у меня дома уже есть коллекция записок с пожеланиями оказаться в подворотне.

– Вас это не злит?

– Это лишь показывает, что я все делаю правильно. – Они начали идти по дорожке, огибая стайки людей.

– Вы живете в Лондоне?

– Пока что да, но чаще всего – в Париже, люблю этот город, он такой же бесстыдный, как и я, мы друг другу подходим.

Она улыбнулась еще шире – задиристо, насмешливо, тепло.

– А я обычно и живу там, сейчас вот ненадолго вернулась.

– А где вы остановились?

Они гуляли почти два часа и обсуждали Париж – кто где любит гулять, у кого какие любимые магазины. Мисс Сорель рассказала ей про бутики платьев, где задешево продают очень красивые фасоны, Моргана разболтала, где можно найти пабы. На прощание мисс Сорель насмешливо с вызовом поцеловала её в щёку, а потом быстрым решительным шагом ушла куда-то, кажется, обратно в сторону Тауэра – за своим пропуском. Моргана гладила костяшки пальцев, растирая по ним губную помаду, от чего кажется, будто она с кем-то подралась. В целом, возможно – если поединок, где каждая из них выясняла мнение другой по разным вопросам, так можно назвать.

В гостинице она находит Сунь Аня и Чжоу Ханя – первый жутко довольный, второй отчего-то крайне злой.

– Как прошел ваш день? – спрашивает она, не удерживаясь от мечтательной, счастливой улыбки.

– Меня прокатили по половине Лондона, потому что кто-то дважды перепутал остановки, – жалуется Чжоу Хань.

– Какой кошмар, – сочувственно кивает она, впрочем, после это переглядывается с Сунь Анем, и между ними проскакивает искра молчаливого взаимопонимания: так этому домоседу и надо.

Чжоу Хань не перестает ворчать до самого вечера и довольно быстро сбегает в свою комнату, а Моргана остается с Сунь Анем и тащит его пить кофе в ресторане рядом – официанты косо посмотрели на них, но пропустили, а Моргана, отвернувшись, показала им язык.

– Ты хочешь что-то рассказать, – безошибочно определяет он. Ей нравится это в Сунь Ане – мгновенное понимание ее желания посплетничать. Сначала она думала, что у нее не получится с ним подружиться – Сунь Ань казался раздражающим и чопорным, но потом случились случайные встречи на лестнице, обсуждения печати подпольных листовок и тот дурацкий поцелуй под дождем, от которого у нее еще час горели щеки. Вот и сейчас Сунь Ань сидит перед ней – растрепанный от дороги, с помявшимся крылышком воротника, весь хрупкий и тонкий, похожий на эльфов из сказок, как веточка, готовая вот-вот сломаться, с легкой, задумчивой улыбкой на лице, с по-китайски черными, задумчивыми глазами, – а она вспоминает этот поцелуй и скользит взглядом по его губам и по ямочке на левой щеке. А потом вспоминает веснушки на щеках мисс Сорель. Точно.

– Я сегодня встретила девушку, – рассказывает Моргана.

– Да? Ты с ней провела день? – в его голосе звучит что-то обиженное, и она весело хмыкает.

– Не обижайся, я оценила то, как ты специально заблудился в Лондоне, чтобы я подольше никого не видела. С ней я столкнулась случайно, потом мы поругались, а потом долго обсуждали женское движение в годы французской революции.

– Звучит как твой типичный день, – признается Сунь Ань, и она весело фыркает.

– Рада, что в твоих глазах я живу именно так.

– Так что там с этой девушкой?

– Ой, слушай, – начинает Моргана, и она не замечает, как проходит почти два часа, после кофе они заказывают вино, а тени от ламп на столе удлиняются, будто цепляются за тьму в углах и пытаются протянуться от одного темного пятна до другого.

Кажется, еще полчаса они с Сунь Анем целуются в подворотне рядом с рестораном – она по-девчоночьи легкомысленно закидывает руки ему на плечи, приподнимается на носочки, целует первая. Они пару раз неудачно тыкаются носами, начинают смеяться, она прячет лицо у него на плече и вдыхает смесь привычных и непривычных запахов: от привычного там типографская краска и травяное мыло, от непривычного – пыль дороги и железо поезда. Не удерживается и полукусает-полуцелует в шею, снова смеется. Голову чуточку ведет, и от этого ей почему-то так легко и спокойно – она пообещала себе, что больше никаких мужчин в ее жизни не будет, но с Сунь Анем вышла осечка – все-таки он был жутко красивым.

Моргана, как и любая англичанка, не особо жаловала приезжих китайцев, точнее, ей, в целом, было все равно, но красивыми она их не считала, а вот похожими друг на друга, будто те все вышли как один из глиняной армии Цинь Шихуанди – да. Она и не обрадовалась особо, когда узнала, что будет жить с двумя из них в Париже, а потом столкнулась с Сунь Анем на той злополучной лестнице. Утренний свет мягко очертил его лицо, поджег золотом волосы, утонул в черных-черных, как зимняя ночь, глазах, Сунь Ань нахмурился, а потом невольно улыбнулся – и она тогда в первый раз подумала, что очень хотела бы его поцеловать.

Выходят они из этой подворотни растрепанные, она – с дурацкой, бездумной улыбкой на лице, зачесывая волосы обратно за уши растопыренными руками.

– Зато не под дождем, – зачем-то говорит она, и Сунь Ань весело хмыкает. – Кстати, а почему «Ань»?

Про «Сунь» он ей когда-то уже объяснял – про Сунь Укуна, про путешествие на Запад за сутрами, вечно эти путешествия – тайное знание, мир мертвых, мир живых, божества. В Китае было много божеств, и Моргана так и не смогла в них разобраться, наверное, потому что Сунь Ань сам по себе был плохим учителем, вечно перескакивающим с темы на тему.

– Мир, спокойствие, – Сунь Ань лезет в карман и достает оттуда карандаш, берет ее ладонь, гладит большим пальцем тыльную сторону, запуская вдоль живота табун теплых мурашек, а потом рисует знак: 安.

– Как будто человечек бежит и несет коробку на голове, – улыбается она, Сунь Ань задумчиво склоняет голову, как сова, а потом кивает.

– И правда. А что значит твое?

– Смерть, – она пожимает плечами.

– Как мрачно.

– А мне так нравится. В этом есть что-то такое… Сильное и женское.

Так к ней и приходит идея первого письма для Ван Сун – немного пьяного, немного мечтательного, написанного, когда губы еще горели от поцелуев, а с руки еще не стерся рисунок Сунь Аня.

Весь следующий день они с Сунь Анем тратят на прогулки по городу. Она звала и Чжоу Ханя, но тот отказался, сославшись на то, что в данный момент хочет только отдыхать в номере.

Моргана таскает Сунь Аня по улицам, где гуляла в детстве – фонтан с какой-то куцей русалкой – короткий толстый хвост и коса через плечо, рядом с ним и сейчас бегают дети, плещут друг на друга застоявшейся зеленоватой водой; ларьки со сладостями, они громоздятся друг на дружку вдоль дороги, дерутся за место, пихаются крышами, там они с Сунь Анем покупают леденцы, а потом долго толкаются локтями за право нести пакетик; задерживаются на мосту, где она берет его под локоть и борется с желанием поцеловать его прямо сейчас – нельзя, и от этого хочется ругаться – недовольно, по-мужски громко.

– А ты вырос в большом городе? – спрашивает она.

– Нет, совсем маленьком, – он качает головой. – У семьи был довольно большой дом, но сам город казался… Ну, тогда он казался мне большим, но сейчас, вспоминая его, я понимаю, что он был маленьким.

– Ты по нему скучаешь?

– Не знаю, мне кажется, что нет. Это странно? Я совсем ничего не помню.

– Ну, нет, наверное, – она пожимает плечами. – Почему нет? Ты не обязан его любить, даже если там родился.

– Чжоу Хань считает иначе, он думает, что мы обязаны сохранить любовь к нашей стране.

Сунь Ань прикрывает глаза.

– Только вот я не знаю, что именно мне считать своей страной, какую из них я вообще должен любить.

– Я тоже не знаю, – тихо говорит Моргана. – Мы обсудили это вчера с мисс Сорель, знаешь, она ведь правда любит Париж, но говорит, что спокойнее ей в Лондоне, так где же ей жить? Чего в ней больше – Франции или Англии?

И чего больше в ней самой?

Она коротко тыкается лбом в его плечо и вздыхает. Ветер треплет ее волосы, забирается под юбку и холодит руки.

– Надо будет Чжоу Ханю на обратной дороге тоже леденцов купить.

* * *

– И что, людям правда это нравится? – У Вэй морщится, глядя, как ребенок, идущий перед ними, тащит в рот какой-то жутко сладкий на вид кругляшок.

– Некоторым да, – пожимает плечами Ван Сун.

– Как мерзко.

– А ты ощущаешь вкус? – мгновенно начинает интересоваться Ван Сун. Все же не так часто приходится общаться с духами. Или божествами. Или демонами – она пока не поняла до конца.

– Наверное, я без понятия, каким его чувствуют люди, – хмыкает У Вэй, и Ван Сун какое-то время молчит – она катает в голове мысли о происхождении У Вэя. Спросить или не спросить? Кто он вообще такой?

– Это вкусно, – в итоге говорит она. – Ты вообще пробовал?

– Конечно, меня столько раз пытались угостить люди.

В этот момент Ван Сун решается.

– А кто ты вообще? Я имею в виду, дух чего?

Этот вопрос неожиданно воодушевляет У Вэя. Он широко улыбается и хмыкает.

– Догадалась все же.

– Так я не дурочка.

– Я этого и не говорил, видишь? Ты снова защищаешься и начинаешь что-то доказывать, но кому это нужно? Точно не мне. Я говорил о том, что ты не должна была догадаться, я очень много времени потратил на то, чтобы стать похожим на человека.

– Ты не похож.

– Что? – этот вопрос, кажется, совершенно искренне выбивает У Вэя из колеи. – Как не похож?

– Ты стараешься быть похожим, но в итоге выходит только хуже, – объясняет Ван Сун. – Как будто ты пытаешься подражать – как люди делают кукол. Вроде похожи на людей, но на самом деле не люди, одежда не та, какую никто не смог бы начать носить, глаза стеклянные, руки гнутся не как у людей.

– У меня тоже гнутся не как у людей? – интересуется У Вэй с таким видом, что сейчас он выудит из воздуха листок бумаги и начнет записывать.

Ван Сун задумывается.

– Да нет, с руками все нормально.

Ей было сложно передать это ощущение словами – будто она глядела в воду и видела там другой мир, похожий на реальность, но зыбкий, вот-вот пойдущий рябью от неосторожности. У Вэй определенно выглядел как человек, пусть и чуточку старомодный – костюмы, какие носили лет двадцать – или двести – назад, эта коса – наглая, с ленточкой на конце, сережка-камешек в ухе, темные глаза с чем-то огненно-болотным, видимым на свету, руки-ноги на месте, губы, вечно изгибаются в чуть насмешливой улыбке. Но было в нем что-то нечеловеческое – то ли в этих мрачных, злых, внимательных глазах, от которых исходило ощущение, какое бывает, если ночью посмотреть куда-то в тьму – будто она начинала наблюдать за тобой, то ли в том, как он легко игрался с монетками в руках – они были очень старыми, совершенно точно не ходовыми, и Ван Сун не хотела бы знать, что он на них покупал, – то ли в том, что за ними по пятам шагали ветра, играли с вывесками, дергали ее за прядки волос, звенели колокольчиками на входах домов.

– Я просто это чувствую, – признается она в итоге.

У Вэй неожиданно начинает смеяться.

– Эх, зря я с девчонкой связался.

– Это почему?

– Мужчины обычно не такие чуткие, их легче обдурить, а вы так легко это чувствуете, хотя ты превзошла даже мои ожидания.

– Ло Хуан тоже это понимала?

– Мне кажется, что да, впрочем, мы об этом с ней никогда не говорили, думаю, это было что-то вроде молчаливого согласия. Надеюсь, потом она передаст это как сплетню соседям, мол, у меня дочка от… – У Вэй запинается, и Ван Сун с насмешкой понимает, что тот чуть не проболтался о том, кем является. – От духа.

– От духа, – понимающе кивает Ван Сун. В этот момент У Вэй кажется ей совсем мальчишкой, который бахвалится тем, какой он сильный. Хвастался, хвастался – и чуть не проговорился. – А ты и с мужчинами пытался путешествовать?

У Вэй с готовностью кивает.

– И сейчас разгребаю последствия. Оказалось, что это была не самая удачная идея.

– Он испортил что-то в ваших потоках фэн-шуя? – фыркает Ван Сун. На язык просится шутка о том, что потоки нарушились, и теперь У Вэй не может найти в своих колдовских карманах современную одежду, но из вежливости она молчит.

У Вэй задумчиво кивает.

– Можно и так сказать.

– Тогда почему вы вообще позвали его с собой?

– Потому что он показался мне интересным, – эти слова У Вэй говорит так тихо, что Ван Сун не сразу понимает – правда он их сказал, или это был просто ветер.

– Не очень разумный повод звать кого-то с собой в путешествие, – замечает она, и У Вэй согласно кивает.

– Ты права.

Из города они выходят на проселочную дорогу – извилистую, будто пьяную, поросшую пучками травы по бокам, изрытую колеями от машин и телег. Здесь все еще сохранились следы восстаний, впрочем, сейчас они есть везде – сгоревшие деревни, стоптанные берега рек, заброшенные поля, поломанные деревья и пули в кустах. Одна волна боев ушла – пришла следующая, нет покоя потерянной земле, не могущей найти хозяина.

– Вы знаете путь без карты? – уточняет Ван Сун.

– Здесь недалеко, – обещает У Вэй.

Некоторое время они идут в тишине – та не кажется Ван Сун неловкой во многом, наверное, от того, что ее окружает шум поля: жужжание редких насекомых, шелест травы, хруст засохшей грязи под ногами, – он сам по себе ощущается как разговор с У Вэем. Звучит абсурдно, но так и есть – будто он продолжает говорить с ней, только не на человеческом языке.

– Вы сказали, что я чувствую что-то лучше, чем мужчины, почему? – решает спросить Ван Сун. – Я шаманка, что ли? – она задумчиво перебирает в голове услышанные в городе новые слова. – Ведьма?

У Вэй весело фыркает.

– Это на вас дурно влияют европейцы. Вы не ведьма, как, впрочем, ведьм не существует в целом, просто женщины всегда более чувствительны к миру, вы будто… Знаете его законы просто по праву рождения, а мужчины вынуждены долго учиться с ним общаться, но в итоге они чаще всего все равно терпят крах.

– Почему? – впрочем, Ван Сун и так прекрасно знает ответ. Но что-то внутри ее так отчетливо хочет услышать подтверждение – просто, чтобы обрадоваться еще раз, что ей повезло родиться женщиной.

– Потому что они не умеют быть осторожными к миру, им кажется, что тот вечно им что-то должен, но мир никому не должен совершенно ничего, и они обычно расплачиваются за свою самонадеянность, – объясняет У Вэй, и Ван Сун довольно улыбается. Ну конечно.

– А вы всегда были… Ну, таким, как сейчас? Или вы стали духом?

– Я не помню, – признается У Вэй. – Это немного сложно – хранить в памяти много веков, но, я думаю, я всегда был таким. Даже не уверен, что когда-то родился ребенком, мне кажется, что я существовал всегда и всегда взрослым.

– Звучит не очень весело.

– Возможно, – кивает он. – Но в этом нет никакого смысла, я ведь даже не знаю, чего у меня не было, поэтому не могу переживать от этого. Мне кажется, я раньше жил в другом месте, но не уверен… Может быть, мне только кажется, и на самом деле всю жизнь я путешествовал по этой земле.

Ван Сун задумчиво кусает губу, пока та не начинает саднить.

– У меня тоже не было детства как такового, но… Это тоже нормально? Не думаю, что я бы сильно хотела его… То есть, а зачем?

У Вэй хмыкает.

– А за меня переживала.

Дорога начинает идти в гору – наползает на холм, стягиваясь в подножия, как плохо сидящая одежда, деревья кособоко держатся на склонах, Ван Сун тяжело вздыхает, представляя муки от попыток вскарабкаться наверх.

– Я что, похожа на даоса, которого держать меч учат раньше, чем говорить «Простите, пожалуйста»? – хмуро интересуется она.

– А почему именно в таком порядке? – мгновенно начинает интересоваться У Вэй.

– Был у нас в городе один, – Ван Сун взмахивает руками, пытаясь отразить свое отношение к подобным героям, теряет равновесие и чуть не летит обратно, приходится схватиться за веточку дерева, и та жалобно, протяжно хрустит. – Пришел, сказал, мол, вот, я ученик какой-то очень известной даосской школы, а ваш город проклят: прицепился какой-то демон, проклятие срочно нужно снимать, а иначе все женщины постепенно ослепнут, а у мужчин отвалится их достоинство.

– Прям так и сказал? – изумляется У Вэй, на что Ван Сун кивает.

– Носился по улицам неделю, пороги какой-то мерзко пахнущей гадостью обрызгивал, заклинания на каком-то незнакомом диалекте читал, может, просто на ходу слова выдумывал, конечно. Потом сверзился с крыши во время погони за этим несчастным демоном, сломал ногу и еще месяц провалялся в госпитале. Упал он, кстати, на лавку торговца фруктами, потом никак расплатиться с ним не мог. Зато все причитал, что пострадал в ходе суровой борьбы с потусторонними силами.

И еще показывал всем какие-то огрызки ленточек, которые якобы снял с убиенного демона, впрочем, Ван Сун сама ходила к месту обозначенной битвы не на жизнь, а на смерть, и даже пятна там никакого не увидела, только раздавленные яблоки.

На этот момент У Вэй уже не выдерживает и начинает хохотать.

– А они всегда такие были, что сейчас, что пятьсот лет назад, правда, тогда они одевались хотя бы красиво. Мне девчонки-даосы нравились больше – толковые всегда, умные ужасно, куда не надо – не лезут, попросишь помочь – помогают.

– И много таких было?

– Больше, чем казалось. Но ты же знаешь, как сильно не любят женщин – их же проще затолкать домой, в комнату с детьми, чем разрешить самостоятельно бороться с монстрами. Мне кажется, всех гадателей и целителей в ужас приводила мысль, что женщина способна сама себя защитить, и ей для этого не нужна их помощь, – У Вэй пожимает плечами.

Ван Сун ничего на это не отвечает, потому что ей кажется, что сейчас внутри нее что-то взорвется – слова клокочут внутри, как вода в зажатом ладонью кране, стоит отпустить, и та расплещется по всем стенам и потолку, застынет разводами на одежде. Она до боли закусывает губу, и капли крови падают в эти бушующие океанические вздохи, окрашивая их в пожарно-алый. Только шепотом договаривает: «А главные монстры всегда на самом деле дома».

Когда она поднимает голову, сталкивается с внимательным взглядом У Вэя. Тот, кажется, видит эту бурю – его взгляд вонзается ей в лоб, напоминая острый кончик меча, достигающий затылка. У Вэй усмехается едва уловимо, чутко, внимательно, и его глаза говорят: «Я знаю, что ты злишься, я прекрасно это знаю и верю, что однажды океан внутри тебя разобьет плотину, которую ты держишь собственными руками так отчаянно, а затем затопит весь мир». От этого взгляда по спине бегут ледяные мурашки, а дыхание на несколько мгновений сбивается.

В целом, Ван Сун ожидала, что на холме, куда они взбирались, будет какая-то деревня, но там оказываются только два скособоченных дома – они привалились друг к другу, как будто очень сильно устали: у одного просела крыша, у другого вместо окон были лишь почерневшие провалы, как если бы девушка заплакала и у нее потекла тушь.

– Это сюда мы так долго шли? – изумляется Ван Сун.

– Не совсем, дальше будет деревня, но для этого с холма нужно будет спуститься обратно, и нет, не спеши меня бить, сюда нам тоже было нужно.

Ван Сун одаривает его таким недовольным взглядом, чтобы он мог оценить всю степень ее негодования и от стыда испепелился, но У Вэй оказывается поразительно глух к ее намекам, поэтому приходится смириться и пройти к домам.

– Ты знаешь, кто здесь жил? – спрашивает она.

– Девушка и ее семья.

– Сразу в двух домах? – удивляется Ван Сун, но почти сразу понимает, в чем дело: несмотря на то, что оба дома выглядят потрепанными временем, только один кажется обжитым. Это тот, с провалившейся крышей – внутри можно найти и брошенную утварь, и доски пола провалились лишь в паре мест, и в комодах валяется одежда. Будто люди сбегали отсюда в спешке и не захотели морочиться с вещами, а вот второй дом – его было отлично видно из окон первого – казался пустым, лишенным вообще каких-либо следов жизни, и дело было явно не в случившемся в нем пожаре, а просто в том, что за ним никто не следил.

– Там жила только та девушка?

У Вэй кивает. Он подходит к окну, рядом с которым стоит Ван Сун, и садится на подоконник, легко проводит рукой в воздухе, и девушка замечает, как по его запястью начинает робко ползти росток задушенно-зеленого цвета.

– У матери родилось две девочки-близняшки, одна погибла в детстве – утонула в речке, вторая выжила.

– Ее стали в этом винить?

– Ее стали бояться, – хмыкает У Вэй. – Говорить, что близнецы – это всегда к беде, тем более, если девочки, но не мне тебе об этом рассказывать, а еще – что она убила сестру, хотела забрать себе ее красоту и силу, что она сама творит какие-то заклинания и общается с духами.

– А она правда этим занималась?

– Ну как тебе сказать, – У Вэй пожимает плечами. – Ты ведь сейчас тоже с духами общаешься, так-то.

Ван Сун закрывает рот. А ведь и правда – чего она так распереживалась?

– Значит, правда общалась?

– Сначала нет, ну, она могла их чувствовать, но сама никогда не разговаривала – боялась. А потом захотела сестру вернуть, думала, может, если та снова будет дома, то и проблема исчезнет, ведь все плохое началось, когда сестра умерла.

– Сколько ей было лет?

– Когда умерла сестра – пять, когда она впервые пошла к реке звать ее призрак – пятнадцать.

Ван Сун прислоняется головой к оконной раме, в нос ударяет запах гниющего дерева.

– У нее получилось?

– Получилось, но она так испугалась, что не смогла удержать это колдовство.

Ван Сун представила эту сцену – молодая девушка стоит по колено в ледяной речной воде, мокрая юбка облепляет ее ноги, а за руки цепляется вязкий, серый, смешанный с кровавым запахом, туман. У девушки бледное лицо и обескровленные от холода губы, она что-то едва слышно шепчет, а по ее щекам текут слезы, которые, впрочем, все равно до самой реки не долетают, а теряются где-то в тумане.

– И что произошло дальше?

Однако У Вэй замолкает – затихает ветер, перестает едва слышно шелестеть трава, солнце закатывается за облака, будто теряя сознание. Мгновение – и рядом никого нет, будто и не было никогда, и Ван Сун остается недовольно оглядываться по сторонам.

Она еще некоторое время бродит по комнатам сначала одного дома, потом заглядывает во второй, чуть не падает с лестницы и, отряхиваясь, кашляя от сажи и пыли, выходит обратно.

– Тебе не говорили, что просто так исчезать невежливо? – недовольно интересуется Ван Сун.

Все вокруг будто хмыкает – крыша сгоревшего дома чуть проседает, ветер приминает макушки деревьев, ветка изгибается под тяжестью севшей на нее птички.

– Прости, – У Вэй возникает у нее за спиной и берет ее за руку. – Нужно было кое-что проверить.

– Тебе просто хочется начать нагнетать обстановку.

– И это тоже, – беспомощно соглашается У Вэй, а потом холод его ладони вновь пропадает.

На этот раз Ван Сун решает его не ждать и спускается обратно с холма – на силе гнева, не иначе, потому что с другой стороны откос оказывается еще более пологим, и некоторое время она почти скользит вниз, просто пытаясь удержать равновесие. Она повыдергает этому У Вэю его косы, будь он неладен! Будь он хоть призраком Фу Си.

Единственное положительное – на той стороне правда оказывается деревня, причем вполне живая. Ван Сун приглаживает расптрепашиеся волосы руками, еще раз отряхивает платье, надеясь, что по нему не видно, что почти все утро она провела, скача по разрушенным лестницам заброшенного дома.

– А вы кто такая? – ее окликает голос молодой женщины. Ван Сун оборачивается, чуть все же не спотыкается за свою ногу, еще слишком неустойчивая после спуска, и едва позорно не летит на землю, но успевает в последний момент удержаться.

– Я… – Ван Сун заминается. – Путешествую. С другом. Правда, друг куда-то делся, он у меня знаете… Не в себе немного, – щиколотку пронзает неприятной болью, когда она неловко наступает на изогнутую веточку. А вот все теперь! Надо было сразу нормально разговаривать, а не играть в хранителя тайных знаний. – Думала, может, он к вам забрел.

Женщина кивает.

– У нас не любят чужаков, но обратно вам идти сейчас особого смысла нет – уже вечереет, а обратно вам тоже нужно будет идти через дома.

– Это плохо? – осторожно интересуется Ван Сун, а потом спохватывается. – И как вы поняли, что я была там?

Женщину, кажется, смешит ее удивленный вид.

– У вас платье порвано, – и бросает взгляд на подол. Ван Сун ойкает и прикрывает разрыв – острый, будто ножом чиркнули, и где она успела только?

– А что с домом-то? Обычный, только старый, правда.

– Туда по ночам кто-то приходит, – кратко отвечает женщина, и Ван Сун ощущает ее явное нежелание продолжать разговор.

– Вы за меня боитесь? Что я пострадаю? – а что, в целом, приятно, когда…

– Нет, вы сами туда полезли и сами виноваты, – сурово отрезает женщина. – Но после визитов всяких интересующихся она… беспокоится. Потом еще месяц спать нормально не будем.

А. Ну, их тоже можно понять.

Ван Сун медленно кивает.

– Тогда вы меня впустите?

– Я нет, но отведу вас к нашей старейшине, пусть она с вами разбирается, – сурово откликается женщина. Пока они идут в сторону домов, Ван Сун внимательнее ее рассматривает – полная, плотная, явно сильная, с тяжелым взглядом и крупными чертами лица, она была красивой и суровой. Интересно, что же происходит в этой деревне, что женщины в ней вот такие? Все девушки, которых Ван Сун видела до этого, были тонкими, хрупкими внешне, похожими на изящные веточки яблонь, а эта, скорее, казалась стволом векового дерева. Точнее, пока не векового, но способного таким стать.

– У вас есть старейшина? – уточняет Ван Сун. Женщина передергивает плечами.

– Да. Так удобнее и спокойнее.

– Хорошо.

Старейшина живет в маленькой копии домов на холме – тоже на отшибе, но поближе к людям. Ее Ван Сун и ее проводница находят во внутреннем дворике, собирающей горку из камней.

– Я привела гостью, – тихо говорит женщина, на что старейшина кивает, но голову так и не поднимает.

– Хорошо.

После этих слов женщина быстро уходит, оставляя Ван Сун наедине со старейшиной. Женщина уже успела рассказать, что ту звали Се Фэй – сухое, суровое имя, оно напоминало Ван Сун треск засохшей листвы под ногами. На пару мгновений повисает неловкая тишина, во время которой Ван Сун успевает окинуть дворик взглядом – старенький, но ухоженный, только вот эта горка из камней странная, конечно.

– Как тебя звать? – спрашивает Се Фэй. Голос у нее под стать имени – тихий, скрипящий, с каким-то оттенком недовольства, как прожилка алого на осенних листьях.

– Ван Сун.

– Хозяйка, значит, и чем ты хозяйствуешь?

– Я не очень понимаю.

– Все ты понимаешь, просто признавать не хочешь, – сухо отвечает Се Фэй, но потом резко меняет тему. – Зачем сюда приехала?

Ван Сун замолкает на пару мгновений, решая, что важнее: показаться вежливой или побыстрее разобраться с делом и вернуться в город.

– Что случилось с домами на холме?

– Ну понятно, – насмешливо тянет Се Фэй. Она наконец-то поднимает голову и смотрит на Ван Сун прямо – кажется, будто в этот момент кто-то цепкой ледяной рукой хватает ее за позвоночник и тянет его вон из тела, – у нее темный, почти черный, вязкий взгляд, длинная старая рана на лице. Она кажется не урожденной ханькой – кожа чуть темнее, волосы жесткие и вьющиеся, не прямо старая, лет пятьдесят, не больше, но постаревшая от чего-то, и седина нитями опутывает косы.

– Вы расскажете?

– Расскажу, – соглашается Се Фэй. – Это лет тридцать назад случилось, когда мир еще совсем другим был, более живым, более готовым к потрясениям и открытиям, не таким измученным. Сюда два мужчины приехали. Точнее, один мужчина, а другой такой… Кто знает, кем он был, вроде и говорил по-человечески, и одевался, – она хмыкает. – Почти по-человечески, хотя так безвкусно, но было в нем что-то злое, я тогда мелкой совсем была, плохо такие вещи чувствовала. А второй тоже, конечно, не то чтобы прямо хороший, европеец, – это слово она произносит так, будто грязно ругается. – Имя такое вычурное было… Жильбер, как металлический лязг, слышишь? Ж-ж-жиль-бер-р-р-р.

Ван Сун не впечатляется, но про имя первого решает уточнить.

– А его спутника как звали? – если сейчас окажется, что это У Вэй, она ему устроит такое, что…

– Мэй.

Ван Сун хмурится.

– Какое странное имя.

– Думаю, это не было его настоящим именем, так, игрушка, придуманная для людей. Наверное, это весело – предлагать людям придумывать себе имя и тешить их мыслью, что теперь они им обладают.

– А это не так?

– Да кто ж их знает, – хмыкает Се Фэй. – Я не демоница и такого не понимаю.

– Вас назвали старейшиной, что это значит?

– Что они меня почитают и боятся. Почитают за знания, боятся тоже за них же. Но ты спрашивала не про меня, а про маленького демона. Они пришли тогда летом, было очень жарко, как сейчас помню – я все злилась, что не могу ходить в легком платье, потому что на меня засматривались все парни, а я этого не хотела, вот и приходилось кутаться. Жильбер тогда сказал, что он ищет человека, разбирающегося в ворожбе, но мне это показалось странным – зачем ему чужое колдовство, он все равно им воспользоваться не может, да и чувствовалась над ним чужая воля. Наверное, Мэй тогда понял это, потому и решил себя показать – попросил Жильбера назвать свое имя, чтобы другие его тоже увидели.

Ван Сун хмурится еще сильнее.

– А надо мной вы тоже ощущаете чужую волю?

– А ты почему спрашиваешь?

– Так чувствуете или нет?

– Нет. Но я знаю, что ты пришла с тем же существом, что и заморский дьяволенок, поэтому расскажу, что случилось дальше.

Ну конечно, очевидно же, что этот «Мэй» и есть ее У Вэй, который, видимо, в какой-то книжке с ярмарки вычитал, что интересных ему людей обязательно нужно тащить через холмы выяснять обстоятельства смерти неизвестной девчонки, а иначе никакого контакта установить не получится. А вы говорите, что от неосведомленности божеств о жизни людей проблем не бывает!

– И что было дальше?

– Тогда А-Цин еще жива была, мы с ней ровесницы… – хмыкает Се Фэй. – Ее в семье не любили, но зато жива, и ведь нужно было прицепиться именно к ней, это было ожидаемо, наверное, но все равно жалко.

– Она погибла из-за них?

– Из-за европейца. Не знаю, что он ей наговорил, конечно, – Се Фэй пожимает плечами. – Тогда неурожай сильный был, мы все перепробовали, и тогда кто-то в деревне предложил… Знаешь ведь обряд с выставлением шамана?

Ван Сун чувствует, как по спине бежит холодок. Она не знает точно, но прекрасно догадывается.

– Примерно.

– И все выбрали А-Цин. Они же считали, что она и так гадательница, шаманка – они не знали разницу, да и им все равно было, вот и решили скормить ее плодородию. Мэй этот, видимо, не хотел, чтобы это случилось, а европеец не понял даже, что происходит, и уговорил ее согласиться.

– Она не пережила?

– Конечно, нет.

Ван Сун тревожно, коротко вздыхает.

– Мне так жаль.

– Столько лет уже прошло, чего тут жалеть.

– Сами говорили, что вы ровесницами были, – Ван Сун представляет, что бы чувствовала, если бы Хуа Бай погибла похожим образом – внутри все цепенеет, так, что становится трудно дышать. Чтобы ее Хуа Бай, живая, яркая – и погибла? Да разве можно?

Се Фэй ничего не отвечает, видимо, исчерпав дневной запас красноречия, просто поворачивается спиной, машет рукой, мол, пошли – и ведет ее в маленькую комнату внутри дома. Когда дверь за ней закрывается, Ван Сун несколько мгновений прислушивается к ее шагам, к шороху одежд о половицы, к тому, как ветви ударяются о стены дома.

– Почему ты его не остановил?

– Я не знал, что он заставит ее пойти на поле.

– Что тебе было от нее нужно?

У Вэй замолкает.

– Я не могу объяснить, наверное, не могу, мне нужно подумать. Просто… Оно было у Юй Цин и могло пропасть с ее смертью, я хочу проверить.

Ван Сун глубоко вздыхает, снова прислушивается к шороху веток на улице – будто кто-то стучится в стены, тонко, почти жалобно, – чувствует, как внутри острыми иглами расплескивается холод.

– Я нужна тебе, чтобы найти это?

Глава 6

Горше железа, слаще слез

В детстве ей никто не читал сказок про богов и даосов. Иногда Сунь Ань приходил, притаскивал какую-то кривую палку и предлагал сыграть: он – сильный даос, она – опасная демоница, – но Ван Сун всегда отказывалась. Ее раздражала идея, что демоница обязательно должна быть опасной. Может быть, она хотела быть доброй и помогать людям? Или даже если быть опасной – почему опасные обычно именно демоницы, почему опасными не могут быть даосы? Вопросов было так много, но она не понимала, кому их можно задать. Сунь Ань фыркал и говорил, что ничего она не понимает, Чжоу Ханю не нравились игры с беготней, поэтому, когда Сунь Аню приспичивало снова поиграть в даосов, куда-то пропадал до вечера: Ван Сун подозревала, что прятался на крыше дома, но лезть туда не рисковала, – а господин Эр слишком плохо разбирался в их сказках или делал вид, что не разбирался.

Так что Ван Сун не знала, в любую ли программу торжественной борьбы с нечистью входит позорное бегство от оной по лесу. В любом случае у даосов это выходило лучше – они могли ступать бесшумно, разрубать ветви мечом и произносить пафосные фразы. Ничего из этого Ван Сун сейчас сделать не могла.

Она неслась по лесу, на ходу перепрыгивая через ямы, ветви гулко, хрустко ломались у нее под ногами, а листья били по лицу. Она чувствовала что-то за своей спиной – громадное, жадное, насмешливое. Оно клубилось туманом, сворачивалось змеями на макушках деревьев, цеплялось за подол, хватало за распустившиеся волосы – заколку Ван Сун сняла сама, справедливо рассудив, что удобство удобством, но если она потеряет подарок Хуа Бай, то расстроится сильнее, чем если ее сожрет призрак девушки.

Нужно было послать разбираться со всем У Вэя, но тот, разумеется, снова куда-то свалил, оставив ее заниматься этим самостоятельно. Нет, разумеется, она польщена, что он такого высокого мнения о ее переговорных навыках, но хотелось бы, чтобы он все-таки помог.

– Я не смогу вернуть это сам, – так он сказал ей некоторое время назад.

– Почему?

Он замолк, и в этот момент Ван Сун так отчетливо поняла, какой он на самом деле удивительно хрупкий. Сначала У Вэй казался ей напыщенным дураком, который не смыслит ничего в том, что важно на самом деле, потом – могущественным существом, уже давно вышедшим за рамки понимания, а сейчас он выглядел совсем юным и уязвимым. Тонкий, с растрепанными от беготни непонятно где волосами, со слишком широкими рукавами одежд, в которых утопали тонкие запястья. Его глаза казались темными и пустыми, и это единственное, что сообщало миру – ему уже давно не двадцать и даже не тридцать. И он очень-очень устал.

Поэтому тогда Ван Сун замолкла и только покивала, но сейчас думала, что нужно было попросить у Се Фэй какое-нибудь проклятие, которое запретило бы У Вэю исчезать, когда ему вздумается. А то как болтать всякую чушь – так он первый, а как помогать – не дозовешься.

Ван Сун не замечает склон и еще какое-то время летит кубарем вниз. Она успевает прикрыть голову руками, но подол задирается, и тормозить приходится коленями. Интересно, а что она так призраку не понравилась? За то, что ее покой потревожила? И та решила ее съесть, чтобы в мире стало на одного наглого человека меньше? Или призраки не могут есть людей? А что они тогда делают?

Ван Сун наконец-то достигает дна оврага и замирает, утыкаясь лбом в землю. Та сырая и пахнет перегноем, а еще чем-то горьковатым – будто женские слезы пролились дождем. Зелень травы и грязь от размешанной при падении земли впитываются в ее одежду, и она чувствует, как горят ладони и колени. Интересно, а если она тут чем-то заразится и умрет, то можно будет в качестве мстительного духа являться к У Вэю и капать ему на мозги?

Может быть, девушка тоже хотела просто отомстить за себя? И чего Ван Сун тогда убегала – она-то ей ничего не делала?

Туман замирает вслед за Ван Сун, будто чувствует, что ей больно – осторожно подползает, ложится на лодыжки и ладони. Он ледяной, но не жестоко-стальной, как руки У Вэя, а скорее полный холодной, отстраненной скорби. Ван Сун чуть двигает запястьем и видит, как тот дымом наматывается на ее пальцы. Ей не нужно убегать и не нужно бояться – сказители говорили, что в таких случаях нужно срочно спасать свою жизнь, но разве же все истории одинаковые? Она вспомнила, как спросила у Сунь Аня, почему он не может быть злым демоном в их игре, а он ответил ей – потому что он должен это зло победить. Но разве же эта девушка – преданная, обманутая, убитая – зло? Разве она не заслужила право отомстить тому, кто сделал больно ей? Ван Сун поднимает голову и видит, как над ней склонилась совсем юная девушка: волосы распущены и растрепались, а на лбу – тоненький выжженный серп луны, черты лица скрыты серым туманом, и он же клубится в ее мертвых, слепых глазах. Кажется, Се Вэй рассказывала, что их выклевали вороны, и Ван Сун, присмотревшись, видит тоненькие, так никогда и не зажившие, шрамы у носа и бровей. Девушка открывает рот, но из него не выходит ни звука, отчего туман начинает раздосадованно стягиваться, срезая траву вокруг.

– Все хорошо, – шепчет Ван Сун. – Я понимаю.

В ее руках пряжа, способная срезать вековые деревья, неужели она не способна ей помочь?

Девушка наклоняет голову и целует ее в лоб.

– Расскажи мне, что тогда случилось, – просит Ван Сун.

Мальчик-европеец не понравился ей сразу: в нем было что-то жестокое и глупое. То ли в выражении лица, то ли в тоне его голоса – их язык ему не давался, слова выходили колотые, будто он бил по ним топором, отчаянно пытаясь разделаться с еще одним слогом, одежда их сидела на нем плохо, да и не старался он одеваться так, чтобы соответствовать. Просто хотел меньше выделяться, но выделялся неизменно – у него все было чужое: и волосы светлые, не прямо белые, скорее цвета колосьев в поле, волнистые, это было красиво, Юй Цин не спорила, но разве же на красоте далеко уедешь? Он старался закалывать их в хвостик или пучок, только заколки торчали из этого крошечного хилого пучка смешно и не шли они ему попросту. Глаза были светлые – горько-коричневые, как кора молодых деревьев, и от того неприятно-пустые. Он сухо улыбался и говорил часто невпопад, представился священником и сказал, что хочет рассказать им о своей вере.

В тот вечер она ушла в лес, потому что чувствовала, что со священником пришел кто-то второй, кто не желал показываться, и надеялась, что поймет, кто, если увидит. Она часто видела разное: призраков, заговоренные монетки, явно подаренные людям хули-цзин, даже знала парочку таких – одна жила в их деревне, другая – в небольшом городе по соседству, старенькие проклятия и новые, мощные заговоры, от которых почему-то закладывало нос. В этот раз она тоже почувствовала, как в душу что-то вцепилось, сильно, ощутимо, и около сердца загорелось мягкое, светлое, приятное пламя.

Она побежала в лес сразу, как в доме семьи погас свет. Сначала она неслась, потом перешла на шаг – в лесу был кто-то еще. Помимо духов повешенных и утопленных, конечно – те были свои и казались порой ближе ее живой семьи.

Тот юноша. Его звали Жильбер, но про себя Юй Цин называла его просто Иль, потому что так было проще. Ему-то ведь все равно, верно?

Она чувствовала его кровяной, железный запах – строго говоря, это был даже и не запах вовсе, а скорее ощущение, шлейф, который тянулся за ним мантией. Юй Цин замерла.

– Кто вы такие? – громко спросила она. Тому, второму, ее слова и так были бы слышны, но нужно, чтобы и Иль мог ответить.

– Меня попросили помочь, – отозвался он, выходя к ней. Иль казался сонным – будто его только что выдернули из кровати. Юй Цин ощущала, как что-то цепко держит его за шею и за руки, но при этом он будто бы мог освободиться в любой момент. Он просто не знал, что пришел сюда не по своей воле, оттого и уйти не мог.

– С чем?

– Не знаю.

– И ты так просто ему повиновался?

– Откуда ты знаешь про Мэя? – так искренне удивляется Иль, что Юй Цин не удерживается от нервной улыбки. Мэй, значит. Наверняка, имя давал сам Иль, ни один сведущий человек не назвал бы существо, живущее тысячи лет и способное так легко подчинять себе людей, «Красавицей».

– Ну я же не такая глупая, как ты, – она оглядывается по сторонам. Иль не опасный, а с… Мэем она как-нибудь разберется: духи никогда не агрессивны просто так, нужно лишь понять, что с ним случилось, и все будет хорошо. Лес обступает ее со всех сторон, стягиваясь, как ворот на детском платье, из которого вырастаешь.

– Я слышал, тебя хотят попросить призвать плодородие.

– А это тут при чем?

– Ну, это ты пошла за мной, нужно же обсудить с тобой хоть что-то, – Иль пожимает плечами.

От такой наглости она поперхивается – за ним?

– Я шла не за тобой.

– А за кем тогда?

– Мэй, – зовет Юй Цин. Если просто произнести имя – нельзя быть уверенной, что появится, поэтому она добавляет в голос капельку силы: та мгновенно впивается осколком в сердце, как будто кто-то ударил ее в ребра и те сломались, выгнувшись дугой. Кровь начинает бежать быстрее, зрение на мгновение становится острее, и она вытирает со щеки кровавую ледяную капельку. Сила всколыхивает ветром ветви, пересчитывает макушки деревьев, взвивается визгом к склотому кусочку луны в небе и заставляет тот качаться.

– Ну зачем же так громко, – укоряет ее мягкий голос за спиной.

– Вы бы не пришли, позови я тише.

– Возможно.

Юй Цин оглядывается на Иля – тот застыл с глупо открытым ртом.

– Вы остановили время?

– Не совсем. Замедлил, останавливать его было бы глупо – все же земной шар вертится с огромной скоростью, было бы нечестно отбирать время всего мира просто ради нашего разговора, верно? Так что оно движется, просто очень медленно.

– Вы хотели поговорить со мной?

– Вы очень сильная… хм, происходи это лет пятьсот назад, я бы назвал вас шаманкой, но сейчас не думаю, что такое слово вам подходит. Можно я скажу, что вы очень сильная девушка?

– Говорите, – сурово разрешает Юй Цин.

– Вы знаете, кто я?

– Догадываюсь.

Юй Цин не могла сказать наверняка – она никогда не тренировала свою силу и использовала ее просто время от времени: чтобы что-то узнать у духов или поболтать с ними. Сейчас она чувствовала много: то, как травы тянулись к ногам этого человека, будто сама земля дышала, то, как далекие горы на востоке протяжно и тоскливо пели, прося его прийти к ним, то, как ветер тихо-тихо звенел, прячась под полами его одежд. То, как ее собственное сердце начинало биться чуточку быстрее, и то, как ее пальцы чувствовали жар, какой бывает, когда кузнец создает самый опасный меч в столетии.

– И какие у тебя варианты?

– Дракон? – тихо спрашивает она и прилагает все усилия, чтобы не отвести взгляда.

Мэй – какое глупое, наивное имя! – весело улыбается. Он выглядит совсем юным, будто бы едва старше ее самой. На нем нелепые старые одежды, будто он выбирал их, подсмотрев в старые книжки по истории, те, в которых сказок больше, чем правды, и в которых императоры жили на небесах; волосы заплетены в косичку – надменную, озорную, с тонкими нитями серебра, но это все внешнее, то, что он нацепил на себя так, как дети нацепляют друг другу в волосы первые подаренные заколки. Если она взглянет чуть глубже и не отведет взгляд, пока вытирает еще две кровавые капли со щек, то увидит чуточку больше – золотые, злые, гордые глаза, которые сверкают, подобно фонарям на лодках, плывущих в загробный мир, чешую рваными узорами на коже, уходящую в длинные, нечеловечески худые пальцы, – услышит шелест листвы под змеиным хвостом.

– А вы прямо вот так всегда и ходите – с хвостом и человеческим телом? – ляпает Юй Цин в растерянности, отчего Мэй начинает хохотать, изо рта высовывается раздвоенный язык и касается носа.

