Наталья Елецкая

Таёжный, до востребования

© Наталья Елецкая, текст, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Часть первая

1

Я как раз думала об отце, когда зазвонил телефон. Резкая трель взорвала тишину, заставив меня вздрогнуть.

Оставив чашку с недопитым чаем на подоконнике распахнутого в теплый июньский вечер окна, я поплелась в коридор, не испытывая желания говорить с кем бы то ни было. Телефон надрывался, словно от того, сниму ли я трубку, зависела моя дальнейшая жизнь.

О том, что так оно и есть, я в тот момент не догадывалась.

– Привет, солнышко.

– Привет, пап.

– Ты уже вернулась с дежурства? Или у тебя сегодня ночное? Вечно путаю твое расписание.

– Сегодня я отдыхаю, а завтра заступаю в вечернюю смену.

– Может, заскочишь перед больницей? Есть разговор.

– Да, я тоже хотела с тобой поговорить…

– Что-то случилось? – встревожился отец. – Хочешь, приезжай прямо сейчас.

– Это терпит до завтра.

– Ну хорошо. Как дела у Матвея? Как его диссертация?

Мои пальцы инстинктивно сжали трубку. Прежде чем ответить, я расслабила руку, испугавшись, что физическое напряжение передастся голосу, отец это почувствует и примчится на ночь глядя, а этого мне совсем не хотелось.

– У него всё хорошо, пап. Диссертация продвигается.

– Вы, кажется, планировали в июле поехать в отпуск?

– Это еще не точно. Матвея могут не отпустить с работы.

Пора было заканчивать разговор. Я ненавидела лгать, особенно близким людям и особенно – отцу. Я еще не успела свыкнуться с фатальными изменениями в своей такой налаженной, безоблачной, счастливой жизни. Слишком неожиданно все произошло.

Пауза затягивалась; я не знала, что сказать, но медлила вешать трубку. Почувствовав мою напряженность, отец произнес нарочито бодрым голосом:

– У меня завтра заседание кафедры, но после пяти я дома.

– Тогда я приеду к шести.

Прежде чем вернуться в комнату, я немного постояла в прихожей, вслушиваясь во вновь наступившую тишину, которая больше не была уютной.

Эта тишина сулила одиночество и душевную боль. Я была готова к тому, что за периодом отрицания и гнева последуют самые тяжелые стадии – депрессия и принятие. Правда, существовала еще промежуточная стадия – стадия торга. Но торговаться мне было не с кем, разве что с самой собой. Однако мысль о том, что мы с Матвеем могли бы договориться, ничего, кроме отвращения, не вызывала.

Я привыкла считать эту тесную квартирку, расположенную на последнем этаже панельного дома в Калининском районе, своей, хотя прожила здесь немногим более четырех лет. До того, как я основательно потрудилась над ее интерьером, это была аскетичная холостяцкая нора, доставшаяся Матвею от покойной двоюродной бабки. Будучи одинокой, она прописала его фиктивно, чтобы квартира после ее смерти не отошла государству. Матвей, на тот момент студент третьего курса, появлялся у нее два-три раза в год, когда нужно было что-то починить, прибить или передвинуть, а сам жил с родителями в большой коммунальной квартире возле Александро-Невской лавры.

Последние четыре года я каждое утро (или вечер, если выпадало ночное дежурство) садилась в переполненный автобус, доезжала до Финляндского вокзала, спускалась в метро, ныряла в вагон поезда красной ветки, а потом шла пешком от площади Восстания до больницы имени Куйбышева[1].

Ирония заключалась в том, что до замужества я жила с отцом на углу улиц Жуковского и Маяковского, в пяти минутах ходьбы от больницы, в которую смогла устроиться только потому, что на последнем курсе мединститута вышла за Матвея. Тем самым я, по меткому выражению одной из одногруппниц, убила сразу двух зайцев: заполучила перспективного мужа и избежала распределения в глухомань. Матвей, ведущий специалист НИИ радиоаппаратуры, был рад, что уберег жену от суровой жизни на периферии. Вузовская комиссия по распределению вошла в мое положение, хотя в том году Ленинград не испытывал потребности в молодых врачах; один из членов комиссии подыскал мне должность интерна в Куйбышевской больнице. К тому времени я уже переехала к мужу на Замшину улицу, и мы немало посмеялись над таким вывертом судьбы: стоило перебраться на другой конец города, чтобы, спеша на работу, каждый день проходить мимо своего прежнего дома.

Мама умерла, когда мне было четырнадцать. Мы с отцом говорили именно так – умерла, хотя на самом деле ее убили.

Убийцу так и не нашли. Мама не дошла до арки, ведущей в наш двор-колодец, всего каких-то тридцать метров. Она возвращалась поздно вечером от подруги, переживавшей тяжелый, с дележом детей и имущества, развод. Мама, психотерапевт с шестилетним стажем работы в больнице им. Кащенко, поддерживала подругу как могла. Они с отцом условились, что он встретит ее на углу, но то ли он вышел из дома позже, то ли мама доехала на метро быстрее, но только живой мы ее больше не видели. Маму ударили по голове чем-то тяжелым, отняли сумочку и сорвали норковую горжетку: она следила за модой и всегда одевалась очень хорошо. Следователь сказал, что ее, вероятно, вели от метро. Если бы удар пришелся чуть левее и ниже, мама получила бы сотрясение, потеряла бы много крови, но осталась бы жива. Но ей не повезло.

Все эти годы отец не переставал винить себя за то фатальное промедление. Мы никогда не говорили с ним об этом, условившись не тревожить память о маме бесплодными сетованиями на тему «Что было бы, если…». Но тяжкое бремя вины наложило на отца неизгладимый отпечаток.

Даже спустя несколько лет он так и не оправился от горя. Он больше не смеялся. Улыбнуться мог, но улыбались только губы – глаза оставались потухшими. Каждый раз, когда отец смотрел на меня, я понимала, что на самом деле он видит маму: мы были очень похожи. В двадцать лет я фактически стала ее копией. Маме было двадцать, когда она встретила отца.

После похорон меня хотела забрать к себе тетя Поля, мамина старшая сестра, жившая в Луге. Мне нравились тетя Поля и ее муж дядя Олег; я часто гостила у них на летних каникулах. Но отец меня не отдал. Он сказал тете Поле, что я – единственное, что у него осталось после Марины. Так и сказал, словно я была неодушевленным предметом. Но я на него не обиделась.

Декан филологического факультета предоставил моему отцу, профессору кафедры истории зарубежных литератур ЛГУ, бессрочный отпуск по семейным обстоятельствам. До того, как нас с отцом постигла трагедия, я жила беззаботной жизнью. Вступила в комсомол, вела общественную работу, сдавала нормы ГТО и опекала одиноких пенсионеров-блокадников. Чтобы хоть как-то отвлечь меня от горя, директор школы выделил мне путевку на две смены в пионерлагерь «Орленок». Я поехала без всякого желания, только чтобы дать отцу передышку от необходимости видеть меня изо дня в день, когда он так хотел остаться наедине со своим горем.

Через несколько месяцев отец вернулся к работе. Вокруг него постоянно вились симпатичные студентки. Я боялась, что рано или поздно он женится на одной из них, но этого не произошло. Отец продолжал хранить маме верность, хотя возможностей создать новую семью у него было предостаточно. Я научилась вести домашнее хозяйство. Отец был совершенно неприхотлив в быту. Все, что ему было нужно, – свежие рубашки в шкафу и суп в холодильнике.

Как и большинство обитателей Центрального района, мы жили в коммунальной квартире.

С соседями нам повезло: один, вахтовик-полярник Слава, круглый год проводил в Арктике, появляясь дома короткими наездами, а второй, одинокий пенсионер дядя Коля, относился к моему отцу как к сыну, а ко мне – как к внучке, которой у него никогда не было. О том, насколько неприятной может быть коммуналка, я знала благодаря школьным подругам, к которым часто заходила после школы, чтобы вместе сделать уроки или подготовить стенгазету. Чего я только не насмотрелась! Пьяные драки, семейные дрязги, буйные помешательства, ругань соседей, рев грудничков, графики посещения уборной… Тем приятнее было возвращаться домой, в свою уютную комнатку, смежную с папиным кабинетом, который одновременно служил ему и спальней, и столовой – и гостиной, когда к нему приходили друзья или сослуживцы.

Отец не сомневался, что я пойду по его стопам: поступлю в ЛГУ и стану филологом. Я разделяла его страсть к литературе (не только зарубежной, но и отечественной), и к окончанию шестого класса прочла все тома, которыми были забиты полки наших книжных шкафов, не считая постоянно обновляющихся книг из школьной и районной библиотек. Поэтому отец был весьма удивлен, если не сказать – поражен, когда я сообщила ему, что подала документы в мединститут. Несомненно, его это неприятно задело.

Надо отдать отцу должное: он не пытался меня отговорить. Дело было не в том, что он уважал меня как личность и ни в чем не ограничивал мою свободу; скорее он понадеялся на то, что я или провалю вступительные экзамены, или, если все же поступлю, уйду после первого курса, не выдержав испытаний анатомичкой. Я снова сильно его удивила, сначала поступив, а потом и втянувшись в учебу. Даже анатомический театр не отвратил меня от выбранного поприща. Не пугало меня и то, что учиться предстоит шесть лет, не считая интернатуры и ординатуры, если в дальнейшем я решу уйти в науку.

Отец, вначале не понимавший моего увлечения медициной, в конце концов убедился в серьезности моих намерений и гордо демонстрировал меня друзьям и коллегам, когда те приходили к нам домой, как демонстрируют посетителям зоопарка редкостный экземпляр заморской птицы. Мамины гены оказались сильнее отцовских. Она ведь тоже была врачом, только врачевала души.

С Матвеем мы познакомились в палате интенсивной терапии.

Его отец, мой будущий свекор, попал в автомобильную аварию, и его привезли в НИИ скорой помощи, где я проходила практику, с черепно-мозговой травмой, переломами ребер и подозрением на перелом позвонка грудного отдела. Последнее, к счастью, не подтвердилось, но он пробыл на отделении неврологии достаточно долго, чтобы Матвей успел в меня влюбиться и добиться взаимности. Спустя шесть месяцев мы поженились.

Мой отец понимал, что рано или поздно я его покину. Он и хотел, чтобы я устроила свою личную жизнь, и боялся этого. Боялся не столько того, что останется один, сколько того, что мой брак может оказаться несчастливым. Матвей расположил его к себе тем, что имел серьезную специальность, жил отдельно от родителей и был заядлым спортсменом, а на знакомство с потенциальным тестем принес бутылку марочного коньяка десятилетней выдержки.

Все мои бывшие одноклассницы уже были замужем (некоторые даже успели развестись); мне исполнилось двадцать три, а этот возраст считался почти критическим для девушки; и все же, когда Матвей сделал мне предложение, я согласилась не сразу.

Не то чтобы я сомневалась. Я любила Матвея и знала, что мое чувство взаимно. Мне нравились его взрослость (он был на восемь лет старше), серьезное отношение к жизни, устремления и характер. Он не был моим первым мужчиной, но именно он открыл для меня всю полноту физической близости. Мы отлично смотрелись вместе: Матвей – высокий широкоплечий брюнет с обаятельной улыбкой, и я – миниатюрная, русоволосая, голубоглазая, как говорила тетя Поля – «кукольная». Родственники и друзья не сомневались, что мы станем прекрасной парой.

Тем не менее что-то помешало мне сразу ответить «да».

Я привыкла взвешивать за и против, прежде чем принимать серьезные решения. Девять лет без матери приучили меня к осторожности, возможно потому, что я не получала от отца той поддержки, которую могла бы оказывать мне мама, если бы осталась жива. Безусловно, отец делал все возможное, чтобы я не чувствовала себя обделенной вниманием и заботой, но он при всем желании не мог заменить взрослеющей девушке мать; между нами не было и не могло быть той откровенности, которая возможна только между двумя самыми близкими женщинами.

Я не видела смысла уходить от одного мужчины к другому, точно так же не способному понять и развеять мои страхи перед грядущей взрослой жизнью. К тому же приближалась сдача госэкзамена, поэтому все свободное от вузовских занятий время я проводила за письменным столом, заваленным конспектами и пособиями. Свадьба означала не просто регистрацию в загсе, но и обязательное двухдневное отмечание с родственниками с обеих сторон до седьмого колена; от одной этой мысли у меня начиналась паника.

Однако Матвей, твердо решивший сделать меня своей женой, проявил завидное терпение и настойчивость. Он пообещал, что, если я не захочу, никакой свадьбы не будет: мы просто распишемся, и я продолжу готовиться к госэкзамену. Решающим аргументом (о котором я не подумала, хотя это лежало на поверхности) оказалось вполне обоснованное опасение Матвея, что если на момент получения диплома я останусь незамужней, то к осени могу оказаться за тысячу километров от Ленинграда, в глухом сибирском поселке или в калмыцкой степи, с гарантированной потерей ленинградской прописки. Матвей, накрепко связанный со своим НИИ солидной зарплатой и серьезными обязательствами, при всем желании не смог бы со мной поехать, а это означало трехлетнюю разлуку с неопределенным будущим.

И я сдалась.

Мы скромно расписались, так же скромно посидели с родителями в кафе, и на следующий день я перебралась к Матвею. Как он и обещал, для меня ничего не изменилось: я усиленно занималась, великодушно освобожденная новоиспеченным мужем не только от бытовых дел, но и от всего остального, на что он был вправе рассчитывать. Когда я получила диплом и вопрос о моем трудоустройстве решился положительно, мы на три недели уехали в Сухуми: жили в санатории, купались в море, гуляли по кипарисовым аллеям, объедались фруктами, пили молодое вино и не могли друг от друга оторваться.

Мы договорились пока не заводить детей. Моя интернатура означала сменные дежурства, физическое и эмоциональное напряжение, ответственность за человеческие жизни и усиленную наработку практического опыта. После окончания интернатуры я планировала остаться в больнице на должности штатного врача, а для этого требовалось всю себя отдавать работе. Матвей меня поддерживал. Я заверила его, что не стану тянуть с беременностью, чтобы избежать статуса старородящей (которым клеймили всех рожениц старше двадцати шести), хотя, на самом-то деле, не представляла себя в роли матери.

Постепенно я обустроила квартиру на Замшиной улице по своему вкусу. Я не любила шить и вязать, как мама, однако при помощи разных красивых вещиц, добытых в основном в комиссионках, смогла добиться уюта, к которому привыкла в родительском доме.

Мы с Матвеем были счастливы четыре года и три месяца, пока не случилось событие, вновь, как и тринадцать лет назад, перевернувшее мою жизнь с ног на голову.

2

Я открыла дверь своим ключом, вошла в прихожую и вдохнула привычные с детства запахи. Пахло пылью, нафталином и полиролью для мебели, и над всем этим витал флер туалетной воды отца, которую ему привозил из-за границы его друг, работавший в торгпредстве.

Темный коридор, заставленный громоздкой мебелью, уходил влево, тянулся мимо комнат соседей и возле туалета заворачивал к кухне. Справа коридор был коротким и вскоре упирался в нашу дверь; я по привычке говорила «нашу», хотя формально это было давно не так.

Я взялась за ручку двери, когда она неожиданно распахнулась. Отец, явно спешивший, едва на меня не налетел.

– Зоя! – воскликнул он. – Разве уже шесть?

– Без четверти. Я принесла эклеры.

– А я шел на кухню ставить чайник. Здравствуй.

Отец обнял меня, поцеловал и вгляделся в мое лицо:

– Выглядишь усталой. Много работаешь?

– Приходится. Коллега ушла в декрет, ее нагрузку распределили между врачами отделения.

– Но ты хотя бы высыпаешься?

– Конечно, пап, не переживай. Давай я поставлю чайник?

– Нет-нет, я сам. Проходи, располагайся.

Гостиная – просторная, с эркерным окном и лепниной на потолке – больше не служила отцу ни кабинетом, ни спальней. Он теперь работал и отдыхал в смежной комнате, которая раньше была моей. Туда перекочевали его письменный стол, кресло и японская печатная машинка Brother deluxe, которой отец очень дорожил. Окно той комнаты выходило не на шумный двор-колодец, а на глухую стену соседнего дома, поэтому там одинаково хорошо и работалось, и спалось, хотя вид из окна оставлял желать лучшего.

В 1944-м осколок немецкой гранаты раздробил отцу правую кисть; два пальца – большой и указательный – пришлось ампутировать. Вернувшись после войны на последний курс института, с которого его призвали на фронт, отец обучился слепой машинописи, чтобы не переучиваться на левшу. С тех пор он печатал не только все свои лекции, статьи и официальную корреспонденцию, но и личные письма, которые подписывал не без самоиронии: впечатывал фамилию и инициалы и рядом ставил чернильный крестик, делая его намеренно искривленным, хотя умел неплохо управляться с ручкой при помощи двух средних пальцев.

Я поставила коробку с эклерами на стол, где уже стояли чашки, заварочный чайник и вазочка с печеньем, прошлась по комнате, выглянула в окно, села на диван и попыталась успокоиться. Сердце колотилось, ладони вспотели. Меня тяготил предстоящий разговор, я боялась реакции отца, не хотела, чтобы он меня жалел. Если б можно было этого избежать, я бы с радостью ухватилась за любую возможность. Но мой измученный мозг так ничего и не придумал. Ко всему прочему мне предстояло уложиться в определенные временные рамки, поскольку через два часа я заступала на суточное дежурство.

Отец принес чайник. Я разлила чай, выложила пирожные, спросила, как отец планирует провести предстоящий отпуск, как продвигается его монография, есть ли новости о переиздании учебника. Он отвечал рассеянно, его мысли были заняты чем-то другим.

Наконец беседа себя исчерпала. Повисла пауза. Я машинально ела эклер, не чувствуя вкуса, собираясь с силами словно перед прыжком в ледяную воду, мысленно репетируя первую фразу, после которой пути назад уже не будет.

Мы заговорили одновременно.

– Пап, я хотела тебе сказать…

– Солнышко, у меня для тебя новость…

Отец улыбнулся и поощрительно кивнул:

– Говори.

– Мы с Матвеем разводимся.

– Что? – Он недоуменно нахмурился. – То есть как – разводитесь?

– Ну как люди разводятся? Подают заявление, потом являются в назначенное им время и…

– Я не это имел в виду! – Отец яростно взъерошил свою густую шевелюру, вскочил и принялся быстро ходить по комнате, бросая на меня растерянные и сердитые взгляды.

В свои пятьдесят семь он был по-прежнему красив и выглядел на несколько лет моложе. Высокий, с внушительной фигурой, посеребренными сединой темными волосами и такой же бородкой, всегда аккуратно подстриженной, он походил на Хемингуэя: не хватало только свитера с грубым воротом и трубки во рту. Студентки и аспирантки ходили за ним табунами, что вызывало у сослуживцев отца завистливые насмешки и не всегда приличные комментарии. Изуродованная кисть нисколько его не портила, наоборот – придавала мужественности и напоминала о героическом прошлом, особенно в День Победы, когда он надевал китель со всеми орденами.

Сдержанный и немногословный, отец, тем не менее, был душой компании. Он не переносил недалеких, пошлых, ограниченных людей и не желал иметь с ними ничего общего. Он дружил с поэтами, переводчиками, филологами, журналистами-международниками… Литература и русский язык были его страстью – страстью сдержанной, как он сам, но не проходящей, с годами становившейся только крепче.

Я знала, что причиню отцу боль, но не ожидала, что он настолько рассердится. Остановившись посреди комнаты, он скрестил руки на груди и, раздувая ноздри, свирепо спросил:

– Это что еще за глупости?

Я растерялась и не сразу нашлась с ответом.

– Ты ведь не всерьез это сказала, признайся? – Отец наклонился и заглянул мне в глаза.

Я отвернулась, не в силах выносить его пытливого взгляда, и пробормотала:

– Мы больше не живем вместе. Уже неделю. Матвей временно перебрался к родителям.

– Не драматизируй. Вы просто поссорились. – Отец придвинул свой стул к моему, сел и успокаивающе положил руку мне на плечо. – Мы с твоей мамой тоже ссорились. Но потом всегда мирились. Вы тоже помиритесь. Вам просто нужно остыть, и…

– Ты ей изменял?

– Что? – Отец не сразу понял суть вопроса и возмутился: – Как ты могла такое подумать? Я никогда даже не… – Он осекся, пораженный догадкой. – Ты хочешь сказать, Матвей…

Я кивнула и стиснула зубы, пытаясь удержать слезы. Я была уверена, что уже все их выплакала; перед тем, как выйти из дома, я выпила столько валерьянки, что за мной должны были увязаться все бродячие коты Ленинграда. Но стоило мне заговорить о предательстве Матвея, как хрупкая защитная стена, возведенная мною в попытке убедить себя, что ничего страшного не произошло, моментально рухнула.

– Ты точно знаешь? Или предполагаешь? Потому что если это только подозрения…

– Он сам сказал.

– Матвей? – изумился отец. – Сам признался?

Я кивнула и все-таки расплакалась.

Отец протянул мне носовой платок и подождал, пока я высморкаюсь и приведу лицо в порядок. Потом налил воды в стакан и заставил выпить.

– Теперь рассказывай. Только без эмоций. Я совершенно теряюсь, когда женщина плачет.

– У Матвея роман с коллегой. Это не просто интрижка на стороне… Все гораздо серьезней.

– Он хочет уйти к ней?

– Он должен уйти. – Я выдержала паузу в надежде, что отец сам поймет, но он недоуменно смотрел на меня, и я выложила последний козырь: – Она ждет ребенка.

– От Матвея?

– Ну а от кого еще, пап!

– Так, – отец снова принялся расхаживать по комнате, – а она, эта коллега, не замужем?

– Не только не замужем, но еще и дочь замдиректора НИИ радиоаппаратуры.

– Тогда у Матвея действительно нет выхода. Он – кандидат в члены партии, пишет диссертацию и его карьера зависит…

– Ты что, его оправдываешь? – возмущенно перебила я.

– Ни в коей мере. Я просто констатирую, что он должен развестись и жениться на этой девушке. Дело даже не в том, что она – дочь замдиректора. Ребенку следует родиться в полной семье. И раз уж так сложилось, что у вас нет детей…

– Вот именно! – Я задохнулась от нового приступа слез. – Он меня предал! Мы договорились, что я не стану беременеть, пока не определюсь с ординатурой. Он уверял, что и сам не спешит становиться отцом, поддерживал мое стремление стать опытным специалистом. Я верила ему. Я верила ему! – истерически выкрикнула я, позабыв о том, что отец терпеть не может мелодрам.

В другое время он, несомненно, осадил бы меня, заставил взять другой тон, но сейчас просто отошел к окну и повернулся ко мне спиной, ожидая, пока я успокоюсь.

В такие минуты я ненавидела его холодность, граничащую с нравственной жестокостью.

В такие минуты я жалела, что погибла мама, а не он.

Мне, как никогда, нужна была его поддержка. Пусть он ничем не мог помочь фактически – достаточно было теплых слов, объятий, участливого взгляда; но даже на это я рассчитывать не могла. Отец и раньше не был склонен к сантиментам, а после смерти мамы совсем закрылся эмоционально. Мои слезы действовали на него как красная тряпка на быка: вместо того, чтобы посочувствовать, он, наоборот, злился. Я могла сколько угодно на него обижаться, но это ни к чему бы не привело. Проще было не лить слезы по пустякам, однако измена мужа и грядущий развод к пустякам не относились.

– А чего хочет сам Матвей? – неожиданно спросил отец. – Он твердо намерен развестись и жениться на той девушке? Или надеется как-то исправить ситуацию – конечно, при условии, что ты его простишь?

– Я не собираюсь его прощать и не понимаю, как это можно исправить.

– Зоя, ты врач, и прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

Прямолинейность отца меня покоробила, но разговор был такого рода, что не предполагал иносказаний или завуалированности.

– Матвей хочет жениться на этой Гале, – сухо сказала я. – И ребенка он тоже хочет. Действительно хочет, а не потому, что в противном случае получит неприятности на работе или не сможет вступить в партию. Он надеется, что я не стану жаловаться в профком или пытаться как-то еще ему навредить. Вначале у меня была такая мысль, я очень на него разозлилась, но сейчас… – я покачала головой. – Сейчас я уже ничего не хочу. Только чтобы все поскорее закончилось.

– Значит, ты вот так просто сдашься? Не станешь бороться, не попытаешься его удержать? Неужели ты совсем его не любишь?

– Именно потому что люблю, я не стану этого делать. Если Матвей предал один раз, он может предать снова. Я не хочу жить в постоянном страхе, контролировать его, пытаться подловить на лжи… – Я остановилась, чувствуя, что закипаю, и добавила более спокойно: – В общем, я подаю на развод.

– Матвей оставляет тебе квартиру, а сам будет жить у родителей?

– Нет, он перебрался к ним временно, пока мы не решим квартирный вопрос. Ты ведь знаешь, у его родителей всего одна комната.

– Но ваша квартира совсем крошечная. При размене вам в лучшем случае достанется по комнате в коммуналке на самой окраине города. И то с доплатой.

– Мы не будем ее разменивать. Я хочу вернуться сюда. Если, конечно, ты не против.

Последняя фраза была своего рода вежливым реверансом, уступкой условности. Я знала, что отец не станет возражать – более того, он сам бы мне это предложил, просто я его опередила.

Я ждала, что отец скажет: «Конечно, переезжай хоть завтра», но он молчал, по-прежнему стоя ко мне спиной, словно ему было неприятно на меня смотреть.

Пауза затягивалась. Меня охватило беспокойство.

– Пап, ты ведь не против?

– Солнышко, видишь ли… В другое время я бы, конечно… Но обстоятельства таковы…

– Какие обстоятельства?

Отец наконец повернулся. Его лицо было растерянным. Виноватым.

Мое беспокойство переросло в опасение, что сейчас я услышу нечто такое, что вряд ли поднимет мне настроение. Я неуверенно спросила:

– Ты не хочешь, чтобы мы снова жили вместе?

– Дело не в этом. А в том, о чем я собирался тебе рассказать.

– Да, ты упоминал какую-то новость…

– Она может тебе не понравиться.

Я была готова ко всему: что отец решил произвести обмен или фиктивно продать обе комнаты и переехать в другой город, или узнал неутешительный диагноз и сейчас сообщит, что жить ему осталось несколько месяцев…

Однако о самом очевидном я не подумала. Наверно, просто привыкла к тому, что, кроме меня, ему никто нужен.

– Я женюсь, Зоя.

– Женишься? – изумленно повторила я. – На ком?

– Ее зовут Ирина Сергеевна. Мы познакомились в январе и вчера подали заявление в загс. Регистрация через месяц, двадцатого июля.

Я ошеломленно молчала. Новость не укладывалась в голове.

Отец встретил женщину, влюбился в нее, позвал замуж. А я ни о чем не знала. За последние пять месяцев я приходила к нему много раз, одна или с Матвеем. Мы пили чай, говорили на разные темы, обсуждали летний отпуск, и все это время за спиной отца маячила некая Ирина Сергеевна, о которой он ни разу не упомянул.

– Почему ты говоришь об этом только сейчас? – наконец спросила я.

– Не знаю! – Отец развел руками. – Наверное, не хотел спугнуть свое счастье. Я не суеверен, но…

– Сколько ей лет? – перебила я, меньше всего желая выслушивать его оправдания.

– Сорок пять. Она вдова. Живет в Гатчине, работает в школе учительницей истории. Ира очень славная женщина. Я вас непременно познакомлю, когда Света вернется из пионерлагеря.

– Какая Света?

– Ирина дочь. Ей тринадцать. Она будет жить в той, маленькой комнате.

– А как же я?

Я вела себя словно растерянный ребенок, но эмоции – обида, растерянность, страх – были так сильны, что затмили голос разума и уничтожили остатки гордости. Я добавила почти жалобно:

– Когда я выходила замуж, ты обещал, что этот дом навсегда останется моим, и если что-то пойдет не так…

– Но ты же не думала, что я всю оставшуюся жизнь проведу один?

– Наверное, именно так я и думала. Во всяком случае, надеялась, что всегда буду занимать в твоей жизни первое место.

– В тебе говорит эгоизм.

– Возможно. Но ты должен был сказать! Я бы тогда не рассчитывала на этот вариант.

– В тот день, когда я сделал Ире предложение, вы с Матвеем уже разъехались и, насколько я понимаю, решили, что ты вернешься сюда, не поинтересовавшись моим мнением на этот счет. Ты тоже должна была сразу сказать, но предпочла поставить меня перед фактом, точно так же, как это сделал я. Так почему я должен оправдываться, а ты – нет?

Я молчала, прижав пальцы к вискам, в которых начинала пульсировать боль. Положение казалось безвыходным. Мы с Матвеем действительно не смогли бы разменять однокомнатную малогабаритку на две отдельные комнаты, если только не согласились бы переехать в жуткие клоповники с соседями-алкашами. Но у Матвея и не было желания разменивать квартиру, он собирался привести туда новую жену, свить новое любовное гнездышко. По большому счету, я не имела на эту квартиру никаких прав и не могла ничего требовать от Матвея. Тот факт, что это он решил от меня уйти, а не наоборот, ничего не менял. Официально на развод подавала я.

Словно прочитав мои мысли, отец сказал:

– Пусть Матвей что-нибудь придумает. Ведь это он виноват. Не выставит же он тебя на улицу! В конце концов, ты там прописана. Если будет упрямиться, пригрози, что обратишься в партком и профком.

– Я не привыкла действовать такими методами.

– А какими методами ты привыкла действовать, Зоя? Слезами, давлением на жалость, упреками? Ты уже взрослая, я не могу бесконечно тебя опекать. Не обижайся, но ты должна сама о себе позаботиться.

Отец помолчал и добавил более мягким тоном:

– Я всегда буду тебя любить, но не в ущерб своей личной жизни.

– Ты прав. – Я встала и направилась к двери. – Мне пора на работу.

– Да, насчет свадьбы… Мы не планируем торжество, отметим дома, по-семейному. Ты ведь придешь?

– Я еще не знаю, что буду делать двадцатого июля, – ответила я и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

3

Спрятавшись под зонтом, я шла по огромной, похожей на лабиринт-муравейник, территории alma mater, состоявшей из нескольких десятков корпусов, соединенных между собой асфальтированными тротуарами и протоптанными через газоны тропинками. Я ходила по ним тысячи раз и могла найти любой корпус с закрытыми глазами. Вокруг сновали люди – был разгар летней сессии. Зонт мешал обзору, приходилось постоянно отводить его в сторону, чтобы не налететь на очередного студента, одуревшего от ночных бдений и умственного перенапряжения, поэтому к концу пути я основательно вымокла.

Кафедра неврологии располагалась на первом этаже десятого корпуса, примыкавшего к соседнему одиннадцатому и соединенного с ним крытым переходом.

В коридоре с истертым линолеумом пахло хлоркой и лизолом, как в больнице. За четыре года ничего не изменилось, даже доска объявлений висела на прежнем месте, хотя ее еще при мне хотели перевесить; облупившиеся подоконники и рамы многостворчатых окон, тянущихся вдоль коридора и выходящих во внутренний двор, так и не покрасили.

Кабинет заведующего кафедрой располагался в самом конце коридора, напротив лестницы, ведущей на верхние этажи.

На двери висела табличка: «Кривонос А. В. Д. м. н., профессор. Завкафедрой неврологии».

Я постучала, услышала: «Войдите!», толкнула дверь и с порога погрузилась в воспоминания, нахлынувшие с неожиданной силой и пробудившие во мне ощущение невосполнимой утраты тех дней, когда я была полна радужных надежд, влюблена и счастлива. Ровно четыре года назад я вышла из этого кабинета, сжимая в руке направление в Куйбышевскую больницу и думая, что больше никогда сюда не вернусь. За эти четыре года Александр Вениаминович, талантливый диагност-клиницист и не менее талантливый преподаватель, успел отметить шестидесятилетний юбилей, занять место прежнего заведующего кафедрой и должность руководителя распределительной комиссии, хотя обычно эта функция возлагалась на декана факультета.

Александр Вениаминович по причине, известной ему одному, прочил мне блестящее будущее на поприще неврологии. Именно он, пользуясь своими связями, обеспечил мне место интерна в Куйбышевской больнице, куда хотели попасть многие студенты с моего курса; если бы я не справилась, профессиональная репутация Александра Вениаминовича, несомненно, пострадала бы, но он не сомневался в моих способностях, что придало мне уверенности в собственных силах. От общих знакомых я знала, что в прошлом году у него умерла жена и он перенес сердечный приступ, но благодаря неистощимой энергии и самодисциплине полностью восстановился и вернулся к работе.

И вот теперь я снова нуждалась в его помощи. Решение далось мне нелегко, но я понимала, что если кто и сможет помочь в реализации моего плана, то только он.

– Доктор Демьянова! – воскликнул Александр Вениаминович, поднимаясь из-за стола, заваленного бумагами и справочниками. – Вот неожиданность. Рад вас видеть!

– Взаимно, Александр Вениаминович, – я улыбнулась и протянула ему руку, которую он энергично пожал. – Только я больше не Демьянова. Я – Завьялова.

– Да, да, конечно, по мужу… Пожалуйста, садитесь, товарищ Завьялова.

– Зовите меня по имени.

Теперь при упоминании фамилии Матвея меня внутренне передергивало. Но и поменять фамилию обратно на девичью (то есть на отцовскую) я не могла. Это был тупик, из которого я пока не видела выхода.

– Сейчас налью вам горячего чаю. Я как раз собирался чаевничать.

– Не нужно, спасибо.

– Я настаиваю! Вы промокли, так и заболеть недолго.

– На улице плюс двадцать, и с моим иммунитетом всё в порядке. Как вы себя чувствуете, Александр Вениаминович? Мне говорили, что…

– Я здоров, и не будем об этом! – решительно перебил завкафедрой. – Лучше расскажите о себе. Вы по-прежнему в больнице на Литейном?

– Да, в должности штатного врача неврологического отделения.

– Не сомневался, что вы добьетесь успеха! – Он тепло улыбнулся, отчего его некрасивое, в сеточке морщин лицо удивительным образом преобразилось. – Нравится работа?

– Очень.

– Есть мысли насчет кандидатской?

– Я собираю материал.

– На какую тему?

– Наследственно-дегенеративные заболевания нервной системы.

– Весьма интересная и многообещающая тема! Могу помочь с выбором научного руководителя и с ординатурой.

– Спасибо. Но я сейчас… – Горло неожиданно сдавил спазм. – Я не совсем…

– Что случилось, Зоя? – Александр Вениаминович подался вперед. – У вас неприятности?

Я кивнула. Заранее заготовленная фраза застряла на уровне голосовых связок. Глупо, но мне казалось, что пока я не произнесла ее вслух, можно оставить всё как есть, хотя решение было принято и отступать я не собиралась.

Глубоко вздохнув, я спросила:

– Скажите, списки на распределение уже составлены?

– Не только составлены, но и утверждены деканом.

– Какое самое отдаленное место, где требуется невропатолог?

Завкафедрой, не выказав удивления, словно этот вопрос ему задавали по несколько раз на дню, взял со стола список и пробежал по нему глазами.

– Анадырь. Новоалтайск. Ходжамбаз, это в Туркмении. Зардоб в Азербайджане. Поселок Таёжный в Красноярском крае… Но зачем вам это, Зоя?

– Я хочу уехать из Ленинграда и начать всё сначала.

– Для такого решения нужны серьезные основания. И мне кажется, вы еще слишком молоды для того, чтобы начинать сначала.

– Наверное, со стороны это выглядит глупо. Но можно я не буду ничего объяснять? Просто помогите мне осуществить задуманное.

– Сделаю все, что в моих силах.

В данном случае это вовсе не было оборотом речи. Я не сомневалась, что Александр Вениаминович действительно постарается помочь.

– Я хочу перевестись из Куйбышевской больницы в одно из наиболее отдаленных мест, вместо распределенного туда студента. Выиграют обе стороны: выпускник останется в Ленинграде, а больница на периферии получит квалифицированного невропатолога.

Александр Вениаминович снял очки, протер их носовым платком, вернул на место и задумчиво произнес:

– Я могу лишь догадываться о причинах такого решения, Зоя, но, что бы ни было, боюсь, вы совершаете ошибку.

– Я совершила ее четыре года назад.

– Когда устроились в больницу на Литейном?

– Нет. Когда вышла замуж.

– Понятно. – Завкафедрой помолчал, и в его молчании мне почудилось осуждение; вероятно, он ожидал услышать более серьезный повод. – Если я правильно помню, вас должны были распределить в Абакан. Не так-то легко было договориться о вашем трудоустройстве в Куйбышевскую больницу, учитывая, что на то место претендовали несколько человек.

– Знаю, и я очень вам благодарна…

– Работая штатным невропатологом в многопрофильной больнице, вы имеете неплохие шансы подняться по служебной лестнице и защитить кандидатскую. Такими возможностями не разбрасываются. Ваше право – не рассказывать о семейных обстоятельствах, и, наверное, идя сюда, вы всё тщательно обдумали, однако ваша просьба – не обижайтесь – выглядит ребячеством.

– Тогда давайте считать, что мой переезд на периферию восстановит справедливость. Фактически я сделаю то, что должна была сделать сразу после выпуска. Тогда я воспользовалась своим правом остаться в Ленинграде, но это был поступок, недостойный комсомолки. Возможно, сейчас я не совершаю ошибку, а, наоборот, исправляю ее.

– Несомненно, любая ЦРБ будет рада заполучить грамотного специалиста. Но…

Я знала, что стоит за этим «но»: жизнь на периферии сильно отличается от ленинградской, семейные неурядицы бывают у всех, но это не повод – вот так срываться с места и, когда я наконец одумаюсь, мне придется очень постараться, чтобы вернуться на прежнюю должность и восстановить ленинградскую прописку.

Я прекрасно это понимала, но оставаться в Ленинграде не могла.

Дело было не только – и не столько – в предательстве Матвея. Дело было в отце.

Каждый день я вынужденно ходила по той же улице, по которой ходил и он. Я боялась случайно с ним столкнуться, поэтому выбирала окольные пути, но так не могло продолжаться вечно, рано или поздно мы должны были встретиться, и ожидание этой неизбежности отравляло радость, которую прежде приносила мне работа. Я могла бы, конечно, перевестись в какую-нибудь больницу на другом конце города, но Ленинград, как известно, город маленький. Да я и не хотела полумер.

Должно быть, по выражению моего лица Александр Вениаминович понял, что отговаривать меня бесполезно, и спросил:

– У вас есть пожелания по географическому расположению? Горы или тайга? Север или юг?

– Не люблю высоту и жару.

– Тогда или Анадырь, или Таёжный.

Чукотка или Восточная Сибирь. Я задумалась.

Анадырь находится гораздо дальше от Ленинграда, чем Красноярск, поэтому лететь предстояло на несколько часов дольше. В самолетах у меня сильно закладывало уши и болела голова, поэтому любой, даже не слишком дальний перелет давался мне мучительно.

– Расскажите про Таёжный, – попросила я.

– Поселок был основан около двадцати лет назад на базе леспромхоза. С тех пор он сильно разросся. Появились школа, больница, магазины, многоквартирные дома вместо бараков. Там по-прежнему занимаются лесозаготовками, только уже в более крупных масштабах.

Лес сплавляют по реке Ангаре и далее товарными поездами развозят по всему Союзу.

– А от Красноярска далеко?

– Больше пятисот километров. От Таёжного до ближайшего села, которое называется Богучаны, километров пятьдесят через тайгу по бездорожью.

– Что? – Я опешила.

– Красноярский край – большой, Зоя. – Александр Вениаминович улыбнулся, словно мои познания в географии его позабавили.

– И как до этого Таёжного добираться?

– В Богучанах есть аэропорт, но он уже несколько лет не принимает пассажирские самолеты. Остается только один путь: поездом из Красноярска. Подробного маршрута я не знаю. Из Таёжного впервые пришел запрос на невропатолога. Наверное, раньше главврач удовлетворялся кадрами из Красноярска. Да, и вот еще что. У них там не многопрофильная больница, а стационар.

– А разве больница и стационар – не одно и то же?

– Не совсем. Стационар обслуживает пациентов, нуждающихся в постоянном врачебном наблюдении и терапевтическом лечении либо в реабилитации после операций и перенесенных болезней. Иными словами, тех, кто по различным причинам не может получать лечение на дому.

– Но вы сказали, им нужен штатный невропатолог…

– Да, в амбулаторию при стационаре. С обязатель-ным ежедневным консультированием стационарных пациентов. Работать придется на полторы, а то и на две ставки. Второго невропатолога в стационаре нет.

– А где проводятся операции?

– Плановые – в больнице Богучан.

– А экстренные?

Александр Вениаминович замялся и ответил не сразу.

– Формально Таёжинский стационар не предназначен для проведения оперативных вмешательств. Но Таёжный – это не просто поселок, а леспромхоз, в котором регулярно происходят несчастные случаи. Поэтому районный здравотдел санкционировал оперативное вмешательство в случаях, когда транспортировка в Богучанскую больницу может стоить пациенту жизни. При стационаре есть ургентная[2] операционная, приемный покой, травматология и две кареты скорой помощи. Фактически Таёжинское медучреждение представляет собой симбиоз больницы, дневного стационара и амбулатории, но с более скромным объемом работы, нежели в многопрофильной ЦРБ. Поэтому карьеру вы там вряд ли построите. Впрочем, другие места, куда в этом году уезжают по распределению выпускники, имеют схожие условия. Сейчас не послевоенное время, никто не поставит вчерашнего студента проводить операции или руководить отделением. Поэтому для выпускников подбирают такие места, где они, если можно так выразиться, не наломают дров, прежде чем наработают достаточный опыт и смогут обходиться без наставников.

– А в больнице соседнего села… Богучанах, если я правильно запомнила… случайно нет вакансии невропатолога?

– Оттуда запросы не поступали.

Чем больше подробностей я узнавала, тем менее привлекательным казался Таёжный. Может, выбрать Анадырь? Там хотя бы есть аэропорт, не придется ехать сотни километров на поезде через тайгу ради того, чтобы вести прием в сельской амбулатории.

Нет. Нельзя поддаваться слабости. Моя цель – не только оказаться как можно дальше от Ленинграда, но и забраться в такую глушь, куда даже письма с трудом доходят.

Таёжный в этом смысле подходил идеально.

Я почувствовала внезапный азарт при мысли о преодолении трудностей, которые сулило это безрассудное, но увлекательное приключение. И решительно сказала, что выбираю Таёжный.

– Вы уверены, Зоя? Обратного пути не будет.

– Я не собираюсь возвращаться.

– И возиться с вами там тоже никто не будет. Самое большее, что вам предоставят – комнату в общежитии с удобствами на этаже.

– Я не ребенок, Александр Вениаминович! Бытовые трудности меня не пугают. – Я улыбнулась, чтобы смягчить свою запальчивость, и добавила: – Когда я была студенткой третьего курса, меня не взяли в летний стройотряд, который уезжал на БАМ. Я тогда очень расстроилась. Теперь хотя бы наверстаю упущенную возможность.

– Что ж, стационару нужны опытные специалисты. Сегодня же займусь вашим переводом.

– Спасибо! Александр Вениаминович, у меня еще одна просьба… Если после моего отъезда меня станут разыскивать…

– Кто?

– Неважно. Я к вам не приходила, и этого разговора не было.

– Вы можете на меня положиться, Зоя. Ваше новое местожительство я никому не выдам.

4

Из-за усталости и переизбытка впечатлений я не могла уснуть даже под размеренный перестук колес и, лежа на жесткой койке, смотрела в окно, за которым мелькали ели, кедры, лиственницы и сосны бесконечной тайги, подсвеченной заходящим солнцем.

Мое путешествие, начавшееся поздним вечером 26 июля, продолжалось уже больше восемнадцати часов.

Я вылетела из Ленинграда накануне незадолго до полуночи и за пять часов полета не сомкнула глаз, мучаясь от боли в заложенных ушах и от храпа соседа – могучего сибиряка под два метра ростом, с трудом уместившегося в своем кресле.

После приземления в Красноярске я долго ждала свой багаж; один из чемоданов, в котором была теплая одежда, потерялся, пришлось подключать к поискам начальника багажной службы; к счастью, чемодан в конце концов нашелся.

Когда я вышла из здания аэровокзала, начался ливень, и в такси я села абсолютно промокшая, выслушав от хмурого, издерганного шофера все, что он думает об испорченной мною тканевой обивке сиденья. Железнодорожный вокзал находился на другом конце города, и в пути я немного подремала, но облегчения этот кратковременный сон не принес.

На вокзале я сдала чемоданы в камеру хранения и заняла очередь в кассу, чтобы купить билет до станции Решоты, а оттуда – до Карабулы[3], конечной точки моего путешествия. Мне повезло, билеты были, в противном случае пришлось бы задержаться в Красноярске минимум на сутки, а это означало бы поиски свободного места в гостинице и лишние расходы.

Ежедневный поезд до станции Решоты отправлялся в 15:00 по местному времени, а на часах, когда я отошла от окошка кассы, было всего десять (то есть шесть утра по Ленинграду).

Мне казалось, что с того момента, когда я захлопнула дверь квартиры на Замшиной улице, прошло несколько суток. В самолете я ничего не ела, и теперь от голода меня подташнивало. В привокзальном буфете продавались только холодные беляши и бутерброды с колбасой сомнительного вида, поэтому мне пришлось снова взять такси и отправиться в центр города, чтобы найти приличную столовую. Заодно я решила посмотреть Красноярск, благо дождь кончился и хмурое промозглое утро неожиданно превратилось в теплое и солнечное.

Город, расположенный на двух берегах Енисея, был зеленым, чистым и ухоженным. Мои представления о Сибири изрядно пошатнулись. Я ожидала чуть ли не снега в июле, но на безоблачном небе, умытом недавним ливнем, сияло солнце; день обещал быть жарким, и я пожалела, что надела вязаный свитер, вместо того чтобы оставить его в чемодане.

Узнав, откуда я приехала, шофер – симпатичный разговорчивый парень, представившийся Пашей, – оживился и сказал, что в Ленинграде живет его старшая сестра, он гостил у нее пару раз и не прочь поехать снова, когда ему дадут отпуск.

– Как у вас со временем? – поинтересовался он, лихо выруливая на набережную.

Я ответила, что должна вернуться на вокзал к двум часам.

– Тогда отвезу вас в торговый центр «Красноярье», он недавно открылся. Гостинцев прикупите для домашних и позавтракаете не в столовой, а в приличном кафетерии.

Мы проехали по Коммунальному мосту, с которого полноводный Енисей был виден как на ладони, и оказались на правом берегу, застроенном жилыми домами сталинской архитектуры. Шофер специально сделал крюк, чтобы поехать мимо местной достопримечательности – кинотеатра «Родина», украшенного большим мозаичным панно «Родина-мать». Я попросила остановиться, чтобы выйти и получше рассмотреть панно, но шофер кивнул на работающий счетчик и сказал, что остановка влетит мне в копеечку.

– Вы лучше потом сюда вернетесь, «Красноярье» совсем рядом.

Остановив машину у входа в торговый комплекс, Паша сказал, что осенью непременно приедет в Ленинград, разыщет меня и познакомит с сестрой.

– Телефончик не дадите? – с надеждой спросил он.

Я покачала головой.

– Понятно… Замужем?

– Нет. Просто не знаю, когда вернусь в Ленинград, и вернусь ли вообще. Я ведь в Красноярске проездом.

– Понятно, – разочарованно повторил шофер и, отсчитав сдачу, уехал.

Кафетерий располагался на первом этаже торгового комплекса. Я с аппетитом позавтракала пшенной кашей и оладьями с яблочным повидлом, а потом прошлась по отделам, разглядывая витрины. Покупать я ничего не собиралась, у меня и без того был такой багаж, что я успела не раз пожалеть, что не послушала свою подругу Ингу и не оставила ей на сохранение добрую половину вещей, без которых вполне могла обойтись на новом месте.

Прогулявшись по набережной, я вернулась на вокзал, забрала чемоданы из камеры хранения и прошла в зал ожидания – многолюдный и шумный. Разыскав свободное место, села и закрыла глаза, постаравшись отгородиться от гула голосов, плача детей, объявлений диспетчера по хрипящему громкоговорителю и раздражающей вокзальной суеты.

Объявили посадку на поезд до станции Решоты, и пассажиры хлынули на платформу.

Майор средних лет, по всей видимости ожидавший тот же поезд, вызвался помочь с багажом. Я с облегчением согласилась, но в толкотне едва не потеряла его из виду, потом по моей ноге больно проехалась сумка-тележка, а ее владелец, вместо того чтобы извиниться, обругал меня за нерасторопность. Оказавшись наконец в вагоне, я была близка к тому, чтобы расплакаться от усталости, переживаний и боли в отдавленной ноге.

До станции Решоты было шесть часов пути. Брать постельное белье не имело смысла, поэтому я растянулась на жесткой полке как была, в свитере и брюках, подложив под голову сумку, и попыталась заснуть. Но сон не шел, и тогда я стала смотреть в окно, периодически смаргивая слезы и стараясь не шмыгать носом, чтобы не привлекать внимания соседей.

Я не любила кочевую жизнь: все эти школьные походы, студенческие выезды на картошку, туристические марш-броски с палатками и консервами. Узнав, что я намерена поселиться в сибирской тайге, Инга заявила, что я сошла с ума и ни один развод, даже самый неприятный, не стоит таких жертв. По сути, она высказала мнение Александра Вениаминовича, только другими словами – более откровенными и доходчивыми.

Я убедила себя, что готова к предстоящим трудностям, к тому, что придется привыкать не только к бытовым неудобствам, но и к гораздо более скромным, чем прежде, условиям работы. Меня, словно мощная волна, влекла вперед неведомая сила, и на гребне этой волны я держалась, не позволяя унынию и сомнениям взять верх.

Как я уже знала, лечебное учреждение, в которое я направлялась, имело статус терапевтического стационара. Полноценная районная больница находилась в селе Богучаны, расположенном на берегу Ангары в 45 километрах от Таёжного. Открытый в 1970 году стационар состоял из взрослого и детского отделений и обслуживал пять тысяч жителей поселка.

Я, как врач, могла рассчитывать на отдельную комнату в общежитии. Младшему и среднему медперсоналу полагались койко-места.

Весь штат, включая медсестер, не превышал тридцати пяти человек. Мне предстояло влиться в коллектив, по численности едва ли больший, чем штат неврологического отделения больницы, откуда я «позорно дезертировала ради сомнительной таежной романтики», как язвительно выразился завотделением, подписывая мой обходной лист.

Главврач стационара предупредила по телефону, что я буду работать на две ставки, совмещая амбулаторный прием с работой на отделении. Я не возражала, наоборот – хотела, чтобы меня максимально загрузили работой. Только так можно было избавиться от навязчивых мыслей о предательстве двух самых близких людей, забыть ту боль, которую они мне причинили.

Июль прошел в круговороте дел, которые я должна была успеть завершить до отъезда.

Поскольку у нас с Матвеем не было детей и взаимных претензий, нас развели очень быстро. Я попросила бывшего мужа не выписывать меня из квартиры до конца месяца, и Матвей, ощущавший свою вину, согласился, не задавая лишних вопросов. Убедившись, что я не собираюсь чинить ему препятствий в создании новой семьи и выносить его поведение на суд общественности, он вел себя со мной как ни в чем не бывало, даже пытался шутить. Я делала вид, что мне всё нипочем, но по вечерам, ложась в холодную постель, плакала навзрыд, давая соседям почву для пересудов (слышимость в квартире, в отличие от метража, была отличная).

С отцом я больше не виделась. Он звонил несколько раз, но, услышав его голос, я сразу вешала трубку, а обе его телеграммы разорвала, не прочитав. На свадьбу я, разумеется, не пошла.

Двадцать второго июля позвонила тетя Поля с вопросом, что я думаю о новой женитьбе отца, на что я ответила (почти искренне), что меня это не касается. Если бы тетя Поля знала, что моя прежняя жизнь кардинальным образом изменилась, что я развелась и собираюсь поселиться на другом конце страны, она, несомненно, не завершила бы разговор так быстро, но мне не хватило духу признаться, что через четыре дня я буду уже далеко от Ленинграда; мы попрощались как обычно, у меня даже голос не дрогнул, к этому времени я поднаторела изображать оптимизм и жизнерадостность, которых не испытывала.

Возможно, дело было еще и в том, что я не планировала исчезать насовсем. Мне просто требовалось время, чтобы прийти в себя, переосмыслить случившееся и понять, как жить дальше. Никаких четких планов на будущее я не строила, но одно важное правило для себя вывела: никаких близких знакомств и никакого доверия, особенно к незнакомым людям. Только так можно уберечься от предательства, когда ты меньше всего его ждешь.

Инга знала только название поселка, иных подробностей я ей не сообщила, пообещав написать, как только устроюсь на новом месте, а она, в свою очередь, обещала не выдавать мое местожительство. Такая предосторожность отнюдь не была излишней. Узнав о моей добровольной ссылке, отец мог испытать запоздалые угрызения совести и вознамериться вернуть домой свою единственную дочь, а этого я допустить никак не могла.

Поезд прибыл на станцию Решоты в десять часов вечера, с опозданием на полчаса. Майор, ехавший в соседнем купе, вынес мои чемоданы на платформу и предложил подбросить на служебной машине до Нижней Поймы[4], но я сказала, что еду дальше, в Карабулу. Тогда и выяснилось, что поезд до Карабулы курсирует по отдельной ветке, что отворот на эту ветку находится в двух километрах от вокзала, а до отправления поезда осталось всего ничего. Я совершенно растерялась, не понимая, как успеть на пересадку: ни автобусной станции, ни стоянки такси поблизости не наблюдалось.

Видя мое отчаяние, майор попросил водителя довезти меня до места посадки, благо военная часть, откуда за ним прислали машину, находилась неподалеку. Я испытала такое облегчение, что даже не догадалась спросить, как его зовут; не то чтобы меня это действительно интересовало, однако, когда тебе помогают, вежливость диктует свои законы, даже если с этим человеком ты никогда больше не увидишься.

Я едва успела заскочить в тамбур, как тепловоз, издав протяжный гудок, тронулся.

На этот раз я уснула как убитая, едва успев коснуться головой подушки. Проводник должен был разбудить пассажиров в пять утра, за пятнадцать минут до прибытия в Карабулу – конечную точку моего путешествия.

5

На платформе меня встречал пожилой коренастый мужчина в тужурке, припадающий на левую ногу. Последствие фронтового ранения, машинально отметила я.

– Зоя Евгеньевна? Я Бровкин, шофер скорой помощи. Велено доставить вас в общежитие медиков. Это ваши вещи?

Я кивнула, толком не успев проснуться.

Было раннее утро, но солнце уже взошло. В прозрачном воздухе, насыщенном ароматами хвои и креозота, разливалась прохлада, особенно приятная после духоты поезда. По ту сторону железнодорожной ветки плотной стеной высился лес. На запасном пути стояли, бесконечной вереницей уходя вдаль, грузовые вагоны, груженные древесиной.

Шофер, не слушая моих возражений (не очень, впрочем, убедительных), подхватил чемоданы и, хромая, направился к выкрашенному в бледно-голубой цвет деревянному строению с вывеской «КАРАБУЛА». Обогнув станцию, мы оказались на привокзальной площади, пустынной в этот час, если не считать припаркованного у обочины медицинского рафика.

Мне казалось невежливым называть пожилого человека по фамилии, поэтому я спросила:

– Товарищ Бровкин, как ваше имя-отчество?

– Мое-то? – весело сказал шофер, словно я спросила что-то смешное. – Иваном Афанасьевичем кличут. А вы что же, из самой Москвы?

– Из Ленинграда.

– Далековато! Молодая специалистка, значит? Только институт кончили?

– Нет, у меня уже есть стаж.

– Это хорошо. А вот и наша «ласточка».

– Ласточка? – удивленно переспросила я, разглядывая потрепанный рафик.

– Быстро летает! – Иван Афанасьевич любовно погладил дверцу с красным крестом. – Садитесь в кабину, Зоя Евгеньевна. А вещи в салоне поедут.

Я забралась на сиденье рядом с водительским, где обычно сидел фельдшер. Мне еще не доводилось ездить на скорой, и я представила, что еду на вызов, на производственную травму. У пострадавшего поврежден позвоночник, и необходимо срочно доставить его в больницу, зафиксировав таким образом, чтобы свести к минимуму последствия транспортировки в условиях бездорожья. Такие мысли возникли у меня не на пустом месте. Большинство трудоспособного населения Таёжного работало на лесозаготовках. Хотя техника безопасности строго соблюдалась, периодически имели место несчастные случаи с неприятными последствиями в виде сложных переломов, повреждений позвоночника и сотрясений мозга. Такими случаями занимались не только травматолог с хирургом, но и невропатолог.

Пока я об этом размышляла, шофер завел мотор и спросил:

– Ну что, Зоя Евгеньевна, готовы к экскурсии по Таёжному?

Я мечтала о том, чтобы поскорее принять душ, выпить чаю и поспать час-другой, но бодро ответила, что готова.

– По всему поселку не повезу, это уж вы потом сами прогуляетесь, но первое представление для себя обозначите.

– Поселок большой?

– Да как вам сказать… – Иван Афанасьевич почесал затылок, крутя баранку другой рукой. – По вашим, ленинградским меркам, наверное, маловат. С десяток улиц наберется, не считая переулков. И то сказать, лет пятнадцать назад тут ничего не было, кроме химлесхоза. Когда первый двухэтажный дом возвели – вот было событие! Раньше в бараках жили, ни тебе магазина, ни больницы, ни детского саду. А теперь у нас даже Дом культуры есть. Сам-то я из Богучан, после войны шофером там работал, а как Таёжный отстроили, сюда перевелся. Но в Богучанах все равно каждый день бываю, когда пациентов и анализы в тамошнюю больницу вожу. Там ведь и аппаратура всякая, и специалисты какие хочешь. Опять же лаборатория, которой у нас нету.

– А что у вас с ногой, Иван Афанасьевич?

– Каждый новый доктор о моей ноге спрашивает. Врачебное любопытство, так сказать.

Я покраснела: вопрос и в самом деле мог показаться бестактным.

– Балкой меня придавило при строительстве собственного дома, восемь лет назад. Леспромхоз нам с супругой участок выделил, стройку затеяли, а я возьми да залезь на стропила без страховки, не удержал равновесие и полетел вниз, а следом – балка незакрепленная, аккурат мне на ногу. Двойной перелом получился, вот как меня угораздило.

Я снова покраснела, на этот раз от досады. Поскольку отец вернулся с войны покалеченным, мне всюду мерещились последствия фронтовых ранений, хотя с тех пор прошло без малого сорок лет и мужчины давно приобретали обычные бытовые травмы.

Мы проехали по улице Вокзальной, которая тянулась параллельно железнодорожным путям и шла сначала прямо, а потом свернула налево и перешла в улицу Чапаева. Дома в основном были частные, сложенные из добротного бруса и окруженные палисадниками, но попадались и многоквартирные. На пустыре активно застраивался целый микрорайон.

– А стационар далеко?

– Близко, на Суворова. И общежитие там же, через дорогу.

Это была хорошая новость. Местные зимы длительны и суровы, а врача могли вызвать в больницу и посреди ночи, и в снежный буран, и в сорокаградусный мороз. Тот факт, что мне предстояло работать в амбулатории, вовсе не исключал экстренных вызовов.

– А вот школа-интернат, – сказал шофер, указав на одноэтажное деревянное строение с большими окнами, стоявшее в глубине обсаженного соснами просторного двора и обнесенное невысоким заборчиком.

– Для сирот?

– Не только. Тут дефективные дети живут.

– Дефективные? – Я нахмурилась. – Что вы имеете в виду, Иван Афанасьевич?

– Известно – что! – Шофер выразительно покрутил пальцем у виска. – Когда интернат пять лет назад открыли, этих детей сюда со всех соседних районов свезли. В основном, конечно, из Богучанского и Кежемского. Они тут и учатся, и лечатся, и трудовыми навыками овладевают. Как говорится, на полном государственном обеспечении. Хотя по мне, зря с ними так возятся. Вылечить их все равно не вылечишь, полноценными членами общества они не станут. Правильно я говорю, Зоя Евгеньевна?

Я промолчала, не желая вступать в полемику с пожилым человеком. По роду своей работы я часто сталкивалась с подобным отношением к инвалидам, которые многими воспринимались как бесполезные члены общества, не достойные заботы и внимания. Меня это всегда возмущало, а тут к тому же речь шла о детях, которые не были виноваты ни в своем сиротстве, ни в своих отклонениях. Но навязывать свою точку зрения я никому не собиралась.

Свернув с проулка на очередную улицу, машина остановилась.

Я вышла и осмотрелась. Передо мной высилось трехэтажное бревенчатое здание, окруженное пристройками. Табличка над входом гласила: «Таёжинский стационар». Чуть ниже висела еще одна: «Вход в амбулаторию – с торца здания». Пандуса – неотъемлемой составляющей любой городской больницы – не было, его заменяло обычное деревянное крыльцо.

На противоположной стороне улицы стояло здание более скромное, двухэтажное, обшитое вагонкой и выкрашенное в коричневый цвет.

– Это общежитие медиков? – зачем-то уточнила я, хотя ответ был очевиден.

– Оно самое! Пойдемте, провожу вас. Время раннее, комендантша, поди, дрыхнет без задних ног. Да вы не волнуйтесь, я ей в окошко постучу, она и откроет.

– Может, мне лучше сразу в стационар?

– В такую рань? – удивился Иван Афанасьевич. – Фаина Кузьминична только к восьми приходит. Да и комната для вас уже приготовлена. Отдохнете с дороги, в порядок себя приведете. Главврач к внешнему виду сотрудников очень строга, репутацию стационара блюдет как свою собственную.

Поставив чемоданы у входа, шофер прошел вдоль фасада и постучал в одно из окошек, расположенных низко над землей. В окне шевельнулась занавеска, мелькнуло чье-то лицо.

– Порядок! – возвестил Иван Афанасьевич. – Сейчас откроет.

Послышался звук отодвигаемого засова. Дверь распахнулась. На крыльце появилась заспанная женщина лет пятидесяти пяти, в застиранном фланелевом халате и тапочках на босу ногу, с собранными в небрежный узел тускло-рыжими волосами.

– Вот, Клавдия Прокопьевна, нового доктора привез! Как говорится, прошу любить и жаловать. Ну и ключики от комнатки неплохо бы Зое Евгеньевне вручить.

– Проходите, – буркнула комендантша и посторонилась.

В плохо освещенном вестибюле пахло пригоревшей едой. Слева от входа стояла конторка с телефоном и бюро с ящичками для ключей. Коридор, застланный истертой ковровой дорожкой, расходился на две стороны. В глубине вестибюля виднелась лестница.

Комендантша уселась за конторку, зевнула и включила лампу.

– Документы.

Я достала из сумочки паспорт и положила на конторку. Клавдия Прокопьевна внимательно его изучила и вернула вместе с ключом и ордером на заселение.

– Комната десять. Второй этаж. За утерю ключа штраф два рубля. Распишитесь в ордере.

Я расписалась и с тоской посмотрела на крутую деревянную лестницу, по которой мне предстояло тащить чемоданы. На этот раз рассчитывать на чью-либо помощь не приходилось, и я начала свое трудное восхождение, чувствуя спиной неприветливый взгляд комендантши.

– Простите, – я обернулась, вспомнив нечто важное. – Душевая ведь работает?

Клавдия Прокопьевна выдержала паузу и неприязненно ответила:

– Работает. Только горячей воды нет, из-за аварии. И неизвестно, когда будет.

– А как же тогда…

– Кипятильниками пользоваться запрещено! Курить тоже нельзя. Нарушителей выселяем.

– Я не курю. И кипятильника у меня нет.

Я возобновила подъем, таща чемоданы волоком и проклиная свое скопидомство. Зачем было брать с собой книги, если в поселке есть библиотека? Может, там и нет «Джейн Эйр», но «Анна Каренина» и «Евгений Онегин» наверняка найдутся. Мамина настольная лампа с зеленым абажуром хотя и не заняла много места, но весила прилично и чем дальше, тем больше казалась ненужной роскошью. Белые босоножки на платформе, в которых я становилась выше на целых шесть сантиметров, уместно смотрелись в Летнем саду, но вряд ли годились для прогулок по местным грунтовым дорогам и лесным тропинкам.

Изводя себя таким образом, я наконец втащила свою ношу на площадку второго этажа и остановилась, чтобы отдышаться и осмотреться.

Я наугад пошла налево по коридору с голым дощатым полом, выкрашенным такой же коричневой краской, что и фасад, вглядываясь в номера на дверях. Искомая комната обнаружилась почти сразу – она была второй от лестницы. Вставив ключ в замочную скважину, я помедлила, оттягивая момент столкновения с неизведанным, которое, судя по тому, что я успела увидеть, вряд ли могло мне понравиться.

Но выбора не было.

Я распахнула дверь и вошла в свое новое жилище.

Комнатка была небольшая, скромно (если не сказать – скудно) обставленная. Панцирная кровать со свернутым матрацем, внутри которого виднелась подушка без наволочки; шифоньер, тумбочка, две настенные полки, у окна – стол и два стула. В углу – раковина, над ней зеркало. На полу линолеум, на стенах – выцветшие полосатые обои. Убранство комнаты довершал торшер с расколотым пластиковым абажуром, вероятно, оставшийся от прежней хозяйки комнаты.

Я раздернула штапельные занавески и приоткрыла раму, чтобы впустить свежий воздух. Из окна хорошо просматривался вход в стационар. Мне вновь предстояло жить в непосредственной близости от места работы. Я увидела в этом злую иронию судьбы.

– К вам можно?

Не дожидаясь ответа, вошла молодая женщина в ситцевом халатике – пышнотелая, светловолосая. Полнота ее не портила, наоборот, придавала завершенность ее уютному, домашнему облику. Она улыбалась так искренне, что я невольно улыбнулась в ответ. После холодного приема, оказанного комендантшей, контраст был особенно приятным.

– Здравствуйте! – Женщина протянула руку. – Нина Гулько. А вы наш новый невропатолог?

– Да. Очень приятно. Зоя Завьялова.

– Слышала, как вы поднимались по лестнице. – Нина посмотрела на чемоданы и покачала головой. – Это вы волокли такую тяжесть? Разве нам, женщинам, можно?

– Так всегда бывает при переезде.

– И там, конечно, все самое необходимое, вроде выходных туфель и любимых романов, – рассмеялась Нина.

Она настолько попала в точку, что я не выдержала и тоже рассмеялась. Но спохватилась и виновато спросила:

– Я, наверное, вас разбудила этим грохотом?

– Что вы! – Нина махнула рукой. – На работу к восьми, нужно еще воды вскипятить, пока кухня свободна, завтрак приготовить и помыться. Не люблю собираться второпях.

– Вы кем работаете?

– Акушером-гинекологом. Ну, не буду мешать. Вы наверняка устали, из Ленинграда путь неблизкий.

– Я смотрю, про меня уже всё знают: кто я, откуда…

– Еще бы! У нас каждый врач на вес золота. Стационар второй месяц без невропатолога.

– А с прежним что случилось?

– В Богучаны сбежал. Условия, видите ли, там лучше. – Нина скорчила гримаску. – Вы вот что: переодевайтесь и приходите завтракать, моя комната напротив вашей.

Запершись на ключ (мало ли кто еще мог пожаловать с приветственным визитом) и задернув занавески, я достала из чемодана спортивный костюм и переоделась. Халаты я не любила, не надевала их даже после ванны, поэтому в моем гардеробе не было ни одного.

Мне очень хотелось принять душ и вымыть голову, но я не была готова к испытанию ледяной водой, поэтому решила попросить у Нины помощи в таком малоприятном деле, как кипячение воды на общей кухне и мытье в тазике в душевой.

Горячую воду периодически отключали и в Ленинграде, но там в моем распоряжении была собственная ванна. Общей душевой я пользовалась только в пионерском лагере, и не сказала бы, что опыт был приятным.

Комната Нины оказалась гораздо более обжитой. Окно, заставленное горшками с геранью и бегонией, выходило во внутренний двор. На полу лежал ковер, еще один висел на стене, над кроватью с горой подушек в белоснежных наволочках. У противоположной стены выстроились в ряд трюмо, шкаф и низенький холодильник. Пахло духами «Ландыш», свежезаваренным чаем и копченой колбасой.

Круглый стол в центре комнаты был накрыт к завтраку, при виде которого мой желудок сжался от голодного спазма: с того момента, как я завтракала в кафетерии «Красноярья», прошли почти сутки. На тарелках лежали бутерброды с сыром и колбасой, в маслёнке таял кусок желтого сливочного масла. Завершала картину аппетитная плюшка, обсыпанная сахарной пудрой.

Хозяйка комнаты хлопотала у стола, разливая чай.

– Садитесь, Зоя. Будем завтракать.

– Мне как-то неловко… – пробормотала я. – У меня с собой ничего нет.

– Ну что за глупости вы говорите? Помню себя два года назад в такой же ситуации: приехала с одним чемоданом, ни посуды, ни еды, где магазин, где кухня – ничего не знала. Вот точно так же соседки пришли на выручку. В свое время вы тоже кому-нибудь поможете.

Чай был крепкий и ароматный, булка – свежая, словно только что выпеченная, масло – из настоящих коровьих сливок. Нина, судя по всему, любила вкусно поесть, не заботясь о фигуре. Я почувствовала к ней интуитивную симпатию и подумала, что мы станем подругами.

– Где вы покупаете такие вкусные продукты?

– Давай сразу на «ты», – предложила Нина, словно прочитав мои мысли. – Разница в возрасте у нас, судя по всему, незначительная.

– Давай! – согласилась я. – Мне двадцать семь. А тебе?

– Двадцать девять. Закупаемся мы в продмаге на Строителей, это улица в центре поселка. Одна из продавщиц – моя бывшая пациентка, я в том году у нее стремительные осложненные роды принимала. Монохориальная моноамниотическая двойня[5]. Обоих мальчиков удалось спасти, поэтому Катя мне теперь разные дефициты оставляет. Сперва неловко было, а потом я свою гордость под шкаф ногой задвинула. – Нина рассмеялась. – Могу вас познакомить. Тоже будешь с черного хода затовариваться. Это проще, чем дефициты караулить, тем более с нашим графиком особо в очередях не постоишь. Вечерний прием в семь заканчивается, раньше половины восьмого из стационара редко когда уйдешь, а к этому времени магазины уже закрыты.

– Посмотрим, – уклончиво ответила я. – Сначала надо освоиться, понять, что к чему. Я словно на другой планете оказалась. Мне кажется, все это происходит не со мной.

– Мне это знакомо! Первую неделю постоянно задавала себе вопрос: что я тут делаю?

– Откуда ты приехала?

– Из Ставрополя.

– И не побоялась из такой теплыни – в Сибирь?

– Ой, на Ставрополье морозы бывают – почище сибирских! С мая по сентябрь здесь отличная погода. Дожди бывают, но нечасто. Всю последнюю неделю жара стоит под тридцать градусов, чем не юг? Тут речка недалеко, вода, правда, даже сейчас холодная, но местные привыкли, купаются. Ягод видимо-невидимо, только за поселок выйдешь – обеими руками можно собирать. Земляника, черника, смородина, в августе малина поспеет, в сентябре – брусника. Мы с девчонками такие пироги на нашей кухне печем – пальчики оближешь. Грибов тоже навалом, но я их не очень уважаю.

– А почему ты сюда переехала?

– Долгая история. Не для утреннего чаепития. Ну а тебя каким ветром из Ленинграда занесло? Вряд ли ты здесь по комсомольской линии. Несчастливая любовь?

Я кивнула, не испытывая желания обсуждать свою личную жизнь с незнакомым человеком.

– Ладно, не кисни. Тут мужчин навалом. И не дохлики вроде городских избалованных мальчиков, а нормальные мужики с правильными понятиями.

– Лесорубы? – скептически уточнила я.

– Не только. По субботам в Доме культуры танцы, можем вместе сходить. Увидишь, какой тут контингент. Есть из кого выбрать.

– Меня это не интересует.

– Что именно? Танцы или мужчины?

– И то и другое.

– Значит, это случилось недавно.

– Что – недавно?

– Ваш разрыв… Всё, молчу, молчу, не смотри так! В душу лезть не собираюсь, захочешь – расскажешь. Налить еще чаю?

– Нет, спасибо. Мне бы помыться с дороги.

– На кухне на плите бак греется. Мыло и шампунь у меня возьмешь, тазы в душевой общие. Мне перед сменой тоже надо ополоснуться. С утра два плановых аборта, после обеда – прием в амбулатории. До вечера буду крутиться как белка в колесе.

– А где взять полотенце?

– Полотенца и постельное белье выдаются при заселении и меняются раз в неделю. Разве тебе Клава комплект не выдала?

– Кто?

– Комендантша наша. Мы ее Клавой зовем. За глаза, конечно.

– Нет. Она была… гм… не очень-то приветлива. Наверно, из-за того, что я ее разбудила.

– Дело не в тебе. Клава всегда такая, ни разу ее довольной не видела. Ты только в конфликты с ней не вступай, она баба стервозная. Но все, что полагается, затребуй, ты не из милости здесь поселилась. А полотенце я тебе одолжу. Ты, наверно, раньше в общежитиях не жила?

Я покачала головой. Мое настроение стремительно падало.

Разом навалились и усталость, и ответственность, и осознание тоскливого одиночества, на которое я себя сознательно обрекала, и необходимость налаживать контакты с новыми людьми…

– Вот и я была домашней девочкой, пока сюда не приехала. Пришлось привыкать к суровой правде жизни. – Нина перегнулась через стол и ободряюще сжала мою руку. – Поверь, это на пользу. Сейчас я ни о чем не жалею. Идем, покажу тебе удобства на этаже. Надо торопиться, пока не набежала очередь.

К моему удивлению, общежитие оказалось совместным, что вообще-то было против правил. Мужчины-врачи (хирург, два травматолога и анестезиолог) жили в левом крыле первого этажа, располагая собственной душевой и туалетом: очевидная привилегия для четверых человек. В правом крыле находились общая кухня, красный уголок и хозяйственные помещения.

Второй этаж был «женским». В той части, где находились наши с Ниной комнаты, проживали врачи: два терапевта, педиатр, физиотерапевт, окулист и отоларинголог. По другую сторону от лестницы располагались комнаты среднего медперсонала, туалеты и душевая.

Самым неприятным оказалось то, что нагретую на кухне воду пришлось таскать в эмалированных ведрах по той самой лестнице, которую я, едва заселившись, успела возненавидеть. Нам с Ниной пришлось сделать две ходки, чтобы заполнить три больших цинковых таза, какие обычно использовались в общественных банях.

Душевая оказалась комнатой с четырьмя отсеками, разделенными перегородками без дверей, кафельным полом и закрашенным белой краской окном. Воздух был спертый и влажный, пахло застоялой водой и дешевым мылом. На крючках висели мочалки и проштемпелеванные казенные полотенца.

Не успела я намылиться, пришли три медсестры терапевтического отделения. Они стали раздеваться, смеясь и обсуждая подробности своей и чужой личной жизни. Нина попыталась их урезонить, но, поняв, что это бесполезно, красноречиво закатила глаза, как бы говоря: «Ничего с ними не поделаешь!». Отсутствие горячей воды девушек не смутило, они встали под лейки, повизгивая от холода и энергично растираясь мочалками.

Я впервые мылась в такой тесноте и настолько на виду, поэтому постаралась свести процесс к минимуму, тем более воду приходилось расходовать очень экономно, зачерпывая ковшиком по чуть-чуть. Казенное полотенце, одолженное Ниной, оказалось настолько застиранным, что по тонкости напоминало марлю.

Глядя, как я пытаюсь натянуть на влажное тело спортивный костюм, Нина заметила:

– В следующий раз возьми халат. Ты не в гостях, щеголять тут не перед кем.

– Ну почему же? – вмешалась одна из медсестер. – А наши доктора с первого этажа?

Ее товарки прыснули со смеху, а я, покраснев от досады, наспех оделась, обернула мокрые волосы таким же мокрым полотенцем и сказала Нине, что подожду ее в коридоре.

– Не жди, иди к себе. Я тут пока приберу за нами и тазы вымою.

– Ой, – я снова покраснела. – Прости… Сейчас помогу.

– Оставь, я сама. Уже восьмой час, а тебе еще волосы сушить. Фаина Кузьминична не любит, когда опаздывают. Особенно в первый рабочий день.

– Это точно, не любит! – снова встряла самая бойкая из девушек, которую звали Люсей.

Никакого уважения к старшему персоналу, сердито подумала я, выходя из душевой. Оставалось надеяться, что в стационаре условности всё же соблюдаются и там Люся не будет столь беззастенчиво меня разглядывать и отпускать ненужные комментарии.

Тем временем этаж проснулся и пришел в движение. По коридору сновали женщины, сталкиваясь на бегу, извиняясь, смеясь и желая друг другу доброго утра. Кто-то спросил, не дали ли горячую воду, кто-то поздравил с приездом, а одна женщина, придержав меня за руку, сказала, что ее пациентке, девочке-подростку, срочно требуется неврологическая консультация и чтобы я, как только оформлюсь на работу, незамедлительно зашла в педиатрию.

Это была привычная жизнь маленького общежития, где все друг друга знают и продолжают общаться вне работы, однако для меня это оказалось настолько же внове, насколько и неприятно.

Я привыкла, выходя из больницы, забывать о работе до следующего дежурства. Мое личное время было только моим, это позволяло полноценно отдохнуть в промежутке между сменами (разумеется, за исключением непредвиденных ситуаций вроде массовых дорожных аварий или осложнений после операций, когда меня могли экстренно вызвать в больницу в любое время суток, но такое, к счастью, случалось редко).

Оказавшись в своей комнате, я заперла дверь и перевела дух. Здесь, по крайней мере, меня никто не побеспокоит. Какое счастье, что мне дали отдельную комнату, а не койко-место!

До восьми оставалось всего полчаса. Чемоданы стояли не разобранные, платье, которое я планировала надеть, нуждалось в основательной глажке, но время поджимало, к тому же я понятия не имела, где взять утюг. Когда я стянула с головы полотенце, волосы рассыпались мокрыми сосульками, и я запоздало осознала, что не смогу их высушить. Югославский фен – подарок Матвея на прошлый Новый год – был слишком громоздким и не поместился в чемодан. Лучше бы я взяла его вместо маминой лампы!

Вывалив одежду на кровать, я убедилась, что бежевое льняное платье, в котором я собиралась пойти на работу, безобразно измято. В таком же состоянии оказались юбки и блузки. Оставались еще твидовые брюки свободного кроя, которые никогда не мялись, и нарядное крепдешиновое платье с рюшами – сочно-бордовое, в розовых и сиреневых разводах.

О том, чтобы появиться в брюках перед главврачом, нечего было и думать. Пришлось надеть крепдешиновое платье, которое сейчас, в свете раннего утра, выглядело вызывающе и нелепо. Тщательно расчесав влажные волосы, я скрутила их узлом и закрепила шпильками.

Надев чулки и черные туфли-лодочки, я взяла сумочку и вышла в коридор, где меня ждала Нина. На ней был коричневый «учительский» костюм, волосы уложены в старомодную халу.

– Ох, ничего себе! – воскликнула она, окинув меня изумленным взглядом.

– Всё в порядке? – Я неуверенно улыбнулась.

Нина ответила не сразу, и по ее молчанию я поняла, что дело далеко не в порядке.

– Я говорила, что танцы в субботу, а сейчас только вторник, – наконец произнесла она.

– Да, платье не совсем подходящее, но только оно одно и не помялось…

– Ты правда хочешь появиться в таком виде перед Фаиной Кузьминичной?

– Я объясню ей, что приехала всего три часа назад.

– Ладно, пойдем. Нет. – Нина остановилась. – Ты уверена, что нет более скромного платья? Пусть даже мятого. Это не так страшно, как…

– Как опоздать, – решительно перебила я. – Уже без пяти восемь. Пойдем скорей.

6

Таёжинский стационар открылся в 1970 году. За одиннадцать лет Фаиной Кузьминичной Тобольской, фронтовым хирургом и заслуженным врачом РСФСР, была проведена огромная работа. Штат, вначале состоявший из семи человек, за эти годы увеличился в пять раз. Фаина Кузьминична выбила в районном здравотделе все необходимое: рентген-аппарат, оборудование для амбулаторной и ургентной операционных, автоклав для стерилизации инструментов и сами инструменты, которые не так-то просто было достать, учитывая более скромный, по сравнению с Богучанской больницей, статус лечебного заведения. Несколько лет назад на базе стационара открылось педиатрическое отделение – пусть небольшое, зато в отдельной пристройке, что предотвращало циркуляцию взрослых и детских инфекций между пациентами. Единственный минус, и минус весьма существенный, – у стационара до сих пор не было своей лаборатории, поэтому анализы приходилось ежедневно отправлять в Богучаны.

Сестра-хозяйка тщательно следила за порядком на вверенной ей территории. Кухня и прачечная работали безукоризненно, медикаменты, белье и хозинвентарь выдавались в строго отведенные для этого часы, младший персонал не пренебрегал своими обязанностями.

Фаина Кузьминична обладала непререкаемым авторитетом, ее уважали и побаивались не только медработники, но и пациенты. Всю войну она провела в полевых госпиталях, была дважды ранена, удостоилась наград и почетного звания, однако оставалась скромной до аскетизма, непритязательной в быту, непреклонной в суждениях, но при этом объективной. Семьи у нее не было, она жила при стационаре, хотя ей давно предлагали переселиться в отдельную квартиру.

Коллектив стационара слыл дружным и сплоченным. Врачи и медсестры участвовали в субботниках, вместе отмечали Первомай и Седьмое ноября, ходили в походы, сдавали нормы ГТО. Не было склок, сплетен, подковерной возни. Главврач пресекала любые нарушения трудовой дисциплины, не делая скидок на возраст или регалии провинившегося. Она не терпела лодырей и дилетантов, особенно тех, кто не желал совершенствоваться в своей профессии, кто не был готов целиком посвятить себя медицине. Таким людям Фаина Кузьминична прямо говорила: «Нам не по пути».

Она вырастила не одно поколение врачей, превратив вчерашних интернов в опытных специалистов. Ей писали благодарственные письма со всех уголков Советского Союза, из больших городов и затерянных на карте деревушек, а один ее бывший ученик присылал весточки с арктической станции, где работал хирургом.

Разумеется, все это я узнала о Фаине Кузьминичне не в тот день, когда впервые вошла в стационар, а гораздо позже.

Этим утром я не могла думать ни о чем, кроме злополучного крепдешинового платья, предательски шуршавшего при каждом шаге. Пока мы с Ниной поднимались по лестнице, встречные врачи и медсестры останавливались и провожали меня удивленными взглядами; некоторые почтительно здоровались.

– Наверное думают, что ты новая инспекторша из Богучанского здравотдела, – хихикнула Нина. – То-то удивятся, когда им тебя на утренней летучке представят!

Ей было весело, а мне – едва ли. Чем ближе мы подходили к кабинету Фаины Кузьминичны, расположенному на третьем этаже, тем больше я нервничала.

– Ну, ни пуха, – сказала Нина. – Увидимся через час на летучке.

Она ретировалась с подозрительной быстротой, оставив меня в одиночестве перед дверью с табличкой «Тобольская Ф. К. Главный врач».

Внутренне собравшись, я постучала и, услышав приглушенное: «Войдите!», открыла дверь, сделала шаг и споткнулась о высокий порожек, едва не полетев головой вперед, но в последний момент ухватилась за косяк, чтобы удержать равновесие.

– Мало того что на ногах не стоит, так еще и глухая! – шепелявя, желчно прокомментировала мое появление иссохшая старушка в халате со старомодными завязками на шее и спине и в надвинутом по самые брови колпаке, который был ей велик. – Сказано ведь: подождите!

Перед ней на столе стояла пепельница, в которой тлела притушенная папироса; рядом лежала бело-голубая пачка «Беломорканала». По кабинету расстилался вонючий дым, хотя окно было распахнуто настежь.

– Простите, – пробормотала я, вспыхнув от стыда и досады. – Мне послышалось…

– Ей послышалось! – передразнила старушка, вытряхивая пепельницу за окно. – Раз уж вошли, отцепитесь от косяка и подойдите ближе. Я не кусаюсь.

Я сделала несколько шагов и остановилась, пригвожденная к полу насмешливым взглядом черных, похожих на бусинки глаз. Вообще старушка удивительным образом походила на птицу. Тонкий нос с горбинкой напоминал птичий клюв, скрюченные артритом пальцы были словно лапки, и эта привычка склонять набок голову, разглядывая собеседника с бесцеремонным интересом… Я словно смотрела на говорящую галку или ворону и едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться, такой забавной, при всей ее злобности, казалась эта старушка.

Она не может быть главврачом, подумала я. Ей уже за восемьдесят, и, судя по поведению, у нее начальная стадия деменции. А эти артритные руки? Она наверняка даже бланк заполнить не может, не говоря уже о более серьезных вещах.

– Вы кто?

– Завьялова Зоя Евгеньевна. Невропатолог из Ленинграда. Приехала утренним поездом…

– Сразу видно, что из Ленинграда! Вы бы еще в норковое манто разоделись.

– Прошу прощения за свой вид. Поезд прибыл в пять утра, я только недавно заселилась в общежитие и не успела…

– Кому нужны ваши оправдания? – снова перебила старушка. – И во сколько прибывает поезд в Карабулу, я прекрасно осведомлена. Немедленно снимите это безобразие. Даю вам пять минут, не успеете – можете убираться обратно в свой Ленинград.

Последнее слово было выплюнуто с таким презрением, что я едва удержалась от возмущенного замечания, но вовремя прикусила губу.

От желания рассмеяться не осталось и следа. Фаина Кузьминична явно не бросала слов на ветер. Я интуитивно поняла, что отпущенное мне время вовсе не является оборотом речи, и, если я собираюсь работать под руководством этого монстра в птичьем обличье, лучше мне поторопиться.

Выскочив за дверь, я лихорадочно осмотрелась. На третьем этаже располагаются административные и хозяйственные помещения, всплыл в памяти Нинин недавний ликбез по ориентированию на местности. Напротив был кабинет завхоза, дальше – бельевая, левее наискосок – кабинет сестры-хозяйки, еще дальше…

Бельевая!

Дверь, к счастью, оказалась не заперта. Под потолком горела лампочка, скупо освещавшая деревянные стеллажи с аккуратными стопками простыней, наволочек, полотенец, медицинских халатов и колпаков. Пахло стиральным порошком, крахмалом, свежевыглаженным бельем. Схватив из стопки халатов самый верхний, я развернула его и облегченно выдохнула: халат, на пуговицах и с кушаком, был длинным и просторным. Как раз то, что нужно.

Облачившись, я посмотрела на ноги. Халат достигал середины икры, с запасом прикрывая платье.

Закрепив шпильками колпак, я попыталась успокоиться. Сердце колотилось, ладони вспотели, от переизбытка адреналина меня трясло. Пять минут стремительно истекали, если уже не истекли. Подняв с пола брошенную впопыхах сумочку, я кинулась обратно.