– Не всегда, просто по лесу так удобнее.

– Этот ничего не знает?

– Он так вам не нравится, что вы его даже по имени называть не хотите?

– Не хочу.

– Не знает. Он слишком слабый, чтобы это понять.

Юй Цин хмурится.

– Для чего он вам? Для чего вы пришли сюда?

– Он забавный и милый. Глупый юный мальчишка, который так хочет верить в своего бога – разве это не интересно? Судя по вашему лицу, думаю, не интересно.

– Это правда.

– Стоит относиться ко всему чуточку проще, но, думаю, это придет со временем. Все же вы тоже совсем юная, потом станет проще и понятнее.

– Не уходите от вопроса.

– Я и не ухожу, – возражает Мэй и в подтверждение своих слов подходит ближе, его дыхание опаляет щеки Юй Цин. – Аккуратнее нужно быть с такой силой, – он тянется рукой к ее щекам и стирает остатки крови. Она чувствует на коже прикосновение его ледяных – почему они ледяные, он же дракон? – рук, остроту когтей. – Мне нужно понять, что случилось с вашей сестрой.

– Вы работаете цензором, что ли? – изумляется она. – При чем тут моя сестра?

– Видите ли, такие сильные шаманки рождаются не каждый год и даже не каждое столетие, – его хвост обвивается вокруг ее ног, и она чувствует прикосновение чешуек к лодыжкам – подол задрался, и теперь те касаются прямо кожи. – С вами что-то случилось, что-то плохое, что вам до сих пор тяжело принять, а я хочу разобраться, потому что, пусть я и не знаю, кто такие детективы, но думаю, моя работа состоит немного в другом.

– И в чем же?

– Просто следить, чтобы в моей стране все находилось в равновесии.

– Надеюсь, вам снизят зарплату, потому что справляетесь вы плохо.

Мэй неожиданно смеется – легко, непосредственно, как ребенок, которому начали щекотать пятки.

– Какая вы замечательная.

– И вы даже не попытаетесь убить меня за то, что я надерзила?

– Так вы согласны с тем, что с древними существами нужно обращаться вежливее?

– Я считаю, что вы используете свою силу, чтобы меня запугать, и вам нравится это ощущение.

Мэй – да сколько можно! Дурацкое имя! – приближается к ней и утыкается носом куда-то ей в щеку. Она чувствует кожей сталь, остроту его чешуек, то, как его горячее дыхание заставляет пряди ее волос приподниматься, то, как он щекотно, приглушенно смеется куда-то ей в висок.

– Какое у вас настоящее имя?

– А зачем тебе?

– Вы пытаетесь меня то ли поцеловать, то ли убить, я не могу думать о вас, как о Мэе.

Он смеется чуть громче, а потом отстраняется – ровно настолько, чтобы она могла увидеть его глаза.

– Когда-то я знал шаманку с историей, похожей на вашу. У нее тоже была сестра, ее тоже боялись из-за ее сил: все гадатели, шаманы и даосы – редкостные ханжи, и нравы у них меняются медленнее, чем у обычных людей, хотя, казалось бы, куда медленнее-то.

– Вы буквально носите одежду, которую даже самый старый евнух постесняется надеть.

– Зато красиво.

– Так что там с шаманкой?

– Хотите узнать, как она умерла?

Несмотря на то, что все обнаженные участки кожи Юй Цин горят, она чувствует, как по спине бежит холодок. Глаза Мэя сверкают горячим золотым светом – на них становится почти невозможно смотреть, и Юй Цин кажется, что где-то вдали отзванивает третья стража.

– Не хочу.

– А зря.

– Что вам от меня нужно?

– Объясните мне, что случилось с вами в прошлом.

Юй Цин только открывает рот, чтобы что-то сказать, как Мэй целует ее – насмешливо, чуть жестоко, при этом будто оставляя ей выбор: отстраниться или остаться. И она остается, злясь на себя и одновременно радуясь, что словами говорить ничего не придется.

Для древнего существа, которое ходит в старых тряпках и ворчит на всех подряд, Мэй хорошо целуется, впрочем, может быть, это его, драконье – талант не растеряешь на обочинах исхоженных дорог, не раскрошишь, как тысячелетние горы со времен лишаются остроты и высоты, снашиваясь, подобно старым туфлям. Когда Юй Цин его целует, она начинает слышать эти горы отчетливее – все горы в их стране, далекие и близкие, одни чуть выше, другие чуть ниже, тесно сплетенные с Мэем: хребтами его и их, ветвями деревьев на их склонах в нервы Мэя, солнцами, которые насаживаются на их острые верхушки, в его глазах; его кровь – реки, втиснутые в полотно земли, травы на ней – его волосы. Выдерни цветок – еще одна прядь окрасится в белый, утони в реке, утянутый дьявольским заморским оружием на дно – по его щеке стечет еще одна слеза. Она протягивает руку, путается в длинном рукаве с нарисованными журавлями, а потом неловко, отчаянно кладет ее ему на лопатки – те кажется обрубками крыльев птиц, бредущих вдоль рек, и даже странно, что его одежды до сих пор не в крови. Его хвост оборачивается вокруг нее еще раз, и она бездумно, глупо, ставит на него ноги, отчего приподнимается чуть выше, и вот она уже заглядывает в глаза Мэя сверху. Кончик хвоста ложится ей на позвоночник.

Теперь она понимала, чего тут ищет Мэй, что ему нужно. Кажется, он сам не понимал, но это было нормально – ведь тысячи лет жизни не гарантируют мудрость, только скверный характер.

Интересно, будь у них чуть больше времени, он бы согласился поцеловать ее еще раз?

– Я не хочу умирать, – шепчет Юй Цин ему в губы, чувствуя, как его раздвоенный, ледяной язык касается ее собственных.

Мэй смотрит на нее с непониманием. Правда не знает! Глупый, маленький, потерявшийся дракон. Еще и своего европейского мальчишку сюда притащил, его-то зачем?

Она гладит его по щекам, проводит большим пальцем по шраму на переносице и лбу – чешуйки не заметны, когда Мэй притворяется человеком, но зато так явственны, когда перестает. Будто земля разломалась пополам, не в силах выдержать боль. Она убирает пряди с его лба.

– Я помогу вам.

В этот момент время отмирает и начинает биться, как сердечко у раненой птицы. Мэй отступает на шаг и легко, мягко улыбается. Неужели Иль не видит, что происходит на самом деле?

– Тебе стоит согласиться, – напоминает Иль.

– Тогда я умру.

– Почему? Это всего же на несколько часов, – он так искренне удивляется, что Юй Цин хочется рассмеяться.

– Как вы можете так говорить?

– А почему вы считаете, что умнее всех? Почему вам кажется, что вы имеете право возражать в такой ситуации? Разве это не поможет?

– И как же это поможет? Неужели вам не говорили, что магии не существует?

Иль удивленно приподнимает брови.

– А Мэй тогда кто?

Явно не тот, кто будет упрашивать ее стоять в поле под палящим солнцем, чтобы вернуть урожай. Впрочем, наверное, даже если бы это средство правда работало, Мэй бы не смог – сил бы просто не хватило. Он мог пугать маленького европейского дьяволенка сколько угодно, но Юй Цин знала: его силы уже давно не те, что были раньше.

– Вот видите, вы не знаете, о чем говорите, – торжественно решает Жильбер. – Вы же…

– Кто я? – с вызовом спрашивает Юй Цин.

– Обычная девушка из деревни, разве же вы можете понимать, как все это на самом деле работает?

Юй Цин рвано, зло выдыхает.

– Как вы можете понимать, как это работает?

Она не хотела умирать ради Мэя – она могла показать ему свою силу, могла позвать духов, что прямо сейчас висят на всех ветвях и заинтересованно следят за развитием событий, она бы согласилась отдать свою силу, потому что она все равно всегда была проклятием, но сейчас внутри все болит так, будто Жильбер ее избил.

Она отворачивается от него – и от Мэя, не проронившего ни слова, – и медленно, с идеально прямой спиной, уходит от них.

Ван Сун открывает глаза и начинает кашлять – кровь капает на ее одежду и приходится перевернуться, чтобы не захлебнуться. Гад такой! Идиот!

Она подскакивает так быстро, что мир чуть косится в сторону.

– Да как они посмели, – шепчет она, чувствуя, что еще пара мгновений – и она сама станет драконом, силой своего гнева сжигающим все вокруг.

Из оврага обратно к домам она несется на силе своего гнева, не обращая внимания на боль в подвернутой ноге.

– Я ухожу! – громко сообщает она, остановившись на холме.

– Что ты увидела? – У Вэй возникает из какого-то темного угла, буквально отслаивается от него. Сейчас он такой, каким его видел Жильбер – обычный юноша, чуть пугающий, но в целом ничего такого. Ван Сун усилием воли воскрешает в памяти горящие хищным голодным золотом глаза, хвост, чешуйки на котором переливались подобно бликам луны на реке, его раздвоенный язык на губах Юй Цин, а значит, и ее губах тоже.

– Вы убили ее.

– Это не так.

– Она пообещала, что отдаст вам свою магию! – Ван Сун отступает на шаг и сжимает руки в кулаки.

– Но я ее не убивал.

– Вы стояли и смотрели, как она умирает.

– Это был ее выбор.

– Но это не так! – Ван Сун слышит, как ее голос срывается. Она еще чувствует, как хвост обвивает ее ноги, как ее целуют, чувствует жар на волосах и боль, которая проникла в каждую клеточку ее тела. Она чувствует, как сильно Юй Цин не хотела умирать и как сильно злилась, когда решила пойти на поле.

Они убили. Они ее убили – и считали, что это она сама так решила.

Ван Сун уходит с холмов пешком – не дожидаясь утра, У Вэя, наплевав на все качающиеся под весом духов ветви.

Все утро она тратит на то, чтобы написать письмо Хуа Бай. Несколько раз она переписывает начало – вычеркивает ругательства, убирает злость на У Вэя, комкает еще несколько листочков.

В итоге гордится она только серединкой – где описывает то, что случилось:

Знаешь, что там произошло? Засуха, неурожай! И они додумались принести в жертву девушку – из веры, что ее сила сможет вернуть земле плодородие. Девушка, разумеется, не хотела умирать, кто вообще хочет умирать? Она поговорила с У Вэем и согласилась отдать ему свою силу – без понятия, зачем она ему, может, у него без этой силы волосы сами красиво не завиваются, и она бы не умерла, если бы просто отдала свою силу. Но потом Жильбер сказал ей, что она неправа, что она должна хотеть умереть ради других, что это будет правильно. И Юй Цин это так задело, что она правда пошла на то поле и правда там умерла.

А сейчас стала призраком. Но об этом Хуа Бай знать не нужно.

Понимаешь, он просто пришел и решил, что лучше разбирается в чужих порядках? Он ведь даже не знал, в чем суть обряда, и думал, что на поле нужно стоять совсем недолго, будто это игра! Для него и У Вэй игра…

Последнюю строчку она зачеркивает, потому что иначе придется объяснять, как она это увидела – в глазах Жильбера, в его непонимании, кто такой У Вэй, в детском, глупом интересе ко всему вокруг. Он не понимал, не осознавал всей значимости, просто не мог осознать.

Почему же, почему они так легко распоряжаются нашими жизнями? Почему требуют жертв, на которые сами никогда в жизни не пойдут? Почему считают, что знают лучше нас законы нашего мира? Мне так больно, дорогая, мне так больно думать о том, что, встреть я этого Жильбера, он бы и мне сказал, что не нужно мне во все это лезть, что он лучше знает, чем мне можно заняться. А как же он может знать лучше, если он ничего не знает ни обо мне, ни о моей стране?

Впрочем, сомневаюсь, что он хоть что-то знает о своих, европейских девушках.

Ван Сун опускает голову на руки и начинает плакать.

Присутствие У Вэй она ощущает слабо – кажется, тот почувствовал вину, поэтому больше не пытается появляться эффектно, просто воздух сгущается рядом, так, что дышать становится трудно, впрочем, возможно, у нее просто забился нос.

– Почему ты не спас ее?

– Я не мог этого сделать.

– Я не хочу знать, почему.

У Вэй пододвигается чуть ближе, и она, повозившись, кладет голову ему на колени.

– Кто этот Жильбер?

– Бывший друг.

– Бывший?

– Мы… Поссорились, – неловко отвечает У Вэй. – В итоге наши взгляды на вещи оказались слишком разными.

– Это из-за него ты что-то здесь потерял?

– Да. Но тогда я не заметил – я переживал за А-Цин, но… честно говоря, Жильбер не такой плохой, каким его увидела ты. Он бывал милым и смешным, с ним было интересно разговаривать.

– Почему ты вообще выбрал его?

У Вэй опускает ладонь ей на голову и начинает медленно перебирать пряди.

– Не знаю. Просто мне было скучно и хотелось кого-нибудь подразнить. Он выглядел смешным и необычным.

– Се Фэй сказала, что на нем были отпечатки чужой воли, а на мне их нет. Почему? Неужели мы настолько разные?

У Вэй замолкает.

– Не знаю. Я не пытался его подчинить, может быть, это вышло неосознанно, может быть, это была не моя воля.

– Ты правда этого не заметил?

– Я не умею чувствовать такие вещи, это более тонкая магия, Се Фэй ей владеет, а я нет, и это нормально, в моей стране осталось не так много необычных вещей, но мы все еще есть и должны разделять… хм. Сферы влияния.

Ага, Се Фэй делает что-то полезное, У Вэй позорится.

– Ты нашел то, что искал? Что это?

– Мне кажется, я понял, как нужно искать, – У Вэй заминается. – У нее правда была сестра, и эта сестра погибла, а она призвала ее душу обратно, но так испугалась, что… Как бы объяснить? Выпустила нить обратно, только такие вещи невозможно просто отпустить, мир мертвых внимательно наблюдает за теми, кто посмел с ним разговаривать, и от Юй Цин уже не отвернулся. Она не хотела эту силу, та делала ей больно, и она хотела отказаться от нее, когда мы, – он смущенно замолкает, – целовались, – я видел столько моментов, когда ей было плохо, она же пыталась повеситься, знаешь? Но выбрала жить дальше.

– Пока Жильбер не сказал ей, что ей лучше умереть.

– Он был неправ.

– Да. Был, – сурово соглашается Ван Сун. – Кстати, а дом-то почему сгорел?

– Ее семья подожгла – чтобы стереть все «темное», как они сказали. А потом, почти на следующий день, собрали свои вещи и уехали, – У Вэй подносит к ее глазам руку, на той – блестит маленькая чешуйка, покрытая каплями крови и налипшей на нее травой. – Смотри.

Ну, хоть что-то хорошее.

* * *

– Понимаешь, в чем дело? – Елена залезает на стол, отодвигает в сторону бумаги и закидывает ногу на ногу. – Все довольно просто – чем ниже степень индустриализации – тем хуже положение женщин, потому что у них банально нет возможности для того, чтобы как-то вырваться.

– Сунь Ань говорил, что это от того, что у них там условия какие-то другие, – Моргана приподнимает брови. – А Чжоу Хань рассказывал, что отец бил его мать.

– Ну да, конечно, ты что – самый высокий уровень свободы женщин в Российской империи и Китае, у них же женщины на престоле, – смеется Елена.

Сегодня она в длинном черном платье, какие обычно бывают у героинь викторианских романов – выручное, изящное, и она в нем похожа на фарфоровую хрупкую куклу: волосы золотыми колечками лежат на плечах, глаза насмешливо сверкают, пальцы перебирают оборки платья. Свет падает прямо ей на макушку, от чего она мягко, по-кошачьи щурится.

– Ну, как я понимаю, Цыси не императрица, а все же регентша.

– А то ведь небо не одобрит, – Елена насмешливо округляет глаза. – Как же можно без этого занять драконий трон! Хотя знаешь, мне кажется, дракон был бы не против увидеть на престоле девушку.

– Почему?

– Ну как же, – Елена наклоняется к ней ближе, так, что колечки ее волос начинают щекотать Моргане лоб. – Драконы ведь всегда связаны с сексуальностью, женским, вот этим всем, – а потом она начинает смеяться. – Вот вроде пожила во Франции, а английское все равно чувствуется, смутилась!

– И как тебя только в университет взяли? – хмыкает Моргана.

– О, я поругалась с местным научным работником – какой-то жутко богатый мальчишка. Я ему понравилась, вот он и пристроил меня сюда.

– И ты из упрямства не ушла?

– А зачем? Пусть он думает что хочет, если я получила возможность заниматься чем-то важным, пусть даже таким способом, я ее реализую, а он еще пожалеет, что пустил меня на порог.

Моргана поднимает руку и заправляет волосы Елены ей за уши, а потом все же не выдерживает и чихает от щекотки.

– Так тоже хорошо.

– Когда вы уезжаете обратно в Париж? – вдруг спрашивает Елена.

– Должны послезавтра.

– Ты тоже поедешь?

Моргана пожимает плечами.

– Думаю, что да.

Елена закусывает губу.

– А остаться не хочешь?

– Зачем?

– Показала бы мне город, сходила бы на мои лекции, – Елена весело играет плечами. – В конце концов, когда еще такая возможность выпадет?

– Ты и так читаешь мне их третий день, – ворчливо откликается Моргана.

– А тебе не нравится?

Моргане, конечно, нравится – в стенах университета Елена раскрывается с совершенно иной стороны, становится ярче, болтливее, эмоциональнее. Она жестикулиует, что-то доказывая, говорит громко и уверенно, часто смеется, и Моргана не может не признать, что ее искренне интересно слушать.

– Может быть, еще на неделю? – осторожно предлагает Моргана. – Я предупрежу всех в Париже, что задержусь.

– Давай, – улыбается Елена.

– А ты придешь к нам сегодня вечером?

– Снова ругаться с Чжоу Ханем из-за реформ Робеспьера? – весело хмыкает Елена.

– Как будто тебе не нравится.

– Конечно, нравится! Где еще я могу так спокойно говорить мужчине, что он не прав.

С Чжоу Ханем Елена правда ссорилась не щадя сил – иногда, правда, просто из интереса, но с неизменным запалом: они обсуждали все от эпохи принципата до китайского фольклора, иногда в спор пытался вклиниться Сунь Ань, но на него одновременно громко шикали, и ему приходилось замолкнуть. Моргана сочувственно пожимала плечами, но и сама тоже молчала, просто наблюдая за тем, как в такие моменты ярко сверкали глаза Елены.

В тот вечер они собираются поздно: Елена задерживается в библиотеке, Сунь Ань долго выбирает костюм, потом они обсуждают театр, пьют вино, принесенное Морганой, слушают истории Чжоу Ханя про его воспитанников, вечно влипающих в разные проблемы.

– А кем ты вообще работаешь? – спрашивает Елена, поворачиваясь к Сунь Аню.

– В типографии, – коротко отвечает Сунь Ань.

– Официально?

– И да, и нет.

Елена весело сверкает глазами.

– Подпольно, значит, листовки печатаем?

– Не всегда подпольно.

– И что же заставило китайца так яростно бороться за свободу чужой страны?

Сунь Ань хмурится. Этот вопрос Моргана тоже ему задавала, но он тогда не ответил – отвлек ее поцелуем, что безусловно было жалко, но она ему это позволила – потому что спросить могла и позже, а целовал он ее редко: это всегда проходило по границе с отчаянием – острым, горьким, так, будто он страдал от болезни и затягивал лечение до последнего, чтобы ощутить ужас потери и лишь потом попросить избавления.

– Потому что я верю, что могу чем-то помочь.

– И зачем нам твоя помощь?

Сунь Ань не знал, что Елена была француженкой – он не умел различать акценты, да и та говорила на английском бегло, уверенно, вбивая английские слова в полотно речи подобно гвоздям.

– Нам?

– Мне, Франции, зачем нам ты?

– Потому что я считаю, что любой человек должен делать все возможное, чтобы помочь там, где он находится сейчас.

– Ты думаешь, если бы я сейчас отправилась в Китай, то стала бы ему помогать?

– Не знаю, – признается Сунь Ань. – И я не хочу рассуждать о том, что могло бы быть. Этого же все равно не случилось.

– Ты не боишься, что испортишь что-то, пытаясь помочь?

Сунь Ань хмурится.

– Я верю, что есть люди, которые мне помогут и поправят.

В этот момент Моргана смотрит на них внимательно и цепко – на Сунь Аня: с протестно, с вызовом отросшими волосами, со сверкающими уверенностью глазами, с улыбкой на лице, которая возникала каждый раз, как он говорил о чем-то, что для него важно; на Елену: с прямой спиной, смотрящей гордо и уверенно. Они оба прекрасны в своем желании отстоять себя. С Чжоу Ханем Елена тоже ссорилась воодушевленно, но сам Чжоу Хань никогда не переходил на ссору, а говорил мягко и спокойно, а вот Сунь Ань любил это ощущение противостояния, как его любила и Елена.

– И кто же вселил в тебя это желание везде лезть с помощью?

– Я не хочу рассказывать об этом.

Елена удивленно приподнимает брови, а Моргана медленно кивает. Она знает, кто это – господин Эр, нестарый, но постаревший человек без имени. Он не жил вместе с Сунь Анем и Чжоу Ханем, но часто к ним приходил, и Сунь Ань говорил о нем много, с неподдельным восхищением.

Моргане тот не нравился – он казался ей человеком, который старается быть добрым и мудрым, потому что уже где-то накосячил и сейчас старается не усугублять. Она не понимала, зачем он согласился увезти Сунь Аня и Чжоу Ханя из Китая, что сам там делал, чем хочет заниматься сейчас.

Казалось, будто его затерли на картине мира – он был блеклым, уставшим и пустым, без запала, без уверенности в чем-либо. При этом сами Сунь Ань и Чжоу Хань что-то в нем видели – возможно, единственного родителя, поэтому Моргана в их отношения лезть не собиралась. Не ее это дело – хотят цепляться за ничего из себя не представляющего человека, так пусть цепляются.

Она искренне не представляла, как господин Эр мог научить Сунь Аня бороться за свободу Франции – не научив при этом Чжоу Ханя, который явно считал, что пусть французы разбираются сами, – но, видимо, что-то он ему в голову все же запихал.

– Ладно, – соглашается Елена.

– Спасибо.

Оставшийся вечер Сунь Ань проводит тихо – сначала просто сидит на диване, потом пододвигается к Моргане и кладет голову ей на плечо.

– Она тебе нравится, да? – спрашивает он.

– Думаю, да, а что?

– Елена очень сложная девушка.

– Ну так и я не простая.

Сунь Ань приглушенно смеется и утыкается носом ей в шею, вызывая табун мурашек вдоль позвоночника.

– Знаешь, я хочу поговорить с Чжоу Ханем по поводу… – он тревожно, скомкано спотыкается. – Поднебесной.

– Зачем? – Моргана хмурится.

– Может быть, Елена права, и нам стоит туда вернуться?

От мысли, что Сунь Ань правда может уехать, ей становится плохо. Как? Куда? Она с силой сжимает рукой платье.

– Разве вам тут плохо? – спрашивает она и сразу понимает, что вопрос был глупым: она прекрасно знает, что Чжоу Ханю плохо.

– Мне кажется, вопрос не совсем в этом, – мягко поправляет Сунь Ань. – А в том, что… Это же ведь наш дом, и Елена не единственная, кто считает, что нам не место в Париже.

– А если я считаю, что место?

Они воровато оборачиваются на Елену и Чжоу Ханя, которые заняты разговором в другой части комнаты – те не слышали, как Моргана повысила голос.

Сунь Ань смотрит на нее удивленно, так, будто искренне не понимает причину ее расстройства.

– Ты правда веришь в то, что мы сможем быть вместе?

– А почему нет?

Они еще раз смотрят на Чжоу Ханя и Елену, взгляд Морганы цепляется за то, как Елена наматывает на палец прядь волос, а после она снова переводит его на Сунь Аня.

– Ты заслуживаешь чего-то большего, – отвечает он.

– Я не могу сама решить, чего хочу?

На самом деле Моргана прекрасно понимает слова Сунь Аня, как понимает и то, что их роман, если это вообще можно назвать романом, был мимолетным, глупым, совершенно нежизнеспособным, как ребенок, который уже родился мертвым. Они могли вместе гулять, могли целоваться, прямо сейчас она могла цепко держать его за руку, так, что наверняка останутся синяки, только вот едва ли это когда-то выльется в построение семьи.

Только вот прямо сейчас еще рано его отпускать.

– Мы скоро вернемся! – кричит Моргана, так, чтобы эти двое заучек наконец-то их услышали, хватает Сунь Аня за руку еще сильнее и тянет в сторону лестничной площадки. Дверь за ними оглушительно хлопает, едва не прищемив ее подол, и она зло, отчаянно его целует.

Сунь Ань обнимает ее за талию, то ли пытаясь притянуть ближе, то ли оттолкнуть, и она слышит, как колотится его сердце.

– И чего ты пытаешься добиться? – спрашивает он, когда Моргана отстраняется.

– Разве ты не помнишь? Я убила своего мужа, так что перебивать девушку, которая хочет тебя поцеловать – ужасная идея, – и она весело улыбается, рассматривая следы своей помады у него на губах – будто вампир прокусил и размазал кровь.

– Не думаю, что угрожать кому-то на лестнице дома, где живет больше сотни людей, – хорошая идея.

– Я имела глупость влюбиться в тебя, у меня не бывает хороших идей.

После этого они смеются – громко, немного отчаянно. Моргана тянется, чтобы вытереть с губ Сунь Аня свою помаду, но только сильнее ее размазывает.

– Ты правда так хочешь уехать? – кажется, вопросы начинают идти по кругу. Наверное, не стоило столько пить вечером, хотя, может, дело и не только в вине – она много смеялась, сталкивалась с руками Елены, когда тянулась к бокалу, смотрела, как смеется Сунь Ань, слушала, как Елена ругается с Чжоу Ханем, и ей было так хорошо, что шум затянул ее в самый центр – как это всегда бывает, когда пытаешься найтись в толпе.

– Я хочу попробовать, – Сунь Ань, кажется, понимает, что с Морганы начинает сходить эйфория вечера, и берет ее под руки. – Хочешь, вернемся сейчас? Я предупрежу Чжоу Ханя.

Моргана смотрит в маленькое окно на лестнице, сквозь которое видны огни вечернего Лондона – не такого шумного, как Париж, но не менее прекрасного.

– Давай.

Туман цепляется за ее ноги, заставляя спотыкаться, и хватает за руки, уводя куда-то вглубь себя, будто пытаясь сожрать. Она долго стояла на лестнице, ожидая, когда Сунь Ань договорит с Чжоу Ханем, а потом снова схватила его за руку, провела большим пальцем по выступающей косточке на запястье, потянула вниз за собой. Сейчас он идет рядом и будто не замечает вороватости тумана, запихивающегося в самые легкие, шепчущего что-то на ухо, прячущего от нее дома и бордюры.

Они долго стоят на мосту недалеко от их гостиницы – она всматривается в пустой город, похожий на намокший лист бумаги. За это она не любила Лондон – он казался ей безмолвным, вечно осуждающим, как ее родители, вечно молчавшие на словах про ее успехи и ругающие отчаянно, зло, когда у нее что-то не получалось. Интересно, что они сказали бы, узнав, что так ненавистный им муж мертв, а ребенка нет? Что сейчас рядом с ней стоит другой человек, которого она отпускает добровольно – потому что знает, что они не сохранят эти чувства и те рассеются, как этот самый туман утром?

– Вам сложно было привыкнуть к жизни в Париже? – спрашивает она.

– Да, – кивает Сунь Ань. – Он большой, шумный, а мы тогда совсем маленькими были. И ведь господин Эр… Не умел следить за детьми.

Сунь Ань замолкает, и Моргана чувствует, что за этим молчанием прячется что-то очень важное, но знает, что тот никогда об этом не расскажет.

– К нам придирались из-за происхождения, ругали во всех проблемах Франции, мол, это все мы виноваты, похоже, что лично. В школе много травили, я туда почти не ходил, точнее, меня пускать не хотели – я постоянно дрался с теми, кто нас обижал. А Чжоу Хань молчал и потому держался дольше.

Сунь Ань начинает тревожно тереть костяшки пальцев, и Моргана хмурится.

– И почему ты решил ехать именно сейчас?

– Потому что для Чжоу Ханя это важно, а ты нашла Елену.

– А как это связано?

– Раньше я думал, что могу остаться ради тебя, потому что тебе было важно, чтобы рядом был кто-то, кто тебя понимает, но теперь у тебя есть Елена. А Чжоу Хань… Он для меня столько сделал, что просто не могу уже смотреть, как ему плохо тут.

– Почему вы такие разные? – качает головой Моргана.

– О чем ты?

– Вы же живете здесь… сколько?

– Чуть больше десяти лет, мне было тринадцать, Чжоу Ханю – двенадцать, когда нас увезли из дома.

– Вот именно! Почти половину жизни, так почему ты привык к Парижу, а Чжоу Хань – нет, вы же жили одинаково?

– Я не знаю.

Он знает, и Моргана прекрасно это понимает. Но это причина, почему у них никогда ничего не получится – он не расскажет, потому что она не поймет. Не потому, что глупая, а просто потому, что это не то, что люди способны описать словами.

Сунь Ань обнимает ее и кладет подбородок на плечо – и Моргана сразу начинает чувствовать себя невероятно устойчиво. Она кладет свои руки поверх его и вздыхает.

– Ты будешь мне писать?

– И как письма дойдут?

– Не знаю. Зачем им доходить, ты можешь просто писать, это же главное?

Сунь Ань качает головой.

– Я не смогу их отправить. – Ладно, раз для него важен сам факт отправки, пусть не пишет.

– Вы вернетесь?

– Не знаю.

– Я люблю тебя, – говорит Моргана, а потом поднимает руку, чтобы закрыть ему рот. – Ничего не говори, я помню, мы не сможем быть вместе, я этого и не хочу, просто хочу хоть кому-то это сказать. Чжоу Хань говорил тебе, что это я убила своего мужа, помнишь? Я тогда еще посмеялась, мол, он болтун, но ведь мы оба знаем, что уж Чжоу Хань-то болтуном никогда не был, он прав, это я его убила, потому что он надоел мне, терпеть его не могла, все мужчины мне надоели. А потом появился ты, не думаю, что ты какой-то другой, но мне было с тобой хорошо, и я тебе за это благодарна. Наверное, я завтра утром пожалею о том, что сказала, но сейчас я хочу повторить, что убила мужа, а потом поцеловать тебя. Это так глупо?

Сунь Ань целует ее ладонь – выходит щекотно и мягко, она от неожиданности смеется, – а потом обнимает крепче.

– Я тоже люблю тебя.

От этих слов все внутри неожиданно теплеет, впрочем, может быть, это только вино и туман.

– Ты скажешь об этом Чжоу Ханю?

– А ты Елене? – вопросом на вопрос отвечает Сунь Ань.

– Не знаю. Может быть.

– А я ему не скажу.

Пусть это будет их секрет: маленькая история, которая принадлежит только им двоим.

– Хорошо.

– Знаешь, господин Эр рассказывал нам похожую сказку.

– Какую?

– О, он придумал нам целую сагу про то, как молодой глупый священник путешествует по Китаю и влипает в разные неприятные ситуации. И один раз он попал в деревню, где девушек выдавали замуж за дракона.

– И девушкам нравилось такое положение? – хмыкает Моргана.

– Нет, поэтому одна из них в итоге этого дракона убила и сбежала, а священник пытался ее найти.

– Для чего? Чтобы она ему покаялась? – Моргана запрокидывает голову, чтобы увидеть лицо Сунь Аня, но ракурс получается неудобный, шея быстро затекает, так что голову приходится опустить.

Сунь Ань задумывается.

– Не помню, если честно. Но помню, он говорил, что с этим драконом была какая-то грустная история связана… У него то ли брат был, то ли друг, то ли не помню кто, и этот кто-то очень расстроился.

– И захотел отомстить?

– Вроде бы нет.

Моргана вздыхает.

– Эти сказки всегда очень мутные и глупые, никогда их не любила.

– Даже в детстве?

– Тем более в детстве! Почему принцесса должна ждать, когда ее кто-то спасет, почему она должна хотеть стать женой?

– Ну, в этой сказке девушка сама себя спасла.

– И женщин всегда спасают только другие женщины, – тихо заканчивает Моргана. – Уезжайте, я не буду просить остаться, только пообещай мне, что передашь этой своей Ван Сун одно письмо.

Глава 7

Когда Персефона покидает мать

Однажды, когда Моргана и Чжоу Хань уходят куда-то вместе с Еленой – то ли в музей, то ли на открытую лекцию, – Сунь Ань не очень вникает и выгоняет их всех со словами, что раньше часа дня он никуда не пойдет, к нему в дверь кто-то стучится.

На пороге оказывается женщина – немолодая, но очень красивая, будто свет, который горит внутри нее, дает ей силы жить. Она тепло улыбается, и от ее глаз разбегаются лучики морщинок.

– Вы к кому? – вежливо спрашивает Сунь Ань.

– К вам, – женщина улыбается еще раз. – Меня зовут Вирджиния, я сестра Жильбера, будет замечательно, если он хотя бы упоминал меня, но если нет, то самое время познакомиться.

– Кого? – удивленно хлопает глазами Сунь Ань, начиная вновь сомневаться в своем французском.

– Вот дурак, – смеется Вирджиния. – Не вы, конечно, а мой братец. Так и не сказал вам свое настоящее имя? Господин Эр, это он.

Что ж, женщина правда похожа на господина Эра, как бы шокирующе это ни звучало. Только тот в свои пятьдесят с небольшим кажется сильно постаревшим, уставшим, а она – сияет.

– Его правда назвали в честь Лафайета? – только и может, что спросить Сунь Ань, и Вирджиния смеется еще раз.

– Ну, не думаю, что прямо в честь него, наша матушка жутко не любила все эти революции, но да, согласна, это интересно. Так я могу зайти? – она снова сверкает глазами.

– Да, да, конечно, простите.

Едва оказавшись внутри, Вирджиния разводит активную деятельность: снимает пальто, поправляет рубашку и брюки – сначала Сунь Аню показалось, что это платье, но нет, просто очень широкие штаны, – аккуратно кладет кудрявые волосы на плечи. Садится за стол и осматривается.

– Так он правда не говорил обо мне?

– Только то, что у него есть мать и сестра, – осторожно отвечает Сунь Ань.

– Не нужно его винить, Китай… тяжело ему дался, – качает головой Вирджиния. – А я ведь видела тебя совсем маленьким, знаешь? Это я познакомила Жильбера с твоей мамой, я тогда путешествовала по Китаю: по Шанхаю, Кантону, Фучжоу[31], а Жильбер… тяжело переживал… все. Я познакомила его с Яо Юйлун, думала, он пару лет еще проживет у нее, а потом вернется в Париж, а он остался на все восстание, видел, что творилось в городах, а потом и вас забрал. Думаю, он до сих пор винит меня за то, что я отправила его в эту страну.

– А это сделали вы? – удивляется Сунь Ань.

– Ага. У нашей семьи тогда трудные времена были, а Жильбер… мешался под ногами, знаешь, он же был самым известным кутилой Парижа, вот мне и пришлось уговорить его стать священником и отправить подальше, чтобы не приносил проблем.

Сунь Аню хочется обиженно ответить: «а теперь он делает то же самое с нами», – но он лишь кивает головой. Лучше ли будет этой общительной, светлой, такой яркой женщине от того, что она узнает, что господин Эр правда ее не простил? Хотя, скорее всего, просто так и не смог отпустить сам.

– Вы думаете, ему там было плохо?

– Я думаю, что он… Был там несчастлив. Я думала, что Китай сможет укрепить его веру хоть во что-то, но, кажется, что он окончательно во всем разочаровался.

– Китаю сложно укрепить веру, – смеется Сунь Ань. – У нас же нет единой.

Вирджиния мягко кивает.

– А во что веришь ты? Знаю, что Яо Юйлун нравится думать о том, что вокруг нас существуют духи и демоны, думаю, родись она на пару столетий раньше, стала бы даоской.

Сунь Ань пожимает плечами.

– Мне нравится, что у разных людей разные взгляды, думаю, если принимать их все, что-нибудь в итоге поможет.

Вирджиния хмыкает и закидывает ногу на ногу, чтобы было удобнее сидеть.

– Ну хорошо.

– А зачем вы пришли? – все-такие решает поинтересоваться Сунь Ань.

– Жильбер написал мне, он так иногда делает, правда, обратного адреса не оставляет, умный, но противный, впрочем, если бы оставил, Андрей бы точно нашел его, конечно, – Вирджиния пожимает плечами. – Рассказал, что вы будете здесь.

– А почему вы живете в Лондоне, а не в Париже?

– Переехала после смерти матери. Да и Ариадне хотелось здесь пожить.

– Ариадна и Андрей?

– Мой… друг и его сестра.

* * *

– Вирджиния, – зовет ее Яо Юйлун, потом, лукаво улыбнувшись, повторяет, – Вирджиния, Джинни, А-Жун.

Вирджиния не знает, как ее имя можно сократить до этого ласкового «А-Жун», но ей нравится, когда Яо Юйлун ее так называет. Дразня, подшучивая. Умоляя не уезжать.

В их жизни это происходит слишком часто – с самого первого дня. Когда Вирджиния только приехала в маленький военный пост на Амуре, прямо на самой границе с Китаем, переплыла реку с контрабандистами, переводящими пряности из Китая в Россию, познакомилась с девушкой, живущей в деревеньке, название которой Вирджиния уже не помнила, знала только, что там было что-то про черного дракона – от названия реки. А потом уехала – и не сказала, когда вернется.

Кажется, все женщины, которых знает Вирджиния, вынуждены страдать от того, что она никак не может найти место, в котором захотела бы остаться навсегда.

– А ты уверена, что тебе это нужно? – мама заходит в комнату и садится на край кровати. Спокойная, с идеально прямой спиной, расправляет складки платья, поправляет и без того аккуратную прическу. Любой бы сказал – эту женщину ничего не волнует: ни сын, уехавший в чужую страну, ни дочь, собравшаяся это сделать вслед за ним, ни разрушающийся дом, ни муж, на могилу которого уже лет пять никто не приходил, – но Вирджиния знает, что мама переживает очень сильно, и эта тревога разливается по воздуху, дурманя и кружа голову.

– Конечно, – сухо отвечает она. Не стоит множить эту панику.

– Почему именно Россия? – мама задает этот вопрос не первый раз, но всегда хочет получить иной ответ.

– Потому что мне так нравится, – пожимает плечами Вирджиния. – И я знаю, что могу быть там полезной.

– Почему ты не хочешь быть полезной тут, дома?

– А мне нравится там, – Вирджиния садится рядом с мамой и берет ее за руки.

Ее матери еще даже нет пятидесяти – кажется, будто бы уже немолодая, но на самом деле совсем юная. Вирджиния помнила, какой была в детстве – тонкой, хрупкой, совсем девчонкой, ей самой еще нужна была мать и подруги, а была у нее только маленькая дочь и муж, не появлявшийся в доме неделями. Тогда она, еще совсем маленькая, не понимала, куда тот пропадает, но уже годам к двенадцати сообразила – у него, господина Полиньяка, де Полиньяка, есть своя жизнь, интересная, полная знакомств среди членов парламента и императорской семьи, любовниц и вина. В нее не вписывалась ее мать – красивая, но небогатая девушка, дочь какого-то его дальнего родственника, которую замуж выдали, чтобы сохранить накопленные деньги внутри семьи.

Только вот какая ирония – господин Полиньяк умер, его единственный сын стал священником, и остались лишь жена, не желающая больше видеть в своем доме мужчин, и дочь, к своим почти тридцати так и не вышедшая замуж.

– Будешь учить девушек грамоте и истории? – предполагает мама. Женевьева – так ее зовут. Вирджинии нравится называть ее про себя по имени. Не «мадам Полиньяк», лишая ее возможности избавиться от фамилии мужа, а этим ласковым, чуточку романтичным, но уверенным «Женевьева».

– И это, разумеется, тоже, – кивает Вирджиния.

Сначала она все отмахивалась от необходимости выйти замуж – кому это нужно, пока в мире так много интересных вещей? Языки, музыка, живопись – Вирджиния дружила с пожилыми художниками и музыкантками в борделях, совершенно забывая про то, что где-то в мире существуют мужчины, могущие стать ее мужем. А потом обнаружила, что вышла из того возраста, в котором женщину охотно берут замуж – расстраивалась ровно час, пытаясь пережить осознание, что не сможет тратить деньги мужа на книги, а потом начала учить русский, чтобы поехать со знакомым художником в Россию.

Сейчас это была уже ее третья поездка в Санкт-Петербург.

– У тебя там много знакомых? – мама заправляет ей за уши выбившиеся пряди волос.

– Довольно много, – кивает Вирджиния.

– Ты видела их императора?

– Видела.

– Он правда такой жестокий, как о нем говорят?

Вирджиния пожимает плечами.

– Да обычный. На лице же у него не написано, что он по ночам ест младенцев.

Мама осуждающе вздыхает.

– Снова ты шутишь.

– Ну правда же, – Вирджиния улыбается. – Откуда я знаю, какой он.

А потом пододвигается ближе и кладет маме голову на плечо.

– Я буду скучать, – тихо говорит Вирджиния.

– Я тоже, – отвечает мама.

Все же, несмотря на Жильбера, только они всегда были вместе: мать и старшая дочь, на плечи которой легла забота о семье. Жильбер вырос бесполезным, в сущности, мальчишкой – Вирджиния его любила и желала ему только хорошего, только вот с ним что ни день – то новая история и новая проблема. Может быть, в двадцать шестом воздух какой-то особенный был, раз Жильбер родился таким балбесом? Только кто сейчас ей что скажет. Как бы Вирджиния за него ни переживала, сейчас он далеко – это тоже была ее маленькая слабость: устала разбираться с его проблемами и попросила отправить подальше, понадеялась, что ему понравится.

Остается надеяться, что в Китае хоть камешек на камешке останется после его присутствия.

– Ты тут справишься без меня?

– А куда я денусь, – смеется мама.

Может быть, избавленная от необходимости приглядывать за двумя любящими искать себе на голову приключения детьми, она станет почаще бывать в обществе, найдет себе подруг. Их была парочка – только вот маме почему-то нравилось обсуждать все с Вирджинией. В целом, оно и понятно – у них разница в возрасте меньше двадцати лет, а после определенного возраста она не играет никакой роли.

– А ты можешь забрать с собой в Россию кое-кого?

Вот этого Вирджиния и опасалась.

– Кого? – осторожно интересуется она.

– Дочку одного русского дворянина, он тут живет уже лет тридцать, а семья у него осталась в России, просит познакомить дочь со всеми.

– А где ты его откопала?

– Да мадам Вержи познакомила. Вы почти ровесницы, ей двадцать три года, так что скучно не будет, – Вирджиния слышит в голосе матери улыбку.

– А она хоть раз путешествовала? – интересуется Вирджиния.

– Не знаю.

Ага, понятно, значит, нет.

– Скажешь адрес? Я хоть схожу и познакомлюсь.

Отпираться нет смысла – это только расстроит маму, да и Вирджиния не против компании. Наоборот, хорошо же – познакомится еще с кем-то, разве что…

Не для этого же она в Россию ехала – хотела наоборот остаться одна, покататься по городам, увидеть побольше. Не зависеть ни от кого и ни за кого не нести ответственности.

А тут вот – какая-то дворянская девушка, за которой точно нужен глаз да глаз, а то потом Вирджинию четвертуют, если с ней что-то случится.

– Ее зовут Ариадна, – мама замолкает, очевидно пытаясь вспомнить фамилию, – Белозерская, кажется. У них это означает что-то связанное с белыми водами.

– Город такой есть, – кивает Вирджиния. – Или село, я уже не уверена.

– Правда?

– Ага, я читала их книжку по истории, Карамзин написал, интересно так, – улыбается она.

Поэтому на следующий день, собрав основную часть вещей, Вирджиния отправляется знакомиться с этой самой Ариадной. Забавно так назвали – как героиню мифов, хотя, конечно, многие знатные люди любят давать детям сложные, красивые имена, и не за что их осуждать.

– Я мисс Полиньяк, – представляется она дворецкому, открывшему дверь. – Меня просили сопровождать…

Договорить она не успевает, потому что голос заглушает крик служанки вперемешку с бодрым стуком каблуков по лестнице. Через минуту в поле зрения возникает высокая девушка в нижней юбке и корсете, с растрепавшимися кудрявыми волосами – она шикает на служанку, весело подмигивает Вирджинии и уверенно идет к ней.

– Очень приятно познакомиться, – девушка улыбается широко, а глаза ее лукаво сверкают. – Можно просто Ариадна.

Несмотря на то, что служанка явно ругалась из-за незавершенности сборов, Ариадна не выглядит странно – юбка у нее пышная, хотя и коротковатая, чуть прикрывающая лодыжки и совсем уже не прикрывающая туфли-лодочки, явно подбиравшиеся к платью, которое еще не успели надеть, корсет расшит узорами птиц, кажется, это журавли, а потому выглядит не как нижнее белье, а как чудаковатый наряд, волосы падают на обнаженные плечи ровными, красивыми волнами и пусть и имеют пока запутанный, чуть всклокоченный вид, лишь добавляют Ариадне живости и задора. Да и что Вирджиния там не видела? Она же с шестнадцати дружит с половиной проституток Парижа.

– Вирджиния, – кивает она, а потом, не подумав, протягивает руку для пожатия, а Ариадна подхватывает ту и легко касается губами костяшек.

– Безобразие, – выдыхает за их спинами служанка, а Ариадна начинает смеяться.

– У вас было такое лицо, будто я вам эту руку хотела откусить.