На этот раз, прежде чем открыть дверь, я убедилась, что разрешение войти действительно прозвучало. Мне показалось, что голос изменился, стал менее шепелявым, но я не придала этому значения. Высоко, с запасом, переступила коварный порожек и вошла в кабинет со всем достоинством, как подобает врачу.

Главврач сидела на том же месте, куря очередную папиросу и выпуская дым в сторону окна. У стеллажа с документами, спиной к двери, стояла высокая худощавая женщина с собранными в тяжелый узел волнистыми седыми волосами. Она перебирала папки-скоросшиватели, недоумевая:

– Куда подевалось личное дело доктора Савельева? Не знаешь, Глаша?

– Откуда мне знать? На место надо документы класть, тогда и пропадать не будут.

«Глаша? – удивилась я. – Она же Фаина!»

– Да положила я вчера на место, в том-то и дело… Ладно, потом найду.

Женщина обернулась, стремительно приблизилась ко мне и протянула руку:

– Вы доктор Завьялова? Здравствуйте!

– Здравствуйте… – Я пожала ее ладонь – сухую, крепкую, с коротко остриженными ногтями.

– Добрались благополучно? В общежитие заселились? Ты посмотри, Глаша, вот что значит врач из Ленинграда: одета по всей форме, хоть сейчас на амбулаторный прием! Молодец.

Ей было явно не меньше семидесяти, но выглядела она лет на десять моложе благодаря подтянутой фигуре, гладкому, почти без морщин лицу, ясному взгляду голубых глаз и неукротимой энергии, которая ощущалась в каждом движении. Если бы она красила волосы и пользовалась косметикой, никто не дал бы ей больше пятидесяти лет.

Но кто эта женщина? И почему она назвала Фаину Кузьминичну Глашей?..

Мои размышления прервал дребезжащий смех. Это смеялась, подвизгивая и тряся птичьей головой, грозная старушка, без устали смолящая «беломор».

– Ой, не могу, ой, умора. Врач из Ленинграда… одета как подобает… Ой, не могу!

– Что с тобой, Глаша? – недоуменно нахмурилась женщина. – Ты чего зашлась?

– Да ведь это я ее переодеться заставила, новую докторшу-то! – задыхаясь от смеха и папиросного дыма, прошепелявила старушка. – Видела бы ты, в каком виде она трудоустраиваться явилась. Разодетая, словно актриса, в кружевах да рюшах. А верно ты, Фая, подметила: молодец, быстро соображает! Халатом срам прикрыла. Замаскировалась, стало быть. Да только кто вам позволил казенные халаты без спросу брать? Это я к вам обращаюсь, доктор Завьялова! Или в Ленинграде кастелянш и сестер-хозяек упразднили? Верните халат на место!

– Успокойся, Глаша, этак ты всех новых докторов распугаешь, а мы на днях пульмонолога ждем, я его с таким трудом в здравотделе выбила! И иди уже к себе, надымила как паровоз, – женщина взглянула на меня и улыбнулась. – Покажите уже ваши кружева, товарищ Завьялова.

– Кружев нет, – сухо ответила я. – Только рюши.

– Ну покажите хоть рюши.

Я развязала кушак, расстегнула пуговицы и продемонстрировала злосчастное платье.

– Красиво! Да только Глафира Петровна права: мы заняты серьезным делом, а не демонстрацией мод. И халат действительно следует вернуть, он вам на два размера велик. Глафира Петровна, наша сестра-хозяйка, вам другой выдаст. Ну, а я – Тобольская Фаина Кузьминична. Давайте оформляться. После утренней летучки познакомитесь со стационаром и заступите на смену. До часу дня работаете на отделении, после обеда – вечерний прием в амбулатории. Документы принесли?

Я кивнула, сохраняя бесстрастное выражение лица. Ловко старая грымза меня провела! Судя по тому, что она, будучи всего только сестрой-хозяйкой, вела себя в кабинете главврача как в своем собственном, ей многое позволялось. Ни в коем случае нельзя наживать в ее лице врага, решила я.

Зазвонил телефон. Фаина Кузьминична сняла трубку.

– Да, она здесь. Сейчас придет. Тебя, Глаша, завхоз разыскивает. Освободи мое место.

Глафира Петровна забрала папиросную пачку и, припадая на одну ногу, совсем как шофер Бровкин, удалилась.

– Присаживайтесь, доктор Завьялова.

Я села, вынула из сумочки паспорт, диплом, трудовую книжку, комсомольский билет и характеристику с предыдущего места работы и от комсорга. Надев очки в массивной оправе, Фаина Кузьминична углубилась в изучение документов.

Несмотря на неприятный осадок от недавнего инцидента, я испытывала облегчение от того, что главврач – не злобная фурия, а дружелюбно настроенная женщина. Все, с кем я успела пообщаться, описывали Фаину Кузьминичну как человека в высшей степени требовательного и нетерпимого к чужим недостаткам и слабостям, однако меня это не пугало. Главное, чтобы она была справедлива. В этом случае мы сработаемся.

Даже при своем небольшом опыте я могла принести стационару немалую пользу. Невропатолог, пусть и с маленьким стажем, куда эффективней вчерашнего студента, особенно если речь идет об обслуживании поселка с пятитысячным населением. Фаина Кузьминична прекрасно это понимала, как и то, что среди врачей немного найдется желающих перебраться из крупного города в таежную глушь.

– У вас отличная характеристика, доктор Завьялова. Впрочем, я не сомневалась, что в Ленинграде готовят действительно хороших специалистов. В свое время я могла только мечтать о том, чтобы просто пройтись по коридорам вашего Первого меда.

– А вы какое учебное заведение окончили, товарищ главврач?

– Харьковский мединститут. В 1934 году распределилась в Кутаиси. Успела за семь лет провести больше тысячи операций.

– А потом?

– А потом меня призвали на фронт, и там я тоже делала операции, только уже в более сложных условиях… На комсомольский и воинский учет встанете в нашем сельсовете. Вы в партию вступать собираетесь?

– Да, в будущем году.

– Не затягивайте. Письменные рекомендации я вам предоставлю. Главное нам сработаться, – главврач пристально взглянула на меня, словно читая мои мысли. – Мы ведь сработаемся?

– Конечно, – с легкой запинкой ответила я.

Моя неуверенность не осталась незамеченной. Фаина Кузьминична усмехнулась:

– Вам, очевидно, успели про меня рассказать. По большей части все, что вы услышали – правда. Я никому не делаю поблажек, разве только новичкам, чтобы у них было время привыкнуть к нашим порядкам. Не думайте, что за моим сегодняшним теплым приемом стоит нечто большее, чем обычная вежливость. Я ведь вас совсем не знаю. И пусть ваша характеристика безупречна, вам еще только предстоит доказать, что вы нам подходите. Предыдущий невропатолог проработал меньше года, а потом перевелся в Богучанскую больницу, потому что там и условия лучше, и платят больше. Надеюсь, вы не боитесь работы и готовы задерживаться сверхурочно, а также выезжать со скорой?

Я ответила утвердительно.

– Со статистикой несчастных случаев на лесозаготовках ознакомьтесь в самое ближайшее время. Вызов может поступить в любой момент. Хотя основной объем заготовительных работ приходится на зимний период, летом тоже случаются непредвиденные ситуации. Сезон сплава древесины по реке Карабула длится с мая по сентябрь. Поэтому обе бригады скорой помощи находятся в постоянной готовности.

Я кивнула, давая понять, что осознаю ответственность, которая ложится на мои плечи.

– Теперь еще один вопрос. Не самый приятный для вас, полагаю. – Фаина Кузьминична вынула из стопки документов мое свидетельство о разводе. – Вы развелись накануне отъезда из Ленинграда, после четырех лет брака. Что произошло?

Я вспыхнула. Первым моим порывом было ответить: «Не ваше дело!», но я сдержалась. Главврач имела право интересоваться личной жизнью подчиненных. В городах нравы стали более свободными, но на периферии разводы по-прежнему осуждались, особенно среди партийцев. Часто вина возлагалась на женщину, независимо от того, кто выступал инициатором развода.

– Не сошлись характерами?

– Нет! – с вызовом ответила я. – Муж меня бросил. Ушел к беременной любовнице.

Если главврача и шокировала моя откровенность, она не подала виду, только спросила:

– И поэтому вы решили уехать?

– Не только поэтому. Причин было несколько.

– Что ж, что бы ни было, в итоге вы оказались здесь. – Фаина Кузьминична помолчала и веско добавила: – Не думайте о прошлом. Двигайтесь вперед.

– Именно так я и собираюсь поступить.

Главврач поднялась и снова протянула мне руку:

– Доктор Завьялова, вы зачислены в штат. Приказ о назначении подпишете позже, когда он будет отпечатан. Поздравляю со вступлением в коллектив Таёжинского стационара.

Я тоже поднялась и пожала ее руку – крепкую руку хирурга, пусть и давно не оперирующего.

– Спасибо, товарищ главврач. Постараюсь оправдать ваше доверие.

Фаина Кузьминична взглянула на часы.

– Летучка через пятнадцать минут. Вам надо переодеться. Кабинет сестры-хозяйки дальше по коридору. Сдайте ей этот халат и получите подходящий по размеру. Потом возвращайтесь сюда, я вас представлю коллегам. И не бойтесь Глафиру Петровну. Она только с виду такая колючая, а вообще – отличный человек и надежный товарищ. Прошла со мной огонь и воду на фронте. Я на нее полностью полагаюсь.

Зал для собраний представлял собой просторную комнату с несколькими рядами коленкоровых стульев и двумя сдвинутыми столами, образующими нечто вроде президиума. Окна выходили на детский корпус, стоявший наискосок от основного здания и окруженный деревьями. В открытые форточки залетал неумолчный птичий щебет.

Фаину Кузьминичну кто-то задержал в дверях, и я вошла в зал одна, намереваясь занять место с краю и не привлекать к себе внимания, пока меня не представят официально.

Почти все стулья были заняты. В первых рядах расположились врачи, и среди них – Нина. За врачами сидели медсестры. Всего около двадцати пяти человек, прикинула я. Некоторых из них я уже видела в общежитии; часть сотрудников имели семьи и проживали в отдельных квартирах.

Проскользнуть незамеченной не получилось: взгляды тех, кто сидел в первых рядах, тут же обратились на меня. Крепкий молодой мужчина с конопатым лицом и рыжими вихрами хлопнул мощными ручищами по коленям и воскликнул:

– Ого, какая симпатичная новая медсестричка! Чур – моя, если не замужем.

Нина, сидевшая за ним, ткнула его в плечо и прошипела:

– Оставь свои шуточки, Игнат! Это новый невропатолог.

– Да ладно! – удивился мужчина. – А с виду – девочка девочкой.

Я вспыхнула и обернулась на дверь, мысленно призывая Фаину Кузьминичну поторопиться.

Пациенты действительно часто принимали меня за медсестру, пока не убеждались, что вообще-то разговаривают с лечащим врачом. Я не только выглядела моложе своих лет из-за роста и комплекции, но и обладала соответствующей внешностью, не раз становясь предметом шуток – порой довольно обидных, а то и не совсем приличных – со стороны коллег-мужчин. Приходилось постоянно доказывать, что я чего-то стою, что за внешностью вчерашней школьницы скрывается зрелая личность, что во мне есть стержень и шуток в свой адрес я не потерплю.

Мужчины принялись увлеченно обсуждать мою внешность, словно меня тут не было. К счастью, в этот момент вошла Фаина Кузьминична.

– Коллеги, прошу внимания! – громко сказала она.

Стало тихо. Я смотрела прямо перед собой, но не видела лиц, они расплывались, сливаясь с халатами в одно большое светлое пятно.

– В нашем штате пополнение. Знакомьтесь: Зоя Евгеньевна Завьялова, невропатолог из Ленинграда. Прошу любить и жаловать.

– Здравствуйте, коллеги, – выдавила я, но улыбку, как ни силилась, изобразить не смогла.

– Наконец-то! – раздалось из середины зала. – И двух месяцев не прошло…

– Прошел месяц, доктор Мостовой, – поправила Фаина Кузьминична. – Доктор Дегтярев перевелся от нас тридцать два дня назад. Я понимаю, что стационару без невропатолога пришлось нелегко, всех пациентов вынужденно отправляли в Богучаны. Особенно непросто пришлось детскому отделению, но тут нас хотя бы выручал невропатолог из школы-интерната. Все вы не раз приходили ко мне с вопросом, когда же столь ощутимая брешь в нашем штатном расписании будет заделана. Но, коллеги, мне кажется, стоило немного потерпеть, поскольку вместо интерна, которого только и смог пообещать районный здравотдел, мы получили опытного врача, несколько лет проработавшего в многопрофильной ленинградской больнице.

– Да ей от силы лет двадцать! – раздался удивленный возглас. – О каком опыте вы говорите?

Раздались смешки и перешептывания. Фаина Кузьминична постучала ладонью по столу:

– Тише, товарищи! Проявляйте уважение. Что касается вашего вопроса, доктор Мартынюк, можете сами задать его доктору Завьяловой. Встаньте и удовлетворите свое любопытство, а равно и любопытство ваших коллег.

Поднялся мужчина лет тридцати – худой, высокий, с растрепанной черной шевелюрой, похожий на разбойника, и, глядя мне в глаза, без стеснения поинтересовался:

– Сколько вам лет, доктор Завьялова?

– Двадцать семь, – ответила я. – Предвидя ваш следующий вопрос: я не замужем. Точнее, в разводе. Поселилась в общежитии медиков. Комната номер…

– Достаточно, – с нажимом шепнула Фаина Кузьминична и громко сказала: – Как видите, доктор Завьялова старше, чем кажется, поэтому за ее опытность можно не волноваться. Перейдем к текущим вопросам. Доктор Мансурова, доложитесь по неотложным случаям за последние сутки.

Пока дежурный врач приемного покоя докладывала о поступивших по скорой, я разыскала в третьем ряду свободный стул и села. Мои щеки пылали. Нужно немедленно научиться перестать краснеть! Я никак не могла избавиться от этой дурацкой привычки.

Нина обернулась ко мне и прошептала:

– Ты отлично держалась! А на Мартынюка не обращай внимания, он у нас личность бесцеремонная, даром что травматолог. Кстати, Игнат Денисов – вон тот, рыжий – тоже травматолог. Но он хороший, не хотел тебя обидеть.

– Всё в порядке, – заверила я, надеясь, что прозвучало искренне.

Летучка продолжалась минут двадцать. За это время успели доложиться приемный покой, педиатр, хирурги, гинеколог (Нинина сменщица, дежурившая накануне), заведующая амбулаторией и заведующая терапевтическим отделением. Я постаралась сосредоточиться на их докладах. Судя по тому, что стационар целый месяц был без невропатолога, меня ждало много работы. Главное – с первого же дня хорошо себя зарекомендовать.

А с любопытными товарищами вроде Мартынюка или Денисова я как-нибудь справлюсь.

7

Первая неделя промелькнула как один день.

Я не ожидала, что погружение в работу будет таким стремительным и глубоким. В Куйбышевской больнице это происходило постепенно, мне предоставили достаточно времени, чтобы влиться в процесс и в коллектив. Первые полгода мои действия контролировались заведующим отделением, он указывал на ошибки, по-отечески опекал и не перегружал дежурствами. Я всегда могла обратиться за помощью не только к нему, но и к любому из старших коллег, и они всегда помогали, помня, что сами когда-то с этого начинали.

В стационаре не оказалось ни покровителей, ни советчиков, ни времени на адаптацию, ни права на ошибку. С одной стороны – вал работы, с другой – спартанские бытовые условия, к которым пришлось срочно адаптироваться, ведь ни на какие другие рассчитывать не приходилось.

Болезненное осознание, что коллектив и пациенты ждали невропатолога, но не ждали меня, пришло очень быстро. Реплики на утренней летучке относительно моего возраста и внешности были обидными, но верными по сути. Тот факт, что врачи, высказываясь в мой адрес, не постеснялись присутствия Фаины Кузьминичны, о многом говорил. И если я была оскорблена их бесцеремонностью, они, несомненно, были не менее оскорблены, увидев вместо опытного доктора молоденькую пигалицу, в их представлении едва ли способную отличить вегетативную систему от соматической. Коллег не убедил аргумент главврача, что вместо меня они вообще могли получить интерна. И хотя позднее в тот день они вели себя со мной подчеркнуто дружелюбно, я знала, что за моей спиной продолжают обсуждать сомнительную кандидатуру нового невропатолога, и мучительно краснела, вспоминая свой ответ травматологу Мартынюку, наглядно продемонстрировавший коллективу мою импульсивность и несдержанность.

Вернувшись тем вечером в общежитие, я заперлась на ключ и расплакалась.

Торшер не включался, лампочка под потолком перегорела. Комната тонула в полумраке, хоть как-то скрывавшем убогость обстановки и беспорядок, который я оставила с утра.

Я совершенно вымоталась и к тому же проголодалась. При стационаре работала столовая, где сотрудников кормили обедами за весьма умеренную плату, вычитаемую из оклада, но в течение дня я не нашла ни времени, ни моральных сил, чтобы туда сходить. К усталости примешивалось чувство одиночества и неустроенности. Вещи, в спешке вываленные из чемодана на кровать, так и лежали: не разобранные, не выглаженные, не убранные в шкаф. Никто не мог сделать это за меня, как и застелить постель бельем, которое я забыла получить у комендантши, а ее рабочий день закончился, поэтому мне, ко всему прочему, предстояло спать на голом матраце.

От голода сводило живот, но я постеснялась постучаться к Нине и попросить у нее чашку чая и бутерброд. Слезы не принесли облегчения, только голова разболелась. Я распахнула окно, впуская в комнату прохладный, наполненный ароматом хвои вечерний воздух. Пахло здесь, конечно, совсем не так, как в Ленинграде, но даже это не могло примирить меня с осознанием того, что, переехав в Таёжный, я совершила ошибку.

Дело было даже не в моей уязвленной гордости (я-то ожидала, что коллеги примут меня с распростертыми объятиями), а в том, что я потеряла всё, не получив взамен ничего. Не обязательно было оставаться в Ленинграде, можно было найти работу в Москве или любом другом крупном городе. Но меня потянуло в глухомань.

Переложив одежду на стол и раскатав на панцирной сетке тощий матрац, я постелила поверх Нинино полотенце, а комковатую подушку обернула марлевым сарафаном. Одеяло я не нашла. Кровать выглядела такой жалкой, что ложиться на нее совершенно не хотелось.

Я привезла с собой деньги – достаточные, чтобы обосноваться на новом месте и продержаться до первой зарплаты, поэтому решила завтра же отправиться по магазинам и купить постельное белье, полотенца, посуду, съестные припасы и гигиенические принадлежности. Оставалось надеяться, что Фаина Кузьминична разрешит мне уйти пораньше. Я совершенно упустила из виду Нинин рассказ о том, что вещи и продукты надо «доставать». В Ленинграде эта проблема была решена добрый десяток лет назад.

В дверь постучали. Я решила, что это Нина, и испытала малодушное облегчение: она пришла, чтобы пригласить меня поужинать.

– Минутку! – крикнула я и торопливо умылась холодной водой.

Не нужно Нине знать, что я плакала. Мне не хотелось представать перед ней слабой, избалованной девчонкой, раскисающей от малейших неприятностей.

Но когда я открыла дверь, оказалось, что пришел доктор Мартынюк.

Не знаю, что удивило меня больше – собственно его появление или то, что без докторского халата, в клетчатой рубашке навыпуск и вельветовых брюках он казался совсем другим, чем на летучке. В первую секунду я даже его не узнала. А когда узнала, неприязненно спросила:

– Что вам нужно?

– Хочу извиниться. – Он располагающе улыбнулся. – Утром я вел себя… гм… некорректно.

– Извинения приняты.

Я попыталась закрыть дверь. Мартынюк придержал ее ногой.

– Можно войти?

– Нельзя. Я уже ложилась спать.

– Да? – Он вгляделся в мое лицо. – А по-моему, вы плакали.

– Одно другому не мешает. Товарищ Мартынюк, я не расположена принимать посетителей.

– Меня зовут Игорь Михайлович. Можно просто Игорь.

– Я бы предпочла держаться в рамках официального общения.

– С таким характером, Зоя Евгеньевна, вы вряд ли расположите к себе коллег и заведете друзей. Будьте проще, и люди к вам потянутся.

– Кому надо, тот дотянется. Вы, кажется, пришли с благими намерениями?

– Разумеется.

– Тогда почему ведете себя так, чтобы я прониклась к вам еще большей антипатией?

Мартынюк смотрел на меня с нескрываемым интересом, словно энтомолог – на только что открытый им вид бабочки.

– Скажите, все ленинградки такие?

– Какие? – неприязненно уточнила я.

– Такие, как вы. Холодные, ершистые и обидчивые.

– А вы сами откуда приехали?

– Из Дербента. Там девушки совсем другие: покладистые и мягкие.

– Ну и оставались бы в своем Дербенте!

Я снова попыталась закрыть дверь, но она распахнулась еще шире, подчиняясь непреодолимой силе извне.

Мартынюк вошел в комнату и саркастически спросил, разглядывая кровать:

– Это вы так спать собираетесь?

– Послушайте, я действительно…

– И почему вы сидите в темноте?

Травматолог подошел к торшеру, пощелкал выключателем, потом проделал то же самое с выключателем на стене.

– Да тут все лампочки перегорели. Наша Клава не очень-то расположена к заселению новых жильцов. Не переживайте, у меня есть запасная лампочка. Сейчас принесу.

– Говорю же вам…

– Две минуты. Хотя нет, в две не уложусь. Пять минут!

Едва он вышел, я тут же повернула в замке ключ и собралась ложиться, но в дверь снова постучали. «Да что же это такое? Оставят меня наконец в покое или нет?!»

Я рывком распахнула дверь и приготовилась выплеснуть на Мартынюка все, что думаю о его бесцеремонности, но моя гневная тирада споткнулась о сочувственную Нинину улыбку.

На ее согнутой руке лежал комплект постельного белья.

– Ко мне Игорь заглянул, сказал, ты тут плачешь в темноте и тебе кровать застелить нечем.

– А ему какое дело? – огрызнулась я.

– Такое, Зоенька, что мы помогать друг другу привыкли. А Игорь к тому же перед тобой виноват. Он ко мне сегодня раз десять забегал в промежутках между пациентками, посыпал голову пеплом и твердил, какой он кретин. А я не возражала.

– Не называй меня Зоенькой, я не ребенок.

– А ведешь себя как ребенок, – спокойно возразила Нина, заправляя простыню. – Почему ко мне не зашла?

– Ты мне в няньки не нанималась.

– Это правда. – Нина надела на подушку наволочку и хорошенько ее взбила. – Но я себя нянькой и не чувствую. Я просто помогаю. Но если ты не начнешь сама себе помогать, то пиши пропало. У тебя сегодня был непростой день. И завтра такой же будет, и послезавтра. Что, так и будешь сидеть в неустроенной комнате, отчаянно себя жалея?

– Мне самой неустроенная комната не нравится. Завтра пройдусь по магазинам, куплю все необходимое.

– Все необходимое? – повторила Нина со странной интонацией. – Ну-ну. Потом расскажешь.

– А что такое? – я насторожилась.

– Ничего. Ну вот, теперь нормальная постель. Одеяло завтра у Клавы затребуй, вместе с комплектом белья. Укроешься пока второй простыней, не замерзнешь. О, а вот и наш герой явился! – насмешливо прокомментировала Нина возвращение Мартынюка. – Что-то долго ты, Мартын, за лампочкой бегал.

– Да Савелий прицепился, еле отвязался от него.

Травматолог забрался на стул, выкрутил перегоревшую лампочку и ввернул новую.

– Готово.

Я нажала на выключатель. Комнату залил холодный свет, отчего она стала выглядеть еще неуютнее. Нина окинула критическим взглядом ворох одежды на столе, наполовину распакованные чемоданы, коробки с обувью и связки книг на полу, но промолчала.

– Спасибо, товарищ Мартынюк, – сказала я. – И тебе, Нина, спасибо. А теперь, если вы не возражаете…

– Пойдем, Мартын. – Нина подхватила травматолога под руку и потянула к выходу. – Зое Евгеньевне отдыхать пора.

В дверях возникла неожиданная заминка, причиной которой оказался второй травматолог, вознамерившийся войти в тот момент, когда выходили Нина и Мартынюк. Игнат, вспомнила я. Только его тут не хватало…

– Ого, да меня опередили! – пробасил он. – То-то я смотрю, Игорек рубаху новую надел. С чего это, думаю, принарядился, Милка ведь только на той неделе возвра… ох! Очумел ты, Игорь, так больно пихаться? И не смотри на меня с такой свирепостью, я не из пугливых.

Нина решительно вытолкнула обоих визитеров за дверь и повернулась ко мне. Ее губы дрожали от сдерживаемого смеха.

– Помяни мое слово, Зоя, недолго тебе в разведенках ходить. К Новому году или Мартынюк станешь, или Денисовой.

– Еще чего! – вспыхнула я. – И вообще, в общежитии нет комендантского часа, что ли? В такое время никаких мужчин на женской территории быть не должно!

– Комендантский час есть, но действует он для чужих. А ребята свои, с первого этажа. Им по общежитию ходить не возбраняется! Ладно, утром увидимся. Приходи завтракать.

Я погасила свет, разделась и легла. За стенкой играло радио. С первого этажа доносились взрывы смеха – в красном уголке смотрели кинокомедию. Кровать была неудобная: узкая, жесткая. Панцирная сетка при малейшем движении ходила ходуном и скрипела. От постельного белья раздражающе пахло дешевым стиральным порошком.

Все вокруг было чужим: запахи, звуки, ощущения…

Сон не шел, я смотрела в темноту за окном и вспоминала события этого долгого дня – моего первого рабочего дня в Таёжинском стационаре.

Сразу после утренней летучки меня подхватила под руку и увлекла за собой педиатр Юлия Марковна, та самая, которая в общежитии попросила срочно осмотреть ее пациентку. Пока мы спускались по лестнице к выходу, она успела рассказать, что тринадцатилетняя Аня три дня назад потеряла сознание на уроке физкультуры. При сборе анамнеза выяснилось, что некоторое время назад у нее стало темнеть в глазах при резком вставании и при физических нагрузках.

– У Ани недавно месячные пошли, может из-за этого. Вообще я подозреваю вегетососудистую дистонию. Давление у нее высоковато.

– Вы сказали, это срочно, – удивилась я. – Но в чем же срочность?

– Вчера перед ужином она снова потеряла сознание. А до этого весь день жаловалась на сильную головную боль. И со зрением начались проблемы.

Мы пересекли двор, заросший лопухом и одуванчиками, и вошли в двухэтажную пристройку педиатрического корпуса. На первом этаже располагались палаты для дошкольников, на втором – для детей от семи до шестнадцати лет.

– На сколько человек рассчитано отделение? – спросила я, моя руки в ординаторской.

– На сорок.

– Но ведь в поселке, если не ошибаюсь, около тысячи детей. Как же вы справляетесь?

– Сложные случаи возим в Богучаны. Здесь дети в основном получают лечение, назначенное амбулаторно: физиотерапию, капельницы, уколы. Лежат по несколько дней, потом выписываются. Кроме того, есть инфекционная палата, поделенная на боксы. В нее вход с другой стороны. Там, конечно, лежат дольше, до полного выздоровления. Аню решили подержать до вашего приезда. Я могла, конечно, позвать доктора Тимофееву из школы-интерната, но она за этот месяц так к нам набегалась, что неудобно ее дергать. У нее и своей работы хватает.

Мы поднялись на второй этаж и вошли в просторную палату, залитую утренним солнцем. Все шесть коек были заняты.

Кровать Ани Потаниной стояла у самой двери. Девочка лежала, отвернувшись к стене, но, когда мы вошли, повернулась и села. Я сразу отметила ее бледность, особенно контрастировавшую с темными волосами, заплетенными в толстую косу.

– Вот, Аня, это наш новый невропатолог, Зоя Евгеньевна, – сказала Юлия Марковна преувеличенно бодрым голосом. – Пришла тебя осмотреть.

– Здравствуй, Аня, – я придвинула к кровати стул и села. – Как ты себя чувствуешь?

– Сегодня получше. Голова уже не болит.

– На ночь ставили капельницу с эрготамином, – пояснила педиатр.

– Чем обычно болеешь?

– Ничем. То есть болею, конечно, – поправилась она, – но только простудами или гриппом.

– Аня у нас спортсменка, ходит в походы, два года назад победила в районной «Зарнице», – пояснила Юлия Марковна с такой гордостью, словно девочка была ее дочерью.

– Расскажи, что тебя беспокоит. Не в данный момент, а вообще в последнее время.

– Голова кружится, в глазах темнеет. И вот здесь часто болит. – Девочка положила ладонь на затылок. – То есть даже не болит, а словно что-то распирает изнутри.

– Месячные когда пришли?

Аня густо покраснела.

– В мае.

– Тогда же и почувствовала недомогания?

– Нет, раньше. Еще перед Новым годом.

– К врачу обращалась?

– Нет.

– Встань, пожалуйста. Я тебя осмотрю.

Аня поднялась. Ночная рубашка висела на ней свободно. Худые руки торчали из коротких рукавов, словно палочки, грудь едва угадывалась под ситцевой тканью.

– Каким спортом занимаешься?

– Легкой атлетикой. Только я второй месяц не занимаюсь, тренер отстранил от занятий, велел разобраться со здоровьем.

– Это правильно. Почему ты такая худая? Чтобы заниматься легкой атлетикой, нужны сильные руки и ноги, должны быть мускулы.

– Они у меня и были. Но аппетит совсем пропал, я с зимы очень мало ем.

– Головой ударялась?

– Несколько раз на тренировках, но не сильно.

– Раньше сознание теряла?

– Нет. Мама говорит, это со мной из-за того, что месячные пришли.

– Твоя мама – доктор?

– Нет, бухгалтер в леспромхозе. Но у меня старшая сестра есть. Мама говорит, с Машей то же самое было, когда у нее… ну…

– Понятно. Что-то еще можешь рассказать о своем самочувствии? Не спеши, подумай.

Аня послушно задумалась. Юлия Марковна переминалась с ноги на ногу и многозначительно поглядывала на часы.

– Зоя Евгеньевна, – не выдержала она. – Меня ждут в других палатах. Вам, наверное, тоже пора возвращаться в стационар. Аня нам всё рассказала, и ее анамнез есть в медицинской карте.

– Мы скоро закончим, – спокойно сказала я. – Ну как, Аня? Вспомнила что-нибудь?

– Не уверена, что это важно…

– Что?

– Иногда я чувствую запах того, чем никак не может пахнуть.

– Например?

– Например, запах гари или дыма. Как будто рядом бумагу подожгли или костер развели. Я первое время пугалась, думала, пожар в доме начался.

– Мне ты об этом не говорила, – с укоризной заметила педиатр.

– Простите, Юлия Марковна. Я не думала, что это важно. Вот Зоя Евгеньевна спросила, я стала вспоминать и подумала, что нужно об этом сказать.

– Ну хорошо, Аня. Можешь лечь.

– Ваше заключение, Зоя Евгеньевна? – спросила педиатр, когда мы вернулись в ординаторскую.

– Заключение делать пока рано. Рентген головного мозга Ане делали?

– Нет.

– Сегодня же сделайте. Стационарный рентген-аппарат исправен?

– Да, конечно. – Юлия Марковна помолчала. – Вы подозреваете опухоль?

– Не обязательно злокачественную. Доброкачественные новообразования тоже могут вызывать обонятельные галлюцинации и проблемы со зрением. Однако тот факт, что у Ани проявились оба симптома, означает, что опухоль довольно большая и затронула несколько участков мозга.

– Я была уверена, что ее недомогание вызвано подростковой вегетососудистой дистонией и приходом месячных…

– Начало менструации могло спровоцировать резкий рост опухоли. Вы помните, Аня сказала, что первые симптомы проявились у нее еще в том году. Тогда опухоль могла только начать формироваться. Но гормональная перестройка запустила механизм усиленного роста клеток. Отсюда, кстати, повышенное артериальное давление – как следствие давления внутричерепного.

– Да, очевидно. Мне, конечно, следовало бы самой… Спасибо, Зоя Евгеньевна!

– Не за что. Будем надеяться, опухоль доброкачественная. Но девочку в любом случае необходимо показать онкологу.

– Онколог принимает в Богучанах. Я выдам направление на консультацию.

– Когда снимок будет готов, покажите мне.

– Разумеется. Вы сейчас в стационар?

– Да, сегодня первый рабочий день, нужно многое успеть.

– Извините, что так срочно вас выдернула…

– Вы поступили совершенно правильно, Юлия Марковна.

Вернувшись в основной корпус, я не сразу поднялась наверх, а с ознакомительной целью прошлась по первому этажу.

В приемный покой вели «распашные» двери со двора, достаточно большого для того, чтобы там могли разъехаться две машины скорой помощи.

Помимо двух смотровых, в приемном покое имелись кабинет травматологии, рентген, гипсовая, а также ургентная операционная. После оказания неотложной помощи и постановки диагноза пациента, в зависимости от сложности случая, отправляли или на отделение, или в Богучаны.

Вход в амбулаторию располагался с торца здания. Вдоль длинного коридора со скамейками тянулись двери в кабинеты. Прием велся в две смены: утреннюю, с 8:00 до 13:00, и вечернюю, с 14:00 до 19:00. Терапевт, хирург и гинеколог принимали каждый день, поэтому в штате их было по двое. Окулист, невропатолог, уролог и отоларинголог – через день. Со следующей недели к работе должен был приступить пульмонолог. Расписание приема висело на доске возле регистратуры.

В боковом крыле располагались операционная, кабинет для забора анализов и автоклав для стерилизации инструментов.

Фактически Таёжинское медучреждение являлось полноценной больницей, только без узкопрофильных отделений и роддома. Изначально основанное как симбиоз амбулатории и стационара, оно приобретало все больший функционал, свидетельством чему служили наличие приемного покоя, карет скорой помощи и операционной.

Разумеется, это появилось не сразу, но тем-то и было ценно. Благодаря стараниям главврача жители поселка могли получать всестороннюю медпомощь, обращаясь в Богучанскую больницу лишь в случаях, когда стационар по тем или иным причинам оказывался бессилен.

Все было устроено максимально удобно и компактно. В кабинетах и коридорах царила стерильная чистота, но фенолом и хлоркой – извечными больничными запахами, вызывающими у пациентов неприятные и тревожные ассоциации, – практически не пахло.

Кабинет невропатолога находился рядом с гинекологическим, и я порадовалась, что и здесь мы с Ниной будем соседками (в те дни, когда наши смены будут совпадать). Убедившись, что мой кабинет готов к приему, я заглянула к Нине, но медсестра сказала, что доктор Гулько в операционной на плановом аборте.

Весь второй этаж стационара занимали палаты: шесть мужских и шесть женских, в каждой по пять коек. Пациенты в среднем проводили здесь неделю, получая назначенное им лечение: уколы, капельницы, физиотерапию, перевязки. Пожалуй, единственным отличием от больницы было отсутствие ежеутренних врачебных обходов. Пациентов при необходимости осматривали узкопрофильные врачи, назначавшие процедуры.

До начала амбулаторного приема я успела проконсультировать на отделении пятерых пациентов с неврологическими патологиями; одному из них, как выяснилось при осмотре, было показано срочное хирургическое вмешательство по поводу воспаления позвоночной грыжи, другому пациенту я кардинально изменила схему лечения. На обед я не пошла, только выпила чашку чая в ординаторской и сразу вернулась к работе.

Когда в начале третьего я спустилась в амбулаторию, у кабинета уже собралась очередь. Таёжинцы ожидали появления нового невропатолога не меньше, чем коллектив стационара. Меня, разумеется, вначале приняли за медсестру. Бабулька в вязаной кофте и очках с толстыми стеклами, сидевшая ближе всех к двери, спросила:

– Доченька, а дохтур-то где?

– Прием сейчас начнется, – ответила я.

Поправив перед зеркалом колпак и вымыв руки, я села за стол и крикнула:

– Заходите!

До этого момента я вела амбулаторный прием только однажды: на четвертом курсе, когда проходила практику. Меня прикрепили к поликлинике в Петроградском районе в качестве помощника невропатолога. Я наблюдала за тем, как он ведет прием, слушала, разбирала бумаги, писала направления, пару раз врач доверил мне провести тест с тромнером[6]. Через неделю врач заболел. Пока ему искали замену, я вела прием. Внешне оставалась спокойной, но, конечно, очень переживала, боялась допустить ошибку, назначить неправильное лечение. К счастью, был май, пациенты разъехались по дачам, случаи все были несерьезные. Через два дня досрочно вышел из отпуска второй невропатолог, и я снова стала разбирать бумаги и стучать тромнером по коленкам.

Вошла та самая бабушка. Удивленно оглядела кабинет из-под очков и повторила:

– Доченька, так а дохтур-то где?

– Я доктор. Пожалуйста, присаживайтесь.

Пациентка молча развернулась и исчезла за дверью.

Я сделала глубокий вдох и сказала себе, что всё в порядке.

Из коридора доносились приглушенные голоса. Я встала, подошла к двери и прислушалась. Расслышала слово «студентка», распахнула дверь и вышла в коридор.

Разговоры тут же стихли. Пациенты усердно отводили глаза. Боковым зрением я заметила, что женщины, сидящие на соседней скамейке у кабинета гинеколога, смотрят на меня и перешептываются.

– Кто следующий к невропатологу? – ровным голосом спросила я.

Очередь молчала.

– Кто следующий? – повторила я вопрос.

– Ну я следующий! – пробасил здоровяк, одетый в рабочий комбинезон и рубаху с закатанными рукавами, обнажающими мощные бицепсы.

– Проходите.

– Мне доктор нужен.

Это переходило уже все границы, но я соблюдала стоическое спокойствие.

– Я и есть доктор. Зоя Евгеньевна Завьялова. Можете уточнить в регистратуре.

– Да ладно, само пройдет. А если не пройдет, в Богучаны съезжу. Шурин на машине отвезет.

Здоровяк встал и, прихрамывая, направился к выходу.

– Не обижайтесь, но вы такая молоденькая, – извиняющимся тоном проговорила одна женщина. – Предыдущий невропатолог такой солидный был, а у вас и опыта, наверное, нет…

– Опыт есть. Могу показать диплом.

Женщина с сомнением покачала головой, как бы говоря: «Не знаю, что у вас за диплом…».

– Уговаривать никого не буду. Если надумаете, заходите.

Я вернулась за стол и принялась машинально перебирать ручки и карандаши в пластиковом стаканчике, изо всех сил стараясь не расплакаться.

Повторялась та же история, что и на летучке, только уже не с коллегами, а с пациентами. Я услышала, как открывается дверь, и внутренне подобралась, но вошла не пациентка, а Нина.

– Вот ведь сволочи! – с чувством сказала она. – Ну ничего, сейчас я им прочищу мозги.

– Постой, не надо…

Но Нина, не стесняясь в выражениях, уже «прочищала мозги» пациентам. Впрочем, следовало отдать ей должное: выражения были хотя и крепкие, но совершенно уместные.

Когда красноречие Нины иссякло, в коридоре установилась тишина. Я сидела с пунцовыми щеками, колотящимся сердцем и влажными ладонями. Наверняка кто-то из пациентов (а может, сразу несколько) уже были на пути к кабинету главврача с жалобой на произошедшее.

«Какой скандал! Ну зачем Нина это сделала?..»

В дверь нерешительно постучали, и в кабинет, держась за поясницу и болезненно морщась, вошла та женщина, которая сравнила меня с предыдущим невропатологом.

– Можно? – боязливо спросила она.

– Проходите, присаживайтесь.

Женщина села и протянула карточку. Раиса Ильинична Обухова 1934 года рождения, прочла я. Учетчица в заготконторе.

– На что жалуетесь, Раиса Ильинична?

– Да поясницу опять прихватило. Я на ночь мазью растерлась, не помогло. Утром еле-еле с кровати сползла, анальгин выпила, вроде отпустило, но ненадолго. Позвонила в отдел кадров, сказала, что на работу сегодня не приду. Вы мне дадите бюллетень?

– Сначала я должна вас осмотреть. Вам ранее диагностировали поясничную грыжу или спондилез? – спросила я, пролистывая карточку.

– Что-что?

– Рентген вам раньше делали? Да, вижу, вот апрельский снимок. Патологий не выявлено.

– Думаете, я обманываю, чтобы на работу не ходить?

– Нет, я так не думаю. Разденьтесь и прилягте на кушетку.

– Это еще зачем? Доктор Дегтярев не…

– Раиса Ильинична, пожалуйста, разденьтесь и прилягте на кушетку.

Женщина, недовольно ворча, сняла платье и улеглась. Стараясь не обращать внимания на заношенное, не первой свежести белье, я провела осмотр – вначале беглый, затем более тщательный. Поясничная область была относительно спокойной, но, когда я начала пальпировать почки, пациентка дернулась и ойкнула.

– Где больно? – уточнила я. – Здесь? Или вот здесь?

– Везде больно… Ох, хватит!

– Одевайтесь. Температура в последнее время поднималась?

– Откуда же мне знать? Градусника нет, разбился в прошлом месяце, всё руки не дойдут новый купить. А у соседки зимой снега не выпросишь.

– Проблемы с мочеиспусканием есть?

– С чем-с чем?

– Когда по-маленькому ходите в туалет. Боли, жжение?

– Да прихватывает иногда. Но это известное дело, женское. Я внимания не обращаю.

– Анализ мочи давно сдавали?

– Давненько.

Я повторно пролистала карточку, отыскивая бланки из лаборатории.

– Вот тут подклеен анализ годичной давности. Выявлены повышенные лейкоциты и белок. Заболевания почек вам ранее диагностировали?

– А почки при чем? – удивилась Раиса Ильинична.

Я дала ей градусник, проверила температуру, сняла трубку и, сверившись со списком, набрала внутренний номер.

– Армен Оганесович? Говорит доктор Завьялова… Да, она самая. У меня тут пациентка с подозрением на пиелонефрит. Характерные боли, температура 37,5. Анализы не сдавала. Примете? Спасибо. Сейчас направлю.

Я протянула женщине медкарту и сказала, что ей нужно пройти к пятому кабинету.

– Там принимает уролог. У вас подозрение на пиелонефрит.

– На что? – испуганно переспросила Раиса Ильинична.

– Пиелонефрит. Воспалительное заболевание почек.

– Но у меня болит поясница!

– Боль в почках отдает в поясницу. При пальпировании…

– Ничего и не отдает! Слова еще какие-то выдумали: нефрит, парирование… Что мне, в очереди опять сидеть?

– Пройдете без очереди, с острой болью.

Пациентка вышла, не потрудившись закрыть за собой дверь, и во всеуслышание заявила:

– Не знает она ничего, эта новая докторша! Я ей говорю: поясницу ломит, а она меня к урологу отправила.

– Зачем тебе, Рая, уролог? Он ведь, кажись, по мужским… специалист, – ввернула крепкое словцо какая-то женщина.

– Пойду домой, мазью снова натрусь, авось отпустит. Главное, чтоб за прогул не уволили. Попросила бюллетень выдать, да у нее, видать, как у Тоньки-соседки, тоже зимой снега не выпросишь!

Я встала и демонстративно громко захлопнула дверь. Сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, достала из шкафчика пузырек с валерьянкой, накапала в мензурку, разбавила водой и выпила. Распахнула окно, постояла немного, глядя на улицу и продолжая размеренно дышать.

Часы показывали без четверти три. Прошло всего тридцать минут с того момента, как я вызвала первого пациента. До конца приема оставалось четыре с лишним часа. Необходимо было что-то предпринять. Перспектива быть уволенной в первый рабочий день выглядела настолько реальной и пугающей, что я совершенно растерялась, не понимая, что же мне делать.

Я потерпела фиаско, чему виной была моя самонадеянность. Мою бдительность усыпило то, что коллеги, несмотря на язвительные комментарии в мой адрес, прекрасно понимали: Фаина Кузьминична не поставит на самостоятельный прием недоучку, значит, в моем профессионализме можно не сомневаться. Другое дело – пациенты. Далеко не все из них имели образование выше среднешкольного, многие приехали в леспромхоз из деревень и не понимали разницы между урологом и венерологом, а названия болезней воспринимали как личное оскорбление.

Я, ленинградская интеллигентка, дочь профессора-филолога и дипломированного психотерапевта, образцовая студентка медвуза, прослушавшая полный курс лекций по психологии и этике общения с больными, начала амбулаторный прием с того, что поставила себя заведомо выше пациентов, тем самым совершив фатальную ошибку.

Вместо того чтобы демонстрировать отстраненную вежливость и употреблять заумные термины, я должна была проявить заинтересованность и человечность.

Нельзя было позволить пациентке с острым пиелонефритом уйти домой только потому, что она осрамила меня перед очередью. Мне следовало сопроводить ее к урологу и убедиться, что он ее принял, а теперь благополучный исход этого коварного заболевания сводился к нулю. Да, я направила пациентку к профильному специалисту, сделав соответствующую запись в медкарте, и да – пациентка сама отказалась от консультации, поэтому меня, в случае чего, не могли обвинить в халатности, однако это никоим образом не смягчало того факта, что как врач я никуда не гожусь.

После небольшого перерыва я приняла нескольких пациентов, пришедших на прием уже после того, как слова Раисы Ильиничны разогнали первоначальную очередь. На этот раз все прошло более-менее гладко. Пациенты, особенно пожилые, бесхитростно интересовались моим возрастом и опытностью, я отвечала им в шутливой манере и вместе с тем убедительно, чтобы развеять их сомнения в моей компетентности.

За время, оставшееся до конца приема, я выписала одно направление на рентген, четыре рецепта и два бюллетеня. Только когда за последним пациентом закрылась дверь, я вспомнила, что целый день ничего не ела и не пила (если не считать утренней чашки чая в ординаторской и мензурки с валерьянкой).

Когда я начала разбирать медкарты, перед тем как сдать их в регистратуру, пришла Юлия Марковна с рентгеновским снимком Ани Потаниной. Я вставила его в негатоскоп[7], включила лампу и увидела новообразование в левой височной доле – достаточно большое, чтобы вызывать потемнение в глазах и обонятельные галлюцинации.

– Вы были правы, Зоя Евгеньевна. Опухоль.

– Да. И приличная.

– Неужели рак? Аня ведь еще ребенок…

– Скорее опухоль доброкачественная. Во всяком случае, метастазов я не вижу.

– Но если опухоль свежая, метастазы просто не успели…

– Юлия Марковна, мы не онкологи и не гадалки, – перебила я. – Отправьте Аню в Богучаны на дополнительное обследование.

– Что я скажу Алевтине, Аниной маме? Мы подруги, учились в одном классе. Надо Алевтину как-то успокоить, найти нужные слова…

– Я сама с ней поговорю. Пусть приходит завтра к девяти утра. Только не пугайте ее заранее.

– Хорошо. Мне сюда ее привести или вы в наш корпус подойдете?

– Я приду. Завтра нет амбулаторного приема, я целый день буду на отделении.

Когда педиатр ушла, я вернулась к медкартам, но почти сразу зазвонил телефон. Услышав голос Фаины Кузьминичны, я внутренне сжалась, подумав: «Вот оно!». Моя тревога усилилась, когда главврач попросила зайти к ней через полчаса.

Оставшееся время я только и делала, что гоняла в голове сценарий предстоящего разговора. Сдав карты в регистратуру, я поднялась на третий этаж. По пути мне никто не встретился – сотрудники уже разошлись по домам. Фаина Кузьминична проводила в стационаре по двенадцать часов ежедневно; семьи у нее не было, и жила она совсем рядом, во флигеле в глубине больничного двора.

Когда я вошла, Фаина Кузьминична подписывала документы. Она брала из стопки верхний лист, бегло его просматривала, ставила подпись и перекладывала в другую стопку. Один лист, набранный убористым машинописным шрифтом, лежал отдельно, с краю стола.

«Приказ о моем увольнении», – подумала я, совершенно упустив из виду тот факт, что еще даже не подписывала приказ о назначении на должность.

– Присаживайтесь, – сказала главврач, не прерывая своего занятия.

Я скосила глаза на лист, но, как ни пыталась, не смогла разобрать текст и, чтобы успокоить мятущиеся мысли, перевела взгляд на распахнутое окно.

Улица была окутана мягким охристым светом июльского вечера. Пахло нагретой хвоей, слышался далекий визг бензопилы, лай собаки, смех играющих неподалеку детей. Я провела в поселке всего один день и ничего о нем не знала. Не знала, что находится на соседней улице, что за люди живут поблизости, как они проводят свободное время, куда ходят за хлебом, в какую сторону идут, чтобы набрать в лесу ягод для пирога или грибов для супа. Вновь нахлынуло острое ощущение одиночества и неустроенности. Предстояло начинать всё с нуля. Впрочем, я уже начала – и, судя по тому, что сейчас находилась в кабинете главврача, вместо того чтобы обустраивать новый быт, начала не очень удачно.

– Как прошел ваш первый рабочий день? – словно читая мои мысли, спросила Фаина Кузьминична, отложив ручку.

– Не так удачно, как хотелось бы.

Мой ответ ее удивил и даже, кажется, позабавил. Она приподняла брови, внимательно посмотрела на меня из-под очков и сказала мягко, словно нисколько не сердилась:

– Мне известно о том, что случилось в начале вашего амбулаторного приема. Почему так произошло, как вы думаете?

– Потому что я не обладаю достаточным авторитетом? – предположила я.

– А что такое авторитет в вашем понимании?

– Это уважительное отношение к человеку, занимающему определенное положение, и признание его заслуг. Не только в профессиональной сфере, но и в частной жизни.

– В целом верно. Но вы забыли одну важную деталь: человек авторитетный должен внушать людям доверие. Иначе о каком уважении к нему можно говорить? И в этом плане, доктор Завьялова, у вас наблюдается существенная недоработка.

– Я не виновата, что выгляжу моложе своих лет! – воскликнула я. – Пока вы не подтвердили на утреннем собрании, что я достаточно опытна, коллеги были уверены, что моему диплому нет и месяца. Если уж врачи меня так восприняли, что говорить о пациентах? Они отказывались заходить в кабинет на том основании, что доктор Дегтярев был гораздо старше меня. Старше – да, но опытнее ли – большой вопрос!

Последняя фраза вырвалась непроизвольно, о чем я тут же пожалела. Кодекс врача запрещал критиковать своих предшественников, какими бы некомпетентными они ни были.

Я ожидала от Фаины Кузьминичны гневной отповеди, но она осталась на удивление спокойной и после небольшой паузы произнесла:

– Мы вернемся к этому вопросу позже. Ну а пока…

Она вынула из ящика стола пожелтевшую от времени фотографию молодой девушки в белом халате и марлевой повязке, спущенной на подбородок. Удлиненный овал знакомого лица, гладко зачесанные черные волосы, вдумчивый взгляд, родинка над верхней губой…

– Как вы думаете, сколько мне здесь лет? – спросила главврач.

– Восемнадцать? – не очень уверенно предположила я.

– Переверните фотокарточку.

На обороте выцветшими синими чернилами была выведена дата: «10.06.1941».

– Этот снимок сделал один журналист, бывший в Кутаиси проездом по заданию московской газеты. Он поступил по скорой с острым аппендицитом и попал на мой операционный стол, хотя в тот день дежурили еще две бригады. У него с собой был фотоаппарат. На пленке оставался один неиспользованный кадр, и в день выписки он меня сфотографировал, а перед отъездом успел передать мне снимок. Через двенадцать дней началась война. Меня призвали на фронт, он тоже ушел – военным корреспондентом. В 44-м я снова его оперировала, в связи с осколочным ранением в грудь. Он меня узнал. После войны разыскал, звал замуж… но это уже другая история. Так вот, Зоя Евгеньевна, я 1911 года рождения. На этом снимке мне без пяти месяцев тридцать.

Я удивленно вскинула брови. Она улыбнулась и кивнула:

– Да-да, мне здесь больше, чем вам сейчас. На тот момент я уже четыре года самостоятельно оперировала. Ни пациенты, ни врачи, ни младший медперсонал не подвергали сомнению мой авторитет. Возможно, что-то такое они и думали про себя – чужие мысли ведь не прочтешь, но вслух не озвучивали, поскольку я никому не позволила бы усомниться в своей опытности. Это качество особенно пригодилось мне во фронтовых госпиталях, где хирургами работали в основном мужчины, доктора дореволюционной школы, воспринимавшие женщину разве что в качестве медсестры или акушерки… Вы понимаете, зачем я вам это рассказываю?

Я кивнула.

– Теперь касаемо вашего замечания о несоответствии возраста доктора Дегтярева его врачебной квалификации…

– Извините, Фаина Кузьминична, я не должна была так говорить. Это…

Главврач прервала мою покаянную тираду нетерпеливым взмахом руки.

– Мне известно о сегодняшнем случае с пациенткой Обуховой. Той самой, у которой вы диагностировали пиелонефрит.

– Откуда вы знаете?

– Из ее медкарты.

– Но я сдала карты буквально перед тем, как подняться к вам…

– Обухова сдала свою раньше. Вы отправили ее к урологу, а она к нему не пошла и вернула карту в регистратуру. Час назад ее доставили по скорой с острым болевым синдромом и инфекционной интоксикацией.

– Где она сейчас?

– В палате интенсивной терапии. В таком состоянии ее нельзя отправлять в Богучаны, но в этом пока нет необходимости. Армен Оганесович назначил лечение, однако оно будет долгим, а рецидивы, увы, неизбежны.

Когда выяснилось, что Обухова сегодня приходила в амбулаторию, я запросила ее медкарту. Пациентка ранее уже обращалась к невропатологу с болями в пояснице. Симптомы были те же самые, но ваш коллега не заподозрил проблему с почками. Он отправил Обухову на рентген и, не обнаружив патологии, написал заключение: «Болевой синдром невыясненной этиологии». Не исключаю, что именно доктор Дегтярев посоветовал Обуховой растираться разогревающей мазью.

К сожалению, это не единственная его ошибка. О прочих, ввиду врачебной этики, я распространяться не буду, но об этом случае вам следует знать.

– Спасибо, что рассказали, но это не уменьшает моей вины. Я должна была сопроводить Обухову к Армену Оганесовичу, внушить ей, что ее состояние достаточно серьезно…

– Вы уверены, что она бы вас послушала?

Я покачала головой и честно ответила:

– Обухова мне не поверила, потому что не восприняла меня как врача, а я не смогла найти нужных слов, чтобы убедить ее в серьезности ситуации.

– Ну хорошо, доктор Завьялова. – Фаина Кузьминична откинулась на спинку стула. – На этом пока закончим. Время позднее, сегодня у вас был непростой день. Да, чуть не забыла. Подпишите. – Она передала мне тот самый лист, который я безуспешно пыталась разглядеть. – Это приказ о вашем назначении. Я утром предупреждала, что он будет готов не сразу.

У меня ведь нет секретаря, я всё делаю сама. Вон там, в углу, видите, печатная машинка. Я печатаю на ней официальные документы, но на это появляется время только к вечеру.

– Почему у вас нет секретаря? Главврачу ведь положено…

– Главврачу много чего положено. Но я пользуюсь не всеми своими привилегиями.

Я расписалась в графе «Работник с приказом ознакомлен» и выдохнула от облегчения.

– Вы думали, что я решила вас уволить? – спросила Фаина Кузьминична с удивившей меня проницательностью.

– Это было глупо с моей стороны, ведь чтобы уволить, нужно сперва принять на работу… Вы бы тогда просто отправили меня обратно в Ленинград.

– В логике вам не откажешь, а это уже неплохо. – Главврач улыбнулась.

Пользуясь моментом, я набралась смелости и быстро спросила:

– Фаина Кузьминична, можно мне завтра уйти пораньше? Я должна встать на комсомольский и воинский учеты и купить все необходимое…

– Хорошо. С 15:00 можете быть свободны.

– Спасибо.

– Если вам надо позвонить в Ленинград, на почте есть переговорный пункт.

– Спасибо, – повторила я с меньшим энтузиазмом.

– У вас ведь остались в Ленинграде родственники? – скорее не вопросительно, а утвердительно уточнила главврач.

– Только отец. Но мы… не поддерживаем отношений.

– Понятно. Вы свободны, доктор Завьялова.

Мне показалось, что тон Фаины Кузьминичны неуловимо изменился, но я не придала этому значения, попрощалась и отправилась в общежитие, чтобы, наконец, хорошенько выплакаться.

8

На следующее утро мне вновь пришлось воспользоваться Нининой щедростью и позавтракать у нее. Она приготовила глазунью и поджарила любительскую колбасу. Я не привыкла к такой тяжелой пище, обычно ела по утрам овсяную кашу или бутерброды с сыром, но в моем положении привередничать не приходилось, к тому же я проголодалась еще с прошлого вечера.

За чаем я попросила Нину рассказать, где находятся магазины, аптека, почта, военкомат и райком ВЛКСМ. Чтобы не объяснять на пальцах, Нина достала с книжной полки карту Таёжного, развернула ее на столе, сдвинув посуду в сторону, послюнявила химический карандаш и нарисовала стрелочки от общежития до мест, которые были мне нужны, подписав над каждой стрелочкой названия, чтобы я не запуталась.

– Карту можешь не возвращать, я за эти два года поселок исходила вдоль и поперек.

– Ты говорила, у вас есть Дом культуры…

– Не у вас, а у нас. Ты теперь тоже местная.

– Кроме Дома культуры, где еще можно свободное время провести?

– Кинотеатр – раз. – Нина загнула палец. – Библиотека с читальным залом – два. – Она загнула второй. – Дом быта – три. Это, конечно, не совсем культурное место, но мы там частенько бываем.

– Давай сходим в кино? В Ленинграде в конце июля была премьера фильма «Бесконечная любовь» Франко Дзеффирелли. Я не успела сходить, может, в местном кинотеатре его еще показывают? Надо расписание сеансов узнать.

– Расписание в «Ангарской правде» печатают, это местная газета, в Богучанах издается. Но я кино не особо жалую, вот на танцы – всегда пожалуйста. А на фильм о любви тебе и без меня есть с кем сходить, – подмигнула Нина.

– С кем это? – я напряглась.

– Сама знаешь.

– Если ты намекаешь…

– Всё-всё, молчу! Поможешь мне вымыть посуду?

– Конечно. Вы ее на кухне моете?

– А больше негде. Приходится по несколько раз на дню бегать туда-сюда по лестнице с тарелками да сковородками. Сколько раз просили Клаву выделить под столовую бесхозную подсобку рядом с кухней!

А она упирается: там, мол, окна нет, не положено по санитарным нормам. А мы бы там столы и стулья поставили и убирались бы по очереди, сколько времени можно сэкономить, особенно по утрам. Мужчинам-то хорошо, они на первом этаже живут и в ус не дуют, а самое обидное, кухней почти не пользуются – в больничной столовке питаются. Только Рустам, анестезиолог наш, готовить любит. Его отец поваром работает в московском «Узбекистане»[8], представляешь? Рустам такой плов готовит – пальчики оближешь! А мясо лучше него никто не жарит, он на свой день рождения всю общагу бараниной угощает, ему родня из Ташкента мясо присылает. Мы двенадцатое сентября потом весь год вспоминаем!

– Если у него отец на такой должности, да еще в столице, что он в Таёжном забыл?

– Ой, там такая любовная история! Как-нибудь расскажу, сейчас некогда. Да, пока помню: перед тем как идти на работу, получи у Клавы постельное белье и полотенца.

– Не хочу я на казенном спать и казенным вытираться. Лучше сегодня все новое куплю.

– Ну-ну, – с прежней раздражающей неопределенностью хмыкнула Нина.

Кухня выглядела неприветливой и необжитой, хотя ею, по словам Нины, пользовался весь второй этаж. Вдоль одной стены выстроились три стола, старенький холодильник «ЗИЛ» и буфет для посуды, у противоположной стояли две плиты и две раковины. Окно, в верхней части заколоченное фанерой, выходило во внутренний двор. Стены были выкрашены коричневой краской, что придавало помещению еще более отталкивающий вид. Даже если бы размеры кухни позволяли поставить обеденные столы, я бы все равно не смогла здесь есть.

– А холодильник общий? – спросила я, помогая Нине составлять посуду в раковину.

– Ну да. Продукты никто не ворует, все друг друга знают. Но лично мне это неудобно, поэтому я взяла холодильник в долгосрочный прокат. И тебе советую. Посмотри, горячая вода в баке есть?

Я подняла крышку с огромного эмалированного бака и едва успела увернуться от облака горячего пара, ударившего мне в лицо.

– Осторожнее, ошпаришься, – запоздало предупредила Нина. – Возьми ковш, налей воды в раковину, только перед этим заткни слив пробкой. Ты знаешь, что мы нашу кухню Букингемским дворцом прозвали?

– Почему Букингемским?

– Потому что мы тут как в Англии: смешиваем горячую с холодной, а потом моем! – Она рассмеялась, явно привычная к бытовым неудобствам и воспринимающая их с юмором.

Мне же только предстояло этому научиться, хотя я сомневалась, что когда-нибудь смогу к такому привыкнуть.

Вернувшись к себе, я погладила самое скромное из платьев в хозяйственной комнате на первом этаже, где имелись расшатанная гладильная доска и допотопный утюг, потом наспех сполоснулась под холодным душем и отправилась в стационар, дав себе торжественную клятву привести комнату в порядок по возвращении из похода по магазинам.

В этот день амбулаторного приема у меня не было, чему я малодушно порадовалась. Это давало небольшую передышку между двумя раундами борьбы за пациентов: вчерашним, закончившимся фиаско, и завтрашним, из которого я твердо намеревалась выйти победительницей. Я учла ошибки, совершенные накануне, чему в немалой степени способствовал разговор с Фаиной Кузьминичной, и была полна решимости показать себя с наилучшей стороны.

Поднявшись на отделение, я первым делом справилась у медсестры о состоянии Обуховой. Состояние было стабильным, но пациентку мучили колики, поэтому ей кололи обезболивающее. Уролог заподозрил камни в почках. Вопреки вчерашнему прогнозу Фаины Кузьминичны, решался вопрос о транспортировке Обуховой в Богучаны.

– Разве она сможет выдержать часовую поездку по тряской дороге?

– Это не мне решать, – пожала плечами медсестра. – Все вопросы к Белле Моисеевне.

Белла Моисеевна – смуглая, горбоносая энергичная женщина предпенсионного возраста – заведовала терапевтическим отделением с момента открытия стационара. Я видела ее на вчерашней летучке, но мы еще не общались. К амбулатории она отношения не имела, но при консультировании стационарных больных я должна была согласовывать свои действия и назначения именно с ней. Немного поразмыслив, я решила не вмешиваться. Армен Оганесович, судя по отзывам, был опытным врачом. К тому же Обухова не являлась моей пациенткой.

Незадолго до девяти я позвонила в педиатрию. Юлия Марковна подтвердила, что Анина мама сейчас придет, и попросила меня не задерживаться.

– Алевтине с трудом удалось ненадолго отпроситься, с начальством ей не повезло.

Я сказала, что буду через пять минут, и даже успела спуститься по лестнице, но в вестибюле меня перехватила дежурная медсестра приемного покоя.

– Зоя Евгеньевна, там аварию привезли. Игорь Михайлович за вами послал.

Раздосадованная этой непредвиденной задержкой, я побежала в приемный покой.

Хирургический стол в смотровой обступили оба травматолога и хирург Савелий Прилучко, тоже проживающий в общежитии. При виде осколка кости, торчащего из развороченной голени, меня замутило. Справившись с дурнотой, я натянула перчатки и подошла к столу. Доктор Денисов посторонился, уступая мне место.

Пострадавший, мужчина лет сорока с посеченным осколками лицом, был без сознания. Одежда (точнее, то, что от нее осталось после того, как ее срезали ножницами), бесформенной кучей валялась на полу. Из многочисленных порезов на теле сочилась кровь. Доктор Мартынюк промокал ее тампонами, смоченными в антисептике. Прилучко вдевал в иглу хирургическую нить, готовясь зашивать обильно кровоточащую рану в области предплечья.

Голова пострадавшего была зафиксирована шиной Еланского[9].

– Подозрение на перелом шейных позвонков, – пояснил Мартынюк.

– Рентген делали?

– Еще нет. Сейчас ушьем рану, зафиксируем перелом и поедем на рентген. Но поза, в которой бедолагу зажало в салоне, говорит не в его пользу. Шея была вывернута под таким углом, что без шины его нельзя было не то что доставать, а даже просто трогать.

– Вы были на выезде? – удивилась я.

– Ну да. Мы по очереди на травмы ездим: день – я, день – Игнат.

– Но разве при стационаре нет бригады скорой помощи?

– Бригада – это дежурный терапевт и фельдшер. И травматолог, при необходимости. Бывает, и невропатолога берем за компанию. Вам разве главврач не говорила, что…

– Так, товарищи, кончаем светскую беседу и даем мне доступ для ушивания, – вмешался хирург. – Игорь, ты кость вправлять собираешься? Или подождем некроза тканей?

– Я вправлю, – пробасил Денисов. – Зоя Евгеньевна, голубушка, если вы к таким вещам непривычная, подождите в коридоре, мы вас чуть погодя позовем.

– Я привычная, – процедила я сквозь зубы, словно кость должны были вправлять мне.

Рентген ожидаемо показал неосложненный перелом двух шейных позвонков. Рассматривая снимок, я пыталась скрыть раздражение. Зачем Мартынюк меня вызвал? Фиксация перелома шейных позвонков – задача травматолога. Даже если бы у пациента был поврежден спинной мозг, я не смогла бы помочь, это компетенция нейрохирурга. Разглядеть состояние позвонков на рентген-снимке способен даже начинающий травматолог. Из-за того, что Мартынюк решил перестраховаться, я потеряла полчаса драгоценного времени.

Я решила, что при случае обязательно подниму этот вопрос, а пока, поставив свою подпись на заключении и напоследок бросив на травматолога красноречивый взгляд, который тот ожидаемо проигнорировал, поспешила в педиатрический корпус.

Когда я чуть не бегом влетела в кабинет Юлии Марковны, мне навстречу поднялась женщина лет тридцати пяти, настолько похожая на Аню, что не оставалось сомнений в их близком родстве. Напряженность позы и взгляда говорили о том, что она напугана и растеряна.

– Прошу прощения, – сказала я. – Меня задержали в приемном покое.

– Я ведь просила вас… – возмущенно начала Юлия Марковна.

– Скажите сразу, что с Аней! – перебила женщина. – У меня очень мало времени. Я уже должна быть на работе.

– Алевтина… – я запнулась и вопросительно взглянула на нее.

– Алевтина Георгиевна.

– Алевтина Георгиевна, я – доктор Завьялова, невропатолог. Пожалуйста, присядьте.

– Что-то плохое, да? – быстро спросила она.

– Пока мы не можем сказать определенно. – Я взяла второй стул и села напротив нее. – Потребуется дополнительное обследование.

– А в чем дело?

– У вашей дочери опухоль головного мозга.

Алевтина Георгиевна испуганно охнула.

– Не пугайтесь, опухоль не обязательно злокачественная. Но она достаточно большая и, судя по всему, продолжит расти, причиняя Ане серьезные неудобства, поэтому необходима операция.

– Я согласна, – быстро сказала женщина. – Все что угодно, лишь бы Анечка поправилась! Операция будет здесь, в стационаре?

– Нет, в Богучанах. Операции на головном мозге проводятся нейрохирургической бригадой. Аню переведут в больницу, там сделают необходимые обследования и назначат дату операции.

– Ее волосы… – Алевтина Георгиевна, перестав сдерживаться, заплакала. – Она их растила с детского сада, это ее гордость. Их придется отрезать, да?

– Ну, Аля, снявши голову, по волосам не плачут, – не очень удачно пошутила педиатр и, поймав мой взгляд, поспешно добавила: – То есть, я хотела сказать, отрастет у девочки новая коса. Ты сейчас не о том думаешь.

– Как вы думаете, доктор, это все-таки рак?

Близкие родственники пациента имеют право знать правду о его состоянии – в этом вопросе я никогда не испытывала сомнений. Но здесь случай был действительно неоднозначный. Незачем матери переживать раньше времени, у нее и так забот хватает. Да и девочке ее тревога передастся, а это уж совсем ни к чему.

– Нет, Алевтина Георгиевна, я так не думаю. Но операцию лучше не откладывать. Вам придется сопроводить Аню в Богучаны, чтобы подписать согласие на операцию.

– А когда? – Женщина перевела взгляд на Юлию Марковну. – Когда ехать?

– Я уже связалась с Богучанской больницей, – ответила педиатр. – Жду подтверждения о наличии свободного места на детском отделении. Транспорт организуем.

– Можно ее увидеть? – Алевтина Георгиевна поднялась, нервно теребя сумку.

– Вообще-то сейчас не время для посещений… – Юлия Марковна колебалась. – Если только быстренько.

– Буквально на пять минут! У меня и времени-то уже не осталось.

Мы втроем вышли из кабинета. Педиатр холодно мне кивнула, неприятно этим удивив, притом что совсем недавно она не стеснялась выражать благодарность.

– Спасибо, доктор! – запоздало крикнула мне вслед Алевтина Георгиевна.

Следующие четыре часа прошли в круговерти дел, срочных и не очень. Часть рабочего времени пришлось посвятить бумажной работе: заполнению бланков, подписанию заключений, изучению архивных историй болезни. Я была рада возможности погрузиться в повседневную жизнь стационара, изучить статистику по заболеваниям, характерным для данной местности, ознакомиться со стандартными (то есть принятыми именно в этом лечебном заведении) схемами лечения, особенно по неврологическому профилю. Я сделала кое-какие выписки, отдельно отметив нетипичные и спорные с точки зрения диагностики случаи.

В час дня я спустилась в столовую.

Еду для персонала готовили на той же кухне, что и для пациентов, только врачей кормили вкуснее и стоимость их обедов вычиталась в конце месяца из зарплаты.

Меню на текущую неделю было вывешено у окна раздачи. Комплексный обед обычно состоял из салата (капустного, свекольного или морковного), супа и горячего (котлеты, шницеля или гуляша с гарниром). У окна на столе стоял титан с чаем и поднос с нарезанным хлебом.

Взяв обед, я нашла свободное место за столиком, за которым уже сидели две медсестры. Когда я принялась переставлять тарелки с подноса на стол, девушки удивленно переглянулись, а потом одна из них неуверенно сказала:

– Прошу прощения, доктор, но врачи обедают вон там…

Она указала на противоположный конец зала, где, среди прочих, я увидела Нину. Та тоже меня заметила и замахала рукой: иди, мол, сюда.

Я поспешно составила тарелки обратно на поднос и ретировалась. Нина, сидевшая в компании окулиста Ольги Ивановны и физиотерапевта Наны Гурамовны, рассмеялась:

– Всяк сверчок знай свой шесток!

– Я не знала, что тут так заведено…

– Разве в Ленинграде не такие же правила? – удивилась Нана Гурамовна, говорившая с певучим грузинским акцентом.

Я вспомнила столовую для персонала в Куйбышевской больнице, состоявшую из двух отдельных залов. Только теперь, после вопроса физиотерапевта, я осознала, что, действительно, в более просторном зале, где столики были покрыты бумажными скатертями, а на окнах висели красивые шторы, обедали только врачи и заведующие отделениями; в том зале я никогда не встречала медсестер или санитарок, но за несколько лет работы ни разу не задалась вопросом, а почему, собственно, их там нет. Наверное, я настолько верила в идею всеобщего равенства, что даже не догадывалась о подобной сегрегации.

– Ешь, суп стынет, – вернула меня к действительности Нина.

Сама она уже расправилась с салатом и рассольником, и теперь с аппетитом доедала гуляш с макаронами, плавающими в жирной подливе.

«От такого питания я скоро стану такой же фигуристой, как Нина», – с тоской подумала я, зачерпывая ложкой разваренную перловую крупу с кусочками соленых огурцов.

– Зоя Евгеньевна сегодня по магазинам собралась, – сообщила Нина соседкам по столу.

– По каким магазинам? – удивилась Ольга Ивановна. – По нашим?

– Нет, по французским! – хохотнула Нина.

– Вам что-то конкретное нужно купить, Зоя Евгеньевна? – спросила физиотерапевт.

Я кивнула, сосредоточенно выбирая из супа вареный лук и перекладывая его на ободок тарелки. Эти «магазинные» намеки мне уже надоели. Недомолвки Нины раздражали, но мы были слишком мало знакомы, чтобы я могла осадить ее или попросить высказаться прямо.

– Что именно? – не отставала Нана Гурамовна.

Поняв, что сменить тему не получится, я принялась перечислять:

– Постельное белье, полотенца, кое-то из посуды, средства гигиены… Да, еще бакалею: заварку, сахар, крупы, печенье. Ну и продукты. Молоко, масло сливочное, ветчину…

– В Ленинграде с этими товарами нет проблем?

– Кое-что, конечно, сложно достать, но в основном можно купить все что нужно.

– Зоя Евгеньевна, зачем же вы тогда оттуда уехали?

Я быстро взглянула на физиотерапевта, уверенная, что она надо мной смеется. Но выражение ее лица оставалось серьезным.

– Не все измеряется материальными благами, – ответила я. – Люди переезжают, чтобы открывать новые места, знакомиться с новыми людьми…

– Вот я предложила Зое Евгеньевне познакомить ее с новым человеком – продавщицей Катей из продмага, но она отказалась, – ввернула Нина.

– Почему? – удивилась Нана Гурамовна. – Своего человека в магазине нужно иметь.

– Конечно, – подхватила Ольга Ивановна. – Я бы на вашем месте, Зоя Евгеньевна, воспользовалась предложением Нины и познакомилась с Катей.

Я пожала плечами и промолчала, давая понять, что больше не хочу об этом говорить.

– Ладно, обед окончен, – сказала физиотерапевт и поднялась. – Ты идешь, Оля?

– Иду, – окулист быстро допила компот из сухофруктов и тоже встала. – Вы заходите после работы на чай, Зоя Евгеньевна, моя комната по соседству с вашей.

– И ко мне заходите, – подхватила Нана Гурамовна. – Я вас тоже приглашаю.

Мы с Ниной остались за столиком вдвоем. Я с трудом осилила суп и теперь выковыривала кусочки мяса из подливы, а Нина допивала чай.

– Почему они обе одинокие? – спросила я, провожая взглядом низенькую, широкобедрую брюнетку Нану Гурамовну и высокую русоволосую Ольгу Ивановну.

Обе были довольно привлекательными (каждая – на свой лад), хотя и не первой молодости.

Нина пожала плечами и философски ответила:

– Не смогли найти свое счастье.

– Ты говорила, в поселке много мужчин.

– Да, но не всем они подходят. Я вот, например, тоже одинокая.

– Неужели ни с кем не встречаешься?

– Ну так… – Нина скорчила гримаску. – Есть парочка ухажеров, но с ними только на танцы сходить или в кафе посидеть… Ты долго будешь гуляш мучить?

– Не нравится мне эта еда. – Я отодвинула тарелку и поднялась.

– Чем же она тебе не угодила?

– Жирная, невкусная. Тут всегда так?

– От повара зависит. Но, вообще, до тебя никто не жаловался! – Нина рассмеялась.

– Не вижу ничего смешного. С такой едой можно гастрит заработать, а гастроэнтеролога в стационаре нет. Ладно, пойдем. У меня остался час, чтобы закончить текущую работу, а потом…

– А потом ты отправишься в неизведанное, полное неожиданных открытий путешествие по магазинам нашего поселка, – подхватила Нина, но, поймав мой взгляд, покаянно добавила: – Ладно, ладно, молчу!

9

Местный сельсовет располагался на улице Новой, в двадцати минутах ходьбы от стационара. На первом этаже приземистого кирпичного здания, стоящего буквой «П», размещался райком комсомола, на втором – военно-учетный стол.

Секретарь райкома, товарищ Дедов, оказался вежливым молодым человеком с пронизывающим взглядом холодных, словно льдинки, голубых глаз. Он предложил мне чаю, от которого я отказалась, спросил, благополучно ли я добралась, как устроилась в общежитии и как меня принял коллектив. Я отвечала на его вопросы развернуто и доброжелательно, зная, что это обязательный ритуал, в котором каждый исполняет свою роль, и от того, насколько хорошо я справлюсь, будет зависеть, в том числе, моя дальнейшая карьера.

Когда общие вопросы иссякли, товарищ Дедов поинтересовался моими планами относительно замены комсомольского значка на партбилет. Я заверила, что как только освоюсь на новом месте и заручусь необходимыми рекомендациями, подам заявление на прием в кандидаты. Товарищ Дедов, в свою очередь, пообещал оказать всяческое содействие, если у меня возникнут трудности на новом месте. Расстались мы так душевно, словно были старыми друзьями, но этому впечатлению ни в коем случае нельзя было доверять. Общение с секретарем райкома оставило в душе неприятный осадок, хотя для этого не было никаких видимых причин.

Я вышла из сельсовета, испытывая облегчение от выполненной задачи, и отправилась на улицу Строителей, где располагались продуктовый магазин и универмаг.

По пути я зашла на почту, чтобы отправить письмо Инге. Свой точный адрес я указывать не стала, написав на конверте: Красноярский край, Богучанский район, поселок Таёжный, Почтамт, до востребования. В письме я сообщала, что у меня всё хорошо, условия для проживания комфортные, коллектив сплоченный, работа в стационаре налажена отлично. Накануне я очень старалась, чтобы письмо получилось оптимистичным, и теперь, вспоминая тщательно выверенные фразы, боялась, что перестаралась и Инга, которая знает меня много лет, без труда уловит фальшь и вообразит самое худшее. Впрочем, если бы я взялась переписывать письмо, то сделала бы только хуже, поэтому решительно опустила конверт в почтовый ящик и отправилась дальше.

На углу двух улиц – Новой и Строителей – высился Дом культуры из бревенчатого сруба, с двускатной крышей и широкой лестницей с крутыми ступенями. Бросалось в глаза объявление, написанное красной гуашью: «Вечер танцев» и под ним, чуть мельче: «Каждую субботу! Начало в 19:00». Я вспомнила Нинину решимость взять меня с собой на это сомнительное мероприятие и с тоскливой обреченностью подумала, что отвертеться вряд ли получится.

По соседству с Домом культуры находилась библиотека. Я не удержалась, зашла и оформила читательский билет. Любимый с детства запах книг, ряды заполненных стеллажей, атмосфера читального зала подействовали на меня словно теплый сладкий чай, сдобренный капелькой рижского бальзама. Библиотекарь удивилась, когда я сказала, что возьму книги в другой раз. Мне и самой это показалось странным, раньше я никогда не выходила из библиотеки с пустыми руками, но сегодня передо мной стояла задача более важная.

Продмаг представлял собой вытянутое одноэтажное строение с двумя входами в противоположных концах. Вдоль стены тянулись витрины отделов. Запах стоял неприятный, пахло чем-то кислым, вроде пролитого молока; монотонно жужжали мухи, не обращавшие внимания на свисавшие с потолка ленты-ловушки. В центре зала находилась касса. Продукты следовало вначале взвесить, взять у продавщицы бумажку с суммами, пробить в кассе чек, потом вернуться в отдел и без очереди забрать свои покупки.

Вынув из хозяйственной сумки, одолженной у Нины, заранее составленный список, я заняла очередь в молочный отдел. За стеклом витрины лежали плавленые сырки «Дружба», маргарин и пакеты сухого молока. Столь скудный ассортимент меня удивил, хотя должен был насторожить.

Когда подошла моя очередь, я улыбнулась продавщице, пергидрольной блондинке с густо наложенными на веки голубыми тенями, – и перечислила:

– Двести граммов сливочного масла, триста граммов российского сыра, полкило творога, бутылку молока и бутылку простокваши.

Продавщица уставилась на меня с таким изумлением, словно я попросила ее взвесить бананы с ананасами.

– Чего? – не очень-то вежливо уточнила она.

– Двести граммов масла, триста…

– Женщина, вы издеваетесь? Весь товар на витрине! Молоко только сухое.

– А свежего нет?

– Свежее – в девять утра из бочки, на углу Строителей и Ленина. Вы не местная, что ли?

– Я только вчера приехала. А насчет сливочного масла…

– Не задерживайте очередь! – вклинился сердитый мужской голос. – Сказано вам: всё на витрине.

– Да уж, под прилавком ничего не держим, – поджала губы продавщица.

Ничего не купив, я отошла и встала в очередь в бакалею. Здесь мне повезло больше: сахарный песок, яйца, макароны и геркулес были в наличии. Правда, отсутствовали гречка и заварка – любая, даже самая дешевая, но я догадалась привезти из Ленинграда две пачки индийского чая, а без гречки пока можно было обойтись, тем более что ее регулярно давали на обед в столовой.

В колбасном отделе я купила сосиски (ни ветчины, ни колбасы не оказалось), в кондитерском – овсяное печенье и пряники. Продавщица овощного сказала, что есть свекла, картофель, лук и соленые огурцы, а помидоры и свежие огурцы уже недели две не завозили. На мясном прилавке лежали суповые кости и свиные копытца; мясник – дюжий кавказец в грязно-белом фартуке – стоял, сложив на груди мощные волосатые руки, и разглядывал меня с таким вызывающе-откровенным интересом, что я поспешила пройти мимо, не задав заранее заготовленного вопроса насчет говяжьей вырезки или печенки. В рыбном отделе обнаружились замороженный минтай и килька в томате, но я такое не ела, хотя Книга о вкусной и здоровой пище рекомендовала рыбные консервы в качестве основы для супов и салатов.

Пожалуй, наиболее болезненный удар ждал меня в хлебном отделе самообслуживания. На наклонных полках деревянного стеллажа лежали только кирпичики «столового» хлеба и нарезные тринадцатикопеечные батоны. Ни обсыпных рогаликов, ни конвертиков с яблочным повидлом, ни свердловских слоек, даже бубликов – и тех не было.

Где, в таком случае, Нина купила ту вкусную плюшку, сыр и масло? Возможно, в поселке имелся другой продуктовый магазин, например кооперативный, о котором мне просто забыли рассказать.

Я потыкала батоны двурогой вилкой, привязанной к пеньковой веревке, выбрала тот, что посвежее, и заняла очередь в кассу. На душе было тоскливо, но я пыталась убедить себя, что мне просто не повезло, что все хорошие продукты с утра раскупили, но завтра завезут новые, и тогда я смогу купить и сыр, и масло, и колбасу, и свежие овощи. Отсутствие огурцов и помидоров в разгар лета можно было объяснить лишь досадным сбоем в поставке. В Ленинграде они с избытком имелись на любом рынке вплоть до сентября.

Набитая продуктами сумка оттягивала руку, но я была полна решимости довести начатое до конца, поэтому отправилась в универмаг, где планировала купить два комплекта постельного белья, банный халат, несколько полотенец, покрывало на кровать, гигиенические принадлежности и туалетную бумагу.

Два часа спустя я вновь рыдала в своей комнате, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не услышали соседки.

В универмаге ситуация оказалась даже хуже, чем в продуктовом. Отделы были вопиюще пусты. Скучающие продавщицы болтали друг с другом, не обращая внимания на случайных посетителей; эхо их голосов, отражаясь от стен огромного зала, разделенного на сектора массивными колоннами, растворялось высоко под потолком.

Вся моя добыча – два кухонных полотенца, ситцевая наволочка (последняя, с витрины), кусок хозяйственного мыла, набор алюминиевых столовых приборов, эмалированная кастрюлька, суповая тарелка и кружка с блюдцем – являлись жалкой пародией на прежнюю жизнь, от которой я отказалась по доброй воле.

Второй вечер подряд я предавалась отчаянию, вместо того чтобы навести порядок в комнате, выгладить одежду и составить список того, что у меня уже имелось и что необходимо было достать (это слово было более уместным, чем привычное «купить»).

Я бы, наверное, так и легла спать, не разобрав сумки и не поужинав, но в дверь ожидаемо постучали и Нина не терпящим возражений голосом потребовала ее впустить.

Двух дней в общежитии оказалось достаточно, чтобы понять, что о такой вещи, как право на приватность, тоже можно забыть. Я затаила дыхание в надежде, что Нина решит, будто я еще не вернулась, но она подергала ручку и крикнула:

– Я знаю, что ты там! Слышала, как ты топаешь по лестнице и возишься с замком.

– Может, после этого я снова ушла, – буркнула я, открывая дверь.

– Ага, через окно. О, что это тут у нас?

Игнорируя мой возмущенный протест, Нина бесцеремонно вывалила из сумок на стол мои жалкие покупки и вынесла вердикт:

– Негусто, но ожидаемо.

Я промолчала, внутренне кипя от негодования.

– Сосиски, Зоя, хранят в холодильнике. Хотя бы в моем, за неимением собственного. Тебе, как врачу, должно быть известно, что в теплое время года в скоропортящихся продуктах начинает быстро развиваться…

– Ох, да заткнись ты, ради бога! – не выдержала я.

Нина удивленно моргнула, а потом откинула голову с тяжелой копной уложенных в «халу» волос и расхохоталась: звонко, от души. Я бы многое отдала, чтобы подхватить ее смех, но испытывала только раздражение и обиду: уж от нее-то я не ожидала такого сарказма.

– А ты, оказывается, только с виду пушистая кошечка. Можешь и куснуть острыми зубками.

– В ваших магазинах ничего нет! Ни еды нормальной, ни белья постельного, ни средств гигиены… Одеял – и тех нет. Знаешь, что мне заявила продавщица? «Одеяла в сентябре завезут, к осенне-зимнему сезону, летом это неходовой товар». Даже если мне одной во всем поселке нужно одеяло, оно должно иметься в отделе постельных принадлежностей, и пододеяльники с простынями тоже, они ведь относятся к внесезонным товарам и имеют обыкновение изнашиваться. Куда, скажи на милость, подевались сковородки? Они тоже осенне-зимние? Почему кастрюли есть, а сковородок нет? Хотя бы кухонную посуду Красноярский отдел статистики в состоянии спланировать, чтобы на все населенные пункты хватило?!

– Ух ты! – восхитилась Нина. – Тебя бы сейчас на трибуну – зал бы тебе стоя аплодировал.

– А вместо мяса на прилавке одни копыта…

– Из копыт, кстати, отличный холодец получается.

В этот момент во мне что-то надломилось, и я разрыдалась.

Сквозь слезы я видела размытое лицо Нины – растерянное, запоздало-виноватое. Она шагнула ко мне, обняла, прижала к груди и принялась баюкать словно малого ребенка.

– Ну что ты, что? – бормотала она. – Успокойся, не плачь…

– Как мне жить без прокладок? – рыдала я.

– Можешь забеременеть, на девять месяцев одной проблемой станет меньше. Я сама у тебя роды приму, в лучшем виде. Если будет девочка, назовешь Ниной. Тебе все равно, а мне приятно.

– Пере… стань издеваться! У меня меся… месячные вот-вот нач… – Я всхлипнула и совершенно неприлично икнула. – Ой… начнутся.

– Зайди завтра ко мне, дам тебе вату и стерильную марлю, смастеришь прокладки. Забыла, что до недавнего времени мы только такими и пользовались, пока наша легкая промышленность не догадалась последовать примеру загнивающего капитализма? Пару дней перебьешься чем есть, а в субботу пойдем по магазинам заново. Я буду руководить процессом, а ты – смотреть и запоминать. И еще говорить: «Рада знакомству, будете в амбулатории – заходите без очереди», когда я буду тебя сводить.