– Так кто же вас знает, – напряженно откликается Вирджиния.

– Пойдемте, а то откусит мне руки уже Настя, – Ариадна хватает ее за запястье и тянет за собой туда, откуда пришла сама – вглубь дома. За ними со скорбным лицом следует служанка, которую, видимо, и зовут Настей.

Вирджиния задумчиво кусает губы, пытаясь решить, с чего начать разговор, пока Ариадна заканчивает собираться – легко влезает в платье, сама закручивает волосы и втыкает в них шпильку, а потом садится за столик рядом с Вирджинией.

– У тебя такое красивое имя, – вдруг говорит она. – Знаешь, звучит как крик над полем боя.

– Самое обычное, – легко отвечает Вирджиния и решает сразу перейти к делу. – Когда вы будете готовы уезжать?

– В конце недели? – Ариадна пожимает плечами. – Собираться-то недолго.

– Я правильно понимаю, что вы в России никогда не были?

– Не-а.

– А хотите?

– Почему нет? – Ариадна закидывает ногу на ногу. – Отец хочет найти мне там мужа, считает, что французы все слишком безнравственные, – она весело округляет глаза. – А у вас есть муж, Вирджиния?

– Нет.

– Ну и хорошо! Зачем он нужен, верно? Я вот не хочу пока замуж, мне так нравится, что я могу делать все, что захочу, но отец считает, что еще пара лет – и я буду никому как жена не нужна.

Вирджиния скупо кивает. Одно дело – так думать, а другое – легко разбалтывать перед почти незнакомой женщиной. И что же в голове у этой Ариадны? Она ждала, что это будет юная, замкнутая девушка, боящаяся вмешиваться в чужие решения – все же именно так обычно воспитывали дочерей. А если она и была другой, то должна была тревожиться из-за такого длительного путешествия, но ни тревоги, ни замкнутости Вирджиния не видит.

Только провокацию, насмешку, будто Ариадна желает узнать, где лежат границы терпения Вирджинии и растоптать их, как топчут линию на песке.

– Мы поедем в экипаже, мне рассказать вам, где я планирую сделать остановки? – в итоге Вирджиния решает сделать вид, что она не заметила.

– Расскажите, почему нет, – Ариадна пожимает плечами. – А вы путешествуете с сопровождением?

– Я думала взять одного знакомого, но раз мы едем вместе, то будет достаточно вас и слуг, которых вы решите взять.

– А драться вы умеете?

– Умею, – с вызовом отвечает Вирджиния, уже начинающая уставать от потока странных, наглых вопросов. Вроде и ничего такого, а вроде – видно же, что Ариадна над ней смеется.

– Ну и хорошо, – легко хлопает в ладоши Ариадна. – А на шпагах? Научите меня?

– На шпагах нет, – немного умеет, но лучше не рисковать.

– Тогда будем учиться вместе, – кивает Ариадна.

Вот ведь согласилась на свою голову…

Уезжают они в результате через четыре дня – за это время Вирджиния успевает оббежать всех подруг и попрощаться. Этот момент всегда вызывает сложности – как же можно расстаться с любой из них? Как можно быть уверенной, что все доживут до следующей встречи?

Вирджиния стала частью женского общества Парижа лет в пятнадцать – когда поняла, что мама совсем не справляется с удержанием под контролем их жизни, что отец, наконец-то получивший наследника, уже точно никогда не заинтересуется их семьей. Поэтому Вирджинии пришлось самой искать маминых знакомых, потом ходить по лавкам, знакомиться с женами управляющих и богачей. А потом она поняла, что ей это нравится – общаться с женщинами, обсуждать их проблемы. Мужья ее подруг часто смеялись, называли это «бабскими сплетнями», только вот разве не эти сплетни обеспечивали всю их жизнь? От обсуждений как лучше застирать кровь до того, в каком магазине лучше покупать лук.

Дольше всего она прощается со своими подругами в квартале театров и борделей – те громоздятся почти друг на друга, такие бедные, что одно не отличается от другого. Сюда ее привела знакомая лекарша – потому что сама ходила лечить женщин, а Вирджинию попросила помочь. А Вирджиния так и осталась – поддерживать, защищать от особо загребущих мужских рук.

– Обязательно пиши нам! – просит Жизель – самая старшая тут, ей тридцать с небольшим, а потом они с Вирджинией так сблизились: все же через многое прошли вместе. Он первых слез Жизель, когда ту зажал в углу какой-то пьяный мужик, до второго сорвавшегося брака Вирджинии, после которого она и думать перестала о муже.

– Буду, – кивает Вирджиния. – А вы… Приходите к маме, если вдруг что. Она поворчит, но поможет.

Были бы у Вирджинии возможности – нашла бы дом каждой из этих женщин, но у нее нет таких средств. Впрочем, ее и так ненавидят все местные сутенеры за то, что она по мере возможностей пристраивает девушек то в лечебницы, то на фабрики, то находит им подруг, которые помогают им вернуться в свет, хорошо, что хоть муж Вероники, той самой лекарши, что однажды и привела Вирджинию сюда, помогает.

Но, к сожалению, не всем так везет.

– Ничего, я тут за всеми пригляжу, – обещает Жизель. – Если что, буду звать Веронику, она поможет.

– Конечно.

– Джинни! – к ней летит Мадлен – еще совсем юная девушка, оказавшаяся здесь после того, как жених бросил ее через день после свадьбы и выгнал на улицу. Мадлен обнимает ее, утыкается носом в плечо. – Ты же вернешься? Пообещай, что вернешься!

– Однажды обязательно, – соглашается Вирджиния.

– Скоро?

– Не могу пока сказать.

– Мы будем очень скучать, – всхлипывает Мадлен.

– Я тоже очень, – Вирджиния обнимает ее крепко, гладит по волосам, сладковато пахнущим пудрой. – Берегите себя, хорошо?

– Конечно, – кивает Мадлен.

– Ты одна едешь? – спрашивает Стефани – еще одна их подруга, суровая, суховатая, но очень любящая остальных девушек.

– Нет, – качает головой Вирджиния. – Меня попросили сопровождать дочку одного русского дворянина.

– Ой, – смеется Мадлен. – Русского? Знаешь, они всегда такие смешные, если приходят сюда, вчера буквально один был, напился и упал в цветы, которые Стефани выращивала в горшке на первом этаже.

Вирджиния фыркает.

– Она интересная, правда, хотя… – пожимает плечами. – Необычная очень, мне кажется, что ее баловали много, и выросла она бунтаркой, но не знающей, как устроена жизнь.

– Всегда есть возможность ее научить, – весело округляет глаза Жизель. – Покажешь ей, как тут много интересного.

– И приводи ее к нам! – требует Мадлен. – Знакомиться будем.

– Если мы подружимся, – кивает Вирджиния. – Тогда приведу.

– Отлично! – Мадлен аж на носочки приподнимается. – Теперь у тебя есть повод вернуться.

Главное, чтобы доехали сначала.

Ариадна оказывается аккуратной и внимательной – собирается ровно в срок, выносит всегда два чемодана, объявляет, что едет с ними только та самая Настя.

– Не хочу напрягать вас, вывозя с собой императорское сопровождение, – объясняет она, легко запрыгивая в экипаж. – Можно было бы и Настю не брать, но она мне как подруга, мы столько лет знаем друг друга, да и отец скандал бы устроил страшный.

Настя под эти слова также забирается в экипаж – не так уверенно, как хозяйка, но аккуратно.

– Мы ведь так и не познакомились, – понимает Вирджиния. – Меня зовут Вирджиния. Можно Джинни.

– Настя, – тихо говорит девушка, впрочем, в ее голосе не слышно страха, как это довольно часто бывает у служанок, особенно живущих у богатых господ, просто Настя сама такая – притихшая, но с серьезным, сосредоточенным взглядом. Скорее защитница, чем прислужница, та, кто следит, чтобы хозяйке не навредили, а не просто боится наказаний.

– Очень приятно, – Вирджиния мягко улыбается, а потом залезает и сама. – Говорите, если вам будет неудобно, все же нам предстоит довольно длинная дорога, первая остановка часов через шесть.

И Вирджиния правда переживала – как они пройдут. Готовилась к чему угодно – что Ариадна засыплет ее вопросами, что начнет ворчать на неудобства, что потребует остановиться раньше. Но та снова ее удивляет – потому что не говорит ничего и первые почти три часа дороги просто читает, в какой-то момент залезает на скамью с ногами, но не произносит ни слова. Настя сидит рядом и что-то тихонько вышивает.

В итоге Вирджиния не выдерживает первая.

– Что у вас за книга? – спрашивает она и чуть щурится, пытаясь разглядеть название.

– О, это «Айвенго», – Ариадна весело улыбается и выглядит так, будто победила в какой-то схватке. Неужели правда проверяла границы терпения Вирджинии?

– Я не читала, честно говоря, – признается она.

– Это очень милая история про рыцаря, – начинает рассказывать Ариадна. – Я читала ее дважды, хотя отец считает, что это просто морока для головы.

– И что женщинам не стоит читать о рыцарях?

– Разумеется! – кивает Ариадна. – Хотите сесть рядом, чтобы почитать вместе?

– Мне кажется, я не пойму с середины сюжета.

– Ничего, я вам все расскажу, – Ариадна тянет к ней руку, легко берет за запястье. – Садитесь.

Еще около двух часов они проводят так – читая одну книжку. Сначала Вирджиния держится прямо – и старается не касаться Ариадны, сидеть как можно дальше, так, чтобы видеть текст, но не лезть к ней. А потом устает – и засыпает, пригревшись рядом с Ариадной, укачанная плавными наклонами экипажа.

Кудрявые волосы Ариадны лезут в нос, отчего чуточку щекотно, от нее пахнет сладковатыми цветочными духами, ее руки такие теплые – а потому Вирджиния и не замечает, как засыпает.

Расталкивает ее уже сама Ариадна.

– Мы приехали к первой остановке.

Небольшой городок, где им нужно будет поменять коней. Да, точно. Вирджиния поднимает голову, ставшую такой тяжелой, трет глаза.

– Прошу прощения, я весь день бегала по делам, вот и…

– Ничего страшного, – качает головой Ариадна.

А потом первая вылезает из экипажа и даже подает ей руку. Вирджиния ее принимает, не уверенная, что после сна сможет держаться ровно – и правда, стоит ступить на землю, как голову все же ведет в сторону, а Ариадна подхватывает ее под локти и снова ставит ровно.

– Осторожнее, – просит она.

Настя проходит мимо них, скупо покачав головой. Кажется, ей не нравится поведение хозяйки, но она достаточно тактична, чтобы ничего об этом не говорить.

– Еще раз прошу прощения.

Во время ужина Вирджиния откровенно клюет носом, что, впрочем, компенсируется активностью Ариадны, которая болтает за двоих, пересказывает ей остатки сюжета про Айвенго, поддразнивает Настю, ласково, почти ненавязчиво флиртует с парнем, прислуживающим за столиком, и одновременно умудряется есть.

Вирджиния же подставляет под голову согнутые в локтях руки и честно старается не заснуть. Выходит не очень – учитывая, что в какой-то момент ее будит смех Ариадны, которая тянется к ее лицу с платком и вытирает с носа остатки каши, в которую Вирджиния-таки клюнулась.

Правильно, потому что предыдущей ночью нужно было спать, а не планировать матери бюджет на следующие пару лет.

– Может быть, пойдешь спать?

Вирджиния не помнит, переходили они на «ты» или нет, но, видимо, если ты засыпаешь у девушки на плече, а потом падаешь перед ней носом в кашу, это уже означает, что вы стали ближе.

– Я подожду тебя.

– Тогда поешь все-таки, – предлагает Ариадна. – А то ты всю еду только по тарелке развозила.

И правда.

Еще минут двадцать Вирджиния ковыряется в еде, слушая, как Ариадна раздает Насте распоряжения на следующий день. Каша кажется сухой, мясо жестким, приходится запить все это вином, чтобы протолкнуть в горле, и внутри все жестяно, по-песочному скребет. Ладно, вино точно оказывается лишним, потому что голова после него начинает кружиться еще сильнее. Ариадна, заметив ее мучения, вздыхает, потом встает, подходит ближе, осторожно берет под локти, как всего полчаса назад, тянет на себя.

– Почему ты так себя не бережешь, – ворчит Ариадна, осторожно ведя ее по лестнице.

– Просто устала.

– Ну конечно, поэтому засыпаешь на ходу так, будто не спала неделю, – хмыкает Ариадна. На это возразить нечего – готовясь к отъезду, Вирджиния и правда почти не спала, только вот странно – почему не дотерпела до России? Там же она бы смогла отдохнуть – почему расслабилась так рано?

Она устало прислоняется головой к стене. Ариадна останавливается, обнимает ее обеими руками, гладит по волосам, позволяя переждать эту минуту слабости.

– Завтра не буду тебя будить, хорошо?

– Я сама встану в шесть, как и привыкла, – упрямо возражает Вирджиния.

– Ну конечно, – хмыкает Ариадна.

Что ж, встает Вирджиния, правда, ближе к одиннадцати. Голова все еще кажется тяжелой – видимо, все же переспала, но даже лежать уже больше не хочется, поэтому она встает, руками прочесывает волосы, несколько минут растерянно смотрит в стену, а затем встает и начинает собираться.

Ариадна возникает на ее пороге минут через десять – будто чувствует, что Вирджиния встала.

– Доброе утро! – Ариадна буквально сверкает.

– Видишь, а я говорила, что так рано встать не получится.

– А ты и довольна.

– Я? Конечно! – Ариадна ей подмигивает. – Обожаю оказываться правой. А еще я отвоевала тебе завтрак, поэтому можешь приходить ко мне в комнату, как соберешься. И давай помогу, – она подходит ближе, забирает из рук Вирджинии расческу, ловко, будто все жизнь этим и занималась, проводит несколько раз ею по всей длинне, быстрыми движениями заплетает косу и затягивает ее лентой.

Волосы у Вирджинии не очень длинные – а потому она редко плетет из них косы, в этом просто нет смысла, можно же сделать пучок, но у Ариадны выходит так аккуратно и складно, что Вирджиния не решается ничего исправить.

– Тебе идет, – говорит Ариадна.

– Наверное, – кивает Вирджиния.

– И не делай такое недовольное лицо.

– Нормальное у меня лицо.

– Как у той, кто уже придумала, под каким кустом меня прикопать.

– Неправда.

– Правда, – смеется Ариадна. – Жду тебя на завтрак.

Вот ведь невозможная – но губы против воли растягиваются в улыбке.

За следующие несколько дней Вирджиния узнает об Ариадне массу подробностей – что выросла она в окружении любовниц отца и его многочисленных внебрачных детей, что однажды отец забыл ее в конюшне, когда возвращался из поездки, что Настя – бывшая крепостная, которую Ариадна попросила освободить еще в детстве, что Ариадне нравятся розовые платья и опера, а еще у нее есть переписанные от руки бранные стихотворения Пушкина. Про себя Вирджиния говорит мало, но Ариадну это, кажется, не сильно смущает – она просто болтает еще усерднее и смеется чаще.

И это оказывается неожиданно неплохо – в первый раз от нее действительно ничего не требуют, просто радуются, что она может послушать рассказы.

– А куда ты хочешь поехать в России? – спрашивает однажды Ариадна, когда они перед сном валяются на кровати у нее в комнате.

Ох, а это хороший вопрос. То, о чем Вирджиния не рассказывала маме, потому что знала – та придет в ужас.

– Я хочу в Сибирь.

– Правда? – Ариадна поворачивается к ней всем телом. На ней – еще не снятое, но уже расшнурованное платье, а вот волосы уже растрепались, лезут во все стороны и напоминают мягкую подушку.

– Я хочу пожить там в какой-нибудь деревне, – объясняет Вирджиния. – Записать местные сказки, составить дневник об их обычаях.

Уехать в Китай – через Кяхту, Ургу, Калган, если проехать дальше, к самой русско-китайской границе, то можно найти маленькие поселения, военные базы. Сейчас там не очень безопасно из-за неопределенности территории, но она слышала, что русский император планирует заключать с Китаем договор – может быть, сначала о торговле, потом и о границах, раз европейские страны всерьез занялись переделом сфер влияния.

– А потом? – спрашивает Ариадна, кажется, видя задумчивость на ее лице.

– Съездить в Китай, – вздыхает Вирджиния. – У меня там сейчас брат, знаешь? Не уверена, что смогу его найти, но я хочу… Хочу посмотреть на эту страну, мне кажется, это важно.

– А возьмешь меня с собой?

Вирджиния смеется.

– Твой отец вызовет меня на дуэль за то, что я порчу его дочь. Да и не отпустит.

– Ну, если я найду себе мужа, а его уговорю отвезти нас, то отпустит.

– Ты настолько отчаянная?

– Если мужчины считают, что могут контролировать женщин и доверять их только другим мужчинам, то почему бы нам этим не пользоваться? Хуже-то точно не будет.

Вирджиния качает головой.

– И где ты только этого нахваталась?

– Скажешь, что не согласна?

А что скажет Вирджиния? Ей больше нечего говорить, в конце концов, то, с каким отчаянным упорством вызов миру бросала Ариадна, никогда не сравнится с ее собственными жалкими попытками доказать себе, что она может что-то большее. Оказалось, что можно вот так: быть ярче, сильнее, смеелее, не стесняться ничего.

Возможно, Ариадна сможет ее этому научить.

Если бы Вирджиния могла забрать ее с собой в Китай, она была бы самой счастливой на свете, потому что смогла бы ей показать, каково это – быть свободной. Если бы она позволила Ариадне выйти ради этого замуж – стала бы ненавидеть себя всю жизнь, потому что это не стоит того, чтобы свободой жертвовать.

В Россию они приезжают уже к концу ноября – Настя, конечно, ворчит, что они сильно задерживались на постоялых дворах, только вот это все вина Ариадны, которая таскала Вирджинию по всем возможным местам в каждом городе, где они были: магазины, кафе, главные площади, парки, фонтаны. Вирджиния напоминала, что они едут в конкретную точку, а не путешествуют, а Ариадна хмыкала и возражала, что и путешествуют тоже.

– Мне нравится зимний Санкт-Петербург, – рассказывает ей Вирджиния, пока Ариадна, уставшая за последние четыре часа поездки сидеть, садится рядом.

– Там холодно?

– Обычно да.

– Это хорошо! Я столько закрытых платьев взяла, было бы обидно, если их никто не увидит, – решает Ариадна. – Кстати, а где ты планируешь остановиться? Не хочешь в доме моей семьи?

Вирджиния закусывает губу. Что ж, это было бы идеально – но разве можно?

– Я не думаю, что это хорошая идея.

Ариадна вздыхает.

– Прекращай так себя вести, – требует она.

– Как?

– Как будто ты Снежная королева.

– Неправда.

– Настя, скажи, – просит Ариадна и поворачивает голову уже к Насте, та лишь слабо улыбается.

– Я думаю, что молодой господин не будет против, наоборот, обрадуется, что у его сестры появилась подруга.

– Молодой господин? – заинтересованно спрашивает Вирджиния.

– Сын моего дяди, наследник семьи, всякое такое, все же у отца из законных детей-то только я, так что все имущество потом перейдет Андрею.

– Вы с ним уже знакомы лично?

– Ага, – кивает Ариадна. – Он иногда приезжает в Париж, чтобы обсудить с отцом дела. Обычный такой, очень завидный жених, за него до сих пор чуть ли не бои идут, а он отказывается, видимо, ищет «ту самую», – и Ариадна насмешливо закатывает глаза. – Без понятия, найдет или нет, но, думаю, еще лет пять, и отец с дядей заставят его жениться принудительно.

– А сколько ему сейчас?

– Да лет тридцать вроде.

Для мужчины – еще молодой. Женщину в таком возрасте замуж бы никто и не взял, а с Андреем Ариадна, должно быть, права. Наверняка многие матери хотели бы видеть свою дочь замужем за богатым человеком, наследником сразу двух ветвей семьи. Если он будет еще и красивым – то вообще прекрасно, но едва ли это будет играть определяющую роль.

– Поэтому поедем сразу ко мне, надеюсь, брат дома, и мы сможем с ним поговорить, – решает Ариадна.

Андрей их в итоге и встречает – видимо, успели доложить, потому что он гордо стоит у лестницы в дом, улыбается, мягко, но сухо, скорее, просто вежливо, чем от искренней радости. Что это именно Андрей, Вирджиния понимает сразу – мужчина лет тридцати, как и говорила Ариадна, высокий, с идеальной осанкой, c такими же непослушными темными кудрями, как и у самой Ариадны, в богатом камзоле. С мрачным холодом в глазах, какой бывает у замерзшей Невы в январские морозы.

– Андрей Павлович, – Ариадна делает мягкий реверанс. Русский у нее хороший, чистый, с небольшим акцентом, который, впрочем, не портит ничего.

– Здравствуйте, – откликается Андрей, бросая заинтересованный взгляд на Вирджинию, а потом берет руку сестры и целует ее.

– Это Вирджиния, – объясняет Ариадна, поворачивая голову. – Отец должен был написать, она сопровождала меня в поездке.

Андрей кивает.

– А вы… – начинает он, но Ариадна взволнованно его перебивает.

– Она может остаться на время у нас? Это не будет проблемой?

Андрей качает головой.

– Не будет, это честь – принимать у себя девушку, которая помогла Ариадне доехать благополучно домой. Я могу называть вас Женей? И как у вас с русским?

– Никаких сложностей, – улыбается Вирджиния в ответ. – Я уже была в России несколько раз.

– Любите путешествовать?

– Очень.

Это наглое «Женя» она решает игнорировать. Отказаться нельзя, чтобы не расстраивать хозяина, но Вирджиния еще намерена побороться за свое полное имя, просто не сейчас.

– Тогда добро пожаловать, Женя, – и Андрей легко целует и ее руку тоже, а когда поднимает взгляд, Вирджиния видит, как на самом дне его ледяных глаз пляшут озорные болотные огоньки.

* * *

«Кажется, ты нашел ту самую», – так сказал Андрею его друг Петя, однажды зашедший к ним в гости под вечер и успевший за короткие пять минут, пока Женя шла мимо них к лестнице, оценить обстановку и прикинуть масштаб проблемы.

Андрей тогда скорбно кивнул, но в душе не согласился с формулировкой. Женя не была «той самой», скорее, она была полной противоположностью всем возможным мечтам об идеальной возлюбленной и жене, которые могли жить в его, Андрея, голове.

И при этом она невероятно сильно ему нравилась.

Прямо сейчас Женя сидит на подоконнике в его комнате и читает какую-то книжку-путеводитель по Сибири: нога закинута на ногу, так, что юбка задралась и обнажает лодыжки, каблук туфли нетерпеливо стучит по стене, спина чуть сгорбленная, а волосы заколоты в неаккуратный пучок. Но Жене все равно – ей даже все равно на самого Андрея, являющегося хозяином кабинета.

И это так удивительно.

А самое удивительное было то, что Андрей не понимает, что в ней такого особенного. Женя была не первой женщиной, которая не воспринимала его как гипотетического мужа, была не первой очень умной женщиной, была не первой женщиной, стремящейся к самостоятельности. Она совершенно точно не была «той самой».

– Если вы будете и дальше смотреть так внимательно, то прожжете во мне дырку, – напоминает Женя.

Или Вирджиния – она с отчаянным упорством борется за это имя, и Андрей почти готов признать за ней победу, но тогда он потеряет возможность задирать ее и видеть воодушевленный, грозный блеск в ее глазах, поэтому он изо всех сил обороняет последние позиции.

– Прошу прощения.

– Вам не жаль.

– Мне не жаль. – Она и так уже давно поняла, что нравится ему – так смысл это прятать? Женя не из тех, кто любит секреты и томные взгляды искоса, Андрей почти сразу понял – хочешь заслужить ее уважение, все нужно говорить прямо.

Что ж, он честно старается.

Женя поднимает на него взгляд и весело хмыкает.

– Вам настолько нечем заняться? А как же важные наследнические дела?

– Это вы вломились в мой кабинет и мешаете мне.

– Это вы до сих пор меня не прогнали.

Ну, она права, так-то. Только легче не становится вообще.

– Ариадна сказала мне, что вы хотите уехать на границу с Китаем. Вы знаете, как это опасно?

– Знаю.

Отлично, хорошо, а что ему говорить дальше? Каждый разговор с Женей вызывает у него ощущение того, что его методично загоняют в угол – может быть, именно это ощущение ему в новинку. Его никогда не пытались загонять в угол – никто просто не мог себе этого позволить.

Но что терять Жене – женщине без дома, той, кто готова поехать на край мира просто из интереса, из желания увидеть, как живут другие люди?

– Ариадна хочет поехать с вами.

– Вы тоже можете, если ревнуете, – улыбается ему Женя. – Это было бы даже неплохо – Ариадну все равно просто так никто не отпустит так далеко, но вот с вами – возможно, разве что в процессе драгоценная наследная голова может потеряться где-то в реках на этой же границе, что, разумеется, будет очень грустно.

– Это угроза?

Женя пожимает плечами.

– Констатация факта.

И самое ужасное – Андрей правда хочет поехать.

Хочет увидеть Женю где-то вне стен петербургских красивых домов, хочет знать, какой она бывает в путешествии. Вероятно, он правда ревнует, потому что Ариадна видела ее такой – а ему достались лишь прямая спина, лукавый взгляд и идеально выглаженные закрытые платья.

Первые месяцы, когда Женя жила у них, было еще сложнее – она держалась отчужденно и закрыто, старательно избегала встреч с ним, уходила рано утром и возвращалась поздно вечером, иногда забирала с собой Ариадну, иногда сидела с ней в комнате. А он все смотрел – на ее короткие, всего лишь по лопатки, каштановые волосы, ленты, которыми она перевязывала пару прядей, ее растрепанные пучки, на то, как свет отражался в ее темно-зеленых, как дорогой бархат, глазах, как юбка обнимала ее ноги при ходьбе – размашистой, с широкими шагами. Как она смеялась и как тепло улыбалась, глядя на Ариадну.

Как горели ее щеки с мороза, как она сбивала с туфлей снег, едва зайдя в дом.

К лету ситуация стала полегче – Женя будто бы тоже немного оттаяла, сменила гнев на милость и стала чаще задерживаться дома, сидеть в гостиной, ходить в библиотеку.

Впрочем, как это обычно бывает с Андреем, подружились они после его минуты позора. Это случилось в сентябре – он тогда еще пошел на встречу со знакомыми в какой-то особо злачный район Петербурга – место выбирали по принципу «любой жандарм побрезгует сюда лезть», разве что в отличие от жандармов, грабители не брезговали совершенно, поэтому момент, когда его ударили по голове и обокрали, Андрей не уловил совершенно.

Зато очнулся он, когда Женя постучала по его щекам. Она сидела на корточках рядом с ним – будто совершенно не замечая тонущей в грязи юбки – правда, потом она потребует купить ей новую, Андрей уверен, что чисто из принципа, – а глаза ее смеялись.

– Наследники тоже иногда валяются в грязи? – насмешливо спросила она, а потом протянула ему руку, чтобы помочь встать.

Пока они шли к более оживленной улице и пока ждали экипаж, Андрей совершенно не по-джентельменски почти висел на ней, а потом залез внутрь, упал головой ей на плечо. Женя тогда ничего не сказала, только вздохнула.

– А вы как там оказались? – расстроенно спросил Андрей уже дома, пока она помогала ему промыть рану на голове, чтобы никого не будить ночью.

– Ходила по делам.

– А вас так ни разу не грабили?

Женя усмехнулась.

– Поверьте – если женщину в темном переулке просто ограбят, то это будет большой удачей. – От этих слов по спине пробежал холодок.

– Так вас…

– Меня нет, – Женя покачала головой. – Но вообще, умнее надо быть. И следить за обстановкой.

– Откуда вы все это знаете?

– Я старшая дочь, – ответила она так, будто это все объясняло.

Хотя, наверное, и правда объясняло.

Потом было многое – празднование рождества и гулянка после него, во время которой Андрей с какого-то мрачного отчаяния напился и всю ночь лежал на коленях Жени, рассказывая ей, какая она прекрасная и замечательная, Ариадна, за которой начал ухаживать какой-то старик лет под шестьдесят, и ему вместе с Женей пришлось срочно придумывать, как отвадить его, слезы Жени из-за революции во Франции[32] и невозможности срочно вернуться туда, новости о новой волне цензуры из-за этой же революции, после которой собрания пришлось прекратить. А еще – вечера в библиотеке с Ариадной и Женей, поездки летом в имение за городом и гонки с Женей на лошадях по полю, пикники у реки.

И теперь вот – слова Жени о том, что откладывать больше нельзя и она уже начала договариваться о поездке к Амуру.

Интересно, сколько у Андрея есть времени, чтобы уговорить самого себя позволить себе поехать с ней?

Любовь к Жене – самое глупое чувство, которое он мог испытать в жизни.

Андрей знает, что он ей не нужен. Знает, что Женя – вольный ветер, который он не способен удержать в руках, что никакие слова, никакая древняя родовая магия тут ему не поможет. Знает, что Женя близка с Ариадной, и эта дружба, даже почти сестринство, остается главной опорой Жени, и ей не нужна вторая.

Но его глупое сердце говорит – ты уже никогда не сможешь ее забыть. Это пугающее чувство, как будто тонешь и чувствуешь, что в легкие уже забивается вода, они бухнут, как тучи перед дождем, и тебе хочется закричать, чтобы попытаться облегчить эту боль, только кричать не получается, открываешь рот – но оттуда не выходит ни звука. И остается только тонуть – впрочем, зная, что ты сам это выбрал.

Это пугающее чувство, когда в детстве сдираешь запекшуюся кровь с ранки – сначала больно, а потом накатывает странная эйфория. Это чувство, когда несешься на лошади во весь опор, а потом она спотыкается, и ты летишь вверх тормашками на землю и больно бьешься, так, что все кости внутри перетряхиваются.

И еще более пугающее оно от того, что Андрей знает – никто в его семье любить не умеет. Они не такими родились, не для того, чтобы влюбляться в прекрасных, умных и смелых женщин.

Женя слезает с подоконника и подходит ближе, опирается на его стол.

– Ты бы закончил со счетом бюджета.

– У меня никак цифры не сходятся, – жалуется он и утыкается лбом куда-то ей в бок.

– Посмотреть?

– Да не надо, я потом сам еще раз перепроверю.

– Хорошо.

Так они сидят еще несколько минут – он вдыхает запах книжной пыли и ее цветочных духов, а Женя, кажется, о чем-то размышляет: она опускает руку ему на голову и начинает аккуратно перебирать кудри.

– Мне недавно написал брат, – говорит она в итоге. – Сказал, что продолжает ездить по Китаю, кажется, ему наконец-то понравилось.

Да, точно, Жильбер. Обычно, если Женя начинает действительно сильно из-за чего-то переживать – это либо проблемы у ее мамы, либо у Жильбера. Обычно, конечно, у него.

– И как, он больше не горит желанием срочно уезжать?

– Кажется, нет, – отвечает Женя. – Но я все равно хочу навестить его, попробовать хотя бы.

– Я поеду, – вдруг решительно говорит Андрей. – Я что-нибудь придумаю.

– Тебе не нужно идти ради на меня на жертвы.

Андрей упрямо бодает ее в бок, и Женя весело хмыкает.

– Это не жертва.

– Именно она. Ты боишься потерять меня, вот так отчаянно и ищешь обходные пути.

– А разве ты не боишься потерять Ариадну? – Не очень честно, зато выигрышно.

Женя замолкает на пару минут.

– Это нормально. Люди встречаются и расстаются, я знала, что с моим образом жизни не смогу найти тех, кто будет со мной всегда.

– Не говори так.

Андрей поднимает голову и смотрит на нее прямо.

– Хочу и говорю.

И вот так с ней всегда.

– Я смогу объясниться с отцом Ариадны, и мы поедем с тобой.

– У тебя осталась пара месяцев.

– Я успею.

Начинает он, разумеется, с разговора с самой Ариадной.

– Ты правда хочешь поехать туда с Женей?

Ариадна сидит на полу у кровати, уже почти готовая ко сну – на ней только ночная рубашка с широкими вычурными рукавами, волосы, отросшие еще сильнее за прошедшие годы, спадают на плечи, глаза даже в темноте сверкают озерной синевой.

– Не говори мне, что это безрассудно.

– Это определенно безрассудно, – он садится рядом с ней. – Это же так далеко, ты даже не знаешь, сможешь ли вынести эту дорогу.

– А чем реки Востока отличаются от петербургских? – зло спрашивает она его. – Они же все – наши, так чего мне бояться?

– Мои, но не твои, – возражает Андрей. – И не наши, а завоеванные, там крови больше, чем воды, что же ты хочешь там найти?

– Как будто не ты сам мечтаешь поехать с ней!

– Потому и пришел к тебе, – начинает злиться Андрей в ответ. – А ты… Столько лет прошло, а умнее не стала.

Ариадна пинает его в ногу.

– Так откажись тогда тоже. Скажи ей, что не можешь поехать.

Это большая проблема – Андрей и сам не знает, может или нет. Их семья веками связана с реками и озерами, дети – всегда воспитывались озерными девами, мужчины – искали там жен, женщины – получали поддержку. Это было что-то вроде договора: земля – воде, вода – земле, что-то забирая – что-то нужно отдать в ответ. Их реками были текущие у Москвы, их реками были петербургские – чуточку более злые и своенравные, но Андрей не знал, какими будут реки там, на Востоке. Примут ли они их.

Даже он не знал, сможет ли уехать, что говорить об Ариадне – маленькой речке, родившейся на чужой земле, потому что их мать когда-то поверила, что смертные могут быть честными, а он сбежал, забрав ее, не отдав дочь. Отпустил сейчас – так только потому, что испугался смерти, надеется получить от Андрея помощь.

– Ты могла бы уйти к ним, – тихо говорит Андрей. – Согласиться стать еще одной озерной девой.

– Чтобы они подобрели и отпустили тебя? – хмыкает Ариадна. – Как жестоко с твоей стороны.

Она еще маленькая совсем, юная, взбалмошная, а потому с ней так сложно. Это Андрей пытается себе напоминать, но выходит тяжело.

– Тебе же все равно придется.

– Но не сейчас.

– Ариадна…

Она пинает его еще раз – уже ощутимее.

– Хочешь остаться с Вирджинией – придумай способ. И не смей заставлять меня жертвовать собой ради тебя.

– А ты не думала, что Женю тоже могут не отпустить те реки? Что они не пропустят дальше, заберут себе?

Ариадна широко распахивает глаза. Не думала. Ну конечно.

– Почему ты…

– Потому что это можно понять. Никто не будет рад вторжению на чужую территорию, – и он доламывает ее уверенность последними словами, – так что, ты готова попросить реки быть добрее, чтобы помочь ей?

– Если ты тоже.

А вот этого он не ожидал.

Мужчины не могут стать жителями рек и озер – им уготована лишь смерть, когда истечет время хранения земли. Они опускаются на дно, и сквозь их кости прорастают водоросли, что кормят жителей рек. Андрей может отдать свою жизнь, и реки оценят дар – все же он наследник.

Но разве он готов сделать это ради девушки, которая никогда даже не будет его?

Ариадна хмыкает.

– Ну конечно. Ты готов только меня мучить.

– А кто привез ее с собой?

– Это отец попросил! Я бы и без нее прекрасно доехала.

– Но тебе же нравится с ней общаться.

– Я готова пойти на риск ради нее.

И Андрей пораженно замолкает. Откровенно говоря, он не рассчитывал на то, что Ариадна правда согласится. Просто подначивал, надеялся, что она придумает что-нибудь другое, посмеется над наследником, боящимся лезть глубоко на восток.

А Ариадна решилась.

– Ты…

– Ты же этого хотел? – зло уточняет она, и глаза ее становятся чуть темнее, будто на море собирается шторм. – Потому что тебе невыносима мысль о том, что я могу быть счастлива, а ты нет.

Андрей качает головой.

– Я думаю, нам стоит поговорить об этом потом.

– Она уезжает совсем скоро, ты не успеешь.

– А что ты планировала сделать изначально?

Ариадна пожимает плечами.

– Я не думала, что это окажется так серьезно.

Не думала она, ну конечно.

– А когда предлагала остаться в моем доме?

– Надеялась, что она передумает уезжать, – в голосе Ариадны слышится плохо скрываемое отчаяние. – Что решит остаться тут. Сдался ей этот Китай! Ты знаешь, что из него на запад только и летят журавли, а я поделать ничего не могу? Только слышу, как они плачут, громко и так горько.

– Женя об этом не знает.

– Поэтому ей и нужно остаться!

Только вот Женя не остается – и Андрей это прекрасно понимает.

– Мы можем попросить ее уехать одну. Сказать, что догоним.

– А потом?

– А потом посмотреть, нужна ли ей наша помощь.

Андрей хочет сказать: она же просто еще одна девушка. Таких было много и еще много будет. Нечего ее жалеть – стоит просто отпустить.

Только вот он никогда в жизни так не скажет. Не найдет в себе сил, и река в его сердце скачет по порогам, врезаясь в высокие мшистые камни, чтобы однажды сделать круг и вернуться туда, откуда все всегда начинается.

* * *

– Вы правда ездили к Амуру? – восхищенно шепчет Сунь Ань.

Вирджиния кивает.

– И по прибрежным городам Китая, но началось восстание, а потом и война с Англией и Францией[33], и я решила, что оставаться будет небезопасно. Сначала вернулась в Россию, потом мы с Андреем и Ариадной жили в Париже, но решили уехать на время в Лондон. Андрей сделал мне предложение, но я пока не знаю, приму его или нет.

Сунь Ань кивает.

– Вы думаете, вы его не любите?

Вирджиния смеется.

– Я его очень люблю. Он смешной и вечно попадает в проблемы, но я его люблю.

– Тогда вы не боитесь, что станете его собственностью? – хмурится Сунь Ань.

– Если я решу стать женой, это будет только мой выбор. Я не стану менее свободной и приму такое решение только для того, чтобы стать частью семьи Ариадны и Андрея. Чтобы мы и дальше жили так, как живем сейчас и ездили туда, куда захотим.

– Вам страшно? Тогда и сейчас?

– Что именно?

Сунь Ань пожимает плечами.

– Что вы потеряете себя, дом, не будете знать, куда вернуться, – он сцепляет руки в замок. – Мне кажется, что я… Как воздушный шарик, который носится по миру, но даже за дерево зацепиться не может, понимаете?

– Понимаю, – мягко улыбается Вирджиния. – Только ты ведь есть у себя самого, ты и есть свой дом, понимаешь? Своя самая крепкая поддержка, и никто никогда у тебя это не отберет.

– Мне кажется, я не смогу.

– Но ты уже смог. Ты вырос в такого прекрасного молодого человека, который знает, что для него важно, который пытается бороться за это, – она протягивает руку и сжимает его ладонь.

– Но этого недостаточно.

– Тебя всегда будет достаточно. И потом, – она весело ему подмигивает. – Тебе всего двадцать пять, у тебя еще есть время научиться всему, чему пожелаешь. – Я была рада увидеть тебя, – говорит вдруг Вирджиния. – Знаешь, ты очень похож на Яо Юйлун, и пусть я никогда больше не увижу ее саму, я буду знать, что у нее вырос такой замечательный сын.

– Я… – Сунь Ань спотыкается. – Я думаю, мы с Чжоу Ханем вернемся в Китай, нужно что-нибудь передать маме?

– Да нет, не нужно, – Вирджиния задумывается. – Разве что… – Она встает и ласково, невесомо целует Сунь Аня в щеку, – вот это передай.

Глава 8

И земля будет рыдать

Когда Сунь Ань рассказывает Чжоу Ханю, что готов вернуться в Китай, тот ему ожидаемо не верит. Хмуро прищуривается и вздыхает.

– И ты правда уверен, что тебе там понравится? Что ты не будешь скучать по Парижу?

– Ты слишком плохого обо мне мнения, – обижается Сунь Ань. – Я там почти половину жизни прожил.

– Мы были детьми, так что это «почти» не считается.

Они сидят у Сунь Аня на кровати, поэтому тот мгновенно кидает в Чжоу Ханя подушку, а тот его за это пинает.

– Господин Эр тоже в Китае почти половину жизни прожил, а так и не прижился, – напоминает Сунь Ань. – Я прекрасно помню, как он радовался, что обратно в Париж вернулся.

Чжоу Хань вздыхает и откидывает голову на назад, чтобы упереться затылком в стену.

– Мне кажется, он чего-то там боялся. Не знаю, чего и почему, но это очень явно видно было, знаешь, будто у него душа болела. А тут он ожил, даже вот в университет подался. И книжку про Китай написал, ты читал ее, кстати? Мрак полнейший.

Они переглядываются.

– Правда?

– Ага, страна варваров и дураков, живущих суевериями. Особенно красочно описывал ту часть сказки про священника, где он попал в деревню с драконами.

Сунь Ань вспоминает: господин Эр правда говорил однажды о чем-то похожем: это была самая жуткая и самая красивая часть истории.

– Знаете, не многие бы смогли пережить то, что случилось с этим священником, – рассказывал господин Эр так, будто сплетничал. – Все же он тогда чуть не погиб.

* * *

Жильберу та деревня не понравилась сразу – большая, богатая, но при этом мрачная. Здесь на него каждый смотрел так, будто мечтал прикопать в ближайшем дворе. Не то чтобы это было совсем уж новостью: Жильберу не были рады нигде, но здесь неприязнь людей достигала каких-то сумасшедших уровней.

– А они меня не убьют? – осторожно интересуется он у Мэя. Тот пожимает плечами.

– В целом не должны.

– Правда, что ли?

Мэй улыбается.

– Не раньше, чем пройдет свадьба. До нее не стоит, а то все благоприятные знаки собьют.

– Спасибо, утешил.

Мэй на этот раз почему-то не прячется: идет рядом, даже подрыгивает от довольства ситуацией. Он даже выглядит более нарядно: переплел косу, чтобы та стала тугой и крепкой, сменил одежды, интересно, а новые-то откуда взял? Из рукава вытащил, что ли?

– А как они могут тебя увидеть? – удивляется Жильбер. – Они же не знают твое имя.

– Это не единственное условие, – ладно, допустим.

– И что мы тут делаем?

– Мы приехали на свадьбу. Обычно они осенью проходят, но ничего.

– Чью? – на это Мэй лишь загадочно улыбается.

Невестой оказывается взрослая, старше тех, кого обычно выдают замуж, женщина. Во Франции такую бы назвали старой девой, как про них говорили в Китае, Жильбер не очень знал. Она скупо и сухо улыбалась, мало разговаривала и совершенно не была похожа на ту, кто вот-вот станет женой. Мэй практически ужом проникает в дом ее семьи, представлется их далеким другом, забалтывает мать девушки, а потом пытается сбежать во внутренний двор.

Невеста, Су Цзяо, легко ловит Мэя за рукав, когда тот пытается перепрыгнуть на крышу. Жильбера это искренне удивляет: все же даже та странная Юй Цин не была настолько бойкой, а уж ему от нее досталось. Интересно, это приходит с возрастом или у Су Цзяо от природы скверный характер? Да и как она вообще смогла заметить Мэя – такого быстрого, явно использующего какое-то свое колдовство?

– Вы куда собрались? – с усмешкой спрашивает она.

– Никуда, – тепло улыбается Мэй. – Я искал вас, мне много о вас рассказывали.

– Правда? Кто?

– Да кто ж не знает красавицу Су Цзяо! – Мэй и Су Цзяо обмениваются взглядами, в которых Жильбер читает лишь желание продолжить ругаться, поэтому спешит вмешаться.

– Мы приехали, чтобы вас поздравить. Даже подарок привезли, – купили на рынке минут двадцать назад, но девушке об этом знать не обязательно.

После этого все идет гладко: Мэй болтает какую-то чушь, девушка вежливо ему кивает, семья девушки лавирует из одной части дома в другую. Гостей разве что нет, но Жильбер решает, что это не проблема: мало ли, может, у этой семьи нет близких?

– А кто ваш муж? – решается спросить он. – Красивый, наверное, человек?

Девушка удивленно на него смотрит.

– Это не человек.

– Что?

– Меня выдают замуж за дракона. Владыку морей, Лун-вана.

Жильбер, должно быть, выглядит настолько шокированным, что девушка против воли мягко улыбается.

– Ну, думаю, дракона не существует, но люди в нашей деревне привыкли отдавать ему в качестве жен женщин: так дракон становится добрее и не топит корабли и лодки, выходящие в море. Сестра моей матери тоже стала его женой. И моя мать тоже.

– Так как же она родила вас? – глупо уточняет Жильбер.

– Ну, это произошло после моего рождения, ее выдали замуж совсем молодой – ей и восемнадцати не было, а я вот дотерпела почти до тридцати, надеялась, что и дальше все хорошо будет, но в последний год штормы участились, значит, пора уже.

Она говорит это спокойно и мягко, будто объясняла ребенку, что зимой нужно носить шапочку и шарф, чтобы не замерзнуть. Кажется, будто это Жильбера хотят скормить дракону, а не ее саму.

– Вас это не тревожит?

– Думаю, что нет. Я всегда знала, что стану его женой. Все женщины моей семьи так делают, а взамен отец сохранит должность управляющего деревни.

Жильбер чувствует на себе взгляд Мэя – насмешливый и лукавый.

Свадьба проходит на следующий день: Су Цзяо доходит до лодки, ложится в нее – как мертвая, и Жильбера передергивает от мысли, что она и правда скоро станет мертвой. На ней алые одежды – никак он не мог привыкнуть, что в Китае так наряжаются в день свадьбы, будто все вокруг в крови, – а лицо кажется бледным-бледным, и алым росчерком на нем выделяются губы. Лодку отталкивают от берега, и почти одновременно он поворачивается к Мэю:

– Мы не можем ее спасти?