– С кем сводить?

– С кем надо! – отрезала Нина, но, увидев мое обиженное лицо, смягчилась. – Помнишь, я про Катю, продавщицу, рассказывала? У которой двойню принимала.

Я неуверенно кивнула.

– В продмаге я только в Катину смену отовариваюсь. А в универмаге у меня целых три знакомых продавщицы, я им аборты делала, такие ювелирные, что одна из них уже снова беременна и на этот раз, для разнообразия, решила родить. Они тебе и прокладки из нового поступления отложат, и бумагу туалетную, и мыло земляничное, и всё остальное, что закажешь. А поступление, между прочим, на днях ожидается.

– Но они меня не знают, я человек новый…

– Ну и что? С врачами тут дружат. В Богучаны с каждой болячкой не наездишься, особенно если экстренно прихватит. Поэтому доктора в поселке что-то вроде элиты. Мы вторые по значимости после администрации, негласно конечно.

– Но пользоваться магазинным блатом некрасиво и стыдно.

– А жопу пальцем вытирать не стыдно? – парировала Нина. – Я с тобой бумагой делиться не собираюсь, у меня всего полрулона осталось. Если блатом пользоваться комсомольская совесть не позволяет, можешь газетку нарезать и с ней в сортир ходить, но типографская краска не особо для интимных мест подходит, это я тебе как специалист говорю. Я тут всякого насмотрелась, чего только лечить не приходится, не хочу, чтобы еще и ты моей пациенткой стала.

По субботам магазины работали по сокращенному графику, до 16:00. Нина сказала, что с утра мы пойдем за покупками, потом приготовим еду на два дня вперед (по выходным кухня стационара не работала), а вечером отправимся на танцы. Я не решилась возразить против последнего пункта, опасаясь, что в противном случае Нина передумает сводить меня с нужными людьми. Перспектива подтираться газетами была такой реалистично-пугающей, что я теперь боялась, как бы Нинины пациентки не отказались отоваривать из-под полы невропатолога, который по молодости лет им мог быть без надобности.

Усадив меня на кровать, чтобы не путалась под ногами, Нина принялась за дело. Разобрала продуктовую сумку, отнесла яйца и сосиски в свой холодильник, остальное убрала в мою тумбочку, вымыла новую посуду, простирнула наволочку и полотенца и развесила их сушиться. А потом, не слушая моих возражений, занялась наведением порядка.

Чемоданы я успела разобрать только наполовину. Точнее, один, забитый одеждой, я опустошила накануне утром, нужно было рассортировать сваленные в кучу вещи: белье отдельно, верхнюю одежду и обувь – отдельно, что Нина и проделала с впечатлившей меня сноровкой, сопровождая свои действия комментариями:

– А ничего туфельки… Хм, сейчас в Ленинграде так модно? Ну и трусики, прям кукольные, мне бы такой размер…

Отложив в сторону то, что нуждалось в глажке, Нина повесила остальную одежду в шкаф, белье сложила на полку, а обувь аккуратно расставила на нижней секции под одеждой. Затем она принялась за второй чемодан, в котором были книги, научные пособия по неврологии, мамина настольная лампа, памятные безделушки, пакет моих любимых конфет «Мишка на Севере» и шкатулка с бижутерией.

Сидя на полу, Нина увлеченно перебирала книги.

– Ого, «Джейн Эйр»! Можно почитать?

– Ты разве не читала?

– Читала, но давно. Мне понравилось.

– Возьми, конечно.

– И Диккенса.

– Бери все, что нравится.

Нина достала из чемодана лампу, рассмотрела со всех сторон и поставила на стол.

– Какая красивая. Только шнур коротковат, до розетки не дотягивается. Нужен удлинитель… Эй, ты опять там плачешь, что ли? Ну что еще случилось?

– Это была любимая мамина лампа.

– Была? Только не говори, что…

– Да. Она умерла. Точнее, ее убили.

Нина охнула, прижав ладонь к губам, и виновато пробормотала:

– Прости, я не хотела…

– Ничего. Это давно случилось, я еще в школе училась. Не понимаю, что на меня нашло.

В распахнутое окно залетал ветерок, принося уже привычные звуки: щебет птиц, смех детей, визг бензопил. Внезапно меня пронзила странная мысль: «А ведь я могу быть здесь счастлива!». И вслед за этой мыслью пришло не менее странное ощущение внутреннего покоя, словно я сама с собой заключила перемирие, простила себя за ошибки, совершенные по глупости или сгоряча, и приняла ситуацию как есть.

Я решительно поднялась и сказала:

– Давай заканчивать, пора пить чай. Я проголодалась.

– Кто бы сомневался, – хмыкнула Нина с явным облегчением. – Если будешь привередничать в столовке так, как сегодня, скоро протянешь ноги, и даже те микротрусики, которые потрясли меня до глубины души, станут тебе велики. Кстати, откуда у тебя такие? Вряд ли что-то подобное производит комбинат «Трибуна».

– Бывший муж из Чехословакии привез.

– Так ты была замужем? – почему-то удивилась Нина.

– Как любая женщина моего возраста, полагаю.

– Так уж и любая! Я вот, например, не была. И давно ты развелась?

– Недавно.

– А поче…

– Нина, прости, я не расположена говорить на эту тему.

Я закинула чемоданы на шкаф, критическим взглядом осмотрела комнату и спросила:

– Можешь одолжить чайник?

– Конечно, сейчас принесу. Он, кстати, только недавно вскипел.

– Может, позовем Ольгу Ивановну и Нану Гурамовну?

– Дельная мысль. Я за Наной схожу, а ты Оле стукни, она тут, за стенкой.

Нина отправилась к Нане, а я постучала в соседнюю дверь. Окулист, в косынке и переднике поверх домашнего платья, приветливо мне улыбнулась, а когда я позвала ее на чай, заулыбалась еще шире и сказала, что скоро придет, только закончит мыть пол.

Я выложила в суповую тарелку конфеты, пряники и печенье, а потом сообразила, что стульев всего два, а кружка так и вовсе одна. Маловато для приема гостей, даже если это обычное чаепитие с соседками по этажу.

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату ввалилась веселая компания, состоящая из Нины, Ольги Ивановны и Наны Гурамовны.

У Нины в одной руке был чайник, в другой она ловко удерживала три чашки, ручки которых были нанизаны на ее пальцы наподобие баранок, причем в каждую кружку была вставлена чайная ложечка, сохраняющая равновесие вопреки законам физики. Ольга Ивановна прижимала к груди кулек с халвой, из одного кармана выглядывала банка варенья, из другого – плитка шоколада. Но больше всех меня поразила Нана Гурамовна, которая умудрилась принести бутылку «Хванчкары» и четыре стеклянных винных бокала.

– Ого! – воскликнула я. – Так мы чай будем пить или вино?

– И то и другое. Можно без закуски.

– Почему без закуски? Я пряники купила и печенье овсяное, конфеты есть вкусные…

– Нана Гурамовна так шутит, – объяснила Нина. – Я – за стульями. А ты, Зоя, пока чай завари.

– Значит, у вас новоселье? – улыбнулась Ольга Ивановна, осматривая комнату.

– Можно и так сказать…

– Очень миленько получилось. До вас тут Аня Тершина проживала, рентгенолог, в начале лета она замуж вышла и к мужу переехала. Для полного уюта вам только ковров не хватает и цветов на окне, но это дело наживное. Я слышала, как вы с Ниной порядок наводили, хотела помощь предложить, но постеснялась, да и со своим беспорядком надо было разобраться.

Я покраснела: наверняка окулист слышала не только звуки наведения порядка, но и мои рыдания, и возмущенную речь об ассортименте местных магазинов. Межкомнатные стенки были настолько тонкими, что я бы не удивилась, услышав, как Ольга Ивановна перелистывает книжные страницы.

Вернулась Нина со стульями. Стол выдвинули на середину комнаты, разлили по бокалам вино и приступили к дегустации. Вообще-то я предложила начать с чая, который, собственно, являлся основным фигурантом «чаепития», но Нана заявила, что он должен хорошенько настояться, а вино в настаивании не нуждается.

«Хванчкара» оказалась невероятно хороша: темно-рубиновая, насыщенно-ароматная, восхитительно (и как-то совсем незаметно) опьяняющая. После того как я в третий раз назвала Нану Гурамовну Ниной Гуровной, коллеги заявили, что мне пора переходить с ними на «ты».

В Куйбышевской больнице я общалась со всеми исключительно по имени-отчеству, даже с теми, кто был младше по возрасту или служебному положению. Отношения были исключительно деловыми; отработав смену, я выходила из больницы и забывала о ней до следующего дежурства. Здесь же все было по-другому, коллеги проживали со мной не только в одном доме, но и на одном этаже. Даже если бы я хотела ограничиться исключительно формальными рамками, из этого бы ничего не вышло. Но я и не хотела, поэтому на предложение Наны ответила согласием.

– Кстати, можешь загадывать желание, – хихикнула Оля. – Ты сидишь между Наной и Ниной.

– Но это же разные имена, – резонно заметила я.

Несмотря на непослушный язык и ватные ноги, мозг функционировал удивительно четко (или мне только так казалось).

– Почти одинаковые! Разница всего в одной букве.

– Логично, – согласилась я и загадала желание.

Нана разлила по бокалам остатки вина и заявила, что отправляется за новой бутылкой.

– Угомонись! – велела Оля. – У тебя всего три бутылки, ты их бережешь для особых случаев.

– А сейчас разве не особый случай? Брату напишу – целый ящик из Кутаиси пришлет. Стану я вино припрятывать, как же.

– Но мы собирались пить чай, – слабо возразила я. – Он заварился и даже успел остыть.

После непродолжительной эмоциональной перепалки Нану убедили сесть на место. Она повиновалась – возмущенная, раскрасневшаяся, сверкающая ореховыми глазами.

– Зуболомы в продмаге брала? – спросила Оля.

– Что брала? – я недоуменно моргнула.

– Пряники. Их, наверно, сразу такими залежалыми делают, еще на фабрике.

– Ой, девчата! – встрепенулась Нина. – Знаете, как Зоя сегодня за покупками ходила?

– Ну-ка, ну-ка, – заинтересовалась Нана.

– Нина, не надо.

– Давай рассказывай! – потребовала Оля у Нины.

– Нина, пожалуйста…

– Да рассказывать-то особо нечего. Что ты, Зоя, раздобыла, кроме сосисок, сахара и яиц?

– Ого, сосиски выбросили? – удивилась Оля. – Повезло.

– А в мясном отделе вместо мяса копыта продавались.

– Лошадиные? – уточнила Нана.

– Сама ты лошадиные! – фыркнула Нина. – Свиные. Они уже пятый день лежат, до кондиции доходят. А в универмаге…

– Нина! – я угрожающе приподнялась. – Если не замолчишь…

– В универмаге Зоя хотела купить – только представьте – прокладки! Притом что мы сами их днем с огнем не видим.

Оля и Нана рассмеялись, но мне было не до смеха.

– Прокладки, – хлопая себя по бедрам, выдохнула Нана. – Это ж надо!

– И не стыдно тебе, Нина? – отсмеявшись, спросила Оля, старательно собирая губы в строгую гузку. – Зоя – твоя подопечная, ты над ней шефство взяла, разве можно было ее одну по магазинам отпускать? Почему со своими продавщицами не познакомила?

– Ей предлагали, она не захотела, – напомнила Нана из чувства справедливости.

– Ну мало ли, не захотела! Надо было настоять. Зачем ей такие потрясения? Она человек новый, чего доброго, соберет чемоданы и обратно в Ленинград сбежит.

Они вели себя так, словно меня в комнате не было! От возмущения я не находила слов, только беззвучно открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба. Пользуясь моим замешательством, соседки еще немного пообсуждали мою непрактичность и наивность, а потом, заручившись клятвенным Нининым обещанием свести меня с кем надо, переключились на забавные истории из врачебной практики.

В разгар веселья, когда время перевалило за девять и я собиралась деликатно намекнуть, что пора закругляться, дверь распахнулась, явив Мартынюка и Денисова. Каждый держал в руке по бутылке «Советского шампанского».

Я не поверила глазам. Нина издала одобрительный возглас. Оля захлопала в ладоши. Нана фыркнула и пробормотала что-то по-грузински.

– Это здесь новоселье справляют? – пробасил Игнат.

– Как вы узнали? – Нина изобразила неубедительное удивление.

– Слухами земля полнится. Мы присоединимся? Или у вас девичник?

– Какой девичник! – замахала руками Нина. – Садитесь.

– Да было бы куда, – скептически хмыкнул Денисов.

– Так, девчата, пересядьте на кровать, – велела Нина. – Мальчики подвинут стол и сядут на ваши стулья.

Комната пришла в движение.

– Подождите! – воскликнула я. – А меня вы не забыли спросить? Это моя комната, и я возражаю.

– Почему? – удивился Мартынюк.

– Потому что утром на работу и я против чрезмерного употребления спиртных напитков.

– Можете не пить, Зоя Евгеньевна, дело добровольное.

– В этой комнате никаких отчеств! – объявила Нина.

– Так, что у нас на закуску? – Денисов оглядел стол, передвинутый к кровати, на которой, как на своей собственной, расселись Оля, Нана и Нина. – Только сладкое? Негусто. Ладно, не переживайте. Сейчас Рустам мясо принесет. Он его на кухне жарит.

– Ему ташкентская родня баранину прислала? – воскликнула Оля. – Что-то рановато, день рождения-то у него в сентябре.

– Нет, он сегодня в продмаге затоварился у земляка своего, Улугбека.

Нина, Оля и Нана посмотрели на меня, переглянулись и дружно прыснули со смеху.

– Вы чего? – удивился Игнат.

– Копыта, – ответила Нина и снова прыснула.

Я продолжала сидеть на стуле, который никому не собиралась уступать, тщательно контролируя выражение лица. Но мое внешнее спокойствие не обмануло Мартынюка. Наклонившись ко мне, он тихо спросил:

– Вы устали, Зоя? Нам лучше уйти?

– Что вы, оставайтесь, – ответила я с тщательно отмеренной долей сарказма. – Выставлять гостей, даже незваных, некультурно.

– Вам придется принять еще одного гостя – нашего анестезиолога Рустама Вахидова.

– Мясо в его исполнении действительно так хорошо, как говорят?

– Мясо сегодня будет не настолько хорошо, как обычно. Это не баранина из Ташкента, а говяжья вырезка из продмага.

– Говяжья вырезка, может, и не так хороша, как баранина из Ташкента, но все же лучше, чем суповые кости из продмага.

Рассмеявшись, Мартынюк принялся разглядывать комнату, словно оказался тут впервые. Я постаралась незаметно отодвинуть свой стул подальше от него.

Я злилась на Мартынюка за утренний вызов в приемный покой и не передумала высказать ему свое недовольство, но сейчас момент был явно не подходящий.

Денисов открыл шампанское и наполнил чашки и бокалы. Сделав глоток, я с удивлением поняла, что шампанское охлаждено – значит, ребята готовились заранее.

В душе шевельнулось неприятное подозрение, но я не успела его обдумать.

Дверь снова распахнулась, и в комнату, держа на вытянутых руках большое овальное блюдо, вошел улыбающийся узбек колоритной наружности: черные волосы, смуглая кожа, белоснежные зубы, изумрудный национальный халат.

По комнате поплыл аромат жареного мяса, лука и пряностей. При виде аппетитного жаркого на подушке из овощей у меня слюнки потекли. Я встала навстречу гостю. Передав блюдо подоспевшему Денисову, он представился без малейшего акцента:

– Рустам Вахидов, анестезиолог.

– Очень приятно, – я протянула ему руку. – Зоя Завьялова, невропатолог.

– Я знаю! – он улыбнулся, блеснув зубами, сжал мою ладонь и легонько потряс. – Вас представляли на вчерашнем собрании. С прибытием и новосельем, товарищ Завьялова.

– Никаких фамилий и товарищей! – не совсем внятно провозгласила Нина.

– Вот это хорошо. Тогда давайте кушать. Мясо остынет, станет невкусным. Где тарелки?

– Тарелок нет, – растерянно ответила я. – И вилка всего одна.

– Мясо и овощи можем есть без тарелок, с общего блюда, но без вилок не обойтись, – сказала Нана. – Руками едят только плов, да, Рустам?

– Неверно, Наночка. Мы всё можем есть руками, даже шурпу, так вкуснее! – анестезиолог поцеловал кончики сложенных пальцев. – Но для этого сноровка нужна.

Мне показалось, он переигрывает, но это было даже забавным.

– Я принесу вилки! – Оля соскочила с кровати. – У меня есть столовый набор на шесть персон. Мне его подарили на прошлый день рождения.

– Но нас же семеро, – резонно заметил кто-то.

– У Зои уже есть вилка. И за это надо выпить! – Денисов открыл вторую бутылку. – Рустам, тебе не предлагаю. Наливай себе чай.

– Вы не пьете, потому что завтра утром на смену? – спросила я.

– Не только поэтому, – серьезно ответил Вахидов. – Религия не позволяет.

– И свинину он не ест, – снова встрял Денисов. – Как можно свинину не есть?

– Если бы ты вырос на баранине, какую мой отец готовит, ты бы тоже свинину не кушал! – смеясь, сказал Вахидов.

– Ваш отец действительно работает шеф-поваром в знаменитом ресторане «Узбекистан»?

– Помощником шеф-повара. Отвечает за шашлыки и плов.

– Значит, ваша семья живет в Москве?

– Только родители и старший брат. Обе замужние сестры живут в Узбекистане. Там все мои родственники остались по материнской и отцовской линии.

– А вы в Таёжный из Москвы переехали? Или из Ташкента?

Анестезиолог не успел ответить: вернулась Оля с посудой, и начался пир. Мясо оказалось сочным и мягким, что было редкостью для говядины. Я не могла поверить, что оно куплено в том же самом продмаге. Овощи, тушенные со специями и посыпанные рубленой зеленью, были пряными, в меру острыми и ароматными. Это была настоящая ресторанная еда, приготовленная на допотопной общежитской кухне. К мясу не хватало только хлеба. Вспомнив про батон, я достала его из тумбочки, разломала на ломтики и раздала гостям.

Лишь потом я поняла, что этот спонтанный ужин сблизил меня с коллегами гораздо быстрей, чем длительная совместная работа (сама по себе вовсе не гарантирующая дружеских отношений). В тот вечер меня окружали веселые, компанейские люди, и пусть они были не совсем трезвы, а потому вели себя шумно и немного развязно, зато они были искренни в проявлении эмоций, добродушны и щедры.

Однако кое-что меня все же напрягало. Мартынюк подливал шампанское в мой бокал, переживал, что меня продует из открытого окна (хотя вечер был теплый), спрашивал, не нужно ли прибить-починить-переставить в комнате. Я старалась поддерживать беседу, но в какой-то момент, в очередной раз поймав пристальный, словно предупреждающий о чем-то взгляд Наны, замолчала, надеясь, что Мартынюк поймет намек и оставит меня в покое. Однако Нана не стала полагаться на мою благоразумность и неожиданно громко спросила:

– Игорь, а твоя Людмила когда из отпуска возвращается?

В комнате стало тихо. Игорь покраснел и сухо ответил:

– На следующей неделе.

– Соскучился поди? Шутка ли, почти на месяц уехала. И зачем ей такой большой отпуск?

– У нее мама серьезно заболела.

– А где мама живет?

– В Туле.

– Значит, Людка пряников вкусных привезет.

– Или самовар, – хохотнул Денисов, пытаясь разрядить обстановку.

«Так он женат? – с неприязненным удивлением подумала я. – Но почему тогда живет не в семейном общежитии, а здесь? И почему так открыто проявляет ко мне интерес?..»

Повернувшись к Мартынюку, я посмотрела на него в упор и холодно сказала:

– По-моему, вам пора.

– Нам всем или только мне? – уточнил он.

Его лицо ничего не выражало, но холодный блеск глаз и двигающиеся желваки говорили о том, что он разозлен не меньше, а может быть, даже больше, чем я.

В этот момент открылась дверь и в комнату вошла – точнее, ворвалась – Клавдия Прокопьевна. Выражение ее лица не предвещало ничего хорошего.

– Не успели заселиться и уже оргии устраиваете? – поинтересовалась она, окинув компанию сердитым взглядом и остановив его на мне.

– Разве ж это оргия? – удивился Денисов. – Вот в Древнем Риме…

– Вас не спрашивают! Я к товарищу Завьяловой обращаюсь. Правила, очевидно, не для вас придуманы? Ну так вам придется их соблюдать. Если снова нарушите комендантский час, я напишу докладную главврачу. Бутылки пустые под столом валяются, а еще комсомолка. Позорите город-герой Ленинград, колыбель трех революций. Вашим родителям должно быть за вас стыдно!

Я медленно поднялась, чувствуя, как бухает сердце и приливает к щекам кровь. Мысленно сосчитала до пяти и, глядя комендантше в глаза, тихо и четко произнесла:

– Покиньте мою комнату.

– Что? – удивленно моргнула она.

– Я попросила вас…

– Клавдия Прокопьевна, я же для вас дамламу[10] отложил! – Анестезиолог вскочил, подхватил комендантшу под руку и вывел в коридор. – Нет, не сильно острая, я помню, что у вас желудок чувствительный… – Его голос затихал по мере того, как он уводил ее дальше по коридору.

Я стояла, опустив глаза, чувствуя, что взгляды всех присутствующих устремлены на меня.

– По-моему, пора расходиться, – наконец сказала Нана.

– Да, завтра рано вставать…

Оля принялась собирать грязную посуду. Мартынюк подхватил стулья и отнес их в комнату Нины, потом вернулся за самой Ниной, которая с трудом держалась на ногах.

Оставшись одна, я прошлась по комнате, возвращая на места передвинутую мебель и разбросанные вещи.

В воздухе висела сложная смесь запахов: еды, шампанского, духов, табака. Раньше я непременно распахнула бы окно, но сейчас комната нравилась мне именно такой. После того, как в ней побывали гости, она перестала казаться казенной.

Совершенно не к месту всплыли в памяти посиделки отцовских друзей в нашей гостиной, их шумные споры, смех, беззлобные подтрунивания, литературные импровизации… Накатила тоска, в груди стало тесно; я испугалась, что сейчас потеряю сознание. Страх был таким сильным, что я искренне обрадовалась, увидев на пороге неожиданно вернувшуюся Нану.

– Ты что-то забыла? Ах да, бокалы. Я их сейчас вымою, подожди минутку.

– Потом отдашь. Я не за этим пришла. Предупредить тебя хочу.

– О комендантше? Да знаю я, что лучше не портить с ней отношения. Но…

– Не в комендантше дело! – Нану, казалось, раздражала моя недогадливость.

– А в ком?

– В Игоре. Не верь ему, не связывайся с ним.

Я вспыхнула и сухо сказала:

– Об этом могла бы не предупреждать. Я не связываюсь с женатыми мужчинами.

– Он не женат, но…

– Не женат? А кто тогда эта Людмила?

– Она его девушка. Хочет за него замуж, но Игорь не торопится предложение делать. Людка уже недели три в отъезде, вот он и начал по сторонам смотреть. А тут как раз ты приехала…

Нана сделала паузу, очевидно ожидая моих комментариев, но я хранила молчание, и тогда она, пожав плечами, вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

10

Наступила суббота. Я по привычке проснулась рано, хотя будильник накануне не заводила. По субботам и воскресеньям в стационаре работали только дежурные врачи и процедурные сестры. В амбулатории приема не было.

Я приняла душ (горячую воду наконец-то дали), сварила на кухне овсянку в своей красной, в белый горошек, эмалированной кастрюльке, позавтракала и отправилась будить Нину.

В течение двух дней, прошедших с импровизированного новоселья, мы постоянно пересекались в общежитии, амбулатории и столовой, но, по молчаливому интуитивному согласию, не обсуждали тот вечер и то, что Нина тогда явно перебрала с алкоголем. Наутро после среды она выглядела не лучшим образом, но я, разумеется, ей об этом не сказала, как и о странном предупреждении Наны. Мартынюк мне не нравился, я не собиралась заводить с ним отношения. Поэтому Нана могла не беспокоиться: Людмиле ничего не угрожало (во всяком случае, с моей стороны).

Ближе к полудню мы с Ниной отправились по магазинам. В продуктовом была смена продавщицы Кати, в универмаге – продавщицы Ларисы. Они должны были отложить товары по спискам, которые Нина заранее им передала.

Пока мы шли по длинной и извилистой улице Строителей, я испытывала противоречивые чувства. С одной стороны, мне не нравилась перспектива отовариваться по блату, с другой – без масла, мяса, овощей и средств гигиены мне угрожали дефицит белка, авитаминоз и депрессия.

В продмаг мы зашли с черного входа. Катя, молодая энергичная женщина с копной рыжих кудряшек, выбивающихся из-под косынки, завела нас в тускло освещенную, заставленную коробками подсобку и, понизив голос, сообщила:

– Всё собрала, что вы просили, Нина Семеновна, только копченую колбасу не завезли, и сыр в этот раз не российский, а пошехонский.

– Сойдет и пошехонский. Познакомься, Катя, это наш новый невропатолог, Зоя Евгеньевна. Приготовь для нее такую же сумку и пакет гречки добавь.

– Конечно. Только вам придется снаружи подождать. – Катя виновато улыбнулась. – Сюда заведующая частенько заглядывает, непрошеных гостей ищет.

– Мы ведь всё это оплатим, да? – спросила я у Нины, когда мы вышли во внутренний двор магазина, в котором грузовик «Хлеб» пытался разъехаться с цистерной «Молоко».

– Конечно. Коммунизм в нашей стране еще не наступил! – хохотнула Нина. – Катя скажет сумму, мы передадим деньги, и она пробьет чеки.

– И что, так многие затовариваются?

– Да, пожалуй, каждый пятый.

– А что делать всем остальным?

– Постараться завести нужные знакомства.

– Каким образом?

– Быть полезным людям, от которых зависит твое благополучие, чтобы их благополучие, в свою очередь, зависело от тебя, – уверенно ответила Нина.

– И чем я могу быть полезна Кате?

– Я тебе уже говорила: примешь без очереди, уделишь больше внимания, запишешь на массаж в начало списка, даже если нет показаний. Ты же не с Луны свалилась, должна бы знать такие вещи. Разве в Ленинграде по-другому?

– Раньше я никогда не пользовалась положением врача, чтобы что-то достать.

– Ну так теперь будешь! – отрезала Нина, ставя точку в этом бессмысленном споре.

Катя вынесла набитые продуктами авоськи и назвала сумму. Мы отдали ей деньги и снова стали ждать. Когда продавщица вернулась со сдачей и чеками, Нина спросила, собирается ли та прийти к ней на прием.

– Да надо бы, Нина Семеновна, – виновато призналась Катя. – Давно хочу, но то одно, то другое… Детей двое, работа с утра до вечера, а тут еще муж запил.

– Приходи, не затягивай. Я скоро в отпуск ухожу до конца августа. И к Зое Евгеньевне заодно загляни. Ты на той неделе на поясницу жаловалась.

– Да, прихватывает. В Петьке и Ромке уже больше восьми кило весу в каждом, а всё на ручки просятся! – с гордостью, словно речь шла о каком-то достижении, сообщила Катя и выжидающе взглянула на меня.

– Конечно, Катя, приходите, – кивнула я. – Я осмотрю вас и назначу лечение независимо от… от вашей помощи с продуктами. Это моя обязанность как врача.

– Вот зачем ты ей так сказала? – накинулась на меня Нина, когда Катя ушла. – Теперь она будет думать, что ничем нам не обязана!

– Но она и в самом деле ничем нам не обязана.

– Ах вот как ты считаешь? Знала бы раньше, не взяла бы тебя с собой!

– Не кипятись. Давай спокойно, хорошо? Катя оставляет тебе продукты из благодарности, а ты ведешь себя так, словно она твоя должница на веки вечные. И меня выставила в таком свете, будто я без сумки с дефицитами в свой кабинет ее не пущу. Советская медицина помогает людям независимо от достатка и статуса. Мой врачебный долг – как и твой, кстати – не делить пациентов по принципу полезности, а лечить их по принципу равенства.

– Хочешь сказать, если к тебе на прием придет секретарь райкома, ты заставишь его сидеть в общей очереди и назначишь ему такое же лечение, как остальным?

– Конечно. А почему должно быть иначе?

Нина долго и пристально смотрела на меня, а потом покачала головой:

– Не могу понять, ты и в самом деле так думаешь или только прикидываешься.

– Я не только так думаю, но и делаю. Когда я работала в Куйбышевской больнице…

– Да забудь ты свою прежнюю жизнь! Вот твоя авоська по швам лопается, и не потому, что в ней три кило картошки. Ты в среду точно такую же из магазина вынесла?

– Нет, но…

– Значит, дискуссия окончена. Предупреждаю: не оставишь свои ленинградские замашки, я тебе больше помогать не стану. Решай: идешь со мной в универмаг или возвращаешься в общагу, выпрашивать у Клавы казенные простыни?

– Иду с тобой.

– То-то же!

– А наши сумки? Мы будем ходить с ними по универмагу?

– Нет, конечно. Оставим в подсобке у завхоза тети Даши.

– Ты и у нее роды принимала?

– Тете Даше семьдесят лет! Я ей весной миому удалила, размером с футбольный мяч.

– И почему на четвертом курсе я не выбрала специализацию «Гинекология»? – пробормотала я, вызвав у Нины новый приступ смеха.

Час спустя мы вышли из магазина, навьюченные свертками и пакетами. У меня под мышкой пристроилось жаккардовое покрывало, у Нины – ковер, который она собиралась постелить у кровати взамен прежнего, как она выразилась, «потерявшего вид». Я не могла поверить, что стала счастливой обладательницей двух комплектов постельного белья и двух махровых полотенец, ситцевого халатика, прокладок, шампуня и обеденного сервиза на две персоны. Для полного счастья не хватало только одеяла. Их действительно не завозили с мая, но Лариса, продавщица из отдела постельного белья (та самая, которая два дня назад едва удостоила меня ответом), заверила, что отложит одеяло из ближайшего поступления. Я решила, что буду пока спать под покрывалом, благо ночи стояли теплые.

Не омрачило моего настроения даже то, что я истратила почти все привезенные из Ленинграда деньги. Сбережений едва хватило, чтобы обустроить быт и запастись продуктами до первой зарплаты. По совету Нины я заранее отложила сумму, необходимую для проката холодильника. Со временем я собиралась выкупить его в постоянное пользование.

– Наши авоськи! – вспомнила я, когда мы спускались по лестнице.

– Да, точно. Я постою здесь, покараулю покупки, а ты сбегай к тете Даше.

– Но как мы все это донесем до общежития? Может, такси вызовем?

Нина уставилась на меня как на заморскую диковину, а потом рассмеялась так громко, что на нее стали оглядываться прохожие. Я юркнула в фойе магазина, сгорая со стыда. В глазах Нины я постоянно попадала впросак, хотя была уверена, что все делаю правильно.

Вернувшись с авоськами, я увидела, что возле лестницы припарковался уазик. Шофер, мужчина лет тридцати, в фуражке и застегнутой на все пуговицы, несмотря на теплый день, тужурке, оживленно болтал с Ниной.

– Зоя, познакомься, – сказала Нина с игривыми нотками в голосе. – Это Коля Зубов, мой… хороший знакомый.

Мужчина просканировал меня взглядом из-под сросшихся на переносице кустистых бровей и пробормотал что-то вроде «приятно познакомиться». Хотя в его облике не было ничего отталкивающего, я ощутила к нему странную неприязнь. Пока он складывал в багажник наши покупки, Нина пояснила:

– Коля – шофер в леспромхозе. Он подвезет нас до дома быта, подождет, пока ты оформишь холодильник, доставит до общежития и поможет разгрузиться. Да, Коля?

– Точно так! У меня сегодня выходной, могу хоть целый день вас по поселку катать.

– Целый день не надо. У нас с Зоей на вечер свои планы, – заявила Нина, садясь рядом со мной на заднее сиденье.

– На танцы собрались? – ухмыльнулся Николай с водительского места.

– Всё тебе скажи. Поехали, дел невпроворот.

Уазик тронулся. Нина сидела довольная, с улыбкой поглядывая на шофера, а я ощущала себя третьей лишней, нарушившей уединение влюбленной парочки. В том, что у Нины с Николаем отношения, я не сомневалась: флюиды витали по салону.

К счастью, поездка оказалась недолгой: дом быта находился на соседней улице. В Таёжном все социальные учреждения – магазины, почта, отделение милиции, сельсовет, сберкасса – располагались компактно, в центре, что было вполне объяснимо: двадцать лет назад, когда поселок только начинал застраиваться, сперва возвели наиболее значимые объекты, а потом вокруг них стали появляться улицы с жилыми домами, постепенно отхватывавшие у тайги всё новые территории.

Дом быта предлагал населению разнообразные услуги, особенно востребованные жильцами общежитий. На первом этаже работали отдел проката, парикмахерская, фотостудия и кулинария, на втором – химчистка, швейное ателье и мастерские: скорняжная, обувная и часовая.

Очередь в отдел кулинарии начиналась еще на улице. Нина быстро выяснила, что сегодня дают пожарские котлеты, голубцы в капустных листьях и корзиночки с заварным кремом. Она заняла очередь, а я отправилась в отдел проката за заранее отложенным холодильником «Бирюса». По просьбе Нины, больше напоминавшей приказ, Николай отправился со мной. Надо признать, его помощь оказалась весьма кстати: сама я не смогла бы не то что дотащить холодильник до машины, но даже, несмотря на компактный размер, сдвинуть его с места.

Когда подошла наша очередь в отделе кулинарии, корзиночки уже раскупили, что весьма расстроило сладкоежку Нину. Зато нам достались котлеты и голубцы. Цены оказались гораздо ниже, чем в Ленинграде, поэтому я взяла того и другого с запасом, чтобы заморозить впрок.

Мы вернулись в общежитие в разгар обеденного времени. По первому этажу витали аппетитные запахи борща, котлет, жареной картошки и прочих сытных блюд, которыми балуют себя по выходным те, кто на буднях вынужден питаться в казенной столовой.

Николай, весело переругиваясь с Ниной, затащил холодильник в мою комнату, подключил его и намекнул, что не прочь остаться на обед, но Нина его выставила, заявив, что обед еще надо приготовить, а он и в леспромхозовской столовой прекрасно поест.

Я постелила на кровать новенькое покрывало, расставила на полке сервиз, повесила над кроватью репродукцию Айвазовского в пластиковой рамке и испытала мещанское удовлетворение: теперь комната выглядела, пожалуй, не хуже, чем Нинина, разве что без ковров.

Кухня гудела, словно растревоженный улей. Конфорки на обеих плитах оказались заняты; пришлось ждать, пока освободится хотя бы одна. Сперва мы с Ниной поджарили котлеты на ее чугунной сковородке, а потом отварили макароны в моей эмалированной кастрюльке.

Поднимаясь по лестнице с горячей сковородкой в руке, одетой в прихватку-варежку, Нина привычно возмущалась нежеланием комендантши приспособить подсобку рядом с кухней под столовую. Я несла макароны и тоже возмущалась, но не вслух, а про себя. С каждой ступенькой во мне зрела решимость добиться справедливости. Как это сделать, не нажив окончательно врага в лице Клавдии Прокопьевны, я пока не знала, но и отступать не собиралась, ведь речь шла о комфорте не только жильцов общежития, но прежде всего – о моем собственном.

За обедом я ждала, что Нина расскажет о своих отношениях с Николаем, но она молчала, сосредоточенно расправляясь с котлетами, и тогда я, не без труда преодолев барьер, не позволявший мне расспрашивать малознакомых людей о личной жизни, спросила у нее сама.

– Коля-то? – Нина хмыкнула. – Да обычный ухажер. Клинья ко мне подбивает уже который месяц. Наверняка вечером на танцы заявится, хотя танцевать не умеет. Будет подпирать стенку и следить, чтобы другие мужики ко мне не подходили.

– У вас с ним серьезно?

– С Колей не может быть серьезно.

– Почему?

– Потому что он женат.

Я замерла с недонесенной до рта вилкой.

– То есть не совсем женат, – поспешно пояснила Нина, увидев выражение моего лица. – Они не живут вместе с прошлой осени. Жена осталась в Богучанах, а Коля перевелся в Таёжный. Ждет, когда жена подаст на развод, но та что-то не торопится.

– А дети у них есть?

– Двое. Младшему всего полтора года.

– Наверное, поэтому жена и не торопится подавать на развод.

– Ты что, меня осуждаешь? – вскинулась Нина.

– Нет. Просто не одобряю романов с женатыми мужчинами.

– Я семью не разбивала! Когда Коля сюда переехал, он уже с женой не жил. Почему они расстались, не мое дело. Если бы не со мной, он с любой другой мог начать встречаться. И однако же я его близко не подпускаю. Пусть сперва штамп о разводе покажет, а потом все остальное.

– Значит, вы не вместе едете в отпуск?

– Успокойся, не вместе. Ну какая же ты любопытная, Зойка! – рассмеялась Нина.

Я уже поняла, что она – человек настроения: вот сейчас смеется, буквально через пять минут обижается или злится из-за пустяка, а потом так же внезапно снова начинает шутить.

Я не хотела портить с Ниной отношения и сводить их к формальному общению. Мне нужна была подруга – не замена Инге, по которой я очень скучала, но добрая приятельница, которой я могла бы довериться в трудную минуту и которая, в свою очередь, могла обратиться ко мне за советом или помощью.

– Так куда ты едешь в отпуск?

– В Ставрополь, к родителям. Они уже пожилые, я ведь поздний ребенок. Помогу им с огородом и заготовками на зиму. Шутка ли, огород двадцать соток.

Отец чего только не выращивает. И арбузы, и патиссоны, и абрикосы с виноградом…

– А на море съездишь? Оно ведь там рядом.

– Не так уж и рядом. И до Черного, и до Азовского больше четырехсот километров.

– Окажись я в тех краях, непременно выбралась бы на Черное море. Люблю купаться.

– Вон речка рядом, купайся хоть каждый день.

– Это не то. Я люблю соленую воду и теплый песок… Ты когда уезжаешь?

– Отпуск у меня с девятого августа, вылетаю из Красноярска накануне поздно вечером.

– А обратно?

– Двадцать восьмого.

– Так тебя три недели не будет?

– Не переживай, Нана с Олей меня заменят в плане дружеского общения, а Игорь…

– Хватит об Игоре! – вскинулась я. – Он мне не нравится, к тому же у него есть девушка.

– А Игнат? Он тоже на тебя запал, и у него девушки нет.

– Отношения не входят в мои планы. Я об этом уже говорила и больше повторять не стану.

– Посмотрим, что ты скажешь после танцев! Парни проходу нам не дадут. Будет из кого выбрать. По субботам в клуб и лесорубы приходят, и сплавщики, и шоферы, и строители…

– Я не пойду на танцы.

– То есть как – не пойдешь?

– Вот так, не пойду, и всё.

– Ты же обещала!

– Ты тоже обещала меня ни за кого не сватать.

– Ладно, давай так: я сдержу свое обещание, а ты – свое. Договорились?

– Да у меня настроения нет, и платья подходящего…

– Настроение я организую. А платье у тебя есть – то, в котором ты на работу ходила оформляться. Поэтому наводим сперва порядок в комнате, а потом – личный марафет.

– Это как?

– Моемся, причесываемся, красимся, одеваемся. К шести тридцати мы должны быть готовы.

– Слушай, мы на поселковые танцы собираемся или на торжественный прием по случаю приезда международной делегации?

– Танцы – единственное значимое событие в нашей глухомани. Давай-ка быстренько отнесем грязную посуду не кухню.

Я прожила в общежитии всего несколько дней, но эта беготня по лестнице на кухню и обратно, очереди в туалет и душевую, постоянный шум в коридоре и идеальная слышимость через стенки успели мне порядком надоесть.

Переехав из коммуналки в отдельную квартиру, я первое время не могла поверить, что она принадлежит только мне и мужу, что я могу делать что хочу, не подстраиваясь под других жильцов; лишь тогда я смогла по-настоящему оценить роскошь уединения, хотя с малых лет всем нам постоянно внушали, что общественное – превыше личного. Коллективизация поощрялась, индивидуализм осуждался. Желание уединиться считалось неприличным. И хотя я не страдала от замкнутости, ходила в походы и умела подстраиваться под людей и обстоятельства, жизнь в коммуне совершенно мне не подходила. А общежитие, по сути, мало чем отличалось от коммуны.

Я собиралась на танцы со смешанными чувствами. С одной стороны, мне хотелось сменить обстановку, с другой – подобные развлечения не стоили того, чтобы тратить на них время. Я гораздо охотнее сходила бы в библиотеку, поискала бы на полках редкие издания или посидела в читальном зале, собирая материалы для диссертации.

Меня не прельщала перспектива повышенного внимания местных лесорубов и строителей. Наоборот, я всячески хотела этого избежать, поэтому платье надела не крепдешиновое, а льняное, краситься не стала (я вообще редко это делаю, хотя являюсь счастливой обладательницей набора французской косметики). Я не видела своего отражения в полный рост, но и без зеркала знала, что выгляжу достаточно скромно, но все же не настолько, чтобы казаться серой мышкой.

Однако у Нины на этот счет оказалось другое мнение.

– Ты что, в библиотеку собралась? – спросила она, словно угадав мои предпочтения.

На ней было лиловое платье, не уступающее по яркости теням и помаде. Локоны, завитые на самодельные папильотки из марли и бумаги, ниспадали на плечи. В туфлях на платформе Нина казалась выше и стройнее. Выглядела она, конечно, роскошно. На ее фоне я наверняка смотрелась той самой серой мышкой. Я попыталась обратить ситуацию в шутку:

– Из двух подруг одна должна затмевать другую. Благодаря мне ты будешь в выигрышном положении.

– Благодаря тебе мужики к нам близко не подойдут! – парировала Нина. – Ну хоть накраситься ты могла? Если у тебя нет туши или помады, могу одолжить.

– Всё у меня есть. Я просто не хочу. Считаю это напрасной тратой времени.

– Ну понятно. Местные ухажеры для тебя слишком плохи, после ленинградских-то кавалеров. Ладно, пойдем.

Когда мы вышли из общежития, нас нагнали Мартынюк и Денисов – принаряженные, благоухающие одеколоном – и пошли рядом, вроде бы не с нами, но в то же время не отдельно от нас. Прохожие провожали нас взглядами, прежде всего, конечно, Нину. Та делала вид, будто не замечает ни этих взглядов, ни наших сопровождающих, а я кипела от злости, поражаясь назойливости и бесцеремонности травматологов. Несколько раз я порывалась обернуться и попросить их оставить нас в покое, но чувство собственного достоинства перевесило. К тому же они все равно бы не послушались.

У Дома культуры было многолюдно. Нарядные девушки и парни болтали, смеялись, прогуливались парами, нетерпеливо поглядывая на закрытые двери.

– А почему не пускают? – спросила я.

Нина взглянула на свои маленькие позолоченные часики.

– Еще десять минут. Слава, наверное, подключает аппаратуру.

– Какой Слава?

– Диск-жокей. Он приезжает из Богучан каждую субботу и технику привозит: катушечные магнитофоны, ленты с записями, колонки, зеркальный шар…

– Зеркальный шар?

Я не сомневалась, что Нина меня разыгрывает.

– А ты думала, мы тут под гармошку пляшем? Если твоя любимая песня – «В Сибири далекой», не надейся, ее не будет. А будут Антонов, Леонтьев и Пугачева. Когда Дед уйдет, Слава зарубежные хиты поставит, Битлов или Аббу.

– Какой дед?

– Дедов, секретарь райкома, который тебя на комсомольский учет ставил.

– А зачем он ходит на танцы?

– Следит, чтобы комсомольцы вели себя достойно, не распивали спиртные напитки и не вступали в сомнительные связи… Открыли! Пошли скорей.

Нина схватила меня за руку и потащила к распахнувшимся дверям.

Я была настолько уверена, что танцы в местном Доме культуры проходят по старинке, что теперь, после Нининых слов, испытывала чуть ли не разочарование. По старинке – это не под гармошку, конечно, но под проигрыватель со старыми пластинками, как в фильме «Девчата», который я очень люблю и благодаря которому еще до отъезда из Ленинграда составила некоторое представление о жизни в таежном поселке.

Диск-жокей, ну надо же. И неужели Нина в самом деле упомянула квартет ABBA, чью пластинку Voulez-Vous, которую в прошлом году привез Матвею из Парижа его друг, я заслушала чуть ли не до дыр?..

Перед нами образовалась очередь, причину которой я поняла, только когда оказалась в фойе. Вход был платным – 50 копеек с человека. Деньги собирал белобрысый худой паренек, по виду вчерашний школьник. Он скидывал мелочь в жестянку из-под кофе и взамен выдавал билетики, похожие на трамвайные. Нина шепотом пояснила, что это Руслан, младший брат и помощник Славы, которого тот готовит себе на смену, поскольку в следующем году собирается перебираться в Енисейск. Похоже, Нина всё про всех знала.

– А я не взяла кошелек, ты не предупредила…

– Вот еще, самим за себя платить! – фыркнула Нина и стала озираться, выискивая кого-то в толпе. – Игнат, Игорь, идите сюда! – перекрикивая гул голосов, позвала она и замахала руками.

– О, вот вы где! – обрадовался Денисов.

Он проложил широкой грудью дорогу себе и другу, следовавшему за ним в кильватере.

– Ну что, девчонки, как настроение?

Девчонки? Он действительно так сказал или мне послышалось?..

– Ну-ка, мальчики, купите нам входные билеты, – велела Нина.

Вспыхнув от стыда, я отвернулась и стала читать развешанные на стендах объявления о наборе в кружки и секции. Вскоре Нина снова подхватила меня под руку и увлекла туда, где звучала зажигательная песня про птицу счастья завтрашнего дня.

Зал, в котором на буднях проходили занятия гимнастической и танцевальной студий, стремительно заполнялся людьми. Пахло духами «Ландыш», одеколоном «Шипр», сигаретным дымом, обувной ваксой. Окна были занавешены плотными шторами. Под потолком действительно вращался зеркальный шар, отбрасывая на стены разноцветные блики. У дальней стены громоздилась аппаратура, за которой сидел человек в авиаторских наушниках. Музыка била в барабанные перепонки; к ней, как и ко всему остальному, нужно было привыкнуть.

Нас с Ниной моментально разделили. Сразу несколько парней увлекли Нину в центр танцпола, а я осталась стоять, не глядя по сторонам, чтобы не подумали, будто я ищу кавалера.

Внезапно меня подхватил Денисов и попытался вытащить на танцпол, но я выдернула руку и помотала головой. Денисов сделал удивленно-обиженное лицо и ретировался, а его место занял Мартынюк. Не успела я опомниться, как мы уже кружились в вальсе. Я попыталась освободиться, но он держал крепко.

Я не сразу осознала, что мы вальсируем под мелодию из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь», на премьеру которого Матвей водил меня три года назад.

На миг мне показалось, что я вернулась в прошлое, что это Матвей кружит меня по залу, и в этот момент я почувствовала себя такой счастливой, словно не случилось в моей жизни ни предательства близких людей, ни переезда в сибирскую глушь, ни отчаянной попытки начать новую жизнь на руинах прежней.

Едва музыка смолкла, чары рассеялись. Отпрянув от Мартынюка, я развернулась и направилась к выходу. Мелькнуло лицо товарища Дедова, подпиравшего стенку у входа в зал, – он тоже меня узнал и, как мне показалось, посмотрел на меня с укоризной.

Под песню Юрия Антонова «Летящей походкой» зал вновь пришел в движение, какой-то парень, дыша винными парами, попытался обнять меня за талию, но я увернулась и выскочила на улицу, с облегчением вдыхая свежий воздух и радуясь внезапно наступившей тишине.

Стоял теплый безветренный вечер первого дня августа. Я посмотрела на темную громаду тайги вдалеке и подумала, что надо завтра сходить за жимолостью, варенье из которой варили этим утром на кухне медсестры. Я, конечно, ничего варить не собиралась, просто хотела поесть свежих ягод, богатых витамином С. В сентябре пойдут клюква и брусника, их можно заморозить на зиму. Попрошу Нину составить мне компанию.

Нина! Я про нее совсем забыла. Она наверняка обидится, что я ушла так быстро и оставила ее одну. Я не знала, как объяснить ей свое внезапное исчезновение, поскольку сама не понимала, что на меня нашло. Необычность обстановки, мысли о Матвее, навязчивость Мартынюка… Все сошлось воедино.

Я быстро шагала, размышляя о том, принимает ли в Богучанах психотерапевт и как попасть к нему на прием, сохранив это в тайне от коллег и прежде всего – от Фаины Кузьминичны. Нельзя настолько зацикливаться на прошлом. Меня даже анонсированные Ниной песни ABBA не заставили остаться, наоборот – я не хотела их слышать, ведь они тоже были связаны с Матвеем.

Я так стремилась избегать любых ассоциаций, связанных с бывшим мужем, что лишала себя даже самых невинных радостей, словно послушница монастыря, готовящаяся принять постриг.

– Подождите!

Я обернулась. Меня нагонял Мартынюк.

– Зоя, вы так быстро ушли, что…

– Зоя Евгеньевна.

– Но когда мы пили шампанское в вашей комнате, то договорились обращаться по имени.

– Это была не моя идея. Не помню, чтобы я ее поддержала.

– Я вам неприятен? У меня совсем нет шансов? Скажите откровенно, чтобы я не питал напрасных надежд.

– Странные вопросы, товарищ Мартынюк. Я не знаю, что вам ответить.

Я двинулась дальше, вынудив его сделать то же самое. Было глупо стоять посреди улицы, где нас могли увидеть сотрудники или пациенты стационара и сделать соответствующие (пусть и неверные) выводы. Я не хотела рисковать репутацией и становиться объектом для сплетен, которые могли достичь ушей главврача или секретаря райкома.

– Почему же они странные?

– Потому что вы не можете питать относительно меня каких-либо надежд, и я не понимаю, о каких шансах вы говорите, ведь у вас есть невеста. Людмила – так, кажется, ее зовут?

Я шла, глядя перед собой, поэтому не видела лица Мартынюка, но по его голосу поняла, что он раздосадован и задет моей прямолинейностью.

– Людмила – не моя невеста. Мы просто встречаемся.

– И как долго вы просто встречаетесь?

– Полтора года.

– Значит, отношения серьезные, и с вашей стороны непорядочно флиртовать со мной, пользуясь тем, что Людмила в отъезде. Но дело не только в этом. Прежде всего, вы мне не нравитесь. Не провожайте меня, дальше я пойду одна.

– Но я тоже живу в общежитии и направляюсь именно туда.

– Тогда перейдите на другую сторону улицы. Не хочу, чтобы нас видели вместе.

Мартынюк наконец отстал. Начали зажигаться, помаргивая тусклым светом, фонари. Поблизости залаяла собака, ее лай подхватили другие.

Я ускорила шаг.

Внезапно меня охватило предчувствие неотвратимых перемен, которые вновь перевернут мою жизнь с ног на голову. Откуда это предчувствие взялось, я не знала, но оно было таким сильным, словно события, о которых я не подозревала, уже развивались своим чередом, чтобы настигнуть меня в самый неожиданный момент.

11

С отъездом Нины мои будни стали более тихими и размеренными. Никто не уговаривал меня сходить на танцы, не посвящал в перипетии отношений с женатым мужчиной и не заходил в часы приема в мой кабинет, чтобы обсудить, не смущаясь присутствия пациента, сложный случай из своей практики. Компанию за обедом в стационаре и за вечерним чаепитием в общежитии мне составляли Оля и Нана, поэтому одиночества я не ощущала. Да и невозможно было чувствовать себя одиноко в таких условиях.

Мне не хватало Нининых эмоций, ее язвительных комментариев и жизнерадостности, но все же не настолько, чтобы я грустила из-за ее отъезда. К Кате, продавщице из продмага, я не обращалась – покупала продукты на общих основаниях. Однажды я зашла в магазин в Катину смену; узнав меня, она кивнула в сторону подсобки, но я покачала головой и встала в очередь.

К счастью, Мартынюк перестал попадаться мне на глаза – насколько позволяли обстоятельства, конечно. Я боялась, что он не оставит попыток завоевать мое расположение, но прошла неделя, другая, и я с облегчением поняла, что моя отповедь в тот вечер, когда я шла с танцев, достигла цели. Денисов тоже меня избегал (из мужской солидарности или из-за понимания, что его шансы тоже равны нулю, а может, из-за того и другого).

Почти каждый день я ходила в приемный покой на аварии и травмы. Мартынюк держался со мной с отстраненной вежливостью, я отвечала ему тем же. Сталкиваясь в вестибюле или на лестнице, мы вели себя словно незнакомцы.

Несмотря на то, что мои дни были почти полностью заняты работой, выпадали свободные часы, которые я старалась использовать с максимальной пользой, понимая, что зима, которая в этих краях наступает рано, существенно ограничит перемещения по поселку и окрестностям.

С каждым днем я все лучше узнавала ареал своего обитания, преодолевая пешком большие расстояния, запоминая расположение улиц и зданий, выбираясь в выходной день в лес или на берег реки, открывая красоты таежной природы с ее сочными, яркими, словно сошедшими с полотен импрессионистов красками: изумрудно-зеленой хвоей, огненно-рыжими сполохами лиственных деревьев, рубиновыми ягодами спелой костяники, пронзительно-голубым небом. Даже воздух, казалось, имел окраску: хрустально-прозрачную, с едва уловимым оттенком аквамарина, как ледяная вода в горном ручье.

Дни стояли на удивление погожие; хотя с середины августа температура заметно снизилась, дождей не было, и я пользовалась этим затишьем перед затяжным ненастьем, ожидавшимся с началом осени. По совету коллег я купила резиновые сапоги и непромокаемый плащ, а маленький складной зонтик убрала в шкаф, чтобы его не сломало первым же порывом сибирского ветра.

На работе я усиленно осваивала непривычный симбиоз должностных функций, состоящий из консультирования стационарных пациентов, амбулаторного приема и выездов на производственные травмы.

Фаина Кузьминична обращалась со мной дружелюбно, с ее фронтовой подругой, сестрой-хозяйкой Глафирой Петровной, я почти не контактировала, вежливо здороваясь при встречах, а она обычно не удостаивала меня даже кивком. После того как у Ани, пациентки педиатрического отделения, подтвердилась доброкачественная опухоль, коллеги-врачи признали меня за равную, не без участия Юлии Марковны, публично поблагодарившей меня на очередной летучке за грамотную постановку диагноза. Ее благодарность не была надуманной или преувеличенной. Без моей консультации Юлия Марковна еще нескоро догадалась бы о причине Аниного недомогания. Окажись опухоль злокачественной, драгоценное время было бы упущено.

Я без ложной скромности считала себя неплохим диагностом, а то, что не всегда находила общий язык с больными, объясняла отсутствием опыта «на приеме».

Пациенты амбулатории были по большей части люди малограмотные, занимающиеся самолечением и попадающие к врачу, только когда «совсем припрет», как выразилась, охая от боли и держась за перевязанную шалью поясницу, школьная вахтерша с острой невралгией. При этом пациенты ждали от врача чуда исцеления на первом же визите, потому что на повторный прием приходить им «недосуг», а когда чуда не случалось, открыто выражали свое недовольство; наиболее склочные не ленились писать жалобы на имя главврача. Коллеги меня успокаивали, говорили, что давно к такому привыкли и чтобы я не принимала это на свой счет, но я не могла спокойно относиться к такому положению вещей.

Необходимо было менять систему, заниматься просветительской работой среди населения, рассказывать о пользе ранней диагностики, о том, что болезнь проще предупредить, чем лечить на запущенной стадии.

Когда я озвучила эту идею в ординаторской во время чаепития по случаю дня рождения одного из врачей, коллеги едва не подняли меня на смех. Уролог Согомонян, пожилой армянин с изысканными манерами и вальяжной речью, сказал, что этот вопрос поднимался на летучках неоднократно и каждый раз Фаина Кузьминична обещала над ним подумать, но дело так и не сдвинулось с мертвой точки, чему причиной – нехватка свободного времени и персонала, да и просто нет желания заниматься этой неблагодарной работой, которая не факт что принесет плоды.

– Но такую работу и не делают ради благодарности, – возразила я. – Мы не только облегчим себе жизнь, сократив количество запущенных случаев, но и населению принесем пользу. Тут важен еще и экономический фактор. Просветработа сэкономит денежные средства леспромхоза, вынужденного оплачивать бюллетени своих работников, попадающих в больницу по причине не выявленных вовремя заболеваний. Надеюсь, вы согласитесь, Армен Оганесович, что пока мы не попробуем, вряд ли узнаем, будет ли работа эффективной. Хотя нужно сделать все от нас зависящее, чтобы эффект был. Конечно, это вопрос не нескольких дней и даже не нескольких месяцев. Но Гиппократ тоже не сразу основал свою медицинскую школу. Как говорится, под лежачий камень вода не течет.

– Вот и займитесь этим, Зоя Евгеньевна! – то ли в шутку, то ли всерьез предложил кто-то.

Послышались сдержанные смешки. Я прикусила язык, запоздало вспомнив, что инициатива наказуема, и хотела малодушно дезертировать из ординаторской, но добросердечная Оля пришла мне на помощь и стала рассказывать забавный случай из недавней практики. Я признательно ей улыбнулась и осталась на месте, делая вид, что пью чай, хотя моя кружка давно опустела.

Посмеявшись над Олиной историей, коллеги стали расходиться. Армен Оганесович покидал ординаторскую последним. Остановившись в дверях, он сказал:

– На правах более опытного и старшего товарища, Зоя Евгеньевна, позвольте дать вам совет. Подобные идеи следует озвучивать только в двух случаях: если вы уверены в успехе реализации и если самолично готовы этим заняться. В противном случае ваши сентенции можно воспринять как желание преподнести себя в более выгодном свете и поскорее утвердиться на новом месте.

Я успела забыть об этом случае, когда спустя несколько дней меня неожиданно вызвала Фаина Кузьминична.

– Присаживайтесь, доктор Завьялова, – предложила она.

Хотя ее тон был доброжелательным, я ощутила беспокойство, как всегда, когда оказывалась в ее кабинете. Главврач, по обыкновению, визировала документы, а я гадала, зачем ей понадобилась. Она не отрывала врачей от работы без весомого повода.

– Так вы считаете, мы недостаточно делаем для наших пациентов? – неожиданно спросила Фаина Кузьминична, откладывая ручку.

Вопрос застал меня врасплох. Я почувствовала, что заливаюсь краской, и пробормотала:

– Нет, почему же…

– Мне известно о вашей недавней полемике с Арменом Оганесовичем, который…

– Я не вступала с ним в полемику. Точнее…

– Позвольте мне закончить.

– Простите.

– Зачем вы настраиваете против себя коллектив, который совсем недавно принял вас в свои ряды? После неудачи с доктором Дегтяревым ваши коллеги весьма осторожно относятся к новым сотрудникам, и их можно понять. Вы заслужили их доверие добросовестным отношением к делу, но этого мало, чтобы удержать позиции.

– Я не понимаю, на что вы намекаете, товарищ главврач. Скажите прямо, в чем моя вина. Очевидно, в том, что я позволила себе высказать мнение, с которым молчаливо был согласен каждый из тех, кто присутствовал в ординаторской?

– Нет. В том, как вы его высказали. Поучительный тон превосходства – не лучший способ привлечь единомышленников, особенно из числа тех, кто убелен сединами.

– Вас, кажется, не было в тот момент с нами. Вы ведь не слушали за дверью?

На щеках Фаины Кузьминичны вспыхнули два алых пятна. Ее лицо осталось бесстрастным, но я видела, что она задета моим вопросом и моей непочтительностью и, очевидно, ждет, что я извинюсь, но я не собиралась этого делать.

– М-да… – наконец задумчиво произнесла главврач. – Значит, все, что о вас говорят, – правда.

– Не знаю, что обо мне говорят, но я действительно считаю, что на базе стационара нужно организовать просветработу с населением. И если вы хотите знать мое мнение – да, мы недостаточно делаем для наших пациентов. И это не пустопорожние размышления. Вот факты: за три недели амбулаторного приема я диагностировала не менее двадцати запущенных неврологических заболеваний, не выявленных вовремя лишь потому, что пациенты боялись идти к врачу и лечились дома народными средствами, включая обертывание детской уриной опухших от артроза суставов. Двоих пациентов пришлось отправить на освидетельствование по инвалидности, пятерых – на экстренные операции, еще нескольких – на длительные бюллетени с последующей реабилитацией. И так у всех врачей: у окулиста – катаракты на поздней стадии, у уролога – пиелонефриты, у эндокринолога – диабеты и опухоли щитовидки, у гинеколога – кисты размером с кулак… то есть, конечно, не у них самих, а у их пациентов. И это в конце двадцатого века, в населенном пункте на пять тысяч жителей! Если цель стационара состоит в том, чтобы загружать врачей с утра и до вечера изматывающей работой, требующей постоянного напряжения моральных и физических сил, – что ж, эта цель вполне достигнута. Но если она не в том, чтобы бороться с запущенными болезнями, а в том, чтобы предупреждать их появление, тогда мы все, здесь работающие, должны объединиться и сдвинуть наконец дело с мертвой точки. Можете уволить меня, если хотите, но своего мнения я не изменю!

Я встала и направилась к выходу.

– Вернитесь, доктор Завьялова! – последовал властный приказ.

Поколебавшись, я вернулась к столу, но садиться не стала.

Фаина Кузьминична разглядывала меня так, словно столкнулась со сложным случаем, не имевшим аналогов в ее многолетней практике.

– Значит, вы хотели бы работать, не особо утруждаясь? – наконец спросила она.

– Не переиначивайте мои слова, товарищ главврач! Я не боюсь работы и готова вовсе не покидать рабочее место, если от этого будет толк. Но пока пациенты не овладеют элементарными знаниями, позволяющими им понимать разницу между урологом и венерологом, толку не будет. Вы и сами это знаете, только почему-то отчитываете меня как школьницу, вместо того чтобы признать очевидный факт: населению требуется ликбез, особенно тем, кто не имеет высшего или средне-специального образования. Я ни в коей мере не хочу принижать рабочих, лесорубов, шоферов или уборщиц, но статистика – вещь беспристрастная и говорит сама за себя. Вы, наверное, считаете меня выскочкой из большого города, но я, как человек здесь новый, более ясно вижу то, на что у вас, как говорится, замылен глаз. Будь я лаборанткой или процедурной сестрой, сидела бы себе и помалкивала. Но я квалифицированный врач и не могу относиться к работе с равнодушием, которого вы, судя по всему, от меня ждете.

– Займетесь этим? – неожиданно спросила Фаина Кузьминична.

– Что? – Я удивленно моргнула.

– Я спросила, готовы ли вы взяться за это дело. Присядьте. Хотите чаю?

– Нет, спасибо, – машинально ответила я, хотя очень хотела пить.

– Давайте все-таки попьем. – Главврач включила электрический чайник, вынула из тумбочки кружки, заварку и кулек с печеньем. – Как вы себе это видите? С чего можно начать?

– Честно говоря, я не продумывала это в деталях.

– Значит, пришло время продумать. Не спешите, но и не затягивайте: вы сами сказали, что вопрос назрел остро. Десяти дней вам хватит? Сегодня двадцатое августа. Тридцать первого приходите с развернутым докладом по организации народного медликбеза. Давайте пока так называть наше начинание, это, мне кажется, наиболее емко отражает суть дела.

– Вы уверены, что я справлюсь?

– Вот вы уже и сомневаетесь в своих силах.

– Дело не в этом. Я приступила к работе совсем недавно, местные жители меня не знают, а многие из тех, кто успел побывать на приеме, составили обо мне не самое приятное впечатление.

– Опять не хватает авторитета?

– Не только поэтому. Я ругаю их за то, что они тянут до последнего, занимаются самолечением или надеются, что само пройдет…

– Вот вам очередной урок, Зоя Евгеньевна: нельзя так обращаться с пациентами, даже если вы правы, а они – нет. Люди приходят к вам не только за исцелением физических недугов, но и за моральной поддержкой. Пациент не должен бояться врача, он должен ему доверять. Этому, насколько я помню, учат еще на первом курсе мединститута. Я понимаю ваши сомнения, но вы должны их перебороть и взяться за дело, каким бы сложным оно вам ни казалось. Отступить вы уже не можете, и не только потому, что в этом случае приобретете сомнительную славу пустопорожнего демагога и упадете в глазах коллег, но прежде всего потому, что вам не позволит это сделать ваша кипучая энергия, которой непременно нужно дать выход, иначе вы перегорите, а нет ничего страшнее для врача, чем перегореть на своем поприще. Не бойтесь, я вам помогу. Я давно уже думаю над этим вопросом, только руки всё не доходят, да и человека, способного взвалить на себя этот груз, не так просто найти. Я, как вы понимаете, не могу всё делать сама, из-за большой загрузки и в силу возраста.

– Я понимаю.

– Вам придется выкроить время, очевидно, из своего личного, поскольку я, разумеется, не отменю ни ваш амбулаторный прием, ни часы в стационаре. Да, Зоя Евгеньевна, для вас это будет дополнительная нагрузка. Но тут многие врачи работают с такой нагрузкой. Кто-то посещает пациентов на дому, кто-то организует коллективный культурный досуг, кто-то выполняет функции наставника… Налить вам еще чаю?

– Нет, спасибо.

– Тогда можете идти. И помните о том, что я сказала: будьте снисходительны к пациентам, прощайте им недостатки, ведь никто из нас не идеален. Теперь, когда вы знаете, что вскоре ситуация начнет меняться к лучшему, вам будет легче проявлять себя тем врачом, к которому хочется прийти на повторный прием, которого не надо бояться. Обдумайте всё хорошенько, прежде чем сядете за составление плана. Только коллегам пока ничего не говорите. Представим им уже готовые тезисы.

Я вышла из кабинета словно в тумане. Кто тянул меня за язык и как теперь из этого выпутываться?..

Надо отдать Фаине Кузьминичне должное – она мастерски умела играть на слабостях подчиненных. Главврач решила использовать мою импульсивность во благо стационара, а заодно преподать мне хороший урок. Существовал лишь один способ выпутаться: написать заявление об уходе. Но об этом, разумеется, не могло быть и речи. А значит, я должна принять этот вызов.

Я совершенно не понимала, с чего начать, поскольку не имела опыта организации подобных проектов. Предстоящее испытание казалось тяжелым, запутанным и, в конечном итоге, провальным. От отчаяния хотелось плакать, от злости на саму себя – кричать.

Сев за стол в своем кабинете, я уставилась в одну точку и сидела так, должно быть, довольно долго, очнувшись, только когда заглянул пациент и спросил, можно ли ему уже войти. Я решила обдумать свое положение после работы, на спокойную голову, а пока попросила мужчину присесть и рассказать, что его беспокоит. С этой минуты я твердо решила проявлять к пациентам большую терпимость и доброжелательность; в конце концов, это было распоряжение главврача, пусть и завуалированное под добрый совет.

Покинув стационар, я не сразу отправилась в общежитие, а решила заглянуть на почту, чтобы узнать, не пришло ли письмо от Инги. Я написала ей три недели назад, и ответ уже должен был прийти. Я не ошиблась: в окне «До востребования» меня ждало письмо из Ленинграда.

Я села на скамейку и нетерпеливо вскрыла конверт.

«Дорогая Зоя!

Прости, что отвечаю с такой задержкой, но я получила твое письмо только сегодня (одиннадцатого августа) и сразу села писать ответ. Через три дня после твоего отъезда мне пришлось срочно вылететь с труппой на гастроли вместо заболевшей коллеги, вернулась я вчера вечером и не сразу заметила твое письмо, оно затерялось среди газет и журналов, которые мама все это время складывала на мой стол.

Я рада, что ты благополучно добралась и хорошо устроилась, но я как-то слабо верю, что тебе комфортно в общежитии. Хотя в любом случае ты не можешь сразу рассчитывать на отдельное жилье, так что выбирать не приходится. Желаю поскорее привыкнуть к новым условиям, особенно к погодным (у вас там, наверное, скоро выпадет или уже выпал снег?). В Ленинграде сеет противный мелкий дождь, но до снега, конечно, еще далеко. Ты спрашивала, как у меня с Мишей. У нас все хорошо, он встречал меня в аэропорту с охапкой георгинов, и намерения у него в отношении меня самые серьезные.

Кстати, тебя разыскивает Евгений Юрьевич. Он приезжал накануне моего отъезда, требовал сказать, куда ты подевалась, но я держалась как твоя тезка Космодемьянская. Он ушел расстроенный, попросил сообщить, если ты объявишься. Мама сказала, что, пока меня не было, он звонил несколько раз, так что в конце концов она потребовала оставить нас в покое. Боюсь, она, в своей обычной манере, не особо выбирала выражения, но, с другой стороны, только это и могло сработать. Во всяком случае, больше твой отец не звонил.

Вот, пожалуй, и все новости. Пиши, как ты живешь, как строишь отношения с коллегами, а главное – не встретила ли ты в таежной глуши новую любовь (помню-помню, ты клялась, что больше никаких мужчин, но ведь мы предполагаем, а бог судьба располагает!).

Остаюсь твоя лучшая подруга Инга (пока еще, ха-ха) Белозерова».

Письмо не обрадовало меня, а расстроило.

Я оказалась совершенно не готова к тому, что отец вновь возникнет в моей жизни. Да, я продолжала думать о том, как он со мной поступил (забыть об этом было невозможно), но смотрела теперь на ситуацию отстраненно, как бы со стороны, не позволяя воспоминаниям управлять эмоциями. Письмо Инги всколыхнуло недавнее прошлое, воскресило события, заставившие меня уехать.

Зачем он меня разыскивал? Между нами все было сказано, отношения выяснены, точки над «и» расставлены. Я надеялась, что Инга действительно не выдала мой новый адрес. Мне совершенно не хотелось, выйдя однажды утром из общежития, столкнуться с отцом – ситуация маловероятная, однако возможная.

Я шла домой по плохо освещенным улицам; письмо жгло ногу через сумку, болоньевую ткань плаща и твидовую юбку. Повинуясь порыву, я вынула его из сумки и выбросила в ближайшую урну. Мне сразу стало легче.

Врачи и медсестры вернулись с вечерней смены и готовили ужин. Я попыталась вспомнить, осталась ли в холодильнике макаронная запеканка с сыром, но мысли были заняты другим, да и есть особо не хотелось, поэтому я решила, что обойдусь чаем.

Периферическим зрением я заметила медсестру Риту, которая шла из кухни и держала варежками-прихватками дымящуюся кастрюльку. Я сама каждый день так же носила кастрюльку с кашей, супом или макаронами.

Я почти дошла до своей комнаты, как вдруг услышала душераздирающий крик – и тут же кинулась обратно.

На первом пролете лестницы толпились женщины, обступив подвывающую от боли Риту. Подавив неуместный возглас «Пропустите, я врач!» (тут ведь все были медработники), я протолкнулась сквозь плотное кольцо женщин и села перед Ритой на корточки.

Мне хватило пары секунд, чтобы понять, что произошло.

Оступившись и потеряв равновесие, Рита опрокинула на себя горячий суп, который вылился ей на грудь и живот. Пострадала и правая нога. На багрово-красной лодыжке стремительно зрел пузырь термического ожога второй степени.

– Помогите ее поднять.

Терапевт Светлана Юрьевна и медсестра Алла подняли Риту под мышки, но она, застонав, осела обратно.

– Пропустите! – послышался знакомый зычный голос. – Пропустите травматолога.

Бесцеремонно растолкав женщин, Денисов легко, словно пушинку, подхватил Риту на руки и понес наверх. На площадке второго этажа он обернулся, нашел меня взглядом и сказал:

– Зоя Евгеньевна, идемте со мной.

Я обогнала Денисова и распахнула перед ним дверь в комнату, которую Рита делила с тремя медсестрами терапевтического отделения. Те сидели за столом и ужинали. При нашем появлении они вскочили, заохали, показали, где Ритина кровать, кинулись за аптечкой. Они так суетились и причитали, что Денисов велел им или выйти в коридор, или сесть обратно за стол, а не путаться под ногами. Девушки предпочли выйти.

Я сняла с Риты халат. Мои опасения подтвердились: живот представлял собой сплошной ожог с наполненными жидкостью мелкими волдырями, слившимися в один большой пузырь.

– Ее нужно отнести в стационар, – сказала я.

– Сначала наложим стерильные повязки. Сбегайте за Леной, хирургической медсестрой. Ее комната через две двери от этой. В их морозилке есть пара пачек пельменей. Принесите их.

Я кинулась выполнять его поручение, мимолетно удивившись подобной осведомленности Денисова относительно продуктовых запасов медсестер. Лена оказалась у себя. Вскоре мы были в комнате Риты. Я несла пельменные пачки, Лена – стерильные салфетки, антисептик и пузырек с анальгином.

Рита стоически выдержала обработку ожогов и перевязку, но решительно воспротивилась перемещению в стационар. Однако Денисов, не слушая ее возражений, снова взял ее на руки и понес вниз по лестнице, которая к этому времени уже была вымыта соседками по этажу.

– Зоя Евгеньевна, идемте, поможете нам с Игорем. Он сегодня дежурит.

– Вы и без меня управитесь. В приемном покое есть медсестра.

– Зоя Евгеньевна, не прячьтесь вы от Игоря! Все он понял и отступился, не нужно этого противостояния, вам ведь работать вместе, – укоризненно сказал травматолог и вынес Риту на улицу.

Я с ним не пошла. Мой взгляд упал на конторку вахтерши. После восьми вечера Клавдия Прокопьевна обычно уходила к себе, вновь появляясь в вестибюле в одиннадцать, чтобы запереть входную дверь до утра. Энергия, а главное – злость (на себя, на Денисова с его обидным, но справедливым комментарием про Мартынюка) требовали выхода, и я ринулась к комнате комендантши, вход в которую был жильцам заказан, да никто бы и не подумал заходить туда по доброй воле.

Клавдия Прокопьевна ужинала и смотрела по телевизору (своему собственному, и не черно-белому, как в красном уголке, а цветному) «Место встречи изменить нельзя».

При моем появлении она начала вставать со стула, но передумала и опустилась обратно, не сводя с меня изумленного взгляда.

Надо признать, я растерялась не меньше, но отступать было поздно, да я и не хотела отступать, подстегиваемая неприятным осознанием того факта, что никто, кроме меня, не удосужился сообщить комендантше о случившемся с Ритой.

Я подошла к столу, внимательно его оглядела и язвительно поинтересовалась:

– Ужинаете, значит? Гуляш, картошечка с грибами… Хорошо вам, Клавдия Прокопьевна, не надо по лестнице с кастрюлями бегать.

– Вы что себе… Кто вам позволил…

– Знаете, что случилось, пока вы тут кино смотрите?

– Что случилось?

– Маргарита Блинник ошпарилась на лестнице. Опрокинула на себя кастрюлю с горячим супом, которую несла из кухни. У нее серьезные ожоги, и это по вашей вине!

– А я при чем? – вскинулась комендантша. – Я ее не толкала!

– А кто не разрешает переделать подсобку под столовую? Кто вынуждает нас носить по лестнице горячую еду? Особенно по утрам, перед работой, когда каждая минута на счету. Мы – врачи, нам нужно создавать нормальные бытовые условия, а вы, наоборот, их ухудшаете!

– Да кто вы такая, чтобы читать мне нотации? Кто вам позволил вламываться без стука?..

– Значит, вламываться без стука можно только вам? – парировала я. – Вы понимаете, что речь идет о должностной халатности? Маргарита проведет не меньше двух недель на больничном, у нее останутся шрамы и психологическая травма, эта лестница каждый день будет напоминать ей о случившемся. Мне придется поставить в известность районный здравотдел, и будьте уверены – я это сделаю!

Я выскочила из комнаты и понеслась по коридору, ничего не видя от злых слез, хлынувших из глаз именно в ту минуту, когда я порадовалась, что в кои-то веки не расплакалась.

Столкновение в коридоре было вполне ожидаемым, и все же я оказалась к нему не готова. Налетев на что-то (точнее, на кого-то), я потеряла равновесие и наверняка упала бы, не удержи меня этот кто-то настолько сильной хваткой, что я охнула от резкой боли в руке.

– С вами всё в порядке, Зоя Евгеньевна? – спросил Рустам Вахидов.

– Да… – Я выпрямилась, потирая предплечье. – Извините.

– Куда вы так быстро бежали?

– Не куда, а откуда…

– Неужели от Клавдии Прокопьевны? – пошутил анестезиолог, но, вглядевшись в мое лицо, сказал уже совсем другим тоном: – Зайдите и расскажите, что произошло.

Он распахнул дверь, возле которой мы стояли, и я сообразила, что налетела на Вахидова в тот момент, когда он выходил из своей комнаты.

Комната оказалась скромно обставленная, без узбекских ковров и прочих восточных атрибутов, которых можно было ожидать после яркого халата, в котором анестезиолог пришел на мое новоселье.

– Садитесь, Зоя Евгеньевна.

Вахидов указал на один из стульев возле стола, заставленного баночками со всевозможными приправами, которые в Ленинграде можно было купить разве что на рынке, да и то не все. В таёжинском продмаге продавались только лавровый лист и черный перец горошком.

– Просто Зоя, без отчества, – напомнила я.

– Забыл! – Вахидов сверкнул белозубой улыбкой. – Так что случилось, Зоя?

Я вкратце изложила ситуацию, стараясь сдерживать эмоции.

– Знаю, я в тот момент шел через вестибюль. Хотел свою помощь предложить, но Игнат меня опередил. И правильно, он ведь травматолог, а я только и умею, что наркоз давать.

– Не преуменьшайте свою значимость для стационара, Рустам. Без вас проведение экстренных операций было бы невозможно. И вы не только анестезиолог, но и реаниматолог.

– Вернемся к вашей истории.

– Да рассказывать-то особо нечего… Я вспылила и наговорила лишнего. Теперь придется выполнить свою угрозу, иначе комендантша решит, что я способна только воздух сотрясать.

– Не пишите жалобу. – Вахидов нахмурился. – Не делайте того, о чем потом будете жалеть.

– Но оставлять это так нельзя! Что еще должно произойти, чтобы она, наконец, занялась своими прямыми обязанностями?

– Клавдия Прокопьевна делает все, что в ее силах. Она часто болеет, у нее…

– Меня не интересуют эти отговорки! – возмущенно перебила я и вскочила. – Если вы на ее стороне, говорить нам не о чем.

– Сядьте, Зоя, и послушайте, что я скажу. Пока вы не узнали человека достаточно хорошо, не делайте о нем опрометчивых суждений. Я не утверждаю, что Клавдия Прокопьевна права. Безусловно, в ее силах переоборудовать подсобку под столовую. Но действовать нужно мягко. Не угрозами, а уговорами…

– То есть лестью и подхалимством? Ну нет. Нельзя издеваться над людьми только на том основании, что у них нет собственного жилья. Мы – врачи, а не бесправные попрошайки.

Анестезиолог некоторое время пристально смотрел на меня, словно что-то для себя решая, потом поднялся и мягким, но не терпящим возражений голосом сказал:

– Посидите тут немного, а я пойду успокою Клавдию Прокопьевну.

Осененная внезапной догадкой, я оторопело пробормотала:

– Так вы… Неужели у вас с ней…

– Что? – Вахидов недоуменно нахмурился, а когда понял, возмущенно воскликнул: – Как вам могло такое в голову прийти?

– Вы так ее защищаете, будто она вам… ну, словом… не посторонняя.

– Зоя, вам должно быть стыдно за такое предположение. Клавдия Прокопьевна – одинокая, несчастная женщина. Жениха убили на фронте, замуж так и не вышла. Потеряла в войну всех близких. Она ко мне как к сыну относится. Меня родители с детства учили помогать старшим и относиться к ним с уважением.

– Простите. Я не должна была это говорить.

– Не уходите, я скоро вернусь.

Оставшись одна, я встала и прошлась по комнате, с любопытством ее разглядывая. Кровать была застелена ярким домотканым покрывалом, возле нее лежал небольшой коврик с бахромой и затейливым геометрическим узором, на окне висели отутюженные штапельные занавески. Стеллаж был забит книгами на разных языках – не только на русском и узбекском, но и на английском, немецком. «Ничего себе!» – с невольным уважением подумала я, проводя пальцем по обтрепанным корешкам и читая знакомые с детства названия.

На средней полке, там, где от книг было расчищено небольшое пространство, стояла фотография в самодельной рамке из ракушек: молодая женщина в открытом купальнике, с ямочками на веснушчатых щеках и копной золотистых кудрей, рассыпанных по загорелым плечам. На заднем плане виднелось море, подсвеченное мягким светом заходящего солнца.

Интуитивно догадавшись, кто эта женщина, я хотела вынуть фотографию из рамки, чтобы посмотреть, есть ли на обороте надпись, но услышав, как открывается дверь, поспешно поставила ее на место. Хлипкая ножка подвернулась, и рамка упала на пол. Раздался звон разбитого стекла. Отколовшиеся ракушки разлетелись в разные стороны.

– Ой… – растерянно сказала я и хотела поднять фотографию, но Вахидов меня опередил.

Он поднял рамку и осторожно извлек фотографию из осколков.

– Извините, Рустам, я не хотела…

– Всё в порядке.

Его лицо красноречиво выражало обратное, и я поспешно направилась к выходу.

Что за ужасный день?!. Сперва разговор с Фаиной Кузьминичной и навязанное ею поручение, потом происшествие с Ритой и стычка с комендантшей, а теперь еще…

– Это Валя. Моя жена.

В голосе Вахидова прозвучало нечто такое, что я остановилась и обернулась.

Он смотрел на фотографию так, словно видел ее впервые. Я точно так же смотрела бы на фотографию Матвея, окажись она неожиданно в моей руке.

– Ваша бывшая жена? – осторожно уточнила я.

– Да. Да, конечно, бывшая. – Вахидов смущенно улыбнулся, продолжая разглядывать фотографию. – Уже полгода прошло, а я никак не привыкну…

– Хотите рассказать?..

– Как-нибудь в другой раз.

В переводе с вежливого языка на фактический это означало – никогда. Я не могла настаивать, я сама носила за пазухой тяжелый камень неудавшейся семейной жизни, который давно следовало выбросить, но если бы это было так просто… В этом мы с Вахидовым были похожи, хотя я и не знала его историю. Но то, как он смотрел на фотографию, красноречиво говорило о его чувствах к бывшей жене, которая вряд ли проживала в Таёжном, иначе мы бы хоть раз да пересеклись.

Шел девятый час вечера, когда я наконец оказалась в своей комнате. За окном разливалась темнота, по стеклу барабанил дождь. Было холодно и сыро. Задернув шторы, я переоделась в спортивный костюм и включила электрический чайник, который, уезжая в отпуск, оставила Нина.

Мне не хватало Нины, сегодня – особенно. Она возвращалась только через девять дней, двадцать девятого августа – накануне того дня, когда Фаина Кузьминична ждала от меня развернутый проект по медицинскому ликбезу.

Самым неприятным было то, что я ни с кем не могла поделиться своими переживаниями, не могла спросить совета у более опытных врачей. Столкнувшись с проблемой, к которой совершенно не знала как подступиться, я чувствовала себя ребенком, брошенным на произвол судьбы, и тот факт, что я сама во всем виновата, служил слабым утешением.

Я заварила чай и сделала бутерброд с сыром – не потому, что хотела есть, а чтобы отвлечься от тягостных мыслей.

Все складывалось не так, как я хотела. Я ощущала себя одинокой, окруженной чужими людьми, не приспособленной к местному менталитету. И если с соседками по этажу отношения складывались нормальные, к коллегам мужского пола это, увы, не относилось. С Мартынюком я действительно перегнула палку. Денисов, поначалу настроенный дружелюбно, в последнее время держался подчеркнуто холодно. И наконец, словно этого было мало, я умудрилась испортить отношения с человеком, которого обожало все общежитие.

Я вспомнила, с каким участием Вахидов говорил о комендантше и с каким разочарованием смотрел на меня, когда, не желая принимать его аргументов, я упорно гнула свою линию. Конечно, он не был полностью прав, но что касается меня, то я вела себя отвратительно.

Неприятный червячок, вначале едва ощутимый, точил все сильней. Повинуясь не столько импульсу, сколько потребности избавиться от этого червячка, я вернулась к комнате комендантши. Прислушалась к тишине за дверью. Потом повернула ручку и вошла.

Комната была погружена во мрак. Единственным пятном был свет от уличного фонаря, проникавший через окно. В спертом воздухе ощущался запах валерьянки. На кровати лежала Клавдия Прокопьевна, с головой укрытая покрывалом.

Значит, после ужина она преспокойно улеглась спать, а я, отчитав ее совершенно по делу, все это время не находила себе места!

«Ну и дура же ты, Зоя!» – язвительно сказала я себе и развернулась с намерением выйти, но в этот момент раздался тихий стон, и почти сразу – еще один.

Я без раздумий подошла к кровати, откинула покрывало с лица комендантши и спросила:

– Клавдия Прокопьевна, вам плохо?

– Моя голова… – простонала она.

– У вас голова болит?

– Спазм… – Комендантша втянула воздух через сжатые зубы.

Я потянулась к выключателю лампы, стоявшей на тумбочке, но она вскрикнула:

– Не надо!

– В темноте я не смогу вас осмотреть.

– Не надо меня осматривать. Это мигрень.

– Мигрень – серьезный диагноз. Вы у невропатолога давно были?

– Уходите… оставьте… покое… – глотая слова, выдохнула комендантша и всхлипнула.

Ее страдание было подлинным. Как врач, я не могла оставить ее в таком состоянии. Накинув на абажур полотенце, я все-таки включила лампу.

– Меня сейчас стошнит…

На столе стояло блюдце с нарезанным лимоном. Я дала комендантше дольку и заставила пожевать, потом помогла сесть, подложив ей под спину подушку. Лицо женщины посерело от боли, на лбу выступил пот, из закрытого левого глаза текли слезы.

– Спазм здесь, слева? – Я осторожно дотронулась до верхней части шеи, переходящей в волосяной покров головы.

Она кивнула.

– Всегда только с этой стороны?

Новый кивок.

– Часто случаются приступы?

– Почти каждую неделю, особенно если понервничаю. Вот как сегодня. – Комендантша злобно сверкнула на меня открытым правым глазом. – Из-за вас, между прочим.

Я проигнорировала ее выпад и продолжила задавать вопросы, пока не составила клиническую картину. Клавдия Прокопьевна, по всей видимости, страдала атеросклерозом сосудов шеи и головы. Все симптомы указывали на это: мигрени, головокружения, шум в ушах, онемение шеи, вспышки раздражительности.

К врачам она не обращалась, у невропатолога в последний раз была лет пятнадцать назад, когда у нее, по ее словам, «защемило поясницу».

– Что принимаете от мигрени?

– Анальгин. Но он не всегда помогает. Вот и мучаюсь… Иногда больше суток не отпускает.

– Вам нужно обследоваться и лечиться. Атеросклероз сосудов мозга может привести к инсульту. Приходите завтра на прием. Я выдам направление на рентген и затем назначу лечение. Вам придется лечь на отделение, чтобы пройти курс капельниц и физиотерапии.