– Нет, – Мэй отвечает так сухо и непреклонно, что у Жильбера начинают бегать по коже мурашки.

– Почему?

– Как ты думаешь, тот дракон существует?

– Наверное? Ты же есть, значит, и всякие другие существа тоже должны быть… – Жильбер пожимает плечами, а потом ежится от пронизывающего ветра, который усиливается с каждым мгновением, как лодка отходит все дальше от берега. Мэй косится на него, закатывает глаза, но обхватывает плечо так, что его длинные рукава…. Ему в нос ударяет запах горьких трав, от которого начинает кружиться голова, он неустойчиво переступает на месте, но удерживается и выдыхает.

– Наверное, – запоздало передразнивает Мэй. – Конечно, есть. И девушки правда становятся его женами, в этом и смысл. И он лет на пятьдесят перестает топить все корабли подряд.

– Но их же убивают!

– А иначе умирать будет гораздо больше людей. Разве не этому тебя твой бог учит? Одна жертва, чтобы остальные могли жить спокойно.

Жильбер закрывает рот и удивленно хлопает глазами.

– Но у нас же…

– Тихо ты, – Мэй закрывает ему рот рукой. – Хватит болтать уже, потом договоришь.

И еще несколько минут они так и стоят: Жильбер пытается убрать руку Мэя от своего лица, наступает ему на ногу, а тот непоколебимо стоит с видом, что все нормально, так и задумывалось.

Когда люди начинают расходиться, Мэй его отпускает.

– Да как можно так затыкать! – обрушивается на него Жильбер.

– Ты хотел, чтобы тот дракон услышал, как ты пытаешься лишить его жен? Тебе же еще обратно в Париж плыть, вдруг не доплывешь, – насмешливо отзывается Мэй, а потом отворачивается от берега и тянет его с собой за рукав.

– И что, мы правда пришли сюда, только чтобы посмотреть на свадьбу?

– Ты – да, – кивает Мэй.

– А ты?

– А я уже сходил, куда мне было нужно, – Мэй весело ему подмигивает. – А еще здесь ужасно вкусные рисовые шарики, пошли пробовать.

После чего он аккуратно подбирает полы ханьфу, перешагивает через лежащие на песке камни и идет в сторону деревни.

Весь оставшийся день Мэй таскает его по разным заведениям, заставляет перепробовать половину китайской кухни, много смеется и шутит, а еще – выглядит невероятно встревоженным.

Произойди это в начале их знакомства, Жильбер бы и не заметил, но сейчас он стал немного понимать Мэя: когда ему правда радостно, а когда – нервно, и в данный момент явно было второе. Это проявляется во всем: в том, как тот быстро говорит, в том, как пару раз он чуть не спотыкается, пока носится между лавками, в том, что он цепляется рукавом за край стола и переворачивает его на себя, в том, что он часто отвечает невпопад, и в том, что хмурится.

И, конечно, в том, что мастерски избегает вопросов про случившееся.

– Все нормально же, – Мэй сверкает глазами. – Завтра можем возвращаться.

– Точно? – подозрительно спрашивает Жильбер. Мэй пьет уже третий кувшин с вином и хотя похож на пьяного, говорит еще быстрее, хотя, казалось бы, как это возможно.

– Конечно! – Мэй снова взмахивает своим рукавом, чуть не сносит этот самый кувшин и обворожительно улыбается.

– Тогда почему ты выглядишь так, будто сейчас разревешься?

Мэй удивленно хлопает глазами. Причем удивлен он явно совершенно искренне – Жильбер никогда не видел у него такого выражения лица: широко раскрытые глаза, высоко поднятые брови, приоткрытый рот, – поэтому не удерживается от улыбки.

– Я никогда не плачу.

– Но что-то тебя беспокоит.

– Переживаю за дракона.

– А не за девушку?

– Нет, в данном случае переживать нужно именно за него.

Мэй смотрит на него: пристально, печально, и Жильбер, всмотревшись, осознает, что в его глазах горем стоит синева, собирается волнами на ресницах. Неужели он знал этого дракона? А почему так уверен, что тот может пострадать?

– Как его зовут? – спрашивает Жильбер, на что Мэй только хмыкает.

– Ао Гуан.

Несколько минут они сидят в тишине, только Мэй плещет в чашке вино.

– Думаю, он скоро должен умереть, – шепчет Мэй. – И я так не хочу, чтобы это происходило.

– Тогда почему ты не спасешь его?

Мэй вдруг начинает смеяться, и свет от свечи падает на его лицо, криво отрезая ломтями тени у щек и губ.

– Он сказал, что правда влюбился в эту девчонку. Представляешь, как смешно! Жить тысячи лет, чтобы потом умереть из-за обычного человека, – и поднимает внимательный, печальный взгляд на Жильбера.

– Ты не веришь в любовь?

– Я не верю, что ради нее есть смысл хоть чем-то жертвовать. Другой человек всегда может уйти, а ты у себя будешь всегда.

– Девушки в Китае могут подавать на развод? – удивляется Жильбер, от чего смех Мэя становится еще более жестоким.

– Ты веришь в то, что волшебные существа живут по законам человеческого мира? – Жильбер пытается отодвинуться, наступает на волосы Мэя, и тот недовольно морщится. – Как бык в фарфоровой лавке.

Эти слова неприятно ударяют в голову и прокатываются болью по шее. Некстати вспомнились карикатуры – бык, несущийся на лавку китайского фарфора, «Порт- Артур – зарезервировано для России», Цзяочжоу – для Германии, а для Франции – Даляньвань; довольный седой мужчина и смеющаяся японка с вездесущей Фудзиямой за спиной, что-то по-американски саркастичное про торговлю Англии с Китаем: ему показывала Вирджиния, тогда, давно, кажется, что в прошлой жизни[34].

«Ван Фан[35] был бы не очень-то рад, если бы Джон Булль[36] напросился к нему на чашку чаю; это все равно что бык в китайской лавке, и даже хуже!» Вот и он сейчас, казалось, бил фарфор, резался об острые края, смотрел, как кровь капает на горы, реки и дороги, но уходить не желал.

– Прости.

Мэй качает головой – от этого одна из слез начинает ползти по щекам и закатывается куда-то ему за шиворот.

– Нет, все нормально. В конце концов даже бессмертные однажды умрут. Все мы бессильны перед этой древней, злой землей.

Или, может быть, он все же пьян, раз начал так рассуждать.

– А много таких – владык морей и рек?

У Вэй пожимает плечами.

– Раньше было много: у каждого моря, Ао Цин у Южного, у других не помню, если честно, – он смущенно улыбается, – так давно это было. У Хуанхэ – Хэ-бо, у Янцзы – Гуан Юань, у реки Хань была замечательная хранительница Хэ Гу, мы раньше с ней так часто запускали фонарики по ее течению, а сейчас не знаю, жива ли она. Не чувствую. А потом и Хуанхэ сменила русло[37], когда восстание началось, и… Совсем тяжело стало.

– Что ты планируешь делать дальше?

– Дождусь, когда Ао Гуан тоже умрет.

Жильбер задается вопросом о том, как Мэй это поймет, еще около дня: сначала Мэй долго спит, точнее, скорее крутится на кровати, спихивая на пол все одеяла и подушки, потом ходит по лавкам, выбирая леденцы с каким-то особенным вкусом, потом заставляет самого Жильбера плести ему косы, потом – ворует на постоялом дворе цитру и играет, сидя на крыше. А вечером случается то, что Жильбер будет вспоминать потом много лет. Начинается все с того, что Мэй уходит в лес.

Строго говоря, это даже не лес, так, кучка молодых деревьев рядом с деревней, огибающая берег, и потерять там Мэя сложно, поэтому находит Жильбер его быстро. Тот сидит на земле: волосы, которые Жильбер сам не так давно заплетал, снова распустились, вся одежда в траве, пальцами он зарывается в землю и тяжело дышит.

– Что… – начинает Жильбер, подходя в ближе, и в этот момент Мэй поднимает взгляд.

Его глаза горят злым золотым огнем: взгляд жжется, будто жидкий металл капает на кожу и оставляет дыры. Дыхание Жильбера перехватывает, словно что-то вцепилось в его горло железными щипцами: ни вдохнуть, ни выдохнуть. Мэй кривит губы, потом прикусывает их, и на разрытую землю начинает капать черная кровь, как днем ранее капали слезы.

– Почему ты на земле? – потерянно шепчет Жильбер и делает несколько неуверенных шагов в его сторону, опускается рядом, берет за руки, ледяные, покрытые чешуйками, похожими на ожоги.

Мэй что-то ему отвечает, но Жильбер не может разобрать слов: его голос хрипящий, похожий на треск огня, а собственных знаний языка недостаточно, чтобы что-то разобрать.

– Это из-за Ао Гуана?

Мэй едва кивает, а потом снова опускает голову, вцепляясь рукой в запястье Жильбера. Это оказывается неожиданно больно: сначала Мэй просто сжимает его до боли, а потом впивается в кожу когтями. Крик Жильбера смешивается с его собственным шипением.

Когда перед глазами перестает мигать крошечными рыжими огоньками, Жильбер еще раз осматривает все вокруг: молодые деревца, сгоревшую траву, самого Мэя, лежащего на земле, с криво, остро обломанными рогами.

– Так ты тоже дракон? – шепчет Жильбер и видит, как Мэй жмурится, отчего на его руки снова начинают капать слезы, прожигают кожу, обнажая белые кости. – Тебе же больно!

– Ничего, – выдыхает Мэй, сцепив зубы.

– Да как же?..

– Ничего!

Мэй поднимает голову и в этот момент Жильбер слышит крик. Он не смог бы описать его, если бы кто-то спросил, но раз за разом тот возвращался в его сны – пронзительный, впивающийся иглами в виски, взвившийся острием в небеса, перетряхнувший все облака и оборвавший с ветвей листья. Кажется, будто это рыдает сама земля – дыбами поднимается вверх, вырывает с корнями деревья, крошит далекие горы в пыль. Будто все вокруг: небо, море, трава – претерпевают глубокое горе, которое невозможно выразить словами и есть лишь ужасающая боль и усталость, протянувшаяся через века.

Жильбер приходит в себя на следующее утро и обнаруживает, что Мэй по-прежнему без сознания, разве что что рогов нет, только стертые в кровь босые ноги и чешуйки пропали, остались только начавшие затягиваться корочкой раны на руках. Он берет его на руки и чувствует, как от его волос пахнет гарью, а затем несет обратно в деревню.

– Вы слышали? – обращается к нему владелец постоялого двора. – Вчера такой ветер был, у нас кровли сорвало с домов.

– Слышал, – сухо отзывается Жильбер.

– А что случилось с господином?

– Упал вчера, ветра испугался.

– Да, бывает, – сочувственно говорит тот. – Вы там аккуратнее.

Они задерживаются в деревне еще на неделю: Мэй приходит в себя на вечер, но двигаться отказывается. Он лежит на кровати, завернувшись в два одеяла: свое и отобранное у Жильбера, не разговаривает и лишь пустым взглядом смотрит в потолок. Глаза у него совсем серые, будто вчера он выревел весь их цвет в землю.

– Ты дракон? – повторяет свой вопрос Жильбер, когда садится рядом.

– Да, – сухо отвечает тот.

– Почему ты не говорил раньше?

– Не видел смысла.

– Ладно. Если что, я не обижаюсь, мне просто интересно.

– Мне все равно. Можешь и обидеться.

Ну, теперь Жильбер точно обижаться не будет – просто из принципа.

– Я не боюсь тебя, правда. И… не уйду. Только скажи, а почему ты… Ну…

– Что?

– Говорят же, что у драконов голова верблюда, шея змеи, когти орла, лапы тигра, уши быка, а рога оленя, – Жильбер приставляет раскрытые ладони к макушке, показывая наглядно, как Мэй должен был выглядеть.

Мэй хмыкает и утыкается носом в одеяло.

– Уйди, а? Хотя бы в соседнюю комнату, ты же не планируешь тут до конца жизни сидеть?

Жильбер ойкает и отползает дальше, больно уколовшись ракушкой, которая почему-то валяется на кровати, а потом долго смотрит, как кровь по капле падает на ткань: и из его ранки, и из ранки Мэя.

С того дня Мэй почему-то начинает хромать.

* * *

В детстве Сунь Ань очень боялся этой части истории и часто плакал, когда ее слышал.

– И чего ты ревешь? – все удивлялся Чжоу Хань.

– Дракончика жалко-о-о-о, – бормотал Сунь Ань, впрочем, не уточняя, кого именно из них. Казалось, он переживал за всех – и за неизвестного мертвого, и Мэя, и даже за священника. Просто потому, что им всем было плохо – а Сунь Ань не хотел этого допустить.

Сейчас же Сунь Ань думает – неужели господин Эр верил в эти сказки? Неужели он тоже сталкивался с чем-то, что его так напугало? Может быть, такая деревня правда существовала? Без дракона, может быть, но с погибающими в море девушками?

Или, может быть, это господина Эра кто-то хотел там убить?

– Не хочешь спросить у него? – спрашивает он у Чжоу Ханя. – Мне кажется, нам все равно нужно вернуться в Париж, или отсюда удобнее до Китая добираться?

– Я проверю завтра, хорошо? – Чжоу Хань кутается в одеяло и отворачивается к стене. – Я всю ночь искал в библиотеке Елены книги по истории Англии. Совершенно неблагодарное дело, у нее их сотни.

– И как, нашел? – смеется Сунь Ань. Сцена сейчас очень напоминает случаи из детства – иногда Чжоу Хань тревожился без причины и возился половину ночи, не в силах заснуть, а Сунь Ань садился рядом с ним, забирал подушку, обнимал ее и начинал рассказывать всякие небылицы, под которые Чжоу Хань быстро засыпал. Работало всегда, даже когда они уже выросли. Чжоу Хань полюбил историю так же, как ее любил господин Эр, пошел в университет, стал гувернером и сейчас вел себя, будто аристократ, чьи предки ежеутренне присутствовали при пробуждении Людовика XIV. Хотя, наверное, озвучь Сунь Ань такое сравнение вслух, Чжоу Хань ужасно бы расстроился – он не хотел быть похожим на француза, а вел себя так просто потому, что считал: все люди должны работать над собой. Забавно, что подружился он в итоге с Сунь Анем – самым безалаберным человеком в мире.

Или, может быть, он бы перестал с ним дружить, останься они в Китае – нашел бы друзей, которые больше вписывались в его представления о мире?

Эта мысль неожиданно тревожит.

– Можно спросить?

– Что? – бормочет Чжоу Хань.

– Как ты думаешь, в других условиях мы с тобой смогли бы дружить так долго?

– Каких других? – Чжоу Хань так удивляется, что резко поднимает голову и ударяется макушкой о подбородок Сунь Аня.

– Ну, например, если бы мы остались в Китае. Ты не думаешь, что мы общаемся сейчас только потому, что больше просто нет никого рядом, вот мы и тянемся друг к другу? И что если бы мы остались там, то не стали бы так близки?

Чжоу Хань смотрит на него внимательно и мягко, и Сунь Ань замечает едва заметную улыбку у него на губах.

– А уехать с тобой я согласился просто потому, что попутешествовать захотел? – уточняет он.

– Ну, ты же был маленький, мало ли что…

– Ты такой дурак, – решает Чжоу Хань. – Знаешь, со сколькими людьми я познакомился, пока учился? С массой самых разных! И что, я стал проводить с ними больше времени, чем с тобой? Нет.

– Разве это не потому, что они не из Китая, и ты не хочешь с ними общаться?

– Ну, это тоже, но не главное.

– Они точно умнее и интереснее меня.

Чжоу Хань закатывает глаза.

– Зачем мне кто-то лучше тебя, если у меня есть ты и этого достаточно? Я дружу с тобой потому, что ты – это ты. Назойливый, болтливый, проливший вчера на пол весь мой чай и затопивший бумаги.

– Я же извинился и даже все убрал, – обиженно напоминает Сунь Ань, вызывая этим у Чжоу Ханя смех.

– Вот видишь! Так что прекращай вот это все. Я схожу завтра узнаю насчет билетов, соберем вещи и съездим домой, а дальше решим, что будем делать.

– Вместе?

– Конечно, куда ты от меня денешься.

Удивительно, но его слова успокаивают Сунь Аня. Возможно, для того, чтобы чувствовать себя лучше, ему просто нужно, чтобы кто-то взял его за шкирку и хорошенько встряхнул. Или, может быть, ему правда было важно услышать, что его не бросят.

Он вспоминает слова Морганы о том, что это она убила своего мужа. Неужели это правда так? Какую боль должен принести человек, чтобы захотеть сделать с ним такое? Сунь Ань крутит в голове этот вопрос, а потом представляет себя, убивающего Чжоу Ханя: как бы он это сделал, почему? Ему почти мгновенно дурнеет, и хочется бежать, пока не стошнило, в ванную.

Да разве же он способен на такое? Разве может сделать больно Чжоу Ханю? Тому, к которому они привык за годы, который всегда поддерживал просто своим присутствием?

Будет так тяжело привыкнуть жить без него – как бы ни рвалось его сердце к Парижу и другой, сложной, яркой жизни, призванной создать новый мир, – все же они столько лет провели вместе.

Сунь Ань вспоминает все моменты их прошлого: как Чжоу Хань сидит допоздна с работами, а потом просыпается рано утром и гремит на кухне всеми чашками на свете, как засыпает днем за столом, а потом пытается оттереть чернила от щеки, как постоянно переставляет вещи в их шкафах, чтобы выглядело красивее, ссорится с чайником и часто роняет во сне одеяло.

Чжоу Хань не заслужил ни единой проблемы в своей жизни, а Сунь Ань и так постоянно их ему подкидывал. Да как же он может добровольно захотеть сделать ему больно?

– Знаешь, не нужно проверять, можно ли уехать отсюда, – решает Сунь Ань.

– Почему?

– Я хочу навестить господина Эра и спросить у него, почему он так сильно хотел уехать из Китая.

Чжоу Хань пожимает плечами.

– Ладно.

Уезжают они еще через два дня: Моргана долго обнимает его на перроне и целует на прощание в щеку.

– Я буду скучать. Очень, – тихо говорит она.

– Может быть, мы вернемся.

– Тогда буду ждать, – Моргана ему улыбается. Иногда Сунь Ань думает о том, что произошло бы, если бы они решили остаться вместе: как быстро они бы поссорились? Они оба знали, что из их влюбленности не выйдет ничего путного, но им нравилось это острое ощущение эйфории, которое возникало, когда они были вместе. Вероятно, Моргане даже не нужен был возлюбленный – она просто хотела почувствовать этот огонь. А теперь им обоим нужна тишина.

Когда поезд трогается, Чжоу Хань спрашивает его:

– Вы что, правда насовсем решили расстаться?

– Да мы и не были никогда парой, – пожимает плечами Сунь Ань. – Просто нам нравилось быть вместе.

Чжоу Хань хмыкает, но больше ничего не говорит, только сжимает его руку.

В Париже Сунь Ань включается в работу только активнее: оббегает всех работников и работниц типографии, собирает отчеты за последние месяцы, отправляет в печать в два раза больше выпусков, чем обычно. Чжоу Хань все жалуется, что того невозможно выловить, но не просит остановиться: они оба прекрасно знают, что Сунь Ань просто пытается заглушить переживания от поездки – и кучей дел, и тем, что возвращается за полночь, сразу засыпает, просыпается раньше всех и снова начинает работать, раскидывает по квартире вещи, создавая видимость сборов и тихо-тихо плачет, уткнувшись носом в плечо Чжоу Ханя в дни, когда тот заходит к нему в типографию.

– Ты же знаешь, что не сможешь прыгнуть выше головы, – шепчет Чжоу Хань.

– Я могу попробовать, – откликается Сунь Ань.

В один из дней Сунь Ань все же забегает к господину Эру. Не домой – тот сам не очень любит там появляться, торчит в своем университете до победного, поэтому приходится дождаться, пока его перестанут осаждать студенты, и протиснуться в аудиторию.

В детстве Сунь Ань обожал господина Эра – тот казался ему мудрым, взрослым, точно знающим все на свете. Он любил его, доверял ему и хотел как можно чаще быть рядом. Когда Сунь Аню исполнилось семнадцать, он как-то неуловимо и отчаянно понял одну вещь: на самом деле все это время господин Эр притворялся. Он ничего не знал и тоже многого боялся. Он казался взрослым и понимающим, потому что они с Чжоу Ханем были маленькими и кто-то должен был их защитить.

Произошло это почти случайно: в тот день он сильно подрался с какими-то хулиганами, которые задирали Чжоу Ханя, сидел в их тогда еще общем доме на ступеньках и вытирал кровь с разбитых губ рукой. Господин Эр сел рядом и вздохнул, а потом спросил самую глупую на свете вещь:

– Неужели ты думаешь, что этим можно что-то решить?

Сунь Ань сразу же нахохлился.

– Нужно было позволить им обижать А-Ханя дальше?

– Чжоу Ханя, – он все пытался приучить их говорить собственные имена на французский манер.

– Неважно. Так что?

– Ты мог сказать кому-то и попросить помощи. Не нужно лезть в то, что ты не понимаешь.

– Что я не понимаю? Что они гады, которые могли сделать ему больно?

– Не надо так выражаться!

Сунь Ань вскочил с лестницы, кинулся к выходу, голова закружилась, и он непременно упал бы вниз, если бы из кухни на их крики не пришел сам Чжоу Хань и не поймал бы его. Сунь Ань стоял так еще несколько минут: в полной тишине, крепко держа Чжоу Ханя за плечи. Он чувствовал запах вишневого пирога, который доносился с кухни, видел хмурящегося господина Эра, голова все кружилась, и пол уходил из-под ног. Во всем мире была только одна опора – Чжоу Хань, который не отпускал его ни на минуту, и в тот момент Сунь Ань осознал это со всей ясностью.

После того случая они с господином Эром стали ругаться чаще: из-за типографии, из-за университета Чжоу Ханя, из-за квартиры, которую Сунь Ань через месяц нашел в не очень благополучном районе и в кратчайшие сроки перевез туда все вещи, потому что не хотел больше жить с этим человеком. Чжоу Хань потом еще месяц же ворчал, что Сунь Ань перепутал все его бумажки, но вернуться не предложил.

– Тебя давно не было.

– Был занят, – сухо отзывается Сунь Ань, залезая на парту.

– Чжоу Хань рассказывал, ты все пытаешься работать со своими газетами. И девушку себе нашел, – скупо улыбается господин Эр.

– Она не моя девушка. И мы больше не увидимся, скорее всего.

– Решила, что ей в жизни нужен кто-то более надежный?

Сунь Ань хмурится.

– Нет, все было не так. И не «пытаюсь работать», у меня все получается.

– Как скажешь.

Сунь Ань сжимает руками столешницу и закусывает губу.

– Мы с Чжоу Ханем хотим вернуться домой.

Эти слова почти пугают господина Эра: тот резко поднимает голову и чуть не врезается в шкафчик на стене затылком.

– Зачем?

– Ты правда его боишься, – восхищенно произносит Сунь Ань.

– Кого?

– Китая. Поднебесной.

– Это не так.

– Я много думал об этом и вспомнил, что ты говорил об этом в своей сказке. Там много всякого было: и истории с водяными духами, и с лисичками, и призраками, но только после одной из сказок уже не происходило ничего. Ты ведь о себе тогда говорил?

– Это сказка, я не мог говорить о себе, – неловко улыбается господин Эр. Сунь Ань внимательно на него смотрит: он ведь не был старым, совсем нет. Около пятидесяти, кажется, сейчас сорок шесть, но казалось, что сейчас волнение накинуло ему еще лет десять, как вдовы накидывают на голову вуаль. В уголках его глаз собираются морщинки, руки неловко перебирают книги на столе, волосы с седыми прядями, почти незаметными оттого, что те всегда и были светлыми, падают на нахмуренный лоб.

– Ну, думаю, дракона там правда не было, – кивает Сунь Ань. – Но ведь драконы всегда были символом Китая, так почему бы тебе не придумать сказку о том, что ты испугался чего-то там и решил уехать?

– И чего я мог там испугаться?

– Самосуда? Новых законов против иностранцев? Каких-то особо не приветливых жителей? Мы ведь уезжали после восстания, вы тоже в нем участвовали?

Господин Эр качает головой.

– Не нужно додумывать.

– Так участвовали или нет?

– Конечно, – он поднимает на него взгляд. Печальный, уставший, потерянный. Некстати думается о том, что Сунь Ань уже видел такой – у своего же отражения в зеркале.

– Так вы боялись, что вас будут преследовать? Или это началось еще раньше?

– Китай всегда меня пугал, – тихо отзывается господин Эр. – Я приехал туда совсем молодым, хотел рассказывать о своей вере…

– Вы когда-то верили? Я за столько лет ни разу не видел, чтобы вы ходили в церковь, – хмыкает Сунь Ань.

– Я был священником.

Сунь Ань удивленно хлопает глазами.

– Правда?

– Да. И приехал туда, чтобы поддерживать христианство. Было очень тяжело – я не знал язык, я не понимал, по каким правилам живут иностранцы, нас все ненавидели.

Видимо, и священник из сказки – это сам господин Эр.

– А что случилось потом?

– А потом я встретил одного человека, – господин Эр улыбается – мягко и задумчиво, как он всегда улыбался в дни, когда рассказывал сказки. – Он был сложным, но с ним стало полегче, мы много путешествовали, он постоянно ругался на мою веру, но не мешал мне ее исповедовать. А потом мы поссорились – у него погиб друг, а я не смог понять, как сильно ему нужна была моя помощь. Или, может быть, наоборот, мне нужно было вообще исчезнуть еще тогда и не помогать совсем. Может быть, мы поссорились из-за того, что я слишком часто лез не в свое дело.

– И он захотел тебя убить?

– Да. Поэтому у меня и имени не осталось – я отказался от него, чтобы он не смог меня найти.

– Неужели такие методы могли сработать?

– В нашем случае да, – кивает господин Эр.

– Почему ты не уехал сразу?

– Я не мог – начались волнения, перепроверки документов, потом восстание, а потом твоя мать попросила меня приглядеть за тобой.

Сунь Ань закатывает глаза и вздыхает.

– И это все? Больше ничего не случилось?

– Это и так было очень тяжело. И не нужно тебе туда возвращаться.

– Там мой дом.

– Твой дом давно уже не там, прекрати себя обманывать.

– Для Чжоу Ханя это важно.

– Ты его погубишь.

Сунь Ань поднимает на него взгляд.

– Вы не можете этого знать. Вы столько лет ругали меня за то, что я все делаю неправильно: неправильно выбираю, чем заниматься, неправильно поддерживаю Чжоу Ханя, неправильно живу и неправильно выражаю свою мнение. Почему вы так сильно меня не любите? Почему считаете, что это я во всем виноват?

Господин Эр вздыхает.

– Ты себе это придумал. Я никогда не осуждал тебя.

– Вы делаете это постоянно. Почему Чжоу Хань оправдал ваши надежды, а я нет?

Голос начинает чуть дрожать, губы кривятся, и конец фразы выходит смазанными: ему и так всегда с трудом давались французские слова, а во время плача он никогда не мог их выговорить. И когда пил. Бедный Чжоу Хань, который выслушивал его болтовню, когда он напивался после очередной ссоры с господином Эром.

– Это не так.

– Мы уезжаем через неделю. Удачи вам в вашем побеге от своего прошлого, – Сунь Ань слезает с парты и хлопает дверью так, что на нее летит побелка.

Дома он громко топает ногами по лестнице, стучит шкафчиками в закутке-кухне, словно хочет, чтобы все узнали – он тут, он живой, он тоже что-то чувствует. Роняет на пол чашку, тянется за ней, врезается затылком в столешницу, чашка снова падает и разбивается.

– Ты чего расшумелся? – на этот шум из комнаты возникает заспанный Чжоу Хань. Он кажется совсем далеким от случившегося с самим Сунь Анем – сонный, теплый, с растрепанными волосами. Сунь Ань вспоминает, что тот хотел прийти пораньше и выспаться, потому что бегал по делам два дня подряд, и вина удушливой горькой волной захлестывает его.

– Прости, – шепчет Сунь Ань, начинает дрожащими руками собирать осколки и больно режется о них.

– А ну прекращай, – вздыхает Чжоу Хань и садится рядом, а потом обнимает его. Это действует безотказно, как и всегда – в душе мгновенно успокаиваются все волны, перестает хотеться кричать, голова больше не звенит. Сунь Ань медленно выдыхает. – Вы снова поссорились?

– Ага.

– Хочешь рассказать?

– Не думаю.

– Он не прав в любом случае.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что я знаю. Господин Эр много всякого говорит, но это не значит, что это всегда правда. Иногда он тоже может быть расстроен и обижен.

– И что, поэтому ему можно?

– Нет. Нельзя. И ты можешь обижаться на него сколько захочешь.

– И откуда ты такой добрый взялся, – вздыхает Сунь Ань. – Ты своих детей таким же способом успокаиваешь?

– Почти, – отвечает Чжоу Хань, и Сунь Ань слышит в его голосе улыбку.

Они сидят в тишине еще несколько минут – Сунь Ань разглядывает Чжоу Ханя и все крутит в голове разговор с господином Эром.

– Он сказал, что я сделаю тебе больно, а что, если он прав? И ты можешь умереть из-за меня?

Чжоу Хань пожимает плечами.

– Значит, сделаешь, что в этом такого?

– Как что? Неужели ты бы хотел, чтобы тебе стало плохо?

Чжоу Хань качает головой.

– Я уверен, что ты никогда не навредишь мне, но если это все же однажды произойдет, я все равно буду знать, что ты этого не хотел на самом деле.

* * *

– Он так и сказал, – тихо говорит Сунь Ань уже там, в поезде, когда время набегает и собирается у ног скомканной траурной тканью, и поднимает взгляд на Ван Сун. Та сидит напротив него и напоминает одну из греческих богинь – легенды о них Сунь Ань читал, пока Чжоу Хань готовился к своим вступительным экзаменам. Суровая, с идеально прямой спиной, зло сверкающими глазами. Волосы у нее чуть растрепались, а нос покраснел от холода, но Ван Сун едва ли это замечает.

– Ну и что? Чжоу Хань не был предсказателем, он мог думать что угодно.

– Но он верил мне, почему же ты не веришь?

Ван Сун пожимает плечами.

– Потому что ты мужчина. Потому что дурак. Потому что ничего не понимаешь о стране, в которую вернулся.

– А ты понимаешь лучше? – ощетинивается Сунь Ань.

– Ну разумеется. Ты такой же, как этот твой господин Эр – веришь в воздушные замки, которых на самом деле не существует.

– При чем тут господин Эр?

– Как много он тебе рассказал? О том, что с ним здесь произошло.

– Ну, просто то, что он тут с кем-то поссорился.

– Он тебе наврал. Прошло столько лет, а он до сих пор боится правды, – Ван Сун усмехается и откидывается на спинку сидения. – Он думал, что спасает вас, но в итоге сделал только хуже.

– Может быть, ему тоже было больно, – Сунь Ань рефлекторно начинает защищать господина Эра, а потом одергивает себя – почему он вообще должен? Сам он никогда господину Эру не нравился, наверное, тот обрадуется, узнав, что в итоге он правда все испортил. Да, так и скажет: «А я говорил».

– Ну конечно, – хмыкает Ван Сун. – Только ему и было. Главный страдающий.

– О чем ты?

– Знаешь, сколько девушек из-за него тут умерло? Из-за него одна вышла на поле и умерла от солнечного удара, еще одна стала женой не по собственной воле и пострадала от этого. И столько других случаев – одна девушка уже никогда не вернулась из леса, другую обвинили в убийстве мужа, а еще одна потеряла своего ребенка. Я была в тех местах, я знаю.

Что она может знать, что она видела? Таких событий просто не могло произойти в настоящем – они насквозь состояли из колдовства, а потому в настоящем такого просто и быть не могло.

– Это сказки, – так он ей и говорит.

– Какие сказки? – Ван Сун прищуривает глаза, и в них вспыхивает что-то горькое и отчаянное. Наверное, это свет ламп. – Это правда.

– Он рассказывал нам истории об этом: о девушке, в которую влюбился водяной дух и она сбежала в с ним в лес, о той, кто вышла замуж хули-цзина и убила его, узнав правду, и о той, кто отдал даосу своего ребенка, потому что тот обещал ей вырастить из него такого же даоса, но это же сказки, такого в жизни не может быть, – качает головой Сунь Ань.

Ван Сун приподнимает голову, и Сунь Ань понимает, что блеск в ее глазах, который он приписывал лампам, возник совсем не из-за них – он горячий, золотой, опасный и прямо сейчас стекает слезами по щекам.

– Какой же ты дурак, – шепчет она. – Сказки всегда были реальностью.

Кто-то в коридоре открывает створку окна, и ветер с неудержимым свистом врывается в вагон, пересчитывает все двери, карабкается в щели под ними, студеным стеклом рассыпается в легких. Ветер почти кричит, но Сунь Ань не может разобрать ни слова, только продолжает смотреть в глаза Ван Сун – яростные, отчаянные, те, в которых золото трещинами расползается по черному.

– И тебе придется это понять, если ты еще хочешь спасти Чжоу Ханя.

Сунь Ань смеется. Это смех его пугает – он выходит злым, отчаянным – и приходится прикрыть лицо руками, чтобы заглушить его. Может быть, во всем виноват ветер, который все еще колет что-то внутри легких и оседает корочкой на искусанных губах.

– Он мертв.

– Только в том случае, если ты не веришь в сказки.

Уже после, когда Ван Сун уходит, Сунь Ань утыкается лбом в согнутые колени и просит во второй раз:

– Чжоу Хань, пожалуйста, вернись.

Только бы не пришлось просить в третий[38] – но едва ли это возможно.

Глава 9

Птицы, запертые в клетку

Libre

De choisir sa vie

Sans un anathème

Sans interdit[39]

Notre-Dame de Paris – Vivre

Пока они идут к этой деревне, У Вэй спотыкается раз десять, так, что под конец Ван Сун, уставшая от таких выкрутасов, берет его за руку и сама тянет вперед.

– Разве есть что-то, чего боятся драконы? – сердито спрашивает она.

– О, ты даже представить себе не можешь, – загадочно начинает У Вэй, но она, уже давно наловчившаяся пресекать его желание драматично поболтать, вздыхает и обрывает его:

– Представлю, как только нормально объяснишь.

– Там умер мой друг.

Ван Сун не впечатляется.

– И?

– Тоже дракон.

– Так вас несколько было?

– Только было, сейчас остался я один, – У Вэй сам берет ее за руку и переплетает их пальцы, словно пытаясь попросить защиты. Выглядит это удивительно уязвимо и даже почти искреннее. Не настолько, чтобы она согласилась терпеть его драматизм, но достаточно, чтобы немного посочувствовала.

– А что случилось с остальными?

– Кого-то убили, кто-то умер сам.

– А почему выжил ты?

У Вэй пожимает плечами.

– Я тоже чуть не умер, всего тридцать лет назад. Но встретил человека, который смог удержать меня тут чуть дольше. Я тогда совсем отчаялся, носился по городам, кому-то пакостил, а потом неделями лежал без движения и думал, что если умру, то хочу хоть умереть красиво, а не на мостовой одного из грязных городов с иностранцами, а смерть все не шла.

– Ты о том человеке, который испортил жизнь всем?

– Да. И тогда я правда не знал, что все обернется так.

– Но ты до сих пор жив.

– Потому что я дал обещание. А еще встретил тебя, – это звучит так потерянно и одиноко, что Ван Сун все же не удерживается, притягивает У Вэя к себе за талию и обнимает, приподнимается на цыпочки и кладет голову ему на плечо. Хорошо, сегодня она добрая и понимающая, а дальше зависит от того, успеет ли У Вэй ее разозлить.

– Ну и не нужно умирать. Сейчас мы починим все, что сломалось, и снова заживешь хорошо.

– Иногда мне кажется, что ничего починить уже не получится.

Опять началось.

– Да как не получится? – фыркает Ван Сун. – Зачем мы вот идем в эту деревню, например? Найти то, что осталось от твоего друга?

– Думаю, что да.

– А что с ним случилось?

– Его убила девушка, в которую он влюбился.

Ван Сун закатывает глаза. Ну приплыли. В буквальном почти смысле – деревню-то, в которую они почти пришли, уже давно затопило.

Так они стоят еще несколько минут – на горке перед деревней, сама Ван Сун обнимает У Вэя и перебирает пряди в его косе, сам У Вэй несчастно вздыхает, под ними скорбно шуршит море и рвется на белые ошметки, омывая покосившиеся домики на берегу.

– Мне снова идти туда одной?

У Вэй поднимает на нее взгляд.

– Если тебе не сложно.

От такого ответа Ван Сун чуть не летит вниз, прямо в море. И давно он стал ее мнением интересоваться?

– Кстати, а что там за клятва? – может, и на вопросы отвечать начнет нормально?

– Расскажу, когда вернешься. – Ага, много хочешь.

– Боишься, что иначе я не соглашусь идти?

У Вэй пожимает плечами.

– Что-то вроде того.

Нет, отношение не изменилось, зря она переживала.

Собственно, так Ван Сун оказывается в пещере недалеко от берега – У Вэй снова куда-то запропастился, сама она сначала плыла, потом ненадолго остановилась, пытаясь понять, а куда, собственно, плыть дальше, потом жутко разозлилась на У Вэя, но эта злость придала ей сил, и он доплыла до какой-то пещерки по левую сторону от берега.

Она садится на камни, выжимает волосы, обзывает У Вэя парой некрасивых слов и щурится, пытаясь всмотреться вдаль.

Присутствие кого-то еще она замечает почти сразу, но решает не подавать вида – оно не кажется агрессивным, скорее задумчивым и осторожным. Оно мягко касается ее плеч дымкой капель, оседает солью на нёбе, холодит спину ветерком.

Когда кто-то садится рядом с Ван Сун – она видит худые, все в царапинах, ноги, тонкую, почти невесомую ткань, упавшую на камни, – и говорит этому кому-то:

– Вы – та самая девушка, в которую влюбился дракон?

– Как вы поняли? – голос той девушки едва слышный, но уверенный и четкий.

– Ну, кто-то же его должен был убить, от расстройства помереть может только мой дракон.

– У Вэй?

– Ты его знаешь? – удивляется Ван Сун.

– Он приходил на мою свадьбу, даже, кажется, успел сбегать поговорить с Ао Гуаном. Я тогда, правда, не знала, что он дракон, так, странный мальчишка, на даоса похож. – Девушка прижимает к себе колени и кладет на них подбородок. – Когда я убила Ао Гуана, сначала отлеживался в деревне, мозги иностранному дьяволенку полоскал, наверное, а потом пришел ко мне, попросил вернуть его кости.

– Прямо попросил?

Девушка кивает.

– Ага. Ну, я не очень поняла, что ему от меня надо, мы поругались, он даже попытался отнять силой, но не смог – я уже тогда мертвой была, не понимала этого, а он видел. Я правда не заметила, как умерла, – девушка улыбается – мягко и спокойно. – Вот я убиваю Ао Гуана, я тогда еще живая, вот – лежу в воде и чувствую холод, а потом уже не чувствую. А У Вэй… Не мог ничего сделать, ведь море ему не подвластно, и если то выбрало меня, значит, такова воля небес.

– Выбрало тебя?

– На роль хранительницы. Я так сильно была зла на Ао Гуана и эти дурацкие обычаи со свадьбами, что не просто умерла, а стала… духом? Не знаю, если честно, никогда хорошо не разбиралась в сказках, мне они в детстве казались жутко скучными, – она мягко, смущенно улыбается. – Слежу за берегами, прогоняю тех, кого не хочу видеть. Он и сейчас злится, да?

– Мне кажется, он расстроен, – качает головой Ван Сун.

– У нас с ним договор, – поясняет девушка. – Он не смог прогнать меня силой, но предложил… сделку? Он найдет девушку, которая захочет стать его женой, и если у них родится дочь, он отдаст ее мне.

У Ван Сун бегут по коже мурашки. Она вспоминает Ло Хуан и закусывает губу. А та об этом знала?

– Разве это честно по отношению к той девушке?

– А кто был честен со мной? – усмехается та. – И потом, вообще-то честно. Он обещал, что предупредит свою жену. И ведь я не прошу ее убивать, я хочу, чтобы она стала хранительницей земли вместо У Вэя.

Ван Сун передергивает плечами. Внезапно начинает казаться, что ветер усиливается и становится холоднее, хотя, наверное, это просто ее одежда намокла окончательно, вот и кажется так.

– Это ваша сделка?

Та самая, про которую ей пообещал рассказать У Вэй?

– Да, – кивает девушка. – У Вэй умрет, когда его дочь родится и станет достаточно взрослой, чтобы стать следующей хранительницей.

– Она же будет только наполовину нечеловеком, – слабо возражает Ван Сун.

– Она девушка, мы даже смертные гораздо сильнее мужчин, – хмыкает девушка.

– Как тебя зовут? – внезапно спрашивает Ван Сун.

– Су Цзяо.

Су Цзяо. Та, кому удалось обыграть саму историю.

– Ты не думаешь, что ее мать будет оттягивать до последнего? Говорить, что девочка не готова?

Су Цзяо качает головой.

– У меня свои методы, я знаю, как все это провести.

Ван Сун долго сидит в тишине и пытается откопать в своей душе ощущения от того, что только что узнала. Она злится? Кажется, нет. Расстроена? Возможно – потому что привязалась к У Вэю. Она может понять Су Цзяо? К своему ужасу Ван Сун понимает, что да – может.

– Почему ты рассказала об этом мне? – Ван Сун поднимает голову и впервые смотрит на Су Цзяо прямо. Она выглядит взрослой – младше тридцати, но то едва ли сильно, впрочем, сколько лет она уже мертва? Кто знает, сколько ей было, когда это произошло. Ее волосы распущены, а в прядях застряли жемчужины и мелкие блестящие камешки, а тело прикрывает лишь прозрачная шаль, похожая на пленку воды у берега: видно и острые ключицы, и большие груди, и переломанные ребра, выпирающие из-под кожи. Воды касается тело змеи, и чешуйки сверкают на солнце.

Лишены меланхолии только глаза – мрачные, подернутые голубоватой вуалью, точно ночное море наползло на берег, яростные, полные невысказанной, невыраженной обиды и глубокой, отчаянной ненависти. Кажется, будто из них на Ван Сун смотрит что-то гораздо более древнее, чем сама Су Цзяо, чем деревня вдалеке, чем У Вэй, уставшее, но по-прежнему сильное, прекрасно знающее все, что происходит в мире, чувствующее каждую человеческую мысль по праву происхождения.

– Потому что я посчитала, что ты заслуживаешь знать. Едва ли У Вэй рассказал тебе об этом.

– Он обещал рассказать, когда я вернусь отсюда, – рассеянно отзывается Ван Сун, на что Су Цзяо неожиданно улыбается.

– Он не любит нормально объяснять, да? Вот ведь жук.

– Ты так хорошо его знаешь? – удивляется Ван Сун.

– Конечно, ведь это я дала ему имя, которое он сейчас носит.

В этот раз Ван Сун удивляется совершенно искренне.

– Как?

– Ну, он же все ходил с тем нелепым, что дал ему дьяволенок, а я сделала маленький подарок – нормальное имя, кроме того, теперь его все могут увидеть, потому что я сильнее его мальчишки.

– Так ты просто решила, что мне стоит знать?

– Ага, – кивает Су Цзяо. – Я не хотела с тобой ссориться или ругаться, а еще я знаю, что именно У Вэй здесь ищет.

– Кости.

– Именно. Рассыпается, не молодой, – Су Цзяо весело фыркает и в этот момент становится похожей на совсем юную девчонку, даже мрак в ее глазах немного рассеивается. – Хотя здесь его потрепало знатно, он потом еще много лет хромал, даже сейчас еще немного, хотя он, кажется, что-то себе наколдовал и сделал свою участь полегче. Может, из рук кости взял, не знаю.

– А так можно?

– Он ведь дракон, почему нет?

Су Цзяо протягивает к ней руку. Она держит россыпь костяшек, которую перекладывает в ладони Ван Сун. Они холодные и острые, будто обточенные морем.

– Он надеется, что это поможет ему вернуть его силу?

– Скорее, просто хочет спокойно дожить свои дни, – качает головой Су Цзяо. – Он ведь знает, что все равно умрет.

– Но ведь то, что появится новая хранительница, не значит, что он умрет, – возражает Ван Сун. – И кстати, что за должность такая дурацкая? Хранительницы?

– Мы богини, – поясняет Су Цзяо. – По крайней мере, мне так кажется. Но люди давно не верят в богов по-настоящему, потому и сил у нас мало. Они верят в императора и императрицу, но император всего лишь Сын Неба, а императрица даже не может стать его Дочерью. Ты права, он не обязательно должен умереть, но едва ли сможет жить достаточно долго. Знаешь…

Су Цзяо наклоняется вниз и зачерпывает горсть воды – ее руки неестественно вытягиваются, волосы спадают со спины на плечи, грудь подается вперед.

Вода стеклом застывает у нее на руках, собираясь в капельку, Су Цзяо выдергивает волос и привязывает ее к навершию, делая кулон.

– Не знаю, получится ли у тебя как-то это использовать, но можешь попробовать, – говорит она. – Я не скажу, что ты можешь с ним сделать, но уверена, что ты придумаешь, если будет нужно.