– Да как я общежитие оставлю? Кто меня отпустит?

– Возьмете бюллетень. Ведь назначают же кого-то вместо вас, когда вы уходите в отпуск?

– Я уж и не помню, когда в отпуске была. Да и зачем он мне нужен, если ехать все равно не к кому. Мне ведь на пенсию через год, тогда и… Ох! – Комендантша обхватила голову руками.

Я помогла ей лечь, погасила лампу, поднялась к себе за амидопирином, дала комендантше таблетку и ушла уже окончательно, заручившись ее обещанием прийти завтра в амбулаторию.

Измотанная событиями этого долгого дня, я повалилась на кровать, не найдя сил переодеться в пижаму и почистить зубы, и моментально уснула.

12

Два дня спустя, в субботу, когда я выходила на утреннюю прогулку, меня окликнула от конторки Клавдия Прокопьевна. Я справилась о ее самочувствии. Она ответила, что приступ, снятый амидопирином, больше не возвращался, и спросила, когда будет готов ее рентгеновский снимок.

Он был готов еще накануне вечером, рентгенолог Анна Борисовна, до замужества проживавшая в моей комнате, принесла его в конце приема (предварительный диагноз – левосторонний атеросклероз сосудов – подтвердился), но я не хотела назначать лечение вне стационара, поэтому попросила Клавдию Прокопьевну прийти в понедельник на утренний прием. Она заверила, что непременно придет.

– Если есть возможность вылечить мои мигрени, Зоя Евгеньевна, я все сделаю, даже в стационар на месяц лягу.

– На месяц не нужно, максимум дней на десять, и на выходные вас отпустят.

– Это хорошо. Таньку-то придется контролировать, иначе весь порядок поломает, знаю я ее, лентяйку. Она, поди, даже дверь на ночь запирать не станет, ходи кто хочешь…

– Какую Таньку?

– Спиридонову, помощницу коменданта семейного общежития леспромхоза. Я узнавала, ее на мое место назначат, пока в больничке буду лежать. Да, тут вам письмо. – Клавдия Прокопьевна положила на конторку конверт. – Еще вчера принес почтальон, только вас весь день дома не было.

Я похолодела. Неужели от отца? Но как он узнал адрес общежития, если даже Инга писала мне до востребования?..

Если не от отца, тогда от кого? От Матвея? От тети Поли? У них тем более не могло быть адреса. Тетя Поля даже не знала, что я уехала из Ленинграда насовсем. Я так и не решилась сказать ей об этом, солгав, что уезжаю в длительную командировку.

Я взяла конверт, сунула в карман дождевика и вышла во двор. Отыскала укромный уголок под разлапистой елкой, прислонилась к ее шершавому стволу, глубоко вздохнула, вынула из кармана конверт и изучила его.

Штемпеля не было. Только адрес отправителя: пос. Таёжный, улица Новая, дом 5.

Внутри лежало отпечатанное на машинке предписание гражданке Завьяловой явиться в райком комсомола в понедельник, 24 августа. Подпись: секретарь райкома Дедов С. И.

По спине пробежал неприятный холодок.

Что понадобилось от меня Дедову? Три недели назад я ответила на все его вопросы, встала на учет, подтвердила намерение в будущем году сменить комсомольский значок на партийный билет, и с тех пор не была замечена ни в чем, что могло бы…

Танцы! Воспоминание яркой вспышкой пронеслось перед глазами: я спешу к выходу, ко мне цепляется нетрезвый парень, я отталкиваю его, ловлю взгляд Дедова, выбегаю из зала…

Нина предупреждала, что секретарь райкома ходит на танцы не для увеселения, а потому, что это – часть его работы. Я знала, что ближайшие пару месяцев буду находиться под пристальным вниманием Дедова, и все равно пошла, будто мне заняться было нечем. С другой стороны, я ничего плохого в тот вечер не делала. Не пила, парням на шею не вешалась и пробыла в Доме культуры от силы пятнадцать минут.

В понедельник у меня был утренний прием в амбулатории, потом – консультации в стационаре. Райком работал до семи, так что я вполне успевала к Дедову, а до этого времени решила выбросить мысли о нем из головы, благо переживаний и так хватало.

За эти два дня, прошедшие после разговора с главврачом, я так и не смогла сосредоточиться на поставленной задаче. Меня постоянно что-то отвлекало: пациенты, вызовы в приемный покой и детский корпус, утренние летучки, заполнение медицинских карт… Суббота была самым подходящим днем, чтобы спокойно, без спешки, набросать план действий, а затем продумать его более досконально. Прогулка отлично помогала направить мысли в нужном направлении.

Но дело было не только в этом.

За рабочую неделю я сильно уставала от людей, причем не столько от пациентов, сколько от соседей по общежитию. Уставала от невозможности побыть в тишине, от толкучки на кухне и нескромных взглядов в душевой, от неизбежности того, что в любой момент и по любому поводу ко мне могли зайти, причем зачастую без стука, словно общежитская прописка автоматически лишала человека права на приватность. Единственными, кто меня не раздражал, были Нана и Оля, но и от них я порой уставала. В отсутствие Нины их внимание замкнулось на меня (Нина, образно говоря, являлась четвертым углом в нашем четырехугольнике, который с ее отъездом трансформировался в треугольник с неравными сторонами).

По этой причине я старалась проводить в общежитии как можно меньше времени. В свободное время совершала длительные прогулки, занималась в читальном зале, ходила по магазинам – поиск дефицитных товаров стал своего рода развлечением.

К этому времени я неплохо изучила окрестности и знала несколько тропинок, начинающихся за домами окраинных улиц и, словно нити гигантской паутины, разбегающихся в разные стороны. Одни вели в тайгу, на лесоразработки, на ягодные и грибные поляны, другие – к берегу реки, еще одна – к маленькому озеру, прятавшемуся среди лиственниц и, словно перевернутое зеркало, отражавшему небо в обрамлении золотистых крон, готовящихся сбросить на зиму порыжелые иголки.

Я неторопливо брела, прислушиваясь к визгу бензопил с ближайшей делянки, стуку дятла, протяжному гудку локомотива, тянущего от станции Карабула бесконечные вагоны с древесиной. В прохладном воздухе разливался запах осени, хотя формально лето еще не кончилось. Опавшие листья шелестели под ногами, словно осторожно переворачиваемые страницы старинной книги. Небо было затянуто тучами, обещавшими скорый дождь.

Я вошла в березовую рощу и направилась по тропинке, петлявшей между деревьями, к поляне, которую местные жители приспособили под место отдыха, вкопав пару скамеек и стол под струганым навесом. В хорошую погоду там отмечали дни рождения или без всякого повода приносили бутерброды и чай в термосе, чтобы перекусить на природе. Но сейчас, хмурым субботним утром, на поляне вряд ли кто-то был, что давало возможность подумать над заданием Фаины Кузьминичны; для этой цели я захватила с собой блокнот и ручку.

Услышав голоса, я остановилась. До полянки оставалось совсем немного, она уже была видна в просвете между деревьями. Первой мыслью было развернуться и пойти в другую сторону, чтобы не мешать тем, кто меня опередил, однако один из голосов показался мне знакомым. Движимая любопытством, я сошла с тропинки и, стараясь ступать бесшумно, укрылась за кустом бузины, из-за которого была видна зона отдыха.

Двое сидели на скамейках по разные стороны стола. Напряженность их поз говорила о том, что беседа ведется не из приятных. Мартынюк – а это был он – с хмурым видом слушал, как его собеседница, молодая женщина в красном плаще и розовом беретике, обиженно говорит:

– А что, по-твоему, я должна думать? С тех пор, как я вернулась, мы почти не видимся, а если и видимся, ты ведешь себя так, словно делаешь мне одолжение. И пока я была в отпуске, ты всего на одно мое письмо ответил, а я их тебе четыре написала.

– Ты знаешь, я не любитель писем. И мне, вообще-то, некогда было их писать. Я работал.

– А может, дело не только в работе? До меня тут дошли слухи…

– Какие слухи?

– Сам знаешь – какие.

– Вот что, Люда. Если тебе есть что сказать – говори. Если нет – пошли обратно в поселок.

– Это правда, что ты к новой докторше неравнодушен?

– К какой докторше?

– К той, которая из Ленинграда приехала и в вашей общаге поселилась.

Я вздрогнула и отступила назад. Хотя меня не могли увидеть, я ощутила опасность и хотела уйти (что, несомненно, было бы самым правильным с моральной точки зрения), но любопытство вновь пересилило.

– Кто тебе сказал? – неприязненно спросил Мартынюк.

– Мир не без добрых людей.

– Добрых ли…

– Не уходи от ответа.

– Ты и в самом деле хочешь знать?

– Конечно, иначе стала бы я спрашивать.

– Ну так это правда. Я к ней неравнодушен. К Зое Евгеньевне. Так ее зовут.

– Хочешь сказать, между нами все кончено?

Вид у Людмилы был такой расстроенный, что мне стало ее жаль. Тот факт, что Мартынюк, не отпираясь, подтвердил слух, который мог легко опровергнуть, говорил о том, что ему было наплевать на ее чувства и переживания. Видимо, он нисколько ее не любил.

– Пойдем. – Мартынюк поднялся. – Сейчас дождь начнется.

– Никуда я не пойду, пока ты не скажешь, кончено между нами или нет!

– Если ты так ставишь вопрос… Да, кончено.

– Ты хочешь жениться на ней?

– Твой допрос становится утомительным! Я ухожу.

Мартынюк размашистым шагом направился к тропинке, по которой я недавно пришла. Я вжалась в куст и закрыла глаза, совершенно по-детски надеясь, что так он меня не заметит. Он пронесся мимо, что-то бормоча себе под нос; его синяя куртка мелькнула за деревьями и пропала из виду. Я облегченно выдохнула, но укрытие решила не покидать, пока не уйдет Люда.

Прошло несколько минут. Начался дождь. Чувствуя, как проникает сквозь плащ лесная сырость и зябнут руки, я осторожно выглянула из-за куста.

Люда плакала, уронив голову на руки, лежащие на столе.

Это было уже слишком. Подглядывать за чужим горем, к тому же являясь причиной, пусть и невольной, этого горя… Я сама себе стала противна.

Вернувшись в общежитие, я еще долго не могла прийти в себя и остаток дня провела, не покидая комнаты. Но нет худа без добра: поскольку заняться мне было совершенно нечем, я не вставала из-за стола до тех пор, пока не исписала добрую половину блокнота.

К вечеру план медликбеза был готов – и не схематичный набросок, как я вначале планировала, а подробная поэтапная выкладка, хотя еще утром мне это казалось неосуществимым. Я перечитала написанное, внесла несколько правок, кое-что вычеркнула и отложила блокнот до утра, чтобы завтра прочесть снова, на свежую голову.

Мне бы радоваться, что дело сдвинулось с мертвой точки, но настроение было хуже некуда. Мысли постоянно возвращались к утренней сцене на поляне. В обманутой Люде я видела себя. Два месяца назад, вот так же, застав меня врасплох, Матвей сообщил о своей измене.

Расстраивало и то, что в понедельник мне предстояло явиться к Дедову, который, очевидно, собирался устроить разнос несознательной комсомолке, позорящей ряды ВЛКСМ. Я вспоминала его льдистые глаза и холодела от предчувствия неприятностей.

В дверь несколько раз стучали, но я продолжала сидеть взаперти, несмотря на определенные физиологические потребности. Лишь поздним вечером, когда этаж угомонился, а терпеть не осталось сил, я выскользнула в коридор, добежала до туалета и так же быстро вернулась обратно, словно самозванка, незаконно занимающая ведомственную жилплощадь.

В понедельник на прием пришла Клавдия Прокопьевна. Я показала ей снимок и рассказала о заболевании, способах лечения и перспективах выздоровления, подчеркнув, что прогноз благоприятный при условии, что она пройдет обязательный курс уколов и капельниц.

Комендантша вела себя совсем не так, как в общежитии при исполнении. Она внимательно слушала, задавала вопросы, заглядывала мне в глаза и через слово благодарила. В какой-то момент мне даже стало неприятно, и я довольно резко попросила ее перестать.

– Да как же, Зоя Евгеньевна? Как вас не благодарить, если вы – моя спасительница?

– Я еще ничего не сделала, – сухо возразила я. – Место в стационаре освободится только через неделю. Пока попьете таблетки, вот рецепт. Начинайте принимать сегодня. В нашей аптеке это лекарство есть, я узнавала. Обязательно соблюдайте прописанную дозировку.

– Хорошо-хорошо, – закивала комендантша, убирая рецепт в сумку. – Вы уж извините меня, Зоя Евгеньевна! – неожиданно с чувством сказала она.

– За что?

– Ну как… – Клавдия Прокопьевна неловко улыбнулась. – За мою грубость, за то, что тогда ворвалась в вашу комнату, и…

– Пожалуйста, пригласите следующего пациента.

В конце приема, пользуясь временной передышкой (очередь имела странную тенденцию внезапно рассасываться, а потом так же внезапно образовываться вновь), я вынула из ящика стола отпечатанную на машинке стопку листов, пробила их дыроколом, вложила в папку-скоросшиватель и подписала фломастером: «План по медицинскому ликбезу в п. Таёжный. Автор: З. Е. Завьялова». Печатную машинку я одолжила у Арины Петровны, сотрудницы регистратуры. Мне хотелось, чтобы план был надлежащим образом оформлен – так он выглядел более солидно.

Не было смысла ждать еще неделю до назначенного Фаиной Кузьминичной срока. Составляя план, я настолько прониклась идеей ликбеза, что хотела поскорее приступить к ее реализации. Задача, вначале кажущаяся невыполнимой, обретала вполне конкретные очертания.

Я могла бы встретиться с главврачом уже сегодня (Фаина Кузьминична засиживалась в стационаре допоздна), но после работы меня ждал Дедов.

В райком комсомола я успела почти к самому закрытию. Незадолго до шести скорая привезла ущемление позвоночной грыжи. Понадобилось полчаса, чтобы стабилизировать пациента и подготовить его к транспортировке в Богучанскую больницу для экстренной операции.

Дедов поливал из лейки фикус, стоявший в простенке между окнами. Обернувшись, он бросил на меня быстрый взгляд и позволил себе намек на улыбку.

– Добрый вечер, товарищ Дедов. Извините за опоздание, у меня был срочный…

– Не извиняйтесь. Я не сомневался, что вы придете.

Дедов указал на два кресла, стоящие в стороне от стола и стульев для посетителей и образующие, вместе с журнальным столиком, своего рода неофициальную зону.

– Присаживайтесь, Зоя Евгеньевна. Вы, я вижу, запыхались. Хотите воды?

– Нет, спасибо.

– Чаю?

Я покачала головой и села на краешек неудобного кресла с деревянными подлокотниками. Меня не покидало ощущение, что я пришла на допрос.

Дедов уселся в другое кресло, закинул ногу за ногу и впился в меня бесцеремонным взглядом, очевидно, давая мне возможность покаяться самой и тем самым облегчить свою участь. Я хранила молчание, с преувеличенным любопытством разглядывая неказистую обстановку кабинета, которую успела изучить в прошлый раз. Мне нужно было куда-то девать глаза, ведь не могла же я, в конце концов, ответить ему таким же прямым взглядом.

Пауза затягивалась, и в какой-то момент я почти уверилась, что мы так и будем сидеть и молчать, пока Дедов не решит, что пора расходиться по домам.

– Как ваши дела, Зоя Евгеньевна? – неожиданно спросил он.

– Хорошо, спасибо.

Мое замешательство не укрылось от внимания Дедова. Он снова улыбнулся, на этот раз вполне искренне. Это, вероятно, должно было разрядить обстановку, но подействовало на меня с точностью до наоборот. Я хотела уйти как можно скорее, поэтому ринулась на амбразуру.

– Тогда, в Доме культуры, на танцах…

Дедов внезапно оживился. Весь его вид, казалось, говорил: «Ну-ну!», побуждая меня продолжать, но я умолкла на полуслове, кляня себя за косноязычность, вызванную подспудным страхом, передавшимся мне, в прямом смысле слова, с молоком матери.

Я никогда не забывала о довольно неприятном факте из маминой биографии, из-за которого она не смогла поступить в мединститут сразу после школы, а сделала это лишь спустя семь лет (все это время ей пришлось работать санитаркой в психиатрической больнице; позднее она вернулась туда уже в качестве специалиста).

Маминых родителей расстреляли в 1940 году по доносу соседа по коммуналке, претендовавшего на лишние квадратные метры в историческом центре Ленинграда. Маме было тогда восемь лет. Она, несомненно, попала бы в детский дом для детей врагов народа, если бы не ее сестра Пелагея, годом раньше вышедшая замуж за номенклатурного чиновника, который добился для жены права опеки над девочкой. Благодаря покровительству дяди Олега мама смогла окончить десятилетку, но поступить в институт ей не дали. Она сделала это только в 1956 году, когда бабушка и дедушка были посмертно реабилитированы, а мне исполнилось два года.

Меня отдали в ясли. Мама училась на дневном отделении и подрабатывала в больнице, отец преподавал литературу в техникуме. Когда мама получила диплом, а я пошла в первый класс, карьера отца взлетела стремительно и неожиданно. В течение шести лет он стал сначала доцентом, а потом профессором кафедры ЛГУ. Наша жизнь значительно улучшилась. Каждое лето мы ездили на море: в Крым, Абхазию, Ейск, Дербент…

Родителей ждала долгая счастливая жизнь, если бы не тот роковой вечер, который навсегда изменил жизнь мою и отца.

Я была уверена, что Дедов знает и о том, что случилось с мамиными родителями, и о том, при каких обстоятельствах я сама лишилась матери. В самом этом факте не было ничего постыдного, но я всё равно ощущала вину, словно моя биография не была такой кристально чистой, как полагается комсомолке.

– Продолжайте, – подбодрил Дедов. – Вы упомянули танцы в Доме культуры…

– Я, конечно, не должна была на них ходить, но…

– Почему? – удивленно перебил он.

Это, несомненно, был вопрос-подвох, вопрос-проверка.

Дедов смотрел и ждал. Ждал, словно паук в паутине, караулящий свою жертву. Картинка оказалась такая яркая, что меня невольно передернуло. Это не укрылось от его внимания.

– Зоя Евгеньевна, не нужно меня бояться. Я позвал вас вовсе не для того, чтобы пожурить за неправильное поведение, как вы, должно быть, подумали. Наоборот, вы ведете себя безупречно… я бы даже сказал, слишком безупречно.

– Не понимаю.

– Не стоит пренебрегать скромными радостями, которые молодая незамужняя женщина может найти даже в таком глухом поселке, как наш. Вы приехали месяц назад, и за это время только один раз побывали на танцах, да и то мучаетесь угрызениями совести. С другой стороны, контингент, который там собирается… скажем так… не вашего уровня. Все эти лесорубы, шоферы, рабочие… Вам с ними даже поговорить не о чем. Я, разумеется, не разделяю людей по статусу, в СССР все профессии одинаково важны, но факты в карман не спрячешь. Вы – коренная ленинградка, дочь филолога, с отличием окончившая мединститут и за последние пару лет наверняка прочитавшая столько книг, сколько за всю жизнь не прочтет ни один местный лесоруб.

Я смотрела на Дедова, пытаясь понять, к чему он клонит. Во время нашей прошлой встречи он не был таким многословным.

– На танцы ходят не только лесорубы, – сказала я, чтобы хоть что-нибудь ответить.

– Да-да, – охотно подхватил он, – я регулярно встречаю в Доме культуры ваших коллег-медиков. Травматологов, например. Но они тоже не вашего уровня. Что до Нины Гулько, она и вовсе не может похвастаться разборчивостью в связях. Ее роман с женатым мужчиной…

– Товарищ Дедов, не могли бы вы перейти к сути дела? – перебила я.

Получилось грубо, но я не выношу, когда посторонние люди пренебрежительно отзываются о моих друзьях, тем более диктуют, с кем мне общаться.

– Прямой вопрос требует прямого ответа. – Дедов перегнулся через журнальный столик и посмотрел на меня проникновенным взглядом. – Зоя Евгеньевна, давайте вместе поужинаем.

– Так вы за этим меня позвали? – удивленно уточнила я. – Чтобы пригласить на свидание?

– Я бы не стал называть это свиданием… Но, в общем, вы верно уловили суть.

Я окончательно растерялась, не понимая, как выпутаться из этой ситуации; в глубине души теплилась надежда, что Дедов меня разыгрывает.

– Как насчет завтрашнего вечера? Я могу встретить вас после работы у стационара.

– Нет! – быстро сказала я и торопливо пояснила: – Врач не должен афишировать перед пациентами свою личную жизнь.

– Тогда встречаемся в семь часов возле кафе «Улыбка».

От Нины я знала, что по вечерам в этом кафе, расположенном в центре поселка и недавно отремонтированном, не найти свободного столика. Желающие съесть мороженое и выпить молочный коктейль записывались в очередь за два-три дня, а особо нетерпеливые, по слухам, платили за вход администратору. Но Дедова эта проблема, похоже, не касалась. Я бы не удивилась, узнав, что за ним там закреплен персональный столик.

Я в «Улыбке» ни разу не была и не испытывала особого желания. Выросшая на знаменитых слоеных трубочках и песочных корзиночках ленинградского «Севера», я не могла в должной мере оценить продукцию местной кулинарии, изобилующую кондитерскими жирами, яркими красителями и прочими сомнительными ингредиентами.

Пока я пыталась найти вежливый предлог для отказа, Дедов сказал как о деле решенном:

– Значит, договорились. Спасибо, что зашли. Рад был увидеться.

Дедов поднялся, я тоже. Он пошел к выходу, я пошла следом. Он распахнул дверь, и я вышла в коридор. Он пожелал мне хорошего вечера, я пожелала ему того же.

А потом дверь захлопнулась, и я наконец осознала, во что ввязалась.

13

На следующее утро я впервые за свою сознательную жизнь пожалела, что проснулась здоровой. Мне хотелось, чтобы меня настиг грипп, или краснуха, или, на худой конец, отравление. Я мечтала о высокой температуре, ознобе и тошноте. Спуская ноги с кровати, я надеялась, что они временно утратили подвижность. Но я оставалась такой же здоровой, как накануне, а это означало неизбежное свидание с Дедовым.

Я не понимала, как такое могло со мной произойти. Как я в принципе это допустила?

Временное помутнение рассудка? Гипноз? Неужели Дедов владеет техникой внушения?

В Журнале невропатологии и психиатрии недавно была напечатана статья про одну такую технику, разработанную на Западе якобы с лечебными целями. Будучи невропатологом, я хорошо понимала механизмы подобных методик и последствия их применения теми, кто наделен властью над другими людьми. Поэтому мое предположение вовсе не казалось маловероятным.

Но что толку от этих выводов, если следствие важнее причины? Секретарь райкома комсомола пригласил меня на свидание, и я согласилась.

Potissimum factum est[11].

Я провела день в состоянии, близком к сомнамбулическому, заставляя себя фиксировать внимание на медицинских аспектах, чтобы не наделать ошибок и не навредить пациентам. К счастью, в этот день амбулаторного приема не было. Я не пошла на обед, отказалась от чая в ординаторской и к вечеру ожидаемо заработала голодное головокружение и желудочные спазмы.

Я внушала себе, что все не так плохо. Дедов вовсе не неприятный человек. Он вежлив, умен, начитан. Его можно даже назвать симпатичным. Мы попьем кофе, поговорим на нейтральные темы и распрощаемся.

Ох, если б только можно было избежать этой встречи!

Я как никогда нуждалась в Нине. Но она возвращалась только в субботу. Значит, мне не с кем будет посоветоваться перед свиданием и некому излить душу после него. Впрочем, возможно, это к лучшему. Мне было стыдно, словно я совершила нечто такое, о чем нельзя упоминать в приличном обществе, словно я сама напросилась на это свидание или своим поведением спровоцировала Дедова обратить на меня внимание.

Кафе «Улыбка» находилось на углу Строителей и Ленина, рядом с универмагом. В вечерние часы здесь всегда было многолюдно, поэтому шанс встретить кого-то из знакомых был велик, а это сегодня не входило в мои планы.

Я быстро, на пределе возможностей, преодолела довольно приличное расстояние по Строителей, от угла Суворова до Ленина. Возле кафе толпились желающие попасть внутрь. Администратор периодически отпирал дверь, впуская и выпуская посетителей.

Дедова в толпе не было.

Часы показывали четверть восьмого. Неужели он не придет? Передумал, заболел, срочно вызвали в обком… Я очень хотела уйти, но заставила себя остаться. Возможно, Дедова просто задержали дела. Не застав меня, он решит, что дело не в его опоздании, а в том, что я передумала.

Я встала возле панорамного окна, делая вид, что оказалась здесь случайно и никого не жду. Настроение было хуже некуда. Меня раздражало буквально все: шумная толпа желающих попасть в кафе, пронизывающий ветер, выхлопы автомобилей, но больше всего – положение, в котором я оказалась. Никогда еще я не чувствовала себя настолько глупо, двусмысленно, неестественно. До вчерашнего дня никому не удавалось подчинить меня своей воле настолько, чтобы я согласилась прийти на встречу, которая заведомо не сулила ничего приятного.

Услышав стук по стеклу, я сперва не придала ему значения. Но когда стук повторился, на этот раз более настойчивый, я обернулась.

Отведя в сторону тюлевую занавеску, из зала на меня смотрел улыбающийся Дедов.

Я натянуто улыбнулась в ответ. Он махнул рукой в сторону входа и что-то произнес. Я не умела читать по губам, но догадалась, что он просит меня подойти к двери.

Под возмущенные крики «куда без очереди?!» я прошмыгнула мимо администратора – мужчины средних лет с бегающими глазками и угодливым выражением лица. Дверь за моей спиной тут же захлопнулась, заглушив возмущенный ропот снаружи.

– Позвольте ваш плащ, Зоя Евгеньевна.

Меня не удивило, что администратор знает мое имя. Возможно, он приходил ко мне на прием, а возможно (и даже более чем вероятно), причина заключалась в том, что в зале меня ждал секретарь райкома – не последний человек в поселке.

Повесив мой плащ на напольную вешалку, к другим плащам и курткам, администратор изогнулся в полупоклоне, совершенно не уместном в заведении советского общепита.

– Вас ожидают. Прошу за мной.

При моем появлении Дедов не поднялся, как требовали правила вежливости, только слегка отодвинул свой стул, тем самым хотя бы обозначив намерение.

– Присаживайтесь, Зоя Евгеньевна. Извините, что не подождал вас снаружи. Там столько людей, а вы… гм… немного задержались. Нет-нет, это не упрек! Женщина и должна опаздывать.

Клише было настолько же заезженным, насколько не соответствующим действительности, и тем не менее я улыбнулась, словно сочла шутку удачной.

К столику, на ходу поправляя наколку в пышно взбитых волосах, подошла официантка и жеманно протянула Дедову меню:

– Пожалуйста, выбирайте.

– Выбирать будет дама.

Меню перешло ко мне. Я читала названия блюд, не понимая их смысл, ощущая затылком недобрый взгляд официантки. Дедов снова взял инициативу в свои руки.

– Бутылку шампанского, пирожные и фрукты.

Я хотела сказать, что не буду пить, но слова застряли в горле, и момент был упущен.

– Нравится вам тут, Зоя Евгеньевна?

Я осмотрелась. Ничем не примечательное кафе, заполненное жующими и пьющими людьми. На эстраде настраивали аппаратуру музыканты: в программу вечера входило вокально-инструментальное сопровождение.

– Здесь очень мило.

– Здесь очень скромно, увы. Я должен был пригласить вас в ресторан, но, сами понимаете, секретарь райкома комсомола должен во всем проявлять умеренность.

– В Таёжном есть ресторан? – удивилась я.

– В Богучанах. Но у меня служебная машина, так что расстояние – не помеха.

При мысли, что вместо кафе я сейчас могла сидеть в машине Дедова, меня пронзила дрожь. А если это лишь вопрос времени? Что, если эта встреча – отнюдь не последняя и его интерес простирается за пределы обычного ужина?..

– Спасибо, что согласились встретиться в неформальной обстановке, Зоя. Я ведь могу вас так называть?

– Да, конечно.

– Вы тоже зовите меня по имени: Сергей.

– Нет, товарищ Дедов, я не могу.

– Почему?

Я промолчала: ответ был очевиден.

– Ну хорошо, тогда хотя бы не по фамилии. Сергей Иванович. Договорились?

Прибыло шампанское в сопровождении эклеров и порезанных на дольки яблок и груш. Когда официантка, наполнив бокалы, удалилась, мы чокнулись и выпили. Дедов сразу осушил свой бокал, а я слегка пригубила. Мне требовалась ясная голова, а пить на голодный желудок означало потерять контроль.

– Вы наверняка догадались, что очень мне нравитесь, Зоя.

– В самом деле? – промямлила я без энтузиазма, которого Дедов наверняка ожидал.

– Разумеется. Иначе наша беседа ограничилась бы стенами служебного кабинета. – Секретарь райкома улыбнулся и подлил себе шампанского. – Мне кажется, вы слегка лукавите.

– В каком смысле?

– В таком, что вы наверняка осведомлены о впечатлении, которое производите на мужчин.

– Я ничего для этого не делаю.

– Вот именно! – Дедов обрадовался, словно я разгадала сложную загадку, которая оказалась не под силу никому другому. – Ваше обаяние естественное, тем-то оно и притягательно. Вам не нужно ничего делать. Природа все сделала за вас. Не понимаю, как ваш муж, человек взрослый, мог оказаться таким дураком.

– Мой бывший муж, – машинально поправила я, не сразу осознав смысл его слов.

– То, как он поступил с вами, иначе как предательством не назовешь.

– Так вы знаете причину моего развода?

– А как иначе? Если комсомолка, желающая вступить в партию, разведена, я обязан знать подробности. Ну и личный интерес присутствовал, конечно.

Я отпила из бокала и ковырнула вилкой эклер. До отъезда из Ленинграда это были мои любимые пирожные, но сейчас вид масляного крема вызывал тошноту.

– Не переживайте, Зоя. Хотя вы и выступили инициатором развода, но истинная вина лежит на вашем бывшем муже. Ваша репутация не пострадала.

– Вы меня успокоили, Сергей Иванович. Я действительно очень переживала.

– Напрасно. Из-за ложного чувства вины вы не живете полной жизнью, а ведь когда и жить, как не сейчас? Из-за предательства близкого человека вы сменили место жительства и работы, окружение, привычки. Неужели вы считаете, что после этого не заслуживаете счастья или, по крайней мере, вознаграждения?

Кого Дедов имел в виду, говоря о близком человеке? Матвея? Или…

Нет. Не может быть, чтобы он был осведомлен о второй причине, побудившей меня к переезду. О том, какую боль причинила мне женитьба отца, знала только Инга, но и ей я не рассказывала всего, потому что невозможно было описать словами мои переживания.

Ни в коем случае нельзя было дать понять Дедову, что этот разговор неприятен мне так же, как и его общество. Непринужденно улыбнувшись, я спросила:

– Под вознаграждением вы, Сергей Иванович, очевидно, подразумеваете себя?

Вопрос Дедова ничуть не смутил.

– А почему бы нет? Вы недолго будете оставаться одна, так чем плоха моя кандидатура? Я старше вас всего на четыре года, но уже достиг многого. Я на хорошем счету в обкоме и в ближайший год ожидаю повышения с переводом в Богучаны. Проживаю один в двухкомнатной квартире. Мои родители живут за полторы тысячи километров отсюда. Назовите хотя бы одну причину, по которой между нами невозможны отношения.

– Отсутствие взаимной симпатии? – все так же улыбаясь, предположила я.

Дедов с серьезным видом покачал головой:

– Не в этом случае. Будь я вам несимпатичен, вы бы не согласились со мной встретиться. Не такой вы человек, чтобы лицемерить или делать что-то против своей воли.

«Вы меня переоцениваете», – хотела я сказать, но сдержалась. Затаивший обиду секретарь райкома – неприятный противник. Пусть пребывает в самодовольном убеждении, что ему не может отказать ни одна девушка. Нужно придумать другую причину, в равной степени убедительную и безопасную. Я была уверена, что мое будущее зависит от того, на какой ноте закончится этот разговор.

– Вы правы, Сергей Иванович, – взяв такой же, как у него, серьезный тон, сказала я. – Причина, по которой между нами вряд ли возможны отношения, конечно, не в отсутствии симпатии. После развода прошло всего два месяца. Мои чувства к бывшему мужу прошли, но нужно время, чтобы я могла снова доверять мужчинам. Кроме того, в распаде нашей семьи виноват не только Матвей.

– Зоя, не нужно на себя наговаривать, вы…

– Пожалуйста, дослушайте!

– Да, конечно. Продолжайте.

Я стиснула под столом руки и нырнула в мутный омут полулжи-полуправды.

– Матвей хотел детей, а я все откладывала, потому что ставила работу выше семьи. В этом заключалась моя ошибка. Когда я это поняла, было слишком поздно… Я уехала из Ленинграда, пытаясь убежать от чувства вины. Но от себя не убежишь, теперь я это знаю. Пожалуйста, не торопите меня. Я должна какое-то время побыть одна, чтобы подготовиться к новым отношениям. Да, местные мужчины проявляют ко мне интерес, но мне это не нужно. Пока не нужно. Я не знаю, сколько понадобится времени, чтобы избавиться от теней прошлого, но, если человек, которому я действительно нравлюсь, наберется терпения, он сможет добиться моего расположения. А тот, кто не дождется… значит, его намерения не были серьезными.

Я смотрела на свои руки и не видела лица Дедова, но чувствовала, что моя речь произвела на него впечатление. Я ненавидела себя в этот момент. Да, мне пришлось защищаться, но не так велика была угроза, как мое нравственное падение.

До этого момента я не предполагала, что могу пасть так низко.

Продлись пауза еще минуту, я бы не выдержала и сказала все, что думаю на самом деле. Но Дедов заговорил и этим, сам того не подозревая, спас ситуацию.

– Зоя, простите! Я вел себя как эгоист. Я должен был догадаться, что вы не готовы к новым отношениям. Оправданием мне может служить то, что сам я еще ни разу по-настоящему не влюблялся, потому что привык ставить разум, холодный и чистый, выше чувств, особенно романтических. Но ваши слова… Зоя, посмотрите на меня.

Я подняла голову. Его глаза горели странным лихорадочным блеском. Такие глаза бывают у фанатиков или сумасшедших. Я отвела взгляд, сделав вид, что смутилась.

– Я готов ждать. Не буду торопить события. Все, чего я хочу, – это уверенности, что между нами возможны отношения. Вы действительно очень мне нравитесь.

– Спасибо, Сергей Иванович. Спасибо, что поняли и…

– Ни слова больше. Тема закрыта. Но вы ничего не пьете и не едите! Здешняя кухня оставляет желать лучшего. Надо было все-таки отвезти вас в ресторан.

– Я не голодна. Поем попозже, дома.

– Кстати, вы довольны условиями проживания? Если есть пожелания по улучшению быта, вам достаточно только сказать.

– Всё хорошо, спасибо.

– Точно? Я ведь знаю, что такое – жить в общежитии. Сам когда-то с этого начинал.

Я заверила его, что ни в чем не нуждаюсь.

С эстрады зазвучала музыка. Выступало трио молодых ребят. Двое играли на гитарах, третий пел, довольно неплохо. Он начал с песни «Там, где клен шумит». Несколько парочек поднялись из-за столиков и перешли на танцпол.

– Я хотел пригласить вас на танец, но, наверное, лучше сделать это в другой раз.

– Да. Сергей Иванович, у меня был трудный день. Я бы хотела пораньше лечь спать.

Дедов подозвал официантку и попросил счет. Когда мы вышли в фойе, он сам снял плащ с вешалки и помог мне его надеть. Выпуская нас на улицу, администратор вел себя еще более угодливо, чем прежде. Меня такое поведение покоробило, а Дедов, похоже, воспринял его как должное. Проходя мимо администратора, он на него даже не взглянул.

Вечер был ветреный и промозглый. Мне предстояло довольно долго идти по плохо освещенным улицам, но я предпочла бы самую длинную прогулку пятиминутной поездке в машине Дедова. К счастью, Дедов оказался достаточно тактичен (или умен?), чтобы не предложить подвезти меня до общежития. Но последнее слово ожидаемо оказалось за ним.

– В воскресенье в нашем кинотеатре премьера фильма «Дамы приглашают кавалеров». В главных ролях Куравлёв и Неёлова. Будет аншлаг, но мне отложат два билета на вечерний сеанс. Пойдете со мной?

На мгновение мне стало страшно: я решила, что Дедову известно обо мне даже то, что Марина Неёлова – моя любимая актриса и я с нетерпением жду каждый новый фильм с ее участием. Но в следующую минуту я поняла, что это обычное совпадение, и ощутила постыдную радость при мысли, что смогу посмотреть фильм, премьера которого на самом деле состоялась в Москве еще месяца три назад (просто до Таёжного картина доехала только сейчас).

Я гораздо охотнее сходила бы в кино с Ниной, но не факт, что у нас получилось бы достать билеты. И хотя меня мало привлекала перспектива провести полтора часа с Дедовым в темном кинозале, я не смогла отказаться. К тому же интуиция подсказывала, что лучше этого не делать.

– С удовольствием, Сергей Иванович.

– Отлично. Я заеду за вами в общежитие за час до начала сеанса, и мы…

– Лучше встретимся у кинотеатра, – поспешно возразила я. – Мне так удобнее. До свидания.

– До свидания, Зоя Евгеньевна, – неожиданно холодным тоном ответил Дедов, развернулся и, не оглядываясь, быстро пошел прочь.

14

– Проходите, присаживайтесь.

– Спасибо, товарищ главврач.

Была среда, семь часов вечера. Перед утренней летучкой я попросила Фаину Кузьминичну принять меня по окончании рабочего дня, упомянув, что вопрос касается темы нашего недавнего разговора. Судя по ее тону и выражению лица, она, вероятно, решила, что я буду просить о снятии возложенной на меня задачи в связи с невозможностью ее выполнения.

– Слушаю вас, доктор Завьялова.

Я протянула Фаине Кузьминичне папку. Она взяла ее, посмотрела на обложку, потом – на меня, вскинула брови и прочла вслух:

– «План по медицинскому ликбезу в поселке Таёжный». Вы все-таки это сделали?

Я кивнула. Главврач открыла папку, бегло просмотрела несколько страниц и стала читать более внимательно. Минуты тянулись мучительно медленно. На стене навязчиво тикали ходики. Я ждала, от волнения теребя пуговицу халата. Мне не терпелось услышать слова похвалы – не для того, чтобы возвыситься в глазах начальства, а потому, что я действительно хотела реализовать план, который составила.

Наконец Фаина Кузьминична отложила папку. Она сняла очки, потерла глаза, вернула очки на место и сказала:

– Мы беседовали в четверг, меньше недели назад. Когда вы успели это написать?

– В выходные, товарищ главврач.

– Я думала, у вас с этим делом возникнут трудности.

– Я тоже так думала. А всего-то и нужно было – взглянуть на проблему под другим углом. Не как на навязанное поручение, а как на реальную возможность принести людям пользу.

Фаина Кузьминична смотрела теперь совсем по-другому, чем вначале, всем своим видом побуждая меня продолжать; моя неуверенность сменилась воодушевлением, и я принялась торопливо излагать накопившиеся мысли.

– Для начала нужно написать методичку. Не для врачей, а для пациентов, поэтому материал должен быть изложен доступным языком. Потом, конечно, ее нужно издать. Не очень большим тиражом, допустим, по одной штуке на тридцать взрослых жителей. Эти методички мы распространим по всему поселку, прежде всего – в леспромхозе и в амбулатории. Затем организуем выездные выступления агитбригады, состоящей из терапевта и профильных специалистов, которые будут меняться в зависимости от вида деятельности того или иного предприятия, а также с учетом возраста, пола и профессиональных заболеваний работников. Для пенсионеров устроим лекции в Доме культуры. Врачи агитбригады будут рассказывать о симптомах, методах лечения и последствиях различных болезней, демонстрировать слайды, приводить статистики по успешной профилактике заболеваний на примерах таких городов, как Красноярск, Москва, Ленинград… Необходимую информацию можно найти в библиотеке – если не в местной, то в Богучанах. Кстати, почему бы не привлечь специалистов из Богучанской ЦРБ? Наверняка они, узнав о нашем начинании, захотят присоединиться. План, конечно, требует доработки. Это скорее набросок, чтобы вы, товарищ главврач, могли высказать свое мнение, указать на ошибки, внести исправления…

Фаина Кузьминична молчала, словно ждала продолжения, и я неловко закончила:

– Вот, это всё.

– Что ж, Зоя Евгеньевна… – Главврач покачала головой с таким видом, словно собиралась хорошенько меня отругать. – Признаться, не ожидала. Вы меня удивили. И поставили в затруднительное положение.

– Почему в затруднительное?

– Я совершенно не понимаю, каким образом можно доработать ваш план. И надо ли его вообще дорабатывать.

Я неуверенно улыбнулась, не до конца сознавая смысл ее слов. Фаина Кузьминична улыбнулась в ответ, и ее теплая, искренняя улыбка убедила меня в том, что она не шутит, что ей действительно понравилась моя работа и она мною довольна.

– Ох, как я рада! – воскликнула я. – Я так боялась, что вы раскритикуете мой план.

– А вы не очень-то жалуете критику. Да, Зоя Евгеньевна, не все, конечно, гладко в вашей повседневной работе, есть шероховатости. Но у кого их нет? Главное – учиться на своих ошибках, прислушиваться к мнению более опытных коллег и уметь работать в коллективе, а вы именно так с недавних пор и поступаете, чем очень меня радуете. А теперь еще вот это. – Фаина Кузьминична постучала ладонью по папке. – Этот план – не формальный ответ на, как вы выразились, навязанное поручение, а детально проработанная инструкция, которую хоть завтра можно начать реализовывать. Разумеется, будут трудности, прежде всего – с печатью будущей методички, но, когда она будет написана, я отвезу сброшюрованный экземпляр в районный здравотдел и добьюсь выделения средств на тиражирование. Это дело – важное и нужное, ведь речь идет о сохранении здоровья граждан. Потом, конечно, формирование агитбригады. С этим тоже не так просто, я не могу обязать сотрудников, это дело добровольное, как говорится, дело совести. Придется вам использовать свое красноречие, поговорить с коллегами, убедить их, доказать собственным примером… Готовьтесь встретить препятствия и со стороны тех, кому вы хотите принести пользу. Руководство леспромхоза начнет артачиться: мы-де людей своими лекциями от выполнения плана отвлекаем. Да и населению поселка не очень-то приятно слушать про разные заболевания, им хватает того, что у них свои болячки имеются. Не на аркане же их в актовый зал затаскивать. Да, будут трудности, но без них и борьба не борьба, и конечный результат не так приятен. Важно не опускать руки, не сдаваться. На мою поддержку, Зоя Евгеньевна, вы безусловно можете рассчитывать, если вам станут чинить препятствия, ссылайтесь на меня. Когда поймут, что за вами стоит главврач стационара и что ваши действия суть мои действия, препятствий поубавится.

– Спасибо, Фаина Кузьминична!

– Так что же, вы напишете методичку?

– Напишу.

– У вас есть опыт?

– Только в соавторстве по одному медицинскому пособию. Но я уже набросала план и понимаю, о чем надо писать и какими словами.

– Хорошо. Сколько времени у вас уйдет на подготовку чернового варианта?

– Недели две.

– Так мало? – Главврач с сомнением покачала головой. – Как же вы успеете? У вас ведь, помимо работы, и личная жизнь имеется.

– Нет, – я покраснела, – имеется только работа.

– Да? – Фаина Кузьминична посмотрела на меня так, словно хотела поговорить на эту тему, но передумала. – Что ж, две недели – это очень хорошо. Нам важно успеть до зимних холодов. Декабрьские морозы могут существенно ограничить передвижение агитбригады по окрестностям, да и сезонные вирусные заболевания, пик которых придется как раз на начало зимы, обеспечат наших докторов, особенно терапевтов, серьезной нагрузкой.

– Я понимаю.

– Для работы со статистикой вам понадобится свободный день для поездки в Богучаны. Только идите не в библиотеку, а в больничный архив. Там собраны отчеты о профилактике и лечении заболеваний, характерных для данной местности, начиная, кажется, с 1959 года. Я напишу записку архивариусу, Тамаре Львовне Ильченко. Она предоставит вам доступ к материалам.

– Вы правы. Я не подумала про больничный архив, а ведь это – основной источник информации.

– Завтра у вас нет приема в амбулатории. От работы в стационаре я вас освобождаю. Утром скорая везет в Богучанскую больницу пациента на обследование, кстати, по вашему профилю. Отпроситесь у Беллы Моисеевны. Сошлитесь на мое распоряжение отправить вас в качестве сопровождающей. Истинную причину не называйте. Помните, мы договорились пока держать нашу задумку в секрете.

Забрав записку к архивариусу, я отправилась домой.

Главврач осталась работать. Когда я уходила, перед ней высилась стопка неподписанных документов. Я в очередной раз поразилась ее работоспособности и готовности всю себя отдавать делу, которому она служила. У Фаины Кузьминичны, как и у меня, не было личной жизни, но зато (и в этом между нами было главное отличие) у нее имелась большая семья: ее стационар.

Я и завидовала ей, и сочувствовала. Такую самоотверженность можно встретить лишь у представителей старой школы, особенно среди врачей, прошедших войну. В том, что у Фаины Кузьминичны не сложилась личная жизнь, наверняка имелась причина. Я не верила, что она осталась незамужней и бездетной лишь по воле случая. Узнав ее получше, я пришла к выводу, что за ее одиночеством стоял осознанный выбор, который она сделала в пользу работы, чтобы семья не могла послужить помехой к достижению главной цели ее жизни: служению пациентам.

Когда я вошла в общежитие, была половина девятого вечера. Обычно к этому времени жильцы переставали ходить по этажам и водворялись в своих комнатах. Верхний свет выключался, горели только дежурные светильники и лампа на конторке комендантши.

Однако сегодня в вестибюле наблюдалось необычное оживление. Он был ярко освещен, по нему перемещались возбужденные люди. Я заметила Денисова и Вахидова, проследовавших из левого крыла в сторону кухни. Денисов тащил стремянку, Вахидов – ящик с инструментами. Оттуда слышались голоса и шум, словно кто-то двигал мебель.

– Что случилось? – спросила я у пробегавшей мимо медсестры Тани, которая держала в руке швабру. – На кухне потоп? Трубу прорвало?

– Какой потоп! Лучше! – махнув свободной рукой, Таня умчалась.

В этот момент я увидела Нану, которая спускалась по лестнице со стопкой скатертей, перекинутых через руку.

– Ты где была? – накинулась она на меня. – Мы из-за тебя с ног сбились, а ты ходишь неизвестно где.

– Почему из-за меня?

– А кто комендантше выволочку устроил, когда Рита ошпарилась?

– Ничего не понимаю.

– Идем, сама увидишь.

Возле кухни и примыкавшей к ней подсобки собралось чуть ли не все общежитие. Протиснувшись сквозь толпу зевак, я застыла на пороге, не веря глазам.

Подсобка, прежде забитая всевозможным хламом, преобразилась до неузнаваемости. Всю сломанную мебель, ящики, хозяйственные мешки и мусор вынесли. Пол отмыли, на голую лампочку надели абажур, по стенам развесили репродукции. По периметру комнаты расставили пять свежеструганых деревянных столов и табуретки: по четыре к каждому столу. Слева от входа, у двери, стоял еще один стол, покрытый клеенкой, на котором разместились хлебница, солонка, перечница, стаканчик с бумажными салфетками и графин с водой.

Денисов, балансируя на стремянке, прикреплял к дальней стене карниз с фиолетовыми шторами. Имитация окна, поняла я, и восхитилась чьей-то задумке: с задернутыми занавесками, пусть за ними и нет окошка, ужинать гораздо приятнее.

Вахидов вкручивал в просверленные отверстия крючки для полотенец, сложенных стопкой на табурете. Хирург Прилучко, стоя на полу на коленях, маскировал дыру в линолеуме аккуратной заплаткой, вырезанной из куска такого же цвета.

Мартынюк отсутствовал, хотя его помощь товарищам явно не помешала бы. Меня его отсутствие, с одной стороны, разозлило, а с другой – обрадовало.

Я по-прежнему избегала общения с ним, особенно после субботней прогулки. За эти четыре дня мы умудрились ни разу не столкнуться ни в стационаре, ни в общежитии, но это, разумеется, было лишь вопросом времени.

Нана тем временем застелила столы скатертями разных цветов, что придало столовой еще более нарядный вид.

– Нужно вазы для цветов раздобыть, – посоветовал кто-то из женщин.

– Вот еще! – возразили ей. – Вазы лишнее место на столах займут, куда тарелки ставить?

– Да и цветов уже не найдешь, разве что гербарии, – со смехом добавил Прилучко.

– На рынке продают гладиолусы и поздние георгины, – раздался позади меня знакомый голос. – А вместо ваз можно использовать глиняные кувшинчики из универмага. Поставим их не на всех столах, а только на двух. И красиво, и мешать не будут.

Я обернулась и увидела Клавдию Прокопьевну. Вначале я не поняла, что с ней не так, а потом сообразила: она улыбалась. Впервые со дня нашего знакомства. Облик комендантши разительно изменился, а всего-то нужно было – добавить улыбку на вечно хмурое лицо с опущенными книзу уголками недовольно поджатых губ.

– Клавдия Прокопьевна! – воскликнула я. – Спасибо, спасибо вам.

– Это вам спасибо, Зоя Евгеньевна! Вон ребята не дадут соврать, – комендантша кивнула на Вахидова, и тот с серьезным видом кивнул в ответ. – Если бы не ваша… гм… настойчивость, дело бы нескоро с места сдвинулось.

– Когда же вы успели? Утром, когда я на работу уходила, ничего не предвещало…

– Да как-то спонтанно вышло. Рустам и Савелий с утренней смены пришли, а я им говорю: давайте, ребята, порядок в подсобке наведем, мне скоро в стационар ложиться, хочу успеть. Пока они хлам на помойку выносили, я сходила в мастерскую леспромхоза, там мебель делают из некондиционных досок. Оформила столы и табуретки и попросила мебель доставить, а тут как раз Денисов с работы пришел, помог разгрузить. Ну а дальше женщины подключились. Марафет навели, скатерти собрали, у кого какая лишняя нашлась. Вроде неплохо получилось.

– Замечательно получилось. Замечательно! – Я схватила руку комендантши и пылко потрясла. – Поздравляю. И шторы отлично смотрятся! Чья это идея с ложным окном?

– Моя, – призналась Клавдия Прокопьевна. – Я ведь раньше оформителем в Доме пионеров работала, когда в Красноярске жила.

– Готово! – Игнат Денисов соскочил со стремянки и с довольным видом оглядел результат своих трудов. – Рустам, заканчивай скорее. Что ты с каждым крючочком возишься?

– Надо, чтоб надежно было, – серьезно ответил Вахидов и подергал крючок. – Чтобы не выпадали, иначе полотенца на полу будут валяться.

– Девчата, хорошо бы что-то вроде новоселья устроить, – предложил Савелий Прилучко, вытирая руки ветошью. – Пирогов, что ли, напечь с брусникой, вы по этой части мастерицы. А мы с ребятами шампанское организуем.

– Организуем. Факт! – подтвердил Денисов.

– Вы не против, Клавдия Прокопьевна? – спросил Вахидов.

Стало тихо. Все ждали, что ответит комендантша. В ее власти было разрешать или запрещать массовые общежитские мероприятия. Даже для празднования Нового года формально требовалось ее обязательное разрешение.

– Как насчет ближайшей субботы? – предложила Клавдия Прокопьевна.

Тут же посыпались предложения:

– С вечера пятницы тесто на пироги поставим, в субботу рано утром в лес за брусникой сходим, до двенадцати вернемся с полными лукошками.

– Еще можно пирожки с капустой испечь.

– А я морс в большой кастрюле наварю, для непьющих.

– Раз уж такое дело, я мясо на всю компанию пожарю! – заявил Вахидов.

– Да брось, Рустам, это лишнее, – возразил Денисов. – У тебя скоро день рождения, тогда и угостишь всех мясом.

– Во-первых, не скоро, а через две с лишним недели. А во-вторых – не спорь, я так решил!

– Ну, раз восточный мужчина решил… – Денисов развел руками под дружный смех коллег.

Обсудив организационные вопросы, жильцы стали расходиться. Все ушли, а я осталась в подсобке, то есть теперь уже в столовой. Мне не верилось, что это произошло: вот так легко и быстро, буквально за один день.

Впрочем, нет. Не легко. Ценой Ритиного здоровья, ценой моих нервов и неочевидного, но явного разлада с Вахидовым. Словно в ответ на мои мысли, анестезиолог вошел в столовую и, увидев меня, удивленно спросил:

– А вы, Зоя, почему спать не идете?

– Захотелось осмыслить произошедшее в тишине, без посторонних.

– Мне тоже! – рассмеялся Вахидов.

Он прошелся по комнате, проводя рукой по всем поверхностям, которые встречались на его пути, остановился и посмотрел на меня восторженным взглядом:

– Все-таки мы молодцы. Точнее, вы молодец, Зоя. Честно говоря, вначале я был о вас не лучшего мнения.

– В самом деле? – Я натянуто улыбнулась.

Его слова подействовали на меня как холодный душ. Пока я решала, что лучше – обидеться или сделать вид, будто я восприняла их как шутку, Вахидов сел и кивнул на соседний табурет.

– Садитесь, Зоя. Поговорим. Извините, если мои слова вас задели, но я привык говорить друзьям то, что думаю, и у них есть такая же привилегия.

– Не думала, что вхожу в число ваших друзей.

– Возможно, я подобрал не совсем правильное слово. Да, формально мы просто коллеги, но все же, мне кажется, немного больше, чем коллеги.

Я удивленно вскинула брови. Заявление было неожиданным, если не сказать – провокационным. Проследив за выражением моего лица, Вахидов поспешно добавил:

– Я, конечно, не имел в виду ничего личного. Отношения не входят в мои планы. Что-то мне подсказывает, что и в ваши – тоже. Именно поэтому я так легко говорю с вами об этом.

Это был странный разговор, но, в отличие от вчерашнего разговора с Дедовым, он не вызывал желания встать и уйти. Во мне проснулось любопытство. Я догадывалась, что Вахидов пережил личную драму, которая до сих пор причиняла ему боль, и этот ореол тайны, витавший над ним, вызывал желание приоткрыть завесу. Я чувствовала, что Вахидов готов рассказать свою историю, и не хотела спугнуть его проявлением чрезмерного любопытства.

Я понимала, что в ответ мне, скорее всего, придется расплатиться собственной откровенностью, но была к этому готова. После признания, вынужденно сделанного Дедову, мои внутренние границы дозволенного претерпели серьезную трансформацию.

Однако прежде следовало прояснить то, что не давало мне покоя.

– Вы сказали, что были обо мне не лучшего мнения.

– Да, поначалу.

– Сколько же длилось это «поначалу», если я приехала в Таёжный месяц назад?

– Неужели прошло так мало времени? Мне казалось…

– Завтра будет ровно месяц.

– Тогда тем более удивительно, что вы смогли измениться за столь короткое время.

То же самое, только другими словами, сказала сегодня Фаина Кузьминична. Два таких разных человека – и одинаковое мнение. Это поневоле заставляло задуматься.

– Вы приехали сюда как избалованная девочка из большого города, не привыкшая к работе в коллективе и признающая только одно мнение – свое собственное.

– Неужели всё настолько плохо? – искренне огорчилась я.

– Увы. К счастью для вас, не все это поняли, иначе вы бы не смогли так быстро завести и подруг, и воздыхателей. Если у Игната хватило ума отступить, Игорь до сих пор на что-то надеется.

– Не понимаю на что! У Мартынюка есть девушка, и я не давала ему повода…

– Тише, Зоя. Опять вы горячитесь. Если хотите донести до человека информацию, делайте это с холодной головой и без эмоций. Чем тише речь, тем доходчивее слова.

– Да, Рустам, вы правы, но… Нет, не могу поверить, что вы нарисовали мой объективный портрет! Наверняка сгустили краски, признайтесь.

– Возможно, самую малость. – Вахидов улыбнулся, чтобы смягчить сказанное. – В любом случае, не принимайте мои слова близко к сердцу. Главное, что вы изменились. Конечно, не совсем, но за такой короткий срок это невозможно, да и не нужно… Я ведь и сам был не лучше, когда три года назад приехал из Москвы.

– А я думала, вы из Ташкента.

– Под Ташкентом живут мои сестры и многочисленная родня. Родители переехали в Москву, когда мы с братом были совсем маленькими. Обе сестры родились уже там, но замуж, по нашей традиции, их выдали на родину.

– То есть как – выдали? Хотите сказать, они не сами выбрали себе мужей?

– Разумеется, нет. Кто бы им позволил это сделать?

– Вы, конечно, шутите.

– Нисколько не шучу. При том что Гульнара и Асмира получили высшее образование, одна стала учительницей начальных классов, вторая – акушером-гинекологом, они с ранних лет знали, что выйдут замуж только за узбеков, и не за столичных. Им и профессии родители выбрали с таким расчетом, чтобы они могли работать на родине. Мой старший брат Сардор женился на узбечке, которую ему сосватали в Бухаре. Не удивляйтесь, Зоя. Моя семья очень консервативная. Именно это, в конечном итоге, привело меня в Таёжный.

– Расскажете? – осторожно спросила я.

Вахидов озадаченно потер переносицу.

– Я как-то не привык обсуждать с женщиной такие вопросы…

– Но мы же с вами друзья, а у друзей принято делиться личным.

– Прижали к стенке, да? – Он рассмеялся.

– Скорее, поймала на слове.

– Ну хорошо. Тем более моя история давно перестала быть секретом. Во всяком случае для тех, кто живет в общежитии. В общем…

– Подождите, Рустам. Как вы смотрите на то, чтобы выпить чаю? Я после работы не успела к себе подняться, сразу сюда пришла. Заодно обновим столовую раньше остальных.

– Признаться, я и сам об этом думал.

Поставив на кухне чайник, я достала из буфета дежурные кружки, отсыпала из чьего-то кулька немного заварки (с обязательным возвратом) и присела на табуретку, ожидая, пока чайник закипит. На контрасте со столовой кухня теперь выглядела еще непривлекательней, чем прежде: унылая, обшарпанная, темная. Я решила при случае обсудить с Клавдией Прокопьевной возможность улучшения быта в общежитии, прежде всего – преобразование кухни: замену мебели и ламп, остекление заколоченного фанерой окна, покраску стен, перестилку линолеума.

Разливая по кружкам чай, я была почти уверена, что вернусь в опустевшую столовую. Я бы не удивилась, если бы Вахидов ушел, передумав откровенничать с малознакомой женщиной. Однако анестезиолог сидел на прежнем месте.

– Я думала, вы уйдете.

– Не выпив чаю после трудов праведных? За кого вы меня принимаете?

Я рассмеялась. Мне неожиданно стало легко и хорошо. Хотя день выдался непростым, усталости я не чувствовала, испытывая радостный подъем от ощущения своей нужности, причастности к общему делу. Я подумала, как обрадуется Нина, когда приедет через три дня и узнает про столовую, и о вкусных пирогах, которые мы напечем в субботу.

Вахидов молчал, сосредоточенно дуя на горячий чай. Я его не торопила. Для себя я сразу решила, что воздержусь от вопросов и замечаний, просто буду слушать. Ведь это очень важно – чтобы тебя услышали, поняли и, если нужно, посочувствовали.

– После окончания мединститута в 1969 году я шесть лет проработал в одной из многопрофильных московских больниц, а потом перевелся в Склиф[12]. Мне исполнилось двадцать восемь. К этому времени мой брат, старше меня на два года, уже пять лет был женат, и у него родился третий ребенок. Отец не торопил меня с женитьбой, но я знал, что ташкентская родня уже нашла мне невесту в одной из узбекских деревень. Ждали, когда она достигнет совершеннолетия, чтобы привезти ее в Москву и устроить свадьбу. Звали ее Шохруз.

Мать показала мне ее фотографию. Вчерашняя школьница, в тюбетейке, со множеством косичек, в длинном платье – словом, такая, какой должна быть узбекская жена. Я не протестовал, но и радости особой не испытывал. Несмотря на то, что я вырос в консервативной семье и уважал обычаи предков, устройство брака родителями казалось мне пережитком прошлого. Но отец придерживался другого мнения, а его слово в нашей семье – закон. С Валей я познакомился за год до планируемого приезда Шохруз. Она работала в Склифе хирургической медсестрой. Между нами вспыхнуло чувство – настолько сильное, что вскоре даже один день без Вали стал для меня пыткой. В какой-то момент я стал мучиться угрызениями совести из-за того, что нарушил верность Шохруз, хотя женитьба на ней, незнакомой и чужой, фактически была мне навязана. Но хуже было другое. Чем дальше развивались наши с Валей отношения, тем отчетливее я понимал, что не смогу познакомить ее с родителями, ведь она была в разводе, к тому же атеистка. Отец не пустил бы ее даже на порог квартиры. А потом случилось то, что должно было случиться… Валя призналась, что ждет ребенка. В тот же день мы подали заявление в загс. Вечером, вернувшись с работы, я рассказал обо всем отцу. Ожидаемо разразился скандал. Если бы не брат, гостивший у нас в тот день, дело кончилось бы плохо. Сардор попытался успокоить отца, а мне дал знак, чтобы я немедленно уходил. Мама так и не решилась выйти из своей комнаты. Одеваясь в прихожей, я слышал, как она плачет за дверью спальни. Я попросил друга приютить меня на время. Валя жила в общежитии, она была иногородняя и ждала очереди на получение комнаты. Через несколько дней отец позвонил в ординаторскую, позвал меня к телефону и велел возвращаться домой. Я не посмел его ослушаться.

– Вы рассказываете ужасные вещи, Рустам, – не выдержала я. – Ужасные и… простите меня, неправдоподобные. Ваш отец – помощник шеф-повара в известном ресторане, он не мог вести себя как средневековый деспот.

– Я рассказываю, как было на самом деле. Какой смысл мне обманывать вас или приукрашивать свою историю? Вам трудно в это поверить, потому что мы принадлежим не только к разным религиям, но и к разным мирам. Я имею в виду воспитание, традиции…

– В Советском Союзе нет религии! – возмущенно перебила я. – Мы живем в светском государстве, граждане которого, достигнув совершеннолетия, вправе самостоятельно распоряжаться своей судьбой.

– Зоя, просто дослушайте до конца.

– Извините… Продолжайте.

– Отец потребовал разорвать отношения с Валей и готовиться к свадьбе с Шохруз. Когда я отказался, он пригрозил, что отлучит меня от семьи и использует свои связи в узбекской диаспоре, чтобы доставить Вале неприятности. Он не бросал слов на ветер. Валя могла лишиться работы, а то и московской прописки. Мать умоляла меня подчиниться. Она давила на то, что если я расторгну помолвку, то навлеку позор на нашу семью, а Шохруз никогда не выйдет замуж: за нее никто больше не посватается. Я знал, что мама права. Я видел, как она страдает, и это было тяжелее всего. Угрозы отца я еще мог игнорировать, но слезы матери – нет. Стыдно признаться, но в конце концов я пообещал отцу больше не видеться с Валей.

– Но она ждала ребенка! Вы решили бросить беременную невесту?

– В свое оправдание могу сказать, что Валя так и не узнала об этом решении, потому что просуществовало оно недолго. О моих семейных неприятностях она тоже не догадывалась.

– Что было дальше?

– Добившись своего, отец успокоился. Это дало мне небольшую передышку. День регистрации приближался, а я не мог собраться с духом и сообщить Вале, что свадьбы не будет. Я очень ее любил, к тому же она ждала ребенка. Нет, мы должны были пожениться. Но куда я приведу беременную жену? Общежитие мне не полагалось, поскольку у меня была московская прописка. В большой родительской квартире для нас с Шохруз была приготовлена комната.

– Но ваш брат, женившись, стал жить отдельно.

– Таков обычай. Младший сын остается при родителях, чтобы заботиться о них, когда они станут пожилыми. Он приводит в родительский дом жену, и там рождаются их дети.

– Понятно.

– Недели через две отец объявил за завтраком, что Шохруз в сопровождении своих и наших родственников – всего более шестидесяти человек – прилетает в Москву послезавтра. Они выкупили чуть не полсалона самолета и сняли номера в гостинице неподалеку от ресторана «Узбекистан», где должно было состояться свадебное торжество. Я спросил, почему так скоро, а не через пять месяцев, как запланировано. Отец не удостоил меня ответом – все и так было ясно. Я закончил завтрак и отправился на работу. В тот день у нас с Валей была общая смена. Я попросил ее сходить на отделение гинекологии и взять справку о беременности. Она удивилась, но справку принесла. Она по-прежнему ни о чем не догадывалась. На следующее утро, по окончании дежурства, я повез Валю в загс и упросил расписать нас по справке. После регистрации я усадил Валю на скамейку в парке, благо день для конца сентября выдался погожий, и всё ей рассказал.

– Как она отреагировала?

– Расплакалась. Я уговаривал ее успокоиться, уверял, что ничего страшного не произошло и что мои родители в конце концов ее примут. Наверное, когда семья начинается со лжи, ни к чему хорошему это не может привести. Когда Валя перестала плакать, я отвез ее в общежитие, а сам поехал домой. Вот так, Зоя, началась моя семейная жизнь. – Рустам снова помолчал. – Родителей дома не было, они уехали хлопотать о свадьбе. Я собрал вещи, оставил отцу записку, в которой всё объяснил, запер дверь и оставил ключи под ковриком. На моей сберкнижке скопилась приличная сумма. Мой друг через знакомых нашел комнату, которая сдавалась внаем, и в тот же вечер я перевез туда Валю. Дом стоял на окраине Москвы, до ближайшей станции метро – почти час на автобусе и столько же – до проспекта Мира, где находится Склиф. Хозяйка-алкоголичка, с сыном – инвалидом детства. Телефона в квартире не было. В комнате – только продавленный диван, стол и шкаф с отломанной дверцей. Но все же это было отдельное жилье, что, в моем понимании, перевешивало бытовые неудобства. Правда, как позже призналась Валя, даже спартанские условия общежития казались ей, в сравнении с той квартирой, утраченным раем. Мы договорились рассматривать эту комнату только как место для ночевки, пока не найдем вариант получше.

Я уговорил Валю оформить бюллетень в женской консультации, эта история сказалась на ней не только психологически, но и физически. Она вообще не очень хорошо переносила беременность. Ранний токсикоз, давление, упадок сил, потеря аппетита… В консультации ей назначили витамины, и я ставил ей уколы.

– Что было после того, как вы оставили отцу записку?

– Когда на следующее утро я приехал в Склиф, меня на проходной ждал брат. Он сказал, что отец вне себя от гнева, и посоветовал мне немедленно уехать. У Сардора был такой взволнованный вид и говорил он так горячо, что я, пообещав брату последовать его совету, пошел к заведующему отделением и попросил отпуск по семейным обстоятельствам, но ожидаемо получил отказ. График дежурств был расписан на месяц вперед, заменить меня было некем.

– И тогда вы просто уехали? Сбежали с Валей из Москвы?

Вахидов покачал головой.

– Нет. Я не мог подвести коллег. Кроме того, уволившись вот так, удаленно и постфактум, я поставил бы крест на дальнейшей карьере. Я понадеялся, что отец остынет и, по крайней мере, выслушает мои аргументы. Он не мог изменить то, что уже случилось. Но вышло по-другому. Отец приехал в Склиф, чуть ли не за руку вытащил меня из ординаторской и потребовал предъявить ему Валю. Я отказался. И тогда он…

– Что? – я напряженно подалась вперед.

– Ударил меня на глазах у коллег.

Я охнула, прижав ладонь к губам. Меня затопила волна сочувствия – не менее сильного, чем раздражение, которое я ощущала чуть ли не с первой минуты рассказа Вахидова.

– В тот день отец впервые поднял на меня руку. Даже когда я был ребенком, он никогда меня не бил – воздействовал только словами. Я не пытался сопротивляться или защищаться, настолько был потрясен случившимся. Воспользовавшись этим, отец попытался ударить меня снова, но коллеги его оттащили и заставили покинуть отделение, а меня отвели в ординаторскую и, по моей просьбе, оставили одного. Мне было так стыдно, что я просидел в ординаторской до самого вечера, пытаясь понять, что делать дальше. Мыслей совершенно не было. Я раньше не подозревал, что голова может быть настолько пустой.

– Но в итоге вы все же приняли решение.

– У меня не оказалось выбора. В Москве нам с Валей не было бы покоя. Брат вынужденно принял сторону отца, поэтому я не мог рассчитывать на его поддержку или обратиться за помощью в диаспору, поскольку нарушил главный закон: во всем повиноваться родительской воле. Нам действительно нужно было переехать в другой город. Но не в спешке, а завершив прежде свои дела. Это относилось не только ко мне, но и к Вале, которая была человеком даже более ответственным, чем я. Вначале мы хотели уехать в ее родной Норильск. Но мой друг, работавший в Министерстве металлургической промышленности, сказал, что Норильск – не лучшее место для рождения ребенка. Ранние смерти нескольких Валиных родственников и бывших одноклассников подтверждали его слова. Тогда мы с Валей подали запрос в бюро трудоустройства при Мосгорисполкоме, куда со всей страны стекалась информация о потребности в медперсонале. Нам предложили на выбор несколько мест. Краевая больница в Калмыкии, госпиталь для ветеранов в Тюмени, ЦРБ в Беломорске, была еще, кажется, больница в Черкесске… Я удивился, сколько в стране медицинских учреждений, где одновременно требуются анестезиолог и хирургическая медсестра.

– Почему вы выбрали Таёжный?

– Мы не выбирали. Мы тянули жребий. Написали города на бумажках, сложили в шапку, и Валя вытянула Таёжный.

– Не самый близкий путь для беременной женщины.

– Да, – мрачно кивнул Вахидов. – Лучше бы мы выбрали Беломорск и поехали поездом. К сожалению, я слишком поздно это понял.

– Что произошло?

– В самолете у Вали открылось кровотечение. Когда мы приземлились в Красноярске, на взлетно-посадочной полосе ее ждала скорая. Валю экстренно доставили в больницу, но сохранить беременность не смогли.

– Рустам, мне так жаль. Это…

– Не надо. Всё уже прошло. Как бы ужасно ни звучало, теперь я думаю, это к лучшему.

– Вы имеете в виду…

– Да. Что ребенок не родился. Иначе сейчас я или был бы отцом-одиночкой, или не знал, где находится мой сын и кто его воспитывает.

– Валя от вас ушла?

Вахидов кивнул.

– Надо отдать ей должное: она продержалась два с половиной года. И неоднократно пыталась убедить меня переехать в Красноярск. Однажды, в очередной раз услышав мое «нет», Валя прямо сказала, что уедет в любом случае, со мной или без меня. Но я, самонадеянный осел, подумал, что она это не всерьез.

– Ей настолько тут не нравилось?

– Вале было тесно в маленьком поселке, окруженном тайгой. Она уехала из Норильска, бросив первого мужа, за которого вышла замуж сразу после школы, потому что хотела жить в столице, со всеми ее возможностями, развлечениями, достопримечательностями… Валя прожила в Москве семь лет, прежде чем познакомилась со мной, и успела привыкнуть к тому, что может дать этот город человеку активному, любознательному, целеустремленному. Возможно, она оказалась не готова к тому, что, переехав в Таёжный, мы постоянно будем вместе – и на работе, и дома. Одно дело – многоэтажный многокорпусный Склиф, и совсем другое – наш стационар, с ежедневной работой бок о бок. Но в нашем переезде были и положительные моменты. Нам дали комнату в семейном общежитии, поставили в очередь на отдельную квартиру, положили неплохие зарплаты – конечно, более скромные, чем в Склифе, но ведь здесь и тратиться особо не на что: из развлечений только кино и танцы, ассортимент в магазинах ограничен, да вы и сами знаете. Если бы Валя родила, ребенок на первое время стал бы центром ее жизни, отвлек от ощущения добровольного заточения, которое она испытывала почти постоянно, а потом она или втянулась бы в местную жизнь, или мы уехали бы вместе…

– Почему вы не попытались снова завести ребенка?

– Мы пытались, но безуспешно. После обследования выяснилось, что после того выкидыша Валя не способна беременеть. Я думаю, это стало еще одной причиной, почему она решила уехать. Чтобы я мог жениться на женщине, способной родить мне детей. Она знала, как важно для меня, человека восточного, иметь сына, наследника.

– Для вас это действительно так важно?

– Конечно. Но я и мысли не допускал, чтобы расстаться с Валей. Я очень ее любил. Эх, да что говорить! – Вахидов яростно взъерошил волосы. – Я продолжаю ее любить и надеюсь, что она вернется.

Я писал ей, предлагал усыновить ребенка. Но в ответном письме она прислала документы на развод.

– И что вы сделали?

– Подписал согласие о заочном расторжении брака и отослал обратно.

– Но зачем? Если вы надеялись на ее возвращение…

– Зоя, вы же не думаете, что человека можно удержать штампом в паспорте?

Я подумала о Матвее и покачала головой:

– Нет. Конечно, нет.

– К тому же нас развели бы в любом случае, просто это заняло бы больше времени.

– И где Валя сейчас?

– Не поверите – в Ленинграде.

– Серьезно? Как все-таки тесен мир!

– Да, я тоже так подумал, когда узнал, откуда вы приехали.

– А ваши родители? Вы общаетесь? Я знаю, что родня присылает вам баранину к праздникам. Значит, они вас простили?

– Родители не знают о разводе. Со временем отец успокоился, даже написал несколько писем, но наши отношения безнадежно испорчены. Не думаю, что он когда-нибудь меня простит. Для него я – паршивая овца в стаде. Отщепенец, поставивший чувство к женщине превыше сыновнего долга. К счастью, есть Сардор, полностью оправдавший родительские надежды. Не будь Сардора, отец так или иначе заставил бы меня вернуться в Москву. А мясо мне присылают ташкентские родственники, которые не знают истинной причины моего переезда в Таёжный.

– Но им известно, что вы не женились на Шохруз.

– Разумеется, они знают, что свадьба не состоялась. Отец, дабы сохранить лицо и не рассориться с родней, телеграфировал в Ташкент, что меня срочно отправили в длительную и дальнюю командировку по линии Министерства обороны, поэтому свадьба не может состояться. Мой новый адрес явился убедительным доказательством. Учитывая, что Шохруз через несколько месяцев вышла замуж, версия отца оказалась правдоподобной и достаточной для расторжения помолвки. Вот, Зоя, такова моя история. Простите, что отнял у вас столько времени. Хотел покороче, но не получилось.

– Все в порядке, Рустам. Без подробностей ваша история не была бы такой исчерпывающей. Но что же вы?.. Как вы теперь?..

– А что теперь? – Вахидов, казалось, удивился моему вопросу. – Когда Валя уехала, я перебрался из семейного общежития сюда, и не жалею. Здесь гораздо тише, спокойнее. У меня отличные соседи: Игорь, Денис, Савелий… Да и стационар совсем рядом, через дорогу.

– Я не об этом. Вам нужно налаживать свою жизнь. Вы ведь знаете, что Валя не вернется. Как бы вы этого ни хотели.

Рустам пристально посмотрел на меня и, помолчав, спросил:

– А разве вы сами не зациклены на человеке, который разрушил вашу жизнь и из-за которого вы сюда переехали?

Вспыхнув, я резко спросила:

– Кто вам рассказал?

– Никто. Не думаю, что вы посвятили кого-то в свою историю. Возможно, знает Нина, но и в этом я не уверен. При всей своей внешней открытости вы весьма замкнутый человек.

– А если я скажу, что вы ошибаетесь и никакой истории нет?

– Тогда я отвечу, что вы лукавите.

– Даже если так, не ждите ответных откровений. Во всяком случае, не сегодня.

– Я и не жду. Тем более уже за полночь.

– Как – за полночь? – я взглянула на часы и вскочила. – Ох, Рустам, из-за вас я не высплюсь, а мне утром ехать в Богучаны! Надо быстренько тут прибрать.

– Идите, Зоя. Я вымою за нами чашки, это несложно. Все равно я еще не хочу спать.

– Хорошо. – Я направилась к двери. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Зоя.

– Рустам…

– Да?

– Спасибо, что рассказали. Для меня это очень важно.

В общежитии стояла тишина. Поднимаясь по лестнице, я поймала себя на мысли, что больше не испытываю ощущения, будто я задержалась в гостях у неприветливых хозяев.

Нет, общежитие не могло стать мне домом. Но и местом, в котором неприятно находиться, оно перестало быть. Возможно, это было связано с маленькой, но важной победой: открытием столовой. А возможно, причина заключалась в откровенном рассказе Вахидова.

Я поняла, что не одинока в своей попытке наладить новую жизнь на обломках прежней. Рядом есть люди (и наверняка не только Рустам), которые так же, как и я, продолжают двигаться вперед, как бы ни хотелось порой опустить руки и предаться отчаянию.

15

В девять часов утра я стояла во дворе приемного покоя, ожидая, пока медсестра терапевтического отделения сопроводит вниз пациента, направленного в Богучанскую ЦРБ для дополнительного обследования. Пациент был по неврологическому профилю, поэтому я сопровождала его, как и сказала Фаина Кузьминична. Это был законный повод отлучиться с отделения.

Во двор въехала скорая и остановилась у входа. Водитель вышел из машины, разминая в пальцах папиросу. Это был Бровкин, который встречал меня на станции в день приезда.

– Доброе утро, Иван Афанасьевич.

– А, доктор Завьялова! – Шофер узнал меня и заулыбался. – И вам здравствуйте.

– Как ваша «ласточка»? Летает так же быстро?

– А что ей сделается? – Бровкин заложил не прикуренную папиросу за ухо и похлопал рафик по капоту. – Мы с ней как ниточка с иголочкой, куда я – туда и она.

– Вы бы как-нибудь пришли ко мне на прием со своей ногой.

– Буду я у вас время отнимать! Сделать вы все равно ничего не сделаете, а мне и с такой ногой неплохо, машину водить не мешает – и ладно.

– И все же я бы вас посмотрела, Иван Афанасьевич. Много времени это не займет.

Разместив пациента в салоне, я устроилась рядом, на откидном сиденье. Шофер занял место в кабине, и рафик выехал со двора. В этот раз скорая могла не спешить. Но лично у меня времени было в обрез. Я должна была вернуться в стационар до конца рабочего дня, а перед этим не только разыскать в архиве ЦРБ статистику заболеваний разных лет, но и законспектировать ее. Для этого в моей сумке лежали толстая тетрадь, шариковая ручка и карандаш.

Пациент – сорокапятилетний работник леспромхоза Михаил Якимов – лежал на носилках и смотрел на замазанное белой краской оконное стекло, словно мог что-то разглядеть. Он избегал встречаться со мной взглядом и явно испытывал нравственные страдания. Я очень ему сочувствовала, но, следуя моральному кодексу врача, никак это не показывала.

Две недели назад я диагностировала у Якимова вторую стадию болезни Паркинсона. Диагноз основывался на характерных симптомах: тремор конечностей, неустойчивая походка, застывания, проблемы с речью. Удивляло другое: насколько ранним и стремительным оказалось заболевание.

Для болезни Паркинсона, считающейся недугом пожилых, характерно постепенное развитие; переход от одной стадии к другой занимает обычно несколько лет.

На первом визите Якимов сообщил, что первые проявления у него начались около трех лет назад. Появилась небольшая скованность в левой руке, но он не придал этому значения. Через некоторое время скованность усилилась. Когда к ней присоединилось дрожание пальцев, Якимов забеспокоился всерьез. Характер его работы требовал абсолютно здоровых рук. Он работал заготовщиком материалов для художественных изделий из дерева и бересты. Одно неверное движение ножом-косяком – и заготовку можно выбрасывать. Недуг заметили коллеги Якимова и посоветовали обратиться в леспромхозовский медпункт. Из медпункта его направили в амбулаторию при стационаре.

Мой предшественник, невропатолог Дегтярев, диагностировал у Якимова остеохондроз позвоночника и прописал физиотерапию и лечебную физкультуру. Когда болезнь затронула вторую руку, походка стала неустойчивой, а речь – невнятной, Дегтярев предположил, что Якимов перенес на ногах микроинсульт, и назначил уколы церебролизина, в данном случае абсолютно бесполезные. К симптомам присоединились бессонница, быстрая утомляемость, перепады настроения и дрожание челюсти, но даже тогда Дегтярев не догадался заглянуть в справочник неврологических патологий, хотя на этой стадии и без справочника должен был догадаться о диагнозе. Складывалось впечатление, что Дегтярев, будучи студентом, не посетил ни одной лекции по паркинсонизму, а когда готовился к экзамену, не дошел до соответствующего билета.

– Я ведь не поправлюсь, да? Эта хворь, которая меня одолела, она неизлечима.

Речь Якимова была тихой и невнятной, требовались усилия, чтобы его понять. Он смотрел на меня спокойным взглядом человека, смирившегося со своей участью.

Я напустила на себя бодрый вид и шутливо скомандовала:

– Отставить панику, Михаил Евсеевич! Что за мрачные мысли? Советская медицина творит чудеса и непременно поставит вас на ноги, нужно только немного…

– Не надо, доктор. Я знаю, что не выкарабкаюсь.

– Откуда такая уверенность?

– Прочел свой диагноз в карточке. А потом сходил в библиотеку и изучил вопрос.

– Вообще-то диагноз не окончательный. Вас поэтому и отправили в Богучаны, чтобы…

Якимов махнул рукой – хватит, мол, – и я осеклась на полуслове.

– Как Маша теперь станет справляться с Толиком и Павликом? – пробормотал он.

– Это ваши сыновья?

– Да. Они погодки, одному пять, другому шесть. Такие сорванцы! Никто для них не указ – ни мать, ни воспитатель в детском саду. Одного меня слушаются.

– Вернетесь из больницы и снова будете их воспитывать.

– Инвалидное кресло, потом койка, судно и пролежни – вот таким будет мое воспитание.

– Ну это вы уж чересчур мрачную картину нарисовали, Михаил Евсеевич.

– Скажете, мне удастся этого избежать?

– Не скажу, – честно признала я. – Но и накручивать себя раньше времени не нужно. Болезнь Паркинсона сейчас активно изучается не только нашими, но и зарубежными учеными. Проводятся исследования, пишутся научные статьи. Я уверена, что в ближайшее десятилетие будет разработан препарат, который позволит больным улучшить качество жизни и отсрочить инвалидность.

– Неизбежную инвалидность.

– Да, неизбежную. И этот факт вы, как мужчина, должны будете принять. Конечно, если диагноз подтвердится.

– Считайте, он уже подтвердился. Вы хороший врач, Зоя Евгеньевна. Честно говоря, вначале я вам не доверял. Думал, студентку вчерашнюю в стационар прислали.

– А теперь доверяете?

– Теперь доверяю, – почти сердито ответил Якимов. – И поэтому знаю, что вы правы.

– Все-таки определенные сомнения у меня остаются, я это отметила в медицинской карте.

– Какие сомнения? – Евсеев приподнялся на локте и устремил на меня пытливый взгляд.

– Во-первых, возраст. Вы очень молоды для этой болезни. Во-вторых, отправная точка. Если верить вашему анамнезу, она отсутствует.

– Что за отправная точка?

– Когда болезнь Паркинсона поражает не пожилого пациента, должна быть причина, послужившая спусковым механизмом. Чаще всего это травма головы. Но вы утверждаете, что сотрясений мозга не получали.

– Не получал… – задумчиво повторил Якимов, снова опускаясь на носилки.

Из-за непрозрачных стекол я не видела дороги, но по ухабам, на которых периодически подскакивала машина, понимала, что мы едем по грунтовке, проложенной через тайгу. До Богучан было около пятидесяти минут езды; половину пути мы уже проехали.

– Вспомнил! – воскликнул Якимов.

Прозвучало это как «повнил», но я поняла и спросила:

– Что вы вспомнили, Михаил Евсеевич?

– Была, была травма головы.

– Когда?

– Восемь лет назад. Мы тогда жили в Кемерово, только-только с Машей поженились. Как-то вечером я возвращался домой на попутке. Ливень как из ведра, дорога скользкая, а шофер то и дело зевает, я еще пошутил, мол, что же вы, товарищ водитель, не выспавшись за руль сели? Ну и дошутился… Помню визг тормозов, сильный удар и темноту в глазах. Очнулся в больнице, весь перебинтованный. Я не пристегнутый сидел, вылетел через лобовое стекло на проезжую часть. Хорошо, встречных машин не было… Лицо мне осколками посекло, один осколок в глазу застрял, врачи опасались, что я на этот глаз ослепну, но зрение вернулось.

– Если вы пробили головой стекло, сотрясение было сильным. – Я помолчала. – Вот и отправная точка.

– Ну а я что говорю! – почти радостно подтвердил Якимов.

– Хорошо, что вы вспомнили. – Я вынула из сумки медкарту и внесла пометки в раздел «Анамнез». – Это важно. Спасибо, Михаил Евсеевич.

– Память стала ни к черту. Скоро дни рождения жены и детей позабуду.

– Память нужно тренировать. Существуют различные методики, ну и медикаментозно, конечно, поддержим.

Остаток пути прошел в натянутом молчании. Я размышляла о том, что иногда ошибка врача может стать благом для пациента. В случае с Якимовым я бы очень хотела ошибиться, но рассказ об аварии практически не оставлял сомнениям шанса.

– Приехали! – возвестил Бровкин, заглушив мотор.

Я выбралась из салона и осмотрелась. Шофер не остановился в больничном дворе, а заехал на крытый пандус. Из раздвижных дверей приемного покоя появились два санитара с каталкой.

Якимова погрузили на каталку и завезли внутрь. Договорившись с Бровкиным, что он заедет за мной к пяти часам, я поспешила за санитарами, не очень хорошо понимая, каковы мои дальнейшие действия и когда я смогу приступить к заданию Фаины Кузьминичны.

В приемном покое скопилась очередь из поступивших по скорой, ждать пришлось около часа. Якимов нервничал и норовил слезть с каталки, я не позволяла. Он мог передвигаться сам, но правила для неврологических пациентов для всех одинаковы. Если бы Якимов случайно упал и травмировался, досталось бы и медперсоналу, и мне как сопровождающей.

Сдав Якимова дежурному врачу, я спросила, как разыскать больничный архив.

– Архив в административном крыле третьего корпуса. Выйдете из приемного покоя, заверните направо, спуститесь по лестнице на цокольный этаж, пройдите крытым переходом, поднимитесь на четвертый этаж, а там вас кто-нибудь направит.

Изрядно поплутав по довольно обширной, особенно в сравнении со стационаром, территории больницы, я разыскала корпус № 3, поднялась на последний этаж, еще немного поплутала, не встретив никого, кто мог бы меня «направить», и в конце скудно освещенного коридора увидела на двери искомую табличку.

За дверью обнаружился длинный темный, прохладный зал с рядами стеллажей, уставленных папками-скоросшивателями, которые были снабжены информационными разделителями.

– Кто там? – раздался голос из глубины зала.