– Звучит еще более туманно, чем обычно любит объяснять У Вэй, – призрается Ван Сун, на что Су Цзяо беспомощно улыбается.

– Обычный день общения со всякой нечистью, ты еще не привыкла?

– Привыкла… – хмуро соглашается Ван Сун. – А тебе не жалко?

– Конечно, нет, у меня такого добра еще полно, все же в море много всего интересного, пусть сейчас дворцы уже давно пришли в запустение, а жемчуг потух, что-то да осталось, – Су Цзяо пожимает плечами. – А еще у нас там заточена богиня, представляешь? Интересно, когда У Вэй умрет, она может сбежать?

Ван Сун закусывает губу.

– Можно тогда еще вопрос?

– Конечно.

– Почему он выбрал меня?

– А он что тебе сказал?

– Что я была упрямой и сильной, он впечатлился.

Су Цзяо закатывает глаза.

– Ну, в целом, так и есть, но вообще, мне кажется, он надеется, что сможет при помощи твоей силы поддерживать свою жизнь.

– У меня нет силы.

Су Цзяо пожимает плечами.

– У меня ее тоже не было, пока я не умерла.

– Он же не убить меня пытается? Если бы хотел, то давно бы убил.

– Не, я про то, что у тебя вполне может быть что-то… что У Вэю нужно. Прости, он тысячелетний дракон, а еще мужчина, я без понятия, что у него в голове.

Резонно.

Ван Сун кивает и замолкает.

Некоторое время они так и сидят – в тишине, под пронизывающим ледяным ветром.

– Почему ты не держишь в узде море? – Ван Сун кивает на волны, которые накатывают на дома.

– Потому что из-за жителей этой деревни я стала женой дракона и умерла, хотелось хоть как-то подпортить им жизнь, – хмыкает Су Цзяо. – Да и зачем? Ведь когда море неудержимо, оно прекрасно, разве не тебе, как женщине, это знать?

Когда Ван Сун возвращается, У Вэй притягивает ее к себе и обнимает, закутывая в свои древние безразмерные одежды.

– Было совсем плохо? – тихо спрашивает он.

– Нормально, – качает головой Ван Сун, когда У Вэй начинает гладить ее по волосам.

– Сюда я меньше всего хотел идти, тут… Тяжело. Но было очень больно из-за потерянных здесь костей.

– Забирай, – она передает ему то, что отдала ей Су Цзяо. – И много таких мест еще осталось?

– Достаточно. Су Цзяо много тебе рассказала о том, что произошло? Ты все еще хочешь мне помочь?

– Хочу, – Ван Сун поднимает взгляд и смотрит прямо в его глаза: злые и золотые, правда, сейчас кажется, что боль, которую она раньше видела так отчетливо, поутихла, а на смену ей пришло что-то более нежное и мягкое. Яркость его взгляда почти слепит, но она не пытается прикрыть веки, пока не чувствует, как по ее собственному зрачку начинает ползти обжигающая трещина. Раз Су Цзяо сказала, что у нее есть сила, почему бы не взять еще немного у У Вэя?

– Ты прекрасная, – шепчет У Вэй, и она не видит, но слышит в его голосе улыбку. – Совершенно прекрасная.

– Я сейчас заболею от холода и умру, – склочно отзывается она.

Несколько дней они проводят в соседнем городе – сама она отогревается, периодически капает У Вэю на мозги, а тот в ролях читает ей старые сказки. Видимо, для того, чтобы она знала, с чем столкнется.

– Так а все же, почему вы тогда поссорились с этим вашим… Эром? Жилем?

– Жильбером, – оскорбленно возражает У Вэй. – Он… Испугался того, что случилось в той деревне. Делал вид, что нет, но произошедшее… Потрясло его. Я почти превратился в дракона…

– Стой! Так ты умеешь и ни разу не показывал мне? – возмущается Ван Сун и переворачивается на кровати так, чтобы видеть У Вэя.

– Сейчас уже нет, – У Вэй закидывает ногу на ногу. Прижимает руки к груди. – Просто… Тайпин Тяньго тяжело мне далось, они столько храмов разрушили[40], было так больно. – Он чуть хмурится, закрывает глаза, несколько мгновений молчит. – И не смотри на меня так, будто хочешь раздеть.

– Да больно ты мне нужен, – фыркает Ван Сун и возвращается к изначальной теме разговора. – Ну испугался, а дальше?

– Мы с ним чаще начали ссориться, он много болтал о своем боге, а потом… Мне было очень плохо, – У Вэй поднимает на нее уставший печальный взгляд. – Очень болело тело из-за потери костей, я был очень расстроен, еще и нужно было бегать по делам, и я решил… Забрать немного его сил, у него их и было не то чтобы прям упиться, я и не брал много, всего лишь несколько капель крови, а он как-то понял и решил, что я хочу его убить. Кричал что-то про какого-то Дракулу…

Ван Сун удивленно хлопает глазами.

– Он совсем дурак?

– Да нет, он умный, просто иногда… – беспомощно отзывается У Вэй.

– Что иногда?

– Сбегает и меняет имя, чтобы я не мог его найти, – обиженно заканчивает он, напоминая ребенка, которого мама потеряла на рынке.

На языке Ван Сун вертится какая-нибудь шутка про чиновника, который не может найти человека, потому что тому перепутали в имени одну букву, но она сдерживается и, откатившись ближе к стене, хлопает по месту рядом:

– Иди сюда.

Еще некоторое время они лежат в тишине в объятиях друг друга. В целом, обнимать У Вэя приятно – он прохладный, любящий смешно утыкается носом ей в плечо, – только вот его проклятые волосы вечно лезут в нос.

– Я правда думал, что ты решишь уйти, – признается У Вэй.

– Да куда я теперь денусь, – хмыкает Ван Сун. – Нажалуюсь на тебя А-Бай и нормально будет.

Он улыбается.

– Хорошо. Спасибо.

– Принимаю благодарности деньгами и красивыми заколками.

Собственно, после этого они шатаются по рынку и ищут ей что-нибудь красивое. Ван Сун успевает пять раз заметить, что для человека, носящего самые древние одежды в Поднебесной, У Вэй довольно неплохо разбирается в ханьфу, за что У Вэй трижды наступает ей на ногу, а дважды она успевает убежать. Потом они пьют чай, дерутся за последнее печенье на тарелочке, и У Вэй рассказывает ей, куда нужно будет пойти еще.

– Неужели во все эти места вы успели попасть? – удивляется Ван Сун.

– Да. Но до Су Цзяо, после нее мы… разошлись.

Ван Сун кивает.

С этого дня встречи с демонами и призраками начинают идти легче, словно внутри Ван Сун что-то щелкает – больно ударяет по душе лезвием до глубокой раны, но помогает. У Вэй водит ее по множеству городов, иногда куда-то пропадает, но гораздо реже, пару раз даже соглашается помочь, а после дела они гуляют по лавочкам и иногда остаются на городские праздники.

– Ты точно не хочешь поискать себе одежду поприличнее? – спрашивает Ван Сун. – Она касается пальцем разбитой в беготне губы и недовольно шипит.

– Давай потом.

– Ты говоришь это третий город подряд.

– Я знаю.

– Дурак.

Он прикладывает пальцы к ее губе, и от неожиданности она замолкает, а когда отстраняется, то осознает, что ранки больше нет.

– А тебе разве не нужно беречь силы?

– Сейчас уже получше.

– Лучше бы наколдовал тогда себе красивое ханьфу, – на эти слова У Вэй закатывает глаза.

Впрочем, есть и плохое – осознание Ван Сун того, как много девушек погибло за это время. Умных, смелых, прекрасных. Скольких выдали замуж против воли, скольких заставили заниматься тем, чем они не хотели. Она пишет об этом Хуа Бай – письма длинные, злые, иногда залитые слезами. И она все ругается и говорит об этом, иногда кричит на У Вэя, а тот обнимает ее и позволяет себя бить.

– Я так хочу вернуться домой, – шепчет Ван Сун. – И помочь Хуа Бай создать ту организацию по защите женщин, о которой она столько говорила.

– Так ты уходишь?

– Нет, я хочу узнать каждую историю, чтобы потом проследить, чтобы этого не случилось, – качает она головой. – Сначала мы закончим, а потом вернемся домой. Хорошо? И ты побудешь со своей дочкой.

– Хорошо, – соглашается У Вэй и берет ее за руку.

* * *

Когда Сунь Ань и Чжоу Хань уезжают, Моргана решает, что ей все же нечего терять – да и какая разница, расскажет она это сейчас или потом? Она хочет, чтобы Елена знала – просто чтобы знала, потому что иначе Моргана никогда не простит себе обман. Только не Елены.

Поэтому приходится рассказать. Они в тот день сидят за стопками учебников в квартире Елены – сама Елена на полу, Моргана – на стуле рядом. Приходится опустить ладони на колени, сжать юбку. Сказать.

Слова кажутся камнями, с какими ведьм топили в реке.

– Ты правда это сделала? – Елена резко опускает книгу, которую до этого держала в руках. – Убила своего мужа?

– Да.

– И зачем ты говоришь это сейчас? Не боишься, что я пойду в полицию?

– Не пойдешь, – уверенно отвечает Моргана. – И они ничего не найдут, а просто словам не поверят.

– Это ужасно, – шепчет Елена.

– Но я хочу, чтобы ты знала.

Несколько минут они сидят в тишине.

– А если я скажу, что не могу общаться с кем-то, кто убил человека?

– Я приму это.

– И ты не сожалеешь?

– Ну… Человеком он был паршивым, – Моргана пожимает плечами.

Елена качает головой. Ее кудри непослушно падают ей на лицо, и она морщится от щекотки.

– Сунь Ань знает?

– Да, я ему сказала.

– И как он отреагировал?

– Особо никак, покивал, сказал быть осторожнее, – хмыкает Моргана.

– Ему настолько все равно?

– Он принял мое решение, в чем проблема?

– В том, что ты убила кого-то! – восклицает Елена.

– Мужчины убивают нас сотнями, так в чем же проблема?

– В том, что нельзя отвечать на насилие насилием.

– Тогда насилие никогда не поймет, что было неправо.

– И что, от твоих действий поняло?

Моргана так возмущенно вздыхает, что прикусывает язык.

– Думаю, ты права. Нужно сделать больше.

– Ты что, хочешь стать серийной убийцей? – с ужасом спрашивает Елена.

Моргана вдруг весело улыбается.

– А ты продолжила бы со мной общаться, если бы я стала серийной убийцей?

Елена недовольно щурится и кидает в нее стопку листов, перевязанных бечевкой.

– Прекращай нести глупости, только уехали твои Сунь Ань и Чжоу Хань, как начала болтать чушь.

– Все это время я была среди нас самой безбашенной, да, – довольно кивает Моргана.

– Я заметила, – отзывается Елена.

Моргана несколько секунд смотрит на нее, а затем осторожно спрашивает:

– Так что, мир?

На этот вопрос Елена отвечает довольно неожиданно:

– Нет. И не приходи ко мне больше. Я ничего никому не расскажу, но видеть тебя тоже не могу.

Ох.

Ого.

Это звучит правда неожиданно. Моргана думала, что Елена будет злиться или ругаться, что обзовет ее как-нибудь обидно, но совершенно не ожидала, что правда прогонит – Елена была доброй и мягкой, так разве же она способна кого-то вот так просто выставить за порог?

Моргана уходит с мыслью, что битва проиграна, но война нет. Пока она спускается по лестнице, вспоминает, что забыла у Елены пальто, поднимается обратно, неловко стучит в дверь, в полной тишине забирает вещи и сбегает почти с позором.

А дальше начинается Одиссея в английских декорациях – вспомни время лекций Елены, собери все аудитории, где та их проводит и сумей в них просочиться.

Моргана приходит на все ее лекции и семинары, садится на задние ряды, а потом машет ей рукой, иногда оставляет цветы на столе и убегает с неизменной радостной улыбкой. Разумеется, Елена на это никак не реагирует, но Моргана видит, что она злится, и это тоже в какой-то степени радует.

Еще она мотается по улицам Лондона и спустя какое-то время находит маленькую подпольную типографию, печатающую журналы про женские права, и даже организатора одного из небольших женских объединений.

Ее зовут Кэтрин, и выглядит она точь-в-точь, как могла бы выглядеть героиня «Грозового перевала»: то ли это влияние имени, то ли все Кэтрин рождаются такими: чуть скандальными, чуть мрачными, с бледной, вампирской кожей, темными, почти черными глазами и такими же темными волосами. Кэтрин носит синие платья в пол и говорит быстро, так, как если бы устную речь можно было бы обозначить скорописью, но в дни выступлений перед другими девушками преображается – начинает выражаться медленно, ясно и звучно. Чуть позже Моргана узнает, что та когда-то выступала в театре и ушла, когда над ней снасильничал директор.

– Что ты умеешь делать? – спрашивает Кэтрин, когда уверенно и цепко берет за руку и ведет в свою квартиру.

– Знаю, как работают печатные станки, – Сунь Ань когда-то ей показывал, – умею говорить на французском. И еще в Париже работала служанкой, так что умею… Ну… убираться хорошо? – Моргана неловко улыбается.

– И замечательно, тогда поможешь Элен, а то ей с этими станками тяжело. Или ты не хочешь? – Кэтрин смотрит на нее внимательно, с некоторым любопытством.

Сунь Ань бы очень посмеялся над ней, узнав, что она занимается тем же, чем и он – вроде бы разошлись окончательно, а жизнь снова совершила круг и вернулась к тому, с чего они начинали. Но это не выглядело плохо? Почему бы и нет.

– Могу и этим.

– Прекрасно! – радостно заключает Кэтрин.

В итоге, конечно, Моргана занимается не только станками: пишет статьи и тексты для листовок, разносит их по городу, несколько раз ходит в полицию вытаскивать других девушек, еще сама бегает от жандармов. И самое страшное – планирует акции протеста: разбросать листовки, приковать себя наручниками к дверям одного из офисных зданий правительства, написать обращение к депутатам.

– Не все на это соглашаются, – говорит ей Кэтрин. – Страшно все же.

– Мне не страшно, – вздыхает Моргана. Со дня, когда она находит Кэтрин, перестает ходить к Елене: мало ли, ту тоже в чем-то обвинят. Не хотелось портить ей жизнь.

– Ну, все чего-то боятся.

– Я боюсь умереть, не сделав ничего важного.

Кэтрин вздыхает и садится рядом с ней.

– Иногда важное – это не бегать от жандарма, а делать что-то более спокойное. Не пойми меня неправильно, просто у тебя… Такое отчаяние в глазах? Я переживаю за тебя.

– У меня все нормально, – качает головой Моргана.

– Хорошо, если ты так считаешь, то, наверное, все правда нормально, – перестает спорить Кэтрин и с того дня больше не задает вопросов.

А Елена сама приходит к ней где-то через месяц: Моргана находит ее сидящей на лестнице у себя перед квартирой.

– Ты что-то хотела? – сухо спрашивает она.

– Я переживала за тебя, – отзывается Елена.

– Правда?

– Не нужно ерничать, – Елена встает и обнимает ее: мягко, но почти мимолетно. – Я правда переживала. И знаешь, я много думала о нашем последнем разговоре…

– И что надумала?

Елена качает головой.

– Ты все еще обижаешься?

– По-моему, это ты прогнала меня, так кто обижается еще?

– Я просто… Не знаю, – вздыхает Елена. – Я не могу это принять, но и делать вид, что совсем тебя не знаю, тоже не могу. Прости, что тогда я… порвала все связи, я испугалась – то ли за тебя, то ли за себя, я не думала, что люди правда так могут. Но я думаю, что смогу справиться.

Она рассматривает ее сбитые костяшки и поджимает губы.

– И что ты решила?

– Откуда эти раны? – тихо спрашивает Елена.

Подралась с каким-то мужиком день назад, потому что тот лез к одной из ее коллежанок, но Елене об этом говорить не стоит.

– Так… Ничего страшного.

– Моргана!

– Не переживай за меня.

– Я так не могу, мы все же подруги, – Елена крепче сжимает ее ладони. – Пустишь меня к себе?

– Ты же сказала все, что хотела?

Елена обнимает ее еще раз.

– Не нужно меня отталкивать, ладно?

– Мне не нужно твое сострадание.

– Это не сострадание! – возмущенно выдыхает Елена. – Смотри, давай так: я все еще считаю, что неправильно убивать кого-либо, потому что тебе же от этого будет тяжелее и хуже, ты думаешь, что это на тебя никак не повлияло, но едва ли это так на самом деле. Я не буду говорить, что ты зря подалась в это свое движение, хотя мне и кажется, что это опасно. Это твои методы, хорошо. Я скучала по тебе и хочу помириться. Что-то еще?

– Можно я перееду к тебе? Мне так надоела хозяйка квартиры, она самое злобное существо на планете, – спрашивает Моргана почти просто из вредности, на что Елена удивленно хлопает глазами, а потом начинает смеяться.

– Хорошо, переезжай. Когда?

Что, правда согласилась? Вот это да, надо почаще с кем-то драться, раз Елена после этого становится добрее.

– Через неделю, когда плата закончится.

– Отлично.

Елена заходит вместе с ней в квартиру и ложится поперек кровати.

– Аккуратнее, там где-то ручка валялась, может платье испачкать.

– Ты все же решила остаться в Лондоне? Не будешь возвращаться в Париж?

Моргана качает головой.

– Мне кажется, нет. Я уже отправила письмо своей хозяйке и сказала, что не вернусь.

– Тебе тут лучше?

– Тут… Спокойнее. И почти ничего не напоминает о Сунь Ане. И я уже нашла подруг.

– Ты по нему сильно скучаешь?

Сильнее, чем хотелось бы. Моргана не думала, что это заденет ее настолько – может быть, немного пострадала бы, но потом все должно было рассосаться, а оно не рассасывалось, только становилось острее и тяжелее день ото дня.

– Да.

– Мне жаль.

– Все нормально, я могу с этим справиться.

– Это все равно тяжело.

– Конечно. Но я справлюсь, – и чего они все за нее так переживают?

– Хорошо.

В ту ночь они засыпают рядом – Моргана долго плачет на плече Елены, а потом проваливается в сон, чувствуя, как в душе раскидывается пустое, злое поле тишины.

Через пару недель ее все же ловят во время одной из демонстраций и отправляют в камеру – на месяц, хотя, как потом сказала Елена, хотели меньше, но кто-то подсуетился и отправил так надолго. Там она отказывается есть – чисто из упрямства, из желания показать им, что она сильная, и они не смогут ничего ей сделать. Пусть весь мир знает, на что она готова пойти, чтобы защитить свое право выбирать, учиться, говорить.

Она лежит на полу в камере, тяжело, протяжно вздыхает, смотрит на потолок, оплетенный плесенью, слушает капли дождя, ударяющиеся о мостовую и стекающие по стенам с противным хлюпаньем, чувствует холод, ползущий по ее лопаткам. Она много-много раз подряд повторяет строки письма, которые попросила Сунь Аня отвезти Ван Сун – она писала его и смеялась, представляя, как тот будет смущаться во время перевода, но так ему и надо.

Нечего было от нее уезжать.

«Дорогая Ван Сун. Надеюсь, мне можно называть тебя дорогой. Все жы мы не знакомы, а я так фамильярничаю. Но я написала тебе столько сообщений с момента, как узнала о твоем существовании, что в моей голове мы почти сестры – далекие, но родные, да и все девушки, как мне кажется, сестры, ведь кто, как не мы, можем понять друг друга. Гораздо лучше, чем мужчины, которые нас окружают.

У меня был старший брат – я никому об этом не говорила, так что теперь это будет наш секрет. Он умер на войне, но это не важно, я не хочу об этом говорить.

А рассказать хочу о другом. Помню, в день, когда у меня только начались месячные, я лежала на кровати и плакала, я так боялась, что я умру! А он узнал и посмеялся.

У него была возлюбленная – дочь врача из соседнего дома, очень красивая девушка, она учила меня вышивать и играть на фортепиано, мне очень нравилось проводить с ней время. Она, кстати, дарила мне свою косметику и рассказывала о том, откуда берутся дети и о том, как мужчины обычно ведут себя после брака. Она была старше меня лет на семь, но этого почти не ощущалось – мне казалось, что она моя подруга и сестра, и я была рада, что, если она станет женой моего брата, мы начнем общаться еще чаще.

Но после того случая я подумала – и что? Неужели такая умная, смелая девушка должна стать женой человека, который высмеивает собственную сестру? Я пошла и рассказала ей все – я не хотела ябедничать, вовсе нет, я просто хотела, чтобы она знала и сама сделала выбор.

И она ему отказала, когда он пришел свататься. Сказала, что больше не хочет быть его женой, что у нее появился кто-то еще. Думаю, у нее никто не появился, но так всегда проще – сказать мужчине, что ты уже «занята», потому что простое «не хочу» они не понимают, им проще осознать авторитет другого мужчины, другого «владельца» в их сознании, чем принять желание женщины. Как если бы люди не стали воровать мебель из дома, потому что у нее есть хозяин.

В тот момент я так сильно обрадовалась, что сказала ей об этом сейчас, а не потом, ведь то, как повел себя брат, напугало меня до ужаса. Он пришел домой, кричал, бил посуду, даже проделал дыру в стене. Он называл все девушек продажными, говорил, что мы одинаковые, говорил, что лично проследит, чтобы я не бросила своего мужа. А я сидела на лестнице, слушала и плакала.

Брат в итоге умер, а я убила своего мужа.

Мой муж не был плохим. Впрочем, может быть, я просто плохо его знала. Он был красивым, но довольно скучным. Говорил одно и то же по сто раз, делая вид, что совершает открытие, достойное, чтобы встать на уровень с Ковалевской или Виже-Лебрен. Но…

Не знаю. Я видела его с друзьями – каким злым он был, когда пил, как ругался на девушек-официанток, как иногда, заговорившись, называл нас, женщин, дурами и предательницами. Однажды он ударил меня, а потом, не встретив сопротивления, еще раз. Я попросила развод, а он запер меня в доме на трое суток. Это было…

В тот момент я просто ждала его, произойди со мной такой сейчас – я бы разбила окна и сбежала.

Он не хотел меня отпускать, хотя я и не понимала, зачем я ему нужна. Может быть, ему просто нравилось говорить, что у него есть невеста и жена. Новый статус, новое уважение от других мужчин, и я была медалью, которую он с гордостью повесил себе на грудь.

Убить его не было сложно. В женских магазинах до сих пор продается косметика с высоким содержанием ртути и других опасных веществ, нет ничего невозможного в том, чтобы подмешивать их в мыло, воду, стирать в них его одежду. Он умирал медленно, но не особо мучительно. Сначала кашлял, а я отстирывала кровь с его рубашек, потом стал редко подниматься с кровати.

Плохо только то, что это повлияло и на меня, и ребенок, которого он захотел зачать, не родился. Может быть, подсознательно я этого и хотела – мне до сих пор больно вспоминать о том, как зло, жестоко он вжимался в меня в тот день. Мы много раз занимались сексом, но в тот раз он вернулся домой злой и пьяный, схватил меня за руки так, что синяки не сходили еще неделю. Я плакала – и с тех пор боюсь спать на спине, оказывается, в слезах правда можно захлебнуться. И с того вечера запиралась в комнате раньше, чем он возвращался. Обойдется.

Да, полагаю, я его все же ненавидела.

Просто это сложно – одно дело не любить абстрактных мужчин, которые делают мою жизнь хуже, а другое – сказать, что кто-то близкий сделал тебе больно.

Сунь Ань оказался лучше. Я не буду говорить «другим», потому что это означало бы, что есть какие-то дефектные мужчины, а есть нормальные, но это не так. Боль причиняют тоже обычные мужчины, и мы видим их на улице каждый день. Просто Сунь Ань… Я так глупо влюбилась, представляешь? Он был смешным, он был милым, он целовал меня так, будто я была его сокровищем, шутил глупые шутки, ворчал на все подряд, и мне правда-правда было рядом с ним хорошо.

Жаль только, что мы слишком разные, чтобы быть вместе. Я уверена в этом – даже если бы мы нашли способ пожениться, то наш брак быстро бы развалился. Это факт, потому что влюбленность на то и влюбленность, чтобы ни к чему не обязывать.

Надеюсь, что после его отъезда я найду, чем могла бы заниматься сама и только сама. Я хочу бороться за женщин – чтобы они могли говорить, могли выбирать, могли решать, чего хотят именно они. Я хочу, чтобы каждая женщина чувствовала себя защищенной и услышанной.

И я очень надеюсь, что смогу этим заняться. Потому что разве не в этом суть? Женщина должна бороться за женщину.

Я совсем не знаю тебя лично, но почему-то чувствую, что ты бы меня поняла. Это такое странное ощущение – мы в разных частях земли, но мне кажется, я знаю тебя так, будто мы всю жизнь прожили вместе. И это сложнее, глубже того, что мы говорим на разных языках и носим разную одежду. Я просто чувствую, что ты бы меня поняла, как девушка может понять другую девушку.

Я очень хотела бы однажды с тобой поговорить, может быть, однажды эта мечта осуществится.

У меня не так много близких подруг – с кем-то я перестала общаться, когда уехала из Лондона, с кем-то – когда из Парижа. Мое желание постоянно менять место жительства плохо влияет на укрепление связей, как понимаешь, но зато я познакомилась с Еленой. Она замечательная! И преподавательница истории, представляешь? Хотя несмотря на то, что она так стремится пробить себе дорогу, она довольно… Спокойно относящаяся ко всему вокруг? Редко ругается, редко возмущается. Обычно возмущаюсь я, так уж сложилось.

Мне нравится ее слушать, мне нравится с ней разговаривать, кажется, будто я – лодочка, которая спустя годы штормов наконец-то нашла тихую бухту. Мне нравится говорить с ней – и об истории, и о детстве, и о том, что выросли цены на хлеб. Она смешно шутит и очень красиво смеется, когда она приходит ко мне в гости, потому что с ней никогда не бывает плохо или скучно. Мне кажется, я могла бы провести всю жизнь, общаясь только с ней, потому что она знает все на свете, и больше ничьи советы и слова мне будут не нужны.

Я чувствую, что меня понимают, а этого у меня уже так давно не было. Надеюсь, у тебя есть человек, который вызывает похожие чувства.

Не знаю, смогу ли я написать тебе еще раз, в голове я, конечно, часто-часто обращаюсь к тебе, но, может быть, когда ты прочтешь это письмо, ты не захочешь видеть новые. Посмотрим, как все пойдет. Одно я могу обещать точно – я буду продолжать бороться столько, на сколько у меня хватит сил. И если буду умирать, то моими последними словами будет обещание, что однажды все женщины будут свободны.

И для Сунь Аня: только попробуй не перевести хоть какую-то часть!»

Глава 10

Если озера идут трещинами

– Думаю, мы можем пока остановиться, – в какой-то момент решает У Вэй. Это он сообщает, разбудив Ван Сун в какую-то несусветную рань с видом, будто он принес весть о приближающемся конце света. Тыкает ее в щеку, дергает за прядь волос, а у него на лице расцветает довольная улыбка, и даже воздух вокруг него гудит от воодушевления.

– Возвращайся ближе к обеду, тогда я подумаю, – отвечает ему Ван Сун и переворачивается на другой бок. В данный момент она не чувствует себя настроенной ни на разговор с ним, ни на поездку куда-либо. Пусть обратится позже, пока что лавочка закрыта.

У Вэй ложится рядом с ней и вздыхает.

– Ты не можешь просто взять и проигнорировать мой жест доброй воли.

– Твой жест доброй воли состоит в том, что Су Цзяо пытается потопить все лодки, на которых мы плаваем, поэтому дальше идти ты боишься и хочешь дождаться зимы, – откликается Ван Сун. Она не знает, правда ли этого боится У Вэй, но ей нравится ворчать на него, поэтому если для этого нужно заявить, что он боится утонуть в мелкой речке, она заявит.

– И это тоже.

А, ого.

Она пинает его ногой, он пинает ее в ответ, на этом их общение заканчивается, и У Вэй, побежденно выдохнув, заключает:

– Не толкайся, испортишь мне одежду.

От поиска костей У Вэя был один положительный итог – то ли так работала какая-то драконья магия, то ли у У Вэя просто появились силы этим заниматься, но наконец-то он не выглядел как бродяга, которому можно дать пару монеток из жалости: он где-то откопал черное многослойное ханьфу с узорчатой золотой вязью по полам, в волосы вставил заколки, которые звенели, как целая колокольная лавка при ходьбе, а на его коже вились какие-то узоры – можно подумать, это был рисунок, но Ван Сун была уверена, что дело просто в том, что его драконья сущность стала сильнее, поэтому ее стало сложнее прятать, вот она и проявлялась чешуйками по всему телу. Ощущать это было одновременно пугающе и захватывающе дух – раньше она ругалась на простого непутевого мальчишку, а теперь на древнего дракона. Нужно стараться активнее, чтобы его точно проняло.

– И давно ты за нее переживаешь? – склочно отозвалась она в итоге. Тоже ей – недавно перестал быть похожим на драную кошку, а уже возгордился!

– С этого момента. Вставай уже.

– Встану, если скажешь, когда мы поедем домой.

– Можем хоть сегодня.

– Правда? – Ван Сун резко открывает глаза. А вот это уже все меняет. Это не призрачное «ну, скоро», это вполне конкретное время, и в случае чего она может и поругаться активнее, если У Вэй опять накормит ее обещаниями, как жабу кормят монетками, и не сдержит ни одно.

– Если встанешь прямо сейчас, – коварно заканчивает У Вэй, после чего Ван Сун начинает раздумывать, имеет ли право придушить древнего дракона одеялом.

В итоге они правда собираются в тот же день – У Вэй распихивает их вещи по мешкам, даже находит торговца, едущего в их город, переспрашивает раза три, точно ли по дороге не будет рек, чем вызывает целую волну насмешек со стороны Ван Сун, чуть не сваливается с приступочка телеги, пока на нее залезает, но в итоге всю дорогу весьма довольно болтает и согласно кивает на каждое «вот ведь молодое поколение распоясалось» со стороны торговца, нагло игнорируя все тычки в бок от Ван Сун.

И хватает же наглости говорить такое, выглядя при этом едва старше тридцати!

Когда они возвращаются, У Вэй с поистине старческим кряхтением сползает с телеги и начинает снимать мешки, Ван Сун бросает и его, и мешки посреди дороги и почти бегом добирается до дома Хуа Бай, спотыкается о раскуроченную землю, нарочито громко стучит ногами по ступеням, потом замирает, тяжело дышит через рот, дрожащими руками поправляет волосы и влетает в квартиру так, что дверь с грохотом отлетает в стену.

– Я тут! – вдыхает она и обнимает Хуа Бай.

До вечера они лежат на кровати Хуа Бай и разговаривают: та рассказывает, что смогла найти новое просторное место для занятий и новых учениц, Ван Сун пересказывает ей в красках все места, где была, правда, неизбежно спотыкаясь на моментах, где нужно придумать обычное объяснение происходящему. Она не сомневается: Хуа Бай поймет, но почему-то кажется, будто не стоит вмешивать ее в это. Иначе окажется слишком неприятно и плохо, тревожно, а этого в жизни Хуа Бай и так по горло. Не нужно знать о существовании демонов, чтобы видеть, как они живут в мужчинах вокруг.

– А потом мы решили вернуться на время, – заканчивает Ван Сун, гладя Хуа Бай по ладони.

– Вы планируете потом уехать еще раз? – Хуа Бай сжимает ее руку в ответ.

Этот вопрос отдается уколом в сердце Ван Сун. Да, придется, но она надеется, что не сразу. Может быть, У Вэй увидит Ло Хуан, и ему станет легче, спокойнее, может быть, он расхочет носиться по всему миру, охотясь за своими костями. Впрочем, едва ли это возможно, она и сама чувствует, что не только сердце У Вэя, если то вообще есть, но и ее уже не на месте – тянется к новым горам и лесам, где похоронены драконьи кости, требует снова пуститься в дорогу, словно она разучилась жить обычной жизнью, словно перестала быть ее частью.

– Возможно. Я пока не знаю.

Возможно, Хуа Бай чувствует всю ее печаль и всю боль, она всегда умела так легко понимать все, что у Ван Сун на сердце, как если бы они вместе были маленькими демоницами в прошлом, или божествами, что жили в одном дворце, а потом потеряли друг друга среди людей на многие века.

– Хорошо.

– Ты не расстроена? – Ван сун заглядывает в ее глаза и ищет следы печали, но находит лишь спокойствие и уверенность – то ли в самой себе, то ли в том, что Ван Сун никогда не уйдет насовсем, даже отправившись в путешествие на годы.

Хуа Бай улыбается.

– Ты вся сверкаешь, когда рассказываешь об этом, разве я могу запретить тебе уехать?

– Правда? – так искренне удивляется Ван Сун, что Хуа Бай начинает смеяться.

– Да. Я все еще считаю, что этот У Вэй очень сомнительная личность, но это только твой выбор, и если ты хочешь путешествовать с ним – это прекрасно.

Ван Сун пододвигается ближе и кладет голову ей на плечо, чувствуя, будто вековая тяжесть гор, что налипла на ее спине и ключицах, потихоньку рассыпается в пыль, оседает в тихой, спокойной реке.

Интересно, чувствовала ли что-то похожее Су Цзяо, когда умирала? Чувствовала ли, что наконец-то нашла место, способное вместить все ее чувства? А чувствует ли сейчас Ло Хуан, что вообще Ло Хуан чувствует?

– А как дела у Ло Хуан? – это вопрос дается ей с трудом, но она должна знать.

Хуа Бай пожимает плечами.

– У нее все хорошо, но, наверное, У Вэй больше тебе расскажет, когда вы встретитесь – она не очень часто теперь приходит помогать, а у меня все нет времени зайти к ней. Она стала швеей, хочет переехать на улицу поближе к морю.

– К морю?

– Ага. Не знаю, чем ей не нравится наша, но, видимо, она считает, что так будет лучше.

Ван Сун вздыхает. К морю, значит.

От этой мысли внутри все сжимается, будто она внутри диковинной рыбы с раздувающимся скелетом, раз – превратилась в шарик, два – сжалась, так, что острые выступы костей впились в мясо и по нутру потекла горячая кровь.

– Поехали тоже куда-нибудь к морю, где тепло, – шепчет она, облизывая пересохшие губы, и нащупывает на них языком ранку. Когда только успела искусать?

– Это куда?

– Я не знаю… – тихо выдыхает Ван Сун. Она уже ничего не знает и в данный момент не уверена, что хочет об этом думать.

С У Вэем они не видятся еще около недели: за это время Ван Сун успевает разобрать стопку бумаг о работе с ученицами, которая скопилась у Хуа Бай, починить ей в доме полки, сбегать к своей бывшей соседке и узнать, что та нашла себе мужа и сейчас живет в богатом доме на другой части города, что с одной стороны колко удивляет тревогой за ее судьбу, а с другой радует, убраться в своих вещах, которые Хуа Бай за ненадобностью скинула в одну кучу, и поискать книги со сказками.

У Вэя она в итоге находит в доме Ло Хуан, что тоже удивляет, но на этот раз приятно – оказывается, У Вэй правда вживается в роль добропорядочного мужа. Едва ли у него хорошо получается, но пусть пробует, ему полезно.

Выглядит он еще лучше, чем раньше – волосы заплетены в какую-то хитрую прическу, глаза сверкают лукавым золотым светом, на нем снова новое ханьфу с белым тонким поясом, идеально подчеркивающим его талию. Кажется, будто он – какой-то богатый торговец или житель столицы, зашедший в этот дом случайно. Интересно, а жил ли У Вэй когда-нибудь в столице? Был знаком с императорами? Наверное, да.

А нравилось ли ему?

– Решил принарядиться для жены? – в итоге едко спрашивает Ван Сун.

– Конечно, – мгновенно соглашается У Вэй. – Чтобы все завидовали тому, какой у нее красивый муж.

Ван Сун закатывает глаза, но все равно проходит в дом.

– А сама Ло Хуан где?

– Ушла к соседке, у них ежевечернее обсуждение сплетен, – хмыкает У Вэй.

– И что тебе не нравится? Сам же эти сплетни всю жизнь собирал.

– Я для дела.

– Ну-ну, – хмыкает Ван Сун. – Сделаешь чай? Или это не драконье дело?

– Ты смелая больно стала, – начинает ворчать У Вэй, но отправляется на кухню в поисках чая.

Пока он там возится, Ван Сун успевает осмотреться: дом у них маленький, буквально зажатый с обеих сторон двумя другими, но уютный, впрочем, едва ли это заслуга У Вэя – несмотря на то, что он хоть сто раз великий дракон, она давно успела понять, что ему в целом все равно на все, что его окружает, и при необходимости он может спать хоть в болоте.

Потом будет ругаться еще месяц, что ему не понравилось, но в моменте ему будет все равно.

– Его Ло Хуан выбирала? – спрашивает она, когда У Вэй приносит чашки. Те не падают на пол только чудом, потому что держит он их аккуратно – пальчиками. Интересно, а своего пламени он тоже боится? А он вообще умеет вызывать огонь? Или только нагло сверкать глазами и действовать ей на нервы?

– Ага. Сказала, что он милый и уютный.

– И ты сразу согласился? Ты только со мной такой противный?

– Ну, на тебе я жениться не хотел.

Ван Сун весело хмыкает. Ага, поэтому ей можно портить нервы, в целом, совершенно логично, хотя и хочетя наступить ему за такие слова на хвост.

– Как у нее дела?

– Хорошо, – сухо отвечает У Вэй, явно не понимая, как продолжить. Он неловко складывает руки на коленях, потом начинает переставлять чашечки на столе, чуть не проливает чай из одной, чайник, который он умудряется задеть рукой, жалобно звенит, У Вэй дергается, задевает ногой стол, и он с громким визгом сдвигается с места.

Не дракон, а слонище.

– Хуа Бай сказала, что она хочет переехать к морю, ты же знаешь, что это значит? – спрашивает Ван Сун, пока, сделав глубокий, нарочито громкий вздох, начинает двигать столик обратно и расставлять чашки.

– Знаю.

– Я не позволю тебе испортить жизнь еще одной девушки.

– Она знает, что наша дочь родится… особенной.

– Просто особенной?

У Вэй тяжело вздыхает и запрокидывает голову, ударяясь затылком о стену.

– Я объяснял ей, что наш ребенок не сможет навсегда остаться с ней.

– И она поняла, что это значит?

У Вэй пожимает плечами. Выглядит это невыразимо жалко, будто Ван Сун сейчас его будет бить, и эти слова – его последний шанс доказать, что он не виноват.

– Надеюсь. В любом случае это произойдет не сразу, у меня есть еще лет десять.

– Ты дурак, – вздыхает Ван Сун. – Не лезь в это больше, хорошо? Я сама разберусь.

– Ты не можешь отобрать у Су Цзяо ее право на эту девочку.

– Я и не стану, просто разберусь сама. Ты не понимаешь, что все это значит, а я понимаю.

Она тоже пока понимает не особо, но знает одно точно – больше нельзя позволять У Вэю заниматься этим в одиночку. Не только потому, что его жалко, хотя ей правда было немного его жалко, сколько потому, что он доломает то, что еще держится из последних сил.

– Ладно, – легко соглашается У Вэй. – Делай, что считаешь нужным.

В этот момент Ван Сун снова ощущает всю тяжесть его взгляда: глубокую, мрачную печаль и усталость, смешанные с желанием пропасть навсегда и никогда больше не решать чужие проблемы. Она смотрит в его глаза, потом на лоб, на макушку – кажется, седых волос у него стало больше.

– Я вернулась! – у двери слышится голос Ло Хуан, У Вэй дергается, и с него пылью слетает вся печаль. Он улыбается, встает на ноги и идет ее встречать. Вскоре Ло Хуан появляется в комнате – счастливая, сияющая радостью, похожая на человека, которого очень-очень кто-то любит.

С Ло Хуан Ван Сун обсуждает погоду, цены, одежду и немного планы Хуа Бай на расширение занятий. У Вэй сидит рядом с ними, но чуть обиженно, нахохленно молчит.

– Она говорила, что хочет попробовать найти девушек в других городах и заниматься этим совместно, – говорит Ло Хуан, начиная разливать чай.

– Правда? Мне она пока этого не рассказывала.

– Ну, ты вернулась недавно, расскажет еще, – улыбается Ло Хуан. – Кстати, где вы были? А то А-Вэй вообще описывать интересно не умеет, просто перечислил мне названия мест.

– Очень на него похоже, – ехидно щурится Ван Сун, на что У Вэй закатывает глаза. Ло Хуан начинает смеяться – нежно и тепло, и выражение лица У Вэя в этот момент неуловимо смягчается, а на лице появляется едва заметная тень улыбки, похожая на тонкое-тонкое граненое стекло, от которого по стенам разбегаются солнечные зайчики.

– Я все еще тут, – бурчит У Вэй, но при этом совершенно не выглядит обиженным.

– Ну так делай выводы! – замечает Ло Хуан и подмигивает Ван Сун.

Она сидит у них до вечера, и У Вэй вызывается ее проводить.

– Думаешь, не дойду сама? – хмыкает Ван Сун, выходя за порог.

– Я просто хотел еще поговорить с тобой.

– Ну, я же могу прийти еще раз, ты что, соскучился, что ли? – удивляется Ван Сун и легонько тыкает его в локоть.

У Вэй пожимает плечами.

– Просто это… непривычно. Я даже раньше с Ло Хуан постоянно не жил, уезжал и возвращался, и особо не открывался никому, а тут появилась ты, и с Ло Хуан я живу постоянно… Это странно.

Он решил ей душу излить, получается?

– Что ты привязался к людям?

У Вэй задумчиво кивает. Он выглядит удрученно – будто он попал под дождь и у него не оказалось зонта, и сейчас он после долгой-долгой дороги по лужам наконец добрел домой, а там оказалось, что его не прогоняют со словами «сколько грязи сейчас нанесешь!», а запускают внутрь. И он оказался к этому не готов.

Ван Сун вздыхает и обнимает его, мягко проводит рукой по волосам.

– Первый шаг к решению проблемы – ее принятие, – мудро сообщает она.

– А второй?

– Без понятия. Хочешь, в следующем месяце еще куда-нибудь съездим? Или лучше попозже?

– Я подумаю.

Она ехидно кивает. Подумает так подумает.

Она отпускает его и делает первый шаг в сторону дома – спиной, а в момент, когда она поворачивает голову, ей кажется, что У Вэй снова что-то наколдовал, потому что она видит человека, которого не было в их городе уже много лет.

Сунь Ань определенно вырос, стал тощим, с каким-то европейским пыльным налетом, и волосы обстриг совершенно по-дурацки, но это все еще он. Сердце встревожено пропускает один удар, и она чуть не падает, споткнувшись о камешек на дороге.

Почему именно сейчас?

– Иди к Ло Хуан, мне нужно… – Ван Сун не договаривает фразу и уже срывается с места, чтобы добежать до Сунь Аня.

Тот замечает ее не сразу – только когда она подходит вплотную. Кажется, будто он вообще не здесь – тело стоит на земле, а душа еще где-то далеко, не доплыла по морю и потерялась в волнах.

– Здравствуй, – тихо говорит Ван Сун, и Сунь Ань подпрыгивает от неожиданности.

– Мы знакомы? – удивляется он, и Ван Сун слышит чужие заморские нотки в его интонациях.

– Ван Сун, – от узнавания его глаза чуточку расширяются – как чернота расползается по ночному небу.

– Ох, ого… – Он нервно переступает с ноги на ногу. – Ты давно тут?..

Она смеется, по-детски радуясь его замешательству.

– Вообще, я тут живу, но в данный момент – не очень, я только приехала.

– А где была? – он явно путается в словах, не зная, как подобрать вопрос, какие слова использовать, можно ли вообще такое говорить, и от этого смешно смущается.

– Ой, да много где, – она легко взмахивает рукой и еще раз окидывает Сунь Аня оценивающим взглядом. – А вот ты давно ли?

Он качает головой.

– Сегодня приехали. Чжоу Хань ворчал, что мы быстро сорвались, но я решил, что раз уж решили, нужно ехать.

– А он где?

– Пошел за нашими вещами.

– А ты красиво стоишь и ждешь его?

– Вроде того, он боится, что я их потеряю, как в прошлый раз.

Ван Сун начинает смеяться громче.

– А ты все такой же. И зачем вы вернулись?

– Чжоу Хань хотел домой.

– И все?

– А нужны еще причины?

Ван Сун смотрит на него внимательно: Сунь Ань выглядит уставшим после дороги, заторможенно-сонным, волосы растрепаны, одежда европейская, на щеке след от пуговицы. Он чужой и знакомый одновременно – как тот, когда она видела когда-то давно, во сне, и теперь не может вспомнить, всегда он был таким или что-то изменилось.

– Я все забрал, осталось только найти, где мы можем остановиться… – Чжоу Хань подходит к ним, пыхтя под весом чемоданов. Сунь Ань мгновенно подается к нему и забирает сразу два – в том, как сам Сунь Ань тянется к нему, а Чжоу Хань сам протягивает сумки, есть что-то очень трепетное и ественное, что вызывает у Ван Сун чувство того, что она подглядывает за чем-то очень личным.

– Здравствуй, – неловко начинает она.

Чжоу Хань смотрит на нее удивленным мутным взглядом, а потом тот проясняется узнаванием – как облака сползают с солнца.

– Ван Сун?

– Ага.

– Как нам повезло тебя встретить сразу после возвращения, – улыбается Чжоу Хань. – Судьба, выходит.

Ага, судьба. Значит, точно У Вэй виноват. Чтоб ему всю ночь чихалось.

Интересно, а они У Вэю-то зачем нужны? Не может же быть так, что он просто так это все устроил, а не устроить он не мог, потому что слишком много совпадений.

– Я могу вас проводить, тут рядом есть место, где можно остановиться, – предлагает она.

– Давай, – оживляется Чжоу Хань. Он, в отличие от Сунь Аня, не кажется потерянным – он точно рад вернуться и, скорее всего, понимает, зачем он приехал сюда. Чжоу Хань улыбается, осматривается, начинает задавать вопросы об их жизни, пока сам Сунь Ань тихо идет за ними.

Ему тут не нравится, понимает Ван Сун. Совершенно не нравится, но тогда зачем он вообще сюда приехал?

– А ты чем занимаешься? – спрашивает в итоге Чжоу Хань.

– Ну, я так… Помогаю подруге организовывать курсы для женщин, ездила путешествовать недавно.

– У вас же неспокойно?

Она пожимает плечами.

– А путешествие и не было спокойным.

– Кстати! – Сунь Ань подходит ближе, копается в сумке и выуживает из кармана письмо. – Наша подруга попросила передать тебе.

– Откуда она вообще знает про меня? – удивляется Ван Сун.

Подруга? И что за письмо?

– Мы рассказали. Оно, правда, на французском, но я переведу, – обещает Сунь Ань.

– Ну переводи, – Ван Сун пожимает плечами.

Она все копается в себе, пытаясь понять, что чувствует – не то радость от встречи со старыми знакомыми, не то искреннее удивление от того, как сильно они изменились. Эти эмоции встревоженно клокочут в ней, собираясь бахромой, подобно волнам на берегу. Еще и это письмо – неужели они вспоминали о ней? Рассказывали кому-то?

Почему?

– Вы вообще надолго? – спрашивает в итоге она.

Сунь Ань переводит взгляд на Чжоу Ханя, тот в ответ смотрит на него, а затем глубокомысленно пожимает плечами.

– Посмотрим. Как пойдет.

– Что пойдет?

Сложные вопросы она, видимо, задает, потому что он ставит в тупик даже всегда рассудительного, думающего на сто шагов вперед Чжоу Ханя.

– Мы правда пока не думали.

– Ладно. Но вы только не пропадайте, скажите, если захотите уехать.

Сунь Ань мягко ей улыбается.

– Хорошо.

А потом он покрепче перехватывает сумку и ускоряет шаг.

* * *

Чжоу Хань спит с самого вечера до обеда следующего утра. Засыпает он еще в момент, когда Сунь Ань собирается читать Ван Сун письмо, уткнувшись Сунь Аню носом в плечо и бормоча что-то про то, что обязательно нужно разобрать сумки. Сначала Сунь Ань так и сидит, только поправляет его голову, потом перекладывает на подушку и иногда проверяет, не свалился ли он с нее.

За это время Сунь Ань не успевает ровным счетом ничего: прочитать Ван Сун письмо, напоить ее чаем, разобрать одну сумку, поссориться со слугой, который слишком громко ходил по этажу, а потом тоже заснуть. Когда он просыпается, Чжоу Хань по-прежнему тихонько лежит на подушке, так, что он едва перебарывает в себе желание проверить, дышит ли еще Чжоу Хань.

Сунь Ань ходит по комнате, еще раз перекладывает разобранные вещи, а когда Чжоу Хань наконец-то встает, приветствует его фразой, которую из вредности репетировал с утра:

– А я говорил, что нужно было на корабле спать.

– На нем спать невозможно, – фыркает Чжоу Хань. – Как будто пьяный.

– Ну, это да, – соглашается Сунь Ань. – Зато качается хорошо, будто убаюкивает. И как спалось?

– А когда я вообще успел заснуть?

– Почти сразу, как мы сюда зашли.

– Правда?

Сунь Ань кивает.

– Ван Сун довольно быстро ушла, так что ты ничего не пропустил.

Чжоу Хань вздыхает, поднимается и подходит к Сунь Аню, потирая глаза.

– Ощущение, что я всю ночь мешки ворочал, все болит.

– Тебя превратили в лисичку и отправили бегать по городам и соблазнять людей, – шутит Сунь Ань. – Сейчас будешь вещи дальше разбирать или пойдем завтракать? Только заказывать будешь ты, потому что я поссорился со слугой.

– Когда ты успел? – шокированно спрашивает Чжоу Хань.

– Вчера вечером. Он слишком громко мотался по коридорам.

– Ну-ну.

Несколько мгновений они молчат.

– Ты не жалеешь, что мы приехали сюда? – спрашивает в итоге Чжоу Хань.

– Почему же я должен жалеть?

– Сунь Ань.

– Что?

Чжоу Хань качает головой.

– Я же знаю, что ты не хотел ехать. И что тебе тут не нравится.

– Это не важно.

– Почему?

– Потому что ты хотел и это того стоило.

Чжоу Хань всплескивает руками, не находя слов.

– Иногда ты невероятно глупый, – в итоге говорит он.

– Но ты же рад, что мы приехали, разве нет?

– Рад, – кивает Чжоу Хань. – Но ты же знаешь, что это не так важно, потому что я был бы рад остаться в Париже, главное, чтобы ты тоже остался.

– Чушь какая.

Чжоу Хань говорил ему однажды что-то похожее – когда забирал из городской полиции после какой-то демонстрации. Сунь Ань тогда чувствовал себя самым несчастным на свете – он довольно часто попадал в такие ситуации, но за решетку его посадили впервые: до этого он осторожничал и дорожил возможностью жить в Париже, а тут как-то так вышло – и им уже выносят предупреждение. Когда они шли домой в тот вечер – точнее, уже ночь, – жались друг к другу то ли от холода, то ли от страха встретить еще кого-нибудь, на чью душу претендует полиция, Сунь Ань спросил, а что будет, если их правда вернут в Китай. А Чжоу Хань ответил, что ему все равно – главное, чтобы никто не пострадал.

Впрочем, как тогда унь Ань ничего не возразил – он упал на мостовую во время демонстрации, и от любой попытки в разговор голова начинала кружится, как и сейчас он ничего не не успевает сказать. Спорить дальше им мешает стук в дверь от того слуги – тот громко интересуется, планируют ли они что-то заказывать, а потом, получив ответ, шаркающими шагами начинает удаляться.

– Вот видишь! – кивает Сунь Ань в сторону порога. – Шумно.

Чжоу Хань хмыкает.

– Ты поэтому всю ночь почти не спал? – И касается пальцами его глаз – наверняка покрасневших, потому что заснуть-то он заснул, но долго не проспал: всю ночь какая-то муть снилась, и в итоге большую часть времени он просто пролежал, глядя в потолок.

Не спал, потому что сотню раз успел подумать над тем, какой плохой идеей было приезжать сюда, но Чжоу Ханю об этом знать не обязательно.

– Разумеется.

– И потому что волновался.

Он и так прекрасно это понимает.

– Да, – помучавшись, в итоге соглашается Сунь Ань, на что Чжоу Хань только вздыхает.

– Все обязательно будет нормально, я тебе обещаю, – тихо говорит он.

Так проходит еще неделя: они потихоньку обживаются, Чжоу Хань даже умудряется найти себе какую-то маленькую работу, встречаются в Ван Сун, и она знакомит их со своими подругами, Хуа Бай и Ло Хуан – те вызывают у Сунь Аня сложное, противоречивое чувство, смесь восхищения и страха, – а сам Сунь Ань даже набирается храбрости поехать к родителям.

А потом к ним вместе с Ван Сун приходит необычный мужчина. В нем странное все: походка, взгляд, одежды – изящные, богатые, но будто пришедшие из другого века; его взгляд сверкает мрачно и внимательно, он точно замечает все вокруг, хотя и хочет казаться незаметным и простым. У него две тени.

Он представляется У Вэем и улыбается цепко и чуть насмешливо, как обычно улыбаются жулики, подделывающие бумаги.

– Кажется, я вам не очень понравился, – замечает У Вэй.

– А ты еще вреднее улыбайся, точно никому не понравишься, – шепотом отзывается Ван Сун. Кажется, они неплохо знакомы. Неужели она его не опасается?

– Нормально я улыбаюсь.

– Как тот, кто уже придумал, кому скормить тела убитых.

В любом случае ворчание Ван Сун хотя бы немного разбавляет обстановку. У Вэй оказывается мужем Ло Хуан, и это немного объясняет ситуацию – видимо, так они с Ван Сун и познакомились, и нет ничего странного в том, что у такой внимательной и яркой девушки такой сложный странный муж.

– А чем вы занимаетесь? – интересуется Чжоу Хань.

– Сейчас я езжу по стране и восстанавливаю разрушенные храмы, – объясняет У Вэй.

– Наверное, это сложная работа.

– Ничуть, а мне еще и Ван Сун помогает.

– Правда? – удивленно хмурится Чжоу Хань.

– Да! Мы уже решили, куда поедем дальше, знаете, тут не так далеко начали строить железную дорогу, а проложили ее прямо по одной деревеньке: дома, могилы, храм. Народ так возмущался, даже до начальника уезда дошли с требованиями переместить дорогу, а нет, не помогло. Нужно возвести на новом месте будет – хотя бы храм, а то духи распоясаются, – У Вэй мягко улыбается, будто смеется над предрассудками жителей, но одновременно в этой улыбке есть что-то очень суровое, правда, Сунь Ань не понимает, чем оно вызвано.

– Мне все еще кажется, что туда лучше не лезть, – недовольно щурится Ван Сун.

– А ты уже решила проблему с Су Цзяо? Нет? Вот и все, – и У Вэй показывает ей язык, тем самым мгновенно руша весь свой серьезный вид.

Правда показывает язык.

Раздвоенный. Впрочем, возможно, Сунь Аню показалось.

– И скоро вы поедете? – вежливо уточняет Чжоу Хань.

– Думаем, через пару дней. Кстати! – У Вэй оживляется. – Хотите с нами? Мне кажется, ваша помощь точно пригодится.

– Не думаю, – качает головой Чжоу Хань.

– Да, конечно, – почти одновременно отвечает Сунь Ань, и они одновременно поворачивают головы, чтобы обменяться удивленными взглядами.

– Ты уверен? – уточняет Чжоу Хань. – Это может быть… сложно.

– Ну, нам же тут пока все равно особо нечем заняться, так почему бы нет?

– Ван Сун, а ты согласна? – Чжоу Хань переводит взгляд на нее. Сунь Ань делает это вслед за ним и видит на ее лице странное выражение – задумчивость пополам со странным, горьким, злым раздражением.

– Надо подумать, – тихо отзывается она. – И вам, и мне. Я бы не советовала. Это опасно, а вы давно тут не жили и не знаете… Здешних порядков.

– Из-за чего ты так переживаешь? – удивляется У Вэй, от чего Ван Сун внезапно зло вскидывает голову и, сверкнув глазами, отвечает:

– О, а одного раза тебе не хватило?

– Ну, я же доверился тебе, и все прошло нормально.

– Мы оба прекрасно знаем, что это другое!

О чем они говорят?

– А можете объяснить, пожалуйста? – просит Сунь Ань, Ван Сун оборачивается, и на мгновение он замечает в ее глазах жестокий блеск чего-то острого.

– Не нужно соглашаться, потому что этим вы только погубите кого-то, сделаете хуже.

А вот эти слова Сунь Аня откровенно злят – почему она может решать, соглашаться им или нет? Чего такого особенного она знает, раз желает запретить? Он вспоминает все разы, когда господин Эр сначала говорил, что нужно обязательно помогать всем, а потом просил не лезть.

Так может быть, он, Сунь Ань, оказался тут, чтобы пригодиться хотя бы на земле, где он родился, раз не вышло во Франции? Доказать хотя бы себе, если не господину Эру, что он способен на что-то?

Не может же он быть совсем бесполезным?

Речь примерно такого же содержания он вываливает на Чжоу Ханя, когда Ван Сун и У Вэй уходят, точнее, когда Ван Сун выпихивает У Вэя, в котором явно реинкарнировал лучший рекламщик ценных бумаг, судя по тому, как тот активно рассказывает им перспективы от восстановления храмов, за дверь.

Чжоу Хань глубокомысленно вздыхает, а потом, помешкав, кивает..

– Если ты хочешь, можем поехать.

– И ты даже не будешь говорить, что это плохая идея? – хитро прищуривается Сунь Ань.

– Это плохая идея, – соглашается Чжоу Хань. – Но ты привез меня сюда, и я хочу, чтобы тебя тоже радовало то, что мы здесь, и если ты хочешь помочь этому человеку – хорошо. Только давай сначала съездим к родителям, а то кто знает, насколько это все растянется.

– Хорошо, – кивает Сунь Ань, а потом, подумав, добавляет, – и спасибо.

– Да за что? Мы в любом случае здесь только благодаря тебе.

– Не говори так, – просит Сунь Ань.

– Почему?

– Потому что мне кажется, будто я виноват в том, что ты живешь не той жизнью, которой бы хотел.

– Тогда выбери для меня смерть, которая бы мне понравилась, – смеется Чжоу Хань, и Сунь Ань испуганно закрывает ему ладонью рот.

– Никогда так не говори!

– Это же шутка, ты чего?

– Все равно не говори.

Чжоу Хань вздыхает и убирает его ладонь от лица.

– Хорошо. Молчу. Мы поедем к родителям завтра? Тогда нужно предупредить Ван Сун.

– Я схожу к ней.

Несколько мгновений Чжоу Хань молчит, а потом, помешкав, снова обращается к нему:

– Можно я задам два вопроса? – Сунь Ань кивает. – Ты же решил поехать не из вредности? От того, что Ван Сун тебе запретила?

Сунь Ань возмущенно надувается.

– Конечно, нет. – И в ответ Чжоу Хань начинает смеяться.

– Ты похож на хомяка.

Сунь Ань смотрит на него, и сам улыбается против воли.

– Так, а второй вопрос?

– Ты же согласился так быстро не с расчетом на то, что мы уедем сразу и к родителям не придется заходить вообще?

Сунь Ань недовольно вздыхает.

– Ладно… Допустим.

– Ты так сильно не хочешь?

– Я боюсь.

Он столько лет не видел маму – какая она теперь? Сильно ли изменилась? Скучала по нему?

Нужен ли он еще в своем старом доме?

– Все будет хорошо, – говорит Чжоу Хань, и смотрит на него внимательно и чуточку сурово – будто мягкие заморозки покрывают корочкой льда лужи, затягивая их, как затягиваются раны на коже.

– А если она меня прогонит? И окажется, что у меня больше нет семьи?

– У тебя всегда есть я, – напоминает Чжоу Хань. – Я твоя семья.

– Но это другое.

– Почему?

Сунь Ань пожимает плечами.

– Потому что тогда окажется, что в этой стране меня никто не ждет. И в той тоже.

Когда они едут домой, Сунь Ань старается далеко не отходить от Чжоу Ханя, пару раз теряется в толпе, и Чжоу Ханю приходится ловить его за рукав, тянуть за собой.

– Не отпускай, пожалуйста, – просит Сунь Ань.

– Не отпущу, – обещает Чжоу Хань.

Они так и стоят перед домом Сунь Аня – вдвоем, как провинившиеся дети, опоздавшие к ужину, пока его постаревшая мама потихоньку идет к двери. Она не выглядит старой, вовсе нет, кажется, будто эти годы прошли для нее совершенно незаметно, только по волосам дорогим украшением поползли серебряные нити, но в ней будто прибавилось стати, оттого и ходит она медленнее.

– Мы вернулись, – тихо говорит Сунь Ань, видя в ее глазах странную пустоту неузнавания.

Мама вдруг весело хмыкает.

– Только попробуй сказать, что я сильно постарела, это, конечно, комплимент, но мне не понравится.

Но она совершенно не постарела – будто вышла из обрывочных воспоминаний сунь Аня о детстве, которые приходили к нему только во снах, так сильно он старался забыть, чтобы не скучать. Высокая, стройная, изящная…

Потом она обнимает – и его самого, и Чжоу Ханя, ведет в дом, просит слуг налить чай, бормочет что-то о том, как сильно рада их видеть, и по ее щекам ползет несколько прозрачных, полных золотой горячести от огней свечей слез. Она рассказывает, что мать Чжоу Ханя добил-таки ее отец через пару лет, после того как они уехали, а потом сам свалился пьяным на дороге и умер. А еще – что их город совсем запустел, но ей тут нравится и никуда она уезжать не хочет, хотя говорят, что тут рядом будут строить железную дорогу, и нужно скорее искать новое место.

– Мы можем попросить нашу подругу помочь, – предлагает Сунь Ань. – Она работает в организации, которая помогает женщинам.

– Теперь и такие есть? – удивляется мама, и в ее голосе слышится суровая, насмешливая и такая знакомая сталь. – В мое время нас могли только отправить поплакать в дальнюю часть дома, чтобы никто не слышал. – А потом вдруг добавляет. – Знаете, я очень давно знала твоих родителей, Чжоу Хань. Хотя, конечно, мы из разных миров были. Я – богатая жена богатого мужа, по глупости пошедшего на восстание, ему не нравилось, что он не может получить в армии высокий чин из-за проклятых маньчжуров, а они… Появились в Нанкине, когда восстание уже началось. В тайпинской армии было правило: мужчины не могут жениться, – она замолкает. – Наверное, чтобы не отвлекались, но твой отец как-то договорился, и им разрешили, хотя ты родился до их брака, потому и носишь фамилию мамы. Она его никогда не любила, и… Она никогда не говорила, но не думаю, что это было по ее желанию, но тебя она любила, очень сильно. И была бы рада узнать, что у тебя все хорошо.

Чжоу Хань в это время сидит тихо-тихо и лишь смотрит в чашку. Он отошел подальше, когда Сунь Аня обняла мама, поэтому сейчас Сунь Ань сам протягивает ладонь и сжимает запястье Чжоу Ханя.

– Наверное, это хорошо, что они умерли, – шепчет Чжоу Хань. – Им не пришлось страдать много лет после. Но нужно ли мне держать траур еще три года? Когда они умерли? Попаду ли я в один из адов за неповиновение родителям?

Чжоу Хань никогда не плакал: ни когда они уезжали, ни когда его выгнали из университета, ни когда били в подворотнях, но сейчас по его щеке ползет прозрачная ледяная слеза, а губы начинают подрагивать.

– Мальчик мой, – шепчет мама, а Сунь Ань, почти вторя ее словам, обнимает Чжоу Ханя.

– Мы у тебя все еще есть, – тихо говорит он. – Помнишь?

Чжоу Хань медленно кивает, а потом Сунь Ань слышит его всхлип.

– Вот ведь как… – произносит мама. – Я хотела вам передать, но не знала даже, как.

– Не стоило, – качает головой Чжоу Хань и отстраняется. – Ничего.

И снова спокойное, как озерная гладь, выражение на лице. Лишь несколько трещинок на ней – это мокрые дорожки слез на его щеках.

– Вы сюда надолго? – неловко спрашивает мама, чтобы отвлечь их от грустного.

Сунь Ань пожимает плечами.

– Не знаем пока. Задержимся на время, а потом – как получится.

– Хорошо, – и она медленно, задумчиво кивает.

Они сидят у нее до ночи – пока не происходит смена третьей стражи, – говорят про жизнь в Париже, Сунь Ань все просит рассказать и то, как жила она сама, но в итоге получает довольно мало – все хорошо, так и так, ничего интересного.

Когда за ними закрывается дверь ворот, Чжоу Хань переводит на него внимательный взгляд.

– А ты боялся ехать.

Может быть, он боялся, что Чжоу Хань услышит тут именно такие новости.

– Да, глупо, ты прав, – напряженно улыбается Сунь Ань. Чжоу Хань на секунду тыкается лбом ему в плечо – когда Принцесса обо что-то калечилась, она точно так же приходила к нему жаловаться.

– Пойдем, пожалуйста, – Чжоу Хань не договаривает и тянет его в сторону постоялого двора.

Чжоу Хань пьет редко, много – кажется, только в день отчисления из университета. Вот, настал второй такой – пока движения не становятся рваными и хаотичными, а речь – путаной, похожей на распустившийся клубок ниток. Он перескакивает на французский и английский, что-то бормочет о том, что им нужно вернуться. Сунь Ань думает – может быть, это не он, а Чжоу Хань больше всего не хотел сюда ехать, а сам он просто не понял, что это не его страх, а страх Чжоу Ханя. В конце концов, Чжоу Хань не мог не догадываться, что случилось с родителями, во что превратился их дом.

Может быть, не только Сунь Ань навсегда потерял родное место в момент, как корабль отплыл от пристани тогда, много лет назад? Ему всегда казалось, что Чжоу Хань точно знает, чего хочет, но что, если это был обман? И Чжоу Хань просто настолько хотел верить, что знает, что убедил в этом всех вокруг?

И что тогда Сунь Ань наделал?

Когда они идут до снятой комнаты, Сунь Ань придерживает Чжоу Ханя, помогает лечь на кровать, накрывает одеялом, а затем садится на пол рядом. Как же легко сломать человека – нужно просто неудачно надавить на косточки для того, чтобы те раскрошились в острые, ранящие Чжоу Ханя, осколки. А те бы потом рассыпались по всей Поднебесной, как точки на карте – отметки, где именно ему сделали больно.

Им стоит уехать – даже не в Париж, а в Англию, не в Лондон, а на какой-нибудь остров там рядом, должны же у Англии быть маленькие островки – в старенький город, где не знают о существовании железных дорог и думают, что Англией до сих пор правит Мария Стюарт.

Но сначала стоит поехать с У Вэем и помочь ему с тем храмом – просто чтобы отдать на это последнюю любовь к Поднебесной, которая у них еще осталась. Может быть, они заложат эти чувства в фундамент, и храм простоит еще много веков.

Или, может быть, там все же продолжат железную дорогу, и тогда их боль еще много лет будет питать поезда и заставлять их оглушительно стучать колесами, сотрясая землю до самого нутра.

– Знаешь, когда ты вот так стоишь у света, – начинает бормотать Чжоу Хань.

– Да?

– Ты похож на святого с фресок в соборах, – он мягко улыбается, а потом закусывает изнутри губу, видимо, подумав, что на сегодня ужеи так улыбался слишком часто.

– Тебе кажется.

– Нет, – качает головой Чжоу Хань. – Хотя Моргана говорила, что за душой человека, обещанного аду, обычно приходят ангелы. Ты тоже хочешь забрать мою? Думаю, я не заслужил даже ада. Только не оставляй меня здесь, я не хочу покоиться в месте, которое сделало больно маме, – последние слова он произносит так тихо, что Сунь Ань не уверен, услышал ли правильно, – которое так долго делало больно мне.

Забрать, спрятать и отвезти туда, где ты не будешь расстраиваться, конечно.

– Хватит нести чушь.

Чжоу Хань вздыхает и отворачивается, утыкаясь носом в подушку. Хорошо, теперь сам Сунь Ань может поплакать в полной тишине. Первая слеза скатывается почти сразу и падает на щеку Чжоу Ханя, как слеза из сказок, которая должна оживить мертвую принцессу, впрочем, сам Чжоу Хань от этого не просыпается, возможно, потому что он не принцесса, а рыцарь. Или вредный гном из сказки про Белоснежку.

Сунь Ань вытирает ее и сползает на пол, обнимая себя за колени.

Он почему-то уверен, что маму он больше не увидит, хотя и пообещал ей, что еще обязательно вернется. Или, может быть, ему просто так кажется, потому что он привык, что расставания – это навсегда.

Глава 11

Как жениться на мертвой

«Дорогая моя Моргана, здравствуй. Сунь Ань прочитал мне твое письмо, это было так смешно, спасибо! Точнее, конечно, было очень-очень печально, и у меня до сих пор болит сердце от мыслей о том, что тебе пришлось перенести, но Сунь Ань так забавно смущался, пока это читал, ты бы видела!

Надеюсь, ты не против, что я называю тебя дорогой, просто мне кажется, что сложно считаться чужими после всего, что ты мне рассказала. Теперь это наша тайна: моя, твоя, немного Сунь Аня, но ему она не принадлежит, не переживай.

Мне пока нечего тебе рассказать. Хотя, конечно, это не совсем правда: у меня была длинная жизнь, в которой много всего произошло, но для того, чтобы я могла обо всем рассказать, оно должно заболеть, а у меня давно не болит, мне спокойно и хорошо, вокруг меня много всего творится, но отчего-то я уверена, что со всем справлюсь.

Сейчас я хочу рассказать тебе о городе, куда мы приехали с Сунь Анем и Чжоу Ханем. Точнее, думаю, по вашим меркам это малюсенькая деревня. Тут должны проложить железную дорогу – огрызок ее уже тянется по нашей земле, и поезда тянутся по ней слезами, сотрясая землю, обсыпая вековые горы. А здесь пока тихо, только вдали видны ее змеиные изгибы, будто та сбросила кожу, пока ползла мимо.

Ради этой железной дороги снесли храм предков, и мы приехали помочь восстановить его на новом месте. Сунь Ань сам вызвался, я предлагала не ехать, но он упрямый как осел, уж ты-то должна его знать. Мой друг, У Вэй, привел на постоялый двор, который владел мальчишка чуть старше нас самих, представляешь, еще тщедушный какой-то, будто душу потерял, говорил медленно, тревожный, когда У Вэя увидел, заикаться начал. Его зовут Ли Сяолун, красивое, певучее имя, и сам он похож на актера – весь ладный, нежный, ручки изящные, белые, совсем не рабочие, волосы аккуратно заплетены, глаза огромные, любопытные, одежда только бедная.

Он тревожно бегал за нами весь вечер, а как понял, что мы приехали восстанавливать храм, рассказал, что проклято место, где храм разрушили, мол, там его сестра на балке повесилась.

У сестры тоже имя удивительное – Ли Бэй, созвучно с Лю Бэем, это наш герой и полководец, хотя странно, что родители захотели такое имя дать девочке. Ли Сяолун сказал, что она таким образом хотела остановить стройку, что вот, испугались бы иностранные демоны и ушли бы, только у демонов-то веры нет, им все равно, какие духи бродят по земле, если бы они захотели, то и призраков бы в аренду за пользование землей стали брать.

И понимаешь, это ведь проблема. Настоящая проблема. Ты можешь посмеяться, сказать, что духов и призраков не существует, но только нехорошая это уже земля, в ней чья-то боль осталась, и теперь эта боль так и останется под этими тоннами чужого заморского железа, по которому веками будут стучать колеса. И девушка, почему снова девушка, почему всегда страдают они?

Мне так больно, если бы ты знала, как мне больно и плохо от мысли, что где-то страдают другие женщины, а я не могу спасти их всех. Если не могу всех, значит, должна хотя бы тех, кто есть рядом.

Может быть, у меня получится решить проблему с этим храмом, может быть, дух Ли Бэй упокоится, может быть, на нашей земле наступит мир.

Прости, что письмо вышло таким маленьким, обещаю, потом я напишу длиннее!»

На улице льет дождь, оглушительно стучит по крыше и ступеням, Ван Сун несколько мгновений рассматривает мокрые листья, прибитые к земле, а потом переводит взгляд за окно, на сидящего прямо на земле Ли Сяолуна. Его так и хочется обнять – несмотря на то, что он точно старше ее самой, Ли Сяолун кажется совсем потерянным, будто его душа уже не с живыми людьми. Он сказал, что Ли Бэй была старшей, но их все равно часто принимали за близнецов: после смерти матери она ухаживала за ним, вела хозяйство, а потом, когда к ней посватался парень из соседнего города, отказалась выходить за него, сказала, что тогда ей не на кого будет оставить семью. Ван Сун не знала ее лично, но почему-то ей казалось, что Ли Бэй была глубоко несчастна – да и кто будет рад, всю жизнь потратив на мужчин вокруг, а потом умерев от того, что твой дом уничтожают.

Впрочем, Ли Сяолун вполне искренне по ней тосковал, и от того Ван Сун хотелось его обнять. Иногда. А иногда хотелось схватить за шиворот и как следует оттаскать с криками: «Посмотри, до чего ты довел сестру!»

Она берет зонтик, выходит на порог, но к Ли Сяолуну не приближается. Стоит за его спиной, чувствуя себя судьей, вынесшей приговор. Тот совершенно ее не замечает, вероятно, он и не может ее заметить.

– Несчастный мальчик, – тихо говорит У Вэй, подходя ближе к ней.

– Его сестра была более несчастной, – сурово отзывается Ван Сун.

– Да, ты права.

– Мы ее увидим? Почему мы еще не сходили на место, где она умерла?

– Потому что мальчикам будет трудно это принять.

– Тогда зачем мы их с собой взяли? Они же бесполезны! – Ван Сун хмурится и сердито сжимает ручку зонта.

У Вэй поджимает губы.

– Это не так.

– А в чем тогда их польза? Или мне не дано понять этот высокий замысел?

У Вэй вздыхает и кладет голову ей на плечо.

– Пожалуйста, не спрашивай меня об этом. Они очень для меня важны, но я не уверен, что смогу объяснить тебе это.

– Ну попробуй.

– Они выросли с Жильбером.

Ван Сун удивленно распахивает глаза.

– Что?

– Ага. Это он забрал их из Поднебесной и увез во Францию. И я… Хочу узнать о нем от них, и только тут я могу попробовать их разговорить, считай, что это совмещение нужного и приятного.

– Из Франции их увез… – Ван Сун спотыкается на имени и чувствует, как от сердца вниз спускается протяжный, горький холод. Так вот почему господин Эр не называл свое имя, вот от кого он прятался! – Он не хочет вас видеть.

– Да, полагаю, это так.

– Но вы продолжаете за ним бегать.

У Вэй морщится.

– Я не бегаю за ним, но я не могу просто так его отпустить. Понимаешь, он видел и знает слишком много, чтобы просто жить обычной жизнью.

– Вообще-то я тоже знаю многовато, но меня ты в заложницах не держишь.

– Они тоже не в заложниках.

– Конечно, всего лишь в месте, где умерла девушка и от того оно стало проклятым, а они даже об этом не догадываются.

У Вэй беспомощно выдыхает.

– Тебе можно все это знать, потому что у тебя такая судьба, а Жильбер… был моей ошибкой, я не должен был всего этого ему показывать, просто мне было одиноко, я очень боялся умереть, и вот что из этого вышло.

– Ты хочешь его убить?

– Посмотрим, как пойдет, – это звучит тихо и так сурово, что у Ван Сун по спине бегут мурашки.

В этот момент Ли Сяолун поднимается, оборачивается и смотрит на них. У Вэй успевает убрать голову с ее плеча и снова обращается во взрослого умудренного жизнью человека.

– Ой, вы давно здесь? – спрашивает Ли Сяолун, и на его лице выражается такое искреннее недоумение, что Ван Сун хочется засмеяться.

– Нет, только что вышли, – улыбается она, а потом ловко берет У Вэя под локоть. – Мне обещали показать ваш сад рядом с домом.

– Да, конечно, – кивает Ли Сяолун. – Мне сходить с вами?

– Не нужно, – качает головой У Вэй. – Мы пойдем вдвоем.

– А вы женаты? – на лице Ли Сяолуна проступает искреннее недоумение. – А то ведь неприлично молодой девушке…

– Я замужем, – мгновенно отзывается Ван Сун. – Но на другом человеке, а У Вэй – близкий друг нашей семьи, мы знаем друг друга уже много лет.

– О, хорошо, – кивает Ли Сяолун и сторонится, чтобы дать им пройти.

– Пару месяцев назад ты бы мне все ноги за подобные слова отдавила, а сейчас сама сказки сочиняешь, – насмешливо бормочет У Вэй ей на ухо, поэтому Ван Сун решает его не разочаровывать и мгновенно наступает ему на носок обуви, с удовольствием нажимает на него, правда, в результате сама чуть не путается в подоле и едва не падает вниз.

– Ты что, специально мне камень под ноги подкатил? – возмущается она.

У Вэй непосредственно пожимает плечами.

– Кто знает, кто знает.

По саду они гуляют в тишине – он кажется совсем молчаливым, застывшим в своей скорби, даже ветер не гуляет меж листвы, а дождь кажется тише. Ли Сяолун рассказывал, что сюда любила приходить Ли Бэй, а сейчас не ходит никто. Сунь Ань утром сунуться побоялся, сказал, что там все очень странное и пугающее, чужое будто, принадлежащее уже другому миру, и Ван Сун могла его понять, но самой ей давно было спокойно даже в таких местах, потому что она знала, что ни одна женщина, даже мертвая, ей не навредит.

– Завтра сходим к храму, – обещает У Вэй.

– Возьмем мальчиков с собой?

– В первый раз лучше вдвоем.

Ван Сун насмешливо хмыкает.

– Ладно, вдвоем, значит вдвоем.

– Прекращай ворчать.

– Так я еще даже не начала.

Вечером У Вэй предпринимает первый подкоп под Сунь Аня и Чжоу Ханя. Точнее, в основном под первого, потому что Чжоу Хань не очень хорошо реагирует на дождливую погоду и спит почти весь день. Он и сейчас сонно сидит рядом с Сунь Анем и явно борется изо всех сил, чтобы не заснуть обратно.

– Ван Сун сказала, что вы почти всю жизнь прожили во Франции, – улыбается У Вэй. – Правда? И как там?

– Правда, – кивает Сунь Ань. – Мы жили в Париже, это очень красивый, хотя довольно грязный город, а еще там очень узенькие улочки, после городов здесь это было немного непривычно, но потом мы обжились, и все стало неплохо. Конечно, не все нас приняли, а Чжоу Ханю там и не очень сильно нравилось, но… Ничего.

– А почему вы уехали? Вас кто-то увез?

Сунь Ань кивает.

– Друг нашей семьи.

– Да? – У Вэй заинтересованно пододвигается ближе.

– Мы называли его господином Эром, он сначала обучал нас тут, а потом увез во Францию по просьбе моей матери, она считала, что так будет безопаснее. Он преподает в университете сейчас.

– Ничего себе, это звучит очень интересно, – У Вэй поджимает колени к себе и ставит на них подбородок. Ван Сун видит, как из его рта на секунду высовывается длинный раздвоенный язык, плотоядно качается из стороны в сторону и пропадает обратно, хотя едва ли Сунь Ань смог такое заметить.

Достаточно ли У Вэю такого маленького, чужого, по сути, имени, чтобы найти Жильбера? И сможет ли он преодолеть океан ради такого? Су Цзяо не разрешала им плавать по рекам, но если она узнает, что У Вэй хочет убить того, кто сделал больно ей, станет ли возражать?

И почему она, Ван Сун, вообще из-за этого переживает? Она даже не помнит, как этот господин Эр выглядит, так не все ли равно, что с ним будет?

Сунь Ань неловко улыбается.

– Да, наверное. Он правда был интересным человеком, хотя мы с ним часто ссорились.

– Правда?

– У него были странные понятия о концепции помощи, – Сунь Ань неловко пожимает плечами, и на его лице в этот момент отражается вполне искренняя боль.

Ван Сун остается надеется, что тот рассказывал мальчикам, что нельзя лезть и помогать тем, кто этого не просит. Хотя они полезли, так что, видимо, все равно не помогло.

– Он остался во Франции? Не захотел приехать с вами?

– Нет, – на этот раз отвечается Чжоу Хань. – Мы считаем, что он чего-то здесь боялся, говорил, что у него тут был друг, который его погубил. Или как-то так.

Ого.

А вот это уже интересно.

– Ничего себе, – сдержанно отзывается У Вэй и задумчиво опускает взгляд. Неужели его правда расстроили эти слова?

– Ага, – кивает Чжоу Хань. – Так что, думаю, он бы и не согласился вернуться.

Больше У Вэй эту тему не поднимает, хотя Ван Сун видит, что он о чем-то очень сосредоточенно размышляет. Может быть, решает, готов ли он добираться ради кого-то во Францию? А он вообще может покидать Поднебесную?

Когда они расходятся спать, Ван Сун на пару мгновений замирает у двери в комнату У Вэя – тот выторговал себе единоличную, а Сунь Аня и Чжоу Ханя отправил ютиться к Ли Сяолуну, вот ведь! Дракон с дороги, а ведет себя, как император.

Она все думает, стоит ли постучаться, выслушать, спросить, что У Вэй чувствует, но не уверена, что тот захочет поделиться. В конце концов, откровение на него находило как ураган – внезапно, не убережешься, если налетит, а если будешь молить о дожде в засуху, то и не откликнется.

В итоге она проходит мимо и задувает свечу, успев заметить в гаснущих отблесках то, как фигура У Вэя снимается, подобно обрывку бумаги, а халат падает на пол.

В ту ночь ей не спится, ветер стучит под стенам, а наутро Ван Сун просыпается с болящей головой, будто ее долго-долго били ею о землю.

У Вэй сидит у нее на подоконнике в новом ханьфу и внимательно рассматривает ее лицо.

– Интересно? – сварливо интересуется она.

– Очень. Хочешь замечательную новость?

– Не уверена.

У Вэй слезает с окна и подходит ближе к ней.

– Поздно, она уже появилась. Мальчики решили сами сходить к храму, не дождавшись нас.

Сердце говорит Ван Сун: вот идиоты, мозг возражает, что не могли они просто туда пойти, это наверняка виноват сам У Вэй, – а рука ничего не говорит, а просто поднимается, и Ван Сун наконец-то отвешивает У Вэю пощечину.

Тот отпрыгивает от нее, явно не менее нее удивленный таким поворотом дел.

– Ты чего? – он хватается за щеку и выдыхает.

– Как ты мог! Ты знал, я клянусь, ты знал, что они туда пойдут! – кричит Ван Сун, поражаясь ярости, которая прямо сейчас волнами вздымается в ее душе. В ней все: тревога последних недель, пережитый ею страх, тоска по Хуа Бай, боль за покалеченные жизни девушек, злость на то, как сильно и бесповоротно У Вэй и Жильбер умудрились сломать все. – Это же так опасно, мало ли что с ними там случится! Особенно если дух Ли Бэй не упокоился!

– Я не мог знать.

– Ну конечно.

– Я не понимаю человеческие эмоции и не способен их испытывать.

– А для этого не нужно ничего понимать! Куда ты ходил вчера вечером? Я ведь тебя видела! Видела, как ты… – она хмурится, – обратился в змею? Это была змея? Ты и так теперь научился?

– Я…

– Что?

– Я не мог напрямую их заставить.

– Но ты догадывался? – она подходит ближе к нему и проводит рукой по щеке, которую она ударила – та чуть покраснела, подчеркивая вязь чешуек, которая за прошедшую ночь стала глубже и ярче.

– Их же воспитывал Жильбер, они не могли не попробовать узнать, что случилось. Не забывай, он считают тебя обычной слабой девушкой.

– А для чего мне быть сильной? Чтобы посмотреть на развалины храма?

У Вэй тяжело вздыхает.

– Ты же понимаешь, что в таких случаях люди хотят оградить других от каких-то печальных событий.

– А еще ты показался им в облике змеи.

– И это тоже.

– Как ты мог, – шипит Ван Сун, а потом резко разворачивается и бежит к выходу из дома – по коридору, по внутреннему дворику, на порог, туда, где они вчера стояли вместе с У Вэем под дождем, пролетает мимо Ли Сяолуна, через сад, по дороге, расквашенной вчерашним дождем, вдоль заброшенных домов из почерневшего от сырости дерева, к храму – маленькому, покосившемуся, с обвалившейся в одном месте крышей, на пороге которого стоит Сунь Ань. В него она почти врезается, неловко переступает с ноги на ногу и отступает обратно.

– Вы дураки? Зачем почти одни? – Ван Сун хватает его за руки и морщится от того, как отчаянно этот вопрос звучит.

Сунь Ань удивленно хлопает глазами.

– А что такое?

– Почему не позвали меня?

– Так ты ведь спала.

– Ну разбудили бы! Приехали вместе, а вы ускакали одни – Сердце бешено колотится и приходится начать выдыхать через рот, чтобы хоть немного его успокоить. Все хорошо, с ними все хорошо. Это место ничего с ними не сделало.

– Ну, вот ты уже пришла, – неловко улыбается Сунь Ань.

– А Чжоу Хань где?

– С другой стороны, он решил его обойти. Кстати, можешь поругаться вместе с ним, он тоже говорил, что не стоит идти сюда одним, – лукаво замечает Сунь Ань.

– Тогда почему вы пошли?

В этот момент Сунь Ань хмурится.

– Не знаю. Мне показалось, что мне очень сюда нужно, знаешь, будто сердце не на месте было. А когда мы пришли, тот тут змея была, ее камнем придавило, наверное, из-за дождя перекатился, и она никак уползти не могла. У нее даже ранка осталась на теле, я заметил, когда камень убирал, а если бы нас не было, кто бы ей помог?

Надо было и вторую пощечину У Вэю влепить. Но все же – зачем ему это вообще нужно?

Пока Ван Сун мучительно размышляет над этим вопросом, с задней стороны храма возникает Чжоу Хань, мягко кивает ей и подходит ближе к Сунь Аню.

– Видишь, все хорошо, – говорит ему Чжоу Хань. – А ты переживал.

– Да? Просто когда я смотрю на него… – Сунь Ань замолкает. – У меня душа не на месте. Может быть, это от того, что я всю жизнь провел только в католических соборах?

– А вы прямо на службы ходили? – внезапно интересуется Ван Сун.

Сунь Ань кивает.

– Несколько раз. Мне даже нравилось, так красиво: и сами службы, и соборы.

– На что они похожи?

– Будто кружево вырезали из металла и собрали здание, высокое, тянущееся шпилями в небо, – отвечает Сунь Ань. – Есть и другие, конечно, такие увальни – низкие, с маленькими окошками, но мне всегда кружевные нравились больше, в них столько света и… Чего-то возвышенного? Кажется, будто какое-то божество правда на тебя смотрит.

– А мне никогда соборы не нравились, – признается Чжоу Хань. – Никакие в Париже.

– Ты просто вредный, – легко отзывается Сунь Ань.

– А в наших храмах ты что-то такое чувствуешь? – интересуется Ван Сун.

Сунь Ань качает головой.

– А как думаете, кто прав? – вдруг спрашивает Чжоу Хань. – Вы считаете, что человек может переродиться, а европейцы – что ему остается лишь ждать страшного суда. Мне вот никогда не нравились европейские церкви, но… Я бы не хотел перерождаться, если бы можно было умереть, пусть и ценой бы за это были века в чистилище, я бы согласился, потому что возвращаться в мир живых… Так сложно, вам не кажется?

По спине Ван Сун начинают бежать мурашки. И что это у него за вопросы такие?

– Не знаю, мне кажется, было бы хорошо переродиться, – улыбается она. – Не обязательно ведь человеком, можно каким-нибудь красивым ядовитым цветком – растешь себе, отравляешь людей ядом, радуешься солнышку.

– А если бы тебя сорвали? – интересуется Сунь Ань.

– Ну и ладно, перерожусь еще.

– А если бы сорвал тот, кого ты любила в этой жизни?

Ван Сун задумывается.

– Значит, пусть порадуется. А ты, кстати, чего хочешь?

Сунь Ань пожимает плечами.

– Не знаю, я никогда об этом не думал, – кажется, он чувствует себя неловко от этого вопроса, поэтому мгновенно начинает суетиться, – и вообще, пойдемте обратно, а то мне тут все еще не нравится, – он берет их обоих за руки и ведет обратно к дому Ли Сяолуна. Через пару шагов Ван Сун не выдерживает и выворачивается.

– Вы идите, а я сама еще посмотреть хочу, ладно?

Сунь Ань пожимает плечами, а Чжоу Хань одаривает ее длинным внимательным взглядом, будто переживает, но не хочет лезть туда, куда его не звали.

Ван Сун разворачивается и возвращается к храму, немного топчется на пороге, а потом тихонько зовет:

– Госпожа Ли Бэй! Вы тут?

Дышать становится сложно почти мгновенно – будто на шею накидывают веревку и со всей силы ее затягивают. Ван Сун хватается за шею, потом падает на колени, разбрызгивая во все стороны грязь из лужи, а когда воздух начинает заканчиваться, веревка пропадает.

– Как негостеприимно, – шепчет Ван Сун.

– Негостеприимно шататься тут все утро, – хмуро отзывается тихий-тихий хриплый женский голос.

– Вы правда остались тут…

– У меня нет выбора, я должна присмотреть за братом.

– Вы можете уйти, он со всем разберется сам.

Ли Бэй хмыкает, но это вызывает у нее гулкий кашель, похожий на скрежет металла о металл.

– Этот глупый мальчика? На что он способен?

Ван Сун едва удерживается от раздраженного вздоха.

– Потому и не способен, что вы опекали его всю жизнь!

– Хотите сказать, что виновата я?

– Нет, – беспомощно качает головой Ван Сун. – Вы сделали все что могли, но зачем позволять мужчинам использовать вас? Зачем давать им свои силы и эмоции, если вы могли посвятить их себе?

Ли Бэй несколько мгновений молчит.

– Я хочу, чтобы он был счастлив.

– Он будет, но пусть добьется этого сам. Почему вы вообще решили умереть? – Ван Сун хмурится и оглядывает храм, пытаясь найти источник голоса.

От тьмы в одном из углов отделяется тень – высокая тонкая девушка в темном ханьфу и простенькой заколкой в волосах. Кажется, будто вся она состоит из сверкающих драгоценных камней, но это лишь свет преломляется вокруг окутывающего ее мрака.

– Я хотела, чтобы он уехал отсюда. Он бы побоялся жить в месте, где кто-то умер, оставил бы дом и эту умирающую деревню, нашел бы себе другое место.

– И только это?

– И я не хотела, чтобы у меня отобрали то, чем я владела, – сдавшись, рассказывает Ли Бэй. – Это был наш с братом дом, формально, конечно, его, но я была старше и заправляла тут всем после смерти родителей. Железная дорога бы все тут разрушила, так почему это я должна бежать со своей земли, а не те, кто сделал ей больно? Я так не хочу.