Я удивилась. Вошла я совершенно бесшумно, дверь не скрипела, половицы – тоже. Тем не менее архивариус, появившаяся в проходе между стеллажами, каким-то образом узнала о моем приходе. Энергичная худощавая женщина лет шестидесяти, чем-то похожая на Фаину Кузьминичну, приблизилась к столу, на котором стояли ящички картотеки, и устремила на меня вопросительно-доброжелательный взгляд.

– Тамара Львовна? – на всякий случай уточнила я.

– Она самая.

– Зоя Завьялова, невропатолог Таёжинского стационара. Вот, это от товарища Тобольской.

Я протянула Тамаре Львовне записку, сложенную наподобие фронтового конверта. Она развернула ее, пробежала глазами и спросила:

– Значит, вы решили заняться сизифовым трудом?

– Почему сизифовым? – удивилась я. – Вы не верите в силу медицинского ликбеза?

– Ох, молодость, молодость… – архивариус покачала головой. – Главное, что в эти возможности верите вы. Фаина… то есть товарищ Тобольская просит оказать вам содействие. Я не могу отказать, тем более речь идет о таком важном и нужном деле. Идемте.

Она повела меня по узкому проходу в дальний конец зала, где у окна, заставленного цветочными горшками, была устроена зона отдыха, состоящая из низкого диванчика, стола и тумбочки с электрическим чайником.

– Плащ и сумку повесьте вон на ту вешалку. Будете чай?

– Нет, спасибо. Я бы хотела поскорее приступить к работе. У меня не так много времени. В пять часов за мной приедут.

– Вы хотите успеть за один день?

– Мне придется успеть.

– Вы еще более оптимистичны, чем я думала.

Архивариус удалилась вглубь зала, откуда немного погодя крикнула:

– Вам сначала более ранние или более поздние статистические выкладки?

– Более ранние.

Сев за стол, я открыла тетрадь, расписала ручку и вытерла влажные ладони и подол платья. Сердце колотилось в тревожном волнении.

Я стояла на пороге ответственного и важного дела – действительно важного, без всякой иронии, неуловимо прозвучавшей в голосе Тамары Львовны. Я не сомневалась, что предстоящая работа – вовсе не сизифов труд. Она поможет решить задачу, над которой бились многие медработники: убедить пациентов ответственно относиться к своему здоровью, не препятствовать, а помогать врачам, тем самым помогая себе. В конечном итоге это позволит повысить уровень медицинской грамотности каждого советского гражданина независимо от образования, профессии, возраста и места проживания.

Ответственность давила тяжким грузом; я сознавала, что, если не справлюсь, допущу ошибку, охладею, сойду с половины пути (да мало ли что еще!) – те, кто последуют за мной, передумают и остановятся.

Я отнюдь не была первопроходцем в деле ликбеза, подобные мероприятия не первый год проводились в разных регионах страны, но я хотела стать первой, кому удалось осуществить задуманное в данном конкретном районе.

Отсутствие свободного времени, как и опыта в написании медицинских пособий, расстраивало меня больше всего. Возможно, поэтому Фаина Кузьминична не спешила во всеуслышание заявлять о моем начинании: чтобы, в случае неудачи, не ставить под сомнение коллег мое право находиться среди них, не подвергать меня насмешкам или снисходительному отношению. На первый взгляд это решение было продиктовано тактичностью, но оно, возможно, говорило и о том, что главврач сомневается в моих возможностях.

Мои размышления были прерваны появлением Тамары Львовны, которая несла стопку картонных папок – такую высокую, что она доходила ей до подбородка. Я вскочила с намерением помочь, но она остановила меня резким «Не надо!».

Дойдя до стола, архивариус ловким движением фокусника переместила на него свою ношу и укоризненно сказала:

– Давайте каждый будет заниматься своим делом.

– Извините… – пробормотала я, растерянно глядя на высившуюся передо мной груду.

– Это статистика обращений за медпомощью жителей Богучан и окрестных населенных пунктов за период с 1958 по 1965 год. Сезонные эпидемии, производственные травмы, несчастные случаи, рецидивы хронических заболеваний, осложненные роды…

– Здесь только за семь лет?

– Да. Записи велись от руки, чернилами. Вам придется потрудиться, чтобы разобрать написанное. Надеюсь, у вас хорошее зрение.

– А оставшиеся пятнадцать лет… там много?

– Достаточно. Потому я и удивилась, узнав, что вы отвели на работу с архивом всего один день.

– Теперь я понимаю, что мне придется сюда вернуться. И, скорее всего, не один раз.

– Мудрое решение. Ну, не буду вам мешать. Я должна привести в порядок картотеку. Если захотите подкрепиться, чайник и тумбочка в вашем распоряжении.

С этими словами Тамара Львовна удалилась, а я засела за работу.

К тому времени, когда на больничный двор, словно вестник долгожданной свободы, влетела «ласточка», я ощущала себя так, словно по мне проехался паровой каток.

За семь часов я только один раз встала из-за стола, чтобы сходить в туалет, и еще один раз прервалась на несколько минут, чтобы выпить стакан чаю с печеньем. Глаза слезились и болели, на среднем пальце правой руки вздулась мозоль, плечи и спину сводило от усталости.

Но результат того стоил. Тетрадь была исписана от первой до последней страницы, и я едва сдерживала ликующую радость от осознания того, сколько полезной информации мне удалось найти, а ведь это было только начало.

Сев в машину, я почти мгновенно провалилась в сон, поэтому не смогла увидеть Богучаны, хотя Бровкин, когда мы прощались утром, обещал устроить для меня ознакомительную экскурсию по поселку. Он разбудил меня во дворе стационара и, добродушно посмеиваясь, сказал, что я проспала все самое интересное, на что я ответила, что самое интересное находится в моей сумке.

– Что ж, Зоя Евгеньевна, у каждого свои приоритеты. Но в следующий раз все же постарайтесь продержаться до Таёжного, не засыпайте. Обещаете?

Я пообещала и отправилась докладывать Фаине Кузьминичне о проделанной работе.

16

– Зойка!

– Нина!

Мы обнялись и расцеловались. Отстранив от себя Нину, я оглядела ее и восхитилась:

– Как ты похорошела!

Нина довольно рассмеялась:

– Это из-за загара.

Она действительно загорела и от этого казалась более стройной, а может, и в самом деле похудела. Выгоревшие на солнце волосы были подстрижены и достигали середины лопаток. Сложно было воспринимать Нину без привычной «халы», прибавлявшей ей несколько лет.

– И не жаль тебе волос?

– Нисколечко! Они мне ужасно надоели.

– Будешь завтракать? Я бутерброды сделала.

– Я не хочу есть. Только чаю выпью.

Была половина шестого утра, но я поднялась еще раньше. Во-первых, чтобы встретить Нину, а во-вторых, спать мне совершенно не хотелось. Я полночи проворочалась в постели, составляя в уме план дальнейшей работы, потом ненадолго отключилась, а едва забрезжил рассвет, проснулась с мыслью: «Сейчас ведь Нина приедет!».

Я налила Нине чаю и спросила, как прошел ее отпуск.

– Отпуск как отпуск, ничего особенного. Ох, как же спать охота! В поезде сосед храпел как медведь, думала, прибью его, честное слово.

Отпив пару глотков из чашки, Нина улеглась на мою кровать, зевнула и прикрыла глаза.

– Эй, не засыпай! Потерпи до своей комнаты.

– Постараюсь, но не обещаю. Расскажи, что тут у вас новенького?

Хотя вопрос был простым, я не сразу нашлась с ответом. О чем ей рассказать? О вчерашней поездке в Богучаны? Нельзя. О том, что завтра я иду в кино с Дедовым? Тоже нельзя. О том, что мне удалось наладить отношения с комендантшей? Нина сочтет это сомнительным достижением.

– У нас же теперь столовая есть! – вспомнив, обрадованно сообщила я.

– Какая столовая? – сонно пробормотала Нина.

– Как это – какая? Та самая, вместо подсобки.

– Серьезно? – Нина села и уставилась на меня удивленно-недоверчивым взглядом. – Неужели Клаву турнули и вместо нее прислали нормальную комендантшу?

– На самом деле Клава тоже нормальная. Просто к ней подход нужен.

Я рассказала о происшествии с Ритой и о том, что комендантша, испытывая угрызения совести, решила удовлетворить давнюю просьбу жильцов и оборудовать столовую.

– Клава – и угрызения совести? – хмыкнула Нина. – Это что-то новое. И кто же ей помог их испытать?

– Неважно. Главное, теперь не нужно бегать по лестнице с кастрюлями и сковородками. Ты эту подсобку просто не узнаешь. Кстати, мы сегодня новоселье празднуем.

– Новый врач заселился?

– Нет, новоселье в столовой. Медсестры брусники соберут, Оля с вечера тесто на пироги поставила. Мужчины шампанское принесут.

– Так вам Клава и разрешила шампанское коллективно распивать, как же.

– Не только разрешила, но и компанию нам составит.

– Ну не может человек так резко измениться! – возмутилась Нина. – Тут явно не обошлось без участия доброй феи.

Взяв бутерброд с колбасой, которую весьма кстати выбросили накануне в продмаге, я задумчиво сказала:

– Давненько я не завтракала в такую рань…

– А ты тоже изменилась, Зоя, – заметила Нина, пристально взглянув на меня. – У тебя что-то произошло. Я имею в виду, в личном плане.

– Как и у тебя. – Я выдержала ее взгляд. – Но ты тоже не спешишь делиться.

Нина опустила глаза и принялась водить пальцем по узору на покрывале. Меня охватило нехорошее предчувствие. Вздохнув, она пробормотала:

– Ладно, все равно рассказать придется. В общем… Я, наверное, вернусь в Ставрополь.

Я недоверчиво уточнила:

– Ты имеешь в виду, насовсем?

Нина с покаянным видом кивнула.

– Твои родители нуждаются в постоянном уходе? Они болеют, да?

– Родители в порядке. То есть они, конечно, прихварывают, но дело не в них.

– А в ком? Или в чем?

На этот раз Нина молчала так долго, что я решила, будто она передумала рассказывать. Это было ее право. Вытягивать из нее правду я не собиралась.

Фактически наш срок знакомства составлял всего две недели, и за такое короткое время мы, разумеется, не могли стать задушевными подругами. И хотя меня распирало любопытство, что же такое произошло за время ее отпуска, раз она приняла решение вернуться в родной город, я ничем не выдала своего нетерпения. Не исключено, что именно моя сдержанность (которую Нина могла принять за отстраненность) подстегнула ее к откровенности.

– В день твоего приезда ты спросила, почему я уехала из Ставрополя. Тогда я не была готова рассказывать о своей личной жизни – как и ты о своей. Но причина переезда у нас общая: несчастливая любовь. Только ты уезжала от бывшего мужа, а я – от женатого любовника.

– Что? – Я выпрямилась. – И там тоже?

– Попахивает нездоровой тенденцией, да? – невесело усмехнулась Нина. – Получается, мы с тобой по разные стороны баррикад. Ты – из тех, кого обманывают мужья, я – из тех, с кем они обманывают жен.

– Откуда ты знаешь?

С самого первого дня приезда в Таёжный я ни с кем не обсуждала причину своего развода, за исключением Дедова, но он не был похож на человека, который афиширует подробности приватной беседы с понравившейся ему женщиной.

– Откуда ты знаешь? – с нажимом повторила я.

– О чем? – Нина недоуменно нахмурилась.

Если она притворялась, у нее отлично получалось.

– О том, что муж мне изменял.

– Я… я не знаю… – растерянно пробормотала Нина.

– Ты сказала, я из тех, кого обманывают мужья.

– Это просто фигура речи. В том смысле, что такие, как ты, не встречаются с женатыми, а такие, как я… Ох! – Нина прижала ладонь к губам; ее глаза виновато забегали. – Ты же мне ничего не рассказывала!

Я думала, вы просто развелись.

– Ну да, вот так просто взяли и развелись, без причины.

– Да ты даже не сразу сказала, что была замужем!

– Ладно, ты действительно не могла знать.

– Представляю, как ты должна меня ненавидеть. А я, дура, тебя еще с Колей познакомила.

– Перестань. Каждый устраивает свою жизнь как может. У меня свои способы, у тебя – свои. И я вовсе не уверена, что мои способы лучше, учитывая, что я в разводе.

– Значит, твой бывший муж…

– Нина, давай не будем мешать всё в одну кучу. Сейчас мы говорим о тебе, а не обо мне.

– Ну хорошо. Так мне продолжать? Или с тебя довольно?

– Продолжай. Ты и рассказать-то толком ничего не успела.

– Да там все просто, до банальности. Встретились, полюбили. Точнее, я полюбила. А он… – Нина махнула рукой. – Только время со мной проводил. Я знала, что он женат, но меня это не остановило. Как говорится, страсть затмила разум. И я ведь не малолеткой была, двадцать шесть – это уже немало. Романы у меня и раньше случались, но несерьезные, больше для физиологии, чем для души. А тут… Сама не знаю, что я в нем нашла. Внешность самая обычная. Профессия тоже заурядная: инженер по технике безопасности на судостроительном заводе. Старше меня на двенадцать лет, в анамнезе краткосрочный студенческий брак и брак текущий, в котором есть дочь семи лет. Вначале я еще пыталась трезво мыслить, убеждала себя, что нужно прекратить, да и мать изводила нравоучениями, она старой закалки, еще до революции родилась, да не где-нибудь, а в казачьей станице. В общем, боролась я с собой, но недолго. Поняла, что не смогу с ним расстаться, если только он первый на это не пойдет. А зачем ему меня бросать? У меня комната своя в коммуналке, от бабки досталась. Он, когда ему удобно, приходил, когда хотел – уходил. Полгода мы в любовь играли.

– А потом любовь закончилась?

– А потом я залетела.

Перед моим мысленным взглядом возникло лицо Матвея, растерянное и раздраженное, словно это я была виновата в том, что его любовница ждет ребенка.

Нахлынули прежние чувства, заставившие меня уехать из Ленинграда: обида, растерянность, злость. Чтобы не выплеснуть их на Нину, я несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, после чего, тщательно контролируя выражение лица и голос, произнесла:

– Дай угадаю. Ты сообщила ему новость, но он ей не обрадовался.

– Скорее оказался не готов поменять одну семью на другую.

– А ты?

– А я оказалась не готова к роли матери-одиночки. И сделала аборт.

Любовница Матвея тоже могла сделать аборт, и тогда он, возможно, остался бы со мной. Отец намекал на такой вариант, но я и слушать не захотела. Даже когда мой брак рухнул, я продолжала действовать в интересах мужа, который внезапно понял, что хочет стать отцом, и не важно, которая из двух женщин родит ему ребенка. Галя просто оказалась проворнее меня.

Я заставила себя сосредоточиться на рассказе Нины.

– За четыре года работы в женской консультации я выдала не одну сотню направлений на аборты. А тут самой пришлось отправиться в ту же больницу, куда я своих пациенток отправляла. Ощущения, прямо скажу, не из приятных. Ко мне, как к «своей», еще гуманно отнеслись, обезболили, но все равно натерпелась…

– И теперь ты не можешь иметь детей?

– Могу. Наверное. – Нина хмыкнула. – Я после того раза не проверяла. Не очень-то хочется.

– А почему ты уехала из Ставрополя? Чтобы больше с ним не видеться?

– И поэтому тоже. Город небольшой, все постоянно друг с другом сталкиваются. А еще… Тошно мне стало. Захотелось уехать, неважно куда, лишь бы от тех мест подальше. Изменить свою жизнь, начать сначала. И от матери наконец отвязаться, а то она бы меня, чего доброго, допилила до смерти. Отправила всюду запрос на потребность в акушере-гинекологе и из всех предложенных вариантов выбрала Сибирь, потому что прежде никогда здесь не была.

– И первое, что ты сделала на новом месте, – связалась с женатым.

– Неправда! – Нина вспыхнула. – Я приехала два года назад, а с Колей мы только с апреля встречаемся. К тому же ничего серьезного между нами нет.

И не будет, теперь уже точно.

– Только не говори, что ты решила вернуться в Ставрополь из-за своего бывшего.

– Из-за него, – со вздохом подтвердила Нина. – Мы встретились через пару дней после моего приезда. Честное слово, случайно столкнулись на площади Ленина. Я даже мороженое уронила от неожиданности. Не то чтобы я не была готова к этой встрече, просто не думала, что это произойдет так быстро. Вообще я надеялась, что Федя тоже куда-то уехал…

Я скептически хмыкнула. Очевидно, что Нина ждала встречи с Федей, пусть и неосознанно.

– В общем, слово за слово… Оказалось, Федя развелся. Еще в том году. И искал себе пару.

– И нашел он тебя. На площади Ленина. Как романтично.

– Да, нашел! Все это время он продолжал меня любить. Поэтому и с женой жить не смог.

– Это он тебе сказал?

– А почему, собственно, я не должна ему верить? – вскинулась Нина.

– Ну хорошо. – Я решила притормозить, чтобы не накалять атмосферу. – Что было дальше?

– Мы посидели в кафе, поговорили, а потом уже не просто поговорили… – Нина покраснела. – В общем, мы решили сойтись.

– Пожениться?

– Вначале просто сойтись, – уклончиво ответила она. – Притереться друг к другу, а потом…

– Ты ведь понимаешь, что никакого «потом» не будет?

– Это зависит от меня.

– Вряд ли. Впрочем, если ты твердо намерена вернуться в Ставрополь…

Я пожала плечами, как бы говоря: какой смысл об этом говорить, если все уже решено?

– В том-то и дело, что я еще не решила окончательно.

– Почему?

– Я не уверена, что поступаю правильно.

– Ты его любишь? – прямо спросила я.

– Люблю, но…

– Истинная любовь не приемлет «но».

– А ты, оказывается, философ! – Нина натянуто рассмеялась.

– Чего ты боишься? Что тебя осудят родители? Что ты не найдешь там работу?

– Родителям до меня нет дела. Они теперь боятся немощи и смерти, а не того, что их дочь ввяжется в очередные сомнительные отношения. Без работы я точно не останусь. Если не в консультации, то в больничной гинекологии или в роддоме место найдется. Нет, – задумчиво проговорила Нина, – я боюсь, что у нас снова ничего не выйдет.

– Нельзя дважды войти в одну и ту же реку…

– Я же говорю, ты философ!

– Это не я, а Гераклит.

– Кто-кто?

– Неважно.

Я поднялась, подошла к окну и выглянула на улицу, чтобы посмотреть, какой ожидается день. Вчера шел дождь, но сейчас небо было чистым. Я приоткрыла створку и высунула наружу руку, проверяя температуру. Было по-утреннему свежо, но безветренно. Не хотелось проводить погожий день в четырех стенах, но после завтрака я планировала засесть за методичку, а потом помочь Нане, Оле и остальным с приготовлением праздничного ужина.

– Так что мне делать? – спросила Нина. – Вернуться в Ставрополь? Или остаться здесь?

– Тебе решать.

– Легко сказать! Я всю дорогу об этом думала, но так ничего и не решила.

– Не торопись. Тебя никто не подгоняет.

– Я пообещала Феде, что позвоню ему завтра.

– Позвони, раз обещала. Скажи, что добралась благополучно.

– А остальное?

Я помолчала, обдумывая ответ, а потом честно сказала:

– Оставь эту затею. Ничего хорошего из нее не выйдет.

– Ты так говоришь, потому что твой брак оказался несчастливым!

Доля правды в этих словах, разумеется, была, но я покачала головой:

– Дело не во мне. Если мужчина обманул однажды, он сделает это вновь. И в один далеко не прекрасный день ты окажешься в положении бывшей Фединой жены, да еще и с ребенком на руках, если успеешь родить. Подумай, ты действительно этого хочешь?

– Если бы все рассуждали как ты, никто бы вообще не женился и не выходил замуж. Зачем, если все равно разводиться? – пробормотала Нина, но уже не так уверенно.

Я видела, что зародила в ее душе сомнения. Мне бы радоваться, но я, наоборот, разозлилась. Зачем я вмешиваюсь в чужую жизнь? Нина – взрослая женщина, способная сама о себе позаботиться. Мы даже не подруги. Завтра ли уедет Нина из Таёжного или через полгода – в моей жизни ничего не изменится. Мне бы со своими проблемами разобраться…

Приглашение Дедова висело надо мной дамокловым мечом. Я знала, что не найду в себе сил отказаться от очередного свидания; собственно, я уже согласилась. Можно, конечно, сказаться больной, но в этом случае Дедов наверняка придет меня проведать, о чем станет известно всему общежитию. Кинотеатр в этом плане был более безопасным местом. Туда, по крайней мере, смогут попасть не все мои коллеги из-за дефицита билетов на оба сеанса – утренний и вечерний.

– Смешно, – хмыкнула Нина. – Я сейчас подумала, что практически все, кого я знаю, приехали сюда не по своей воле. То есть ехали не куда, а откуда.

Я, ты, Рустам, Нана, Мартынюк…

– А что Мартынюк? – машинально спросила я, тут же пожалев о своем вопросе.

– Так он же из Дербента сбежал!

– В каком смысле – сбежал?

– В прямом. Ты разве не в курсе этой истории?

– Нет, – сухо ответила я. – Меня как-то мало интересует его биография.

– Его там чуть не убили. Серьезно.

– Надеюсь, не родственники пациента, которого он не смог спасти?

– Нет. Родственники девушки, которую он соблазнил. Ну как соблазнил… Медсестра из больницы, где он работал, в него влюбилась. Они стали встречаться – тайком, разумеется. Но ее отец и братья узнали. Подкараулили Мартына и избили, он еле ноги унес. Наутро полгорода против него ополчилось. В Дербенте русских мало, за него даже вступиться было некому. Братья поклялись, что в следующий раз довершат начатое. Мартын решил уехать, вместе с девицей, но родители ее под замок посадили, а потом скоренько замуж выдали в горный аул. Дагестанцы – они такие. За честь женщины убьют не раздумывая. Ей, этой Гюльчатай, еще повезло, что жива осталась. А может и не осталась. Поди угадай, что у них за закрытыми дверями творится.

Я вспомнила схожую историю Рустама и пожала плечами:

– Дикость какая-то. Двадцатый век на исходе, советская власть седьмой десяток разменяла, а люди живут, как в Средневековье.

– К счастью, не все и не везде. – Нина зевнула и встала. – Ладно, Зойка, я – в душ и спать. До обеда покемарю, а потом помогу вам с сабантуем.

– Да там и без тебя помощниц хватит, не протолкнемся на кухне. Отдыхай.

– Ладно. Чайник потом заберу, он мне пока без надобности.

Когда Нина ушла, я разложила тетради и погрузилась в работу.

Страх, что я не справлюсь, прошел. И хотя, как верно заметила Нина, я оказалась в Таёжном лишь волей случая, поселок перестал быть выбранной наугад точкой на карте. Я поняла, что судьба предоставила мне еще один шанс. Если я приложу усилия, то смогу реализоваться как специалист, принести людям пользу и наконец обрести душевный покой.

– Я поднимаю этот бокал за вас, Клавдия Прокопьевна. – Рустам встал, держа в руке стакан с морсом. – За то, что делаете нашу жизнь более комфортной. Ура!

– Ура! Ура! Ура! – дружно проскандировали Денисов, Мартынюк и Прилучко.

Все чокнулись и выпили: кто шампанское, кто – морс, кто – обычную воду. Комендантша, красная от смущения и удовольствия, поднялась и сказала:

– Моей заслуги в этом нет, Рустам Тахирович. Давно надо было эту подсобку под столовую приспособить, да всё руки не доходили. Вы лучше Зою Евгеньевну благодарите. Если бы не она…

– Я так и знала, что это ты! – торжествующе сказала Нина, ткнув меня локтем в бок.

Клавдия Прокопьевна повернулась к медсестре Рите и покаянно произнесла:

– Вы уж простите, что так вышло.

– Ничего страшного, – махнула рукой Рита.

Я знала, что Рита ходит на болезненные перевязки и на животе у нее навсегда останется шрам, и поразилась ее умению прощать.

– Переходим к неофициальной части! – провозгласил Денисов. – Очень уж кушать хочется.

На тарелках были разложены пироги с бруснично-яблочной начинкой, пирожки с капустой, пирожные из кулинарии, бутерброды с колбасой и сыром. На центральном столе, под «окном», источало умопомрачительные ароматы блюдо с мясом в исполнении Рустама.

Мартынюк, дежуривший по приемному покою, выпил стакан морса, съел пару пирожков и убежал обратно. Проводив его глазами, я облегченно выдохнула. Мне неприятно было находиться с ним в одном помещении. Перехватив мой взгляд, Нина наклонилась ко мне и тихо спросила:

– Ты так на него смотришь, словно вы начали дележку имущества. Что такое между вами?

– Перестань говорить глупости и ешь! – Я схватила с блюда кусок пирога и положила на ее пустую тарелку. – Я смотрю, тебе рот занять нечем.

– Не хочу. – Нина вернула пирог на место.

Это было что-то новенькое. Обычно Нина не упускала возможности вкусно поесть.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Не очень. Мутит что-то, и желудок крутит…

– Может, съела несвежее в дороге?

– Котлета в кафетерии автовокзала как-то подозрительно выглядела. И на вкус была так себе. Но я была такая голодная, что заглотила ее не разжевывая.

– Иди-ка ты в постель. Выпей активированного угля и измерь температуру.

Когда Нина ушла, на ее место пересела Оля. Ее щеки раскраснелись, глаза блестели, губы были красными от брусники.

– Мы с Наной завтра в кино идем, на фильм «Дамы приглашают кавалеров». Сеанс в 19:00. Пойдешь с нами?

Застигнутая врасплох, я пробормотала первое, что пришло в голову:

– Так ведь билетов не купить…

– Билеты есть! Целых четыре штуки. Как раз на нашу компанию: я, ты, Нана и Нина.

– Как ты их достала?

– Перед Новым годом выявила у кассирши катаракту на ранней стадии и отправила ее в Богучаны на операцию. Ничего особенного, но она мне с тех пор очень благодарна. Ну что, договорились?

– Не могу. У меня работа.

– В воскресенье?

– Я работаю над диссертацией. Пишу по выходным, на буднях времени нет.

– Ну один-то вечер можно освободить! Мы перед сеансом хотим в кафе посидеть, отметить окончание Нининого отпуска.

– Спасибо, но я не смогу, – повторила я.

Оля скорчила расстроенную гримасу и вернулась на свое место.

После этого разговора мне стало не по себе; захотелось побыть одной и подышать свежим воздухом – в столовой было накурено. Протиснувшись мимо сидящих за столами, я вышла из комнаты и зашагала к вестибюлю.

Я ненавижу оправдываться, изворачиваться и лгать. Во-первых, у меня это всегда плохо получалось, во-вторых, правда рано или поздно всегда выйдет наружу. Но больше, чем вынужденная ложь, меня расстроило Олино приглашение. Я собираюсь на премьеру с Дедовым, что делает встречу с Олей, Наной и Ниной практически неизбежной. Несложно представить их реакцию на мое появление в компании секретаря райкома. Мы наверняка столкнемся с ними в фойе, если только я не приду в самый последний момент, опоздав к началу сеанса. Придется пробираться на свои места в темноте, а это наверняка разозлит Дедова и еще больше испортит мне вечер. Затея, впрочем, абсолютно бесполезная, поскольку после окончания фильма мы все равно окажемся в фойе вместе с остальными зрителями.

Мне не хотелось идти наверх за плащом, поэтому я, как была, в блузке и юбке, вышла в темный холодный вечер. Напротив, через дорогу, светились окна приемного покоя. Со стороны улицы Строителей во двор стационара въехала скорая, но с моего места не было видно, привезла ли она пациента или приехала порожняя.

Обхватив себя руками, чтобы согреться, я смотрела на опрокинутое надо мной чернильно-фиолетовое небо с россыпью крупных, ярко мерцающих звезд и думала о том, что меня отделяют от Ленинграда не тысячи километров, а тысячи световых лет.

В этот момент я отчетливо поняла, что не вернусь в Ленинград. Я буду по нему скучать – я уже скучала, – но не вернусь, даже на несколько дней, чтобы побродить, уже как туристка, по Дворцовой набережной, Невскому проспекту и Летнему саду. Если я когда-нибудь уеду из Таёжного, то в еще более далекие края: в Приамурье, на Камчатку или в Самарканд.

Через неплотно закрытую дверь я услышала, как звонит телефон. Клавдия Прокопьевна была в столовой, поэтому я вернулась в вестибюль и сняла трубку.

– Общежитие медиков.

– Зоя Евгеньевна, это вы? – спросил Мартынюк.

– Да. Позвать Клавдию Прокопьевну?

– Нет. Тут женщина с брюшным кровотечением и острым животом[13]. По всем признакам – внематочная беременность с разрывом маточной трубы. Срочно нужны Нина, Савелий и Рустам.

– Нина не может, она только сегодня вернулась из отпуска и…

– Ну так вернулась же! – рявкнул Мартынюк. – Пусть мчит сюда, мигом.

– Дайте договорить! Нина заболела. Я позвоню Инессе Садыриной.

Я принялась шарить рукой по конторке в поисках телефонного справочника, но он, как назло, куда-то запропастился.

– Садырина живет на другом конце поселка и просто не успеет… – Мартынюк запнулся, а потом продолжил дрожащим от ярости голосом: – Товарищ Завьялова, тут женщина кровью истекает. Если она умрет, вы за это ответите, как человек, принявший экстренный вызов и проигнорировавший его.

Бросив трубку, я понеслась на второй этаж. Вбежала в Нинину комнату и включила свет. Нина лежала на кровати в позе эмбриона, обхватив живот руками.

– Тебя срочно вызывают в приемный покой. Внематочную привезли.

– Я не могу…

– Вставай!

Я сдернула с Нины покрывало и едва успела отскочить, как она перегнулась с кровати и ее стошнило в тазик на полу. Дождавшись окончания рвотных спазмов, я помогла Нине лечь обратно. Она была потная и горячая.

– Похоже, тебе самой нужно в больницу.

– Ерунда. Отлежусь денек и буду как новенькая. Дай попить.

Я подала Нине стакан с водой и сказала:

– Так, с тобой позже разберемся, лежи пока, а я побегу за Рустамом и Савелием.

– Савелий не встанет на внематочную без гинеколога. Звони Садыриной.

– У меня нет ее номера.

– В справочнике посмотри.

– Да нет там, внизу, справочника! Забрал кто-то.

– Спроси у Клавы.

Я кинулась обратно. С момента разговора с Мартынюком прошло не больше пяти минут, но мне казалось, что гораздо больше; я была уверена, что, пока я тут пытаюсь найти гинеколога, пациентка или истекла кровью, или умерла от болевого шока.

Когда я вбежала в столовую, Нана низким грудным голосом пела печальную грузинскую песню. За столами было тихо, все слушали, не сводя глаз с ее породистого, красивого лица. Вахидов не употребляет алкоголь, вспомнила я, значит, он сможет дать наркоз. Возле тарелки Савелия стоял недопитый бокал с шампанским. Я вспомнила, что его сменщик находится в отпуске. Но когда речь идет о спасении жизни пациента, выбирать не приходится.

– Рустам, Савелий, срочный вызов в приемный покой.

– Так уж и срочный? – усомнился Савелий.

Рустам поднялся и стал пробираться к выходу. На полпути он обернулся и сердито спросил:

– Вам, товарищ Прилучко, особое приглашение нужно?

Савелий, ворча, последовал за ним.

– Клавдия Прокопьевна, где справочник? – спросила я. – Нужно срочно вызвать Садырину.

– В моей комнате, – ответила комендантша. – Корешок растрепался, я его подклеила и между двух книжек положила, чтобы просох. Сейчас принесу.

– Сидите, Клавдия Прокопьевна, – вмешалась Юлия Марковна. – Садырина в Богучаны уехала, на свадьбу подруги. Завтра вечером вернется.

– Как без гинеколога внематочную оперировать? – в отчаянии воскликнула я.

– Нина из отпуска вернулась, пусть она и оперирует, – сказала Нана. – Тебя, Зоя, это вообще не касается. Садись с нами, вина выпей.

– Нана, как ты можешь? – возмутилась я. – Там женщина умирает!

– Ну так иди, спасай ее.

Услышав, что снова звонит телефон, я бегом вернулась в вестибюль и схватила трубку. На этот раз звонила Светлана Князева, медсестра приемного покоя.

– Зоя Евгеньевна, Игорь Михайлович очень ждет докторов Прилучко и Вахидова, вы не… Ой, вот они пришли! – Она дала отбой.

Я стояла, продолжая прижимать трубку к уху, и лихорадочно размышляла. Савелий и Рустам в операционной – это хорошо. Но с ними нет гинеколога – это плохо. Нина не может. Инесса Садырина в Богучанах, даже если удастся до нее дозвониться, она приедет не раньше, чем через час, а это уже очень поздно. Нужно было что-то делать; я не могла последовать совету Наны и, вернувшись в столовую, продолжить прерванный ужин.

Схватив с вешалки плащ Клавдии Прокопьевны и надевая его на ходу, я выбежала из общежития, промчалась через дорогу и вбежала в приемный покой.

– Света, ну что?

– Все четверо в операционной.

– Четверо?

Я решила, что Садырина все же не уехала в Богучаны или уехала, но вернулась раньше и ее каким-то непостижимым образом удалось разыскать. Но Света разрушила эту мимолетную надежду.

– Да, доктора Мартынюк, Прилучко и Вахидов, и с ними Инна Козьмина, хирургическая медсестра. Зоя Евгеньевна, где доктор Гулько?

– Она больна. Я пойду вместо нее.

– Но вы не гинеколог…

– Лишние руки им не помешают.

С помощью Светы я облачилась в стерильную одежду, вымыла руки и вошла в операционную через распашные двери. Лишь когда головы всех присутствующих повернулись ко мне, я запоздало поняла, что своим появлением вселила в коллег такую же ложную надежду, которую сама испытала несколько минут назад.

Четыре пары глаз впились в мое лицо, пытаясь угадать, кто скрывается за маской: Нина или Инесса? Ответ подсказали мой рост и комплекция.

– Зоя, это вы? – недоверчиво уточнил Рустам.

Савелий резко спросил:

– Вы зачем тут? Где Нина?

– Она больна.

Я подошла к столу, на котором лежала пациентка под общим наркозом. Моему взору открылась разверстая брюшная полость, обложенная стерильными пеленками, зафиксированными специальными клеммами. Хотя мне приходилось присутствовать на полостных операциях, мне стало не по себе и я поспешно отвела глаза.

– Товарищ Завьялова, прошу вас уйти.

Мартынюк (чье присутствие, кстати, тоже было спорным, ведь травматологи мало пригодны при гинекологических операциях) подошел с очевидным намерением вывести меня из операционной, но я упрямо повторила:

– Я вам помогу. Скажите, что нужно делать.

– Вы можете помочь только в двух случаях: если умеете ставить систему переливания крови, но это мы уже сделали, или если умеете удалять плодное яйцо из брюшной полости, но этим сейчас занимается Савелий.

– Почему из брюшной полости?

– Потому что нам, если можно так выразиться, повезло, – ответил Прилучко, не отрываясь от процесса. – Эмбрион прикрепился не в маточной трубе и находится не в яичнике, а в брюшной полости. Редчайший случай, вероятность меньше одного процента. Нина тут не нужна, я сам справлюсь.

– Зачем же вы требовали гинеколога?

– О расположении эмбриона я узнал несколько минут назад, когда вскрыл полость. Если бы плодное яйцо прикрепилось к фаллопиевой трубе или яичнику, потребовалось бы рассечение, и здесь я бессилен.

В моей компетенции исключительно тубэктомия[14]. Пациентка, учитывая ее молодой возраст и отсутствие детей, вряд ли сказала бы мне спасибо.

– Значит, ее жизнь вне опасности?

– Кровопотеря большая, но не критически массивная. Сейчас почищу полость и буду зашивать.

А все-таки веселая выдалась у нас суббота, правда, товарищи?

В этот момент распашные двери снова открылись, и вошла Нина в полном облачении. Она двинулась к столу, но я – скорее интуитивно, чем осознанно – резко сказала:

– Стой, где стоишь!

Нина послушно остановилась, и ее тут же повело в сторону.

– Игорь Михайлович, помогите.

Мартынюк, не задавая вопросов, подхватил Нину под одну руку, я – под другую. Мы попытались развернуть ее в сторону выхода, но она запротестовала:

– Отпустите меня! Я нужна Савелию.

– Не нужна ты Савелию. Я потом тебе всё объясню.

– Меня сейчас стошнит.

Нина издала характерный звук и выскочила в предбанник, а оттуда – в туалет.

– Отравилась? – спросил Мартынюк.

– Похоже. Ей уже утром было нехорошо. А к вечеру стало хуже.

Нина вышла из туалета, цепляясь за дверь. Я хотела попросить Мартынюка помочь, но он сам подхватил Нину на руки и понес к выходу.

– Что с Ниной Семеновной? – испуганно спросила Света.

– Я вам говорила, что доктор Гулько больна. Зачем вы впустили ее в операционную?

– Она настаивала, а Игорь Михайлович велел срочно найти гинеколога…

– Продезинфицируйте всё хорошенько. Особенно туалет и дверные ручки.

– Хорошо, я оставлю записку сменщице. Уборщица придет только в восемь утра.

– Нужно сделать это прямо сейчас. Разведите хлорку и обработайте все поверхности, которых касалась доктор Гулько.

Мне бы подождать и убедиться, что медсестра выполнила мое распоряжение, но я понадеялась на ее сознательность и вернулась в общежитие.

Нины в ее комнате не оказалось. Тогда я отправилась в туалет, благо это было единственное место, куда она могла отправиться в таком состоянии. Действительно, из-за двери кабинки слышались постанывания.

– Нина, ты там?

– Угу…

– Что, совсем плохо?

– Живот расстроился.

– И рвота?

– Уже нет. Мне больше нечем.

– А температура?

– Не мерила. Градусник куда-то задевался.

– Ты что-нибудь принимала?

– Раствор марганцовки и активированный уголь. Но они почти сразу вышли обратно…

– Нина, тебе надо в больницу.

– В какую?

– В Богучанскую, разумеется. В нашем инфекционном боксе тебе делать нечего.

– Никуда я не поеду. К понедельнику все пройдет.

– Сомневаюсь.

– Я котлетой отравилась, точно тебе говорю. Как вспомню про нее, тошнота накатывает.

– А если это сальмонеллез? По симптоматике очень похоже.

– Ох, Зойка, отстань, а? Дай на горшке спокойно посидеть. Мне уже лучше, честное слово.

– Если завтра к обеду не полегчает, поедешь в больницу без разговоров.

Нина что-то пробормотала, но я не расслышала.

Здравый смысл боролся во мне с совершенно не оправданной уверенностью, что у Нины обычное отравление, а я своей мнительностью наведу панику и приобрету репутацию врача-перестраховщика, а таких в нашем коллективе, как я успела заметить, не очень-то жалуют.

17

– Добрый вечер, Зоя. Прекрасно выглядите!

– Добрый вечер, Сергей Иванович. Спасибо за комплимент.

– Это не комплимент, а констатация факта. Какое красивое платье. Крепдешин, да? Видите, я немного разбираюсь в женской моде. Пройдемся по фойе?

– Лучше пройдем сразу в зал. Фильм сейчас начнется.

– Он начнется только через пятнадцать минут.

– Но сейчас без двух минут семь.

– Сеанс начинается в семь с четвертью. Время на афише указано с тем расчетом, чтобы дать возможность опоздавшим спокойно сесть на свои места, а не оттаптывать в темноте чужие ноги.

Я принужденно улыбнулась и окинула взглядом фойе, в центре которого мы стояли. Оно было заполнено людьми. Ни Оли, ни Наны, ни других знакомых не наблюдалось, но это не означало, что их тут нет; я могла их не видеть, а они меня – могли.

– Как насчет кофе глясе? – спросил Дедов.

– А мы успеем? В буфет такая очередь…

– Попробую это решить. Я скоро вернусь. Займите пока вон тот свободный столик.

Когда Дедов ушел, я вздохнула с облегчением. Его общество держало меня в постоянном напряжении. Чем больше внимания он оказывал, тем неприятнее мне становилось. Я не понимала, почему испытываю к нему такое предубеждение. Он был вежлив, воспитан, умен и явно мне симпатизировал.

Впрочем, именно последнее обстоятельство меня и напрягало.

Я позволила компании из четырех человек занять столик, на который претендовал Дедов, отошла к окну и оттуда стала наблюдать за зрителями, разгуливающими по фойе в ожидании, когда откроются двери в кинозал, готовая юркнуть за кадку с пальмой, если увижу знакомое лицо.

Я уже знала от коллег, что кинопремьеры в Таёжном – второе по значимости культурное событие после выступлений артистов выездных театров и филармоний. Билеты на премьерные сеансы доставали любыми способами; наиболее действенным был блат в кассе кинотеатра. По заведенному порядку часть билетов заранее откладывалась представителям власти, партийным руководителям и директорам предприятий, а оставшиеся поступали в свободную продажу. Кинотеатр вмещал 250 зрителей, при взрослом населении поселка в несколько тысяч человек. Несложно представить, какие очереди выстраивались к кассам и какому проценту счастливчиков удавалось купить заветный билет. Впрочем, через несколько дней после премьеры ажиотаж спадал и фильм можно было спокойно посмотреть, если не вечером, то утром на буднях (разумеется, при наличии уважительной причины отсутствия на рабочем месте).

Двери открылись, зрители хлынули в зал. В толпе мелькнули возбужденные лица Оли и Наны, следом шел Игнат Денисов, державший под руку… медсестру Риту. Вероятно, оказание медицинской помощи перешло в более личные отношения, подумала я, невольно улыбнувшись. Денисов, снискавший сомнительную славу местного ловеласа, был в костюме и имел одновременно торжественный и смущенный вид.

Дедов не возвращался. Билеты были у него, поэтому я в любом случае не могла войти в зал. Если через пять минут он не появится – уйду, решила я.

Выждав обозначенное время, я с чувством облегчения и одновременно досады – прийти на премьеру и умудриться на нее не попасть! – направилась к выходу.

– Зоя! – Дедов, внезапно появившись из ниоткуда, подхватил меня под руку. – Вы ведь не хотели уйти, правда? Это было бы не очень хорошо с вашей стороны. Извините, кофе не купил. Меня перехватил парторг леспромхоза, чтобы обсудить вчерашнюю драку двух вальщиков леса, комсомольцев. Назавтра по этому поводу назначено собрание.

Когда мы вошли в зал, свет уже погас.

– Все-таки нам придется пробираться по чужим ногам, – злорадно сказала я.

– Не придется. Я взял билеты в первый ряд.

Я хотела сказать, что первый ряд кинотеатра – это совсем не то, что первый ряд театра, что при просмотре фильма чем дальше сидишь, тем лучше видно, о чем Дедов, очевидно, не догадывался, но сочла за лучшее промолчать.

Мы заняли места в середине ряда, и в ту же минуту, словно киномеханик ждал только нас, экран ожил. Замелькала заставка сатирического журнала «Фитиль».

– Люблю «Фитиль», – прошептал Дедов, наклонившись ко мне. – Обличение социальных пороков с беспощадным юмором – лучше не придумаешь, вы согласны, Зоя?

Случайно или намеренно, он положил руку на подлокотник моего кресла, вынудив меня поспешно убрать свою. Я сжалась и отодвинулась как можно дальше, насколько позволяло наличие соседа слева. Если Дедов и понял, как подействовало на меня его прикосновение, то не подал виду, а может, и в самом деле ничего не заметил, поглощенный происходящим на экране.

С началом фильма я забыла о Дедове и сосредоточилась на просмотре. Неёлова была великолепна, пожалуй, даже лучше, чем в «Осеннем марафоне», Караченцов и Куравлев талантливо дополняли ее игру.

Каждый раз, когда я смеялась над забавными моментами, Дедов подхватывал мой смех, поэтому у меня сложилось впечатление, что он, как и я, доволен фильмом.

Но когда в зале зажегся свет, я увидела, что он сидит с каменным лицом.

– Вам не понравилось, Сергей Иванович?

– Понравилось, – не меняя выражения лица, ответил Дедов. – Пойдемте?

– Подождем, когда схлынет толпа, чтобы не толкаться в дверях.

Мы вышли из кинотеатра в числе последних. Людской поток плавно растекался по обеим сторонам улицы. Я с облегчением поняла, что все-таки смогла остаться незамеченной, а значит, в стационаре не станут шептаться за моей спиной, ставя мое имя рядом с именем Дедова.

От этой мысли я повеселела, расслабилась и едва не потеряла бдительность.

– Мне показалось, что вам все же не очень понравился фильм.

– Вы правы, не очень, – признал Дедов. – Честно говоря, мне непонятно, над чем вы смеялись. Я не увидел ни одного смешного момента.

– Но вы тоже смеялись.

– Поддался общему настроению.

– А по-моему, фильм замечательный, – упрямо сказала я.

– Готов с вами поспорить. Только не здесь, не на улице. Вы не против продолжить вечер?

– Кафе уже закрыто, и я не знаю, где мы могли бы…

– Я живу неподалеку. Знаете трехэтажный дом с эркерами и палисадником во дворе?

– Знаю, конечно. Самый красивый дом в поселке.

Каким-то образом я сумела сохранить внешнее спокойствие, хотя внутри вскипела от возмущения. Он позвал меня к себе домой, на втором свидании, словно доступную женщину. Неужели я произвожу такое впечатление?..

– Не подумайте ничего плохого, Зоя. Я просто хочу угостить вас не глясе, а настоящим кофе. Я отлично варю кофе в турке, и не порошковый, а из молотых бразильских зерен правильной обжарки. А еще у меня припасена бутылочка ликера «Старый Таллин», он отлично подходит к кофе. Потом я провожу вас до дома… то есть до общежития.

– Простите, я не могу. Уже поздно, и мне действительно пора домой – то есть в общежитие.

Я не смогла удержаться от этой шпильки, о чем тут же пожалела. Тон Дедова резко изменился. Насколько я успела заметить, он был подвержден таким перепадам настроения, что не сулило ничего хорошего людям, вынужденным общаться с ним не по своей воле.

– Не так уж поздно, Зоя Евгеньевна, – холодно сказал Дедов. – Всего только девять часов. И мне думается, в общежитии у вас нет важных дел, запланированных на остаток вечера. Вы сейчас возразите, что завтра рано вставать, а я отвечу, что вы врач, привыкший к сну урывками из-за дежурств и внезапных вызовов.

Я опешила. Чего доброго, дойдет до того, что он предложит остаться у него на ночь! Будь на месте Дедова любой другой, я бы не постеснялась в выражениях. Но с секретарем райкома комсомола следовало соблюдать осторожность.

– Нина Гулько больна. Я должна убедиться, что за это время ей не стало хуже.

– Разве в общежитии нет других врачей, которые могут справиться о ее самочувствии?

Я помедлила с ответом, взвешивая за и против, пытаясь найти разумную середину, но поняла, что ее не существует. Все, что мне оставалось, – или безоглядно обрубить концы, что могло обернуться непредсказуемыми последствиями, или окончательно низко пасть, с последствиями такими же непредсказуемыми.

– Повторяю: вынуждена отказаться. Не только потому, что завтра рано вставать, и не только потому, что моя подруга больна, но прежде всего потому, что я не считаю возможным идти домой к малознакомому мужчине даже под таким благовидным предлогом, как кофе с ликером.

Дедов молча буравил меня взглядом; в свете фонаря, под которым мы стояли, его глаза казались черными омутами, в которых таилась незримая, но пугающе реальная опасность. По моей спине поползли мурашки. Я невольно обернулась, желая убедиться, что мы не одни, но мы были одни, не считая редких прохожих на противоположной стороне улицы.

– Зоя Евгеньевна, – наконец произнес Дедов, – мне не нужен предлог, чтобы привести домой женщину. Предлоги используют несостоятельные юнцы, а я к ним не отношусь. Я действительно хотел угостить вас кофе – ничего более. Возможно, вы удивитесь, но даже в такой глуши, как наш поселок, есть люди, способные отличить легкодоступную женщину от женщины порядочной. Прискорбно, что вы ставите меня в один ряд с повесами, своим недостойным поведением позорящими род мужской. Хочу также отметить, что не имей я кристально чистой репутации, партия не доверила бы мне руководство советской молодежью. На должность, которую я занимаю, назначаются исключительно порядочные люди, подающие пример молодым строителям коммунизма. В вас я увидел человека, способного отличить благородные мотивы от мотивов низменных. Увы, я ошибся – отличить одно от другого вы не способны. Надеюсь, вы не обидитесь на то, что я не смогу вас проводить. Всего хорошего.

Когда он ушел, мне понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя. Я понимала, что совершила ошибку, но знала, что не могла поступить иначе.

Сквозь страх пробивалось облегчение, что теперь Дедов, наконец, оставит меня в покое. Его отповедь не подразумевала развития отношений, а это было именно то, чего я добивалась, только, конечно, не такой ценой. Я нажила врага, пусть и местечкового; реши Дедов пустить в ход свои возможности, меня не сможет защитить даже главврач. Впрочем, возможно, Дедов и в самом деле благороден, а не просто считает себя таковым, и не опустится до мести.

Дверь Нининой комнаты оказалась заперта.

– Нина! – Я постучала. – Ты там?

Нина, как и остальные жильцы, запирала дверь, только когда уходила из общежития. Если она шла в душ, или на кухню, или к соседке, то просто прикрывала дверь. Но сегодня Нина вряд ли могла куда-то уйти. Возможно, она заперлась, чтобы ее не беспокоили, и крепко уснула. Однако мое беспокойство лишь возросло.

Я снова постучала, на этот раз громче. На стук из своей комнаты вышла Оля.

– Нину в Богучанскую больницу увезли.

– Когда?

– Минут двадцать назад.

– Как же так?.. Утром ей стало лучше, она даже просила поесть…

– Подробностей не знаю, сама только из кино вернулась, застала Нину уже в дверях, когда ее фельдшер выводил. Она про тебя спрашивала. Ты где была? Говорила, что будешь работать, а сама куда-то ушла!

– Я… я…

– Ладно, не важно. Держи. – Оля протянула мне сложенный пополам лист бумаги. – Она попросила передать.

Я взяла записку, сунула в карман платья и настойчиво спросила:

– Неужели Нине стало настолько плохо, что она согласилась вызвать скорую?

– Говорю тебе, не знаю! Завтра выясним подробности.

– Каким образом?

– Позвоним в инфекционное отделение. Ладно, я спать.

Говоря Дедову, что волнуюсь за больную подругу, я не испытывала такого серьезного беспокойства, которое хотела ему показать, поскольку, уходя в кино, и в самом деле оставила Нину в относительно неплохом состоянии. Она перестала поминутно бегать в туалет, выпила сладкого чаю с сухарями и попросила сварить ей куриного бульону, но курицы у меня не было, даже захудалая ножка не завалялась в морозильнике, и я пообещала Нине, что завтра принесу бульон из столовой. Если за такое короткое время ей стало резко хуже, это могло означать, что у нее не отравление, а нечто более серьезное.

Спохватившись, что сжимаю в руке Нинину записку, я развернула ее и прочла:

«Зоя! Завтра, как будет время, сходи на почту и позвони Феде, скажи, что я его люблю и наша договоренность в силе. Обязательно сходи. Это важно!»

Ниже следовал номер телефона.

Я решила, что схожу на почту в обеденное время, после утреннего приема. Закажу разговор со Ставрополем и поговорю с этим Федей, как ни претит мне Нинина просьба.

18

Утро понедельника началось с традиционной летучки, на которой подводились итоги прошедшей недели и разбирались неотложные случаи за последние двое суток.

Сегодня никто не перебрасывался шуточками, в зале стояла гнетущая тишина. Если коллеги и переговаривались между собой, то чуть слышным шепотом.

Все уже знали, что основным пунктом повестки значится ситуация с внематочной беременностью, в результате которой стационар едва не получил смерть беременной на операционном столе. Хуже всех должна была чувствовать себя гинеколог Садырина. Не поставив в известность руководство, она уехала на все выходные, понадеявшись на вернувшуюся из отпуска Нину.

Я очень беспокоилась о состоянии Нины. Дозвониться до инфекционного отделения ЦРБ с утра не получилось, там было постоянно занято. Я попыталась расспросить Мартынюка и Денисова, но они тоже ничего не знали. Рустама я не нашла ни в общежитии, ни в зале для собраний.

Вошла Фаина Кузьминична, и перешептывания стихли.

Главврач, как всегда, выглядела собранной и спокойной. Она окинула взглядом присутствующих, проверяя, все ли на месте, поздоровалась, выслушала в ответ нестройное «Доброе утро, товарищ главврач!» и попросила доложиться заведующую терапевтическим отделением. После Беллы Моисеевны отчитались педиатрия и дежурный врач приемного покоя, незадолго до летучки передавший смену Вахидову (вот почему его не было в зале).

Поблагодарив коллег, Фаина Кузьминична сняла очки, протерла их носовым платком и вернула на место. На невербальном языке это означало, что она собирается с мыслями, прежде чем перейти к чему-то неприятному. Все понимали – к чему именно. Я заранее сочувствовала Садыриной, на которую было жалко смотреть.

– Теперь о субботнем инциденте. Я избавлю всех, кто не имеет к нему отношения, от необходимости выслушивать оправдания коллег, по вине которых Терентьева, чье состояние оценивается как среднетяжелое, в настоящий момент находится в реанимации ЦРБ. Виновные получат выговоры с занесением в личное дело. Все свободны, кроме… – главврач сверилась со списком, лежащим на столе, – Мартынюка, Прилучко, Завьяловой, Князевой и Козьминой.

Услышав свою фамилию, я удивленно переглянулась с Мартынюком, который сидел через один стул от меня. Он с мрачным видом отвел глаза.

Садырина первая вскочила и чуть не бегом направилась к выходу. Следом, сдержанно переговариваясь, потянулись остальные. Мы пятеро – трое врачей и две медсестры – пересели в первый ряд, поближе к столу Фаины Кузьминичны.

Когда за всеми закрылась дверь, главврач сказала:

– Я попросила остальных выйти, чтобы не сеять панику, но тем, кто имеет непосредственное отношение к субботним событиям, необходимо знать, что у Нины Гулько, госпитализированной в инфекционное отделение ЦРБ, подозрение на дизентерию.

Света Князева испуганно охнула. Мартынюк тихо выругался. Я оцепенела, не понимая, как реагировать и что говорить. Впрочем, говорила пока только одна Фаина Кузьминична.

– Анализы Гулько будут готовы послезавтра. До этого момента вы отстраняетесь от любых контактов с пациентами. Это означает запрет на работу в стационаре и амбулатории.

– Но Леша Сысоев в отпуске, а без хирурга… – начал Савелий.

– Вы лучше помолчите, товарищ Прилучко! – повысила голос главврач. – Или вам мало остального? Своим безответственным поведением вы едва не отправили Терентьеву на тот свет, и не думайте, что в вашем случае я ограничусь только выговором. Вы будете уволены за халатное отношение к работе, когда Сысоев вернется из отпуска.

– Возражаю! – Мартынюк вскочил. – Благодаря Савелию пациентка осталась жива. Счет шел на минуты, оперативное вмешательство было необходимо. Если бы не он…

– Ваш товарищ, которого вы защищаете, не имел права употреблять алкоголь, зная, что его в любой момент могут вызвать на неотложный случай. Что и произошло. Прилучко взял скальпель, находясь в состоянии опьянения. Одно неосторожное движение – и пациентка истекла бы кровью.

– Она и так истекла бы кровью, если бы…

– Сядьте, Мартынюк! У вас будет возможность высказаться.

– Я не был в состоянии опьянения! – упрямо возразил Савелий. – Да, выпил пару бокалов шампанского, но это ерунда. Знаете, сколько мне нужно выпить, чтобы опьянеть?

– Не знаю и не хочу знать. – Фаина Кузьминична помолчала, успокаиваясь. – По-хорошему, я должна высадить на карантин весь медперсонал, по крайней мере тех, кто проживает в общежитии, но тогда амбулаторию и педиатрию придется закрыть. Понадеемся на то, что у Гулько не дизентерия, а сальмонеллез, который хотя бы не передается контактно-бытовым путем. Однако сейчас меня волнует не только ее диагноз. Как могли вы, врачи, допустить человека с признаками острого кишечного расстройства не просто в приемный покой, а в операционную? Вопрос адресован прежде всего вам, Князева.

Света покраснела и принялась сбивчиво объяснять:

– Я думала, у Нины Семеновны простуда. Зоя Евгеньевна упомянула, что она больна, но не уточнила, чем именно. Игорь Михайлович велел срочно разыскать гинеколога, я не смогла дозвониться ни до доктора Гулько, ни до доктора Садыриной, а когда Нина Семеновна все же пришла, я сказала, что ее ждут в операционной. Она не выглядела больной. Мне и в голову не пришло, что у нее что-то серьезное. Я не знала, что ее помощь уже не требуется.

– Если бы вы, Князева, реже употребляли такие слова, как «я думала», «я не смогла» и «я не знала», толку было бы больше. – Фаина Кузьминична перевела взгляд на меня. – Доктор Завьялова, вы были в операционной в момент появления Гулько. Как вы там оказались?

Самым разумным в данной ситуации было утаить некоторые факты, но тогда пришлось бы изворачиваться и лгать. Поэтому я рассказала, как отправила Нину в постель из-за праздничного стола, как ответила на звонок Мартынюка, как приняла решение отправиться в приемный покой, и как позже, когда мы были в операционной, появилась Нина, но я не позволила ей подойти к столу, а Мартынюк, после того как она воспользовалась туалетом, отнес ее в общежитие.

– Значит, в субботу Гулько ела из общей посуды, которую затем просто ополоснули под краном? – спросила Фаина Кузьминична.

– Нина не ела и не пила, у нее болел живот. Но она пользовалась туалетом на втором этаже. Если у нее инфекционное заболевание, то дверные ручки и краны в умывальнике…

– Не трудитесь объяснять очевидное! – раздраженно перебила меня главврач. – По каким дням в общежитии проводится влажная уборка?

– По субботам, вторникам и четвергам. Но не с утра, а когда жильцы уходят на работу.

– Выходит, после того как Гулько забрали в больницу, уборка еще не проводилась. – Фаина Кузьминична что-то пометила в блокноте. – Так зачем вы пошли в операционную, Зоя Евгеньевна? Вы ведь не гинеколог и не хирург.

– Надеялась помочь коллегам. Теперь я понимаю, что это был импульсивный поступок. Мне не следовало создавать толкучку в операционной, где и без меня было много народу.

– Хорошо, что вы это понимаете. Надеюсь, товарищ Князева, после того, как доктор Гулько покинула приемный покой, вы продезинфицировали поверхности, которых она могла касаться?

Медсестра кинула на меня быстрый взгляд, словно хотела удостовериться, имею ли я отношение к этому вопросу (хотя он, по сути, лежал на поверхности). Разумеется, Света в тот вечер не могла проигнорировать мое распоряжение. Но ее виноватое лицо говорило об обратном, каким бы невероятным это ни казалось.

Неужели она не провела санобработку?..

Ладно общежитие, но приемный покой и особенно операционная всегда должны оставаться стерильной зоной. Если по скорой поступал больной с признаками желудочно-кишечного расстройства или инфекционного заболевания, его помещали в бокс через отдельную дверь, минуя приемный покой.

– Князева, вы слышали мой вопрос?

– Да, товарищ главврач, я протерла все поверхности, которых касалась доктор Гулько.

– Света, зачем вы говорите неправду? – не выдержала я. – На самом деле вы не провели обработку, о которой я попросила вас, прежде чем уйти.

– Провела! – вскинулась медсестра.

– Нет.

– Вы не можете этого знать.

– Я не сразу ушла, а осталась проверить, сделаете вы это или нет. Вы не сделали.

– Это так? – спросила главврач.

Медсестра спрятала лицо в ладони и разрыдалась.

– Прекратите, Князева. А вы, Зоя Евгеньевна, воздержитесь от допросов с пристрастием. Если вы знали, что медсестра пренебрегла своими обязанностями, почему не сообщили мне?

– На самом деле я не знала. Это был единственный способ выяснить, могли ли заразиться те, кто посещал приемный покой в ночь с субботы на воскресенье. Если хотя бы один из пациентов или его сопровождающих воспользовался туалетом до прихода уборщицы, а у Нины что-то контагиозное, шансы разнести инфекцию по поселку резко увеличиваются.

– Игорь Михайлович, кто-то поступал по скорой в ночь, когда вы дежурили?

– Да, – мрачно ответил Мартынюк. – Пожилая женщина с высоким давлением и вальщик с подозрением на острый аппендицит. Вальщика сопровождала жена. Она совершенно точно выходила в туалет.

Главврач вздохнула и устало провела ладонями по лицу.

– Была сделана уборка или нет, не так важно, – добавил Мартынюк. – Я нес Гулько на руках до общежития и затем осматривал больных, будучи потенциально инфицированным. А доктор Завьялова провела с Гулько часть пятницы и первую половину субботы.

– Зоя Евгеньевна, скольких пациентов вы успели сегодня принять?

– Четверых.

– Ваш дальнейший прием отменяется. И никакой работы в стационаре до постановки диагноза Гулько.

Я хотела возразить, что мне обязательно нужно в стационар, потому что сегодня плановая госпитализация Клавдии Прокопьевны, и я, как лечащий врач, должна расписать процедуры. Но, глядя на раздраженное лицо главврача, поняла, что спорить бесполезно, к тому же она была права: я могу чувствовать себя здоровой, но представлять опасность для окружающих – инкубационный период длится несколько суток.

– Завьялова и Мартынюк, с кем из тех, кто проживает не в общежитии, вы общались за последние три дня?

– Вне общежития я общался только с Людмилой Озеровой, – нехотя ответил травматолог.

– Она ведь, если не ошибаюсь, работает в школе-интернате?

– Да.

– Ее также следует отстранить от работы. Я позвоню директору интерната. – Главврач снова сделала пометку в блокноте. – А вы, доктор Завьялова?

– Я общалась только с секретарем райкома Дедовым.

Мартынюк вскинул на меня удивленный взгляд. Князева, Козьмина и Прилучко сделали то же самое. Теперь всё общежитие узнает, с досадой подумала я. Эта информация, как лесной пожар, разнесется по поселку, оставив от моей репутации горстку пепла.

– Но райком закрыт по субботам и воскресеньям, – растерянно заметила главврач. – Вы, наверное, общались с товарищем Дедовым до приезда Гулько, когда вставали на учет.

– Мы виделись вчера. Ходили в кино. Сидели рядом.

– Вчера в кинотеатре была премьера, что означает полный зал народу. Зоя Евгеньевна, как вы могли проявить такую безответственность?

– Я думала, у Нины обычное отравление. Она сказала, что съела несвежую котлету.

– Вот и получается, что никто не проявил бдительность, и теперь половина поселка контактировала с теми, кто, в свою очередь, контактировал с Гулько! – взорвалась Фаина Кузьминична. – А ведь вас должно было насторожить, что она вернулась из Ставрополья, где в это время года случаются локальные вспышки дизентерии. Эти вспышки, конечно, удается быстро гасить, но никто не застрахован от того, что инфекция может распространиться за пределы очага заражения. Из-за вашей беспечности в зоне риска оказались не только взрослые, но и дети. Озерова работает в детском интернате, в общежитии проживает педиатр, которая наверняка присутствовала на вашем субботнем ужине и, возможно, сидела рядом с Гулько. Вот уж не думала, что мне придется читать врачам вводную лекцию по инфекционным заболеваниям!

Я подавленно молчала, сознавая, что она права. С другой стороны, у Нины действительно могло быть обычное отравление. Зачем разводить панику на пустом месте? Но, разумеется, произнеси я это вслух – и недолго мне работать в Таёжинском стационаре.

– Вы понимаете, Зоя Евгеньевна, что я должна поставить в известность товарища Дедова? – помолчав, спросила Фаина Кузьминична.

– Понимаю.

– Надеюсь, вы также понимаете, что не можете продолжать общение с ним до выяснения…

– Я и не планировала это делать! – вспыхнув, перебила я.

– Что ж, на этом пока закончим. – Фаина Кузьминична поднялась. – Прилучко и Козьмина, как не контактировавшие с Гулько, могут возвращаться к работе. Мартынюк, Завьялова и Князева отправляются на домашний карантин до послезавтра. Князевой объявляю выговор с занесением в личное дело.

Все встали и направились к выходу.

Настроение у меня было хуже некуда. Мало того, что отстранили от работы, хотя в амбулатории наверняка собралась очередь, так еще и свидание с Дедовым выплыло наружу.

Когда мы вышли в коридор, Князева бросила на меня сердитый взгляд и с чувством сказала:

– Ну спасибо, Зоя Евгеньевна! Из-за вас выговор получила. Может, еще и уволят!

Пока я соображала, как реагировать на этот выпад, ее и след простыл. Прилучко и Козьмина тоже ушли. Я направилась к лестнице, но меня остановила неожиданная реплика Мартынюка:

– Света права. Не стоило вам на нее доносить.

Я резко обернулась.

– Вот как вы это расцениваете? Как донос?

– Вы могли промолчать, и позже, наедине, сказать Свете, что она поступила нехорошо. А вы ее подставили, притом напрасно. Мы с вами, как непосредственно контактировавшие с Ниной, представляем для окружающих большую опасность, чем не вымытая дверная ручка.

– В подобных ситуациях лучше сказать правду, чем умолчать о том, что может иметь значение. Мы и так достаточно напортачили, Фаина Кузьминична справедливо на нас разозлилась. Мне не в чем себя упрекнуть, а вот Светлана должна освежить в памяти правила субординации, прежде чем в следующий раз читать нотации врачу.

– Да уж, Зоя Евгеньевна, по части амбиций вы превзошли всех, кого я знаю. Вот что значит ленинградская школа.

– Как вы смеете?.. – Я задохнулась от возмущения.

Мартынюк подошел ко мне вплотную и тихо, с расстановкой, продолжил:

– Не успели приехать, как подцепили на крючок секретаря райкома. Теперь продвижение по карьерной лестнице вам обеспечено. Неужели вам не противно? Что вы чувствуете, когда Дедов берет вас за руку, лезет с поцелуями, когда…

Договорить Мартынюк не успел: я влепила ему пощечину.

Именно в этот момент из зала для собраний вышла Фаина Кузьминична.

– Что вы себе позволяете, Завьялова? – пораженно воскликнула она. – Если Мартынюк подаст жалобу и делу о рукоприкладстве будет дан ход, вы вылетите и с работы, и из комсомола!

– Всё в порядке, Фаина Кузьминична, – сказал Мартынюк. – Я заслужил.

– Заслужили или нет, вы не муж и жена и находитесь не дома. Еще раз увижу – уволю обоих! – пригрозила главврач и ушла, возмущенно качая головой.

– Я не нуждаюсь в вашем благородстве, Игорь Михайлович.

– Да уж. Вы только с виду такая беззащитная и трогательная, а на самом деле…

Мартынюк внезапно замолчал, словно осознав, что зашел слишком далеко.

– А вы сами чем лучше меня? Встречаетесь с одной, любите другую. Людмила страдает от вашего непостоянства, а вы играете ее чувствами. То бросаете ее, то вселяете ложные надежды. В следующий раз, прежде чем обвинять меня в безнравственности, начните с себя.

– Кто вам сказал? – тихо спросил Мартынюк; в его тоне явственно слышалась угроза.

– И у деревьев есть уши.

Я прошла в амбулаторию через служебный вход, объяснила Арине Петровне ситуацию, попросила ее повесить на дверь моего кабинета объявление, что в ближайшие дни приема не будет, и отправилась звонить Феде.

Если бы не обстоятельства, я бы радовалась этим дополнительным выходным. Но радоваться было нечему, одна стычка с Мартынюком чего стоила. Я жалела, что поддалась порыву и намекнула, что знаю о его чувствах ко мне. Теперь в его присутствии я буду чувствовать себя еще более неловко, а ведь нам работать вместе (если, конечно, Фаина Кузьминична меня не уволит). Вспомнив о пощечине, я тихо выругалась. Если бы подобное произошло в Куйбышевской больнице, я бы, наверное, сама написала заявление об уходе.

Нужно взять себя в руки, иначе это плохо кончится. Потеря репутации невосполнима, а злые языки добавят то, чего на самом деле не было. И это сейчас, когда план медликбеза готов и вскоре начнется вербовка коллег в агитбригаду. Кто пойдет за мной, кто мне поверит, если я приобрету репутацию скандалистки и невропатки?..

И однако Мартынюк тоже хорош! Как он мог говорить со мной в таком тоне, как мог намекать на отношения с Дедовым, в которые я оказалась втянута против воли? Нет, он получил по заслугам. Пусть знает, что я могу за себя постоять. Ленинградская школа, это ж надо!

Я почти дошла до почты, когда осознала, что сумка, в которой лежат кошелек и Нинина записка с номером телефона, осталась в кабинете.

Обругав себя забывчивой дурой, я остановилась и задумалась. Возвращаться за сумкой нельзя, Фаина Кузьминична запретила появляться в амбулатории. Если она меня увидит, это переполнит чашу ее терпения. Да и пациенты еще не успели разойтись, придется с ними объясняться. Значит, звонок Феде придется отложить до среды.

Что за ужасный день? Поскорей бы он закончился!..

На противоположной стороне улицы была кулинария. Поддавшись порыву, я вошла туда, взяла кофе и булочку, благо в кармане плаща завалялась мелочь, встала у круглого столика у окна и принялась заедать горе углеводами, не подумав о том, что вообще-то не должна пользоваться общепитовской посудой.

Допив кофе, я решила, что, если Федя действительно любит Нину, он ее дождется, даже если она позвонит ему через месяц. А не дождется – ей же лучше: не испортит себе жизнь, связавшись с женатиком (или с бывшим женатиком, что, по сути, одно и то же). Если он обманывал жену, обманет и Нину. Она молодая, у нее всё впереди. Встретит хорошего человека, выйдет замуж, родит детей…

Успокоив себя таким образом, я вернулась в общежитие и засела за методичку. Информации не хватало, я располагала лишь сведениями, которые успела переписать в архиве, но, за неимением лучшего, решила пока работать с имеющимся материалом: систематизировать записи, дополнить их примерами из собственной практики, перевести с медицинского языка на общедоступный. Эта систематизация в любом случае упростит поиск новой информации в архиве.

19

Главной и долгожданной новостью среды стало известие, что у Нины не дизентерия и не сальмонеллез, а стафилококковая инфекция. И хотя ее состояние оставалось тяжелым, общежитие вздохнуло с облегчением.

Наибольшее облегчение, без сомнения, испытала Фаина Кузьминична. Но если она и радовалась, то недолго. Следовало признать очевидный факт: лишь по счастливой случайности беда обошла стороной не только вверенное ей медучреждение, но и поселок. Инцидент с Гулько выявил ряд проблем, требовавших незамедлительного разрешения, пока не произошло новое ЧП.

Среди персонала имели место халатность, волокита, беспечное отношение к собственному и чужому здоровью. Но самым неприятным открытием для главврача явились нездоровые отношения внутри коллектива, вплоть до публичных дрязг и рукоприкладства.

Об этом говорила Фаина Кузьминична в четверг на общем собрании. Присутствовал весь штат, включая дежурных врачей и администрацию. Зал был набит битком, что случалось в исключительных случаях. Стульев хватило не всем, опоздавшие стояли в проходах и вдоль дальней стены; в помещении было так душно, что пришлось открыть окна, несмотря на непогоду снаружи.

Главврач не повышала голоса и не переходила на личности, и именно поэтому ее речь произвела на всех такое сильное впечатление. Каждый узнавал себя в том или ином примере; каждый примеривал на себя обстоятельства, в которых мог оказаться, общайся он с Гулько более тесно или окажись в субботу вечером в приемном покое или операционной.

В заключение Фаина Кузьминична сказала, что на этот раз решила обойтись без увольнений, однако виновные получат выговоры и предупреждения: в случае повторного нарушения должностных инструкций или субординации они будут уволены независимо от стажа и заслуг перед стационаром.

– Есть вопросы, товарищи? – спросила главврач.

Ответом была тишина.

– Тогда будем считать, что выводы сделаны и подобное не повторится. Собрание объявляю оконченным. Все свободны.

– Погоди-ка, Фая! – раздался знакомый голос, и к сдвинутым вместе столам, образующим трибуну, вышла, хромая, сестра-хозяйка. – Дай мне сказать.

– Глаша, это уже лишнее! – с досадой сказала главврач, но та на нее даже не взглянула.

При виде Глафиры Петровны меня охватило раздражение; я не забыла ее «теплый прием» в день приезда. Розыгрыш, который она устроила, был из разряда тех, какие не прощают даже ребенку. К счастью, мы сталкивались нечасто, но даже эпизодические встречи с этой едкой как селитра старушкой оставляли в душе неприятный осадок.

Глафира Петровна обвела зал глазками-бусинками, задержав взгляд на мне. Сердито тряхнула головой, отчего несуразно большой колпак, который она носила, сполз ей на брови, и неожиданно громким голосом, которого я в ней не подозревала, выдала следующее:

– Я так скажу: распустились! И напрасно ты, Фая, с ними церемонишься. Эдак от прежнего порядка ничего не останется. Кадры, конечно, надо беречь, но, если эти тебя не уважают, гнать их надо в шею!

– Ну будет, будет, – натянуто улыбнулась главврач. – Чего разбушевалась? Уже все сказано, давай отпустим докторов, их пациенты ждут.

– Вот, к примеру, эта красавица! – Сестра-хозяйка ткнула в меня пальцем. – Не знаю, какой она врач, плохой или хороший, но кто ей позволил лупить по мордасам коллегу мужеского пола? Сама недавно видела, собственными глазами! Где он есть? – Она привстала на цыпочки. – Ага! Вон сидит, за спины товарищей прячется. От меня не спрячешься, я к тебе, товарищ, обращаюсь.

Смешки, вначале тихие, становились все громче по мере того, как Глафира Петровна развивала свою мысль. Я сидела, словно пригвожденная к позорному стулу, и чувствовала, как полыхают щеки. Я словно находилась в кошмарном сне и не могла пробудиться. «Это не может происходить на самом деле. Почему Фаина ее не остановит?!.»

– Чего глаза отводишь? Может, этот красавец – твой муж? Не муж, я личное дело смотрела. Значит, любовник. В Ленинграде о морали вряд ли слыхали. Потому и ведешь себя как вокзальная девка, позоришь звание врача.

Я вскочила так резко, словно меня подбросила пружина, и с негодованием воскликнула:

– По какому праву вы говорите мне «ты»? По какому праву афишируете то, что вас не касается, да еще в таких выражениях? Если кто и ведет себя неподобающим образом, так это вы, Глафира Петровна. Вы хотели унизить меня, но унизились сами. Мне стыдно за вас. И за вас тоже! – Я повернулась к Фаине Кузьминичне. – За то, что допустили это безобразие, что позволяете своим любимчикам публично ронять ваш авторитет. После такого мне ничего не остается, как…

Не договорив, я выбежала из зала. Кто-то крикнул, чтобы я вернулась, но я, от души хлопнув дверью, понеслась по коридору. Прочь, скорее прочь отсюда! Завтра же уеду, заявление по почте отошлю, с меня довольно. Как была, в медицинском халате, без плаща, я перебежала через дорогу, влетела в вестибюль и, не дотерпев до своей комнаты, разрыдалась.

Татьяна Ильинична, замещавшая Клавдию Прокопьевну, вышла из-за конторки и встревоженно спросила:

– Зоя Евгеньевна, что случилось?

– Ничего, – выдавила я. – Все нормально.

– Да где ж нормально? Вы так рыдаете, словно…

– Оставьте, я сам, – послышался знакомый голос.

Вахидов подхватил меня под руку, и я безропотно пошла за ним. Ничего не видя от слез, опустошенная, растерянная, я испытала странное облегчение, что, несмотря на все ужасное, что случилось в зале заседаний, нашелся тот, кто последовал за мной, чтобы утешить.

Вахидов привел меня в свою комнату, усадил на кровать, дал платок, придвинул стул и сел, не говоря ни слова.

– Ох, Рустам, что же я наделала…

– Вы поступили правильно, Зоя. Давно надо было поставить сестру-хозяйку на место.

– Я думала, вы ее тоже жалеете, как Клавдию Прокопьевну…

– Какое может быть сравнение? Глафира Петровна всем изрядно надоела. Думаете, вы единственная, кого она вывела из себя? Но только вы смогли высказать ей правду.

– Фаина Кузьминична не простит мне ни того, как я обошлась с ее подругой, ни того, что я прилюдно обвинила ее в кумовстве. Да я и сама здесь не останусь после того, что случилось.

– Фаина Кузьминична не самодурка и способна объективно оценивать ситуацию, поэтому не только вас не уволит, но и не подпишет ваше заявление. Уход одного за другим двух невропатологов приведет к разбирательствам в облздраве. Возмущенные пациенты начнут писать жалобы. Ни один здравомыслящий главврач этого не допустит, а Фаине Кузьминичне в здравомыслии не откажешь.

– Я здесь не останусь! – запальчиво повторила я. – Вот вы бы смогли?

– Не смог бы, – честно ответил Вахидов. – Но я бы и не довел до такой ситуации. Я уже говорил, Зоя, что вы чересчур эмоциональны. Отсюда ваши неприятности.

Я отвернулась, сознавая, что он прав. Глаза снова защипало от слез.

– Вы в самом деле дали Игорю пощечину?

Я кивнула, по-прежнему избегая на него смотреть.

– Так вот почему он съехал так неожиданно. А я все гадал, из-за чего такая спешка.

– Съехал? – быстро спросила я. – Когда?

– Позавчера вечером. Вы разве не заметили его отсутствия в общежитии?

– Последние два дня я почти не выходила из своей комнаты.

– Я обратил внимание, что у вас напряженные отношения. Что произошло?

– Да ничего не произошло! Просто он в меня влюблен и из-за этого делает глупости.

– Влюблен? – озадаченно переспросил Вахидов. – Вы уверены?

– Уверена, – сердито ответила я, жалея, что затронула эту тему.

– Странно. Я был уверен… Неужели Игорь признался вам в любви?

– До этого не дошло. Но я знаю наверняка, потому что… – я осеклась. – В общем, знаю.

– Его чувства взаимны?

– Вы проявляете чрезмерное любопытство, Рустам.

– Простите, Зоя. Просто ваше заявление несколько неожиданно.

Вахидов выглядел растерянным. «Неужели в меня и влюбиться нельзя?» – с невольной обидой подумала я.

– Но почему вы так настроены против Игоря? Зачем было давать ему пощечину?

– Мартынюк ведет себя бесчестно! У него есть девушка, а он морочит ей голову. То расстается с ней, то снова сходится. Это не мое дело, каждый волен жить как хочет, но мне неприятно, что я оказалась в этой ситуации третьей лишней.

– Да, это действительно неприятно. Но вы должны знать, что с недавних пор отношения Игоря с Людмилой предельно честны. Ведь переехал он именно к ней.

Я ощутила неприятный укол, хотя должна была, наоборот, почувствовать облегчение.

– Вы уверены?

– Да. Поэтому я и удивился, когда вы сказали, что Игорь в вас влюблен. Будь это правдой, он не съехался бы с Людмилой.

Я не стала говорить Вахидову, что он рассуждает прямолинейно, как все мужчины, и закрывает глаза на то очевидное, что без слов понятно любой женщине.

– В общем, Зоя, относительно Игоря можете быть спокойны. Видеться вы будете только на работе, и то не каждый день. Конечно, в общежитие он по старой памяти будет заходить, но ограничится первым этажом, поэтому…

– Меня это уже не касается. Я увольняюсь, вы забыли?

Вахидов вздохнул, словно этот разговор стал его тяготить, и бесстрастно произнес:

– Я не могу повлиять на ваше решение, но надеюсь, вы передумаете.

– Рустам, неужели вы не понимаете?! После всего, что произошло, у меня нет другого выхода. Если я останусь…

– Зоя, это вы не понимаете! – с резкостью, ему не свойственной, перебил Вахидов. – Ехать вам некуда. Я имею в виду не географию Советского Союза, а то, что вы не сможете скрыться от себя, от той внутренней неудовлетворенности, которая заставляет вас поддаваться эмоциям и бежать от последствий, вместо того чтобы исправить то, что вполне поправимо. Вы давно не ребенок. Побывали замужем, вылечили сотни людей, проехали полстраны, чтобы начать новую жизнь, взяли неплохой старт, но стоило случиться неприятности – и вы пакуете вещи для нового побега. Я не знаю, по какой причине вы уехали из Ленинграда, но уверен, что с тех пор вы не единожды об этом пожалели. Зоя, повзрослейте наконец! Я говорю вам это как старший товарищ, которому небезразлично ваше будущее.

– И что, по-вашему, я должна делать?

– Не пороть горячку. Этот поселок не так уж плох, а Тобольская – не самый ужасный главврач, вы можете столкнуться с начальством и похуже. И пусть вы здесь не навсегда, пусть впереди у вас новые города и новые вехи, но сейчас вы обязаны остаться, чтобы показать себя человеком серьезным и ответственным, а не мотыльком, порхающим с цветка на цветок в поисках более сладкого нектара. Извините за глупое сравнение.

– Красивое сравнение. Образное и литературное.

– Да, так о чем я? – Вахидов сердито взъерошил волосы.

– О том, чтобы я осталась.

– Да. Помимо основной, есть еще две причины. Во-первых, мой день рождения.

– Двенадцатого сентября, я помню.

– Это суббота, нерабочий день. Я планирую угостить всех пловом и шашлыками. Нину к тому времени вряд ли выпишут, а если и выпишут, ей будет не до застолья. Если еще и вы уедете, праздника не получится.

– Ну а вторая причина?

– Я слышал, у вас в поселке завязались отношения… гм… личного порядка. Неужели вы готовы пожертвовать ими из-за…

– Какие отношения? – перебила я.

– С секретарем райкома. Это правда?

– Нет! То есть да, но…

– Так да или нет?

– Все не так просто. Я сходила с Дедовым в кафе и в кино, но не по своей воле.

– Он вас принуждал?

– Не спрашивайте, Рустам, пожалуйста! И вообще, мне надо идти.

Я быстро встала и направилась к двери.

– Зоя, подождите.

Вахидов удержал меня за руку, когда я хотела открыть дверь.

– Если у вас неприятности, расскажите. Я постараюсь помочь.

– Как? Вызовете Дедова на дуэль?

– Он приставал к вам? – тихо спросил Вахидов.

Он стоял очень близко, и в его темных глазах я видела всполохи сдерживаемого гнева и еще чего-то, что не поддавалось определению. Мне стало не по себе, и я распахнула дверь, чтобы разрушить это ощущение уединения, которое внезапно перестало быть просто дружеским.

– Мне и в самом деле пора…

– Да, конечно. – Вахидов отступил назад. – Зоя, обещайте не принимать скоропалительных решений.

– Если решение уже не приняли за меня.

– Фаины Кузьминичны можете не опасаться. Она наверняка сама уже жалеет, что довела ситуацию до крайности. Если хотите, я к ней схожу, выясню обстановку и…

– Не нужно, спасибо.

– Что ж… Вы сейчас обратно в амбулаторию?

– Сегодня у меня нет приема. А в стационаре без меня как-нибудь справятся. Лучше мне там пока не появляться.

Проходя мимо комнаты Мартынюка, я невольно ускорила шаг, но потом вспомнила, что он съехал, и вновь испытала странный укол, как если бы меня обманул человек, в преданности которого я не сомневалась.

– Зоя! Ты там? Тебя к телефону.

Я отложила ручку, встала из-за стола, повернула ключ и открыла дверь. Оля с любопытством заглянула в комнату, словно ожидала, что я не одна, и повторила:

– Тебя к телефону, иди скорей.

– Срочный вызов?

– Нет.

– Тогда скажи, что меня нет дома.

– Не могу. – Оля замялась. – Там… В общем, тебе лучше ответить.

– Что за тайны? – раздраженно спросила я, отодвигая ее в сторону и выходя в коридор.

– Слушай, ты как себя чувствуешь? Ну, после утреннего…

– Нормально, – сухо ответила я, направляясь к лестнице.

Оля шла за мной, продолжая говорить:

– Мы с Наной за тебя переживаем. Ты молодец, что высказала Глафире. Вот ведь мерзкая старуха! Она меня как-то до слез довела, но я не…

Я остановилась так резко, что Оля едва на меня не налетела.

– Оставь меня в покое.

Ее губы обиженно дрогнули. Она пожала плечами и повернула назад.

Я подошла к конторке и взяла снятую с аппарата трубку.

– Доктор Завьялова слушает.

Я не сомневалась, что это Дедов. Наш с ним конфликт в день кинопремьеры, неприятная история с дизентерией (к счастью, не подтвердившейся, но осадок у него, несомненно, остался) – этого было более чем достаточно, чтобы он, не дождавшись моей явки с повинной, решил разъяснить, что такие проступки не остаются безнаказанными.

– Добрый вечер, Зоя Евгеньевна.

– Добрый вечер, Фаина Кузьминична, – растерянно ответила я.

– Вас не затруднит зайти ко мне?

– Прямо сейчас? – я взглянула на часы, на которых было без четверти восемь.

– Да. Если вы не очень заняты.

Необычный тон главврача – доброжелательный, чуть ли не просительный – заставил меня насторожиться. Это не было похоже на приглашение подписать заявление об уходе, однако не существовало никакой другой причины, по которой главврач могла вызвать меня в стационар во внерабочее время.

– Хорошо, сейчас приду.

Я уже хотела повесить трубку, но Фаина Кузьминична поспешно добавила:

– Только не в стационар. Я уже дома. Знаете, где я живу?

– Во флигеле за педиатрическим корпусом.

– Правильно. Так я вас жду.

Это было более чем странно. Фаина Кузьминична никогда никого к себе не приглашала. Все вопросы, в том числе личного характера, она решала в стенах стационара.

Сотрудников очень интересовало, как живет главврач, но никто не решался подходить близко к флигелю, окруженному садиком за низким штакетником – не потому, что подобная бесцеремонность могла не понравиться Фаине Кузьминичне, а из уважения к ее статусу.

Я вернулась к себе, чтобы одеться по погоде. На улице по-прежнему лило, поэтому я надела непромокаемый плащ и резиновые сапоги, решив, что зонт при таком ветре, во-первых, мало поможет, а во-вторых, блуждать с зонтом в темноте по заросшей деревьями территории стационара не очень-то сподручно.

Флигель – старый, двухэтажный, с облупившейся краской и балкончиком в мансарде – напоминал обветшалую барскую усадьбу из книг о дореволюционной России. Над входом раскачивался на ветру фонарь, отбрасывая на крыльцо пляшущие тени. Я поднялась по размокшим ступенькам и постучала. В спину мне хлестал дождь. Я постучала снова, а потом дернула ручку. Дверь оказалась не заперта.

Я вошла в тесную прихожую, где было немногим теплее, чем на улице. Отсюда наверх вела винтовая лестница, которой, судя по ее ветхости, вряд ли пользовались. Я повесила плащ, с которого стекала вода, на вешалку, к двум таким же плащам, только изрядно поношенным, скинула испачканные грязью сапоги и помедлила, собираясь с духом.

За подбитой войлоком дверью обнаружилась еще одна прихожая, просторная и хорошо протопленная. В дровяной печи трещал огонь; громоздкий рукомойник, домотканая дорожка и покрытый клеенкой стол из струганых досок создавали полную картину деревенской избы.