Ван Сун входит внутрь храма и направляется к девушке. Воздух снова начинает сжиматься вокруг нее, но уже не так агрессивно.

– Вы хотите остаться тут навсегда? Или согласитесь уйти?

– А вы знаете, как отпускать души?

Теперь знает. Она прочитала об этом в одной из найденных книг – и про ритуалы и про правила их проведения. Конечно, сейчас это были лишь сказки, но иногда даже сказки могут помочь.

– Знаю. Но вы должны захотеть уйти сами.

– Тот мальчик… – вдруг вспоминает Ли Бэй.

Сердце Ван Сун падает.

– Что мальчик? Какой именно?

– Который ростом пониже, в такой аккуратной рубашечке, волосы у него короткие еще, не на наш манер.

Она говорит про Чжоу Ханя – это Ван Сун понимает почти сразу: он и ниже, и волосы у него короче – у Сунь Аня те нахально заколоты в хвост. Но почему именно он? Настойчиво лез в храм Сунь Ань.

– Да?

– Я хочу забрать его с собой. Без него не уйду.

– Почему? – Ван Сун чувствует, как руки начинают дрожать.

– Мы с ним похожи, я слышала его разговор со вторым, который выскочка. Мой мальчик убеждал его в том, что им нужно вернуться домой, что сюда было неправильно лезть. Выскочка, кстати, возражал, сказал, что мой мальчик всегда хотел приехать в Поднебесную, но оказалось, что они просто друг друга не поняли. Моему мальчику было больно, и я не хочу, чтобы он чувствовал боль дальше. Я хочу забрать его с собой.

– Его тут ждут и любят, он не может просто… умереть.

– Ты же сама сказала мне отпустить Ли Сяолуна, чтобы он жил сам, учился этому? Так почему выскочка не может отпустить его и тоже научиться жить самостоятельно? – так искренне удивляется Ли Бэй, что Ван Сун не выдерживает, и по щеке скатывается первая слеза.

Сунь Ань! Неужели не мог обсудить это где-нибудь в другом месте?

– Но это разные вещи…

– Неужели вы не почувствовали? – удивляется Ли Бэй. – Боль, которая исходит от этого мальчика? Будто ему всю душу ножами изрезали, а он ничего не может с этим сделать?

– Мне кажется, что с тем, кого вы называете «выскочкой», ему становится спокойнее.

– Это иллюзия, – пожимает плечами Ли Бэй, ее рукава задевают обломки балок, цепляются за щепки, но потом нежно опадают обратно. – Мне тоже было больно, но сейчас я мертва и больше этого не ощущаю. Вы ведь знаете наши законы, я не смогу забрать его, если он сам никогда этого не хотел. Если же он хоть раз задумывался о том, чтобы умереть – ну, тут мы ничего не сможем сделать, он уже отдал свою душу Желтому источнику и осталось лишь до него дойти.

– Я не могу его отдать.

– Тогда и я не могу уйти.

Ван Сун выбегает из храма и врезается в У Вэя, хватает его за края ханьфу и начинает рыдать, прижавшись к ним носом.

– Ненавижу тебя, как же я сильно тебя ненавижу, – шепчет она, и голос срывается от рыданий.

– Это нормально, – тихо говорит У Вэй. – Так бывает.

Он обнимает ее и начинает гладить по голове, будто она – ребенок, которого можно успокоить.

– Ты погубил его, ты его погубил!

– Не я, Ли Бэй права – если она увидела в человеке желание смерти, значит, оно давно в нем было, и мы ничего не сможем сделать.

– Можем! Мы с Сунь Анем увезем его подальше отсюда!

– И чем твое решение поступить так отличается от моего желания не отдавать нашу с Ло Хуан дочь Су Цзяо? Меня ты упрекала, говорила, что я пожертвовал ею ради своей жизни, но ты же понимаешь, что… Это иначе не работает, что дочери драконов не рождаются обычными людьми, что миру нужны новые богини и боги, что люди умирают, и их смерти… Нельзя отменить.

Ван Сун берет его за руки, проводит пальцем по ранкам на предплечьях – вчера их там не было.

– Ты сам решил найти себе жену, чтобы у вас был ребенок, а я…

– А ты разрешила Чжоу Ханю сюда приехать, хотя знала, чем это может закончиться, – кивает У Вэй. – А знаешь, почему? Потому что ты тоже почувствовала его желание умереть, не говори, что это не так, за ним смерть тянется шлейфом, аж дышать тяжело, и ты знала, что он может помочь разобраться с девушкой из храма. Ты не могла не знать, потому что ты видела уже очень много подобных случаев и прекрасно знаешь, как такие проблемы решаются.

– Ненавижу тебя.

– Тогда и себя тоже?

Может быть. Ван Сун кричит и прячет лицо у него в изгибе шеи. А потом снимает браслет и кладет монетку в ладонь.

– Забери ее обратно себе, – тихо говорит Ван Сун. У Вэй непонимающе качает головой. – Забери. Мне не нужно.

– Это твое обещание.

– Мне не нужны твои обещания – И вкладывает монету ему в руку сама, зажимает его ладонь. – Я справлюсь и без них, – а потом, вдруг растеряв весь запал, шепчет. – И что теперь делать?

– Думаю, уже ничего. Но ты еще можешь попытаться запечатать двери талисманами, чтобы он не покинул дом.

Ван Сун так и поступает – рисует их, на обычной бумаге, правда, своей кровью, чтобы было хоть немного более действенно. Весь вечер она плачет, чем очень сильно пугает Сунь Аня, который начинает суетиться и пытаться ее утешить, поэтому приходится сбежать в другую комнату – пусть лучше Сунь Ань побудет с Чжоу Ханем, пока есть такая возможность.

Они двое долго о чем-то переговариваются шепотом, а потом все в доме затихает. Ван Сун всю ночь прислушивается к шорохам, дергается, когда начинают стучать ставни. Еще через какое-то время она понимает, что ее всю трясет, и приходится накинуть на плечи одеяло.

Утром Ван Сун вылезает из комнаты, проводит рукой по оборванным талисманам и снова бежит к храму – она не может позволить, чтобы Сунь Ань нашел его первым.

Чжоу Хань висит на последней не обвалившейся балке. Она касается его руки – еще едва теплая, значит, он ушел недавно. На его щеках еще не высохли слезы, а ногти на руках скололись – кажется, он пытался удержать веревку.

– Он мог выжить, – шепчет она в пустоту.

– Мог.

– Если бы не пришел сюда.

– Ты права, – соглашается Ли Бэй. – Но он пришел. А я, как и обещала, уйду. Эта земля требовала крови, и она ее получила. Нарисуй тут потом талисман, чтобы мой дух рассеялся окончательно.

Несколько мгновений Ван Сун стоит в оцепенении – она просто не понимает, где ее руки, а где ноги, может ли она еще ходить, может ли еще дышать.

Она знает, почему Ли Бэй забрала Чжоу Ханя, знает, но как же оказывается тяжело принять эту правду – Чжоу Хань слишком любил эту страну, а потому та не смогла его отпустить. Потому что Ли Бэй боялась, вся Поднебесная боялась, что тот снова покинет эти земли, и решила забрать его насовсем – как мать привязывает маленького ребенка к юбке, чтобы тот никогда не сбежал.

Как же жестоко, как же нечестно.

Она идет к той части храма, где умерла Ли Бэй, рисует на мокрых досках талисман, выковыривает из расщелины в дереве маленькую тоненькую косточку. У Вэй говорил, что с Жильбером они тоже тут были, но не рассказывал, зачем. Может быть, ему было слишком сложно об этом говорить, кто знает, какие еще смерти видело это место.

После этого Ван Сун выходит из храма и направляется к Сунь Аню.

Следующие несколько дней сливаются в какой-то бесконечный комок. Ван Сун не знала, что люди могут так сильно по кому-то горевать. Сунь Ань рыдает, кричит и несколько часов обнимает мертвое тело Чжоу Ханя. От крика у него садится голос, и какое-то время он просто кашляет, потом чуть не задыхается и на какое-то время замолкает, а затем начинает плакать с новой силой.

Она оставляет его до обеда – находит У Вэя, отдает ему кость, а потом тот куда-то пропадает и у нее не хватает сил задуматься над тем, куда именно.

Ван Сун приходит к Сунь Аню, садится рядом с ним, обнимает крепко и разрешает положить голову себе на колени. Пока он тихо плачет ей в подол, она гладит его по волосам, но это тоже не длится долго – может быть, Сунь Ань и может рыдать так долго, сидя на мокрых досках рядом с мертвым, она нет.

– Нужно начать готовиться к похоронам, – говорит она, чтобы хоть немного расшевелить Сунь Аня. – Где ты хочешь его похоронить?

– Он хотел в Англии.

– В Англии? – глупо повторяет Ван Сун. – Почему? Разве он не хотел остаться в Китае?

– Да. Но я пока не знаю, как его довести, – всхлипывает Сунь Ань.

Если увезти Чжоу Ханя в Англию, то, может быть… Ван Сун задумчиво закусывает губу.

– Тело нужно сжечь. И его прах мы отвезем в Англию, – решает она. – Сначала на поезде от Шанхая, а потом по Суэцкому каналу.

– Что? Нет!

– Ты хочешь, чтобы он остался здесь?

Если отвезти прах Чжоу Ханя в Англию, то его тело никогда не достанется земле Поднебесной, ее земле, ее небу, а ведь даже преступники желали, чтобы их тело во время казни сохранили, а отрубленную голову приладили к телу. Но Чжоу Хань ведь не виноват, что Поднебесная изголодалась по жизни и крови.

– Нет, – качает головой Сунь Ань.

– Тогда нужно сжигать.

– Это…

– Тяжело я знаю, но это ты виноват, что привез его сюда, поэтому тебе с этим и разбираться. Допустим, мы похороним его здесь – а ты знаешь, где могилы его родителей? Они вообще есть? Семья Чжоу Ханя же не из Нанкина.

Они приехали уже после начала восстания – и где теперь их дом? На месте ли он еще? Может быть, и нет уже его – ни дома, ни могил. Сунь Ань смотрит на нее испуганным, пустым взглядом. Его глаза красные от слез, губы все в крови.

– Но…

– Встал, – резко командует она. – Сколько ты планируешь тут сидеть и реветь? И пошел решать проблемы со сжиганием: где, кто сможет, сколько за это возьмут, потом поищешь, как можно доехать до этой вашей дурацкой Англии. На троих билеты.

– Ты хочешь взять с собой У Вэя? – с тревогой интересуется Сунь Ань, но все же встает.

– Нет. Ли Сяолуна.

И она уходит, оставляя Сунь Аня смотреть ей вслед. Должен же Ли Сяолун хоть на что-то сгодиться, она обещала Ли Бэй, что тот начнет жить новую жизнь, вот пусть и начинает, самое время.

Собраться они успевают за неделю. Надо отдать должное Сунь Аню – оказывается, он правда умеет не только сопли на кулак наматывать, но и делать что-то полезное: он и правда разбирается и с телом, и с билетами – даже не по воде. Это была дополнительная просьба Ван Сун, которую она озвучила в первый же вечер. Сначала их довезут до границы, а там на поезде с несколькими пересадками, схема выглядела сложно, но Сунь Ань пообещал, что все будет нормально.

В любом случае Ван Сун это не сильно волновало, все же ей-то все равно, где они развеют прах Чжоу Ханя. А вернуться она откуда угодно сможет.

Ван Сун возвращается к Хуа Бай, долго лежит у нее на коленях и даже не сразу понимает, что плачет.

– Что именно тебя расстроило? – спрашивает Хуа Бай.

– Что все снова пошло наперекосяк, – честно отвечает Ван Сун. – Я думала, я смогу держать все под контролем, но… Оказывается, есть вещи, которые невозможно удержать.

– Все зависит от человеческих эмоций, ты не способна на них влиять.

Она столько времени провела с У Вэем и мертвыми, что и забыла, каково это – что так сильно чувствовать. Ей казалось, будто все поведение можно подчинить, урегулировать, договориться, согласовать с законами, пусть и магического мира, но ведь не все, с чем она сталкивалась, было колдовским.

Боль Чжоу Ханя, которую он пронес через всю свою жизнь, была вполне реальной. И не подчиняющейся никаким законам.

– Теперь я поняла, – тихо говорит Ван Сун.

– Ты вернешься? Когда довезешь их до Англии?

Ван Сун прикусывает язык, и от этого в горло затекает соленое, но в итоге все же отвечает:

– Не знаю.

Кто может дать ответ о том, что с ней случится? Чего она захочет сама? Конечно, больше всего на свете она хочет остаться рядом с Хуа Бай, возможно, помогать У Вэю и дальше, но теперь она знает, что ничего нельзя рассчитывать заранее.

Мало ли что от нее потребуется чужой земле и чужим рекам.

– Хорошо.

Хуа Бай запрокидывает голову, и от этого ее голос звучит приглушенно.

– Когда ты уезжала в прошлый раз, я тоже не знала, вернешься ты или нет, поэтому я буду просто надеяться, что ты вернешься.

– Лучше тебе не ждать меня, мало ли что случится.

– Все нормально, – Хуа Бай опускает голову обратно, и Ван Сун на лоб падает ее слеза. – Я знаю, ты такая сама по себе, что тебе нравится это – ездить непонятно куда, решать все эти чужие проблемы, поэтому я не могу просить тебя остаться, но я хочу верить, что однажды ты вернешься, может быть, уже не как человек, а как бабочка или кошка.

– Ты узнаешь меня? – улыбается Ван Сун.

– Я обязательно тебя узнаю.

– Хочу быть змейкой. Или рыбой, знаешь, плаваешь себе в океане, ешь водоросли, и тебе хорошо.

– Думаешь, рыбы едят водоросли? – с сомнением спрашивает Хуа Бай.

– А что им еще есть?

– Хорошо, – смеется она. – Тогда к змеям и рыбам я буду присматриваться внимательнее.

За день до отъезда Ван Сун навещает Сунь Аня – просто чтобы проверить, не решил ли он отправиться вслед за Чжоу Ханем. Так, из принципа. Что-то ей подсказывает, что он никогда бы так не сделал, но исключать такую возможность полностью нельзя.

Сунь Ань правда жив и вполне здоров – хотя и бледный, тихий как тень, явно почти не спавший, с опустевшими, мрачными глазами, похожими на ночь без звезд, но потихоньку собирающий вещи. Часть из них разбросана по комнате, часть – уже аккуратно сложена. На столе стоит урна с прахом Чжоу Ханя.

Сунь Ань отказывался уходить – Ван Сун знала об этом, потому что потом говорила с человеком, который сжигал тело. Он так и сидел рядом и смотрел на то, как руки, ноги, голову постепенно пожирает огонь. Что он чувствовал в этот момент?

Что он чувствует до сих пор?

Она не представляет.

– Как ты тут? – спрашивает она.

Сунь Ань поднимает на нее затуманенный взгляд, потом качает головой.

– Никак.

– Помочь разобрать вещи?

– Не надо.

– Спросить у Ли Сяолуна, куда ему будет удобнее прийти?

– Сам спрошу.

– Ты знаешь, что он даже не удивился, когда я ему сказала, что он поедет с нами?

– Не знаю.

– А…

– Хватит! – Крикнуть у Сунь Аня не получается, потому что голос срывается и он начинает кашлять, но выходит все равно резко. – Зачем ты пришла?

– Потому что я хочу знать, все ли у тебя нормально.

– Тебе же все равно, и я знаю, что ты считаешь, что это я виноват в его смерти, – Сунь Ань зло прищуривается.

– Это не совсем так… – начинает Ван Сун.

– Я повторю свой вопрос. Зачем ты пришла?

– Проверить, не помер ли ты еще, – зло бросает она. Хватит с нее, напрыгалась уже вокруг него со страхом, что с Сунь Анем что-то случится. Сам выбрал вести себя как козел. – Конечно, я считаю, что виноват ты, потому что это ты был с ним столько лет и не понял, что ему плохо, ты настоял на этой поездке обратно, ты предложил отправиться к тому храму с нами.

– Люди не умирают от обычных поездок!

– Так она и не была обычной!

– А какой она была? – выдыхает Сунь Ань.

– Это было очень важно для него!

– Не лезь, пожалуйста, в это, – Сунь Ань говорит это так зло и устало, что она не придумывает ничего лучше, чем уйти, громко хлопнув дверью.

Она спускается вниз быстро, громко стуча ботинками по ступеням, потом почти бегом пересекает половину города, добирается до порта, скидывает обувь и заходит в ледяную воду – мутную, серую от грязи.

– Да куда ты пропал! – кричит она. – Что, даже не попрощаешься?

Она звала У Вэя уже в лесу за городом, и в самом городе, и даже огонек на свечи зажигала в надежде, что он увидит его и придет, но с того дня У Вэй как сквозь землю провалился – не было ничего, что свидетельствовало бы о его присутствии: ни ветерка, ни шелеста листвы, ни шепота над ухом.

Ло Хуан тоже не знала, куда он делся, сказала, что тот как вернулся, сразу наутро пропал обратно, сказал только, что ему нужно выполнить одно важное дело, обнял, поцеловал – так нежно, как давно не целовал, так прямо и сказала. Сказала, будто он так прощался.

– Я не злюсь на него, мы сразу, как только познакомились, решили, что не будем тянуть друг друга за собой, он может уходить, когда захочет, я могу жить одна, когда захочу. Я люблю его и знаю, что он любит меня, но… Нет ничего страшного, что сейчас он ушел, – улыбнулась тогда Ло Хуан.

– Ты думаешь, что прямо любит? – уточнила Ван Сун. Ей всегда казалось, что У Вэю было просто удобно, что Ло Хуан существует.

– Я это знаю, – сказала она. – И нет, я не придумала это, чтобы мне было легче, я видела и понимаю, что он чувствует. Ему спокойно рядом со мной, а мне спокойно рядом с ним, он может мотаться по миру сколько угодно, но когда он возвращается… Я не знаю, как это описать, будто за ним обрушивается гора, и он все пытается от этого спастись, а рядом со мной ему становится спокойнее, и никуда бежать больше не надо.

Ван Сун закрывает глаза, опускается на землю, чувствует спиной холод, тянущийся от нее, по руке ползут робкие волны, похожие на тонкую-тонкую ткань, которую набрасывают на плечи. По щекам скользят слезы и закатываются куда-то за шиворот.

– Почему ты… – начинает она, но не знает, как подобрать слова дальше.

Через пару мгновений кто-то берет ее за руку.

– Ты думаешь, я поступила жестоко, пожелав отобрать у У Вэя семью, которую он любил? – спрашивает ее Су Цзяо.

– Не знаю, – тихо отвечает Ван Сун.

– Все будет хорошо, правда. Возможно, сейчас тебе кажется, что все сломалось, но я уверена, что ты найдешь способ, как все починить.

– Мне кажется, я уже ничего не смогу починить. Кому стало лучше от всего этого? Мертвым девушкам? Нет. Ло Хуан? Нет. Сунь Аню? Хуа Бай? Нет, стало лучше только У Вэю, который использовал меня, как… – она задыхается от злости, – как какую-то проститутку, только для колдовства, и сбежал!

Су Цзяо приглушенно смеется.

– Ты так злишься на него, а недавно переживала.

– Мне кажется, эти вещи взаимосвязаны, – со вздохом признается Ван Сун. Любить кого-то, злиться на кого-то… Не получилось бы злиться, если бы У Вэй не был так важен – со всеми своими полчищами тараканов в красивой седой голове.

– Тебе нравилось это все? Путешествовать, помогать другим?

Ван Сун кивает.

– Но только они же все равно уже все мертвы, какой в этом смысл.

– Как же какой? Даже мертвым иногда нужна помощь. И ты прекрасно это видела, когда была в тех местах.

Ван Сун зажмуривается, и слезы начинают течь сильнее.

– Как ты думаешь, у меня получится довезти Чжоу Ханя до Англии?

– Конечно, почему нет? Еще и встретишься с той чудесной девушкой, которой ты писала письма. И на У Вэя поругаешься, если он все же отправился пытаться убить Жильбера.

– Разве он может покинуть Поднебесную?

– Думаю, что да, но не знаю способ, который он для этого выберет.

– Хорошо, – тихо говорит Ван Сун. Через пару мгновений рука Су Цзяо исчезает с ее, а одна из волн будто в нетерпении подталкивает ее вставать, цепляется за подол, недовольно шуршит, мол, ну и чего ты тут разлеглась? Вставай и вперед – разбирать оставшиеся проблемы.

Она сначала садится, утыкается лбом в колени, скребет пальцами по коже, кусает себя на ладонь, а потом встает и открывает глаза.

Глава 12

Те, кого ждали дома

Когда Ван Сун говорит, что они едут уже неделю, Сунь Ань не верит. Если они едут неделю, с момента смерти Чжоу Ханя прошло уже две. Если прошло уже две, то целых четырнадцать дней он не разговаривал с ним. Если он уже четырнадцать дней не разговаривал с ним, значит, он уже триста тридцать шесть часов не видел, как тот улыбается или хмурится. Если он уже триста тридцать шесть часов не видел, как Чжоу Хань улыбается, значит, в мире уже двадцать тысяч сто шестьдесят минут не происходило ничего хорошего.

А поезд продолжает ехать, стучит колесами, не останавливаясь на на единую их этих бесконечных секунд, минут и часов.

Когда он увидел мертвого Чжоу Ханя, ему показалось, что время остановилось. А оно, поганое, так и продолжило бежать вперед, качая реки кровью и дыша ветром, что гуляет меж деревьев. Впрочем, сейчас, когда он смотрит на бесконечные полотна снега за окном, так легко поверить, что время остановилось из уважения хоть ненадолго, застыло, как застывает дыхание на морозе.

Он зажмуривается, и по щеке ползет одна-единственная слеза: раньше их было гораздо больше, но сейчас, кажется, он выплакал всю воду с своем теле и осталось лишь кусать губы, биться головой о стекло и закрывать глаза, которые он усталости давно начало жечь.

Как же они до всего этого дошли? В какой момент еще можно было повернуть назад?

А был ли вообще такой момент?

Думать об этом сложно – приходится воскрешать в памяти все моменты рядом с Чжоу Ханем, и от этого на душе становится еще более топко и горько, так, что хочется залезть руками в голову и выцарапать оттуда весь мозг, чтобы больше не иметь способности вспоминать, впрочем, от этой идеи Сунь Ань тоже приходит в ужас, потому что если он утратит возможность помнить, значит, забудет о существовании Чжоу Ханя вообще, и на такой шаг он пойти никогда в жизни не согласится. Как это вообще возможно – забыть про Чжоу Ханя? Это значит забыть самого себя.

Что он не заметил в прошлом? Какой знак пропустил? Или, может быть, он и не мог заметить? Может быть, Чжоу Хань не хотел, чтобы Сунь Ань знал, как ему больно?

Но почему же он этого не хотел?

И все сводилось к Китаю – который Чжоу Хань так любил, так хотел увидеть снова, что это приносило ему боль, которую он оказался не способен выдержать. Страна сказок, гор и чужой скорби, не понятая Сунь Анем.

В купе заходит и садится рядом с ним Ли Сяолун.

– Тебе лучше? – тихо спрашивает он.

– А ты как думаешь? – едко отзывается Сунь Ань.

– Думаю, что тебе нужно собраться, если ты хочешь довезти Чжоу Ханя до Англии. Ты же понимаешь, что Ван Сун едва ли хочет бегать с вами обоими.

«С вами обоими» звучит так, будто Чжоу Хань еще жив, и эти слова приводят Сунь Аня в ужас.

– Понимаю, – едва слышно говорит он, чувствуя, как начинают стучать зубы – то ли от холода, то ли от переживаний.

Ли Сяолун накидывает на него какую-то свою кофту, потом неловко сцепляет руки в замок, не зная, что ему еще сделать.

– Мне тоже было плохо, когда умерла сестра, – говорит в итоге он. – Ужасно было, на самом деле.

– Это не одно и то же.

– Но все равно похоже, она была важна мне, а Чжоу Хань был важен тебе. И я знаю, как это… тяжело.

– Ничего ты не знаешь, – зло шепчет Сунь Ань. – Все переживают по-разному.

– Конечно, – легко соглашается Ли Сяолун. – Но я просто хочу сказать, что на этом не заканчивается жизнь, а ведь… У меня была только она, а у тебя есть девушка… подруга? И Ван Сун, и жизнь в Париже.

– Да на кой черт оно мне все, если там не будет Чжоу Ханя?

– А ты что, жил ради него? – так искренне удивляется Ли Сяолун, что у Сунь Аня не остается сил на него злиться.

А ради чего он жил? Может быть, он потерял свою душу в тот день, когда отплыл из Китая, и все, что держало его все эти годы, был Чжоу Хань – последнее, что у него осталось от Китая и что тот так жестоко забрал, поняв, что Сунь Ань больше не любит свою страну.

Ведь Китай посчитал, что имеет право посягать на то единственное, что было Сунь Аню важно.

– Кто знает, – тихо говорит Сунь Ань в итоге.

– Да быть такого не может, – легко улыбается Ли Сяолун.

Но Ли Сяолун не жил в Париже, не потерял дом в самом детстве, не лишился всего, что у него было. И даже сейчас, когда его сестра умерла, появилась Ван Сун, которая позвала его с ними, дала ему новый смысл жить.

А кто даст новый смысл Сунь Аню?

– А где Ван Сун? – спрашивает он в итоге.

– Позвать? – Ли Сяолун суетливо подскакивает, ударяется головой о поручень, с шипением трет макушку.

– Спроси, взяла ли она с собой письмо Морганы.

Кажется, пока Ли Сяолун убегает искать Ван Сун, Сунь Ань все же проваливается в сон. Либо теряет сознание – точно сказать сложно, потому что ощущение, будто весь мир завернули в дым и пух, не пропадает даже в момент, когда Ли Сяолун трясет его за плечо и пытается дозваться.

– Да? Что? – с трудом сфокусировав на нем взгляд, спрашивает Сунь Ань.

– Ван Сун сказала, что не отдаст его тебе.

Чего и следовало ожидать.

– Ладно.

– Что ладно? – не понимает Ли Сяолун.

– Ни что. Отстань от меня, пожалуйста.

Сунь Ань подтягивает урну к себе поближе, залезает на сидение с ногами и обнимает его, обхватывает со всех сторон, будто пытается спрятать от всего мира.

– Я не могу.

– Можешь, просто выйди и закрой за собой дверь.

От такой наглости даже Ли Сяолун уже начинает злиться и правда выходит. И хорошо. И правильно.

Еще какое-то время Сунь Ань просто сидит в прострации: он не понимает, сколько прошло времени, двигался ли он, дышал ли он, кажется, что какое-то время все же не дышал, потому что в легких начинает что-то болеть. За окном темнеет, будто кровь сворачивается синяком на коже, и тогда его снова тревожат – на этот раз Ван Сун.

Ее он лично видеть не хотел и не хочет – чего стоит их ссора, а еще потом это страшное видение, где у нее сверкали глаза. Он понимает, что ему просто показалось, но находиться с ней рядом от этого сильнее не хочется.

– Наревелся? – интересуется она и присаживается напротив.

– Нет, можешь уходить обратно.

– Не могу, – она разводит руками. – Я же пообещала тебе помочь.

– Ты поможешь мне, если уйдешь.

Ван Сун закатывает глаза.

– Ты правда не хочешь попробовать вернуть Чжоу Ханя? Мы уже не в Поднебесной, это может получиться, – она раскрывает перед ним ладонь – на той лежит стекляшка, похожая на застывшую капельку слез.

– Что это?

– Маленькая сделка.

– С кем? С дьяволом? – Он улыбается, но Ван Сун окидывает его злым, недовольным взглядом. И что на нее только нашло?

– Если ты пообещаешь что-нибудь взамен, я могу попробовать вернуть Чжоу Ханя.

– Что именно?

– Не знаю. Душу, годы жизни, сердце, возможность испытывать эмоции, первенца, впрочем, сомневаюсь, что у тебя есть, кровь, хотя, думаю, просто крови тут будет недостаточно, заговоренные деньги, хотя едва ли они у тебя есть. Что-то еще ценное.

– Ты какие-то глупости говоришь.

– Так что?

Сунь Ань неловко смеется. Выходит неестественно, рвано, но он просто не понимает, чего от него ждет Ван Сун. Что вообще за глупая шутка?

– Ничего, – он разводит руками. – Ничего, он уже мертв, и я не собираюсь отдавать ничего, чтобы его вернуть.

– Даже если бы это было возможно?

– Даже так, – Сунь Ань выдыхает. – Потому что он уже умер, как я могу требовать его обратно?

– Я тебя не понимаю, – смеется Ван Сун, и в этом смехе проскальзывает что-то злое. – Ты столько плакал от того, что Чжоу Хань умер, так почему сейчас отказываешься?

Сунь Ань закусывает губу. Хорошо, пусть она болтает какие-то глупости, ничего страшного. Он может просто ответить на этот вопрос, и Ван Сун от него отстанет.

Почему он так уверенно сказал, что не хочет, чтобы Чжоу Хань вернулся?

– Потому что он уже мертв, – неуверенно, медленно повторяет Сунь Ань. – Понимаешь, все? Мне больно, и это моя боль, которую я должен пронести, я не хочу как-то ее ослабить или отказаться от нее, я не хочу… Как ты говоришь? Вернуть Чжоу Ханя. Точнее, хочу, конечно, но пути назад не бывает, я ведь тоже слушал сказки в детстве и знаю, что за такие вещи обычно платят очень высокую цену, и я не знаю, когда ты успела это придумать, но я даже в мыслях не могу допустить, что совершу что-то страшное, чтобы его вернуть. Я совершил ошибку и… Да, я могу только принять это, – Сунь Ань неловко, косо улыбается. – Я столько лет лез всем помогать, будто думал, что спасу этим всех вокруг, но оказалось, что я не могу спасти даже Чжоу Ханя. И я больше не могу пытаться лечить что-то, что мне вылечить не под силу. Поэтому уходи. И оставь меня. Мы приедем через два дня, и сейчас я просто хочу тишины.

Когда за Ван Сун закрывается дверь купе, он роняет голову на скрещенные на столе руки и кричит, пока не начинает кашлять.

– Сунь Ань? – в дверь стучит Ли Сяолун, и Сунь Ань, не выдержав, швыряет в нее стаканом. Тот разбивается с оглушительным звоном, который впивается болью в виски. – Все хорошо? Ван Сун проснулась, попросить ее зайти к тебе?

– Она только что у меня была, отстань! – зло бросает Сунь Ань.

– Тебе приснилось, наверное, – возражает Ли Сяолун. – Мы все это время были в одном купе, и она спала.

Может, и приснилось. И так нелюбимый Чжоу Ханем дьявол правда к нему приходил, где же еще, как не в поезде посреди бесконечного белого мира?

– Может быть, – безжизненно соглашается Сунь Ань и снова закрывает глаза.

Он просыпается еще пару раз – чтобы поесть, точнее, позволить Ли Сяолуну впихнуть в него хоть что-то и чтобы перелечь на соседнее сидение, потому что от лежания в одной позе у него начинают болеть все кости.

Перед выходом к нему в купе еще раз заходит Ван Сун и окидывает недовольным взглядом.

– Вставай, что ли, – она пихает его в бок, несильно, но неприятно.

– Встаю, – мрачно отзывается Сунь Ань и утыкается носом обратно в обивку.

Он не то, чтобы хочет спать. Напротив, ему уже осточертело так лежать – голова туманная и жутко болит в висках от того, что он много плакал, ничего не ел, еще и кричал, колени и локти ноют от того, что он давно не двигался, живот урчит, – но если он сейчас встанет, пути назад не будет. Ему придется признать, что они почти добрались до Лондона, осталось пересесть на поезд в Париже, доехать до ближайшего портового и оттуда только доплыть.

Это значит, придется увидеть господина Эра и сказать ему, что он не справился.

Что господин Эр был прав, и он действительно погубил Чжоу Ханя.

Проще было выпрыгнуть из поезда где-то по пути. Но Вирджиния ведь говорила – он сам себе опора, самая крепкая стена и поддержка. Он должен остаться, должен выбирать, что делать дальше, должен отдать Чжоу Ханя морю и небу, а потом… а потом пойти дальше и научиться справляться сам.

Должен – потому что не может позволить своему Китаю, своей Поднебесной, своему Срединному царству забрать у него остальное: память о Чжоу Хане, о матери. Забрать его самого.

Ван Сун вздыхает и садится рядом с ним.

– Надо вставать и идти дальше, понимаешь?

– Да, – кивает Сунь Ань и буквально слышит, как скрипит шея.

– Чжоу Хань бы расстроился, если бы увидел тебя в таком состоянии.

– Да, я тоже расстроился, когда увидел его в мертвом состоянии! – зло вздыхает Сунь Ань, не понимая, на кого он злится: на Чжоу Ханя, на себя, на Ван Сун ли.

На это Ван Сун ничего не говорит.

– Я видела очень много мертвых, – произносит она после паузы. – И все они… Уже не так ощущали жизнь, как ощущаем ее мы.

– Снова ты сказки рассказываешь.

– Даже если сказки! – всплескивает руками Ван Сун. – Даже если они, но пойми, сейчас есть только ты, и только ты можешь решить, что делать дальше.

– Ладно, – Сунь Ань пожимает плечами, а затем встает и начинает собираться. Пора ему попрощаться с Поднебесной навсегда.

* * *

Телеграмма ему приходит краткая, оставляющая широкое поле для интерпретаций, все, как любят модернисты, проще говоря: «Приеду в Париж в начале декабря». Очевидно, Чжоу Хань – Сунь Ань бы пожалел денег на послание ему или проклял бы из принципа, но тогда непонятно, почему «приеду»? Опять же, будь это Сунь Ань, ему можно простить ошибки в языке, но речь Чжоу Ханя была чистой, без единого изъяна, тогда почему он едет один? Зачем в Париж?

Разумеется, Жильбер как истинный человек уже немолодого возраста успел надумать всякого: из Китая их прогнали, у них в семье кто-то умер, они до Китая вообще не доехали, кто-то заболел, не получилось найти транспорт, Сунь Ань забыл взять с собой зубную щетку. Вариантов было бесконечное множество, поэтому он оказался одновременно встревожен и заинтригован и с интересом ждал декабря.

Он в этом году выдался противный – снег падал и почти сразу таял, под ногами скользила грязная жижа, которая потом липла к ботинкам и растаскивалась по всему дому, студенты прониклись духом праздника и стали появляться на занятиях в три раза реже обычного, владелица его квартиры начала ворчать из-за того, что тот отказывается украшать дом. Он все возражал, мол, какое украшать! Второе декабря! Но она лишь фыркала и обещала поднять плату в качестве налога на отсутствие компанейского духа, надо будет ей сказать, что коммунизм сейчас не в моде.

Его навестила сестра. Зашла, не постучавшись, неловко улыбнулась. Сказала: «прости, что так долго». Она вся сверкала от счастья – казалось, годы совсем ее не задели. А он удивился только – зачем столько лет обижался? На что? Разве ему хорошо было без нее, без ее укоров, без ее шуток, без ее тепла? И он как в юношестве сел рядом с ней на пол, положил голову ей на колени, расплакался. А Вирджиния только шептала что-то успокивающе, говорила, что все хорошо, они обязательно со всем справятся. «А помнишь, ты говорила, что меня не тронут, а миссионерство разрешили?» – весело спросил Жильбер, – «а ведь вторая война началась с убийства миссионера»[41]. Хотя лично ему правда стоило бояться другого.

– Ты не думал хоть раз еще сходить в церковь? – спросила она уже перед уходом. – Не думаю, что ты там был хоть раз с тех пор, как вернулся.

– Ты так заранее меня хоронишь? – рассмеялся Жильбер, но не зря Вирджиния спросила – он и сам прекрасно чувствовал, что до этого осталось немного. Он и так слишком долго бегал. – Знаешь, мне не нужен священник, у меня все еще есть мой дух-покровитель. – И его ночной кошмар.

На праздники приехала Моргана – она радостно светилась, болтала почти без остановки, ходила под руку с тонкой, изящной девушкой с копной волнистых рыжих волос – Жильбер на минуту подумал, что вот так могла бы выглядеть Елена Троянская, если бы древние греки захотели сделать с нее скульптуру. Девушку тоже звали Еленой, что очень его насмешило. Она оказалась преподавательницей в университете – и это уже его восхитило. Она казалась совсем молодой и хрупкой, но вскоре он ощутил в ней жесткую, почти мужскую хватку.

– Сунь Ань не отправлял тебе телеграмм? – спросил Жильбер у Морганы.

– Нет, а должен был? Они же в Китае, не думаю, что телеграммы оттуда дойдут, – она неловко улыбнулась.

– Видимо, уже нет, – он развел руками. – Сказал, что приедет в Париж в начале декабря.

Моргана задумчиво закусила губу, а потом вышла из комнаты.

– Они были настолько ей важны? – удивился Жильбер. Он знал, что Моргана нравилась Сунь Аню, но никогда не считал это увлечение чем-то серьезным. В жизни Сунь Аня вообще ничего серьезного не было – он легко увлекался, легко бросал дела, легко мог придумать какую-то авантюру, а потом попытаться втянуть в нее Чжоу Ханя. Для Морганы это было хорошо – если Чжоу Хань не мог никуда от него деться, то она хотя бы додумалась уехать от него подальше.

– Да, конечно. Они все трое были очень важны друг другу, – кивнула Елена.

С тех пор прошла уже неделя, а Чжоу Хань так и не появился. Сначала Жильбер активно ждал, потом начал раздражаться, а потом забыл, атакованный студентами, которым срочно оказалось нужно досдать работы.

Поэтому когда в дверь звонят, он идет не спеша, прикидывая, хозяйка это или Елена, зашедшая обсудить что-нибудь из истории – в последние дни она часто стала так делать, а ему нравилось с ней разговаривать: она была умной и прагматичной, совершенно не похожей в этом на мягкого, вечно всем сострадающего Сунь Аня или Чжоу Ханя, запертого в своей любви к родной стране.

На пороге стоит сам Сунь Ань – бледный, какой-то весь всклокоченный, с красными, уставшими глазами. Он стоит в одном пальто, за шиворот которого уже засыпался снег, и прикрывает им что-то круглое.

– А где Чжоу Хань? – хмурится Жильбер, и в этот момент лицо Сунь Аня тревожно, хрупко кривится, будто по фарфору бегут трещины.

– Он умер, господин Эр, он умер.

И если бы сердце могло выпасть из грудной клетки, оно выпало бы прямо сейчас, а своей тяжестью пробило был пол у всех пяти этажей, а затем со звоном разлетелось, ударившись о хозяйкины медные котлы для стирки в подвале.

– Как умер? – тихо спрашивает он, и Сунь Ань начинает рыдать уже в голос. А потом достает из пальто урну с прахом.

Уложить его спать выходит только через час. Рассказ выходит путаный – Ван Сун, какой-то ее друг, храм, мертвая девушка, мертвый Чжоу Хань на веревке, мертвые родители Чжоу Ханя, мама Сунь Аня, к которой он пришел перед отъездом, но так и не смог пообещать, что еще вернется. Под конец Сунь Аня становится совсем трудно понять – он перескакивает на китайский, хрипит, кашляет, начинает пересказывать одно и то же по второму кругу.

– И куда же он теперь, куда теперь мы? – шепчет Сунь Ань.

– Ну, думаю, Рай перед ним свои двери не откроет, – сухо говорит Жильбер и понимает, что это было лишнее, потому что на глаза Сунь Аня, только-только упокоившегося, снова наворачиваются слезы.

Когда он засыпает, Жильбер перекладывает его на кровать – Сунь Ань оказывается совсем легким, а сквозь тонкую рубашку, которая только и была под пальто, ощущаются выпирающие кости. Мальчик всегда был худеньким, но чтобы настолько тощим?

Балбес, дурак и балбес.

Говорили ему не лезть куда не просят!

Но следующего гостя он не ожидает точно. Правда ведь говорят – беда не приходит одна.

Разумеется, он не стучит – он никогда не стучался.

Мэй заходит в комнату тихо, подбирает полы ханьфу, перешагивает аккуратно через порог, даже ткань его одежд не шуршит. Он выглядит чуть более… Живым? Здоровым? Полным желания творить проблемы всем вокруг? Чем тридцать лет назад.

И в этом есть какая-то ирония: пока все люди стареют, Мэй только становится ярче и красивее. Может быть, разве что, стало больше седых волос на голове, но его это никогда не портило.

Мэй улыбается, поправляет подол ханьфу – белоснежного, с золотыми узорами, похожими на чешую, зябко ежится, напоминая, скорее, не дракона, коим он является – это Жильбер незамедлительно себе напоминает, чтобы не расслабиться, – а на маленькую замерзшую птичку.

– Ну и холодно у вас тут, – Мэй непосредственно улыбается. – Все уши отморозил.

– Надо было купить шапку.

Мэй задумчиво склоняет голову в бок.

– Нет, так некрасиво, все волосы бы в клочки превратились.

– Ты ни капельки не изменился.

– Ты тоже.

Жильбер хмыкает.

– Я теперь не юный мальчишка, которого можно использовать так, как тебе угодно.

– О, поверь мне, твоя глупость никак не связана с возрастом, впрочем, познакомившись с твоими воспитанниками, я склонен думать, что это болезнь, которая передаются по воздуху, потому что они такие же бестолковые, – Мэй закатывает глаза. – Я встретил девушку, с который ты прежний был бы ровесником, так вот, она невероятно умная и способная, – он насмешливо приподнимает брови на случай, если Жильбер не поймет, на что Мэй намекает.

– Я так и знал, что без тебя это не обошлось, – он зло стискивает зубы.

– Что именно?

– Смерть Чжоу Ханя.

– Ну… Это еще с какой стороны посмотреть, – Мэй подходит к столу и залезает на него, легко, ребячески подтянувшись на руках. – В целом, да, конечно, не будь меня, не было бы Поднебесной, колдовства в ней, жизни, впрочем, тоже, так что, конечно, я правда виноват в том, что Чжоу Хань умер там, но проморгал то, что он хочет умереть, только ты.

– Как будто тебе не было нужно, чтобы он умер. Так ты мог отомстить мне.

– Изначально я этого не хотел, – пожимает плечами Мэй. – Просто… Я подумал – ты сделал мне так больно, почему я не могу сделать больно тебе? Да и мальчишка этот… Было видно, как больно ему просто дышать воздухом Поднебесной, он помнил ее, но помнил другой, а тут увидел, как все поменялось, и понял, что ему больше некуда возвращаться. Это была маленькая жертва, он бы умер, а земля перестала плакать, получив то, что хотела.

– Я предупреждал Сунь Аня, – возражает Жильбер, но это просто Мэя смешит.

– Правда, что ли? И ты подумал, что этого достаточно? Они же оба – неприкаянные души, одно место потеряли, на другом так и не прижились, потому что кто-то оказался паршивым воспитателем, таким же паршивым, как и другом.

– Ты пришел сюда, чтобы рассказать, как сильно меня ненавидишь? Специально из Китая ехал? – удивляется Жильбер.

Мэй резко наклоняется вперед и зацепляет длинным острым ногтем прядь его волос, а потом улыбается – мягко и почти мечтательно.

– Все такие же кудрявые, а я всегда думал, что к старости волосы у вас становятся такими же прямыми, как у нас. Либо просто выпадают. А седина тебе идет, – и он совершенно бесстыдно подмигивает, будто не он пару минут назад сыпал обвинениями.

– Что тебе надо, Мэй? – от этого имени его пробирает холодом, будто далекий китайский ветер, гуляющий меж расщелин гор, пересчитывает ему все кости.

– Больше не Мэй, – качает головой тот.

– Что? – впервые с момента появления Мэя ему становится тошно на душе.

– Теперь меня зовут У Вэй, и я признаю только это имя, но тебе оно больше не принадлежит, и это главное.

– У Вэй, – заторможенно повторяет Жильбер. – Кто тебе его дал? Это как имя божества сухого русла реки?

– Подруга.

– Та несчастная, которую ты заставил бегать по своим полумертвым городишкам?

– Нет, другая.

– Умеешь же ты женщинам головы дурить.

– Этого не нужно, потому что они прекрасно знают, кто я такой и что мне было нужно. Потому что не все люди такие глупые, как ты, – Мэй… Нет, У Вэй пожимает плечами. Огонек свечи, стоящей рядом с ним на столе, колеблется, и в ее неровных отсветах на стене Жильбер видит драконьи рога, клыки и когти – все крючковатое, острое, жестокое. Раньше в тенях Мэя отражался сам Мэй, а не этот дракон. Неужели у той девочнки правда получилось ему помочь? Он сумел рассказать, что ему на самом деле нужно, и даже не проглотил язык, пытаясь придумать очередную чушь-обманку?

– Или, может быть, у тебя наконец-то проснулась совесть, – недовольно отвечает Жильбер. – Так что тебе надо-то?

– Ты не веришь, что я приехал просто, чтобы увидеть тебя? – глаза У Вэя мгновенно грустнеют, будто на озеро набегает тень, впрочем, это настроение едва ли держится хотя бы секунду, потому что потом он хищно улыбается, обнажая острые, будто заточенные, зубы.

– Разумеется, нет.

– И правильно делаешь! – соглашается У Вэй. – Понятное дело, я пришел, чтобы тебя убить, потому что, прости, но не в моих правилах оставлять в живых бесполезных людишек, которые и так знают слишком много.

– А зачем тогда вообще звал? Сразу планировал, что потом убьешь?