«Ей предлагали поселиться в квартире с удобствами, – удивленно подумала я. – Как она может жить в таких условиях по доброй воле?..»

– Зоя Евгеньевна, это вы? – раздался голос из соседней комнаты. – Идите сюда.

Я пересекла прихожую и вошла в комнату, обставленную добротной, не без претензии на мещанство, мебелью: ореховым сервантом-горкой, штофным диваном с вышитыми подушками, книжными этажерками и старинным трюмо. Под репродукцией Шишкина висел телефон – обязательный атрибут жилища главврача. В простенке между окнами, занавешенными гардинами из набивного ситца, стояли массивные напольные часы красного дерева, а в центре комнаты, под лампой с зеленым абажуром, был накрыт к чаю застеленный камчатной скатертью[15] круглый стол.

За столом сидела Фаина Кузьминична.

При моем появлении она поднялась, улыбаясь приветливо и немного натянуто. На ней была бежевая вязаная кофта с накладными карманами и коричневая саржевая юбка ниже колена. Я впервые видела Фаину Кузьминичну без медицинского халата, отчего она казалась не суровым главврачом, которого боятся и уважают подчиненные, а обычной пенсионеркой, коротающей дни за чтением, вязанием и перелистыванием альбомов со старыми фотографиями.

– Отчего вы босиком? – воскликнула она, взглянув на мои ноги. – Почему не надели тапочки? Я специально их приготовила в прихожей. Присаживайтесь. Можете на диван, а можете сюда, к столу. Сейчас будем пить чай.

Я села на самый краешек стула, сложив руки на коленях словно школьница, которую вызвала для нравоучительной беседы строгая директриса. Фаина Кузьминична села напротив меня. Я ощущала ее пристальный взгляд, от которого мне все сильнее становилось не по себе.

– Вы не промокли, Зоя Евгеньевна? Извините, что выдернула вас из дома в такой ливень.

– Всё в порядке, товарищ главврач.

– Называйте меня по имени-отчеству. Ваш визит – неофициальный.

– Я как раз хотела спросить… Почему вы пригласили меня сюда? Вы обычно не зовете подчиненных к себе домой.

– Сегодня я хочу говорить с вами не как с подчиненной.

Если до этой минуты я испытывала лишь сообразную обстоятельствам скованность, то теперь окончательно растерялась. Мое утреннее поведение заслуживало гнева, порицания, неприятия, но не расположения, которое демонстрировала – вполне искренне – главврач. Несомненно, она должна была на меня разозлиться, и так же несомненно, что ее злость не могла так быстро, без какого-либо повода, трансформироваться в диаметрально противоположную эмоцию. Тем не менее, если верить ее словам и поведению, никакого негатива в отношении меня главврач не испытывала.

– Но сперва выпьем чаю, – продолжила она. – Не знаю, как вы, а я не успела поужинать. Как пришла из стационара, сразу вам позвонила. Вот, собрала на скорую руку все, что нашлось в холодильнике и буфете. Бутерброды с сыром, печенье и ванильные сухари. Больше ничего нет. Извините за скромное угощение, я в основном питаюсь в столовой, на готовку времени совершенно нет…

– Что вы, все замечательно. Хотите, я разолью чай?

– Если вас не затруднит.

Я налила в фаянсовые чашки кипяток из эмалированного чайника, долила заварку и поставила чашку перед главврачом. Она поблагодарила, взяла бутерброд и жестом поощрила меня последовать ее примеру.

Некоторое время мы молча подкреплялись. Хотя этот день я провела в общежитии, ни на обед, ни на ужин у меня не нашлось ни времени, ни желания. Поднявшись после разговора с Вахидовым к себе, я потратила около часа на то, чтобы успокоиться, а время, оставшееся до звонка Фаины Кузьминичны, – на работу над методичкой.

Вначале я ела нехотя, но не зря говорят, что аппетит приходит во время еды. Я съела второй бутерброд, а потом, осмелев, подлила себе чаю и взяла из коробки пару овсяных печений.

– Хорошо, что вам не надо следить за фигурой, – с улыбкой заметила Фаина Кузьминична. – При вашей конституции вы всегда будете оставаться стройной.

– Да… – пробормотала я, почему-то истолковав ее слова как упрек в невоздержанности, и украдкой отложила недоеденное печенье.

– Зоя Евгеньевна, мне очень не хочется с вами расставаться.

Я вздрогнула, но выдержала удар, поскольку была к нему готова – настолько, что даже улыбнулась и нарочито бодрым голосом уточнила:

– Но придется, да?

– Безусловно, – кинула Фаина Кузьминична. – Если вы напишете заявление по собственному желанию, я не смогу его не завизировать, потому что не имею права удерживать сотрудников.

Я не сразу нашлась с ответом, поскольку не была уверена, что правильно поняла слова главврача. Она действительно не собирается меня увольнять? Ей жаль со мной расставаться, несмотря на мое непростительное поведение?..

– Хотя вы и проявили непочтительность, выступив с обвинительной речью в мой адрес, но справедливость, которой я не поступаюсь ни при каких обстоятельствах, требует признать, что вы, Зоя Евгеньевна, абсолютно правы, – главврач взглянула мне в глаза. – Ни один человек не должен позволять другому оскорблять его в присутствии коллег. Я знаю, что вас с Игорем Мартынюком связывают исключительно служебные отношения, и Глафира Петровна…

– Глафира Петровна слишком много себе позволяет!

– Вы должны понять. Она… как бы вам объяснить…

– Не надо ничего объяснять, товарищ главврач.

Я вижу то, что вижу, и вынуждена повторить то, что сказала утром: ваше отношение к сестре-хозяйке застит вам глаза. Да, вы вместе воевали, вас связывает нечто большее, чем дружба, но…

– Что вы имеете в виду? – сердито перебила Фаина Кузьминична.

– Ничего… – пробормотала я, сбитая с толку ее резким тоном.

– Нет, уж будьте любезны объясниться.

– Я имела в виду, что люди, вместе прошедшие войну, связаны узами более прочными, чем обычная дружба. Я знаю это по своему отцу, который часто приглашал в гости однополчан. С какой теплотой он к ним относился, несмотря на то, что некоторые были не самыми приятными в общении людьми.

– Вы правы. Фронтовая дружба – самая крепкая. Мы с Глафирой Петровной действительно через многое прошли. Она была снайпером, и…

– Снайпером?

– Да. Вас это удивляет?

– Я думала, она работала с вами в полевом госпитале.

– На ее счету более сотни убитых фашистов. Две благодарности от Верховного главнокомандующего, орден Красной Звезды, другие награды. В сорок втором, во время ожесточенных боев под Харьковом, рядом с ней разорвалась граната. Я думала, она истечет кровью, пока тащила ее в санитарную палатку. Ногу разворотило так, что кости торчали наружу, была повреждена бедренная артерия… – Фаина Кузьминична прикрыла глаза, словно даже спустя сорок лет ей было трудно об этом вспоминать. – Но я сделала все возможное или даже невозможное, чтобы спасти ногу.

Через несколько дней Глафиру Петровну переправили в тыловой госпиталь, где провели еще несколько операций, но вылечить до конца так и не смогли.

– Так вот почему она хромает…

– И пачками курит «Беломор». – Главврач улыбнулась. – Я на войне, конечно, тоже курила, но после демобилизации бросила. Уговаривала и ее бросить, но бесполезно.

– Военные заслуги Глафиры Петровны впечатляют, и тем не менее она не должна вести себя так, словно это она руководит стационаром, а не вы. Врачи не подчиняются сестре-хозяйке. Ее задача – следить, чтобы штат был обеспечен всем необходимым, а не высматривать в коридорах, у кого с кем отношения. Вы согласны, товарищ главврач?

– Согласна. Однако вы должны извиниться перед Глафирой Петровной.

– То есть как – извиниться? – опешила я.

– Вы не знаете, как это делается?

– Знаю, конечно, но… почему я, а не она?

– Бывают ситуации, когда извиняется не тот, кто неправ, а тот, кто заварил кашу. Ваш… гм… конфликт с доктором Мартынюком могла увидеть не только сестра-хозяйка, но и представитель здравотдела, находись он в тот момент в стационаре. Глафира Петровна неправа в том, что обвинила вас в любовной связи с коллегой, и в том, что обращалась к вам на «ты». Но в остальном она права. Ваше поведение недостойно врача – притом что врач-то вы отличный, и это весьма усложняет мне задачу. Будь вы врачом посредственным, я бы без колебаний вас уволила. Мы уже не раз обсуждали вашу несдержанность, но если под воздействием моих воззваний вы и меняете свое поведение, то лишь до очередной конфликтной ситуации. Дошло до того, что уже сестра-хозяйка вынуждена делать вам замечания – в манере, надо признать, весьма своеобразной, но и вы недалеко ушли, если вспомнить, какими словами вы ей сегодня ответили.

– На сестру-хозяйку и другие врачи жалуются. Если бы сегодня я не нашла в себе смелость…

– Когда горячность отключает разум, много смелости не требуется! Предоставьте мне, как лицу вышестоящему, разбираться с теми, кто виноват. Тот факт, что вы сделали выговор женщине, годящейся вам даже не в матери, а в бабушки, совершенно вас не красит. Именно поэтому вы должны извиниться перед Глафирой Петровной.

– Хорошо. Если вы настаиваете, я это сделаю. Но только после того, как Глафира Петровна извинится передо мной.

– Ну знаете, товарищ Завьялова, это…

– Оставь, Фая! – раздался знакомый голос, и из-за занавески, прикрывающей вход в смежную комнату, вышла Глафира Петровна.

На мгновение мне показалось, что я стала жертвой галлюцинации. Но нет – это действительно была сестра-хозяйка, только не в халате и колпаке, а в домашней одежде.

– Глаша, я ведь просила не вмешиваться! – воскликнула Фаина Кузьминична.

– Я и не вмешивалась. Пока терпение не лопнуло. Сколько можно это слушать?

Сестра-хозяйка окинула меня сердитым взглядом, а потом перевела его на главврача.

– Фая, какой у нас был уговор? Ты ее зовешь, объясняешь всё и велишь извиниться. А вы так повернули, что уже не она, а я стала виноватая.

– Так вот зачем вы меня позвали! – Я вскочила так резко, что стул со скрежетом проехался по лакированным доскам пола. – Чтобы велеть извиниться?

– Сядьте, Зоя Евгеньевна, – спокойно сказала главврач. – А ты, Глаша, уймись. Вот уж правда, вы друг друга стоите. Обе обидчивые, вспыльчивые, язвительные. Я в астрологию не верю, но то, что вы родились в один день, вряд ли можно назвать совпадением.

– Этого еще не хватало… – пробурчала сестра-хозяйка, садясь к столу и закуривая папиросу.

– Доктор Завьялова тоже родилась второго апреля. Только ровно на полвека позднее тебя.

Сжав зубы, я тоже села и, чтобы не смотреть на женщин, выбрала объектом внимания пеструю ситцевую занавеску, разделявшую комнаты. Во мне клокотала ярость. Я чувствовала себя обманутой, загнанной в ловушку. И поэтому не сразу осознала странную, но очевидную вещь.

Сестра-хозяйка не пришла во флигель заранее, чтобы подслушать наш разговор.

Она здесь жила.

За отдернутой занавеской виднелись кровать, застеленная вязаным покрывалом, и распахнутая дверца платяного шкафа. На подоконнике горел светильник, поэтому я смогла хорошо рассмотреть обстановку комнаты, точнее той ее части, которая просматривалась через проем.

Проследив за моим взглядом, Фаина Кузьминична быстро встала, задернула занавеску и вернулась на место. Глафира Петровна пыхнула дымом в мою сторону и спросила:

– Ну что, Зоя Евгеньевна, будете вы извиняться или нет?

– Спасибо, что хоть «ты» мне больше не говорите.

– Ну, положим, тут я немного перегнула, – неожиданно согласилась сестра-хозяйка. – Вы хоть и моложе меня на целых полвека, но все же, как-никак, врач.

– Я могу считать это извинением?

– Нет, Фая, ты только послушай… – возмущенно вскинулась Глафира Петровна, но была остановлена нетерпеливым движением руки главврача, ответившей за нее:

– Да, Зоя Евгеньевна, можете считать это извинением.

– Хорошо, – спокойно сказала я. – Остается прояснить вопрос относительно моих отношений с доктором Мартынюком.

– Да поняла я уже, что нет у вас отношений!

При этих словах сестра-хозяйка надсадно закашлялась, подавившись вонючим папиросным дымом. Фаина Кузьминична сердито постучала ее по спине, отобрала сигарету, притушила в пепельнице и сказала:

– Глаша, сколько раз просила не курить в доме! Потом проветривать, а сегодня даже окна не открыть, посмотри, что на улице творится.

– Чего мне смотреть, если я полчаса как оттуда? Или ты думаешь, я из стационара сюда телепортировалась?

Я остолбенела, услышав из уст пожилой и очевидно малограмотной женщины научно-фантастическое слово, смысл которого понимали даже не все студенты технических вузов. Но в следующую минуту вновь переключилась на проблему, которая волновала меня больше всего.

– Да, Глафира Петровна, нас с доктором Мартынюком связывает исключительно работа. Тот факт, что я дала ему пощечину, вовсе не означает…

– А что этот факт означает? Хватит уже увиливать, скажите наконец то, что должны сказать.

Я встретилась взглядом с Фаиной Кузьминичной, и та кивнула, подбадривая. Но в меня словно бес вселился. Я упрямо сжала губы и отвернулась.

Шли минуты, каждая из которых казалась растянутой до неимоверного предела. Все во мне противилось этому бессмысленному противостоянию, но в то же время я понимала, что в этот момент решается нечто очень важное, и не просто важное, а необратимое, и если я не дрогну, отношение ко мне этих двух женщин, глядящих на меня с нетерпеливым ожиданием, кардинальным образом изменится.

Наконец Глафира Петровна не выдержала и ворчливо поинтересовалась:

– А что, чай кто-нибудь подогреет? Или прикажете пить холодный?

Я схватила остывший чайник и вышла – точнее, выбежала – в прихожую. Включила газовую плитку и прислонила пылающее лицо к прохладному оконному стеклу, иссеченному струями дождя. До моего слуха доносились восклицания на два голоса – судя по тональности, спор велся нешуточный, – но поскольку я не догадалась оставить дверь открытой, не смогла ничего разобрать.

Когда я вернулась в комнату, спор тут же прекратился, причем Фаина Кузьминична явно оборвала себя на полуслове. Глафира Петровна имела вид нахохленный и недовольный – впрочем, как всегда.

Я налила всем чаю и принялась дуть на обжигающе горячий напиток, делая вид, будто поглощена процессом. Обе женщины хранили молчание, но тишина больше не была гнетущей. Атмосфера в комнате неуловимо изменилась; ушло напряжение, которое не отпускало меня с того момента, как я переступила порог флигеля.

«Неужели, – думала я, – они не только меня простили, но и стали считать за свою? Нет, вряд ли, это было бы слишком хорошо, да и не нужно, ведь мы принадлежим к разным поколениям и я не хочу становиться такой, как они, при всем уважении к Фаине Кузьминичне».

– Ну, Зоя Евгеньевна, как продвигается ваша методичка по ликбезу? – неожиданно спросила Глафира Петровна.

Я бросила взгляд на главврача. Та виновато улыбнулась:

– У нас нет друг от друга секретов. Но Глафира Петровна, разумеется, никому не скажет.

«Потому что кроме вас с ней никто не общается», – мстительно подумала я, а вслух сказала:

– Работу над методичкой пришлось приостановить. Не хватает материала. Мне нужно еще как минимум дважды посетить архив Богучанской ЦРБ.

В прошлый раз я успела просмотреть только процентов тридцать от общего объема статистики.

– Это ты ее в архив отправила? – Сестра-хозяйка недовольно зыркнула на подругу.

– Разумеется, – спокойно ответила Фаина Кузьминична.

– И как поживает Тамара Львовна?

– Хорошо, – растерянно ответила я, не понимая, почему сестра-хозяйка снова разозлилась.

– Вы должны вернуться в архив как можно скорее, – сказала главврач. – Время поджимает, с конца октября установится минусовая температура, а там и до снегопадов недалеко, агитбригаде будет трудно передвигаться по району, к тому же начнется всплеск сезонных ОРВИ. И хотя план ликбеза готов, я не могу поехать в здравотдел без методички. Начальник здравотдела не выделит средства на ее тиражирование и на проведение агитмероприятий, не вникнув в суть дела. Иными словами, нет методички – нет остального.

– Я понимаю. Поеду в тот день, когда у меня нет приема в амбулатории.

– То есть в ближайший вторник?

– Да. Заодно проведаю Якимова. Это мой пациент с подозрением на болезнь Паркинсона. В начале следующей недели ему должны поставить окончательный диагноз.

– Да, вот еще что, Зоя Евгеньевна. Из Абанского района пришла телефонограмма, у них вспышка вирусного энцефалита. Хотя между нашими районами больше двухсот километров, при работе с пациентами вам необходимо проявлять бдительность и при обнаружении характерных симптомов изолировать таких больных в инфекционный бокс.

Я ощутила неприятный холодок в груди.

– И много заболевших?

– Заполнено всё инфекционное отделение больницы Абана. Все заболевшие – взрослые, то есть это не вторичный симптом детской инфекции, например ветряной оспы или паротита. И уж тем более не полиомиелита, который в СССР давно побежден.

– В чем же причина вспышки?

– Не знаю. Мне не удалось связаться с областным здравотделом из-за обрыва на телефонной линии. Попробую завтра утром. – Фаина Кузьминична вгляделась в мое лицо и мягко сказала: – Зоя Евгеньевна, не стоит так переживать. Абан далеко, наш поселок изолирован от других населенных пунктов, вероятность распространения вирусного энцефалита в таких условиях крайне мала. Но даже если кто-то заболеет, мы знаем, что делать. В поселке уже случались эпидемии, – она повернулась к Глафире Петровне. – Помнишь вспышку менингита пять лет назад?

– Еще бы не помнить, – проворчала сестра-хозяйка, сминая артритными пальцами незажженную папиросу. – Мы тогда по два-три часа в сутки спали. Амбулаторию пришлось закрыть, хотя другие болезни никто не отменял.

– Мы так и не смогли понять, откуда к нам тот менингит занесло. Так часто бывает. Болезнь стремительно приходит, стремительно развивается, а потом неожиданно сходит на нет. В прежние времена такое явление называли поветрием.

– Но сейчас не старина! – воскликнула я. – Мы должны не гадать, а знать наверняка. И не для того, чтобы успевать подготовиться к эпидемиям, а чтобы их предотвращать. Они лишь на первый взгляд кажутся спонтанными, а на самом деле имеют вполне конкретные причины. Я, конечно, не инфекционист, но…

– А вот кстати, Фая, – вмешалась Глафира Петровна, выкрошив весь табак из папиросы на скатерть. – Почему у нас до сих пор нет инфекциониста?

– Я уже говорила: он нам не положен по штату. И потом, любой терапевт владеет навыками инфекциониста.

– Как бы это твое «не по штату» нам боком не вышло, – пробурчала сестра-хозяйка, и я с ней впервые согласилась.

– Глаша, не сгущай краски, для этого нет причин. Что, однако, не отменяет нашей бдительности. Зоя Евгеньевна, вы помните характерные симптомы энцефалита?

– Конечно.

Я не стала добавлять, что с симптомами энцефалита знакома исключительно по учебникам. На практике – к счастью или к сожалению – мне не пришлось столкнуться с этим заболеванием. Жителей Ленинграда, выезжающих летом за город, периодически кусали клещи, считавшиеся основными переносчиками энцефалита, но поскольку до недавнего времени все леса Ленинградской области обрабатывались дустом, случаи были эпизодичными.

– Какие именно?

Вопрос меня неприятно удивил. Выглядело так, словно главврач хочет проверить мои знания. Не подав виду, что задета, я перечислила:

– Лихорадка, суставные и головные боли, спутанность сознания, рвота, светобоязнь…

– Так же проявляется менингит. Легко ошибиться с постановкой диагноза.

– Энцефалит сопровождается и более специфичными симптомами. Ригидность спины и шеи, неустойчивая походка, нарушения речи и слуха. Опытный врач отличит одну болезнь от другой еще до готовности анализов. Впрочем, оба этих заболевания требуют немедленной госпитализации и изоляции больного. Кроме того, существует еще энцефалитный менингит. Это заболевание вдвойне опасно – не только для пациента, но и для окружающих, поскольку передается воздушно-капельным путем.

Главврач переглянулась с сестрой-хозяйкой и удовлетворенно сказала:

– С такой подготовкой нам, пожалуй, никакая эпидемия не страшна.

– Простите, Фаина Кузьминична, я бы не стала говорить об этом с такой убежденностью.

– Почему?

– Как вы правильно сказали, Таёжный удален от других населенных пунктов, но для поселка это может быть не только плюсом, но и минусом. Если случится вспышка вирулентного или контагиозного заболевания, без инфекциониста и лаборатории мы не сможем выявить раннее начало болезни и остановить ее распространение. Сейчас все анализы отправляются в Богучаны, но при стационаре обязательно должна быть своя лаборатория. Ведь если подумать, целый лишний день уходит на то, чтобы забрать бланки заключений из лаборатории ЦРБ! Не говоря о том, что каждое утро в больницу приходится отправлять машину с анализами. Я знаю, был случай, когда машина попала в аварию и все пробирки разбились. Представьте, что это произошло во время вспышки заболевания неясной этиологии, когда симптомы либо схожи, либо размыты. Промедление даже в несколько часов может обернуться неприятными последствиями. Даже если вероятность такого развития событий крайне мала, мы всё равно должны быть к ней готовы.

– Но ведь мы успешно купировали ту вспышку менингита! – явно задетая моей речью, сказала главврач. – Да, работали на износ, потеряли нескольких больных, но отсутствие инфекциониста и лаборатории не помешало нам…

– Не помешало, но и не помогло! – горячо возразила я. – И потом, менингит – не самое неприятное из возможных заболеваний, хотя бы в сравнении с тем же энцефалитом, который грозит больному более тяжелыми последствиями. Поэтому наша задача…

Я осеклась на полуслове, осознав, что спорю с главврачом и вещаю, словно лектор с трибуны, перед двумя пожилыми женщинами, одна из которых является моим начальником. Я вспыхнула, пробормотала «извините» и закусила губу, чтобы еще чего-нибудь не ляпнуть.

Мне хотелось провалиться сквозь пол от стыда. Опять эмоции! Ну что мне стоило промолчать? Учить главврача работе, и не просто учить, а критиковать – это, пожалуй, уже не просто глупость, а профессиональное самоубийство.

– Да, Фая, – усмехнулась Глафира Петровна. – Ты правильно сделала, что поручила Зое Евгеньевне заняться ликбезом. С такими ораторскими способностями она, пожалуй, так обработает население, что оно потребует проводить диспансеризацию не раз в год, а ежемесячно. Только этот ликбез не мешало бы и большинству врачей послушать. А тебе – в первую очередь.

– Ты что такое говоришь, Глафира? – вскинулась Фаина Кузьминична.

– Глафира Петровна, пожалуйста…

– Помолчите, вы уже выступили! – махнула на меня рукой сестра-хозяйка. – А ведь я не шучу, Фая. Зоя Евгеньевна дело говорит. Пусть она молодая и горячая и совершенно не соблюдает субординацию, за что я, будь на твоем месте, ее бы уже уволила, – но сейчас она права, да-да, права! И хотя тебе неприятно это слышать, взгляни правде в глаза. Когда ты, наконец, поймешь, что стационару нужна лаборатория? Наши процедурные медсестры умеют брать кровь, подписывать пробирки и принимать биоматериалы в баночках из-под майонеза, но разве они справлялись с тем потоком анализов, которые им пришлось массово собирать пять лет назад? Разве они не наделали тогда ошибок? Разве не перепутали пробы у нескольких пациентов?

– Мне пора. – Я поднялась с твердым намерением уйти.

– Сядьте! – рявкнула Глафира Петровна. – Извольте подождать, пока вам разрешат уйти. – Она закашлялась, постучала себя по груди, прочистила горло и продолжила тем же въедливым тоном, от которого у меня сводило скулы. – Я знаю, Фая, ты пыталась добиться от районного здравотдела разрешение на открытие лаборатории, но получила отказ по причине того, что население Таёжного не дотягивает до каких-то там цифр, а стационар не имеет статуса больницы. Но мы здесь и операции проводим, и роды экстренные принимаем, и переливания крови делаем, а по экспресс-анализу не всегда возможно определить группу крови и резус-фактор. Ты ведь не забыла тот случай с роженицей… как ее бишь…

– Орлович, – тихо подсказала Фаина Кузьминична.

– Да, с Орлович. У нее, если не ошибаюсь, двое малолетних детей остались?

– Трое. Новорожденного удалось спасти.

– Еще лучше! Трое! – Глафира Петровна всплеснула руками. – Давай теперь подождем, пока у кого-нибудь по твоей милости четверо не останется.

Она приложила руку к сердцу, словно пыталась его унять, отдышалась и продолжила более спокойным, но по-прежнему сердитым тоном:

– Почему ты не отправишь запрос в областной здравотдел? Почему, в конце концов, туда не съездишь? Надо добиваться, требовать! Ты заслуженный врач РСФСР, можешь без стука входить в кабинеты чиновников, а ведешь себя не как главврач, а как пенсионерка на подработке. Дошло до того, что молодая девчонка, недавняя студентка, тебя жизни учит! Хочешь, чтобы она на твое место села? Так в конце концов и случится.

– Глафира Петровна, вы думайте, что говорите! – не выдержала я. – Ни на чье место я садиться не собираюсь, у меня свое есть. И вообще, вы не должны читать Фаине Кузьминичне нравоучений в присутствии ее подчиненной.

– Видала? – усмехнулась сестра-хозяйка, обращаясь к подруге. – В каждой бочке затычка.

– Я хотела уйти, но вы не позволили, – сердито напомнила я. – Этот разговор зашел слишком далеко, вам нужно закончить его без посторонних.

– Глаша, где там у нас была настойка домашняя? – неожиданно спросила главврач.

Сестра-хозяйка фыркнула, подошла к буфету и извлекла из него бутылку с жидкостью насыщенно-малинового цвета.

– Вы пьете, Зоя Евгеньевна?

– Пью, – растерянно ответила я.

– Достань заодно рюмки, Глаша.

Чашки и чайник были сдвинуты в сторону. Фаина Кузьминична разлила наливку по рюмкам. В нос мне ударил аромат малины, настоянной на спирту. «Градусов тридцать», – прикинула я, попробовав напиток. И с неожиданной решимостью опрокинула в себя рюмку.

Гортань обожгло, в желудке разлилось приятное тепло, рот наполнился вкусом любимой с детства ягоды.

Фаина Кузьминична укоризненно покачала головой:

– Это ведь не водка. Настойку пьют медленно, смакуя. Попробуйте еще раз, без спешки.

И она снова наполнила мою рюмку.

Час спустя я сидела на диване, поджав под себя ноги и подложив под спину диванную подушку. Фаина Кузьминична устроилась в кресле-качалке. Глафира Петровна отправилась спать. Верхний свет был потушен, горел только напольный торшер; в его рассеянном свете комната словно бы уменьшилась в размерах, отчего стала казаться еще более уютной.

Голова слегка кружилась, в теле ощущалась странная невесомость; мне казалось, я могу с легкостью воспарить, если захочу. За окнами тихо шелестел утративший прежнюю силу дождь. Часы показывали половину одиннадцатого.

Я понимала, что пора домой и завтра рано вставать, что Фаина Кузьминична наверняка устала, но не могла пошевелиться.

– Глафира Петровна права: в последнее время я действительно больше плыву по течению, чем делаю что-то полезное для стационара, – тихо, доверительно говорила Фаина Кузьминична. – Эти случаи, о которых она упомянула… особенно смерть роженицы из-за не сделанного вовремя анализа… Это моя боль, об этом я всегда, до последней минуты буду помнить. И таких случаев набралось за последние годы прискорбно много, хотя они и укладываются в общую статистику, более того – их даже меньше, чем в целом по району. Но разве легче от этого родственникам пациентов, которых мы не смогли спасти – и не потому, что было слишком поздно что-либо сделать, а из-за фатальных ошибок.

– Таёжинский стационар считается образцовым. Я ничего не слышала об этих случаях, пока вы не рассказали.

– Сор не принято выносить из избы. Разве там, где вы раньше работали, нет круговой поруки и умалчивания фактов?

– Есть, – признала я. – Но я не стала бы сравнивать Куйбышевскую больницу и наш стационар. Здесь всё на виду, здесь невозможно скрыть врачебную ошибку или недочеты в руководстве. В любом случае ваши заслуги важней допущенных ошибок. Вы преуменьшаете значимость того, что сделали для стационара. Вспомните, с чего вы начинали и чего добились за эти годы.

– А лаборатория? Хоть меня и возмутила ваша речь, но ведь вы правы. Как были правы в тот день, когда пришли в мой кабинет, чтобы убедить меня в необходимости медицинского ликбеза.

– Я не пришла, – напомнила я, – вы меня сами вызвали, чтобы отчитать за что-то, уже не помню за что.

– Вот видите, – с горечью сказала главврач. – Вызвала, чтобы отчитать. Только это и умею.

Она выглядела такой расстроенной и уставшей, что я почувствовала к ней жалость. В ноябре Фаине Кузьминичне исполнялось семьдесят, и если обычно она выглядела лет на десять моложе, сейчас передо мной сидела женщина, чьи годы давили ей на плечи всей тяжестью перенесенных невзгод, и к этой ноше добавлялся груз ответственности за возложенное на нее дело, выполнять которое ей становилось все сложней.

Я догадывалась, в чем причина. Фаина Кузьминична перегорела. У нее получалось практически все, за что она бралась, но в случае неудач (которые в последнее время происходили довольно часто) она терялась и опускала руки, потому что не привыкла проигрывать. То, что в молодом и среднем возрасте дается легко, в зрелые годы требует значительных усилий. К эмоциональной усталости присоединяются физические недуги. Задачи, которые лет пять назад Фаина Кузьминична решала с легкостью, теперь казались ей непосильными. По-хорошему, ей был необходим толковый помощник, однако по штатному расписанию он не полагался.

Тем не менее нужно было что-то делать и с отсутствием лаборатории, и с отсутствием инфекциониста и пульмонолога. Последнего начальник здравотдела обещал прислать еще месяц назад, но в последний момент передумал, ссылаясь на то, что пульмонолог есть в ЦРБ, а статистика по легочным заболеваниям в Таёжном лучше, чем в целом по району.

Это был как раз тот случай, когда положительная статистика оборачивается для населения минусом, а не плюсом. Хотя и реже, чем в соседних населенных пунктах, у жителей Таёжного диагностировались фиброзы и эмфиземы легких, осложненные пневмонии и хронические бронхиты. Наиболее коварным заболеванием был туберкулез, эпизодически выявляемый на профосмотрах. Легочным больным приходилось ездить в Богучаны, притом что большинству из них было показано длительное лечение и регулярные консультации специалиста.

Отсутствие инфекциониста меня и вовсе неприятно удивляло. Если легочные болезни, как правило, носят не острый, а хронический характер (за исключением первичных пневмоний) и способны, что называется, немного подождать, то инфекции, особенно кишечные, развиваются настолько стремительно, что счет иногда может идти на часы. Больного можно просто не успеть доставить в Богучаны, или же ситуация окажется настолько запущенной, что потом пациенту придется долго лечиться от осложнений. Если бы в нашем общежитии проживал ранее обещанный здравотделом инфекционист (которому даже успели подготовить комнату в мужском крыле, но, как и в случае с пульмонологом, здравотдел его не прислал), Нина не попала бы в больницу, а если бы и попала, то не в таком тяжелом состоянии.

Дети болели инфекционными заболеваниями гораздо чаще, чем взрослые. И хотя считалось, что любой педиатр по совместительству является инфекционистом, я была убеждена, что каждый должен заниматься своим делом. Даже если на несколько десятков случаев обычной скарлатины, паротита или коклюша приходится один случай нетипичной инфекции, этого достаточно, чтобы иметь в штате узкопрофильного врача.

Фаина Кузьминична, разумеется, все это понимала. Я только сейчас осознала, что мои обличительные воззвания не открыли для нее ничего нового, лишь причинили ненужную боль, о чем мне не мешало бы догадаться раньше.

Я не знала, как ей помочь, я и так взялась за трудное и непредсказуемое дело, за которое до меня не захотел взяться ни один врач, хотя о ликбезе в ординаторской велись регулярные дискуссии за чаем с печеньем. Но говорить – это одно, а делать – другое, и я не была уверена, что смогу заручиться поддержкой коллег, когда главврач расскажет о нашей задумке на одной из летучек. Впрочем, думать об этом было рано. Вначале я должна была написать методичку, остальное зависело от Фаины Кузьминичны – точнее, от ее поездки в здравотдел.

Я сказала Фаине Кузьминичне, что мне пора. Она не возражала. Главврач выглядела не просто усталой, а измученной, и я спросила, хорошо ли она себя чувствует.

– Всё в порядке. Просто сегодня был не самый легкий день.

– Спасибо за чай и… за все остальное.

– Я рада, что вы пришли. Я редко зову гостей, точнее, совсем не зову. Хотя я живу в Таёжном больше одиннадцати лет, так и не обзавелась друзьями. Я вообще сложно схожусь с людьми. Глафира Петровна – единственный человек, который может терпеть мои недостатки.

Попрощавшись, я направилась к двери.

– Зоя Евгеньевна…

– Да? – Я обернулась и вопросительно взглянула на Фаину Кузьминичну.

– Я хотела спросить вас о вашем отце. Вы общаетесь?

– А в чем дело? – спросила я более резко, чем намеревалась.

– Ни в чем. Просто вы как-то сказали, что не поддерживаете с ним отношений…

– Не поддерживаю, – сухо подтвердила я.

– Если вы поссорились… что бы ни было причиной, кто бы ни был виноват – помиритесь с отцом. Позвоните ему или хотя бы напишите. Ваша мама умерла, братьев и сестер у вас нет. Для отца вы – единственный близкий человек.

– К сожалению, уже не единственный. Спокойной ночи, Фаина Кузьминична.

Шагая к общежитию, я злилась не на то, что главврач вторглась в область, которая совершенно ее не касалась, а на то, что финал этого вечера оказался неожиданно скомкан. Своим бестактным вопросом и не менее бестактным советом Фаина Кузьминична всколыхнула то, о чем я приучила себя не вспоминать.

На самом деле мои чувства никуда не делись, и при упоминании об отце боль вернулась, словно просто поджидала удобного момента, чтобы напасть из-за угла.

Я поняла, почему мне невыносимо даже просто думать об отце. Дело было не только в обиде на его предательство. Боль и горечь вызывало во мне глубоко запрятанное чувство стыда. Я научилась жить с осознанием того, что меня предал близкий человек; как теперь научиться жить с ощущением, что я виновата не меньше, а может быть, даже больше, чем отец?..

Наверно, именно так прозревает преступник, осознавший, что он совершил нечто такое, что невозможно исправить, и даже искреннее раскаяние не способно уменьшить его вину.

Уезжая из Ленинграда, я была уверена, что поступаю правильно; на самом же деле я бежала. Бежала от ответственности, взрослости, необходимости понять. Обидевшись на отца за его желание обрести семейное счастье, я нанесла ему ответную обиду. Безусловно, я была вправе рассчитывать на его поддержку – но ведь и он был вправе рассчитывать на мою.

Мы оба показали себя эгоистами, однако мой поступок был гораздо хуже. Не оставив отцу обратного адреса, я лишила его шанса объясниться, загладить свою вину, попытаться наладить отношения. Но обратного пути не было. Вернуться в Ленинград я не могла. И я подумала о том, что совет Фаины Кузьминичны написать отцу, пожалуй, не лишен смысла.

20

– Зоя, ты тут?

Я как раз собиралась выйти из кабинета. В руках у меня была стопка амбулаторных карт для сдачи в регистратуру. Неожиданное появление Наны оказалось некстати, о чем я ей и сообщила, постаравшись придать голосу как можно больше дружелюбия.

– Я уже убегаю.

– Надо поговорить. – Нана закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

– Мне надо успеть на почту до закрытия. Приходи ко мне после восьми.

– Ну конечно. Прийти, постучать и уйти ни с чем.

– Ты о чем?

– Я вот вчера, например, к тебе стучалась. А Оля – позавчера. Впустила ты нас?

– Значит, меня не было дома.

– Была ты дома. Я слышала, как ты по комнате ходишь. А потом из крана вода потекла.

– Ты что, подслушивала под дверью?

– Зоя, если не хочешь опоздать на почту, не уходи от разговора.

Подавив вздох раздражения, я положила медкарты на стол. Как ни старалась я сделать это аккуратно, стопка развалилась и карты рассыпались по столу.

– О чем ты хочешь поговорить?

– О твоем поведении в отношении меня и Оли.

Заявление было таким неожиданным и нелепым, что мне захотелось рассмеяться, но я сдержалась и, сохраняя серьезное выражение лица, спросила:

– И что не так с моим отношением?

– А ты не догадываешься?

– Нана, у меня нет времени играть в шарады. Если тебе есть что сказать – говори.

– Ты от нас отдалилась! Избегаешь нас, обедать не подсаживаешься, на чай не зовешь, не заходишь посплетничать… Чем мы тебя обидели?

– Ничем вы меня не обидели. Просто я очень занята.

– Хочешь сказать, ты одна работаешь, а мы с Олей ерундой занимаемся?

Я вздохнула. Это бессмысленное выяснение отношений ужасно раздражало.

– Нана, когда тебя в последний раз вызывали в «прием» или на травму?

– Физиотерапевта на травмы не вызывают!

– Вот именно. Как и окулиста. Поэтому не говори мне про одинаковую нагрузку.

– Допустим. Но по вечерам-то ты всегда в общежитии! Постоянно встречаемся то на кухне, то в коридоре, а ты ведешь себя как чужая. Вчера вечером, когда я тебя в вестибюле окликнула, ты сделала вид, что меня не заметила.

– Но я действительно тебя не видела! Я из Богучан вернулась и спешила к себе.

– А что ты делала в Богучанах в такое время? Только не говори, что ездила по работе.

– Да, по работе, – спокойно подтвердила я. – Забирала своего пациента после обследования. Мне необходимо было переговорить с невропатологом ЦРБ, обсудить детали дальнейшего лечения. Машина задержалась, нам с пациентом пришлось долго ждать в приемном покое.

Хотя это и не было полностью правдой – целью моей поездки являлся больничный архив, – но все же правдой достаточной, чтобы в нее можно было не только поверить, но и проверить при необходимости. Так совпало, что Якимова действительно подготовили к выписке именно во вторник, о чем я узнала, поднявшись на отделение неврологии перед тем, как идти в архив. Мы договорились, что Якимов побудет на отделении до вечера, а потом мы вместе вернемся в Таёжный. И хотя в действительности у меня не было возможности переговорить с лечащим врачом Якимова, результаты обследования, диагноз и схема лечения были подробно расписаны в медкарте. Дорогой мне удалось убедить Якимова, что хотя диагноз, к сожалению, подтвердился, при должном лечении он сможет вести более-менее активную жизнь по крайней мере еще несколько лет, пока не встанет вопрос об инвалидности. В начале пути Якимов был подавлен и молчалив, но при подъезде к поселку оживился и даже строил планы на будущее, так что моя поездка в Богучаны оказалась еще и психотерапевтической.

Я видела, что Нана мне поверила, и понадеялась, что на этом ее претензии исчерпаны. Мне действительно нужно было бежать – во-первых, до закрытия почты оставалось всего сорок минут, во-вторых, я хотела успеть сдать карты Арине Петровне до того, как она уйдет домой. Регистраторша не любила, когда врачи оставляли карты на ее столе в ее отсутствие, поскольку на следующее утро ей приходилось разбирать их в спешном порядке, до начала приема.

– Думаю, дело не только в твоей занятости, Зоя, – протянула Нана, пристально изучая мое лицо, словно надеялась прочесть на нем нечто такое, о чем, как она считала, я умолчала. – Ты преследуешь какую-то цель. Втихую, за нашими спинами. Думаю, ты и с Ниной перестанешь дружить, как перестала с нами. Мы больше тебе не нужны. Помогли адаптироваться к местной жизни, а дальше ты сама, да?

– Что ты говоришь, Нана? – возмутилась я. – Какую цель я преследую?

– Например, охмурить Дедова. Ох, не делай такое лицо! Тебя видели с ним в кино. И в кафе. Вы явно не тезисы майского съезда ВЛКСМ обсуждали.

– Послушай, это уже переходит…

– Знаешь, я тобой даже восхищаюсь. Не успела приехать, и уже на короткой ноге с секретарем райкома комсомола. В партию можно вступить без рекомендаций, и по служебной лестнице подняться, и из общаги съехать в отдельную квартиру. Молодец, Зоя!

– По какой служебной лестнице, Нана? Если бы при стационаре было неврологическое отделение, со временем я, возможно, смогла бы его возглавить, но…

– Чтобы сделать карьеру, не обязательно становиться завотделением. Для тебя, если хочешь знать, это даже мелко. Должность главврача тебе больше подходит. Вот куда ты метишь, да?

– Что? – спросила я, не веря своим ушам.

– В прошлый четверг тебя видели выходящей из флигеля Фаины Кузьминичны. Это было в тот день, когда произошел тот скандал на летучке. Что ты делала у нее дома? Втиралась в доверие? Шантажировала ее своей связью с Дедовым, чтобы она тебя не уволила?

Я настолько растерялась, что утратила дар речи.

Удивление – откуда Нана узнала, что я была у главврача, ведь не следила же она за мной – сменилось неприятным осознанием, что она знает обо мне больше, чем я предполагала до этой минуты. Разговор внезапно утратил статус безобидного выяснения отношений.

В темных глазах Наны сверкала ненависть. Она только хотела казаться подругой, кольнула меня неприятная мысль. Это она втиралась в доверие – в мое доверие, это она преследовала некую цель, а не я.

– Нана, ты говоришь такую ерунду, что мне жаль тратить на это время. Да у меня его и нет. Оставайся тут, если хочешь. А я пошла.

Подхватив медкарты, я направилась к двери.

– Бегство – лучший способ подтвердить худшие подозрения, – заметила Нана мне вслед.

Я вбежала на почту за десять минут до закрытия и встала в конец очереди. Мне повезло: сегодня на выдаче работала Олеся – безотказная, приветливая девушка, она часто задерживалась после восьми, если не успевала обслужить всех посетителей.

Я не знала наверняка, пришли ли уже письмо и бандероль от Инги. Должны были прийти, если я все рассчитала верно, но отправления из дальних городов часто задерживались. А у меня в запасе оставалось всего два дня.

Когда подошла моя очередь, Олеся ушла и долго не возвращалась, поэтому я успела примириться с мыслью, что придется вернуться завтра. Но когда Олеся наконец появилась из-за стеллажей, в руках у нее были конверт и небольшой сверток.

– Распишитесь в получении, Зоя Евгеньевна.

Я забрала письмо и бандероль, а потом, повинуясь импульсу, спросила:

– Можно мне заказать разговор с Лугой?

– С Лугой? – озадаченно переспросила Олеся. – А где это?

– В Ленинградской области.

– Ну хорошо. Только недолго. Мы вообще-то уже закрылись.

Оплатив три минуты и написав номер телефона на бланке, я прошла в дальний конец зала, где стояли телефонные кабинки с массивными застекленными дверями. Я одновременно и боялась, и надеялась, что тети Поли не окажется дома. Что я ей скажу? Зачем вообще я это затеяла? Может, отменить, пока не поздно?

– Луга, вторая кабинка!

Сняв трубку с аппарата, я прижала ее к уху.

– Алло, тетя Поля?

– Зоя? – донесся до меня далекий, искаженный помехами голос. – Зоенька, это ты?

– Да.

– Ты в Таензе[16]? Я правильно расслышала? Тут такие помехи…

Я хотела поправить тетю Полю, но интуитивно сделала прямо противоположное.

– Да, правильно.

– Что ты там делаешь?

– Работаю невропатологом в поликлинике.

– Ты с ума сошла? Почему уехала? Почему не оставила отцу адрес? И меня обманула, сказала, едешь в командировку, а сама сбежала. И почему ты не сказала, что развелась?

– Тетя Поля, мне очень жаль! Если бы я вам сказала, вы бы… в общем, это сложно объяснить. – Я сжала трубку до боли в пальцах, словно это могло помочь выдержать нелегкий разговор. – Со мной всё в порядке, правда.

– Когда ты вернешься?

– Не знаю.

– Тебе нужно… – Тетя Поля что-то сказала, но я не расслышала.

– Что? Плохо слышно.

– Говорю, отец должен знать, где ты!

– Как вы сами? Как дядя Олег?

– У нас всё хорошо. Зоя, ты не должна так поступать. Пожалуйста, детка, поз…

Нас разъединили: время кончилось. Я этому малодушно обрадовалась. Этот разговор оказался мучителен для нас обеих.

Выйдя из кабинки, я направилась к выходу.

– Зоя Евгеньевна, вы забыли!

Олеся протянула мне письмо и сверток, которые я оставила на стойке выдачи. Я не глядя запихнула их в сумку и вышла на улицу, смаргивая слезы.

Я успела забыть, насколько тети-Полин голос похож на мамин. Даже помехи на телефонной линии и разделяющие нас тысячи километров не исказили эту схожесть. Общаясь с тетей Полей регулярно, я к этому привыкла, но теперь, спустя полтора месяца «тишины в радиоэфире», воспоминания вернулись; усиленные чувством вины, они разбередили едва затянувшуюся рану, и я задыхалась от боли, быстро шагая по мокрому от дождя тротуару.

В своей комнате я развернула несколько слоев упаковочной бумаги, перевязанной шпагатом и проштемпелеванной сургучом, и извлекла книгу Диккенса на английском языке. Это было отлично сохранившееся издание 1955 года, с цветными иллюстрациями, проложенными пергаментом, и кремового цвета страницами. В книгу вошли два наиболее известных диккенсовских романа: «Дэвид Копперфилд» и «Большие надежды». Это был мой подарок Вахидову на день рождения.

Я надеялась, книга ему понравится.

«Привет, покорительница Сибири!

Как только получила твою телеграмму, сразу побежала в «Старую книгу» на Невском – видишь, Зойка моя ненаглядная, как я тебя люблю? Признавайся, на кой таежный леший тебе понадобился Диккенс в подлиннике, да еще срочно? Лесорубы не болеют, поэтому у тебя столько свободного времени, что ты решила подтянуть свой английский? Ха-ха, шучу. Наверняка это подарок какому-нибудь интеллектуалу, которого занесло в вашу глухомань тем же ветром, что и тебя. Угадала? Ладно, перехожу к новостям. Точнее, к одной новости, зато какой! Миша сделал-таки мне предложение. Я, конечно, взяла время на раздумья, не могла же я сразу согласиться. Тем более он весьма кстати улетел в очередную командировку, но завтра возвращается и, чует мое сердце, прямо с аэродрома явится за ответом. Боюсь, придется ответить согласием, иначе он прибьет меня, как Ромео – Дездемону, ха-ха! Так что сейчас, когда ты читаешь эти строки, я наверняка уже помолвлена (фу, какое ужасное старомодное слово). На свадьбу не зову: ее не будет. Меня тошнит (ой, нет, я не в положении!) при одной мысли о торжественных речах, застольях, белой фате, куче родственников и куклах на капоте «Волги». Мы просто пойдем в загс и распишемся. Такова моя воля во веки веков, аминь… то есть, тьфу, ура! – как сказал герой моей любимой комедии. Если ты позвонишь (могла бы сама догадаться, между прочим!), я сообщу дату регистрации, чтобы ты знала, в какой день прислать поздравительную телеграмму. Правда, Зойка, ужасно хочу услышать твой голос. На случай, если ты потеряла телефонную книжку, ниже пишу свой номер. Целую!

Инга Белозерова – без пяти минут – Сысоева».

Разумеется, я помнила номер Инги наизусть. И да, она была права – мне давно следовало ей позвонить. Но я не делала этого по той же причине, по которой не звонила тете Поле: это было слишком больно. Я боялась, что разревусь, едва Инга на том конце провода произнесет «алло». Мне ужасно ее не хватало. Не хватало ее кипучей энергии, насмешливой иронии, готовности прийти на помощь. Познакомься я хоть с сотней Нин, ни одна из них не смогла бы заменить Ингу.

При мысли о том, что Инга выходит замуж, я испытала одновременно радость за нее и горечь от окончательной разлуки. Миша, насколько я успела его узнать, был отличным парнем, но у него имелся один серьезный недостаток: его профессия. Мишу угораздило стать палеонтологом (не геологом, не археологом, а именно палеонтологом), поэтому характер его работы предполагал не просто частые командировки, а почти постоянное отсутствие по месту прописки. К своим тридцати годам он объездил половину Советского Союза и несколько раз был за границей. Время, которое Инга и Миша проводили вместе, исчислялось даже не месяцами, а неделями. Возможно, поэтому их любовь за пять лет не только не угасла, но, наоборот, стала крепче: у них не было ни времени, ни поводов для ссор. Незадолго до моего отъезда Инга намекала, что у Миши намечается ответственная командировка, которая почти наверняка обеспечит ему не только повышение, но и целый ряд публикаций в «Палеонтологическом журнале» – серьезном научном издании при Академии наук СССР. Я подозревала, что именно перспектива длительной командировки подтолкнула Мишу сделать, наконец, Инге предложение, чтобы она могла поехать с ним в качестве жены. Если моя догадка была верна, вскоре ей предстояло паковать чемоданы. Оставалось надеяться, что это будет не какая-нибудь глушь, иначе Инга не сможет устроиться по специальности и ее талант костюмера пропадет втуне. Последние три года она работала в Ленинградском театре музыкальной комедии и планировала в ближайшей перспективе перевестись в не менее известный театр, славившийся своими историческими постановками. С переездом ее планам вряд ли суждено будет сбыться.

Я решила завтра же позвонить Инге, чтобы поблагодарить за Диккенса и узнать дату свадьбы. Убрав книгу в шкаф, я сделала пару бутербродов с колбасой, очистила сваренное утром яйцо, заварила чай и села ужинать, прислушиваясь к звукам фортепьянного радиоконцерта, доносящимся из Олиной комнаты (ее радио висело за моей стенкой).

Подумав об Оле, я вспомнила о Нане, о том, с какой злобой она на меня накинулась, и о том, что, если ей верить, она выступала и от лица Оли тоже. Вопрос требовал немедленного прояснения; я не могла делать вид, что ничего не произошло, хотя бы потому, что мы жили на одном этаже и были коллегами.

Оля пришивала пуговицу к блузке, сидя под торшером у журнального столика, на котором были разложены швейные принадлежности. При моем появлении она удивленно моргнула, но тут же радостно улыбнулась, отложила блузку, встала и выключила радио.

– Зоя, как хорошо, что ты зашла! Проходи, садись. Хочешь чаю?

– Спасибо, я только что пила. И я ненадолго.

– Почему ненадолго?

– Хочу только кое-что выяснить.

– Тон у тебя какой-то странный… Да ты садись, садись!

Я осталась стоять. Цель моего прихода не предполагала разговора по душам в комфортной обстановке; стоя у двери, я могла в любой момент развернуться и уйти.

– Ко мне сегодня заходила Нана…

– Да? – Оля насторожилась.

– Она вела себя не очень-то дружелюбно. Наговорила мне всякого… Честно говоря, я не ожидала услышать столько плохого в свой адрес, и притом без повода.

– Ну, наверное, не совсем без повода… – пробормотала Оля, отводя глаза.

– То есть ты в курсе. Возможно, именно ты выступила инициатором разговора, но не решилась прийти сама и подговорила Нану?

– Конечно нет! Наоборот, это Нана пришла ко мне и сказала, что хочет с тобой поговорить. О том, что ее не устраивает твое поведение, что ты играешь не по правилам и сеешь раздор в коллективе… Я возразила, что мы слишком мало тебя знаем и можем ошибаться, в любом случае надо дать тебе возможность объясниться…

– В чем же, интересно, я должна объясниться?

– Скажи, почему после отъезда Нины ты стала нас избегать? – вместо ответа спросила Оля и тут же добавила: – Хотя я и так знаю. Ты завела нужные связи. Полезные знакомства, или как это у вас называется.

– У кого это – у вас?

– У тех, кто приезжает из больших городов и общается только с теми, кто может быть чем-то полезен. Я вряд ли могу быть тебе полезна, поэтому со мной ты…

– Извини, но это полная чушь! – не выдержала я. – Послушать тебя, у меня все в порядке со зрением, но не в порядке по гинекологии, поэтому я дружу с Ниной.

– Я не это имела в виду. Нина тоже тебе не нужна. Просто у нее еще не было возможности это понять. Сначала она уехала в отпуск, потом попала в больницу. Но когда она выпишется…

– Когда Нина выпишется, у нас все будет как прежде! Хотя бы потому, что она здесь – единственный нормальный человек, не выясняющий отношения на пустом месте и не плетущий интриги, в отличие от вас с Наной, которым, видимо, нечем заниматься, кроме как обсуждать мои недостатки, истинные и мнимые, и делать выводы, оскорбительные по сути и далекие от истины.

– Зоя, ты не так поняла, мы вовсе не…

Я распахнула дверь, но Олин горестный вскрик «Подожди!» заставил меня остановиться и обернуться. Она подбежала к двери, захлопнула ее, схватила меня за руку, подтащила к креслу, заставила сесть и уместилась рядом, на подлокотнике.

– Зоя, ну нельзя же так, в самом деле! Ты очень импульсивная, не обижайся, но это так, ты и с Клавой отношения выясняла, и с Мартынюком поссорилась, и с Глафирой Петровной. До твоего приезда мы не конфликтовали, если были чем-то недовольны, то не заявляли об этом так открыто, старались решать вопросы мирно. Нас к этому Фаина Кузьминична приучила. Скандалистов она не любит и сразу увольняет, мы ждали, что и тебя уволит, но у нее на этот счет, видимо, другое мнение. Кто-то же должен был поставить тебя на место. Вызвалась Нана. Не знаю, хорошо у нее получилось или плохо, наверное плохо, раз ты ко мне пришла, но ты должна ее понять. Я не прошу ей сочувствовать, я прошу именно понять… – Оля остановилась, чтобы перевести дух, и торопливо продолжила: – В Нане говорит не только обида, но и зависть.

Я удивленно вскинула брови:

– Чему ей завидовать?

– Твоей красоте и молодости, тому, что не успела ты приехать, как влюбила в себя парня, на которого Нана… – Оля запнулась. – Ну, неважно… Тому, что ты хороший врач, и даже тому, что родилась не в маленьком грузинском городке, а в Ленинграде.

– Да уж, грехов за мной действительно многовато. Значит, Нана влюблена в Мартынюка?

– Я этого не говорила, – быстро сказала Оля, и по тому, как она смутилась, я поняла, что она невольно выдала тайну подруги.

Я вспомнила день, когда мы отмечали мое новоселье, и странное предупреждение Наны, когда она позже вернулась в мою комнату, а перед этим – упоминание ею Людмилы, разозлившее Мартынюка. Получается, она на что-то надеялась, несмотря на наличие соперницы, но мой приезд спутал ее карты. Да, теперь все прояснилось. Но легче мне не стало. Грузинский темперамент вкупе с ревностью и завистью – не самое приятное сочетание. Я не сомневалась, что мне еще предстоит столкнуться с Наной и что это столкновение не сулит ничего хорошего.

– Оля, но ты же не считаешь меня настолько плохой, правда? Я согласна, что должна сдерживать эмоции, и уже над этим работаю, я и сейчас вспылила только потому, что услышала в свой адрес столько несправедливостей…

– Ну конечно, я не считаю тебя плохой! Ты просто отбилась от коллектива. Но если ты пытаешься исправиться, значит, есть шанс… Вот и Фаина Кузьминична не держит на тебя зла, раз пригласила в гости.

– Как вообще об этом стало известно?

– Кто-то видел, как ты выходила из флигеля. Я не знаю кто.

По тому, как Оля отвела глаза, я поняла, что она говорит неправду. Но это, в сущности, было неважно – кто меня видел и как этот человек оказался рядом с флигелем Фаины Кузьминичны темным дождливым вечером, не располагающим к праздным прогулкам.

– И какая у нее дома обстановка? – с любопытством спросила Оля.

– Обычная.

– А о чем вы с ней говорили?

– О работе. – Я встала. – Ладно, я пойду.

– Не сердись на меня, пожалуйста.

Оля тоже поднялась и проводила меня до двери.

– Не знаешь, когда Нину выпишут? – спросила она.

– В пятницу.

– Уже послезавтра? Как хорошо! Значит, она сможет погулять на дне рождения Рустама.

– Сомневаюсь, что самочувствие и диета ей это позволят. Но там видно будет.

– Зоя…

– Да? – я обернулась.

– Мы с Наной завтра обедаем в обычное время. Подсаживайся за наш столик в столовой.

– Не думаю, что это хорошая идея. Зачем портить Нане аппетит?

– И себе тоже, да? – грустно улыбнулась Оля.

Я вошла в свою комнату и заперлась на ключ. Мне как никогда хотелось иметь собственное жилье, хотя бы комнату в коммуналке, но только не в общежитии, где слишком много народу, где каждый или имеет что-то против тебя, или следит за тобой, или плетет интриги.

– Зоя Евгеньевна, вы там? – В дверь затарабанили. – Вас вызывают в приемный покой.

За дверью стояла Клавдия Прокопьевна, тяжело дыша после быстрого подъема по лестнице. Она выписалась из стационара с заметным улучшением, но продолжала принимать таблетки, и физические нагрузки ей были противопоказаны, о чем я ей напомнила, но комендантша только рукой махнула:

– Срочно, срочно вызывают!

Схватив плащ, я побежала вниз. Наверняка очередная автоавария. Сейчас темно, дождливо, дороги плохо освещены, а местные водители часто нарушают правила дорожного движения. Кстати, этот пункт нужно бы добавить в план ликбеза. Скольких реанимационных мероприятий удалось бы избежать, сколько травм и инвалидностей предотвратить, проявляй местные водители большую сознательность на дорогах.

В этот вечер в «приеме» опять дежурила Света Князева. Мы обе сделали вид, что не помним того, что произошло на прошлой неделе. Личная неприязнь не должна мешать работе, Света знала это так же хорошо, как и я. К тому же субординацию никто не отменял, поэтому при моем появлении она поднялась и поздоровалась.

– Вас ждут в инфекционном боксе, Зоя Евгеньевна.

– В инфекционном боксе? – удивленно переспросила я.

– У больного, доставленного по скорой, неврологические симптомы.

– Сегодня дежурит доктор Мартынюк?

– Да. – Света слегка покраснела. – Мы всегда дежурим в паре.

«Неужели и она тоже?.. – изумилась я. – Ай да Мартынюк. А ведь с виду ничего особенного собой не представляет». Но, возможно, после разговора с Олей мне теперь всюду мерещились неразделенные влюбленности, истинные и мнимые.

Перед тем как войти в инфекционный бокс, медработник облачался в спецодежду: стерильный халат, многослойную маску, плотно прилегающую к голове шапочку, резиновые перчатки и моющуюся обувь. Руки в перчатках следовало тщательно вымыть в тазу с дезинфицирующим раствором, то же самое полагалось сделать по выходе из бокса, только уже в другом тазу – для «грязных» рук. Эти правила ввела Фаина Кузьминична, и она же требовала их обязательного соблюдения. Сейчас, стоя в предбокснике перед закрытой дверью, за которой таилась неизвестность, я не могла не порадоваться таким мерам предосторожности.

Толкнув дверь, я вошла в бокс – небольшую палату с высоко расположенным окном, обособленным санузлом и отдельным выходом во внутренний двор. Две койки пустовали, на третьей лежал мужчина, которому Мартынюк делал внутривенную инъекцию. Закончив, он обернулся и сказал:

– Хорошо, что вы так быстро пришли. Это по вашему профилю.

Я приблизилась к койке и вгляделась в лицо пациента. Покрытое красными пятнами и обильной испариной, странно неподвижное, оно напоминало застывшую маску с глубоко запавшими глазами. Мужчина часто, с присвистом дышал, грудь конвульсивно поднималась и тут же опадала; ему явно не хватало воздуху.

– Почему не дали кислород?

– Я хотел, чтобы вы прежде его осмотрели.

Пока я проводила осмотр пациента, Мартынюк изложил анамнез. Сергей Соболев, вдовец, пятьдесят четыре года, учетчик в заготконторе. Три дня назад поднялась температура, к вечеру присоединились ломота в суставах, сильная головная боль, резь в глазах. Он решил, что это грипп, но врача вызывать не стал, поскольку и так находился на больничном из-за обострения ревматизма. Накануне открылась рвота, появились судороги в конечностях и двоение в глазах, а утром, после очередной бессонной ночи, Соболев почувствовал вначале покалывание, а затем онемение в шее и в мышцах. Дойти до соседей, чтобы вызвать скорую, он не мог. По его словам, в течение дня он то терял сознание, то ненадолго приходил в себя. Вечером к Соболеву зашел сын, обеспокоенный тем, что накануне отец не пришел на день рождения внука и не давал о себе знать. Мужчина вызвал скорую и сопроводил отца в стационар. Соболев-старший смог путано рассказать, что с ним произошло, после чего отключился.

Я надела стетоскоп и прослушала пациента, зафиксировав умеренную брадикардию[17]. Мышцы верхней части туловища, особенно шеи, находились в крайней степени ригидности. По очереди приподняв веки Соболева, я указала Мартынюку на покрасневшую конъюнктиву глаз. Он кивнул:

– Следствие высокой температуры, я полагаю. Он поступил с тридцать девять и семь.

– Артериальное давление?

– Сто пять на пятьдесят, хотя вообще-то он гипертоник, я успел просмотреть его медкарту.

Я мысленно похвалила Мартынюка за сообразительность и заодно порадовалась, что приемный покой и картотека амбулатории находятся в одном здании, на одном этаже. При необходимости можно срочно посмотреть карту поступившего по скорой, если больной поступил не в сознании или без сопровождающих.

– Ваше мнение, Зоя Евгеньевна?

– А ваше?

– Менингит? – с оттенком сомнения, созвучным моему, предположил Мартынюк.

– Не думаю. – Я покачала головой. – Соболев не упоминал о чем-то, не относящемся прямо к его состоянию? Возможно, что-то предшествовало заболеванию?

– Он – нет, но Мостовой, неделю назад назначивший лечение в связи с ревматизмом, отметил в карте, что Соболев на приеме пожаловался на укус клеща, предположив, что именно это вызвало обострение ревматизма, хотя между этими событиями не может быть связи.

– Укус клеща? – быстро спросила я. – Когда это случилось?

– Двадцать четвертого или двадцать пятого августа.

Я быстро подсчитала в уме.

– Шестнадцать дней… Все сходится. У Соболева клещевой энцефалит. Притом самая неприятная его разновидность – полиомиелитическая.

– Вы предполагаете, что…

– Не предполагаю, а практически уверена! Инкубационный период составляет до четырнадцати дней, первые симптомы проявились три дня назад. Ригидность мышц, судороги и парестезии, плюс к этому – гиперемия глаз, брадикардия, одышка… Если не начать срочное лечение, может наступить паралич центральной нервной системы.

– Как везти его в Богучаны в таком состоянии?

– Об этом не может быть речи. Нужно начинать лечение прямо сейчас. Чем быстрее мы начнем вводить гомологичный гамма-глобулин, тем больше шансов на благоприятный исход. Но действовать вслепую мы не можем, необходим серологический анализ. Вы взяли кровь?

– Конечно. Но ее доставят в Богучанскую больницу только утром, плюс время на проведение исследования. Результат мы узнаем только послезавтра.

– Это недопустимо поздно. Когда уже у нас будет своя лаборатория?

Мартынюк промолчал: ответ не требовался.

– Школа-интернат! – осенило меня. – Ваша девушка, Людмила, там работает.

– При чем тут Людмила?

– У них есть своя лаборатория. Можно сделать анализ там. Если вы отнесете пробирку…

– Вы понимаете, что говорите? – изумленно перебил Мартынюк. – Предлагаете отнести зараженную энцефалитом кровь в интернат, где живут дети-инвалиды?

– При соблюдении мер предосторожности этот анализ ничем не отличается от обычного клинического. Зато он позволит нам выгадать целые сутки. Вам всего-то нужно отнести пробирку Людмиле, не прямо сейчас, разумеется, а утром, когда лаборантка заступит…

– Ничего я не понесу! – взорвался Мартынюк.

– Но…

– Доктор Завьялова, разговор окончен.

Я готова была его убить. Упускать такую возможность! Ну почему Мартынюк такой упертый? Формально, конечно, он был прав, мы не могли использовать детскую лабораторию для своих нужд. Если об этом станет известно, достанется и Мартынюку, и Людмиле, и лаборантке. С другой стороны, почему об этом должно стать известно? Мы бы использовали результат анализа неофициально, только чтобы убедиться в правильности диагноза, а для официального заключения дождались бы отчета из ЦРБ. Я была на девяносто девять процентов уверена, что у Соболева энцефалит, однако оставался один процент на то, что у него схожее по симптоматике заболевание; исключить эту вероятность мог только серологический анализ. Ситуация усложнялась тем, что в нашем штате отсутствовал инфекционист. Вот так совершенно неожиданно мы столкнулись с проблемой, о которой я недавно предупреждала Фаину Кузьминичну.

Вспомнив разговор с главврачом, я вспомнила и нечто важное, о чем мы говорили в тот вечер. В Абанском районе эпидемия энцефалита. Что, если случай с Соболевым – не единственный и за ним последуют другие? Конечно, это могло быть совпадением, но тот факт, что Соболева за две недели до болезни укусил клещ, говорил о том, что мы ни в коем случае не должны приуменьшать значимость подобного совпадения.

Состояние Соболева удалось стабилизировать. Когда я сняла спецодежду и кинула ее в бак для грязного белья, часы показывали без пяти минут полночь. За это время Мартынюк успел принять четырех неотложных пациентов, двоим из которых потребовалось наложение гипса, и еще одному – зашивание рваной раны. Создавалось впечатление, что жизнь в Таёжном с наступлением ночи не затихает, а, наоборот, начинает бурлить, словно в салуне на Диком Западе. Однако все эти случаи оказались бытовыми, хотя, как я подозревала, произошли не без участия горячительных напитков. Хотя с пьянством в Таёжном всячески боролись (в том числе при помощи комендантского часа на продажу спиртных напитков), оно имело место, и это порой приводило к неприятным последствиям.

Я решила не уходить домой в течение часа, чтобы убедиться, что состояние Соболева остается стабильным. Хотя у меня слипались глаза, лучше было совсем не ложиться, чем оказаться поднятой с постели вскоре после засыпания. Я попросила Свету заварить чай покрепче и устроилась на топчане в смотровом кабинете, приспособленном под комнату отдыха дежурного медперсонала, куда вскоре, наложив очередной гипс, пришел Мартынюк.

– Ну и ночка, да? – сказал он, стягивая маску и садясь в продавленное кресло.

– Разве у вас не все ночные дежурства такие?

– Обычно более спокойные. Хотя бывают исключения. – Мартынюк помолчал. – Слушайте, я не хотел на вас кричать. Извините, что вышел из себя.

– Ничего. Я уже привыкла, что действую на вас как красная тряпка на быка.

– И все-таки, согласитесь, эта ваша идея с анализом…

– Игорь Михайлович, не начинайте снова. Я все равно останусь при своем мнении.

– Я только хотел сказать, что отказался не из вредности, как вы могли подумать. Если мы один раз нарушим правила, то рано или поздно сделаем это снова. Об этом узнают другие врачи и тоже захотят воспользоваться лабораторией при интернате, и у каждого из них будет своя правда, свой неотложный случай. Представляете, что тогда начнется?

– Я представляю, что начнется, если у Соболева окажется не энцефалит и мы потеряем драгоценное время из-за неправильно назначенного лечения. Поэтому анализ…

– Да знаю я, что анализ необходим и что без лаборатории мы как без рук! – сердито перебил Мартынюк. – Похоже, это понимают все, кроме главврача.

– Напрасно вы так считаете. Фаина Кузьминична прилагает все усилия для открытия лаборатории. Но это не так просто, как вы думаете.

– Почему вы ее защищаете? Насколько я заметил, у вас довольно напряженные отношения.

Света принесла чай. Дождавшись, когда она уйдет, я ответила:

– Я ее не защищаю, а пытаюсь быть объективной. Фаина Кузьминична – отличный руководитель. Ее вклад в развитие стационара невозможно переоценить. Но даже ей не все удается. Не забывайте, через два месяца ей исполнится семьдесят. Хотела бы я в этом возрасте быть такой же энергичной и деятельной, как она.

– О, вы будете! – усмехнулся Мартынюк.

– Что это значит? – задетая его тоном, спросила я.

– То и значит, что вы далеко пойдете. В хорошем смысле этого слова.

– Фразы.

– Что?

– В хорошем смысле этой фразы. «Вы далеко пойдете» – не слово, а фраза.

– Сразу видно, что вы дочь филолога и к тому же из Ленинграда! – рассмеявшись, заметил Мартынюк. – На всякий случай, это комплимент, а не сарказм. Или в данном случае уместнее употребить слово «ирония»?

– Товарищ Мартынюк, вы последний, от кого я хочу слышать комплименты, тем более сомнительные, – холодно ответила я. – Учтите это, пожалуйста, на будущее.

– Вы хоть понимаете, что сломали мне жизнь? – помолчав, спросил Мартынюк.

Он сказал это так тихо, что вначале я решила, будто ослышалась. Но выражение его лица, напряженность позы, нервно сцепленные пальцы говорили о том, что вопрос действительно прозвучал, и он отнюдь не был формальным.

Мартынюк ждал ответа.

Я растерялась. Я совершенно не знала, что принято отвечать в подобных случаях. Следовало поставить его на место, но я не могла. У меня язык не поворачивался сказать ему очередную колкость. Не потому, что мне было его жалко, а потому, что я боялась последствий.

Поразмыслив, я выбрала нечто среднее между вежливой отстраненностью и иронией.

– Не драматизируйте, Игорь Михайлович. Ничего я вам не ломала. Вы внушили себе, будто влюблены, а когда я не ответила вам взаимностью, решили непременно меня завоевать. Поняв, что ничего не выйдет, вы, наконец, перестали играть чувствами своей девушки и съехались с ней. Надеюсь, вы на этом не остановитесь и сделаете ей предло…

– Я съехался с Людой, чтобы не видеть вас хотя бы в общежитии! – яростно перебил Мартынюк. – Достаточно того, что я постоянно сталкиваюсь с вами в стационаре.

Он немного помолчал и добавил уже более спокойным тоном:

– Ваше умение делать ложные выводы поразительно. Почему вы настолько уверены, что я не способен на серьезные чувства?

– Потому что ваша репутация донжуана…

– Как вы сказали? – изумленно повторил он. – Донжуана?

– Именно. Я знаю, почему вы переехали из Дербента. Точнее, не переехали, а сбежали.

– Ну и как это связано с моим чувством к вам? Каким образом одно может влиять на другое? Взять хотя бы вас, Зоя Евгеньевна. Вы в разводе, но это не значит, что вы больше не выйдете замуж только на том основании, что новый брак тоже может закончиться разводом! Если человек один раз оступился, нельзя вешать на него ярлык, а вы именно это и делаете.

Я открыла рот, чтобы возразить ему, но передумала, потому что Мартынюк был прав. Он усмехнулся, чем еще больше вывел меня из себя.

– Допустим! – воскликнула я. – Но как быть с тем, что я к вам равнодушна? Я сразу сказала, что у нас ничего не получится, но вы продолжали добиваться своего. Наверное, надеялись сломить мое сопротивление своей настойчивостью. Но только добились обратного.

– Поэтому я и оставил вас в покое. Чтобы не мешать вашему счастью с другим.

– Кого вы имеете в виду?

– Того, кто, очевидно, во всех отношениях лучше меня. Дедова.

– Никогда – слышите, никогда! – не ставьте мое имя рядом с именем секретаря райкома.

Мартынюк недоверчиво взглянул на меня. Я выдержала его взгляд. Он пробормотал:

– Если у вас с ним ничего нет…

– Нет и быть не может!

– Тогда почему вы одна? Вы созданы для любви, семейной жизни, материнства… Простите! – быстро добавил он, снова взглянув на мое лицо. – Я не должен был…

– Всё в порядке. Вы правы, никто не должен оставаться в одиночестве, это противоречит человеческой природе. Но я не готова к новым отношениям. Ни с вами, ни с кем-то другим.

Мартынюк кивнул, словно наконец понял, что я не играю с ним и не лукавлю. Всего-то и нужно было, что поговорить с ним откровенно, а не изображать злыдню, какой он, должно быть, считал меня все это время. Мне даже стало неловко за свое поведение.

– Мне не дает покоя Соболев, – сказала я, чтобы сменить тему. – Что мы будем делать, если последуют новые случаи?

– Думаете, эпидемия из Абанского района могла так быстро перекинуться к нам?

– Вряд ли. Скорее причина в лесах, окружающих поселок.

– Клещи? – догадался Мартынюк.

– Да. Они являются основными переносчиками энцефалита.

– Но их тут днем с огнем не сыщешь. Окрестные леса ежегодно обрабатываются дустом.

– В том-то и дело, что уже нет. С недавнего времени дуст запрещен из-за токсичности. По сути, это яд, который губит все живое, убивая не только клещей, но и полезных насекомых.

– Но что-то же должны использовать взамен.

– Я подниму этот вопрос на завтрашней летучке. Фаина Кузьминична просила незамедлительно докладывать о случаях энцефалита, даже неподтвержденных.

– Шли бы вы спать, Зоя Евгеньевна. Уже второй час ночи.

– Не могу. Если Соболеву станет хуже…

– Я вас тут же позову. Идите.

Я встала и направилась к двери.

– Зоя Евгеньевна…

– Да?

– Надеюсь, стычек больше не будет? – Мартынюк улыбался, но его улыбка была напряженной, словно ему стоило усилий произносить слова, которые он предпочел бы оставить при себе. – Признаюсь, я не большой любитель пощечин.

– А я не большая любительница их раздавать. Спокойного дежурства и до завтра. Точнее, уже до сегодня. Увидимся на летучке.

Разговор с Мартынюком оставил в душе неприятный осадок. Я знала, что не виновата, и все же чувствовала себя виноватой. Мартынюк и сам был несчастен, и делал несчастной Людмилу, которая наверняка догадывалась (женщины ведь чувствуют интуитивно), что его решение съехаться с ней продиктовано не чувствами, а обстоятельствами. Впрочем, она с такой же вероятностью могла принимать желаемое за действительное и закрывать глаза на очевидные, но неприятные факты.

Я тоже была слепа в своих отношениях с Матвеем. Людям свойственно обманывать друг друга и обманываться самим, поскольку так проще. Пока неприятная правда не озвучена, можно продолжать играть в любовь, даже если ее на самом деле уже нет (или никогда не было).

Я и хотела, и боялась новых отношений. Я мечтала иметь семью – крепкую, с любящим мужем, детьми и собакой. Чтобы летом – к морю, зимой – на лыжах, осенью – копать картошку на даче. Но как только я думала об этой возможности как о вполне реальной, меня охватывал страх, и я говорила себе, что одной лучше. Во всяком случае спокойнее. Не нужно бояться предательства, боли, разочарования. В этом смысле я хорошо понимала Фаину Кузьминичну, которая пожертвовала личным счастьем ради работы. И, возможно, для нее это была не такая уж большая жертва.

21

Увидев Нину, я ее не узнала. Две недели под капельницами и без еды изменили ее так сильно, как не смогла бы изменить ни одна добровольная диета. Я забежала к ней в пятницу в обеденный перерыв, когда она только приехала из больницы и еще даже не успела раздеться. Плащ висел на ней мешком и казался снятым с чужого плеча. И все-таки это была Нина: неунывающая, веселая, подтрунивающая над собой.

– Ох, Зойка, как же есть охота! У меня желудок к позвоночнику прилип. А в холодильнике мышь повесилась.

– А что тебе можно? Давай я схожу куплю. Или из столовой принесу.

– Да нельзя мне столовскую еду! Можно прозрачные бульончики, каши на воде и хлеб подсушенный. – Нина скорчила гримасу. – Завтра у Рустама день рождения, так я, наверное, на весь день гулять уйду, чтобы запахами не соблазняться.

– Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, иначе меня бы не выписали. В инфекционном с этим строго: если анализы плохие, уйти нельзя, даже под расписку.

– Ну и заставила ты нас понервничать.

– Догадываюсь! – Нина рассмеялась. – Только мне в любом случае хуже пришлось. Одни анализы чего стоят, по два раза в день приходилось сдавать. Повезло, что не дизентерия, но и стафилококк, скажу я тебе, не подарок. Так что никогда, слышишь – ни-ког-да не ешь в привокзальных буфетах!

– У тебя до какого числа бюллетень?

– Бюллетень мне закрыли сегодняшним днем, с понедельника выхожу на работу. И то сказать, затянулся мой отпуск. – Нина сняла плащ, плюхнулась на кровать и с удовольствием потянулась. – Ох, как же хорошо в своей постели! На больничной койке такой матрац был, что у меня на спине узор из панцирной сетки отпечатался.

– Ладно, Нин, если тебе ничего не нужно, я побегу. Вечером увидимся.

Я уже открывала дверь, когда Нина внезапно спросила:

– Ты ведь Феде всё объяснила? Что я в больницу попала и поэтому не смогла позвонить.

Я замерла, сжав дверную ручку, словно это могло помочь мне в неминуемом объяснении.

– Зоя, ты чего застыла?

– Понимаешь, дело в том…

– Да говори уже, не тяни!

– Я ему не звонила.

– Кому не звонила? Феде?

Я кивнула и заставила себя повернуться.

Нина сидела на кровати и буравила меня взглядом, не сулившим ничего хорошего.

– Ты что, не получила мою записку?

– Получила. Но до почты так и не дошла.

– Зоя, ты ведь шутишь, да?

– Я действительно ему не позвонила. Прости.

– Прости?! – Нина вскочила. – Ты говоришь – прости? С таким невинным выражением лица, словно ничего страшного не произошло?

– Я хотела позвонить, но в тот день столько всего…

– В тот день? У тебя было две недели, две чертовых недели!

– Нина, пожалуйста, успокойся. Если Федя тебя любит…

– От меня полмесяца нет ни слуху ни духу! Конечно, он решил, что я передумала возвращаться в Ставрополь, он ведь видел мои сомнения, когда мы прощались… – Нина заметалась по комнате, что-то разыскивая. – Чего-чего, а такого я от тебя не ожидала. Знаешь, что я думаю? – Она остановилась и вперила в меня разъяренный взгляд. – Ты намеренно ему не позвонила, потому что с самого начала была против того, чтобы мы сошлись.

– Нина, это неправда, зачем ты…

– Я помню, как ты меня отговаривала. Целую теорию выдвинула, мол, раз он жену бросил, то и меня бросит. Какая же я дура, что оставила записку тебе, а не Оле! Она бы не стала разрушать мою личную жизнь.

Нина наконец разыскала сумочку, которая завалилась за кресло, надела плащ и принялась затягивать кушак с таким остервенением, словно вымещала на нем злость, которую не могла выместить на мне.

– Отойди в сторону! – потребовала она, направляясь к двери.

– Куда ты? – покаянно спросила я, давая ей дорогу.

– На почту! И шла бы ты из моей комнаты. Я тут только друзей принимаю.

Нина хлопнула дверью с такой силой, что с потолка отвалился кусочек штукатурки.

«Вот и всё, – подумала я со странным спокойствием. – Не осталось у меня больше подруг». То-то обрадуется Нана, когда узнает! Она оказалась права: наша с Ниной дружба просуществовала недолго. Наверное, я и в самом деле не умела дружить. Инга была счастливым исключением, но и ее я потеряла. Неизвестно, когда мы с ней теперь увидимся. И увидимся ли вообще.

Накануне я позвонила Инге, чтобы поблагодарить за книгу, поздравить с помолвкой и пожелать ей счастья. Тогда-то она и огорошила меня известием, что Миша назначен руководителем палеонтологической экспедиции в пустыню Гоби и они уезжают сразу после свадьбы, то есть уже на следующей неделе. Командировка продлится по меньшей мере год. Я настолько опешила, что потеряла несколько драгоценных секунд, а когда начала торопливо задавать Инге вопросы, нас разъединили, потому что время кончилось. Новый разговор заказать не получилось: почта закрывалась, телефонистка уже собиралась домой.

Но перед тем как разговор прервался, Инга успела ответить на мой вопрос, чем она будет заниматься в монгольской пустыне. Ее назначили ответственной за пошив и починку комбинезонов и прочей спецодежды для участников экспедиции. В этом была некая злая ирония: Миша благодаря командировке получал жену и повышение, а Инга – скромную роль швеи после должности костюмера в ведущем ленинградском театре. Ради любви она, не колеблясь, бросила все то, без чего раньше не представляла свою жизнь: благоустроенный быт, квартиру в центре Ленинграда, престижную работу, общение с театральной богемой, кино и музеи. Фактически Инга повторяла мой путь, только поводы у нас были разные: у нее – начало семейной жизни, у меня, наоборот, ее завершение. Инга ехала в такую же глушь, в какую не побоялась уехать я, хотя всего два месяца назад она отговаривала меня от этого шага, уверяя, что я не смогу, не справлюсь, не выдержу. Если насчет меня у Инги были сомнения (притом вполне обоснованные), относительно нее я не сомневалась. Она наверняка выдержит все испытания, потому что ее будет поддерживать любящий муж.

Вернувшись в стационар, я съела в столовой тарелку супа и поднялась на отделение, чтобы проконсультировать неврологических пациентов и оформить выписки тех, кто закончил лечение. По пятницам у меня всегда было много бумажной работы, поскольку выписки большей частью проводились перед выходными.

В половине пятого дежурная медсестра позвала меня к телефону. Звонила Фаина Кузьминична. Она попросила зайти к ней по возможности скорее. Я догадывалась, зачем она меня позвала, и не ошиблась: из Богучанской больницы пришли анализы Соболева.

– Да, Зоя Евгеньевна, энцефалит. Но вы и без анализа это знали, верно?

– Я была уверена на девяносто девять процентов. Но процент сомнения все же оставался. Его мог исключить только анализ.

– Я понимаю, что означает упрек в вашем голосе, товарищ Завьялова. Вы сейчас наверняка думаете о том же, о чем и я: вспоминаете наш разговор о том, насколько нам необходимо иметь свою лабораторию.

– Я не сейчас об этом думала, а в среду вечером, когда ставила диагноз исключительно на основании внешнего осмотра пациента.

– Так ведь это и отличает хорошего врача от просто врача. Хороший врач – прежде всего диагност. Когда после окончания мединститута в 1934 году меня распределили в маленькую больничку под Кутаиси, там не было ни лаборатории, ни рентгена, ни автоклава. Да-да, Зоя Евгеньевна, инструменты стерилизовали в баке на дровяной плите. Но в той больнице работали врачи, которые умели ставить правильные диагнозы, и большинство пациентов, за исключением самых тяжелых случаев, поправлялось.

– С тех пор прошло почти пятьдесят лет, – сухо возразила я. – Вы можете вспоминать о трудных годах вашего становления лишь в контексте, как не должно быть, а не в качестве доказательства, что можно работать и без рентгена. Так можно дойти до того, чтобы приводить в пример дореволюционную Россию, когда земские доктора к больным за сто верст на подводе ездили и руки, за неимением антисептика, колодезной водой обмывали.

– Как состояние Соболева? – оставив мои слова без комментариев, спросила главврач.

– Стабильное.

– Вы уверены, что не нужно транспортировать его в Богучаны?

– Мы в любой момент можем сделать это при ухудшении состояния Соболева, но не думаю, что ему станет хуже на данном этапе, учитывая интенсивную терапию. Проблемы возникнут по завершении острой фазы, когда неминуемо проявятся осложнения, характерные для полиомиелитической формы энцефалита, прежде всего – атрофия пораженных мышц. Не исключено, что потребуется консилиум невропатологов из ЦРБ.

– Кстати, относительно вопроса, который вы задали вчера на общем собрании… – Фаина Кузьминична помолчала, пристально, словно обличая меня в чем-то, глядя мне в глаза, к чему я научилась относиться спокойно, поскольку такова была ее манера беседовать с подчиненными. – Я не ответила вам сразу, потому что должна была вначале кое-что проверить… Действительно, с прошлого года леса в Красноярском крае не обрабатываются от клещей.

– Значит, эпидемия энцефалита в Абанском районе случилась из-за этого?

– Я запросила у главврача Абанской ЦРБ информацию о том, кусали ли клещи больных незадолго до проявления у них первых симптомов. Ответ придет в начале недели.

– И скорее всего, он будет положительным. Плохо то, что клещи переносят не только энцефалит, но и другие заболевания, тот же боррелиоз, вспышки которого, насколько мне известно, периодически случаются в здешних местах.

– Не нагнетайте, Зоя Евгеньевна. Связь между клещевым укусом и заболеванием Соболева не доказана. И как прикажете быть с тем фактом, что клещи активнее всего в период с мая по июль, тогда как случаи энцефалита в Абане начали проявляться только в августе?

– Это можно объяснить тем, что распространение клещей в ареоле обитания происходит не так быстро. Какое-то время тайга даже после прекращения обработки дустом продолжала оставаться чистой зоной. Я знаю, что в этом году начало лета было холодным и дождливым, и только с июля установилась сухая погода. Отсюда резкий рост популяции клещей к концу лета.

– Вы, случаем, не биолог по совместительству, товарищ Завьялова? – с легким оттенком иронии поинтересовалась Фаина Кузьминична.

– Нет. – Я сердито покраснела. – Для этих знаний не обязательно получать специальность биолога. Достаточно провести пару часов в читальном зале библиотеки.

– В план ликбеза нужно обязательно включить рекомендации, что делать в случае укуса клеща и особенно – если после этого наступило недомогание.

Я записалась на прием к начальнику здравотдела на будущий четверг. Вы сможете к этому времени закончить методичку?

– Да. Во вторник еще раз съезжу в больничный архив, в среду перепечатаю рукопись на машинке и сброшюрую ее. К утру четверга методичка будет готова.

– Отлично. – Фаина Кузьминична одобрительно кивнула. – В таком случае…

Зазвонил телефон. Главврач сняла трубку, кинула на меня быстрый взгляд и сказала:

– Да, она здесь. Сейчас спустится. Зоя Евгеньевна, это звонили из приемного покоя.

– Соболев? – быстро спросила я. – Ему стало хуже?

– Нет. Привезли пациентку со схожими симптомами.

Я вскочила и кинулась к двери.

В этот момент она открылась и вошла Нина.

– Фаина Кузьминична, вы просили принести бюллетень…

Увидев меня, она изменилась в лице. Несколько секунд мы стояли, пристально глядя друг на друга, а потом Нина посторонилась, давая мне пройти, и бросила мне вслед:

– Добилась своего? Федя мне не поверил, он решил, будто я нарочно придумала болезнь, он сказал, что между нами все кончено. Радуйся, я никуда не еду!

– Я не радуюсь, – обернувшись, тихо сказала я. – Радоваться должна ты, что не совершила ошибку, о которой потом пожалела бы. Этот человек тебя не любит, скорее всего, он никогда тебя не любил.

– Да пошла ты со своими утешениями! – прошипела Нина.

– Товарищи, что вы там выясняете? – громко спросила Фаина Кузьминична. – Доктор Завьялова, вас ждут в приемном покое! Доктор Гулько, давайте сюда ваш бюллетень.

Сбегая по лестнице, я вытеснила мысли о Нине, о ее несправедливых и обидных словах, мыслями о вновь поступившей больной. Если у нее энцефалит, это плохо, очень плохо.

В приемном покое меня встретил Мартынюк. Он сказал, что симптомы те же, что Вахидов в инфекционном боксе стабилизирует состояние пациентки, что кровь у нее уже взяли, но, как и в случае с Соболевым, анализ будет доставлен в Богучаны завтра утром.

Пациентка – Мария Нестерова, пятидесяти лет, раздатчица в леспромхозовской столовой, четвертый день находилась на больничном по случаю гриппа, диагностированного терапевтом, пришедшим по вызову во вторник. Заболеванию предшествовал укус клеща, которого женщина самостоятельно удалила около двух недель назад после возвращения из леса. С тех пор ее состояние ухудшалось, но врач больше не приходил. Час назад женщине стало совсем плохо, и соседка по коммунальной квартире вызвала скорую.

Из трех коек инфекционного бокса теперь были заняты две, и я задумалась, где мы будем размещать новых больных, если они станут поступать хотя бы по одному в сутки.

– Разве это стационар? Это уже полноценная больница, – мрачно сказал Вахидов вместо приветствия. – Экстренных пациентов с каждым днем все больше. Пора новый корпус открывать.

Его слова фактически повторяли мои опасения, но я промолчала и сосредоточилась на осмотре, который не занял много времени.

– Энцефалит, полиомиелитическая форма.

– Второй случай за три дня, – произнес Вахидов. – Вряд ли это совпадение, учитывая ситуацию в Абане.

– И все-таки совпадение не исключено. Закон парных случаев никто не отменял.

– Зоя, вы в это верите?

Наши взгляды встретились, и я покачала головой.

– Придется отменить завтрашний день рождения. Мы должны быть в полной готовности. Никакого алкоголя, а без него для ребят разве праздник? Да и Нине нельзя, зачем дразнить ее вкусной едой.

– А как быть с бараниной? Вам целый ящик прислали…

– Баранину приготовлю. Не пропадать же добру.

Не связанному с медициной человеку могло показаться странным, что мы обсуждаем такие вопросы у коек тяжелобольных пациентов. Но врачи не считают подобные разговоры оскорбительными для больных, особенно если те находятся без сознания. Хорошо это или плохо, я не знаю. Знаю лишь то, что иногда обсуждение тем, не связанных с медициной, помогает врачам не принимать тяжелую ситуацию близко к сердцу, иначе профессиональное выгорание, для медиков особенно опасное, наступит задолго до выхода на пенсию.

Решение Вахидова было, безусловно, правильным, хотя и огорчительным. Все общежитие ждало праздника, который именинник планировал устроить с истинно восточным размахом, ведь у него был не просто день рождения, а юбилей: ему исполнялось сорок лет. С другой стороны, учитывая, что я умудрилась испортить отношения не только с Наной и Олей, но и с Ниной, сидеть с ними за одним столом и делать вид, будто ничего не произошло, я бы не смогла. Значит, мы съедим баранину более узким кругом и без особых излишеств, только и всего. И у меня останется больше времени для работы над методичкой, которая вошла в завершающую стадию; мне не хватало лишь некоторых статистических данных. Я рассчитывала получить их при следующем посещении больничного архива.

Я надеялась, что в выходные поступлений по скорой не будет, при этом сознавая всю эфемерность этой надежды. Помимо новых случаев энцефалита, в любой момент мог произойти несчастный случай на лесозаготовках. С началом плохой погоды такие происшествия становились всё более частыми. То рабочий лесосплава поскользнется и разобьет голову, то вальщика придавит бревном, то тяжелая техника перевернется, травмировав шофера. Два-три раза в неделю мне приходилось прерывать амбулаторный прием для экстренного выезда в составе бригады скорой. Пациенты, ожидающие своей очереди, относились к этому с пониманием и терпеливо дожидались моего возвращения, ведь многие из них или сами работали на лесозаготовках, или имели родственников, которые там работали.

Позже в тот день я доложила Фаине Кузьминичне о пациентке Нестеровой, отметив, что ее состояние почти такое же тяжелое, как у Соболева. Я не стала добавлять, что в этом есть и вина участкового врача, не распознавшего симптомы заболевания, хотя на прошлой неделе терапевты получили от главврача директиву обращать внимание на все случаи с вирусной симптоматикой, особенно сопровождающиеся высокой температурой.

Фаина Кузьминична сказала, что, если к понедельнику поступят новые больные, ей придется поставить в известность здравотдел и ждать дальнейших указаний.

– Хотя указание наверняка будет такое же, как пять лет назад: изолировать больных в отдельный корпус и не допустить распространения инфекции за пределы поселка.

– И никакой помощи из Богучан? Ни инфекциониста, ни невропатолога для консилиумов?..

Главврач промолчала, но ответ был написан на ее лице – лице уставшей от постоянных забот женщины, ответственной за здоровье пяти тысяч человек, нуждающихся в ежедневной медицинской помощи. Я вновь, как неделю назад, подумала о том, что она, наверное, и рада бы снять с себя эту ношу, но не имеет ни моральной, ни практической возможности. Без твердой руки Фаины Кузьминичны все, что было достигнуто ею за одиннадцать лет, могло пошатнуться. Ходили слухи, что после юбилея ее могут «уйти» на пенсию, но я им не верила. Здравотдел не имел к Фаине Кузьминичне нареканий, напротив, ее регулярно награждали почетными грамотами, а после того, как она выступит с инициативой ликбеза, уважать и ценить ее станут еще больше.

– Что произошло у вас с Гулько? – неожиданно спросила Фаина Кузьминична.

Я вспыхнула и сбивчиво ответила:

– Ничего… Всё в порядке.

– Зоя Евгеньевна, я не слепая и не глухая. Если помните, я была вынуждена сделать вам замечание. Так что случилось?

– Мы поссорились.

– Вы и с ней умудрились поссориться? – Главврач неодобрительно покачала головой. – Ума не приложу, как это возможно, ведь Нина Семеновна абсолютно бесконфликтна. Когда уже вы научитесь сдерживать свои эмоции?

– Дело не в эмоциях, товарищ главврач. Я действительно виновата перед Ниной.

– В таком случае вам следует извиниться и наладить с ней прежние отношения. Вы вместе работаете, не говоря уже о том, что живете в соседних комнатах.

Меня так и подмывало рассказать Фаине Кузьминичне, как близка она была к тому, чтобы лишиться одного из гинекологов, и что лишь благодаря мне этого не случилось. Но, разумеется, я промолчала. Главврач отпустила меня, а сама осталась работать. На ее столе высилась стопка скопившихся за день документов, которые она должна была изучить и подписать.

В общежитие я вернулась совершенно измотанная. Усталость была не столько физической, сколько моральной. Ссора с Ниной, новый случай энцефалита, разговор с Фаиной Кузьминичной… Когда же, наконец, наступит светлая полоса?..

Уезжая из Ленинграда, я была уверена, что жизнь в глухом поселке скучна и однообразна, но вышло наоборот. Это в Ленинграде моя жизнь была размеренной и предсказуемой, а в Таёжном чуть ли не ежедневно что-то происходило. Я словно качалась на качелях: вверх-вниз, вверх-вниз. Это становилось утомительным.

Из Нининой комнаты слышались смех и возбужденные женские голоса. Наверное, Нана и Оля пришли к Нине на чай. «Ну и пусть! – ожесточенно подумала я. – Обойдусь без них».

В носу предательски защипало. Но на этот раз я сдержалась и не заплакала.

22

Пять дней спустя, в среду, во время приема, я почувствовала пульсирующую боль за ухом, но поскольку она была слабой, а пациенты шли непрерывным потоком, я не стала отвлекаться, и только в семь часов, отпустив последнего пациента, подошла к зеркалу, отогнула ушную раковину и увидела на коже, рядом с границей роста волос, маленькое коричневое пятнышко. Пощупав его пальцем, я поняла, что это не грязь и не родинка, а нечто живое.

Клещ! – вспыхнуло в мозгу. Я ощутила укол страха, но тут же постаралась успокоиться. Совсем не обязательно, что он чем-то заражен, но даже если так, всего-то и нужно, что вытащить его и ввести сыворотку иммуноглобулина, благо травматологический кабинет находился чуть дальше по коридору, а клещ был явно подцеплен недавно. Я даже знала, где его подцепила: накануне, когда ходила осматривать законсервированный корпус, который по распоряжению Фаины Кузьминичны спешно приводили в порядок. Корпус стоял в глубине территории, окруженный разросшимся кустарником, который не успели вырубить. Погода стояла хорошая, поэтому я была с непокрытой головой и в плаще нараспашку.

Сдав карты в регистратуру, я прошла в приемный покой и заглянула в кабинет травматолога. Сегодня дежурил Игнат Денисов. Он быстро и безболезненно извлек клеща, обработал место укуса антисептиком и для верности залепил лейкопластырем.

– Вот и всё, а вы боялись! – пошутил он.

– Теперь укол, и я пойду.

– Какой укол?

– Сыворотки иммуноглобулина. Или вы о серопрофилактике[18] не слышали? – я улыбнулась.

Но Денисов, вместо того чтобы улыбнуться в ответ, нахмурился.

– Про серопрофилактику я, разумеется, слышал. Только здесь это не практикуется. Да и глобулины все вышли.

– То есть как – вышли?

– Вот так. На ваших четверых пациентов извели. Сыворотки и было-то у нас – кот наплакал… Новую партию запросили, но когда ее привезут, неизвестно. Говорят, всё, что имелось на складе медикаментов, в Абанский район отправили. У них там настоящее бедствие.

К Соболеву и Нестеровой этим утром прибавились еще двое пациентов. В инфекционный бокс втиснули дополнительную кровать, убрав ненужные тумбочки. Всем четверым была назначена серотерапия, но для меня оказалось новостью, и новостью весьма неприятной, что сыворотка закончилась.

– Зоя, не волнуйтесь, не нужна вам профилактика. Вы ведь клеща не в лесу подцепили. Шанс, что он заражен, минимален. Знаете, сколько я за лето клещей удалил? Штук тридцать, если не больше. И никому сыворотку не вводил.

– Возможно, поэтому у нас что ни день – то новый случай энцефалита. Если бы вы проводили профилактику каждому, кто обратился с укусом клеща…

– То сейчас вам нечем было бы лечить ваших больных! – огрызнулся Денисов.

Я сбавила обороты, не желая вступать с ним в конфронтацию, и спросила:

– Фаина Кузьминична знает, что глобулины закончились?

– Конечно. Она и делала запрос в здравотдел.

Я виделась с главврачом утром, когда отдавала ей готовую методичку, но она ни словом не обмолвилась о проблеме. Меня охватили возмущение и вернувшийся страх. Что, если клещ инфицирован? В запасе у меня было трое суток[19], но я не была уверена, что к этому времени сыворотка поступит в стационар.

– Игнат, вы уверены, что не осталось ни одной ампулы?

Денисов пожал плечами:

– Я лечением ваших больных не занимаюсь. Спросите у Айгуль.

Айгуль Усманова, дежурная медсестра, подтвердила, что ничего не осталось. Последние уколы были сделаны этим утром Соболеву и Нестеровой, но двум новым пациентам гамма-глобулин не вводился.

– Почему не поставили меня в известность?

– У вас был прием.

– Надо было вызвать меня с приема! Больные остались без основной терапии, неужели вы не понимаете серьезность ситуации?

– Понимаю, Зоя Евгеньевна. Только узнали бы вы сразу или вот сейчас, заменить сыворотку в любом случае нечем. Остается симптоматическая терапия, которую больные и так получают.

Айгуль была права, но так не должно было быть.

Я видела корень проблемы все в том же: в неукомплектованности штата. Стационару не хватало инфекциониста и еще одного невропатолога, особенно сейчас, когда я разрывалась между амбулаторным приемом, консультированием на отделении и лечением энцефалитных больных.

А если еще и я заболею, в стационаре начнется хаос.

– Айгуль, точно нет ни одной ампулы иммуноглобулина? – Я покраснела. – Сыворотка нужна мне самой. Меня сегодня укусил клещ, и…

– Ох, Зоя Евгеньевна! – Девушка вскочила. – Подождите, сейчас проверю.

Она отсутствовала несколько минут, в течение которых я попеременно испытывала то надежду, то отчаяние. А потом одновременно случились два события: Айгуль вышла из комнаты, где хранились лекарства, с заветной ампулой в руке, а в дверь, через которую в приемный покой поступали «самотеком» пациенты, вошла женщина, таща за руку хнычущего мальчика лет пяти.

– Нашла, Зоя Евгеньевна! – сказала Айгуль. – На полке холодильника одна ампула лежала, наверное, из коробки вывалилась, а я не заметила.

Я испытала малодушное облегчение, недостойное врача и комсомолки, но постаралась успокоить свою совесть тем, что я нужна стационару здоровой и что теперь, по крайней мере, мне не придется тратить время на поездку в Богучаны.

– Что у вас случилось? – спросила Айгуль у женщины.

– Да клещ в него впился! – Та развернула ребенка боком, нагнула ему голову и показала на шею, где почти в том же месте, что и у меня, присосался клещ.

Мальчик вырывался, всхлипывая и жалобно подвывая. Я подошла, отцепила маленькую потную ручонку от материнской руки, присела перед мальчиком на корточки и улыбнулась.

– Если перестанешь плакать и не будешь бояться, получишь конфетку.

Малыш затих и молча смотрел на меня заплаканными глазенками. Я потрепала его по волосам, поднялась и спросила у матери, когда она обнаружила клеща.

– Да вот только сейчас! Вернулась с работы, смотрю, Митя шею трет и говорит – больно. Он в садик не ходит, с ним свекровь моя сидит, пенсионерка. Они вчера за ягодами ходили, наверно, из леса принес.

Я восемь лет в Таёжном живу, а живого клеща впервые вижу! Раньше их в здешних лесах не водилось. Я побоялась сама вынимать, товарищ доктор, притащила Митю сюда, хоть и упирался, шельмец. Упрямый, весь в отца! – она легонько дернула сына за ухо.

– Вы правильно сделали, что пришли. У ребенка нет аллергии на белок?

Женщина отрицательно покачала головой, но не спросила, зачем мне эта информация.

– Посидите. Мы скоро вернемся.

Я взяла у Айгуль ампулу с иммуноглобулином и отвела ребенка в травматологический кабинет. Денисов второй раз за четверть часа удалил клеща. Митя, помня об обещанной конфете, сидел тихо и не вырывался, но, когда настала очередь укола, ударился в рев.

– Так сыворотка еще осталась? – перекрикивая Митины вопли, спросил Денисов.

– Только одна ампула.

Я не стала говорить, что сама рассчитывала на эту ампулу, но не могла не уступить ее ребенку. Денисов пристально взглянул на меня поверх головы ревущего Мити и хотел что-то сказать, но промолчал. Вынув из стола ириску, припасенную специально для таких случаев, он дал ее мальчику. Продолжая всхлипывать, Митя развернул фантик и запихнул конфету в рот.

Я рассказала его маме о проведенной профилактике, дала указания относительно наблюдения за состоянием ребенка и попросила передать соседям и знакомым, чтобы перед походом в лес надевали закрытую одежду, а по возвращении осматривали себя в зеркале. Судя по выражению лица женщины, она вряд ли отнеслась к моим словам всерьез, более того, выразила недовольство, что сына «укололи» без ее согласия, он и так, бедный, натерпелся, а тут еще укол.

– Знала бы, сама бы этого клеща вытащила! – сердито сказала она вместо спасибо.

Мы, врачи, привыкли к тому, что зачастую пациенты не испытывают той благодарности, на которую мы вправе рассчитывать, и не ждем этой благодарности, а просто делаем свое дело. Даже зная, что мать Мити останется недовольна, я все равно поступила бы так же. Возможно, опасности никакой не было; возможно, я делала из мухи слона, но, когда инфекционный бокс заполнен больными, поневоле начнешь перестраховываться.

Только придя домой, я смогла в полной мере оценить опасность, которая мне потенциально угрожала.

Я могла заболеть, а могла не заболеть; шансы были примерно равны. Не хотелось испытывать судьбу, а значит, оставалось только одно: ехать в Богучаны.

Я знала, что Фаина Кузьминична уезжает в районный здравотдел, располагавшийся на территории больницы, в девять утра на служебной «Волге», которую сельсовет предоставлял для поездок руководящим работникам. Я решила попроситься к ней в машину, объяснив ситуацию и понадеявшись, что главврач не сочтет мою просьбу нарушением субординации.

Достав из холодильника два антрекота, купленных накануне в кулинарии, я спустилась на кухню, чтобы их приготовить. Время ужина прошло, кухня была свободна. Обжарив антрекоты на сковородке, я положила их на тарелку и понесла в столовую. Аппетитный запах мяса напомнил о субботнем юбилее Вахидова и о казане тушеной баранины, которой он угощал своих друзей. Нины на этом обеде ожидаемо не было, а Нана и Оля сели от меня как можно дальше и старательно делали вид, будто со мной незнакомы.

В столовой сидел недавний именинник и ел котлету с гречкой. Присоединившись к нему, я сказала, что буквально минуту назад вспоминала о субботнем пиршестве.

– Разве это пиршество, Зоя? Вот побывали бы вы на празднике в Узбекистане. Столы длиной в километр, и все уставлены кушаньями!

– Сколько дней длится такой праздник? – Я улыбнулась.

– Пока всё не съедят, иногда по целой неделе, – серьезно ответил Вахидов.

– Я бы не выдержала уже через два часа.

– Да, восточная кухня очень сытная. Судя по вашему телосложению, вы к такой пище не привыкли. Вот и антрекоты, я смотрю, не толще листа бумаги.

В кулинарии покупали?

Я кивнула, стыдливо прикрыв куском хлеба подгоревший с одного края антрекот, и, словно оправдываясь, пояснила:

– На буднях совершенно некогда готовить. Приходится питаться полуфабрикатами.

– Спасибо за книгу, Зоя, – неожиданно сказал Вахидов. – До вас мне никто не дарил английских писателей в подлиннике. Я начал читать «Дэвида Копперфилда», каждый вечер прочитываю минимум по двадцать страниц.

– Рустам, откуда вы так хорошо знаете языки?

– Моя мама – учительница немецкого и английского. Правда, по профессии не работала: сразу после института вышла замуж. Она учила нас с братом. Один день на английском с нами говорила, другой день – на немецком, третий – на узбекском, четвертый – на русском, пятый – снова на английском. Отец сердился, говорил ей: тебе заняться нечем? А маме и правда было особо нечем. Хотя мы жили почти в самом центре Москвы, из квартиры она почти не выходила.

– Учила только вас и вашего брата? А сестер?

– Зачем девочкам языки? С кем они станут после замужества по-английски в узбекской деревне говорить?

Я не сразу нашлась с ответом. Как и в прошлый раз, когда Вахидов рассказывал историю своей женитьбы, я не могла понять и принять особенности узбекского менталитета. Но сказать об этом прямо – значило обидеть человека, уважавшего обычаи своих предков, даже если эти обычаи были закоснелыми, вредными, а подчас даже жестокими.

– Скажите, Рустам, ваши сестры – счастливые женщины?

– Конечно, – не задумываясь, ответил Вахидов. – У них хорошие мужья и хорошие дети, в семьях достаток, их уважают и спрашивают у них совета по важным вопросам, ведь у них есть образование, они учились в Москве. А что еще нужно для счастья?

«Свобода выбора и возможность самой решать свою судьбу», – хотела я ответить, но задумалась: а так ли это на самом деле? Возможно, Вахидов прав, и счастье – когда всё решают за тебя. После смерти мамы я фактически оказалась предоставлена сама себе, сама выбрала и профессию, и мужа, но стала ли счастливой? Выбор мужа обернулся разводом, выбор профессии – переездом в глушь, где я столкнулась с возможностью заражения опасной болезнью из-за дефицита препарата, которого в Ленинграде было с избытком.

– Вас что-то мучает, Зоя? – неожиданно спросил Вахидов.

С минуту я колебалась: говорить или нет, и решила, что скрывать нет смысла. Мне необходимо было поделиться своей тревогой. И я рассказала об укусе клеща, отсутствии сыворотки и о том, что утром мне придется ехать в Богучаны.

– Глобулины все вышли? – Вахидов нахмурился. – Я не знал.

– Я тоже не знала, пока не столкнулась с этим лично. Странно и неприятно, что меня сразу не поставили в известность. Словно с моим мнением совершенно не считаются.

– Не принимайте на свой счет, Зоя. Это от отсутствия четкого регламента. Какой бы отлаженной ни была система в нашем стационаре, но и она не совершенна. Приемный покой предназначен не для лечения терапевтических больных, а для постановки диагноза с дальнейшим определением пациентов на отделение или в ЦРБ. Что касается неотложных травматологических или хирургических случаев, тут все ясно: экстренная операция, обработка ран и ожогов, наложение гипса. С инфекционными заболеваниями дело обстоит иначе. Не только потому, что в штате нет инфекциониста, но и потому, что больных негде размещать. Отдельный корпус, в котором пять лет назад лежали больные с менингитом, до позавчерашнего дня стоял законсервированный. К счастью, в поселке очень редко случаются вспышки заразных заболеваний, но, когда это происходит, мы, врачи, вынуждены действовать не по регламенту, а как сами считаем нужным, что приводит к неслаженности действий и к невозможности определить ответственного. Гамма-глобулин закончился, медсестра приемного покоя поставила в известность дежурного врача, тот сообщил руководству и посчитал свою задачу выполненной, поскольку ни за наполнение холодильника лекарствами, ни за больных из инфекционного бокса он не отвечает.

– Но это неправильно! – воскликнула я. – Я говорила об этом Фаине Кузьминичне, и она…

– Говорили? – удивленно перебил Вахидов. – А вы смелая, Зоя.

– Кто-то же должен был это сделать!

– Для таких случаев есть зав. терапевтическим отделением и зав. амбулаторией. Это они должны сообщать главврачу о проблемах в работе стационара. Прыгать через головы вышестоящих – это нарушение субординации. Вы рисковали вызвать неудовольствие Фаины Кузьминичны и наверняка это сделали.

– Неважно! Главное, цель достигнута. Утром главврач едет в здравотдел, чтобы в очередной раз поднять вопрос об инфекционисте и пульмонологе и добиться открытия лаборатории. Про иммуноглобулин, правда, я с ней еще не говорила. Поговорю завтра, по дороге в Богучаны.

С минуту Вахидов смотрел на меня так, словно пытался разгадать некую не поддающуюся логическому решению загадку, а потом произнес:

– Должно быть, главврач к вам весьма расположена, если позволяет такие вольности.

Я едва не проговорилась, что на то есть причина, но вовремя прикусила язык. Вахидов, вместе с остальными сотрудниками стационара, скоро узнает и о плане ликбеза, и о методичке. Тогда он поймет, что за недолгое время работы я настолько себя зарекомендовала, что могла обсуждать с главврачом даже неприятные для нее вопросы, не опасаясь быть уволенной.

Не дождавшись комментария на свои слова, анестезиолог вновь сменил тему.

– Не бойтесь, Зоя, энцефалитом вы не заболеете.

– Мне бы вашу уверенность, Рустам.

– Сделайте в ЦРБ профилактический укол, и больше об этом не думайте.

– Надеюсь, у них сыворотка не кончилась.

– Не должна. По крайней мере, вы можете…

В этот момент в столовую вошла Нана с тарелкой макарон по-флотски. Увидев меня, она резко развернулась и вышла.

– Значит, мне не показалось. Между вами действительно кошка пробежала. И не только с Наной, но и с вашими непосредственными соседками. Я прав?

– Правы.

– И в чем причина?

– Извините, Рустам, я не готова это обсуждать.

– Что бы ни было, вряд ли это настолько серьезно, чтобы не попытаться исправить ситуацию. Как вы смотрите на то, чтобы я выступил в роли миротворца?

– Спасибо, не нужно. Все как-нибудь уладится.

Я отнесла тарелку на кухню, перекинулась парой слов с педиатром Юлией Марковной, которая разогревала на плите гуляш, и отправилась к себе, искренне надеясь, что ни на лестнице, ни в коридоре второго этажа никого не встречу.

Возле моей комнаты стояла Света Князева, в этот день выходная.

– Зоя Евгеньевна, я везде вас разыскиваю.

– Я была в столовой. Странно, что вы не догадались заглянуть туда. Что случилось?

– Звонила Айгуль. Ваш пациент с энцефалитом, которого доставили сегодня утром… Оганесян, если я правильно запомнила…

– Ну, так что с ним? – поторопила я.

– Он при смерти. Боюсь, к этому моменту он уже умер.

23

Каждый практикующий врач рано или поздно вынужден столкнуться со смертью пациента. К этому невозможно подготовиться и невозможно отнестись хладнокровно. Даже хирурги с большим стажем не могут привыкнуть к тому, что не всех пациентов удается спасти, и каждая новая смерть для них – как первая. Именно это говорил мне Савелий Прилучко, пытаясь меня успокоить. Мы сидели в комнате отдыха, он держал меня за руку и говорил, говорил…

Я все слышала и понимала, и даже что-то ему отвечала, но душа моя разрывалась от боли, а негодование на себя, на свою беспечность и бездеятельность, не давало дышать. Савелий говорил, что я не виновата, что Оганесян поступил в тяжелом состоянии, имел сопутствующие заболевания и был пожилым человеком, но я не сомневалась, что его можно было спасти, если бы ему ввели дозу иммуноглобулина. Я знала, что назавтра мне предстоит отвечать на вопрос родственников умершего, почему его не транспортировали в Богучаны, и ответ, что он не перенес бы поездки и умер в дороге, их ни в коей мере не удовлетворит.

После составления протокола о смерти прошло уже больше двух часов, но я не могла заставить себя пойти домой. Я боялась, что если уйду, смерть может настигнуть еще одного пациента, Мериносова, чье состояние также вызывало опасения. Когда время перевалило за полночь, Вахидов и Прилучко подняли меня с топчана и отвели в общежитие. Уходя, Вахидов пообещал, что останется в приемном покое до утра, будет следить за состоянием Мериносова и в случае чего сразу меня вызовет.

Я была уверена, что не смогу уснуть, но, едва коснувшись головой подушки, провалилась в небытие и пребывала в нем до звонка будильника, возвестившего о начале нового дня – пожалуй, самого тяжелого дня за все время моего пребывания в Таёжном.

Я вошла в кабинет Фаины Кузьминичны без четверти девять. Главврач стояла перед зеркалом, поправляя волосы, собранные в тяжелый узел и сколотые старомодным черепаховым гребнем. На ней был строгий серый костюм из кримплена и белая блуза с отложным воротником; на лацкане пиджака висел значок Заслуженного врача РСФСР.

Повернувшись на звук открывшейся двери, Фаина Кузьминична спросила:

– Почему вы не в униформе?

На мне, как и на ней, был кримпленовый костюм, только не серый, а синий. Пришлось купить его в универмаге, чтобы быть как все, а свои ленинградские наряды спрятать поглубже в шкаф. Я не жаловала кримплен, но этот дешевый синтетический материал не мялся и был практичным, да и ассортимент отдела женской одежды особым разнообразием не отличался.

– Разрешите мне поехать с вами в Богучаны.

– Зачем? Вы ведь закончили работу в архиве.

– Это не связано с архивом. Мне нужен профилактический укол иммуноглобулина после укуса клеща. Это не более чем перестраховка, но я должна оставаться здоровой, ведь если я заболею, заменить меня будет некем, а текущая ситуация такова, что…

– Не надо оправдываться. Разумеется, вы можете поехать со мной, тем более сегодня у вас нет амбулаторного приема.

– Спасибо, товарищ главврач.

Фаина Кузьминична помолчала, пристально вглядываясь в мое лицо, а потом спросила:

– Вы спали этой ночью, Зоя Евгеньевна?

– Да. – Я покраснела. – Хотя не должна была, я знаю.

– Вам не в чем себя винить.

– Не могу с вами согласиться.

Главврач повернулась к столу, взяла потертый кожаный портфель, в котором, как я догадывалась, лежали методичка и план ликбеза, и направилась к двери.

– Пора ехать. Поговорим в машине.

Черная «Волга» ждала нас у входа в стационар.

Я села на заднее сиденье, Фаина Кузьминична – рядом с водителем. Когда машина тронулась, она повернулась, чтобы видеть мое лицо, и спросила:

– Так вы считаете себя виновной в смерти Оганесяна?

– Да, считаю, – тихо, но твердо ответила я.

В затылке пульсировала боль, глаза резало, словно в них попал песок. Сон не принес желанного облегчения; мне казалось, что я чувствовала бы себя лучше, если бы совсем не спала этой ночью. Кроме того, я не могла свободно говорить при водителе. Хотя он и делал вид, что занят исключительно дорогой, я видела, что он прислушивается к разговору, поэтому взвешивала каждое слово.

– Зоя Евгеньевна, вы же знаете, что это не так. Зачем берете на себя лишнее?

– Будучи лечащим врачом пациентов инфекционного бокса, я несу ответственность за их жизни. Я не имела права покидать бокс при таких обстоятельствах. Если бы…

– Довольно! – с резкостью, неприятно меня задевшей, перебила главврач.

Отвернувшись, она некоторое время молча смотрела на дорогу через лобовое стекло, забрызганное каплями дождя. Я видела, что она расстроена и сердита, что в ней идет борьба между необходимостью признать факт собственной вины и желанием обелить себя в глазах подчиненной.

– Я знаю, что вы на самом деле думаете, – сказала она, вновь поворачиваясь ко мне. – И вы правы. Зная о ситуации в Абане, я должна была заранее позаботиться о пополнении запасов сыворотки. Если бы я оформила заявку на прошлой неделе, мы бы успели получить глобулины до того, как они закончились на складе. И тогда, возможно, Оганесян был бы сейчас жив.

– Медицина придерживается фактов, а не сослагательного наклонения.

– Что ж, Зоя Евгеньевна, и в этом вы правы.

С вами вообще трудно спорить. Вы обладаете запасом аргументов на все случаи жизни, – главврач снова помолчала. – Почему вы ничего не говорите о том нелицеприятном факте, что в стационаре не практикуется серопрофилактика, с чем столкнулись вы лично?

Я покосилась на водителя и сдержанно ответила:

– Вы сами это сказали, товарищ главврач. Мне остается лишь согласиться: факт действительно неприятный. Но ситуацию можно исправить. Когда новая партия иммуноглобулина поступит в стационар, мы внедрим серопрофилактику в обязательном порядке, благо активность клещей продлится еще по меньшей мере месяц. Что касается меня… Я подготовлена к тому, что могу заболеть, но надеюсь, этого не случится. Укол сведет эту вероятность к минимуму.

Пока мы говорили, машина въехала в Богучаны и теперь приближалась к больнице.

Те несколько раз, что я была в Богучанах, я видела поселок исключительно из окна скорой помощи и мечтала, как в выходной день приеду сюда на автобусе, чтобы погулять по берегу Ангары, величественной широководной реки, которую раньше я видела только на школьных контурных картах. Но мне постоянно не хватало времени. Я или сидела в библиотеке, собирая материалы для диссертации, или писала методичку, или ходила по магазинам, или занималась домашними делами. Я даже перестала давать себе обещания из разряда «в следующее воскресенье уж точно съезжу».

– Фаина Кузьминична, а есть информация, когда глобулины появятся на складе?

– Пока нет. Но наша заявка в приоритете, поскольку в Таежном выявлено уже несколько случаев энцефалита.

– Во сколько назначена ваша встреча с товарищем Головко?

– Ровно в десять. – Главврач взглянула на часы. – Уже через восемь минут. Пожелайте мне удачи, Зоя Евгеньевна.

– Желаю удачи. Уверена, у вас все получится.

На самом деле я не испытывала уверенности в том, что главврачу удастся сломить сопротивление начальника здравотдела и получить инфекциониста и пульмонолога. Насчет организации курсов ликбеза и тиражирования методички я была уверена немного больше, но все же не настолько, как сама Фаина Кузьминична, которая не сомневалась в успехе нашего начинания, фактически говоря о нем как о деле решенном.

Водитель высадил меня у приемного покоя, и они поехали дальше. Корпус, в котором располагался районный здравотдел, находился на некотором отдалении от больничных корпусов.

Приемный покой был, как всегда, заполнен, но я объяснила ситуацию дежурному врачу и мне, как медработнику, без промедления вкололи иммуноглобулин.

В четверть одиннадцатого я вышла из приемного покоя, испытывая облегчение от мысли, что не заболею хотя бы энцефалитом. Оставались еще боррелиоз, эрлихиоз и клещевой тиф – заболевания не менее грозные, хотя и менее распространенные, но я решила последовать совету Вахидова и просто об этом не думать.

Следовало решить, как вернуться в Таёжный. Рейсовый автобус отправлялся с автовокзала трижды в день: рано утром, днем и вечером. Машина, ежедневно доставляющая анализы из стационара в больничную лабораторию, к этому времени наверняка уже уехала. Я не могла себе позволить ждать трехчасовой автобус: один из больных инфекционного бокса находился в тяжелом состоянии, да и работу на отделении никто не отменял. Оставалось одно: дождаться, когда Фаина Кузьминична освободится, и вернуться в стационар вместе с ней.

Дорога до здравотдела заняла около десяти минут. Знакомая «Волга» стояла на парковке перед входом; водитель курил через опущенное стекло.

– Садитесь в салон, Зоя Евгеньевна, – предложил он, выбросив окурок.

В этот момент из здравотдела вышла Фаина Кузьминична и быстрым шагом направилась к машине. Она выглядела не столько расстроенной, сколько разъяренной – другого слова я подобрать не могла.

Она не сразу меня заметила, а когда заметила, замедлила шаг и постаралась придать лицу спокойное выражение, однако неприятное предчувствие, охватившее меня в ту минуту, когда я ее увидела, переросло в уверенность, что случилось что-то очень плохое.

Мы заговорили одновременно:

– Что, Фаина Кузьминична?..

– Вам ввели иммуноглобулин?

– Да, да, всё в порядке. Так что вам сказал начальник здравотдела?

– Пройдемся немного.

Главврач подхватила меня под руку и увлекла к аллее, широким полукругом огибавшей корпус; шаг у нее был размашистый, я едва за ней поспевала. Когда мы оказались за елью, скрывавшей нас от тех, кто находился на парковке и на крыльце здания, Фаина Кузьминична остановилась, отпустила мою руку и мрачно сказала:

– Ничего не вышло.

– Как? – упавшим голосом спросила я. – Совсем ничего?

– Давайте присядем.

Мы сели на мокрую от дождя скамейку.

– Вначале все шло хорошо. Я рассказала Николаю Харитоновичу об идее ликбеза, он заинтересовался и позвал своего заместителя, товарища Подгурского, чтобы обсудить идею с ним.

Я была наслышана о Подгурском. Это был желчный, неприятный человек со вздорным характером и пренебрежительным отношением к нижестоящим. Его путь хирурга, едва начавшись, закончился смертью пациента из-за допущенной грубой ошибки; ходили слухи, что Подгурский избежал тюрьмы лишь благодаря вмешательству влиятельного московского родственника, по протекции которого он оказался в Богучанском здравотделе на скромной должности, однако за несколько лет сумел подняться до заместителя начальника.

– Я передала товарищу Головко план ликбеза и методичку и рассказала, как важно ее растиражировать, поскольку она очень поможет ликбез-бригадам, которые будут ездить по району и подкреплять лекции практическим материалом, раздавая его всем желающим. Головко сказал, что ознакомится с планом и с методичкой позже, когда у него будет время. Тут вмешался Подгурский и высказал критические замечания. Я начала приводить аргументы, но меня прервали и попросили перейти к следующему пункту.

– То есть к потребности в пульмонологе и инфекционисте?

– Да. Но разговор вышел коротким.

– Вам отказали?

Фаина Кузьминична кивнула. Она сидела впол-оборота, отвернув лицо, но я видела, что она едва сдерживает слезы. В моей душе поднималась буря, но я сохраняла внешнее спокойствие.

– Подгурский сказал, что штат стационара раздут до безобразия, что многие поселки Красноярского края довольствуются фельдшерскими пунктами и «не качают права», что от нас до Богучан меньше часа езды, и так далее. Когда я рассказала про энцефалит, меня едва не высмеяли с нашими четырьмя случаями. «Съездили бы вы в Абанский район! – сказал Илья Давыдович. – Вот где настоящая эпидемия. А вы и своими силами управитесь». Николай Харитонович добавил, что пять лет назад стационар справился со вспышкой менингита самостоятельно, и он не видит причин, почему на этот раз должно быть по-другому.

– А глобулины?

– Когда партия сыворотки поступит на склад, мы получим ее в установленном порядке. На вопрос, когда это случится, Головко не дал прямого ответа, а Подгурский сказал, что мне должно быть стыдно ходить с протянутой рукой, что я должна ждать, как ждут остальные.

– Так и сказал – с протянутой рукой?

– Да… И добавил, что мне пора на пенсию. После моего юбилея десятого ноября вопрос будет рассмотрен трудовой комиссией. Велика вероятность, что из Красноярска пришлют более молодого и перспективного главврача. Николай Харитонович попытался подсластить пилюлю и сказал, что моих заслуг никто не умаляет, что я могу остаться на менее ответственной должности, не требующей физического и морального напряжения, которые в моем возрасте вредны. Потом у него зазвонил телефон, и со мной попрощались.

Я вскочила, словно подброшенная пружиной, и кинулась к зданию здравотдела.

– Вы куда? – крикнула главврач мне вслед.

– Я скоро! Пожалуйста, не уезжайте без меня.

Распахнув тяжелую дубовую дверь, я влетела в вестибюль, поднялась по устланной ковровой дорожкой лестнице, на секунду остановилась, принимая решение – направо или налево по коридору, выбрала направо и не ошиблась, почти сразу выхватив взглядом табличку «Начальник здравотдела».

За дверью оказалась приемная. Вдоль стен стояли стулья, занятые посетителями. За столом, стоящим в простенке между окнами, сидела дородная дама с пышно взбитыми крашеными волосами. Она печатала на машинке, но при моем появлении с шумом вернула каретку на место и без особой любезности спросила:

– Что вы хотите?

– Мне нужно видеть товарища Головко. Он у себя?

– У себя, но занят. И принимает только по предварительной записи.

– Мне нужно видеть его по очень важному вопросу!

– Здесь всем нужно его видеть, – сердито заметил представительный мужчина с кожаным портфелем на коленях. – И к нему очередь, если вы, гражданка, не заметили.

В этот момент дверь кабинета открылась, выпуская посетителя. Не обращая внимания на возмущенные крики секретарши, я ворвалась в кабинет, захлопнула дверь и повисла на ручке, которую отчаянно дергали с той стороны.

Впоследствии я не раз вспоминала эту минуту и пыталась представить, как разворачивались бы дальнейшие события, если бы я не сделала то, что сделала. Преодолевая расстояние от стола секретаря до двери с табличкой «Н. Х. Головко», я вряд ли отдавала себе отчет в своих действиях, а тем более о последствиях этих действий.

Я окинула кабинет быстрым взглядом, определяя дислокацию.

У дальней стены, под портретом Ленина, стоял массивный лакированный стол, за которым сидел полный лысеющий мужчина лет шестидесяти, при моем появлении удивленно поднявшийся. Второй мужчина, сидевший за боковым столом и небрежно листавший сброшюрованные страницы, в которых я мгновенно признала свою методичку, уставился на меня рыбьими, навыкате, глазами и скорчил брюзгливую мину, придавшую его некрасивому лицу еще более отталкивающее выражение.

– Что происходит? – сердито спросил Головко. – Оставьте дверь, что вы ее держите?

Я отпустила ручку, и дверь тут же распахнулась, явив секретаршу с колыхающимся от возмущения внушительным бюстом, стиснутым лацканами пиджака, который был ей явно мал.

– Простите, Николай Харитонович! Без очереди прорвалась, безобразие какое. Женщина, выйдите немедленно! Я сейчас милицию вызову.

– Идите, Раиса Андреевна, я разберусь, – сказал начальник здравотдела.

Женщина вышла, продолжая возмущаться, и захлопнула дверь.

– Представьтесь, будьте любезны, – неприязненно произнес Николай Харитонович.

– Доктор Завьялова из Таёжинского стационара.

– Доктор? Сомневаюсь. Представители этой профессии не врываются в кабинеты, словно дикари, а ведут себя согласно правилам приличий, если, конечно, вы с ними знакомы.

– Прошу прощения, товарищ Головко, за свое поведение. Если бы не обстоятельства…

– Что вам нужно? – сердито перебил он.

– Десять минут назад у вас была товарищ Тобольская, главврач Таё…

– Я в курсе, какое учреждение она возглавляет! Дальше.

– Вы не должны так с ней обращаться. Фаина Кузьминична заслуживает уважения, и…

Мужчина, до этого момента молча листавший методичку, захлопнул ее и воскликнул:

– А это занятно! Деревенская выскочка будет учить нас, что мы должны и чего не должны.

– А вы, по всей видимости, товарищ Подгурский? – повернулась я к нему. – Тот самый, кто считает, что медучреждение, обслуживающее пятитысячный поселок, не нуждается в профильных специалистах, и кто сравнивает главврача с нищенкой?

– Почему с нищенкой? – удивился Николай Харитонович.

– Потому что она, по выражению вашего заместителя, ходит с протянутой рукой.

Подгурский, багрово покраснев, начал подниматься, глядя на меня с такой ненавистью, словно я была его злейшим врагом. Он хотел заговорить, но начальник здравотдела его опередил.

– Откуда вам известны такие подробности? Дайте-ка угадаю. Вы приехали с товарищем Тобольской, и она, не успев отсюда выйти, передала вам содержание нашей приватной беседы?

Поняв, что невольно подставила Фаину Кузьминичну, я покраснела (не от стыда, а от досады на собственную глупость), но не сдала позиции, а пошла в наступление.

– Разве вас только это волнует, товарищ Головко? Разве вы, как начальник районного здравотдела, не должны беспокоиться прежде всего о том, что происходит на вверенной вам территории? Вверенной не кем-нибудь, а партией и народом! – для убедительности я указала рукой на портрет Ленина. – Разве Фаина Кузьминична не сообщила вам, что в Таёжном начинается эпидемия энцефалита? В Абанской ЦРБ есть лаборатория, инфекционисты и целое неврологическое отделение, а в нашем стационаре ничего этого нет, есть только один невропатолог, который тоже может заболеть, потому что его укусил клещ, а профилактический укол сделать нечем, ведь глобулины кончились, а вы отказываетесь их выдавать!

– Подождите. Успокойтесь. Присядьте.

– Спасибо, я постою!

– Присядьте, – с нажимом повторил Головко. – Как вас зовут, вы сказали?

– Завьялова Зоя Евгеньевна, – сердито ответила я, усаживаясь напротив Подгурского, но демонстративно на него не глядя.

– Давайте по порядку, Зоя Евгеньевна. Во-первых, я не отказываюсь выдавать глобулины, их на складе просто нет. Но как только появятся…

– Что вы с ней объясняетесь, Николай Харитонович? – взорвался Подгурский. – Гнать ее в шею, и вся недолга! Кто она вообще такая? Ворвалась, понимаете ли, в кабинет, нахамила, а вы ей: пожалуйста, садитесь!

Я ощущала на себе яростный взгляд Подгурского, но продолжала упорно его игнорировать. Во мне тоже клокотала ярость, но, в отличие от Подгурского, я не могла себе позволить употреблять те же выражения, что и он; я и так уже наговорила достаточно, но, поскольку все худшее уже случилось, была полна решимости довести начатое до конца и высказать все, что наболело. Головко никак не отреагировал на монолог своего заместителя и обманчиво спокойно продолжил:

– Во-вторых, что касаемо…

– Извините, товарищ Головко, но мы не закончили с «во-первых», – вежливо, но твердо перебила я. – Скажите, когда глобулины будут распределены по больницам?

– А вам до этого какое дело? Вас ведь не кусал клещ!

– Кусал! Но дело прежде всего в том, что мне больных лечить нечем. Один уже скончался.

– Товарищ Завьялова, вы кто вообще такая? – нахмурившись, спросил Головко.

– Врач, я уже говорила.

– Какой именно?

– Невропатолог.

– Ах вот как! – произнес он таким тоном, словно ему все стало ясно. – Значит, это вас прислали вместо доктора Дегтярева. Должен был приехать интерн из Ленинграда, а приехали вы.

– Это к делу не относится.

– Еще как относится! Не успели приехать, и уже наводите свои порядки. Берете не авторитетом, а нахрапом. Пытаетесь самоутвердиться на новом месте, не считаясь с субординацией. – Головко подался вперед, не сводя с меня неприязненного взгляда. – Так вот, товарищ Завьялова, я и без вас знаю, что происходит на вверенной мне территории, потому что, в отличие от вас, занимаю свою должность не два месяца, а шестнадцать лет. Я в Богучанах родился. И врачебному делу учился не в аудитории с видом на Неву, а на передовой! – он помолчал, сердито хмурясь и пожевывая нижнюю губу. – Про ваши четыре случая мне, разумеется, известно. Это достаточно много, чтобы не быть случайностью, но недостаточно, чтобы бить тревогу. И вот еще что. Тот факт, что в вашем стационаре кончились глобулины, говорит о том, что товарищ Тобольская вовремя не позаботилась о пополнении запасов, а не о том, что здравотдел, как вы вероятно думаете, задался целью уморить население Таёжного своим скопидомством.

Подгурский, все это время согласно кивавший, фыркнул и язвительно сказал:

– Товарищ Завьялова об этом беспокоится, потому что ее саму клещ укусил. Как говорится, своя рубашка ближе к телу.

– Неправда! – Я вспыхнула от негодования. – Я беспокоюсь, потому что пациент умер, а другой в тяжелом состоянии, и в любой момент могут поступить новые больные, а лечить их будет нечем, а если я заболею, то еще и некому.

– Ну, тут вы ошибаетесь, – сухо возразил Головко. – При необходимости мы временно откомандируем в стационар невропатолога из Богучанской больницы.

– Может, стоит сделать это уже сейчас? Чтобы я не разрывалась между амбулаторным приемом, консультациями на отделении и инфекционным боксом.

– Вот, я же говорю! – злорадно произнес Подгурский. – Только о себе беспокоится.

– О себе в том числе, и это нормально. Будь вы на моем месте, товарищ Подгурский, вы бы тоже беспокоились, зная о ситуации в Абане.

Понимая, что времени мало и что меня вот-вот попросят на выход, я перешла к главному.

– Николай Харитонович, почему вы не даете согласие на открытие лаборатории при стационаре? Помещение у нас есть, средства нужны не такие большие. Да, потребуются лаборантки, но их зарплата окупится тем, что не придется ежедневно гонять в Богучаны машину с анализами, притом что у нас всего две скорых, и бывает так, что нужно ехать на срочный вызов, а машина еще не вернулась. И напрасно, кстати, вы считаете, что наш штат раздут. Наоборот – он недоукомплектован! Вы обещали пульмонолога и не дали. С инфекционистом та же история. У нас ни гастроэнтеролога нет, ни онколога, ни стоматолога. При медпункте леспромхоза, правда, есть зубной кабинет, но оборудование там такое древнее, что…

– Извольте, в конце концов, знать меру! – Начальник здравотдела хлопнул ладонью по столу. – Вот уж точно, по пословице: дашь палец, откусит руку. Надо было послушать товарища Подгурского и сразу выставить вас за дверь.

– Вы можете и сейчас это сделать, Николай Харитонович. Это, наверное, проще всего. Уж точно проще, чем ответить, почему вы в последний момент отменили ставку инфекциониста, хотя для него уже была подготовлена комната в общежитии.

Головко побагровел и гаркнул:

– Потому что инфекциониста мы не нашли! Никто не торопится переезжать в глушь, а от интерна я сам отказался, иначе он наломал бы дров. Уж лучше совсем без врача, чем с желторотым недоучкой, который поставит любой диагноз кроме правильного.

– Вы считаете, так действительно лучше? Вряд ли с вами согласятся наши больные, вынужденные ездить в Богучаны с симптомами неясной этиологии, в том числе с заразными. Нет, Николай Харитонович, они предпочтут пусть неопытного, но узкопрофильного специалиста обычному терапевту, который много лет назад, будучи студентом мединститута, прослушал курс лекций по пропедевтике[20] инфекционных болезней. И это касается не только этих заболеваний, но и всех остальных, по которым в нашем стационаре отсутствуют специалисты.

В кабинете повисла гнетущая тишина; даже Подгурский не решался вставить свои пять копеек, потому что на начальника здравотдела было страшно смотреть. Сжавшись, я ожидала неминуемого взрыва и была готова к тому, что за этим взрывом последует.

К счастью, в этот момент дверь открылась и вошла Раиса Андреевна.

– Прошу прощения, Николай Харитонович, там полная приемная народу…

– Пусть ждут! – рявкнул Головко.

Секретарша вспыхнула и поспешно вышла.

Начальник здравотдела все же смог подавить гнев, для чего ему, вероятно, потребовалась изрядная сила воли. Выдержав паузу, он заговорил почти спокойным тоном, и только подрагивающие губы выдавали его истинное состояние.

– Ну хорошо, насчет инфекциониста мы выяснили. Вернемся к вопросу о лаборатории. Вы считаете, что с этим так просто, что дело лишь в сотрудниках?

А оборудование? А реагенты? А специальные холодильники? Об этом вы подумали?

– А о чем вы думали, товарищ Головко, когда давали разрешение на проведение в стационаре ургентных операций? Как только наши хирург и анестезиолог не изворачиваются, чтобы пациент, лежащий на операционном столе, не пострадал из-за того, что его кровь невозможно телепортировать в лабораторию ЦРБ и через секунду получить ответ! Простите, но это называется – удобно устроиться. Лабораторию не даете открыть, выкручивайтесь, мол, как хотите, но при этом здравотдел не получает повышенный процент смертности от недовезенных вовремя в Богучаны тяжелых пациентов, потому что мы именно выкручиваемся, по-другому не назовешь. И надеяться нам не на кого. Вот вы обещаете, что пришлете невропатолога, если я заболею. Но как верить вашим словам, если пять лет назад, когда в Таёжном вспыхнула эпидемия менингита, из Богучан так никто и не приехал? Да, Фаина Кузьминична справилась, но чего ей это стоило! И несколько пациентов умерло. Жизнь человека бесценна, а вы измеряете ее стоимостью пробирок и скромным окладом лаборантки.

Подгурский смотрел на меня, открыв от изумления рот. Головко с таким ожесточением гнул в пальцах карандаш, что в конце концов тот треснул пополам. Я понимала, что перешла черту, но не могла остановиться. Пусть моя речь закончится увольнением, если после этого хоть что-нибудь изменится – оно того стоит. Да и за Фаину Кузьминичну было обидно.

– Какие у вас еще претензии к моей работе, товарищ Завьялова? – язвительно поинтересовался Головко, выбросив обломки карандаша в мусорную корзину. – Может, есть просьбы, пожелания, замечания? Говорите, не стесняйтесь.

– Медликбез для населения, – быстро сказала я. – Фаина Кузьминична привезла вам вот эту методичку, но вы ей сразу отказали.

– Я не отказывал. Я сказал, что ознакомлюсь с методичкой, когда у меня будет время.

– Значит, ваш заместитель отказал. Илья Давыдович, пролистав методичку, видимо, не нашел в ней ничего интересного.

– Да, не нашел! – грубо ответил Подгурский. – Это чушь собачья. Проходили уже много раз: ликбезы, агитбригады… Только время и деньги тратятся, а толку никакого.

– Может, потому, что не было четкого плана действий? – предположила я. – Если хотя бы один пункт хромает, вся задумка разваливается. А в нашем плане все предусмотрено, подробно расписано, нет никаких неясностей, и…

– Постойте, – перебил Головко. – А не вы ли его написали?

Я вспыхнула. Теперь они решат, что я защищаю план ликбеза только потому, что являюсь его автором. У меня не было никаких доказательств, чтобы убедить их в обратном.

– То-то я думаю, фамилия знакомая. – Головко вынул из ящика скоросшиватель. – Ну точно. «План по медицинскому ликбезу в поселке Таёжный. Автор – Завьялова». – Он покачал головой, то ли возмущаясь, то ли восхищаясь. – А вы далеко пойдете, Зоя Евгеньевна.

Я вспомнила, как то же самое заявил Мартынюк, и стиснула зубы, удерживая готовый сорваться с языка возмущенный ответ.

Я хотела сказать, что не преследую корыстных целей, что мною движет желание не самоутвердиться или занять чье-то место, а исправить недоработки, не позволяющие стационару развиваться, а населению – получать более квалифицированную медпомощь. Уезжая из Ленинграда, я думать не думала, что обладаю организационными навыками, но, столкнувшись с тем, что на периферии многие вещи делаются по старинке, без применения современных знаний, поняла, что вполне могу изменить ситуацию к лучшему (разумеется, при отсутствии препятствий). И теперь именно это – чинимые руководством препятствия – раздражало меня больше всего. Меня не воспринимали всерьез лишь потому, что я – молодой специалист, а оно, руководство, старше и мудрее.

– Так вы считаете, ваш план заслуживает внимания? – спросил Головко, выдернув меня из пучины мятущихся мыслей.

– Да, считаю. Ликбез необходим, он не будет стоить вам больших денег, кроме тиражирования методички. Мы готовы работать на общественных началах!

– Убедили. Ознакомлюсь с тем и с другим.

– Николай Харитонович! – возмущенно вскинулся Подгурский.

– Илья Давыдович, давайте сделаем так: я читаю план, вы – методичку. Потом меняемся. А когда прочтем то и другое – обсудим. Согласны?

Подгурский что-то пробурчал, что, по-видимому, означало вынужденное согласие.

– Спасибо, товарищ Головко! – воскликнула я.

– Не очень-то воодушевляйтесь. Я пообещал ознакомиться, не более того.

– Понимаю. Но и это уже немало. Поверьте, я очень ответственно подошла к вопросу, и…

– Не сомневаюсь. Вы вообще кажетесь человеком весьма целеустремленным.

Я не поняла, скрывалась ли в этих словах насмешка, или начальник здравотдела действительно сделал для себя такой вывод, но решила не заострять на этом внимание, потому что хотела прояснить не менее важный вопрос.

– Есть еще кое-что, о чем…

– Как? – перебил Головко, удивленно взметнув брови. – Еще?

– Меня дела ждут. – Подгурский вскочил и направился к выходу.

– Подождите, Илья Давыдович, мы еще хотели обсудить ситуацию с фельдшерским пунктом в деревне Бедоба.

– Вы потом меня позовете, когда закончите с товарищем Завьяловой.

Подгурский, не попрощавшись, вышел, чему я малодушно обрадовалась. Его присутствие не просто напрягало, а буквально лишало возможности связно излагать мысли.

– Простите, Николай Харитонович, я столько времени у вас отнимаю…

– Да, отнимаете! – резко ответил Головко, очевидно задетый поведением своего заместителя. – В приемной полно народу. Но вы с такой скоростью ворвались в кабинет, что, вероятно, просто этого не заметили.

Я начала подниматься, но Головко неожиданно добавил:

– Так и быть, спрашивайте. Только покороче.

– Правда, что вы хотите отправить Фаину Кузьминичну на пенсию?

– Она и это вам рассказала!

– Не сердитесь на нее, пожалуйста. Фаина Кузьминична была очень расстроена. Я настояла, чтобы она рассказала, ей нужно было с кем-то поделиться…

– А кстати, как вы вообще здесь оказались? Зачем с ней поехали?

– Чтобы сделать в больнице профилактический укол.

– Да, точно, вас же укусил клещ. Не понимаю только, из-за чего такая паника. Вы, как врач, должны понимать, что риск заболеть энцефалитом – минимален.

– Простите, Николай Харитонович, но именно как врач – не соглашусь. Тайга больше не обрабатывается дустом, о чем вы, конечно, знаете. Из-за этого популяция клещей резко увеличилась. Все четверо пациентов нашего инфекционного бокса за две недели до появления первых симптомов удалили у себя клещей. Думаю, с заболевшими жителями Абанского района такая же история… Но мы отвлеклись, извините.

– Нет, отчего же, – задумчиво сказал Головко. – Об этом стоит поразмыслить.

Он что-то записал в блокноте.

– Так вам ввели сыворотку?

– Да.

– Хорошо. О чем мы говорили перед этим?

– О том, что вы хотите отправить Фаину Кузьминичну на пенсию.

– Ну, строго говоря, она уже давно на пенсии, просто продолжает работать.

– Она и должна продолжать работать. Конечно, Фаина Кузьминична устает, все-таки возраст берет свое, но ей рано уходить на покой, она еще многое может сделать для стационара.

– Никто не оспаривает заслуг Тобольской. Но, как вы правильно сказали, возраст берет свое. Мы должны подумать о ее здоровье. Переведем ее на более спокойную должность, а главврачом поставим молодого, энергичного…

– Не делайте этого! – воскликнула я. – Для Фаины Кузьминичны стационар – смысл ее жизни. Она не одно поколение врачей вырастила, ей пишут письма со всех уголков Советского Союза, она и меня уже многому научила, хотя я приехала совсем недавно.

– Там еще сестра-хозяйка работает, совсем пожилой человек. Вот ей уж точно на пенсию пора, но Тобольская категорически возражает. А ведь это, если хотите, неуважение к почтенной старости. Что же эта сестра-хозяйка, до самой смерти будет работать?

– Насчет Глафиры Петровны ничего не могу сказать. Тут действительно решать Фаине Кузьминичне. Но что касается ее самой…

В этот момент вошла секретарша и сухо сказала:

– Николай Харитонович, приехал товарищ Антонов из областного здравотдела. Я проводила его в зал заседаний, как вы просили.

– Спасибо, Раиса Андреевна. – Головко поднялся. – Товарищ Завьялова, я подумаю над всем, что вы сказали. С планом ликбеза ознакомлюсь. Всего хорошего.

Он направился к выходу, я последовала за ним. Это спасло меня от гнева посетителей, все это время ожидавших в приемной. Попрощавшись с товарищем Головко в коридоре, я направилась к лестнице, но он неожиданно окликнул меня:

– Зоя Евгеньевна, а вы молодец. Обычно с теми, кто вот так врывается в мой кабинет, я не церемонюсь. Жаль, что нам пришлось прервать разговор из-за совещания. Приезжайте как-нибудь в рабочем порядке, только не забудьте предварительно записаться у Раисы Андреевны.

Фаина Кузьминична нервно расхаживала по вестибюлю.

– Зоя Евгеньевна! – воскликнула она, бросаясь ко мне. – Где вы были?

– У товарища Головко.

– Все это время?

– Да. Мы разговаривали, и…

– Разговаривали? – изумленно перебила она. – О чем?

Услышав голоса, я оглянулась на лестницу, по которой спускались двое мужчин, в одном из которых я узнала посетителя из приемной.

– Пойдемте на улицу.

Главврач последовала за мной, очевидно все еще пребывая в шоке, хотя я не понимала, что ее так взволновало, поскольку не видела в своем поступке чего-то из ряда вон выходящего.

Впоследствии, вспоминая тот день, я удивлялась своей наивности, которая сыграла мне на руку, позволив не только попасть к начальнику здравотдела вне очереди, но и кардинальным образом переломить ситуацию, хотя, выходя из здравотдела, я об этом еще не догадывалась.

Мы вышли во двор и остановились возле машины. Фаина Кузьминична повернулась ко мне, ее лицо было сердитым, я видела, что она пытается держать себя в руках, чтобы не быть грубой.

– О чем вы говорили с Николаем Харитоновичем?

– Простите, Фаина Кузьминична, я не должна была вмешиваться, но…

– Зоя Евгеньевна, о чем вы говорили?

– О лаборатории, нехватке специалистов, нужности ликбеза. И о вашей пенсии.

– Как вам только это могло в голову прийти? – воскликнула главврач. – Это худшее, что вы могли сделать!

– Почему?

– Зоя Евгеньевна, если вы действительно не понимаете всей серьезности своего поступка, а не делаете вид, будто не понимаете, то это… это… я даже слов не могу подобрать! Возможно, вы хотели как лучше, но сделали только хуже. Если и был шанс, что товарищ Головко, обдумав на спокойную голову мои слова, пойдет мне навстречу, то теперь все пропало.

– Это не так! Я смогла убедить его в необходимости ликбеза и в том, что вам рано уходить на пенсию. Кроме того, я обратила внимание товарища Головко на вероятную связь между укусами клещей и заболеваемостью энцефалитом, и, возможно, в данный момент он обсуждает этот вопрос с представителем областного здравотдела, который к нему приехал.

– Вы хотите, чтобы я в это поверила?

– Конечно. А почему нет?

– Потому что товарищ Головко не позволил бы вам даже в кабинет войти, а тем более не стал бы так долго с вами разговаривать.

– Он то же самое сказал, когда мы прощались. Но факт остается фактом: я с ним говорила, и, похоже, мне удалось его переубедить. Не полностью, конечно, но я на это и не рассчитывала…

– Что вы сказали Николаю Харитоновичу насчет меня?

– Правду, Фаина Кузьминична. Что вас нельзя отстранять от руководства стационаром. Что вы еще многое можете для него сделать.

– А вы не думали о том, что в глубине души я, возможно, испытаю облегчение, когда меня с почестями отправят на заслуженный отдых, потому что устала и уже не могу, как прежде, всю себя отдавать стационару?

– Думала, – призналась я. – Но без работы вам будет еще хуже. Возможно, вам стоит просто сходить в отпуск. Вы когда последний раз были в отпуске?

– Какое это имеет значение? Заместителя у меня нет, стационар оставить не на кого. Да и ехать некуда, а сидеть две недели во флигеле глупо. Мне все равно будут звонить и приходить по любому поводу, так что в конце концов я не выдержу и вернусь в свой кабинет, потому что там работать удобнее, чем дома.

– Вы могли бы поехать в санаторий, вам наверняка предлагали. Нужно отдыхать, заниматься своим здоровьем! Простите, но вы как сапожник без сапог: других лечите, а сами…

– Оставим это, – сердито перебила главврач. – Пора ехать.

На обратном пути мы хранили натянутое молчание. Я надеялась, что Фаина Кузьминична недолго будет сердиться. Главное, чтобы Головко не подпал под влияние своего заместителя и не согласился, что я просто выскочка, врач без году неделя, которому не то что нельзя доверять, но и просто сажать за стол в своем кабинете непозволительно. Если Головко, вняв доводам Подгурского, придет к такому же выводу, Фаине Кузьминичне придется отвечать за мой импульсивный поступок, и тогда наши отношения безвозвратно испортятся. В какой-то момент меня охватил страх, я почти уверилась, что главврач права, что Головко был со мной любезен лишь под влиянием минуты и вскоре Фаина Кузьминична получит предписание уволить невропатолога Завьялову З. Е. за грубое нарушение трудовой дисциплины.

По возвращении в стационар я, не пообедав, сразу прошла в приемный покой, переоделась и до конца рабочего дня оставалась в инфекционном боксе. У Соболева, как я и опасалась, началась атрофия пораженных мышц (осложнение, наиболее часто случающееся при полиомиелитической форме энцефалита), а состояние Мериносова, поступившего одновременно с ныне покойным Оганесяном, без гамма-глобулина стабилизировать не удавалось.

Посоветовавшись с Вахидовым, мнению которого я безоговорочно доверяла, я приняла решение транспортировать Соболева и Мериносова в Богучаны. Дело было не в том, что я боялась ответственности, и не в том, что здравотдел не хотел направить в Таёжный еще одного невропатолога, а я, в свою очередь, не хотела работать на износ. Мною двигала исключительно тревога о пациентах, которым мы не могли помочь в условиях стационара, особенно без сыворотки, которая пока еще имелась в ЦРБ.

Сообщив об этом по телефону Фаине Кузьминичне и получив подтверждение на утреннюю отправку больных, я подготовила сопроводительные бумаги, передала пациентов под наблюдение дежурного врача и пошла домой.

Едва я оказалась в своей комнате, мысли о возможных последствиях моего необдуманного утреннего поступка вернулись, еще более тревожные, чем прежде. Я пыталась внушить себе, что поступила правильно и опасаться мне нечего, но вспоминала выражение лица Подгурского и понимала, что Фаина Кузьминична, скорее всего, права – хотя бы потому, что она не первый год знает и начальника здравотдела, и его заместителя.

Сидеть в четырех стенах было невыносимо. После завершения работы над методичкой я не знала, чем заняться вечерами, особенно в такую, как сегодня, промозглую и ветреную погоду (впрочем, другой до следующего лета ожидать не приходилось, и меня уже «обрадовали», что недели через две начнутся ночные заморозки, а в начале октября может выпасть первый снег).

Можно было спуститься вниз и посмотреть телевизор, но по будним дням хорошие фильмы показывали редко, а смотреть всякую ерунду не хотелось, к тому же телевизор был старый, с плохим звуком и помехами.

Мелькнула мысль заглянуть к Вахидову, с которым всегда было о чем поговорить, но я не хотела злоупотреблять его дружеским расположением. И двух часов не прошло, как мы общались в стационаре. К тому же, хотя между нами ничего не было и не могло быть, злые языки могли разнести по общежитию очередную сплетню, а мне и истории с Мартынюком хватило; после того как Мартынюк съехал (причем об истинной причине его переезда, похоже, знало все общежитие), я твердо решила соблюдать в общении с коллегами-мужчинами максимальный нейтралитет.

Раньше я зашла бы к Нине и Оле, мы бы организовали чай с печеньем, обсудили последние новости… Но теперь я была лишена и этой возможности. Нина находилась совсем рядом, но вход в ее комнату был закрыт, и виновата в этом была я сама.

Нину можно было понять. Будь я на ее месте, тоже не простила бы того, кто разрушил, пусть и из добрых побуждений, счастье с любимым человеком. Возможно, Федя был не таким плохим, как я нарисовала его в своем воображении. Возможно, они с женой просто не любили друг друга, были чужими людьми, и Федя развелся бы в любом случае. Нина рассчитывала на меня, уезжая в больницу, а я ее подвела. Правильно она на меня рассердилась!

Я вынула из холодильника кулек с тремя кусками яблочного пирога, вышла из комнаты и без стука открыла дверь напротив своей.

Нина лежала на кровати и читала книгу. Увидев меня, она села и холодно спросила:

– Тебе чего?

– Пришла извиниться.

– Нужны мне твои извинения, как рыбе зонтик! Закрой дверь с той стороны.

Я была готова к тому, что прием не будет теплым, и не собиралась отступать. Подошла к столу, выложила на тарелку пирог, набрала в чайник воды и включила в розетку. Нина ошеломленно наблюдала за мной, сидя на кровати.

– Ты что делаешь? – поинтересовалась она.

– Завариваю чай. Вот эту пачку можно взять? Ого, краснодарский! Из отпуска привезла? Тебе ведь уже можно песочный пирог? Этот, с яблоками, очень удачный. Купила во вторник в кулинарии, не в той, что в Доме быта, а…

– Ты не слышала, что я сказала? – перебила Нина. – Уйди из моей комнаты, немедленно!

– Уйду, когда мы поговорим. И после того, как ты меня простишь.

– Кто тебе сказал, что я собираюсь тебя прощать? Считаешь себя такой незаменимой подругой? Думаешь, я без тебя захирею? Как бы не так! Жила без твоей драгоценной персоны все эти годы и дальше проживу!

– Насчет незаменимой – это ты напрасно, я понимаю, что есть Оля и Нана, которые…

– Не вмешивай сюда Олю и Нану! – возмущенно перебила Нина. – И кстати, если уж речь зашла о них, они мне кое-что про тебя рассказали. Какая ты на самом деле. Поэтому не думай, что я взъелась на тебя ни с того ни с сего, будто мне делать больше нечего.

– Я и не думаю. Я знаю, что виновата. Я должна была выполнить твою просьбу, не давая ей оценок и не делая выводов, возможно, в корне неверных. Но…

– Что толку это обсуждать? – снова перебила Нина. – От твоих извинений мне ни горячо, ни холодно. Федю ими не вернешь, и, кстати, я вовсе не уверена, что они искренние. Притворяться ты умеешь. Даже не пытайся убедить меня в обратном.

Как ни хотелось мне возразить, я промолчала. Отключила закипевший чайник, залила кипятком заварку, укутала фаянсовый чайничек полотенцем и только после этого заговорила.

– Нина, ты можешь продолжать на меня обижаться. Но подумай, каково тебе будет постоянно со мной сталкиваться и делать вид, будто мы незнакомы. Ты права, Федю извинениями не вернешь, но давай начистоту: если бы ты действительно хотела его вернуть, то попросила бы у Фаины Кузьминичны несколько дней по личным обстоятельствам, вернулась в Ставрополь, встретилась с Федей и всё ему объяснила. Ты могла бы предъявить ему выписку из больницы, раз уж он не поверил тебе на слово. Одно из двух: вы или помирились бы, или ты убедилась бы, что Федя тебя не любит, и со спокойной душой вернулась в Таёжный. Но вместо того чтобы исправить ситуацию, ты предпочла перемывать мне косточки с подругами, переложив ответственность на меня одну.

Нина слушала, пристально разглядывая ноготь на большом пальце правой руки.

– Когда Матвей сказал, что уходит к беременной любовнице, я не стала винить только его или только ее, хотя это было бы проще всего. В том, что наш брак распался, была и моя вина. И уехала я из Ленинграда не только – и не столько – из-за предательства мужа. На самом деле я хотела наказать себя, но поняла это не сразу, а только когда приехала сюда.

– К чему мне эти подробности? – буркнула Нина.

– К тому, что обвинить в своих бедах кого-то другого несложно, но как потом с этим быть? Нина, нам с тобой работать вместе и жить рядом, пока одна из нас не получит отдельную комнату. Я не предлагаю тебе всё забыть, но давай хотя бы попытаемся наладить прежние отношения. Не знаю, как тебе, а мне это необходимо. Я тут совсем одна. У тебя хотя бы есть Оля и Нана, а у меня…

Мой голос дрогнул. Это получилось не специально, но я испугалась, что Нина именно так и подумает: что я напустила драматизма, чтобы надавить на жалость.

А мне не нужна была ее жалость. Мне нужно было, чтобы она меня услышала и поняла. Именно этого – понимания – я пыталась добиться своим эмоциональным монологом.

– Ну ладно, хватит, – проворчала Нина, поднявшись с кровати и подойдя ко мне. – Ты, чего доброго, еще слезу пустишь, а мне и своих слез предостаточно, вон, вся подушка промокла.

– Так что? – я заглянула в ее глаза, которые и правда были подозрительно влажными. – Мир?

– Мир. Но только – имей в виду – в последний раз! Больше поблажек не будет.

Мы обнялись, и мне тут же стало легко и хорошо, словно с плеч свалилась тяжелая ноша.

– Ох, Нина, как же я переживала из-за нашей размолвки.

– Если тебя это утешит, я тоже переживала. Хотя и не так, как ты, конечно.

Нина села за стол, отломила кусочек пирога, положила в рот и зажмурилась от удовольствия:

– Вкуснятина! И не скажешь, что позавчерашний. Не засох.

– Это потому, что я его в холодильнике держала. Тебе ведь уже можно такую еду?

– Даже если и нельзя, в виде исключения – можно. Иначе как я свои прежние формы верну.

– А я думала, ты рада, что похудела.

– Чему тут радоваться? Мы, кубанские казачки, должны быть в теле. За это нас мужики и любят. Нет, я, конечно, восхищаюсь твоей точеной фигуркой, но сама не хотела бы такую иметь. Только без обид.

Я села напротив Нины, налила чаю, взяла кусок пирога и стала с удовольствием есть. Обед я пропустила, ужин тоже, поэтому аппетит успела нагулять приличный, учитывая треволнения сегодняшнего дня и облегчение от того, что Нина меня простила.

– Так что тебе про меня успели рассказать? – спросила я делано равнодушным тоном.

– Не хочу сплетни пересказывать. Девчонки на тебя обижены, особенно Нана, поэтому все, что они о тебе говорят, надвое надо делить.

– И все-таки, что говорят?

– Что ты с Дедовым сошлась, в кино с ним ходила. Что сцепилась на летучке с Глафирой Петровной, а Фаина Кузьминична, вместо того чтобы тебя уволить, в гости пригласила. Что Мартын из-за тебя съехал, когда ты ему пощечину влепила. В общем, ерунда какая-то.

– Если бы ерунда…

– Хочешь сказать, это правда? – недоверчиво хмыкнула Нина.

– Не совсем правда, а… как бы это объяснить…

– Да говори уже как есть!

– Все было совсем не так. Точнее, не совсем так…

– Теперь, конечно, стало понятней.

– Я действительно ходила в кино с Дедовым. Но против своей воли. Он не оставлял меня в покое, пришлось согласиться, но это был последний раз, когда мы с ним виделись, потому что после фильма я дала ему понять, что отношений не будет. Насчет Глафиры Петровны тоже правда, но я с ней не сцепилась, а поставила ее на место. И к Фаине Кузьминичне я ходила. Но это был не светский визит, а разбор полетов, который мог закончиться моим увольнением, но я смогла убедить Фаину Кузьминичну в своей правоте.

– А с Мартыном-то что?

– Он наконец съехался со своей Людмилой, и правильно сделал.

– Но ты и правда дала ему пощечину?

– Нечего было выводить меня из себя.

– Вот и оставляй тебя после этого одну на целый месяц.

– Больше чем на месяц. Три недели отпуска и две недели в больнице – за такой срок все что угодно могло произойти!

– Что мне теперь, в отпуск не ходить? Зря ты так с Игорем, конечно. Наши парни на тебя сильно обиделись.

– Прилучко и Денисов? – Я фыркнула. – Как-нибудь переживу. Ты знала, что Нана в Мартынюка тайно влюблена?

– Ничего себе тайно! Она ему в любви призналась под прошлый Новый год, когда мы дружно отмечали.

– А он?

– А он был с Людмилой. Та куда-то вышла, ну, Нана и воспользовалась ситуацией… Неприятная получилась сцена. Нанка потом до утра в моей комнате рыдала. Я ее как могла успокоила, мол, Мартын ее любви не стоит и вообще не сегодня-завтра на Людке женится. На какое-то время она потеряла к нему интерес или, скорее, сделала вид, что потеряла, а когда поняла, что Мартын с женитьбой не торопится, снова стала вокруг него увиваться. Возможно, он бы в конце концов сдался, с Людкой-то у него нелады были, ссорились они постоянно, а Нане это только на руку. Но тут как раз ты приехала, и Мартын на тебя переключился. Получается, ты Нане дорогу перешла, хотя на самом деле шансов у нее не было, но какая женщина это признает? Вот и затаила на тебя Нана обиду. Я пыталась ее убедить, что Мартын тебе нужен как собаке пятая нога, да только она, со своим грузинским темпераментом, меня и слушать не стала.

– Я, конечно, могла бы с Наной поговорить, но не хочу. Если честно, она мне неприятна. Обойдусь без ее псевдодружбы.

– Да я с ней тоже не особо дружу, держу на расстоянии. Так, чаю выпить, в столовке пообедать, поболтать… Оля, конечно, другое дело. Бесхитростная, камня за пазухой не держит. Но без примирения с Наной ты с ней общаться не сможешь.

– Почему?

– Оля только что в рот Нане не смотрит. Делает, как та говорит.

В дверь постучали, и вошел Вахидов.

– Нина, ты случайно не видела… А, Зоя, вы здесь! Помирились?

– Помирились, – подтвердила Нина. – Садись, выпей с нами чаю.

– Не могу. Зоя, вы срочно нужны в приемном покое. Скорая привезла троих пациентов с симптомами энцефалита.

Я вскочила.

– Сразу троих? Это что, одна семья?

– Нет. Собирали их по дороге, от вызова к вызову.

– Я сейчас, только оденусь.

– Жду вас внизу.

Через пять минут я сбежала по лестнице, на ходу продевая руки в рукава плаща. Вахидов распахнул входную дверь, но я задержалась на пороге и, заглянув ему в глаза, спросила:

– Рустам, вы думаете о том же, о чем и я?

– А о чем вы думаете, Зоя? – в свою очередь спросил Вахидов.

– О том, что в Таёжном – эпидемия энцефалита.

– Теперь уже определенно.

– И что нам делать?

– Не поддаваться панике. Действовать грамотно и слаженно. Не заболеть самим.

Ощутив сосредоточенное спокойствие и холодную решимость, я кивнула:

– Вы правы. Идемте.

Мы вышли в дождливую тьму и быстро зашагали к стационару, освещенные окна которого предвещали бессонную ночь.

Часть вторая

1

Я шла по тропинке между высившимися с двух сторон сугробами; снег, не прекращавшийся вот уже неделю, искрился в свете фонарей и хрустел под ногами. За сугробами темнели погруженные в зимнюю спячку деревья; скрюченные голые ветви колыхались на ветру. Мороз отступил, но от колючего ветра лицо и руки сводило холодом.

Была пятница, тринадцатое ноября, но мне казалось, что зима длится уже целую вечность. Она пришла в начале октября, с минусовой температурой и нетающим снежным покровом, с ранним заходом солнца, отчего поселок уже в пять часов вечера погружался в темноту. С началом зимы столбики термометров обычно опускались до минус двадцати и ниже, и раньше середины марта потепления не ожидалось.

Я прошла мимо детского корпуса, возле которого стоял последний фонарь, а дальше начинался неосвещенный участок. Хотя здесь, на территории стационара, опасаться было нечего, я невольно прибавила шаг и напрягла слух – не раздастся ли рядом подозрительный шорох или звериное рычание. Но хруст снега заглушал все звуки.

В просвете между деревьями мелькнуло освещенное окно флигеля, словно спасительный маяк в ночном море. Вскоре я уже отряхивала унты на заледеневшем крыльце.

Раньше я никогда не носила унты. В Ленинграде остались мои модные зимние сапожки – кожаные, с меховой опушкой, я подарила их Инге перед отъездом (у нас одинаковый размер обуви). Тогда мне казалось глупым тащить в такую даль, в июле месяце, зимние сапоги. Сейчас мне казалось верхом глупости решение положить в чемодан вместо сапог стопку книг. Интересно, взяла Инга сапоги в пустыню Гоби?..

Я толкнула незапертую дверь и вошла в переднюю, которая зимой использовалась как буферная зона между улицей и жилым помещением. Раздевалась я уже в прихожей, где жарко топилась дровяная печь. Оставив унты на коврике, я надела тапочки и прошла в гостиную.

Фаина Кузьминична поднялась мне навстречу из кресла-качалки, в котором она читала журнал «Работница».

– Зоя Евгеньевна, вы хорошо себя чувствуете? Может, не стоило пока выходить из дома?

– Всё в порядке, Фаина Кузьминична. Кашель уже почти прошел, температуры нет со среды. В понедельник закрою бюллетень и приступлю к работе.

Я заболела бронхитом в первый день ноября, из-за чего на две недели выпала и из рабочего процесса, и из общественной жизни, включая празднование Седьмого ноября с большим концертом в Доме культуры, и отмечание юбилея главврача, на котором я не смогла присутствовать, потому что в тот день еще температурила.

Бронхит был тяжелым, с вероятным переходом в пневмонию, поэтому терапевт назначила антибиотики. Медсестра Рита делала мне уколы дважды в день. Нина варила супчики на курином бульоне, Рустам где-то раздобыл лимоны, которые я ела с сахаром, Оля принесла банку малинового варенья. Можно сказать, я болела с комфортом, если не считать изматывающего кашля, лихорадки, отсутствия аппетита и скуки, особенно днем, когда все уходили на работу. Я спасалась чтением, поскольку накануне болезни, словно движимая предчувствием, успела взять в библиотеке несколько новых книг.

– От праздника остался торт, – сказала главврач. – Он в холодильнике.

– Это вам. – Я протянула ей пакет, который прятала за спиной. – С днем рождения, Фаина Кузьминична!

– Что это? – Она растерялась.

– Подарок.

– Зачем же вы!.. Я ведь говорила – никаких подарков.

– А я не слышала, потому что болела.

– Мне очень приятно, хотя это, в самом деле, лишнее. – Фаина Кузьминична взяла пакет. – Какой тяжелый! Что там?

– Откройте и посмотрите.

Главврач вынула из пакета коробку, развязала ленту и открыла крышку.

Внутри, на атласном ложементе, покоился хрустальный штоф. По бокам от него лежали четыре стопки в виде раскрывшихся тюльпанов. Все они были с видами Кутаиси, а на штофе, под изображением монастыря Моцамета, шла витиеватая надпись: «С любовью из Кутаиси!»

У Фаины Кузьминичны задрожали губы.

– Зоя Евгеньевна, голубушка, как же вы…

– Я подумала, вам будет приятно, ведь вы начинали работать именно в этом городе.

– Вы еще спрашиваете! У меня с Кутаиси связано столько теплых воспоминаний. – Главврач посмотрела на меня восхищенным взглядом. – Это лучший подарок, который я получала на день рождения. Пойду покажу Глаше.

Она направилась к комнате сестры-хозяйки.

– А почему Глафира Петровна сама к нам не выйдет?

– Она приболела.

– Простыла?

– Нет. Потом расскажу.

Главврач скрылась за занавеской. Из комнаты донеслись возбужденные голоса, а потом, совершенно неожиданно – характерный звон соприкоснувшихся стопок. Я подумала, что Глафира Петровна болеет даже с большим комфортом, чем я, если держит в своей спальне бутылку наливки, или чем там они чокались. Но Фаина Кузьминична, вернувшись в гостиную, развеяла это предположение.

– Звук у пустых стопок отличный! В следующий раз проверим, какой будет звук, когда мы их наполним настойкой, которой я вас угощала тогда, в сентябре. Сегодня, Зоя Евгеньевна, вам не налью, уж не обижайтесь, вы после антибиотиков.

– Мне достаточно чая.

– Тогда несите торт. Я приберегла для вас пару кусочков, хотя это было нелегко. Глафира Петровна ужасная сладкоежка.

Если бы Фаина Кузьминична знала, чего мне стоило достать этот подарок, она бы оценила его вдвойне. Мне пришлось попросить Нану, чтобы она позвонила своей сестре, которая жила в Кутаиси, и попросила ее купить набор посуды, лучше всего чайный или кофейный сервиз, с видами города. Я сказала, что стоимость может быть любая, деньги я незамедлительно вышлю телеграфом. Когда коробка прибыла на почту, я принесла ее домой, распаковала и в первую минуту, увидев штоф и рюмки, испытала чуть ли не отчаяние. Они были очень красивые, но дарить их на семидесятилетие! Но потом я вспомнила про малиновую настойку и успокоилась.

В штофе можно держать не только водку или коньяк, но и «женские» напитки. Однако сомнения все же оставались – вдруг Фаине Кузьминичне не понравится? Я не знала ее предпочтений, а спросить было не у кого, да и расспросы подобного рода могли вызвать подозрения. Я и Нане соврала, что подарок для моей подруги, которая якобы очень любила Кутаиси, но в силу обстоятельств не могла туда вернуться.

Обманывать я не любила, но тут был особый случай, к тому же во всем, что касалось Наны, я не испытывала угрызений совести.

Мы установили видимость перемирия, не без участия Нины, которая, проявив не свойственную ей дипломатичность, подстроила все так, что в какой-то момент мы оказались рядом на общежитских посиделках, а Оля, которая очень переживала из-за нашей конфронтации и мечтала нас помирить, вначале втянула нас в общий разговор, а потом буквально вынудила поговорить друг с другом. В конце концов мы обе сделали вид, что помирились. При этом каждая из нас преследовала свою цель: мне было удобнее не враждовать с соседкой по этажу, а Нана, как я подозревала, руководствовалась принципом «держи врага на близком расстоянии». Как бы то ни было, теперь мы снова собирались вчетвером, чтобы выпить чаю и поболтать, в столовой обедали за одним столиком. Мне по-прежнему было некомфортно в обществе Наны, я не забыла ни ее несправедливых обвинений, ни ее ревности из-за Мартынюка, ни слухов, которые она обо мне распускала. Мои профессиональные успехи еще больше настроили Нану против меня, хотя большинство коллег относилось ко мне с уважением. Правда, некоторые по-прежнему продолжали считать меня выскочкой (особенно усердствовал уролог Согомонян), но я не принимала это близко к сердцу, воодушевленная переменами, происходящими в стационаре.

Торт действительно был очень вкусный (такой невозможно было купить ни в местном магазине, ни в кулинарии – они изготавливались на заказ для руководящих работников). За чаем мы обсуждали темы, не связанные с работой: погоду, праздничный концерт в Доме культуры (Фаина Кузьминична сидела в первом ряду и осталась очень довольна), скорую премьеру фильма «Валентина», снятого Глебом Панфиловым по пьесе «Прошлым летом в Чулимске», которую я смотрела четыре года назад в театре им. Ленсовета и осталась под большим впечатлением. Премьера фильма должна была состояться послезавтра. Я надеялась, что фильм будет таким же удачным, как и спектакль, и посоветовала Фаине Кузьминичне непременно его посмотреть. Она пообещала, хотя призналась, что не любит кинотеатры, да и Глафиру Петровну не хочет оставлять без присмотра.

– А что с ней? – спохватилась я.

– Что-то с сосудами, – понизив голос, ответила главврач. – Сильные головные боли, головокружения. Она уже неделю не встает с постели.

– А давление?

– Нормальное. Даже ниже среднего.

– Ей обязательно нужно сделать рентген и сдать анализы. Попросите ее прийти ко мне на прием в понедельник.

– Уже просила. Она и слушать об этом не хочет. Как я ее ни уговаривала – бесполезно. Упертая, как не знаю кто! – сердито воскликнула Фаина Кузьминична, позабыв об осторожности.

– Это кто упертый? – раздался ворчливый голос из-за занавески. – Я, что ли?

– Ты! Скажешь, нет?

– Я, может, и упертая, а вот ты, Фая, паникерша почище своей протеже, которая, поди, мой кусок торта сейчас уплетает без зазрения совести.

– Я не протеже, – серьезным тоном возразила я. – Я травести. То есть инженю.

Фаина Кузьминична рассмеялась, чем еще больше вывела Глафиру Петровну из себя.

– Вот я сейчас поднимусь с кровати, будете знать, как надо мной смеяться!

– Я сама к вам приду, Глафира Петровна.

Сестра-хозяйка лежала под одеялом в старомодной ночной рубашке с длинными рукавами и глухим воротом, обманчиво-беззащитная в уютной обстановке комнаты, но я не питала иллюзий относительно настроения злобной старушки – о нем красноречиво говорил взгляд, которым она одарила меня перед тем, как демонстративно отвернуться к стене.

Я взяла стул, поставила его возле кровати, села и, обращаясь к ее затылку, сказала:

– Глафира Петровна, расскажите, что вас беспокоит.

– Ваш визит меня беспокоит! – прошепелявила сестра-хозяйка. – Я врача не вызывала.