В этот раз У Вэй грустнеет чуть подольше.

– Ты правда не понял, что я искренне тебе доверял? – интересуется он. – Мне была нужна твоя помощь, и я ее попросил, а ты… Испортил даже то, что еще было хорошо! Знаешь, как больно мне было все эти годы?

– А знаешь, как было больно мне? – зло интересуется Жильбер. – Как я боялся, что эта твоя чертова магия что-нибудь со мной сделает?

– Вот видишь! Ты боялся за себя, а я боялся за Поднебесную, – разводит руками У Вэй.

– Разве в твоем случае это не одно и то же?

У Вэй весело хмыкает.

– Все же не совсем.

– Так что? Ты уже решил, как именно это сделаешь?

– Вообще-то да, – У Вэй слезает со стола и подходит ближе к нему. – У меня есть предложение.

– Я еще тогда понял, что сделки с тобой никогда ни к чему хорошему не приводят.

– Неужели ты настолько сильно чувствуешь вину, что отрицаешь, что наша дружба была хорошей, и ненавидишь Сунь Аня за то, что он так сильно на тебя похож? Что пытается спрятаться от мира, потому что однажды ты навредил ему настолько сильно, так, что уже не исправить? – удивляется У Вэй. – Я думал, ты сильнее.

– Что ты… – потерянно начинает Жильбер.

– А, уже не важно. Хочешь отрицать – отрицай, только знай, что своей ненавистью ты уничтожил и Сунь Аня, и Чжоу Ханя. Но, к счастью, у тебя есть добрый и великодушный я.

– И что же добрый и великодушный ты можешь предложить? – насмешливо интересуется Жильбер.

– Согласись отдать мне свою душу – и я попробую вернуть Чжоу Ханя. Считай, что так мы соблюдаем баланс – чтобы один… как у вас говорят? Воскрес, другой должен умереть. От этого всем будет лучше: Сунь Ань вернет Чжоу Ханя, ты, уже давно никому не нужный, поможешь ему в этом, да еще и вернешь свой долг за эти тридцать лет, – У Вэй улыбается, но в этой улыбке есть что-то не совсем искреннее, будто ему правда больно.

– Ты… Я правда навредил тебе? – решается спросить Жильбер.

– Это было ужасно. Но мне помогли, и сейчас мне уже все равно.

– Врешь, – неожиданно возражает Жильбер. Все же даже за эти тридцать лет он так и не разучился различать эмоции У Вэя – хрупкие, похожие на первый лед на реке, но вполне настоящие. Те, о существовании которых он даже сам мог не подозревать.

У Вэй смотрит на него удивленно и чуть испуганно.

– А какая теперь разница?

Жильбер долго крутит в голове этот вопрос. В общем-то, никакой. Сейчас уже поздно решать, кто кому и сколько раз сделал больно, как и пытаться это исправить. Он чувствует, как в душе все кипит и клокочет от злости на У Вэя, от раздражения на него, от страха, что копился в душе годами. Но одновременно он понимает, что на самом деле готов простить. Более того – он простил в момент, когда У Вэя увидел.

Он столько лет переживал, что У Вэй может его убить, что обрадовался, когда узнал, что тот правда пришел, чтобы это сделать.

– А как ты смог покинуть Китай?

– Оставил одну из своих костей своей подруге, которая приехала сюда вместе с Сунь Анем. Положил ей в карман, мне кажется, она только сделала вид, что не заметила, впрочем, она тоже сейчас злится на меня, так что, может быть, она надеется, что я здесь себе что-нибудь отморожу и умру, – У Вэй вымученно улыбается.

– И это будет заслуженно, – склочно отзывается Жильбер.

– Вероятно, да.

– Поэтому ты все еще хромаешь? – Жильбер не заметил этого сразу, но теперь видит, что У Вэй одну ногу подволакивает и, вероятно, из-за этого уселся на стол – по-своему эпатажно, но просто потому, что стоять ему было больно.

– Не все еще, я вылечился, но сейчас… Да. И поэтому давай уже заканчивать с вопросами, мне надоело тут стоять, – У Вэй скрещивает руки на груди, дует по-детски щеки, а Жильбер не выдерживает и все же коротко обнимает его.

Потому что скучал.

Потому что он скоро умрет – так не все ли равно?

– Вы ведь верите, что люди перерождаются, верно? – спрашивает он у У Вэя и, дождавшись, когда тот ошарашенно кивнет, продолжает, – тогда встретимся еще когда-нибудь потом, только обязательно дождись, вовремя собирай свои рассыпающиеся кости и только попробуй меня не найти.

У Вэй весело смеется и кивает.

– Хорошо, обязательно.

Ибо прах ты и в прах возвратишься, но Жильбер этого не заслужил.

* * *

Ван Сун глубоко вздыхает перед тем, как постучаться к Моргане. А потом еще раз. А потом вытирает руки о подол юбки и в третий раз его поправляет.

Юбка французская, купленная ей Сунь Анем во время атаки на магазины – ей казалось, она оббежала территорию, равную трем ее городкам, а Париж все не кончался. Там были платья, красивые рубашки, туфли, книги. Много людей, которые косились на нее с удивлением, но ей был откровенно все равно. Какая ей разница, что о ней подумают другие люди, если сейчас лично она безумно счастлива?

Изначально эта вылазка была осуществлена для того, чтобы Сунь Ань смог немного развеяться, но потом она сама втянулась и долго водила его везде, где только можно.

– Ты же хотела идти к Моргане? – беспомощно напоминал ей Сунь Ань, расплачиваясь в очередном магазине и смотря на стремительно худеющий кошелек.

– Успеем еще, и потом, должна же я быть самой красивой, когда к ней пойду?

– Ты и так самая красивая, – ворчал Сунь Ань.

– Мужчины не разбираются в женской красоте, – авторитетно возражала Ван Сун. – Я совершенно в этом уверена, у вас какие-то дикие и совершенно нелогичные стандарты красоты, но в целом, я уверена, что вы не способны понять, что прекрасна любая женщина, вы этого не понимаете.

– Хорошо, – покорно согласился он.

За этим занятием они провели всю первую половину дня.

Потом они посидели в каком-то кафе – Сунь Ань тоскливо съел кусок торта, а она заказала все, у чего ей понравились названия.

– Когда мы поедем дальше? – спросила она у Сунь Аня, а тот лишь пожал плечами.

– Не знаю… Я пока не готов. Это нормально?

Ван Сун пожала плечами.

– Да, почему же нет? Тебе все же тяжело.

– Раньше ты ругалась из-за моей нерешительности.

– А сейчас ты подкупил меня красивыми платьями, – и ей самой будто бы стало чуточку легче.

– Знаешь… У англичан есть легенда о короле Артуре, – неожиданно сказал Сунь Ань. – Я вспомнил про нее, потому что обещал отвести тебя к Моргане, хотя я все еще не понимаю, почему ты настаиваешь на том, чтобы я с тобой не шел, потому что без меня вы друг друга не поймете.

– Поймем. И разберемся, – хмыкнула Ван Сун. – Так что там с твоим королем Артуром? И Морганой?

– Это была колдунья из легенд о нем. А Артур умер, и похоронили его на волшебном острове, но хитро похоронили, так, чтобы он смог воскреснуть, если Англии однажды понадобится его помощь.

Ван Сун задумчиво кивнула.

– Получается, нам остается ждать, когда эта ваша Франция или Германия навяжут Поднебесной еще один противный договор, чтобы воскресить Чжоу Ханя? – неловко пошутила она.

Сунь Ань потерянно пожал плечами.

– Может быть, – по его щеке сползла одинокая слеза. – Но знаешь, я все еще жив и готов быть опорой Чжоу Ханю, пусть даже мертвому.

И вот сейчас Ван Сун стоит перед дверью в квартиру Морганы и была бы не против, если бы прямо сейчас случилось землетрясение, или что там еще обычно происходит во Франции? Локальная революция – и не пришлось бы встречаться с этой девушкой.

За мгновение до того, как она слышит шаги, ее руки касается чужая, и У Вэй шепчет ей на ухо:

– Спасибо тебе. Возвращайся, я буду ждать тебя дома.

А потом Моргана открывает дверь – сонная, в легком платье, с взъерошенными волнами волос, – и Ван Сун улыбается против воли.

– Здравствуй, – это она говорит на французском: единственное слово, которое она выучила, но Ван Сун почему-то уверена – пока что этого достаточно.

Потому что ее дом там, где есть женщины, которые в нее верят, и в которых верит она. И даже если она его покинет, чтобы все же добраться с Сунь Анем до Англии, или вернется обратно в Поднебесную, чтобы снова помогать мертвым находить свой путь, это никогда не изменится.

Эпилог

Тысячеликая героиня

– М

ожете, пожалуйста, повторить свое имя? – за регистрационным столом сидит совсем молоденькая девушка, может быть, лет двадцати – у нее большие глаза с ярким золотистым ободком вокруг зрачка, завитые, наверное, на бумажках волосы, крошечный кулон овальной формы на шее.

– Су Линь.

Наверное, этот кулон ей подарил ее любимый человек. Или, может быть, он достался ей от мамы, как самой Су Линь досталась подвеска в форме слезы.

– Отлично, готово, – девушка широко ей улыбается. – А почему вы вдруг решили приехать во Францию?

– Хочу попробовать кое-кого найти, – лицо девушки становится задумчивым, будто она не совсем понимает. – Прошу прощения, я учила французский, но без практики все равно сложно. Я просто захотела уехать. Не знаю, слышали ли вы, но в моей стране случилась революция… Императора свергли, новая жизнь вот-вот должна начаться, и я решила, что когда еще, если не сейчас.

– Когда же это произошло? – девушка удивляется, но скорее из вежливости, просто чтобы поддержать разговор.

– В этом году[42], представляете?

Девушка шокировано кивает, но взглядом уже ищет следующего человека в очереди, поэтому Су Линь встает, собирает свои бумаги и уходит.

Она сама толком не знает, зачем все же решила приехать в Париж. С логической точки зрения это было глупым, спонтанным решением, но почему-то, кажется, революция и правда подтолкнула ее к чему-то необдуманному и интуитивному. Как когда в мир только приходит весна, и ее запах пока лишь робко ощущается в воздухе и в том, как ноги утопают в подтаявшем снегу, а тебе уже хочется надеть летнее и начать счастливо бегать по улицам, ведь наконец-то станет теплее и легче.

Она читала, что Кан Тунби[43] уехала из Китая учиться в США, и подумала, что тоже может так сделать – потому что теперь может, потому что должно же то, за что Кан Тунби боролась, реализоваться. И женщины получат столько свободы, сколько могут взять – и сейчас она хватает эту свободу охапками и прижимает к груди.

Су Линь не знала, что на самом деле произошло тридцать пять лет назад – истории об этом рассказывали ей и мама, и отец, который изредка приходил в их дом, и… Су Цзяо.

С ней она познакомилась, когда ей было около пятнадцати – тогда они с мамой только уехали из их городка в другой, большой, и Су Линь долго, мучительно к нему привыкала: боялась потеряться, что с мамой что-то случится, что отец не сможет их тут найти. Он всегда находил, кстати, так что этот страх оказался беспочвенным – и в чужом городе, и когда Су Линь убежала в лес и потерялась там почти на неделю в свои десять, и когда ей исполнилось тридцать и она отправилась в Пекин искать… то ли работу, то ли просто себя.

В том городе было много рек – они, подобно венам, пронизывали весь город, накатывали на берега и с тех осыпалась земля, по ним сновали лодочки, а по вечерам казалось, что город отрывается от земли и лишь яркие золотые фонарики блуждают меж улиц.

Су Линь стояла на одном из мостов и смотрела на реку, когда к ней подошла женщина. Она была прекрасна – в длинном ханьфу, подол которого волочился за ней по земле, но не пачкался, голубом, расшитом какими-то блестящими камешками, на голове у нее был сложный и наверняка очень тяжелый убор – сплошные цветы, вензеля и камни, цепочки, качающиеся при ее шагах и нежно, певуче звенящие браслеты на руках и нежные узоры чем-то голубым и золотым на коже. Казалось, она сама была рекой – так плавно двигалась, так ласково говорила, такая неудержимая сила в ней ощущалась.

– Тебе здесь нравится? – спросила девушка, и Су Линь зачарованно кивнула. – Как тебя зовут?

– У Линь.

Девушка поджала губы – чуточку недовольно, чуточку задумчиво.

– Если я возьму тебя в ученицы, захочешь взять мою фамилию? Меня зовут Су Цзяо.

– А чему вы хотите меня научить?

Су Цзяо рассмеялась.

– Я должна была просто забрать тебя и сделать своей преемницей, но одна моя подруга попросила меня не быть такой жестокой, поэтому я просто спрошу – ты этого хочешь?

Ходить в таких же красивых платьях и казаться такой же умной и сильной? Да, конечно, Су Линь, точнее, тогда еще У Линь хотела. Она была молодой девчонкой, и не особо задумывалась, что означает этот вопрос.

Но потом, уже вспоминая этот момент, будучи старше, Су Линь поняла, что согласилась не только из-за красивого наряда той девушки. У нее с детства… Были проблемы с этим миром. Она воспринимала его слишком остро, видела вещи, которые не видела ее мать, ей снились сны о том, что случалось на несколько дней позднее. Ее руки всегда были ледяными. И в момент, когда ее нашла Су Цзяо, она понадеялась, почувствовала, что ее проблемы могут решить.

И раз для этого нужно было согласиться стать чьей-то ученицей и взять другую фамилию – что ж, хорошо, так она и сделает.

– Хочу.

– Отлично, тогда буду ждать тебя завтра на этом же месте. И протяни руку.

Когда Су Линь это сделала, ей на ладонь упал кулон в форме капельки или слезы.

– Это подарок от женщины, благодаря которой у тебя было детство, береги его, может быть, однажды пригодится.

С тех пор прошло много лет, и за день до того, как Су Линь села на поезд, Су Цзяо пришла к ней в последний раз. Она так и сказала – больше ты меня не увидишь, ты научилась всему что было нужно.

Су Цзяо выглядела печальной, но одновременно успокоенной, будто она правда сделала все что хотела и ей оставалось только уйти.

– А ты видела моего отца? – спросила Су Линь. – Он тоже… Не вернется?

– Думаю, так и есть. Наша империя пала, нам больше нечего хранить, но это не плохо, – Су Цзяо мягко ей улыбнулась. – Теперь у Поднебесной, или какое бы имя этой стране ни дали потом, есть ты, и этого достаточно. Неужели он с тобой не попрощался?

– Он сказал, что очень меня любит и что я самая сильная на свете, – Су Линь пожала плечами. – Обычно он так прямо не говорит, но это и не было похоже на прощание.

– О, учитывая его характер, это была самая похожая на прощение вещь, которую он смог бы сказать, – хмыкнула Су Цзяо.

– Хорошо, – покорно кивнула Су Линь. Она не знала, что должна чувствовать по этому поводу. Если она чему-то и научилась за эти годы, то отпускать. Как река, которая легко смывает с песка все следы – сначала было, потом нет, и это нормально.

Хотя, конечно, очень не хотелось их отпускать, но это была та часть ее чувств, которая еще принадлежала человеку, и ее тоже оставалось только принять.

А на следующий день она уехала в Париж.

Первым делом Су Цзяо идет в архив и просит газеты за 1876 год, в них она копается пару часов в попытках найти хоть какую-то полезную информацию, но находит только одну крошечную статью: «Уважаемый профессор истории и философии найден мертвым в собственном доме, известно, что он воспитывал и растил двух китайских мальчиков, один из которых также умер за две недели до этого происшествия, а второй пропал без вести».

Ван Сун рассказала ей примерно то же самое – господин Эр умер, а Сунь Аня она так и не смогла найти. Конечно, Су Линь подозревала, что это не вся существующая правда, но Ван Сун никогда ничего не говорила до конца: она была непростой женщиной, и Су Линь считала, что она тоже знает что-то… особенное, но подтвердить это случая не выпадало.

Ван Сун точно знала ее отца, но даже о том, насколько хорошо, Су Линь могла лишь догадываться, потому что скрытнее самой Ван Сун был только отец, и попытки разболтать его были похожи на попытки развязать тугой узел: попробовать можно, но ты себе все руки быстрее исцарапаешь, чем веревка хотя бы сдвинется с места.

Можно было попробовать найти Сунь Аня, и Су Линь ради этого и хотела приехать в Париж – просто потому, что ее до жути бесило это недоговаривание. Ей казалось, что отец даже революцию как-то ускорил, лишь бы пропасть поскорее и не отвечать на ее вопросы. Что же это за отцовство такое и ученичество у Су Цзяо, если ее в итоге все равно оставили у разбитого корыта?

Мама только повздыхала, но ехать не запретила. Сказала, что она такая же неугомонная, как и отец, поэтому хорошо, раз Су Линь так хочется, то пусть едет, она ее обязательно дождется обратно.

Ван Сун на заявление Су Линь об этом только хмыкнула, но возражать не стала.

– Раз тебе так хочется костями в этих поездах бесконечных трясти – езжай, – сказала она.

– Ну, сейчас же они удобнее стали, – улыбнулась Су Линь.

Впрочем, пусть Ван Сун и ворчала, но помогла выучить французский – не на очень высоком уровне, так как сама долго не говорила, пусть и прожила в Париже почти два года, но лучше, чем ничего.

Может быть, ей тоже было интересно, что случилось с Сунь Анем.

Когда Су Линь выходит из архива, уже наступает вечер – везде зажигаются фонари, на улицах каким-то необъяснимым образом становится еще больше людей. В городе терпкими горькими духами разлита тревога, Су Линь читала об этом – на Европу только нужно сбросить спичку, как все вспыхнет, и люди вокруг это явно чувствуют, куда-то торопятся, галдят, будто пытаются нажиться на все годы вперед, которых могут лишиться в любой момент.

Су Линь несколько минут крутит карту, пытаясь понять, где именно она находится, а потом идет в сторону Сите – правда, конечно оказывается, что по части улиц уже пройти нельзя, либо они чем-то завалены, либо на них выросли новые, явно незаконно построенные дома, но еще спустя какое-то время, когда солнце закатывается в небо, будто вспарывает его своим острым краем и от этого по облакам растекается горячее алое, она наконец-то доходит туда, куда ей нужно – к собору с одной из двух фотографий, увезенных Ван Сун из Парижа, с красивым, нежным названием: «Наша Госпожа».

На второй же были сама Ван Сун и незнакомая девушка с внимательным, задумчивым взглядом, которую Ван Сун называла Морганой, а Су Линь ей не верила, ведь разве могут настоящую женщину звать так, как зовут ведьму из легенд?

Некоторое время Су Линь стоит в полной тишине, даже не шевелится и старается не дышать, будто боится, что собор, который, как и говорила Ван Сун, оказался вырезанным из кружева, от этого может разрушиться. Она слышит, как шумит река за ее спиной и неспешно, по-черепашьи переваливается, катя свои воды куда-то дальше, как ветер треплет ее волосы и беспокойно дергает за подол, как в подошву ботинок упирается камешек с мостовой.

– Вам помочь? У вас что-то случилось? – слышит она голос за своей спиной, оборачивается и видит женщину – не сильно старше ее самой, с короткими темными – солнце уже скрылось совсем, и цвет опознать сложно, – волосами, в таких непривычных на женщине брюках и, кажется, в мужской, на несколько размеров больше, куртке. Она вся – невысокая, крепкая – улыбается внимательно, а в ее глазах сверкает свет от дальнего фонаря.

– Нет, у меня все хорошо, – вежливо отзывается Су Линь.

– Все равно будьте осторожнее, сами понимаете, нам, женщинам, не стоит одним по ночам ходить.

– Так вы же тоже одна.

– Теперь нас двое, – улыбается женщина и подходит ближе. – Я тоже люблю навещать его, знаете, кажется, будто он этого ждет – и радуется, когда видит постоянных посетителей.

– Я тут первый раз. И вообще первый день.

– Так вас тем более нужно проводить! Где вы остановились?

И в этот момент Су Линь понимает, что, в общем-то, нигде. Она была слишком занята блужданием по городу, чтобы подумать об этом.

– Пока что не решила.

– Тогда точно нужно помочь, – женщина протягивает ей руку. – Меня зовут Жанна. Жанна Белозерская. А вас?

И Су Линь впервые за день улыбается перед тем, как назвать свое имя.

Послесловие

Откуда начинается любой путь

Le monde est entre

Dans un nouveau millenaire[44]

Notre-Dame De Paris – Le Temps des Cathedrales

– Прошу прощения, – кто-то пихнул его в бок, вышло неприятно, но терпимо, чуточку щекотно, правда, ребра, пострадавшие еще около недели назад от падения с лестницы – понаставят на них корзин, а обычным людям страдай! – неприятно заныли.

Он что-то проворчал себе под нос, но вставать не стал.

– Прошу прощения! – настойчивее повторил голос. Пришлось приоткрыть один глаз – чтобы рассмотреть высокую девушку с кучей заколок в голове. Она была похожа на куст с облетевшими ветками – это казалось и смешным, и красивым.

– Чего вам? – хмуро спросил Хуай.

– Вы спите прямо на входе, подвиньтесь, – пояснила девушка.

– Ну так шла бы мимо, – проворчал Хуай, но лениво отползл в бок.

Девушка недовольно поджала губы, но спорить не стала, просто перешагнула через него, звеня камешками на заколках.

Уже когда Хуай хотел продолжить спать, она обернулась – легко, чуть пошуршав одеждой, и спросила то, от чего он весь покрылся мурашками:

– А вы зачем с горы сбежали?

У мурашек было несколько причин. Во-первых, самая простая – а как она могла понять, что он пришел с гор? Не написано же на нем, в конце концов! Да и едва ли ее учили читать. Во-вторых, более сложная – неужели она поняла, что Хуай чего-то боится? И как осознала, что ему судьбой предначертано жить в этих несчастных горах? Пришлось сесть, поправить волосы, осмотреть девушку уже внимательнее. Впрочем, это совершенно не помогло: рогов у девушки не выросло, черный проклятый дым под ногами не завился, роковая метка на лбу не проступила. Высокая, крепкая, впрочем, наверное, все-таки из богатой семьи, и это ощущалось не только в заколках, но и осанке, белых ручках, внимательной, вежливой улыбке – деревенские девчонки так не улыбаются.

– А как вы?.. – он запнулся и даже немного покраснел, увидев, как весело, насмешливо, девушка прищурилась.

– Так видно же, – сказала она так, будто это все объясняло. – Но маленьким духам нужно сидеть дома, – и подошла снова ближе, присела напротив него, легонько коснулась лба и убрала от него пряди. Хуай не переживал, что выглядит перед ней некрасивым – все же у «маленьких духов» были и свои секреты, например, всегда казаться людям прекрасными и очаровательными вне зависимости от того, как долго они спали на мешках у входа в постоялый двор.

Хуай даже руку поднял, чтобы перехватить руку девушки, но та ловко махнула ею, поднялась, покачнулась на цыпочках.

– Если расскажешь, что случилось, куплю тебе что-нибудь поесть, – пообещала она. – Что ты хочешь? То, что едят люди? Драгоценные камни? Или ты питаешься солнечным светом? – она явно над ним потешалась, но мозгов для того, чтобы придумать хороший ответ, у Хуая явно не хватало.

– Расскажу, если скажешь, как тебя зовут.

На эти слова девушка только улыбнулась шире.

– А маленький дух хитрый. Шэн Му.

Имя было красивым, нежным, похожим на перезвон ручейков в горах. Хуаю оно понравилось.

Потом он будет много корить себя за глупое, щекочушее где-то под небом желание пойти за ней, узнать, каким может быть мир, от женщины, от которой веяло силой и уверенностью в своих знаниях. Не стоило соглашаться, не стоило идти за ней, желания всегда приводят к беде, желание доказать женщине, что ты тоже чего-то стоишь – к двойной беде.

А пока он протянул к Шэн Му руку, и та вложила свою в его ладонь. Ее кожа приятно холодила, а на подушечках пальцев чувствовались мозоли, какие были у наставницы от меча.

– Вы умеете драться? – удивлённо спросил он.

– Конечно, – ответила она так, будто это было само собой разумеющимся.

Шэн Му уверенно повела его вперед: через торговые улицы, площадь, внешние ворота императорского дворца. Она не было императрицей, просто не могла ею быть, но уверенность, с которой та прошла мимо стражей, испугала Хуая: чем та была вызвана?

– Я сестра императора, – объяснила она.

– Вы умеете читать мысли? – так искренне удивился Хуай, что Шэн Му снова начала смеяться.

– По твоему лицу все прекрасно видно.

– А вас… Не будут ругать за все это?

– За что?

– Что вы идете во дворец за руку с незнакомым мужчиной.

– Так тебя никто не видит.

Точно. Он совсем забыл.

У него же нет настоящего имени. Только это «Хуай» – почти прозвище, данное наставницей, короткое словцо, брошенное посреди разговора, а не имя.

Шэн Му же уже побежала вперед, подобрав полы ханьфу, отпустив его руку. Там, в саду, куда она его привела, гулял совсем молодой мужчина. Тонкий, хрупкий, совсем как девчонка, совершенно не похожий на свою крепкую, уверенную в себе сестру. Волосы были собраны в смешной хвостик-кисточку, а руками он перебирал собранные цветы.

– Я скучала, – Шэн Му обняла его, совершенно не смущаясь, с вызовом окидывая взглядом телохранителя, неловко топчущегося недалеко. – Можете идти, в случае чего я сама защищу императора.

Юноша повернул голову в сторону Хуая.

– А это кто?

Про императора Хуай не слышал почти ничего. Люди судачили, но тихо, за закрытыми дверями, но даже если он успевал что-то услышать, то не понимал: кто все эти люди, чьи имена говорят шепотом? Что случилось с матерью императора? Что будет со страной, если он умрет? На горе все было просто: наставница жила столетиями и готовила свою преемницу, кто-то приходил, кто-то уходит, ничего не менялось. Так почему этих людей так волнует то, что с ними произойдёт?

– Это мой новый друг, – объясняет Шэн Му.

– Он дух?

– Да.

– Как его зовут?

– Хуай, но это плохое имя, надо будет найти ему другое, – покачала головой Шэн Му.

– А вас как зовут? – с вызовом спросил Хуай. Как же его злило, что этот дурацкий император делал вид, что его тут нет! Хотя явно видел!

Император ничего не ответил и развернулся, чтобы уйти. Рукой он задел руку Хуая, но даже не дёрнулся, наступил на подол ханьфу Хуая и пошел дальше. Вопиющая невежливость.

– Я хочу обратно.

– Нет, не хочешь, – покачала головой Шэн Му. – Просто тебя расстроил мой брат, но это нормально, он всех расстраивает.

– Даже вас?

– Особенно меня.

И Хуай остался во дворце. Шэн Му нашла ему комнату: недалеко от комнат слуг, но просторную и светлую, сами слуги шептались, но так и не поняли, зачем императорской сестре пустая комната. Хуай же пользовался тем, что его никто не видит, и развлекался: мешал крупы, дергал их за волосы, рисовал на лицах самых злых слуг красным. Шэн Му, конечно, сразу понимала, чьих это рук дело, но молчала. У нее своих дел было множество: через неделю после прибытия Хуай узнал, что она не просто красивая и сильная, а главнокомандующая императорского войска. Его это не удивило, зато, кажется, сильно удивляло всех остальных. Ее не любили, шепотки о ней бродили сквозняками по всему двору, ей советовали выйти замуж и не позорить семью.

– Небо не хочет, чтобы его сына защищала женщина! – ругался какой-то чиновник со сморщенным, будто сложенным из смятых листов бумаги, лицом.

– А вы лично с ним общались? – смеялась Шэн Му.

Хуай узнал многое об императоре и его сестре: что императора звали Хуан-ди, это было красивое, смешное имя, которое щекотало под небом и было похоже на нежные желтые цветочки, на которые садились бабочки, что он покорил столько земель и народов, что его, Хуая, гора теперь тоже принадлежит его государству, что ему подчиняются все: и люди, и духи, а его сестра следит, чтобы ничто в этих землях не выходило из-под контроля. Годы шли, вокруг них старели и умирали люди, государство все росло, люди обживали горы, долины, степи, на них вырастали домики – маленькие, красивые, сначала с прямыми крышами, потом, как людям стало невмоготу жить с любопытными духами – с изогнутыми концами, новенькая черепица на этих домах приятно хрустела под ногами, на улицах пахло благовониями, сахаром, смехом. Все вокруг старели, только сестра с братом нет.

Иногда они сбегали из дворца – все трое, смеясь, шушукаясь, и тогда Хуай почти верил, что он дружит с обычными людьми. Только вот он не дружил. И обычными людьми они не были.

Хуан-ди был столько же прекрасен, как и жесток, и каждый год ложился тенью, как уродливым шрамом на его кожу. Он объединил людей, во всех концах государства о нем бродили сказки как о самом мудром и самом прекрасном, и он правда был мудр и прекрасен – высок, с нежными чертами лица, с прядями волос, по-детски небрежно спадающими ему на лоб, со спрятанным в уголках губ смехом, с печалью в мрачных, чуть злых глазах, в которых на свету отражалась пролитая кровь, – но еще все чаще Хуай слышал крики в императорских темницах, все чаще замечал пропавших чиновников.

Шэн Му же была так же жестока, как и прекрасна. Она все чаще пропадала в военных походах, все чаще носила в руке обнаженный меч, все чаще с ее рук капала кровь, а из крови прорастали цветы, она громко смеялась, и этот смех прокатывался дорогим ковром по холодным кирпичам темниц, ее глаза горели, как и небо за ее спиной.

Но иногда, в самую стылую зимнюю ночь, когда воздух замерзал на склонах Куньлуня, они сидели на выступе, свесив ноги с края в ночную пустоту, передавали из рук в руки сосуд с вином и обсуждали блуждающие по двору сплетни. Что дочь Хуан-ди сбежала из дворца и ее видели на севере, называли богиней засухи, что один чиновник, совсем юный мальчишка, только сдавший экзамен, влюбился в одну из наложниц Хуан-ди, что в императорском саду завелись маленькие дракончики. Хуай их, кстати, видел. А еще знал, что этого чиновника казнят не позже, чем через месяц.

– А вот про тебя никаких сплетен нет, – смеялась Шэн Му. Неделю назад она сказала ему, что знает – скоро Хуан-ди умрет. Точнее, уйдет на небо и станет первым бессмертным, станет императором там, только разве это важно? Они-то знают, что небо никогда не отдает то, что прибрало в свои загребущие руки.

– И не надо, – качал головой в ответ Хуай. Про него нет сплетен, потому что никто не знает, что он существует. Говорили, у императора живет дракон, который помогает тому в управлении. Говорили, что император того дракона подчинил. Говорили, что под императорским троном зарыта одна из костей этого дракона. Говорили, что дракон помогает императору бороться с заговорами. Говорили, что, если прищурится, ночью можно увидеть, как этот дракон взмывает высоко в небо, но иногда это будут просто звезды.

Хуай знал, что это не сплетни – он был тем самым драконом из досужей болтовни наложниц и чиновников. Только вот никакой он не дракон и оставался рядом с императором, потому что сам хотел помогать: следил за порядком в мире духов, помогал даосам и шаманкам, защищал демониц, болтал с шаманками, бегал по горам и лесам, а потом рассказывал своему императору и своей военачальнице о том, что видел.

– Я хочу, чтобы ты в кое-чем нам помог, – продолжила Шэн Му. Ветер трепал ее распущенные волосы, и в этот момент она была так пронзительно прекрасна, что Хуай поцеловал бы ее, даже если бы через секунду его пронзили мечом и это было бы последнее, что он сделал. Конечно, он выполнит все, что она пожелает. – Брат умрет, и это неизбежно, мы все это знаем, умрет и воскреснет, только вот императором уже быть не сможет.

– У его величества столько сыновей, думаю, мы найдем достойного преемника.

– У него не будет магической силы, как же ему тогда защищать свое государство? – покачала головой Шэн Му. – Скажи, ты любишь эту страну, любишь ее императора?

Конечно, Хуай любил. Знал, что многие демоны и духи не любят, знал, что считают – раньше жилось вольнее и лучше, только разве можно было не любить императора – хрупкого, смелого, жестокого, прекрасного, который прямо сейчас тоже смотрел на него и в его глазах сияли звезды, а на рукавах текли реки? Как можно было не любить его страну – каждое дерево, каждую гору, каждый дом, где жили люди, также любящие императора? И каждый клочок земли, где были похоронены те, кто не любил.

Поэтому он кивнул.

– Поклянись, что будешь защищать эту землю и ее императора, – попросила Шэн Му.

– Конечно! – даже не раздумывая, кивнул Хуай. И ощутил, как по позвоночнику пробежала вспышка боли, будто он правда поцеловал Шэн Му, а та воткнула ему в спину меч.

Правда, поцеловала Шэн Му его первая – едва услышала ответ, приблизилась, улыбнулась нежно, ласково, совсем как та юная девушка, которую он встретил столько лет назад, коснулась губами его губ. А потом вонзила руку в его шею. Ей даже меч не понадобился, впрочем, наверное, за столько лет она просто срослась с ним, как император сросся с горами и реками своей страны, той, которую Шэн Му защищала.

– Тогда хранить тебе Китай тысячу лет, а потом тысячу лет по тысяче лет, – прошептала она. – Ты все-таки больше не маленький дух, начнешь стараться – и дракон из тебя неплохой выйдет, только для этого тебе придется из дворца уйти, делом заняться. А косточку твою я в залог возьму, чтобы точно обещание выполнил, одна косточка – одна оказанная помощь, береги их, – и рассмеялась. – Но я не такая жестокая, я знаю: даже Небеса умеют гневаться, а их игры смешнее и злее игр детей, потому как бы ты ни старался, однажды и нашей империи придется уйти. Сначала ты будешь разбитым, как Хуай, потом станешь временем, как Тянь, затем – сильным, как Ли, потом тебя назовут красивым, как Мэй, и когда придет черед твоего последнего имени – знай, твое время закончится.

– Какое? – прошептал Хуай, чувствуя, как по щеке щекотно сползает слеза.

– Не знаю, – улыбнулась Шэн Му. – Я же не предсказательница, Небо мне ничего больше не скажет, оно и так меня ненавидит за то, что я его обманула, и мне скоро тоже придет конец, впрочем, брата я все же переживу, а потом меня запечатают на горе и будут поклоняться, умоляя о помощи.

– Что это значит?

Шэн Му смеется.

– То и значит, – и ласково тыкает его в нос. – Я буду отводить души умерших в рай, покровительствовать морям, на моей горе будет вход в загробный мир, сделай шаг – и окажешься прямиком в нем.

– Мне нужно уйти прямо сейчас? – звучит так, будто он испугался, что окажется там прямо сейчас, но он прекрасно знает – теперь он не скоро окажется в загробном мире.

– Можешь, когда умрет брат.

Шэн Му отпустила его и положила руку с вырванной костью на одежды, пачкая их в крови. Хуан-ди нахмурился, но Хуай знал – раз не остановил, был согласен.

– Прости, – только и прошептал Хуан-ди. Вечно прекрасный император, ради которого Хуая заточили во дворце. Император, который умер через месяц, а потом пропал из гроба.

Император, которого Хуай, потом Тянь, а потом Ли и Мэй искал по всей Поднебесной. Сменялись династии, императоров запретили звать по именам[45], будто чтобы никто никогда не узнал настоящих их, Лао-цзы отправился на запад и записал там свое учение[46], Шэн Му заточили на горе Тай[47], а потом у этой горы похоронили Конфуция с его чувством долга и идеалом человека[48], не позволившему Хуаю уйти, спрятаться, демоны и духи спрятались в горах, к берегам подошли чужие корабли с громкими пушками, разрывающими кожу и кости. Реки несли по всей земле кровь убитых, впадали в другие реки, озера и моря, откуда-то начинались и бежали к новому началу, наращивая новые кольца после старых кризисов, год за годом, век за веком.

Император, которого У Вэй так и не нашел.

Примечания

1

Первая железная дорога в Китае появилась в 1875 году, ее под видом строительства конки проложила британская торговая фирма «Джардин, Мэтисон и Ко» от Шанхая до Усуна. Строительство велось без одобрения правительства династии Цин, и вскоре дорога была выкуплена и разобрана. Здесь и далее упоминаются перемещения героев на большие расстояния по железной дороге, по воде, в первую очередь они метафоричны, пусть и имеют под собой реальную основу. На карте таких дорог не найти, но их и не нужно искать.

2

Когда маньчжуры завоевали Китай, они принудили население носить косы: коса заплеталась на затылке или макушке, а у лба и на висках волосы выбривались. Когда тайпины начали восстание, они намеренно стали отпускать длинные волосы в знак неповиновения, за это их называли «длинноволосые» (чанмао).

3

Тянцзин – столица Тайпин Тяньго, государства тайпинов, расположившаяся в захваченном Нанкине.

4

В тайпинской армии действовало правило, по которому мужчины не могли вступать в брак, поэтому женщины в Нанкине жили в отдельном квартале, в который не допускали мужчин.

5

Лидер тайпинского восстания.

6

Китайские революционерки периода тайпинского восстания.

7

Она говорит о Цыси, та стала регентшей в 1861 году, за четыре года до того, как Сунь Ань покинул Китай. Цыси была наложницей при Сяньфэне, а при императоре Тунчжи, так как тот был слишком юн, стала регентшей и вдовствующей императрицей совместно с супругой Сяньфэна Цыань. В 1881 году Цыань умерла, и Цыси стала единоличной регентшей.

8

«Красный…

Цвет желания! Черный…

Цвет отчаяния!»

9

В 1692 году был издан указ, разрешавший обращать китайцев в христианство, Ватикан настаивал на том, чтобы новообращенные отказывались от своих прежних китайских верований, но запрета на эти верования добиться не получилось: один из папских посланников умер в тюрьме, другой был выслан.

10

Имеется ввиду договор 1844 года, заключенный по итогам первой опиумной войны.

11

Французский аналог «с глаз долой – из сердца вон».

12

Чэн-хуан – божество-хранитель города, должен был охранять горожан от разных бедствий, а еще отчитывался об их деяниях в загробном суде.

13

Наполеон III – президент Второй Французской республики в 1848–1852 годах, правитель Второй Французской империи в 1852–1870 годах.

14

Цитата Олимпии де Гуж, той, кто написала «Декларацию прав женщины и гражданки». В 1793 году была казнена по обвинению в контрреволюции: за то, что не поддержала радикализацию Французской революции в последние ее годы.

15

Армия восьми знамен – армия маньчжурской династии.

16

Имеются в виду те из чиновников, которые согласились служить маньчжурской династии за определенные привилегии.

17

Увэй – даосский принцип недеяния, отстранения от активной деятельности и вмешательства в жизнь, когда нет причин для действий.

18

Проститутки, актеры, служители тюрем и присутственных мест, мясники считались «подлыми людьми», им нельзя было: вступать в брак с «неподлыми», принимать участие в конкурсных экзаменах на ученые степени, занимать чиновничьи должности, покупать чины.

19

Ямынь – административное учреждение в дореволюционном Китае.

20

Сунь Укун – герой «Путешествия на запад», царь обезьян, один из трикстеров в мировой литературе.

21

Сунь Ятсен – революционер, основатель партии Гоминьдан и первый президент Китайской Республики. Анахронизм намеренный, как и с упоминанием Ватсона («Этюд в багровых тонах» впервые был опубликован в 1887 году).

22

Стратег периода Сражающихся царств (403–221 годы до н. э.), покровитель кожевенников и сапожников.

23

Вольная цитата из «Отверженных» В. Гюго: «На кладбище Пер-Лашез, около братской могилы, далеко от элегантного квартала этого города мертвых, далеко от всех фантастических памятников, которые в присутствии вечности выставляют напоказ безобразные моды смерти, в пустынном углу, у самой стены, под большим тисом, по которому вьется вьюнок, среди травы и мха лежит камень».

24

Изначально англичане не выступали против тайпинов и хотели использовать восстание для того, чтобы расколоть Китай. Была экспедиция в Нанкин, после которой был заключен договор между англичанами и Тайпин Тяньго, однако через несколько лет ситуация изменилась. По Тяньцзинскому договору 1858 года было оговорено право на торговлю Англии по реке Янцзы в случае, если Англия поможет освободить бассейн реки от тайпинов. Данный договор был утвержден в 1860-м году, после чего англичане начали активные действия. Поскольку тайпины не подозревали о том, что Англия больше не поддерживает обещанный нейтралитет, они не обстреливали судна, проходящие по Янцзы с английским флагом, а те везли маньчжурские войска и обмундирование в места, где шли бои.

25

Цинмин – день поминовения усопших в Китае. В 1976 году с поминовения первого главы Госсвета КНР Чжоу Эньлая начался протест против Банды Четырех и Культурной революции.

26

Духи-покровители – появились примерно к пятому веку, связаны с культом святых, когда мужчины и женщины обращались за дружбой и защитой к невидимым существам, мертвым людям.

27

Неполная цитата из «Гимнов» Синезия из Кирены (ок.365-ок.413).

28

Обряд выставления шаманки – использовался в случае долгой засухи для того, чтобы вызвать дождь; девушку выставляли в поле днем, под солнце, и там она и должна была стоять, пока дождь не начинался.

29

Дева Фекла – история о том, как была рождена сестра Макрина: ее мать вышла замуж поневоле, чтобы получить защиту после смерти родителей, не имела опыта в родах, но перед самими родами видела трижды во сне деву-мученицу Феклу, которая называла ее будущего ребенка Фекла. Роды прошли легко, а Макрина появилась на свет с уже сложившимся «я».

30

Отсылка на главного героя романа Стендаля «Красное и черное».

31

По Нанкинскому договору 1842 года свободно можно было жить и торговать в Кантоне, Шанхае, Амое, Нинбо, Фучжоу.

32

Имеется в виду революция 1848 года, которая завершилась отречением от престола короля Луи-Филиппа I и провозглашением Второй республики.

33

Имеются в виду тайпинское восстание и Вторая Опиумная война.

34

«Бык в фарфоровой лавке» – не китайская метафора, но вставлена она намеренно. На английском это звучит так: «a bull in a china shop», а в китайских магазинах торговали в основном фарфором – потому и был в лавке фарфора, ведь его так легко разбить из-за хрупкости. Метафора очень старая, раньше в ней фигурировал осел, а лавка была гончарной, но в XIX веке ее стали использовать для высмеивания контактов Англии и Китая: считается, что одной из вех развития этой метафоры было создание карикатуры о провале дипломатической миссии лорда Амхерста в Китае в 1816 году или, по другой версии, с отменой монополии Ост-Индской компании на торговлю с Китаем в 1834 году. Карикатура тоже вполне реальная, но из более позднего времени: это художник Луис Далримпл, газета The Puck (Нью-Йорк), выпуск 1898 года, подпись: «На что могут рассчитывать европейские нарушители спокойствия, если Англия не получит свободных портов в Китае».

35

Ван Фан – собирательное именование китайца.

36

Джон Булль – собирательный образ типичного англичанина.

37

Это 1853 год – река Хуанхэ изменила русло, и место впадения в море стало на 480 км севернее.

38

Имеется в виду традиция трижды просить душу, чтобы она вернулась в тело. Если она не отзывается поле третьего, считается, что человек действительно умер.

39

«Быть свободной

И выбирать свой путь

Без проклятий

И без запретов».

40

Тайпин Тяньго – название государства тайпинов. В ходе восстания они разрушали буддистские и даосские храмы, так как считали, что христианство должно победить другие религии, при этом, конечно, христианство тайпинов не было христианством в прямом понимании, это было соединение самого христианства и китайских верований, например, божество Шанди они считали Богом-отцом, а своих предводителей Хун Сюцюаня и Ян Сюцина – его сыновьями, а третьим сыном был Иисус Христос.

41

Она не началась, это был предлог для Франции вступить во вторую опиумную войну в 1857 году: убийство миссионера в Гуанси.

42

Имеется в виду Синьхайская революция 1911 года, в результате которой была свергнута маньчжурская династия, разрушена империя Цин и провозглашена республика.

43

Кан Тунби – китайская суфражистка, дочь реформатора эпохи Цин Кан Ювэя (который, помимо всего прочего, выступал за отмену традиции бинтования ног); стала первой китайской женщиной, поступившей в Барнард-колледж и окончившей его в 1909 году по специальности «журналистика».

44

«И мир вошел

В новое тысячелетие».

45

Императоров звали по девизам правления, а не по именам.

46

Имеется в виду история о том, что под конец жизни Лао-Цзы отправился на запад и по просьбе начальника пограничных застав изложил свои идеи в «Даодэцзин».

47

История Шэн Му – вольный пересказ легенды о дочери божества и богини горы Тайшань Бися Юаньцзюнь (Шэн Му – одно из ее имен), это была богиня, которую в даосизме создали для противостояния распространяющимся культу Гуань-инь (а она и была проводницей душ в рай), но в итоге их культы слились в один.

48

Идеал совершенного человека по Конфуцию (цзюнь-цзы): гуманность и чувство долга.

Content

Анна Рябинина
Журавли летят на запад

Пролог Смерть

Глава 1 Отправление

Глава 2 Красное, белое, черное

Глава 3 Кому достаются ритуальные деньги

Глава 4 Современные методы перевозки душ

Глава 5 Вдвоем с Парижем

Глава 6 Горше железа, слаще слез

Глава 7 Когда Персефона покидает мать

Глава 8 И земля будет рыдать

Глава 9 Птицы, запертые в клетку

Глава 10 Если озера идут трещинами

Глава 11 Как жениться на мертвой

Глава 12 Те, кого ждали дома

Послесловие Откуда начинается любой путь

Примечания