– Ну что же делать, если вы сами не хотите ко мне прийти. Если гора не идет к Магомету…

– …то Магомет – полный дурак, если ожидал, что гора умеет ходить!

Я выдержала паузу и зашла с другой стороны.

– Говоря по правде, я обеспокоена…

Глафира Петровна фыркнула.

– Хозяйственная часть осталась без вашего руководства, и там такое творится! Вчера я видела, как одна из медсестер вошла в подсобку, взяла чистый халат, надела его и пошла дальше, и ее никто не остановил. Неужели вам приятно лежать в кровати, вместо того чтобы помогать Фаине Кузьминичне управлять стационаром?

Глафира Петровна повернулась ко мне лицом и буркнула:

– Хитрая лиса. Дипломатка ленинградская.

– Почему вы меня постоянно Ленинградом попрекаете? Чем он вам не угодил?

– Тем, что приезжают оттуда такие, как вы, и начинают командовать!

– Так что вас все-таки беспокоит?

– Старость меня беспокоит! Мне уже семьдесят шесть, когда вам столько стукнет, еще не так начнете беспокоиться.

Я вспомнила, как в сентябре Головко сказал, что Глафире Петровне давно пора на покой, и испугалась, как бы его фигуральные слова насчет работы до самой смерти не оказались пророческими. Разумеется, я не собиралась говорить этого старой перечнице, но как врач была обязана убедить ее пройти обследование.

– Ну так что, Глафира Петровна, придете ко мне в понедельник?

– Придется, – проворчала сестра-хозяйка. – Иначе Фаина мне всю плешь проест. Да и вы, как видно, от меня не отвяжетесь.

– Значит, договорились. – Я поднялась. – Отдыхайте, а мы будем говорить тише, чтобы…

– Ну уж нет! Я должна всё слышать, а то опять станете перемывать мне косточки.

– Нам и без этого есть что обсудить. Кстати, ваш кусок торта остался в неприкосновенности, я уберу его обратно в холодильник.

Глафира Петровна что-то буркнула и перевернулась на другой бок.

Я вышла, задернула занавеску и вернулась за стол.

– Ну что? – нетерпеливо спросила Фаина Кузьминична.

– Согласилась прийти в понедельник. Только Глафире Петровне нельзя ходить одной, сейчас скользко, да и снегу намело. Приводите ее к восьми часам утра.

– Это может быть что-то серьезное?

– Сложно сказать. Не переживайте, мы обязательно найдем причину и назначим лечение.

– Спасибо, Зоя Евгеньевна! Вы замечательный врач. Простите, что вначале сомневалась в ваших способностях.

– Главврачу и положено сомневаться, пока он не убедится в обратном. Но, при всех моих способностях, второй невропатолог стационару не помешал бы.

– Конечно не помешал бы, но, с другой стороны, нам грех жаловаться. Благодаря вам товарищ Головко дал стационару то, чего я не смогла добиться последние несколько лет. И потом, в Таёжном условно есть второй невропатолог – доктор Тимофеева из интерната, она ведь подменяла вас, пока вы болели.

– У Дарьи Геннадьевны своей работы хватает. И она специализируется по детскому профилю, а не по возрастному.

– И тем не менее, нам грех жаловаться, – повторила Фаина Кузьминична.

Я знала, что она права, что никто не мог бы пожелать сверх того, что было сделано для стационара товарищем Головко и его замом Подгурским, который после второй нашей встречи, посвященной детальному обсуждению плана ликбеза и методички, был вынужден изменить свою точку зрения относительно моей персоны. Не сказать, чтобы он воспылал ко мне дружескими чувствами, но, по крайней мере, общался более доброжелательно, чем в тот, запомнившийся всем нам, первый раз. За неполный месяц, прошедший с совещания, в стационаре действительно произошло несколько важных перемен.

Во-первых, открылась лаборатория. Она состояла всего из одной комнаты и двух лаборанток, но теперь не нужно было возить анализы в Богучаны, теряя драгоценное время. Я не смогла присутствовать на открытии – лежала с температурой, но мне рассказали, как Фаина Кузьминична перерезала ножницами ленту, как все аплодировали и как врачи вставали в очередь, чтобы сдать кровь для тестирования качества реагентов и опытности командированных из Богучан лаборанток.

Во-вторых, штат пополнился инфекционистом с пятнадцатилетним стажем работы, приехавшим из Красноярска с молодой женой, педагогом-дефектологом, которую распределили в нашу школу-интернат после института. С пульмонологом дела обстояли хуже, но Головко обещал вернуться к этому вопросу после Нового года.

В-третьих, эпидемию энцефалита, начавшуюся в тот день, когда мы с Ниной помирились, удалось остановить благодаря переводу больных в отдельный корпус, а также благодаря партии гамма-глобулина, всеми правдами и неправдами добытой здравотделом для стационара.

Вопрос с выходом Фаины Кузьминичны на пенсию больше не поднимался; она воспрянула духом и словно бы помолодела, с удвоенным рвением приступив к реализации новшеств, направленных на предоставление населению более качественной медпомощи.

Ну и наконец, методичка по ликбезу, прошедшая профессиональную корректуру, неделю назад ушла в печать тиражом триста экземпляров, хотя мы с Фаиной Кузьминичной рассчитывали на более скромную цифру. Методичкой заинтересовались в областном здравотделе, поэтому планировалось распространить ее не только в Богучанском районе, но и в соседних.

Но была в бочке меда и ложка дегтя. Формирование агитбригады откладывалось на неопределенный срок. Причин было несколько: обильные снегопады, затруднявшие передвижение по району, ожидание более ранней, чем обычно, эпидемии гриппа, загруженность врачей, зачастую работавших в две смены, да и методичка – основной рабочий инструмент агитбригады – должна была выйти из печати не раньше середины декабря, поскольку единственная на весь район типография была перегружена заказами. Фаина Кузьминична с самого начала предупреждала, что в этом году затея с ликбезом вряд ли осуществится. Утешало то, что Головко не отказал нам совсем, а перенес вопрос на весну.

С другой стороны, как правильно заметила Фаина Кузьминична, мне было грех жаловаться. По ее выражению, я «ходила в героях», хотя героиней себя не считала. Я просто оказалась в нужное время в нужном месте и смогла быть убедительной в разговоре с начальником здравотдела. Однако среди коллег нашлись такие, кто за глаза называл меня высоко метившей карьеристкой. Нина советовала не обращать внимания на завистников, которые сами были не прочь оказаться на моем месте, но я не могла спокойно к этому относиться. Больше всего меня огорчал упорно циркулирующий слух, что я якобы мечу на место главврача. Кто-то однажды пустил этот слух, и его подхватили. Непонятно, откуда он вообще мог возникнуть, ведь у меня совершенно не было административного опыта. Я боялась, что рано или поздно информация достигнет – если уже не достигла – ушей Фаины Кузьминичны.

Чай был выпит, беседа себя исчерпала, но я не спешила возвращаться в общежитие. При одной мысли о том, что мне предстоит, я ощущала панику. Я понимала, что засиделась, но успокаивала себя тем, что завтра суббота, поэтому Фаине Кузьминичне не надо рано вставать. В ее уютной, хорошо обставленной гостиной мне нравилось гораздо больше, чем в своей комнате. Хотя я, как могла, украсила ее, она постоянно напоминала о моей неустроенной жизни, являясь свидетельством разрушенных надежд и неосуществленных планов. В профессиональном плане всё вроде бы наладилось, но в личной жизни перемен не намечалось. Все мужчины, которых я знала, никаких чувств, кроме раздражения, у меня не вызывали (за исключением Вахидова, но у нас были исключительно дружеские отношения).

Самое неприятное, что после двухмесячного перерыва вновь активизировался Дедов. Он вызвал меня в райком очередным письмом, под предлогом того, чтобы предложить досрочное вступление в партию. Якобы на него давили из райкома, требуя новых членов из числа комсомольцев, достигших двадцати восьми лет (в этом возрасте комсомолец, согласно уставу ВЛКСМ, автоматически снимался с учета). Я напомнила Дедову, что двадцать восемь мне исполнится только в апреле, и спешить некуда. Тогда он перевел разговор на тему, которой я заранее страшилась: признался, что я по-прежнему ему нравлюсь, и спросил, не могу ли я поужинать с ним в ресторане «Ангара» в Богучанах.

Я ответила уклончиво, сославшись на большую загрузку. Дедов подтвердил, что знает о моем активном участии в жизни стационара, но выразил надежду, что я все же смогу освободить для него один вечер.

Этот разговор состоялся второго ноября, а четвертого я заболела, что избавило меня от ужина с Дедовым. Но я понимала, что, как только поправлюсь, секретарь райкома вновь напомнит о себе. Я не знала, как избавиться от его настойчивого внимания, разве что попросить о содействии Фаину Кузьминичну, но она вряд ли согласилась бы вмешаться в столь щекотливую ситуацию.

Когда напольные часы пробили десять, я стала прощаться. Главврач меня не удерживала. Я видела, что она устала. Напряженная рабочая неделя давалась ей нелегко, и по пятницам она обычно чувствовала себя выжатой как лимон, а тут еще болезнь Глафиры Петровны добавила переживаний. У меня мелькнула мысль, что, возможно, я напрасно уговорила Головко оставить Фаину Кузьминичну на ее посту до тех пор, пока она сама не попросит освободить ее от занимаемой должности.

Проходя мимо конторки Клавдии Прокопьевны, которая, как обычно, проводила одинокий вечер в своей комнате, я замедлила шаг, надеясь, что сейчас зазвонит телефон и меня вызовут на неотложный случай. Но телефон молчал, и я стала медленно подниматься по лестнице, расстегивая пальто и разматывая шерстяной шарф.

Запершись на ключ, я достала из сумочки конверт, который получила в почтовом окошке «до востребования» перед тем, как идти к Фаине Кузьминичне.

На конверте с изображением Адмиралтейства чернел штемпель Ленинграда. Адрес отправителя, написанный неразборчивым почерком, был мне прекрасно известен.

В конверте лежало письмо: отпечатанный на машинке лист бумаги формата А4, разрезанный пополам, потому что письмо было коротким.

Под текстом был выведен неровный чернильный крестик.

Подпись моего отца.

Здравствуй, Зоя!

Ты не представляешь, как обрадовало меня твое письмо. Я уже не надеялся получить от тебя весточку, ведь ты уехала так внезапно, даже не попрощалась.

Как тебе живется в таежной глуши? Ты пишешь, что всё хорошо, но мне кажется, это не совсем так, ведь ты не привыкла к суровым условиям, а под Красноярском уже настоящая зима, а живешь ты или в бараке, или, в лучшем случае, в общежитии. Надеюсь, с работой благополучно, впрочем, иначе и быть не может, ведь ты – отличный врач.

Ты спрашиваешь, как поживают Ирина Сергеевна и Света. У них все хорошо. Ирина устроилась в школу, в которой ты училась и в которую теперь ходит Света. Она занимается бальными танцами во Дворце пионеров и пишет стихи, которые недавно были опубликованы в журнале «Костёр». У меня тоже нормально, и с работой, и со здоровьем.

Вот вроде бы и все новости. Пиши почаще. Буду рад получить от тебя новое письмо!

Целую, +

Я опустила письмо на колени и машинально расправила измятый лист. Даже сейчас, имея столь реальное подтверждение своего поступка, я не верила, что и в самом деле на это решилась: нарушила обет молчания и написала отцу.

Я сделала это четыре недели назад, а ответ, судя по штемпелю отделения почтовой связи Карабулы, пришел в среду. Лежа в постели с бронхитом, я мучилась не столько от плохого самочувствия, сколько от невозможности сходить на почту и забрать письмо, которое, по моим расчетам, уже давно должно было прийти, а на самом деле пришло только позавчера. Либо оно задержалось на одном из пунктов пересылки, либо отец написал ответ не сразу. Существовала вероятность, что он куда-то уезжал и письмо пришло в его отсутствие, но эта вероятность была настолько мала, что ее не стоило принимать в расчет.

Мое поведение было нелогичным и необъяснимым. С одной стороны, я с лихорадочным нетерпением ждала ответ, с другой – когда он, наконец, пришел, я до последнего оттягивала чтение, словно боялась, что содержание письма мне не понравится.

Оно мне и не понравилось.

Я не могла понять, в чем дело. Письмо было доброжелательным, без упреков и обидных слов, которых можно было ожидать от человека, чья единственная дочь сбежала на другой конец страны, не попрощавшись и не оставив обратного адреса. И вместе с тем оно было каким-то… искусственным. Словно каждая строчка была тщательно выверена. Словно вначале письмо переписывалось несколько раз, и лишь после этого было отпечатано. Я не почувствовала в строках, безупречных с точки зрения грамотности и стилистики, истинной радости и теплоты, скорее – вежливую необходимость ответить. Конечно, следовало учитывать тот факт, что отец был эмоционально сдержанным человеком, что не могло не отражаться на его корреспонденции. Но тут все-таки был особый случай. Отец сам признался, что не ожидал получить от меня весточку. Если даже при таких обстоятельствах он сумел остаться в рамках вежливой доброжелательности, это говорило не в его пользу (как, впрочем, и не в мою). Разумеется, я не ждала, что лист будет закапан слезами. Но отец мог бы отступить от своего правила и написать письмо чернилами. Он достаточно хорошо владел оставшимися пальцами правой руки; в конце концов, смог же он написать на конверте адрес. Возможно, он просто не придал этому значения; как бы то ни было, письмо оставило в моей душе неприятный осадок. Настолько неприятный, что я раздумала сразу писать ответ, хотя вначале именно так и собиралась поступить.

Возможно, я отнеслась к письму предвзято, поскольку в глубине души продолжала считать отца виновным в своих перипетиях. Как он верно заметил, я обрекла себя на спартанские условия и занимала казенную жилплощадь, тогда как он продолжал с комфортом жить в своей квартире, ходить на прежнюю работу, видеться с друзьями и ужинать в семейном кругу. Но и при трезвом размышлении письмо производило впечатление, мало отличимое от первоначального. Отец фактически ничего не писал о себе, зато подробно (относительно объема письма) рассказал об увлечениях Светы, на которую мне было наплевать, о чем он не мог не догадываться. Более того – он ничего не спросил обо мне, ограничившись предположением, что я живу в бараке и с работой у меня все в порядке.

И все же это было лучше, чем ничего. Отец мог, например, вообще мне не ответить. А так он хотя бы обрадовался моему письму (во всяком случае, хотелось в это верить).

Я решила, что завтра все-таки напишу ответ и отнесу его на почту. Надо не забыть, подумала я, попросить отца ни в коем случае не приезжать в Таёжный. Хотя, по большому счету, эта просьба была излишней. Отец не отправился бы в такое длительное путешествие без весомых оснований, и меня это устраивало: я была готова вести с ним переписку, но не более того.

При одной мысли, что мы можем случайно встретиться, меня охватывала паника. Но мы жили все равно что на разных планетах, и наши траектории не могли пересечься даже в теории.

2

На следующее утро я написала отцу достаточно формальное письмо размером в две трети тетрадного листка, заклеила конверт, положила его в карман пальто и стала одеваться.

Этот процесс занимал теперь гораздо больше времени и требовал тщательного продумывания гардероба. Больше всего меня угнетала необходимость надевать рейтузы. С платьем или юбкой они смотрелись так нелепо, словно я вернулась в детсадовский возраст, но ходить по морозу в обычных колготках я не привыкла, а брюки в стационаре могли носить только мужчины. Приходя на работу, я снимала ненавистные рейтузы, а перед выходом на улицу снова их надевала.

Судя по тому, что я смогла разглядеть через покрытое морозными узорами оконное стекло, снаружи нисколько не потеплело, а снегопад еще усилился.

Я в который раз напомнила себе купить оконный термометр и даже поставила себе на ладонь галочку шариковой ручкой.

Я спускалась по лестнице, когда зазвонил телефон. Клавдия Прокопьевна сняла трубку, что-то ответила, потом подняла голову и, увидев меня, добавила:

– А вот она как раз спускается. Сейчас позову.

«Из приемного покоя, больше неоткуда, – подумала я, сбегая по ступенькам. – Кто сегодня дежурит? Кажется, Мартынюк. Или он дежурил позавчера? Нет, позавчера был Денисов».

С обоими травматологами у меня установились ровные рабочие отношения, чему в немалой степени способствовал мой вклад в развитие стационара. Меня стали уважать, и даже острый на язык Денисов с недавних пор сдерживал себя в разговорах со мной, не позволяя себе прежних насмешек и снисходительных замечаний. На характер Денисова благотворно повлияли и его отношения с медсестрой Ритой, которые, если верить слухам, приближались к свадьбе.

Клавдия Прокопьевна протянула мне трубку, пробормотала, что скоро вернется, и удалилась с подозрительной поспешностью. Удивившись столь необычной тактичности (обычно жильцам приходилось разговаривать в присутствии комендантши), я сказала:

– Доктор Завьялова слушает.

– Доброе утро, Зоя.

У меня внутри все сжалось.

– Доброе утро, Сергей Иванович.

– Как ваше самочувствие?

– Не очень хорошо. – Я демонстративно закашлялась. – Извините. Кашель еще не прошел.

– Но температуры уже нет?

– Нет, но…

– Вот и отлично. Вам пора немного развеяться, две недели домашнего режима – многовато для такой активной молодой женщины. Самое время поужинать вместе. Я заказал столик в «Ангаре» на семь вечера. Наденьте красивое платье, будем танцевать под живую музыку.

Мне стало жарко. Прижимая трубку к уху, я расстегнула пуговицы на пальто. Потом стянула шапку и шарф и положила на конторку.

– Зоя, куда вы пропали?

– Я здесь.

– Я заеду за вами в половине шестого. Выедем заранее. Дорогу на Богучаны замело.

– Простите, но я… я не смогу с вами поужинать.

– У вас на вечер другие планы? Кто-то меня опередил?

– Нет, просто я не до конца поправилась, и…

– Комсомолка не должна вести себя как кисейная барышня. Так, чего доброго, можно не получить рекомендацию на вступление в партию! – Дедов натянуто рассмеялся и повесил трубку.

Не то чтобы мне настолько хотелось в партию, чтобы испугаться этого, вроде бы шутливого, предостережения. Чем дальше, тем меньше я в нее стремилась, поскольку это не было таким уж обязательным условием работы, как я вначале думала. Из всех врачей, проживающих в общежитии, в партии состояли только хирург Прилучко, терапевт Светлана Юрьевна и, как ни странно, Нана. Они были включены в приоритетный список на улучшение жилищных условий. Одинокие партийные медработники проживали в коммунальных комнатах, а семейные – в квартирах, что, пожалуй, являлось единственным плюсом вступления в ряды КПСС.

Меня напрягло другое. Своей полушутливой угрозой Дедов дал понять, что не потерпит отказа и не отступится. Самое неприятное, что согласие поужинать с ним не избавляло меня от дальнейших встреч, наоборот – этот ужин являлся своеобразными воротами, войдя в которые я уже не смогу выйти обратно.

Я так и стояла с прижатой к уху трубкой, не обращая внимания на раздражающее пиканье, когда сзади раздалось покашливание, заставившее меня обернуться.

За мной стоял Вахидов в пальто и шапке. Он совершенно точно не пришел с улицы, потому что в этом случае был бы заметен снегом. Да и входная дверь не хлопала. Вопрос заключался в том, сколько времени он вот так стоял, не обнаруживая своего присутствия.

Я решила не ходить вокруг да около и прямо спросила:

– Вы всё слышали?

Вахидов кивнул, пристально глядя на меня темными блестящими глазами, выражение которых я не могла разгадать.

– Вы говорили с секретарем райкома Дедовым.

Я вспыхнула от возмущения. Даже Клавдия Прокопьевна проявила больше такта, поняв, с кем я буду говорить. Но Вахидову, похоже, врожденное чувство такта на этот раз изменило.

– Зоя, вынужден повторить вопрос, который задавал вам раньше. Дедов вас домогается? Принуждает встречаться с ним против вашего желания?

– Рустам, вы не должны…

– Нет, должен. Когда женщине нужна помощь, я не могу оставаться в стороне.

– И как вы мне поможете? Пойдете на свидание вместо меня?

– А что, это мысль.

– Не шутите так!

– Так Дедов пригласил вас на ужин?

– Да.

– Надеюсь, не к себе домой?

– Нет. В ресторан «Ангара». Но боюсь… – Я запнулась, но заставила себя продолжить: – Боюсь, приглашение домой – это лишь вопрос времени. Причем недолгого.

Наш разговор прервала вернувшаяся Клавдия Прокопьевна. Она пристально взглянула на меня и спросила:

– Всё хорошо, Зоя Евгеньевна? Вы выглядите расстроенной.

– Нет-нет, всё хорошо.

– Вы не очень торопитесь? Хочу кое-чем с вами поделиться.

Вахидов развернулся и вышел на улицу. Мы не договорили, но я не стала его останавливать. Сняв пальто и положив его рядом с шапкой и шарфом, я выдавила из себя бодрую улыбку.

– Слушаю, Клавдия Прокопьевна.

– Ваша просьба скоро будет исполнена!

– Какая просьба?

– Как же, а ремонт на кухне? Неужели забыли?

Я действительно успела забыть, потому что просила еще в сентябре. Тогда я пришла к комендантше со списком из нескольких пунктов, включавших перекраску стен, перестилку линолеума и остекление окна. Комендантша взяла список, но, поскольку в тот день была не в духе, сердито сказала, что денег на ремонт нет, а если они и появятся, то только после Нового года.

– Я решила не ждать следующего года и записалась на прием к начальнику здравотдела. Я подумала: если у вас получилось убедить товарища Головко в том, что стационару нужны лаборатория и специалисты, то и у меня получится убедить его выделить деньги на ремонт. Товарищ Головко вначале заявил, что денег нет, но, когда я сказала, что просьба исходит от вас, изменил свое решение и выделил средства!

Я испытала двойственные чувства: с одной стороны, радость – кухня наконец станет местом, где приятно находиться; с другой – досаду: моим именем спекулировали, чтобы добиться желаемого. По-хорошему, обязанностью Клавдии Прокопьевны было грамотно расходовать выделяемые общежитию средства, так чтобы их хватало до конца года, и у того, что вначале Головко ей отказал, наверняка была веская причина. Но радость все-таки перевесила досаду, поэтому я поздравила Клавдию Прокопьевну с успешной поездкой в здравотдел и спросила, когда начнется ремонт.

– На следующей неделе! Я уже выписала материалы и рабочих. Правда, на время ремонта придется переставить плиты и холодильник в столовую. Но, как говорится, в тесноте, да не в обиде. Уж поте'рпите немного, новая кухня того стоит.

Я заверила Клавдию Прокопьевну, что мы потерпим, оделась и вышла в снежный буран.

Хотя еще не было одиннадцати утра, мгла была такая, словно наступил вечер. Ветер валил с ног. Я шла, ничего не видя перед собой, надвинув шапку по самые брови и прикрывая глаза от снега рукой в варежке. Что же будет зимой, думала я, пробираясь через снежные заносы на тротуаре, если уже в середине ноября погода такая, будто мы не в Сибири, а в Арктике. Не хватало только белых медведей, но я бы не удивилась, встретив их на пути.

Если при нормальной погоде путь до почты занимал пятнадцать минут, сегодня на это ушло почти полчаса. Я ввалилась внутрь, словно сугроб на ножках, и долго отряхивалась, прежде чем подойти к стойке заказных отправлений. Очередь состояла из таких же сугробов, за исключением тех, кто находился близко к окошку и успел оттаять. Пол был в потеках талого снега.

Сегодня работала Олеся. Приняв от меня конверт и деньги, она сказала:

– Зоя Евгеньевна, тут для вас опять письмо. Везет вам! И вчера получили, и сегодня.

С этими словами она протянула мне пухлый конверт.

Такое количество марок на конверте с верблюдом на фоне барханов я видела впервые.

Городом отправителя значился Даланзагдад[21], отправителем – И. Сысоева.

Я так обрадовалась, что забыла поблагодарить Олесю и кинулась к выходу, чтобы поскорее оказаться дома и прочитать письмо. На этот раз мне действительно не терпелось это сделать и не нужно было придумывать предлог, чтобы потянуть время, как накануне.

В конверте лежали два двойных тетрадных листка, исписанных убористым почерком. Да, это не лаконичное письмо от отца, подумала я, уселась в кресло с ногами, прислушиваясь к завыванию вьюги за окном, и приступила к чтению.

Привет, дорогая подруга!

Сегодня второе ноября, ровно два месяца как я замужем. Немного найдется жен, проводящих медовый месяц в столь необычной обстановке. Я не любительница пронизывающих ветров и полного отсутствия цивилизации, однако пришлось их полюбить как неотъемлемое (к счастью, временное) приложение к мужу. Неделю назад поднялся такой ветер, что разорвал наши палатки в клочья, хорошо, что у нас были запасные. Ты, наверное, думаешь, что пустыня – это жара и палящее солнце? Как бы не так! Гоби – одна из самых холодных пустынь в мире. Нам еще повезло, что мы находимся в монгольской части, а не в китайской, где зимой температура может опускаться до минус сорока. Лето кончается, как и в Ленинграде, с приходом сентября. Да и лето здесь так себе, днем не больше 25 градусов, а по ночам заморозки. Сейчас, в начале ноября, уже настоящая зима. Я хожу закутанная по самые брови и все равно постоянно мерзну, потому что сильные ветра еще больше понижают температуру воздуха.

Еще ты наверняка уверена, что Гоби – это пески. А вот и нет! Гоби только на 5% состоит из песка, остальная территория – это скальные породы и так называемые сухие луга с саксаулами и верблюжьими колючками. Наша экспедиция стоит как раз на стыке скальных пород и лугов, поэтому мой благоверный то по холмам лазает, то каменистую почву ковыряет, протирая коленки, а я потом дырки на штанах заштопываю, не только ему, но и остальным мужикам, а их в нашей экспедиции почти два десятка! Женщины тоже есть: аж четверо включая меня, хоть есть с кем посплетничать. Не переживай, ты как была моей лучшей подругой, так и останешься. Хотя, признаюсь, очень хочется покрепче задружиться с поварихой тетей Машей, чтобы получать добавку за обедом и что-нибудь вкусненькое к чаю, а то на сладкое тут или сушки, или галеты, я уже забыла, как выглядит нормальная углеводная еда. Но в этом есть плюс: я точно не наберу лишний вес. Я вроде даже скинула несколько кило, но не могу проверить, поскольку не имею ни зеркала, ни весов.

Теперь о бытовых условиях. После упоминания о палатках ты уже поняла, что условия спартанские. Оглядись вокруг, если ты в своей комнате. Посмотри на кровать, стол, шкаф, люстру и занавески на окне. Посмотрела? А теперь представь, что ничего этого нет, разве что кровать присутствует, да и та – походная (то бишь складная). Опущу леденящие (в прямом и переносном смысле) подробности мытья (голова еще ладно, но все остальное…), походов в туалет (каждый раз – как в первый) и стирки (поблизости протекает речушка с такой холодной водой, что стиральный порошок в ней не растворяется, ха-ха). Зато у нас есть палатка с красным крестом, там можно найти аспирин от температуры, анальгин от головной боли, йод от порезов и пенициллин на случай, если совсем поплохело. Заведует медпунктом врач широкого профиля Алевтина Никифоровна. Аленька, или Аленький Цветочек, как ее называют мужчины в надежде, что она не будет больно тыкать иголками в их филейные части. Аленька настолько сурова, что я предпочту умереть от аппендицита, чем доверю ей резать мое бренное тело под местной анестезией. Фактически я могу нормально общаться только с москвичкой Нюрой, женой Мишиного заместителя, которая, как и я, занимается починкой и шитьем одежды. У нас отдельная палатка под названием «Ателье», есть паровой утюг и швейная машинка. Мы работаем с девяти утра до пяти вечера, с получасовым перерывом на обед, шесть дней в неделю кроме воскресений. Делать здесь абсолютно нечего, ни театра, ни библиотеки, ни кинопроката в радиусе пятидесяти километров не наблюдается, поэтому по воскресеньям я помогаю Мише на общественных началах и уже многое от него переняла, так что к концу экспедиции стану настоящим палеонтологом.

Если описать мое теперешнее положение в трех словах, это: тоска, скука, холод. Только и радости, что ночные утехи в нашей семейной палатке, но они бывают редко, словно мы женаты не два месяца, а двадцать два года. Мишутка за долгий рабочий день так ухайдакается, что ему не до романтики: едва головой подушки коснется, сразу засыпает мертвым сном.

Пару раз я выбиралась в Даланзагдад. Это ближайший город в пятидесяти километрах от нашего палаточного городка. В Даланзагдаде есть аэропорт, откуда летают самолеты в Улан-Батор, есть кинотеатр, но фильмы, понятное дело, на монгольском, есть магазины, но с таким местным колоритом, что я так и не решилась ничего купить. В первый раз я ездила, чтобы закупить пошивочные материалы, второй раз напросилась с водителем, который вез в больницу нашего палеозоолога, подцепившего вирус, не поддающийся лечению Аленьки. Специально поехала в такую даль по бездорожью, чтобы отправить тебе письмо! Ну и чтобы развеяться, конечно.

Но есть в моей командировке и плюсы. Прежде всего, это потрясающие виды, особенно на закате и восходе, и животные, которых я раньше видела только в зоопарке. Джейраны (это такие антилопы, очень симпатичные), куланы (похожи на лошадь Пржевальского), тушканчики, степные лисицы. Волки тоже есть, но я их, к счастью, ни разу не встречала (они боятся подходить близко к поселениям), зато несколько раз слышала их вой, и это, скажу тебе, продирает похлеще, чем ария Мефистофеля. Еще плюс: рядом со мной Миша. Наконец-то действительно рядом, а не наездами, как раньше. Мы даже успели пару раз поссориться, но быстро помирились. Когда живешь бок о бок в тесной палатке, дуться друг на друга весьма проблематично. Я уже не так часто вспоминаю свою чудесную, насыщенную событиями, сытую и теплую прежнюю жизнь, да и не навсегда же я уехала из Ленинграда, в конце концов. Год пролетит быстро – оглянуться не успеем, как вернемся обратно (если, конечно, Мишаня не пожелает взять меня с собой в новую экспедицию, а он в последнее время на что-то такое намекает, шельмец).

Если решишь написать ответ, не уверена, что я его получу. Мое письмо улетело к тебе вместе с экспедиционной почтой, и то я не ручаюсь на сто процентов, что ты его прочтешь. Ты, конечно, пиши, ниже прилагаю адрес российского посольства в Улан-Баторе, оттуда твое письмо перешлют на Главпочтамт Даланзагдада, на мое имя, «до востребования».

Видишь, у меня теперь почти такой же адрес, как и у тебя, ха-ха!

Остаюсь твоя подруга навеки, Инга Сысоева.

Я перечитала письмо, уже не спеша, мысленно представляя Ингу в окружении суровых пейзажей каменистой пустыни, слушающей далекий волчий вой и мечтающей о корзиночке с заварным кремом, ее любимом пирожном.

До этого момента я действительно думала, что пустыня Гоби состоит исключительно из барханов, хотя в школе по географии у меня были пятерки. Видимо, пустыня у большинства людей ассоциируется с золотистыми песками, а не со скалистыми породами и высушенной почвой.

Я и раньше знала, что Инга – волевой человек, но только сейчас в полной мере осознала, насколько она сильнее меня в моральном и физическом плане. И я еще на что-то жаловалась! Да я живу как на курорте. Правда, было одно обстоятельство, отчасти оправдывавшее меня в собственных глазах: Инга уехала в экспедицию с любимым мужем, а вдвоем любые испытания переносятся легче. К тому же экспедиция, при всех ее трудностях, необычная и интересная; всякий, кому предложили бы в ней участвовать, согласился бы не раздумывая.

Инга описывала свои приключения с присущим ей юмором, но между строками читались усталость, разочарование и, не исключено, плохое самочувствие. Человек посторонний посмеялся бы над забавными фразами, которыми она описывала свои будни, но я слишком хорошо ее знала, чтобы отнестись к ее письму с той легкостью, которой она хотела добиться. Я надеялась, что оставшиеся девять месяцев экспедиции не только примирят Ингу с обстоятельствами, в которых она оказалась, но и наполнят ее жизнь положительными впечатлениями, о которых, вернувшись в Ленинград, она будет вспоминать с улыбкой.

Я не знала, имеет ли смысл писать ответ, или он затеряется при пересылке. К тому же я понятия не имела, как правильно оформлять письма, адресованные в Монголию. Но решила, что все же напишу, ведь для Инги важно получать весточки от родных и друзей, чтобы не чувствовать себя в полной изоляции. Отнесу письмо на почту и посоветуюсь с Олесей, как правильно надписать конверт и сколько марок наклеить.

Я взглянула на часы. Половина первого. До встречи с Дедовым оставалось пять часов.

Я знала, что должна буду с ним поехать, но каждая клеточка во мне противилась этому свиданию. Ужин я еще могла выдержать, но не его продолжение. Интересно, Дедов сам будет за рулем или у него есть шофер? Нет, секретарь райкома не станет пользоваться услугами шофера. Значит, в машине мы будем вдвоем.

Скорее всего, я сгущала краски. Дедов вряд ли будет рисковать своей карьерой. Малейший слух о недостойном поведении оставит пятно на его репутации и лишит повышения по службе, к которому он так стремился.

Успокаивая себя подобным образом, я все равно не хотела с ним ехать, особенно по плохой дороге Что, если мы застрянем в сугробе на полпути к Богучанам и мне придется провести с ним в машине час или даже два? А если мы попадем в аварию? Учитывая, что Дедов живет один, а сегодня суббота, нас хватятся только на следующее утро.

Я так себя накрутила, что не могла не поделиться своими переживаниями с Ниной. Она посоветует, как избежать этого ужина, а если избежать его не удастся, подскажет, как вести себя, чтобы не спровоцировать Дедова на нежелательные действия.

Нина стояла у зеркала и критически разглядывала свое отражение. На ней был костюм в косую крупную бордово-серую клетку: приталенный пиджак и юбка до колена. После больницы она снова пополнела, но все равно была худее, чем в день нашего знакомства. Новый вес шел ей гораздо больше, нежели прежняя полнота или чрезмерная худоба сразу после выписки. С укороченными волосами, без добавляющей солидности халы Нина выглядела очень привлекательной. Вот только косметики бы ей употреблять поменьше, чтобы лицо не выглядело старше, чем на самом деле. Но об этом я решила ей не говорить, чтобы не обидеть.

– Новый костюм?

– Ага. – Нина покрутилась перед зеркалом. – В универмаге на днях выбросили.

– Что же ты мне не сказала?

– Это днем было, я работала, а ты болела. Мне Лариса отложила. Да там и завезли всего штук двадцать, их сразу расхватали.

– Тебе очень идет.

– Правда? – Нина довольно улыбнулась. – Вроде немного маловат.

– В самый раз.

– Отлично! Сегодня я должна выглядеть сногсшибательно.

– У тебя свидание?

– Ага. С Колей Зубовым, тем шофером.

– Вы снова встречаетесь?

– Да, с недавнего времени.

– Ты вроде решила больше не встречаться с женатыми.

– А он уже не женат! Развелся месяц назад, жена наконец согласилась на развод.

– Поздравляю, – машинально сказала я.

– Поздравлять пока рано. Я по-прежнему держу его на расстоянии, но сегодня, возможно, бастионы падут! Я ведь не железная. Да и Колю нельзя долго на голодном пайке держать, а то переметнется к другой, более сговорчивой.

– Куда идете?

– В ресторан в Богучанах. Хоть поем всяких вкусностей за чужой счет! – Нина рассмеялась. – Коля премию получил, поэтому сегодня гуляем.

– В какой ресторан?

– В Богучанах только один ресторан. «Ангара».

– И во сколько он за тобой заедет?

– Через полчаса. Конечно, лучше было бы попозже, но на вечер, тем более субботний, свободный столик ни за какие коврижки не достать.

– Я, собственно, об этом и хотела с тобой поговорить.

– О том, как заказать столик в «Ангаре»? – удивленно уточнила Нина.

– Не совсем. Но если тебе некогда…

– Я уже готова. Специально собралась заранее, чтобы было время переодеться, если я себе не понравлюсь. Но вроде всё в порядке. Так что рассказывай.

– Помнишь слухи, которые ходили про меня и Дедова?

– Что-то такое припоминаю. Это, кажется, в сентябре было, когда я в больнице лежала.

– Так вот, это были… не совсем слухи.

– Хочешь сказать, ты действительно с ним встречалась?

– Всего два раза. Мы ходили в кафе и в кино.

– Зойка! – Нина охнула, прижав ладонь к губам. – Только не говори, что Дед тебе нравится.

– Как такой человек может нравиться? Оба раза была его инициатива. Мне пришлось уступить, потому что он… ну, в общем, намекал, что отказываться не в моих интересах.

– Вот козел! – с чувством воскликнула Нина. – Надеюсь, он оставил тебя в покое?

– Как оказалось, нет.

– Снова куда-то пригласил?

– В «Ангару» на ужин. Собирается заехать за мной в половине шестого.

– И ты согласилась?

– У меня не было выбора.

– Но почему ты не пошлешь его подальше? Дон Жуан нашелся! Наверное, думает, он такой неотразимый, что каждая девушка мечтает его заполучить. У него не такая уж важная должность, поэтому ты смело можешь ему отказать, ничего он тебе не сделает.

– А партия?

– Далась она тебе! – фыркнула Нина, повторяя мои тайные мысли. – Я вот живу без нее и прекрасно себя чувствую. Ну не дадут мне отдельную комнату, да и фиг-то с ней. Я, может, замуж скоро выйду и перееду к мужу. У Коли, между прочим, комната в коммуналке, а если мы поженимся, то сразу встанем на очередь на улучшение жилищных условий, и…

– Я за вас рада, но мне-то что делать?

– Послать Дедова по известному адресу! Это вначале ты тут была на птичьих правах, а теперь всё изменилось, ты на хорошем счету у главврача и у начальника здравотдела. В случае чего поедешь к Головко и нажалуешься. Сейчас не прежнее время, чтобы людей безнаказанно домогаться!

– Думаешь? – неуверенно спросила я, почувствовав проблеск надежды.

– Будешь дурой, если поедешь с ним. Если только он тебе втайне не нравится.

– Нина!!

– Извини. Ляпаю всякие глупости. – Нина помолчала. – Слушай, я должна тебе кое-что рассказать. Только между нами, хорошо?

– Конечно.

– В начале июля ко мне на прием пришла одна девушка. Назовем ее Верой. Хотя она в Таёжном больше не живет, но живут ее родители и две сестры. Девятнадцать лет. Не замужем. Комсомолка, окончила техникум. Пришла с жалобами на задержку и тошноту. Подозревала беременность, которая и подтвердилась. Срок был небольшой, около пяти недель. Вера попросила сделать ей аборт. Ну, аборт так аборт. Дело житейское, сама была в такой ситуации, поэтому с тех пор никого не переубеждаю. В назначенный день она пришла – заплаканная, нервная, руки дрожат. Я решила, она или боится процедуры, которая действительно не из приятных, или не хочет терять ребенка, но выхода нет. Накапала я ей валерьянки, успокоила как могла – и на кресло. Все прошло хорошо. Вере нужно было обязательно показаться спустя пару дней, но в назначенный день она не явилась. Я подождала еще два дня, а потом позвонила в контору, где она работала. Мне сказали, что Вера уволилась и уехала из поселка. Это было очень странно, если не сказать – подозрительно. Я стала аккуратно узнавать по своим каналам…

– По каким?

– Забыла, кем я работаю? Ко мне приходят не только вчерашние школьницы, но и солидные дамы. Которые всё обо всех знают и готовы поделиться этими знаниями со своим доктором, разумеется, под большим секретом. Так вот, оказалось, что Вера состояла в связи с Дедовым. Он долго ее обхаживал, сделал комсоргом, помог организовать для комсомольцев леспромхоза трехдневный поход по таежным тропам, к которому в последний момент присоединился сам, хотя раньше в такие походы не ходил. Возможно, тогда все и случилось.

– Почему ты думаешь, что Вера не сама захотела этих отношений?

– Потому что ее держали в строгости, отец убил бы ее, если бы узнал. Один этот факт, конечно, доказательством не является. Но вот второй, более убедительный: Вера уехала не куда-нибудь, а в Красноярск, где у нее нет ни родных, ни друзей, и, как в сказке про Золушку, устроилась секретарем в горком комсомола. А ее отец получил повышение, буквально за один день выбившись из простого мастера в начальники производства. Согласись, такие вещи просто так не случаются. Очень похоже, что историю пытались замять, чтобы избежать скандала.

Я подавленно молчала.

Получалось, я – не первая жертва Дедова. Возможно, до Веры были и другие.

И такой человек занимает должность секретаря райкома комсомола!

Видимо, Нина поняла, что я ей поверила. Она ободряюще сжала мою руку и сказала:

– Ты должна сказать ему, что не поедешь с ним, и попросить оставить тебя в покое. Если ты будешь держаться уверенно, он поймет, что угрожать тебе бессмысленно и, может быть, даже опасно, потому что за тебя есть кому заступиться. Дедов – трус и карьерист, он не станет рисковать своим положением ради женщины, какой бы привлекательной она ни была. Поняла?

– Поняла. Спасибо, Нина. Ты очень помогла.

– Ну тогда… ты извини меня, пожалуйста, но сейчас Коля подъедет, я должна идти.

– Ой, конечно! – Я вскочила. – Это ты извини, что задержала. Хорошо тебе провести время.

– Да уж постараюсь. – Нина подмигнула. – Вечером поделимся новостями. Если, конечно, я буду ночевать дома! – Она рассмеялась.

Я пообедала, поработала над материалами для диссертации, посмотрела в красном уголке индийский фильм, а время все тянулось, словно издеваясь над моей решимостью дать Дедову отпор. Настроенная Ниной на соответствующий лад, я с каждым новым часом теряла эту решимость, вновь и вновь задавая себе вопрос, не проще ли плыть по течению в надежде, что ничего страшного не случится и ужин так и останется ужином… А потом я вспомнила, как говорила себе то же самое перед встречей в кафе «Улыбка», как успокаивала себя, что после этого Дедов потеряет ко мне интерес, но этого не случилось.

Нет, твердо сказала я себе, я должна ему сказать, и я это сделаю.

Приняв решение, я стала с еще большим нетерпением ждать половины шестого. Когда стрелка на часах достигла отметки пять с четвертью, я накапала себе валерьянки, чтобы унять сердцебиение, оделась и вышла на улицу.

Свет фонаря освещал небольшой участок перед общежитием, а дальше чернела темнота, лишь на противоположной стороне дороги светились окна приемного покоя. Ступеньки крыльца были заметены снегом, и я спускалась на ощупь, чтобы не оступиться. От крыльца к калитке вела узкая тропинка, стиснутая высокими, рыхлыми пластами снега.

Я вышла за калитку и стала ждать, прислушиваясь к каждому шуму мотора и вглядываясь в изредка проезжавшие мимо машины. Наконец одна из них, черная «Волга», затормозила у обочины в паре метров впереди. Передняя дверь открылась, и Дедов, не выходя из салона, поманил меня рукой. Я удивилась такому странному поведению, но подошла.

– Добрый вечер, Сергей Иванович.

– Я приехал только потому, что обещал, – сухо сказал Дедов, игнорируя приветствие. – И лучше вам объясниться здесь и сейчас.

– В чем объясниться? – растерянно спросила я.

– Вы мне лгали, товарищ Завьялова. Лгали самым беззастенчивым образом. – Секретарь райкома цедил слова с холодным бешенством. – «Я ни с кем не хочу встречаться, после развода должно пройти время!» – передразнил он. – А сами все это время крутили роман с другим.

– О ком вы говорите?

– А вы не догадываетесь? Два часа назад ко мне домой пришел ваш коллега, Вахидов. Он сказал, что вы любите друг друга и собираетесь пожениться. В связи с этим он настоятельно просил оставить вас в покое. Это правда?

– Да, правда! – не раздумывая выпалила я.

Дедов захлопнул дверцу, и машина рванула с места.

Вернувшись в общежитие, я свернула в мужской коридор, подошла к двери Вахидова, постучала и, не дожидаясь ответа, вошла. Вахидов стоял у окна, выходящего на улицу. Оттуда хорошо просматривалось то место, где я разговаривала с Дедовым.

Значит, он уже знает. Что ж, тем лучше. Не придется тратить время на вступительную часть.

– Рустам, зачем вы это сделали?

Вахидов спокойно посмотрел на меня и ответил:

– Я должен был помочь. Я сказал вам об этом днем, вы разве забыли?

– Но что за странный вид помощи? Зачем вы пошли к Дедову домой? Как он вообще вас впустил? Вы понимаете, что скомпрометировали меня своим заявлением?

Анестезиолог улыбнулся.

– Слишком много вопросов в одном предложении, Зоя. Вы, как дочь филолога, не должны употреблять таких сложных для восприятия фраз.

– Не уходите от ответа!

– Я и не собирался.

Вахидов сел и в той же раздражающе-спокойной манере указал на другой стул.

– Садитесь, поговорим.

Я сняла теплые вещи, за неимением напольной вешалки кинула их на кровать и тоже села. Я кипела от возмущения, но в то же время ощущала странное чувство благодарности и облечения, хотя в тот момент не сознавала этого в полной мере.

– Отвечаю по пунктам. Что за странный вид помощи, спросили вы. Он не странный, а единственно возможный. Я мог бы набить Дедову лицо, но это плохо кончилось бы и для меня, и для вас. Я мог бы написать на него жалобу в райком, но на ее рассмотрение ушло бы время, а ситуация, в которой вы оказались, требовала немедленного разрешения. Вы ведь понимаете, Зоя, что сегодняшний вечер вряд ли ограничился бы ужином. Дедов не тот человек, который, выбрав объект желания, способен отпустить его без веских оснований. Честно скажу, я не был уверен, что он мне поверит. Но судя по тому, что Дедов в итоге уехал один, план сработал. Я достаточно развернуто ответил на ваш первый вопрос?

Я кивнула, не сводя с него пристального взгляда.

– Переходим ко второму. Зачем я пошел к Дедову домой. Затем, что кроме как дома я нигде не мог бы его застать. Сегодня суббота, райком не работает. Танцы в ДК, на которые он обычно приходит с инспекцией, начинаются в семь часов вечера, и, возможно, он пойдет на них сегодня, поскольку его планы приятно провести время оказались нарушены. Конечно, он мог куда-то выйти, например в магазин или в парикмахерскую, но в этом случае я дождался бы его возвращения. Однако он оказался дома и, как человек простой и близкий к народу, открыл мне дверь. Это, собственно, ответ на ваш третий вопрос.

Вахидов взял паузу, давая мне возможность высказаться, но я молчала, и он продолжил.

– Теперь последнее. Понимаю ли я, что вас скомпрометировал. С этим сложнее. С одной стороны, если Дедов предаст мои слова огласке, вы, выражаясь языком русских классиков, будете скомпрометированы, ведь на самом деле мы не собираемся вступать не то что в брак, но даже в отношения. Однако вероятность, что он кому-то расскажет, ничтожно мала. В этом случае к нему самому неизбежно возникнут вопросы. Откуда он узнал? Какое ему вообще до этого дело? Нет, Дедов не дурак и не станет так подставляться. Как я и рассчитывал, он ограничился тем, что выразил вам свое недовольство, наверняка не особо стесняясь в выражениях. Вам пришлось пережить несколько неприятных минут, но они скоро забудутся. Останется лишь облегчение от мысли, что вам удалось избежать неприятностей.

– Вы упускаете один важный момент.

– Какой?

– Дедову нужны доказательства. Как вы верно заметили, он не дурак. Когда его злость уляжется, он может догадаться, что вы взяли на себя роль рыцаря-спасителя. Он выждет некоторое время, но, убедившись, что мы не вместе, примется за старое.

Вахидов кивнул:

– Возможно. Но, во-первых, некоторое время – это не неделя и не две, а месяц или даже больше. Дедов может элементарно потерять к вам интерес, поскольку такие люди, как он, постоянством не отличаются. До Нового года можете не беспокоиться, а дальше будет видно. В конце концов, двое, полюбив друг друга, не бегут в загс на следующий же день. «Собираемся пожениться» – понятие растяжимое. Но чтобы вам, Зоя, было спокойнее, мы можем пару раз в неделю появляться вместе в местах, где обычно бывает Дедов: в кино, на субботних танцах, в кафе. Мне это будет несложно, более того, даже полезно. Маршрут «работа – общежитие – работа» мне порядком надоел. Нам нужно только соотнести наши графики и заранее планировать выходы в свет.

– О нас пойдут слухи.

– Ну и что? Я не женат, вы не замужем. То, что мы проживаем в одном общежитии, не делает нас соучастниками морально-нравственного преступления.

К тому же вам эти слухи будут на руку. Дедов еще скорее от вас отступится.

Я молчала, обдумывая его слова и внутренне соглашаясь, что он прав. Получается, его поступок, на первый взгляд импульсивный, на самом деле был тщательно продуман. Он не пошел к Дедову сразу, под влиянием эмоций, а поступил как человек, отдающий отчет в своих действиях.

И главное: мне не пришлось самой объясняться с Дедовым. Хотя я заранее заготовила фразы для отказа, вряд ли бы у меня получилось быть настолько убедительной, насколько это удалось Вахидову. Да, я действительно пережила несколько неприятных минут, но это было ничто по сравнению с тем объяснением, которое ждало бы меня, если бы Вахидов не вмешался. Уже за одно это следовало сказать ему спасибо.

Должно быть, он неверно истолковал мое молчание, потому что спросил:

– Вы по-прежнему на меня сердитесь?

– Нет. – Я покачала головой. – Я не должна была говорить с вами в таком тоне. Просто для меня это было такой неожиданностью – то, что сказал Дедов…

– Надеюсь, вы не опровергли мои слова? Подыграли моему плану?

– Я так растерялась, что сказала ему: да, это правда.

– Вот и славно. Тогда начнем с вами появляться в общественных местах. Узнайте расписание фильмов в кинотеатре.

– Как раз завтра будет премьера фильма «Валентина», с Чуриковой в главной роли.

– Отлично. Я завтра не дежурю, составите мне компанию?

– С удовольствием. Только билеты вряд ли получится достать.

– Обижаешь, женщина, э? – с нарочитым акцентом воскликнул Вахидов, сделав характерный взмах рукой. – Чтобы восточный человек не достал билет для себя и невесты?

Получилось так забавно, что я рассмеялась.

Не сказать, чтобы у меня упала гора с плеч, но мне стало значительно легче. Я решила, что не буду думать о последствиях, которых вряд ли удастся избежать, ибо Дедов не тот человек, который оставит это просто так. Но даже если это случится, Рустам снова за меня заступится.

И завтра – как же здорово! – я смогу попасть на премьерный показ «Валентины».

3

В понедельник я пришла в стационар к 7:30, чтобы осмотреть Глафиру Петровну до начала приема и назначить обследование. Эти полчаса я посвятила разбору справок и заключений, накопившихся за две недели моей болезни. Несколько дней меня подменяла детский невропатолог из школы-интерната, и теперь я пыталась разобрать ее записи, что оказалось делом нелегким: почерк у Дарьи Геннадьевны был как у врача из анекдота.

Когда в кабинет заглянул пациент и спросил, можно ли войти, я кинула взгляд на часы – было ровно восемь – и поняла, что Глафира Петровна так и не пришла.

Попросив пациента подождать, я сняла трубку и набрала внутренний номер главврача.

– Доброе утро, Фаина Кузьминична. Глафира Петровна пока не подошла. Надеюсь, ей не стало хуже?

– Наоборот, – сердито ответила главврач. – Она утверждает, что ей стало лучше и ни к какому врачу она не пойдет.

– Но вы так не считаете? Что ей стало лучше.

– Не знаю. Вчера утром она заявила, что ей надоело валяться в постели и, несмотря на мои возражения, переделала всю домашнюю работу. Даже полы вымыла, пока я ходила в сельпо. Но утром, когда я уходила…

– Что?

– Мне кажется, ей снова стало хуже после вчерашних подвигов, просто она не признается.

– Глафира Петровна сейчас в стационаре? Я могу подняться к ней и уговорить ее сделать рентген и сдать кровь – для начала. А после этого…

– Нет, она дома, – перебила главврач. – Сказала, что плохо спала ночью, поэтому придет на работу к десяти. Возможно, она и правда плохо спала и дело только в этом, и я напрасно беспокоюсь. Подождем немного. Спасибо за беспокойство, Зоя Евгеньевна. Начинайте прием.

– Хорошо, товарищ главврач.

Я положила трубку и крикнула дежурное: «Проходите!»

Какое-то время слова Фаины Кузьминичны не выходили у меня из головы, а потом, как обычно, меня поглотила работа, и я о них забыла.

Перед обедом, отпустив последнего пациента, я заглянула к терапевту, чтобы закрыть бюллетень. Светлана Юрьевна тщательно меня прослушала, сказала продолжать пить таблетки от кашля, пока он полностью не пройдет, и оформила выписку.

Сегодня на обед давали куриный суп-лапшу, винегрет и котлету с гречкой. К этому времени я не только привыкла к столовской пище, но даже иногда находила ее полезной. Во всяком случае, это было быстрее и проще, чем готовить на общежитской кухне. Кроме того, не надо было мыть посуду, чего я, честно признаться, никогда не любила.

Взяв обед, я подошла к столику, за которым сидели Нина, Оля и Нана. Взглянув на хмурое Нинино лицо, я поняла, что со вчерашнего дня ее настроение не улучшилось.

– Привет! – поздоровалась Оля за всех троих. – Опять опаздываешь? Мы уже суп доедаем.

– И как он сегодня? Съедобный?

– Вполне. Мне даже попался кусочек курицы.

Оля рассмеялась, но, поймав неодобрительный Нанин взгляд, оборвала смех.

«Ну ладно Нина, с ней все понятно, а с Наной-то что?» – подумала я, усаживаясь на свободный стул. Ме'ста на столике под мои тарелки не было, поэтому пришлось оставить их на подносе, но я и к этому привыкла, поскольку частенько подсаживалась к коллегам последней.

Причина Наниного настроения выяснилась очень скоро, не успела я доесть винегрет. Она устремила на меня тяжелый взгляд своих темных глаз, и, усмехнувшись, спросила:

– Ну как, хорошо провела вчерашний вечер?

– Нормально. – Я удивленно посмотрела на нее, не понимая, к чему она клонит. – А что?

– Как раз перед тем, как ты пришла, я девочкам говорила, какая ты фартовая.

– Да что случилось-то?

– Не делай вид, будто не понимаешь. Мужики за тобой табунами ходят, а ты никак не выберешь! Сперва Мартынюк, потом Дедов, теперь вот – Вахидов. Не многовато за три месяца?

– По одному на каждый месяц, – неловко пошутила Оля, но, встретив очередной взгляд подруги, смутилась и уткнулась в свою тарелку.

– Мы с Вахидовым просто друзья, – спокойно сказала я. – Он достал два билета на премьеру и пригласил меня. Не вижу в этом ничего предосудительного.

– Разумеется, не видишь! – фыркнула Нана. – Зато видели мы с Олей. Мы ведь сидели за два ряда от вашего. Жаль, что ты нас не заметила, возможно, вела бы себя поскромнее.

– Нана, перестань! – осадила ее Нина. – Ты наверняка преувеличиваешь.

– И что такого нескромного я сделала? – уточнила я, глядя Нане в глаза.

– Девочки, ну хватит! – не выдержала Оля. – Давайте поедим нормально.

За столом повисло натянутое молчание. Я уже жалела, что подсела к ним. Аппетит пропал, и, похоже, не только у меня: Нина оставила почти всю еду нетронутой. Жуя котлету, я пыталась вспомнить, не совершила ли чего-то такого, что выглядело бы как нарушение приличий. Нет, вряд ли. Играть нам с Вахидовым оказалось не для кого: Дедов премьерой не заинтересовался или же пришел в последний момент, когда мы уже сидели в зале.

– Оля, понравился тебе фильм? – спросила я, прерывая неприятную паузу.

– Не особо. Скучный он какой-то, и финал ужасный. Эти синяки на ее лице… А тебе?

– Мне понравился. Чурикова сыграла замечательно, да и остальные актеры тоже. Кстати, финал не настолько ужасный, каким мог сделать его режиссер.

В первоначальной версии пьесы Валентина убивает себя из отцовского ружья.

– Так ты и пьесу читала?

– И спектакль в Ленинграде смотрела. Но пьеса…

– Может, в другой раз обсудите культурную жизнь Северной столицы? – перебила Нана. – Я пошла работать.

Она составила свои тарелки на поднос и понесла их к окошку для приема грязной посуды.

– Я тоже пойду, – заторопилась Оля.

Нина сосредоточенно размешивала сахар в стакане с чаем; раздражающий стук ложечки о стекло действовал на нервы, а я, заведенная Наной, не могла похвастаться терпением.

– Нина, перестань!

Она удивленно взглянула на меня и отложила ложечку.

– Пей свой чай, он давно остыл.

– Не хочу, – буркнула она, отодвигая стакан. – И вообще, у меня аппетита нет.

– Я заметила. Ты даже свой любимый винегрет не съела.

– В нем сегодня слишком много лука. Ладно, я пойду. Прием вот-вот начнется.

Нина начала вставать, но я удержала ее за руку:

– Подожди. Скажи, что ты решила?

Нина, насупившись, молчала. По выражению ее лица было понятно, что решение принято, оно ей не нравится, но другого выхода нет.

Накануне Нина появилась в общежитии только ближе к полудню, проведя ночь у Коли Зубова. Я слышала, как хлопнула дверь ее комнаты, и, дав ей время переодеться, зашла к ней, чтобы узнать подробности – разумеется, не интимные. Но именно с них Нина и начала.

Оказалось, что Коля – любовник так себе. Пафосу много, а толку ноль. Наверняка его жена согласилась на развод, потому что устала от неудовлетворенности. Я осторожно предположила, что Нина просто сравнивает Колю с Федей, которого, возможно, продолжает любить, не отдавая себе отчета. Нина с возмущением возразила, что Федя ни при чем и она не настолько цинична, чтобы сравнивать в постели двух мужиков.

Самое неприятное заключалось в том, что Нина поехала к Коле домой после того, как он сделал ей предложение. Это произошло в ресторане, за вкусной едой и бокалом вина, и Нина, расчувствовавшись, сказала «да». И вот теперь она не знала, что делать. Если она передумает и скажет Коле, что замуж за него не выйдет, он все поймет и расстроится, а если все-таки выйдет, то будет страдать и в конце концов заведет любовника.

Нина спросила моего совета. Я не знала, что можно посоветовать в такой щекотливой ситуации, но она настаивала. Тогда я предложила ей не торопиться. Если во всем остальном Коля ее устраивает, если она видит в нем своего мужчину и уверена, что он ее любит, тогда ей стоит снова сходить к нему в гости (более прямолинейное выражение я использовать постеснялась). Возможно, в следующий раз Коля не ударит в грязь лицом. Нина пообещала, что подумает.

И вот теперь она сидела напротив меня мрачнее тучи и, поджав губы, молчала.

– Нина, я уже должна быть на отделении. А у тебя прием начинается. Если тебе есть что сказать, говори. Если нет – я пойду.

– Я поехала к нему вчера вечером, – похоронным голосом произнесла Нина.

– И что?

– И ничего. – Нина покраснела. – То есть в прямом смысле – ничего. Он… не смог.

– И что ты сделала?

– Пошла домой. Коля хотел, чтобы я осталась до утра, но я сказала, что мне рано вставать и я хочу выспаться. Думаю, он все понял.

– Не нужно было так торопиться! Когда я говорила, чтобы ты попробовала еще раз, то не имела в виду, что это нужно делать буквально в тот же день.

– Что сделано – то сделано.

– Он сегодня тебе не звонил?

– Я ушла из общежития в восемь и сразу встала к станку, то есть к креслу. Но даже если он позвонит, это ничего не изменит.

– Ты решила за него не выходить?

– А ты бы вышла?

Я промолчала: ответ был очевиден.

– Почему мне так не везет? – вздохнула Нина. – Все мои знакомые или замужем, или в разводе, но они хотя бы отметились. А я как была с чистым паспортом, так, видно, и останусь.

– Ну что за ерунда? Тебе еще тридцати нет. Лучше выйти замуж позже, чем выйти в двадцать и развестись. Я, как ты говоришь, отметилась, но разве стала от этого счастливей?

Мы вышли из столовой и направились к лестнице. Там мы остановились. Нине надо было дальше по коридору, в амбулаторию, а мне – наверх, в стационар.

На часах было семь минут третьего, и я сказала ей, чтобы она поторапливалась: возле ее кабинета наверняка собралась очередь.

– Сейчас пойду. Только сначала хочу кое о чем спросить. Между вами с Вахидовым что-то есть?

Я покачала головой:

– Мы просто друзья. Он помог мне решить вопрос с Дедовым. Я ведь говорила, что еще долго не смогу никого полюбить. Да и Рустам надеется, что бывшая жена к нему вернется.

Я поднялась на отделение, но не успела приступить к обходу пациентов, как дежурная медсестра позвала меня к телефону.

– Зоя Евгеньевна, это главврач. Говорит – срочно.

Предчувствуя недоброе, я кинулась к столу медсестры и схватила трубку.

– Зоя Евгеньевна, быстрее идите сюда! – взволнованно произнесла Фаина Кузьминична.

– В ваш кабинет?

– Нет, нет, я дома.

– Что-то с Глафирой Петровной?

– Быстрее! – Она дала отбой.

Входная дверь флигеля была приоткрыта. Я вбежала в выстуженную прихожую, на ходу стягивая пальто. В гостиной никого не было. Из спальни Глафиры Петровны слышался тихий плач и неясное бормотание.

Фаина Кузьминична стояла на коленях перед кроватью, на которой лежала сестра-хозяйка, сжимала в ладонях руку Глафиры Петровны и, плача, повторяла:

– Глаша, Глашенька… Пожалуйста, Глаша, ну пожалуйста…

В первую минуту я решила, что Глафира Петровна умерла. Ее лицо в обрамлении седых волос по цвету сливалось с белоснежной наволочкой. Глаза были закрыты, она не шевелилась. Но потом я увидела, как под ночной рубашкой едва заметно поднимается и опускается грудь.

– Отойдите.

Я бесцеремонно отодвинула главврача в сторону и склонилась над Глафирой Петровной. Быстрый осмотр показал, что она находится в сознании, но не может открывать глаза, говорить и шевелиться. Уголки рта были характерно опущены книзу.

Я отколола от лацкана халата булавку и осторожно кольнула сначала правую, потом левую руку сестры-хозяйки. Фаина Кузьминична наблюдала из-за моего плеча, нервно сжимая и разжимая руки.

– Ну что? – отрывисто спросила она.

– Ишемический обширный инсульт. – Я распрямилась. – Немедленно нужно в больницу.

– Вызовите скорую. Телефон в гостиной.

– Скорая не сможет сюда подъехать. Нам придется отнести ее в стационар.

– Мы сами не управимся. Звоните травматологам.

Драгоценные минуты утекали. На то, чтобы переместить Глафиру Петровну в приемный покой, ушло четверть часа. В ожидании скорой, которая возвращалась с другого вызова, я вколола сестре-хозяйке лекарства, от которых было мало проку, поскольку она провела в таком состоянии не меньше двух часов, прежде чем ее обнаружила Фаина Кузьминична, обеспокоенная тем, что Глафира Петровна не пришла на работу и не отвечала на звонки.

Я не стала говорить главврачу, что состояние сестры-хозяйки крайне тяжелое, она и сама это понимала. Ситуация усугублялась тем, что в текущих погодных условиях дорога до Богучан занимала около полутора часов. Однако в условиях стационара я ничего не могла сделать, только поддерживать в Глафире Петровне жизнь, которая теплилась в ней благодаря силе духа, крепости организма и военной закалке.

– Зачем я сопротивлялась, когда товарищ Головко еще весной предлагал отправить ее на пенсию! – сокрушалась Фаина Кузьминична. – Если бы я смогла убедить Глашу оставить работу, она была бы сейчас здорова.

– Мы не можем знать этого наверняка, – возразила я. – Дело не в работе, а в том, что Глафира Петровна не уделяла должного внимания своему здоровью.

– И в этом я тоже виновата! Не настояла, чтобы она обследовалась, хотя знала, что ее мучают головные боли, и давление часто подскакивает, и руки иногда немеют… А курение по две пачки «Беломора» в день? Я боялась, что кончится раком легких, но вот как все обернулось.

– Не вините себя. Глафире Петровне уже семьдесят шесть, в таком возрасте…

Встретив негодующий взгляд Фаины Кузьминичны, я прикусила язык.

Я поехала сопровождающей – об этом меня попросила главврач, но я и сама бы вызвалась, поскольку тоже чувствовала себя виноватой. Я ведь видела в пятницу, что Глафира Петровна в плохом состоянии, но согласилась подождать до понедельника, потому что мне не хотелось заниматься этим вопросом накануне выходных и потому что меня ждало письмо от отца.

Я знала, что ради Фаины Кузьминичны необходимо сделать все возможное, чтобы сохранить Глафире Петровне жизнь, вот только жизнь ее даже при самом благоприятном прогнозе уже не станет прежней. Скорее всего, сестра-хозяйка останется инвалидом, и если и сможет вставать с постели, то лишь с чужой помощью, перемещаясь по дому в специальных ходунках. Даже если речь восстановится, она будет невнятной. Когнитивные способности снизятся, состояние здоровья заметно ухудшится. Таковы были последствия обширного инсульта. К сожалению, люди, далекие от медицины, недооценивали коварство этого тяжкого недуга, зачастую игнорируя тревожные симптомы – предвестники инсульта. Об этом, в том числе, планировалось рассказывать на лекциях по медликбезу, отложенному на неопределенное время.

В стационаре проходили реабилитацию четверо пациентов после инсульта. У двоих мужчин относительно молодого возраста полностью восстановились двигательные функции, еще к одному вернулась речь, однако рука и нога по-прежнему плохо слушались. Женщина пятидесяти трех лет находилась по сравнению с ними в гораздо худшем состоянии, хотя после инсульта прошло уже больше месяца.

Бровкин выжимал из «ласточки» по максимуму. Мотор возмущенно гудел, и я боялась, что он в любой момент может заглохнуть. Колеса проскальзывали на обледенелой дороге, рафик немилосердно трясло. Я заблаговременно пристегнула Глафиру Петровну ремнями к койке, а сама, сидя на откидном стульчике, обеими руками вцепилась в сиденье, чтобы не подпрыгивать и не ударяться головой о потолок.

Лицо Глафиры Петровны оставалось неподвижным и походило на застывшую маску.

Я впервые видела ее в таком состоянии: беззащитную, не говорящую язвительные колкости, не смолящую папиросу. Сейчас это была очень старая и больная женщина, прошедшая войну, перенесшая лишения, одинокая, живущая только работой, которой у нее никогда больше не будет. Мне было ее жалко, от былой обиды не осталось и следа. Мне искренне хотелось, чтобы она поправилась и по возможности восстановилась, чтобы самостоятельно себя обслуживать.

Словно в ответ на мои мысли, Глафира Петровна внезапно открыла глаза и повела ими, пытаясь понять, где находится. На ее лице отразился ужас, когда она поняла, что не может пошевелиться. Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь булькающий звук.

Я поспешно пересела таким образом, чтобы она могла меня видеть.

– Не волнуйтесь, Глафира Петровна, все будет хорошо.

Сестра-хозяйка смотрела на меня застывшим взглядом. Из ее глаза выкатилась слезинка и затерялась среди морщин. Потом показалась еще одна. Этого я выдержать уже не могла. Вернувшись на свое место, я взглянула на часы и мысленно поторопила Бровкина, хотя он, без сомнения, делал все от него зависящее.

Когда мы наконец въехали на больничный двор, над поселком уже разливались сумерки. Из приемного покоя ЦРБ Глафиру Петровну немедленно отправили в реанимацию. Я пыталась поговорить с дежурным невропатологом, но он был занят и сказал, что всю информацию я могу получить на следующий день в справочном, а сейчас ему нечего мне сказать.

– Ну как она, Зоя Евгеньевна? – спросил Бровкин, когда я вернулась в «ласточку».

– Не знаю, Иван Афанасьевич. Очень надеюсь, что процесс не настолько необратимый. Но прошло уже больше четырех часов, а при инсульте необходимо…

– Необходимо доставить пациента в больницу в течение первых трех часов, – перебил Бровкин. – Знаю, знаю. У меня ваша врачебная временная сводка в памяти отпечаталась. Да ведь и то сказать, старая она, Глафира Петровна. Пожила свое.

– Зачем вы так говорите, Иван Афанасьевич? Жить хочется в любом возрасте.

– Так-то оно так, да только как жить после такого? – задумчиво спросил Бровкин, озвучивая мои мысли. – Паралич – это не хромота. Это пострашнее будет. Вот и выходит, что лучше уж сразу….

– Кстати, о хромоте. Вы так и не пришли на прием.

– Да ни к чему это. Уж сколько лет прошло с той травмы. Ну что вы можете сделать?

– Назначить обследование. Скорее всего, потребуется операция, но…

– Еще лучше! – рассердился шофер. – Хотите отнять у меня мою «ласточку» на месяц, а то и больше? Операция на ноге – это не зуб вытащить. Благодарю покорно.

– Во-первых, не на ноге. Дело скорее всего в позвоночнике, и обследование как раз должно это выявить. А во-вторых…

– А во-вторых, разговор окончен, – буркнул Бровкин.

Вернувшись в стационар, я поднялась к Фаине Кузьминичне, но ее кабинет оказался заперт. Мне сказали, что она ушла домой по причине плохого самочувствия. Я позвонила главврачу и рассказала, что Глафира Петровна в реанимации, справиться о ее состоянии можно завтра утром.

Не успела я положить трубку на посту дежурной медсестры, как телефон зазвонил. Медсестра отлучилась, поэтому я ответила на звонок. К моему удивлению, это оказался Вахидов. Насколько я знала, он никогда не звонил на отделение, поскольку его специализация – анестезиология и реаниматология – не касалась пациентов, находящихся на плановом лечении.

– Зоя? Вы-то мне и нужны.

– Что случилось? – Я напряглась в ожидании очередных плохих новостей.

– Ничего. Просто хотел узнать, благополучно ли вы довезли сестру-хозяйку до больницы.

– Когда ее увозили в реанимацию, она находилась в сознании. Прогноз неблагоприятный, но будем надеяться на лучшее.

– Да, будем надеяться. – Вахидов помолчал. – Зоя, как вы смотрите на то, чтобы поужинать со мной в «Ангаре» в ближайшую субботу?

– Ужин, да еще в субботу? – Я изумленно приподняла брови, словно он мог меня видеть. – Нам вряд ли повезет со столиком.

– Об этом не волнуйтесь. В «Ангаре» работает официантом мой земляк. Тамошний повар, коренной эвенк, замечательно готовит оленину с брусничным соусом и рыбные пельмени.

– А вы умеете убеждать! – Я невольно улыбнулась.

– Значит, согласны?

– Кто же откажется от оленины под соусом, да еще в исполнении повара-эвенка? К тому же в «Ангаре» мы можем встретить Дедова.

В этот момент вернулась медсестра, и разговор пришлось прервать.

По дороге домой я размышляла о приглашении Вахидова. С одной стороны, оно меня обрадовало: мне хотелось побывать в ресторане, чтобы сменить обстановку, вкусно поесть и провести приятный вечер в компании человека, к которому я испытывала искреннюю симпатию. С другой стороны, это приглашение обязывало. Я не могла себе позволить ужинать за счет Вахидова, однако не сомневалась, что он и слышать не захочет о том, чтобы я платила за себя сама. Так и представляла, как он возмущенно воскликнет: «Мы же не в Америке, Зоя!».

В любом случае нужно было следовать нашему плану. По всей видимости, в следующий раз нам придется пойти в ДК на танцы. Я представила изумленные лица коллег, регулярно посещающих это увеселительное мероприятие, и невольно улыбнулась. Дедов там тоже будет. Как же вытянется его лицо, когда он увидит нас танцующими! Тогда ему точно придется поверить, что Вахидов не солгал. Главное – не переигрывать, чтобы не дать Дедову повод обвинить нас в безнравственном поведении.

4

Дорогая Зоя!

Я много думал, получив от тебя второе письмо, и решил, что мой ответ на твое первое письмо был в корне неверным. То, что ты разочаровалась, считывается между строк, хотя по содержанию твое письмо получилось доброжелательным и легким.

Прости. Наверное, я просто оказался не готов к тому, что ты проявишься. Ждал этого, хотел, надеялся, а когда это наконец произошло, растерялся. Я писал, тщательно обдумывая каждое слово, чтобы ты, не дай бог, не решила, что я в чем-то тебя упрекаю, и не обиделась, но именно это в итоге и произошло – ты обиделась.

Давай попробуем начать сначала.

Прежде всего, я должен объяснить, почему женился на Ире. Все четырнадцать лет, прошедшие со смерти Марины, я продолжал любить ее и хранить ей верность, хотя возможностей создать новую семью у меня было предостаточно. Когда ты вышла замуж, одиночество стало ощущаться еще острее, несмотря на то, что меня постоянно окружали люди: на кафедре, в лекционных залах, в общественных местах, в компаниях друзей. Но все это было не то…

Я не мог находиться один в квартире. Меня мучили воспоминания о том, как счастливо мы жили втроем. Тишина давила, я не мог спать ночами. Но и тогда я не искал специально отношений. Как это обычно бывает, встреча с Ирой оказалась случайной: мы сидели рядом на премьерном спектакле в БДТ. В антракте разговорились, выпили по бокалу шампанского. Я с первых минут понял, что Ира – мой человек. Такое со мной было лишь однажды, когда я встретил твою маму.

Мы обменялись телефонами, стали созваниваться. Ира не часто бывала в Ленинграде, я ездил к ней в Гатчину. Имея машину, это было нетрудно, к тому же я был влюблен, хотя прежде думать не думал, что в моем возрасте это возможно. То, что у Иры есть дочь-подросток, меня не только не испугало, а, наоборот, обрадовало. Наше положение как бы уравновешивалось: у меня дочь, и у нее дочь. Света оказалась хорошей девочкой: вежливой, умной, талантливой; ее стихи, по большей части посвященные безвременно ушедшему отцу, трогали до глубины души. Мы сразу поладили. Это было важно для Иры. И я не сомневался, что вы со Светой тоже подружитесь.

Да, я совершил ошибку, не рассказав тебе сразу об Ире, а потом все откладывал, ждал благоприятного момента, искал повод… В итоге вышло так, как вышло. Хуже не придумаешь: ты пришла ко мне за сочувствием и поддержкой, а я вместо этого огорошил тебя известием, что женюсь. Вспоминаю, как вел себя в тот день, и краснею от стыда. Представляю, что ты испытывала в тот момент, когда уходила из квартиры, которую привыкла считать своим истинным домом.

Пойми: я не мог выбирать между тобой и Ирой. Это был бы неравнозначный выбор. Я в одинаковой мере нуждался и в тебе, и в женщине, которая искренне хотела скрасить отпущенные мне годы, наполнить их смыслом существования. Скажу более: если бы, руководствуясь чувством вины перед тобой, я отпустил бы Иру, то не смог бы простить этого ни себе, ни, главное, тебе; вышло бы только хуже. Дети, особенно взрослые, не должны становиться препятствием счастью родителей. Прости, что вынужден излагать такие прописные истины.

Я надеялся, что ты придешь на нашу свадьбу – точнее, на скромное торжество, на котором присутствовали только мы с Ирой, Света и Ирин брат. Надеялся и в то же время понимал, что ты не придешь – хотя бы потому, что ты находилась в стадии развода.

Когда я понял, что ты сбежала из Ленинграда, меня охватили растерянность, гнев, боль, страх за твое будущее и еще больший страх, что я больше тебя не увижу. Я наводил справки у всех, кто мог знать, куда ты уехала. Побывал в Куйбышевской больнице, в вузе, обзвонил твоих знакомых, чьи телефоны нашел в записной книжке, которую ты, переезжая, оставила в ящике стола… Если даже кто-то знал, где ты находишься, то молчал, следуя твоей просьбе. Ира не могла понять, почему ты так поступила. Боюсь, в какой-то момент она очень сильно на тебя разозлилась, видя, какую боль причиняет мне твой импульсивный поступок. Но хуже всех пришлось твоей тете, которая, пока я ей не позвонил, знать не знала, что ты развелась, уволилась и уехала из Ленинграда. Для нее это оказалось даже большим шоком, чем для меня, ведь ты ей даже о разводе не сказала.

Через какое-то время мне стало легче, чему в немалой степени способствовала Ира. Она делала все, чтобы отвлечь меня от грустных мыслей, благодаря ей я вновь ощутил вкус к жизни. Но я не переставал надеяться, что рано или поздно ты проявишься. Я хватал трубку, едва телефон начинал звонить, и ежедневно проверял почтовый ящик. По иронии судьбы, твое письмо пришло, когда мы с Ирой неделю отдыхали в Комарово, в Доме творчества писателей. Его достала из ящика Света и с прочей корреспонденцией положила на мой стол. Представь мои чувства, когда, разбирая почту, я увидел конверт, подписанный твоим именем. Только по этой причине ты получила ответ позже, чем рассчитывала. Если вообще рассчитывала…

Я не прошу тебя вернуться. Ты сама это сделаешь, если решишь. Я также не прошу тебя о встрече. Таёжный находится в пяти с половиной тысячах километров от Ленинграда. Но дело не в расстоянии. Я преодолел бы его, не задумываясь, если бы был уверен, что ты готова меня видеть. Просто время еще не наступило. Эмоции должны улечься. Перефразируя известную поговорку, правда – это блюдо, которое едят холодным. Уверен, ты со мной согласишься.

Единственное, о чем я прошу, – продолжать нашу переписку. Мне важно получать от тебя весточки хотя бы раз в месяц, важно знать, как ты живешь, как работаешь и проводишь свой досуг, привыкла ли ты к новым условиям, завела ли друзей. Пиши обо всем, даже о том, что ты считаешь незначительными мелочами. Для меня мелочей нет, если речь идет о тебе.

И еще одно. Я очень хочу, чтобы ты меня простила. Я знаю, что сильно виноват. Знаю, что недодал тебе любви. Жаль, что я понял это слишком поздно, когда ты уехала на другой конец страны. Но, возможно, именно это тебе и нужно было сделать, чтобы я, наконец, прозрел. И хотя я не разделяю убеждений тех людей, которые в любом событии видят скрытый, символический смысл, в данном случае я склонен с ними согласиться. Ничего не происходит просто так. И если ты считаешь, что я не заслуживаю прощения, мне ничего не остается, как смириться с этим.

Буду с нетерпением ждать ответ.

Целую, +

Письмо пришло сегодня, в пятницу четвертого декабря. Я удивилась еще в тот момент, когда вынула из конверта два отпечатанных на машинке листа формата А4. А когда начала читать, удивление сменилось изумлением на грани неверия.

Видимо, я очень плохо знала собственного отца.

Я всегда считала его сдержанным, прагматичным, рассудочным человеком, а он, оказывается, все это время лишь казался таковым. Все те годы, что я была рядом с ним, в его душе жили любовь и нежность, которые он боялся демонстрировать, чтобы не дать пробить брешь в броне, надежно защищавшей его от многолетней боли. Читая его откровения про одиночество, про то, что он виноват передо мной, я не смогла удержаться от слез. Если бы он в этот момент находился рядом, я бы обняла его и повторила то, что он предложил в письме: «Давай начнем сначала».

Но он был прав: время еще не пришло. Нам предстоял долгий путь, в котором спешка означает падения и болезненные ушибы.

И я вовсе не была уверена, что готова пройти этот путь.

Моя жизнь только начала входить в спокойное русло. Я наслаждалась периодом затишья. Дедов оставил меня в покое. После того, как он видел меня с Вахидовым в ресторане и в Доме культуры, мы, в свою очередь, несколько раз видели его с комсоргом Яной Лучко.

Я больше не нуждалась в помощи Рустама и собиралась сказать, что он освобождается от добровольной повинности, которую на себя возложил. По правде говоря, мне было жаль терять эти «выходы в свет». Но о нас ходили слухи, развенчивать которые становилось все труднее (хотя, по большому счету, мы не обязаны были это делать). Но главное – я не хотела связывать Рустама. Тратя время на меня, он не мог познакомиться с девушкой, с которой мог бы завести серьезные отношения. И хотя Нина намекала, что с моей стороны глупо упускать такой шанс, я понимала, что никакие отношения, кроме дружеских, между нами невозможны.

Глафира Петровна проходила лечение на отделении; ей выделили небольшую одноместную палату. Я приходила к ней каждый день, чтобы наблюдать состояние в динамике и контролировать выполнение назначенных процедур. Процесс восстановления обещал быть долгим, а возможно, и безуспешным, однако это было лучше, чем если бы мы ее потеряли. Она не могла говорить и подниматься с постели, но в правую руку вернулась чувствительность, что давало надежду на возвращение двигательных функций.

Моя методичка вышла из печати на неделю раньше срока, и вчера мне передали несколько экземпляров. Сейчас они лежали передо мной на столе, еще пахнущие типографской краской. Странно было видеть свою фамилию на обложке. Странно и, безусловно, приятно. Теперь осталось распространить тираж по медучреждениям района; этим должен был заняться здравотдел.

В минувшее воскресенье Игнат Денисов и Маргарита Блинник сочетались браком. Свадьбу отмечали в кафе «Улыбка», снятом на весь вечер. Было много гостей (включая родителей жениха и невесты, приехавших, соответственно, из Барнаула и Новосибирска), много вкусной еды, музыки и конкурсов. Молодожены пока продолжали жить в своих прежних комнатах, но со дня на день ожидали получение ключей от однокомнатной квартиры, которую для них выхлопотала Фаина Кузьминична.

На кухне сделали ремонт, и готовка с мытьем посуды из процесса неприятного превратились в процесс терпимый. Клавдия Прокопьевна не только учла все пожелания из моего списка, но и заменила вечно капающие краны и проржавевшие раковины. Линолеум перестелили, в окно вставили двойные стекла, стены перекрасили в приятный кремовый цвет, потолок побелили и вместо старенькой лампы, почти не дающей света, повесили трехрожковую люстру со стеклянными висюльками.

Нина окончательно рассталась с Колей Зубовым. Она не смогла отказать ему сразу и еще несколько раз к нему ездила, но потом все-таки сказала, что не выйдет за него замуж. Не обошлось без выяснения отношений, без слез и сожалений, но в конечном итоге Нина поняла, что так для нее лучше. Теперь они с Наной и Олей составляли окончательно утвердившееся трио одиноких женщин, регулярно изливая друг другу душу за чаем или вином. Меня они на такие «излияния» не приглашали по причине того, что я встречалась с Вахидовым и формально не была одинокой, хотя им было прекрасно известно об истинной причине этих встреч. Мне пришлось посвятить Олю и Нану в наш план, чтобы пресечь сплетни хотя бы на уровне общежития. Разумеется, я предпочла бы, чтобы Нана ни о чем не знала. Оле я доверяла, Нане – нет. Внешне она вела себя дружелюбно, но я понимала, что ее зависть и ревность никуда не делись. Если бы могла, я бы отошла в сторону и от нее, и от Оли, которая раздражала меня своей прилипчивостью к Нане и готовностью делать все, что та скажет. Но с ними дружила Нина, и мы жили не просто на одном этаже, а в комнатах по соседству; с этим нужно было считаться.

Я не знала, получила ли Инга мое письмо. Конверт был оформлен как полагается, но Олеся не могла гарантировать, что письмо дойдет до адресата. Оставалось только ждать. Чтобы я не бегала постоянно на почту, Олеся обещала позвонить, как только на мое имя придет ответ.

Пока же я получила письмо от отца, вызвавшее в моей душе настоящую бурю.

Я решила отложить ответ до утра, чтобы улеглись эмоции. Я хотела (по крайней мере, на первых порах) оставаться сдержанной и осторожной. И хотя теплые слова отца, его откровенность и признание своей вины много значили, я не была готова ответно посыпать голову пеплом и безоглядно рушить возведенный между нами мост, поскольку этот мост еще мог мне пригодиться.

Я вспомнила, что завтра мы с Рустамом идем в Дом культуры на танцы, и решила, что самое время освободить его от вахты, которую он добровольно нес последние три недели. Заперев дверь на ключ (в последнее время у меня вошло это в привычку), я отправилась к Вахидову.

– Зоя! – Он поднялся из-за стола, за которым что-то писал в блокноте. – Хорошо, что вы пришли. Я сам хотел к вам подняться, попозже.

– Что-то случилось?

– Завтра вечером я заступаю на суточное дежурство. Должен был Игорь, но он заболел. Садитесь! – спохватился Вахидов. – Простите, что не смогу сопровождать вас на танцы.

– Я как раз пришла сказать, что освобождаю вас от возложенных на себя обязательств.

– Почему?

– Потому что наш план сработал. У Дедова новое увлечение.

– Возможно, он просто нас проверяет. Не удивлюсь, если это тоже часть плана, только уже не нашего, а его собственного.

– Вряд ли. Дедов не станет разыгрывать спектакль только ради того, чтобы меня вернуть. Я сильно упала в его глазах, предпочтя вас ему. Только не обижайтесь! Это его соображения, а не мои. Вы гораздо лучше Дедова, тут никакого сравнения быть не может.

– Спасибо. Однако вернемся к тому, что вы сказали. Я не согласен.

Вахидов откинулся на спинку стула и устремил на меня спокойный взгляд темных глаз, выражение которых мне никогда не удавалось разгадать.

Я помолчала, подбирая слова, которые убедили бы его в моей правоте, а потом сказала:

– Рустам, поймите… Мне неловко злоупотреблять вашим дружеским участием. Я и так вам обязана. Ради меня вы поменяли привычный образ жизни на все эти ужины, танцы, прогулки… Вы потратили на меня изрядную сумму денег. Наконец, вы ставите себя в ложное положение несвободного человека, лишая себя возможности…

– Зоя, остановитесь.

Я осеклась на полуслове.

– Ну и намешали вы всего в кучу. – Вахидов покачал головой, глядя на меня с сердитым удивлением. – Знаете, чем хороши восточные женщины?

– Нет… – На всякий случай я покраснела.

– Тем, что если в головах наших женщин и есть мысли, они держат их при себе!

– А что я такого сказала?

Рустам принялся загибать пальцы:

– Во-первых: злоупотреблять моим… как высказали?

– Дружеским участием.

– Так вот, я даже комментировать эту глупость не буду. Во-вторых, из-за вас я поменял образ жизни. Да я вам за это благодарен! Я, конечно, люблю свою работу, но, если изо дня в день ходить из общежития в стационар и обратно, так и перегореть недолго. Я за эти три недели испытал столько впечатлений! Мне не хватало всего этого – я даже не сознавал, насколько сильно. Еще полгода-год, и я бы превратился в ходячее пособие по правильному образу жизни. Меня бы от самого себя тошнило. Ну и наконец о деньгах. Есть вещи, которых женщина касаться не должна. К этим вещам относятся: защита Родины, забота о родителях, мужская дружба, деньги. Вы перешли черту, но я вас прощаю, потому что вы не думали, что говорите, и не понимали, насколько сильно меня обижаете.

Если бы это сказал любой другой мужчина, я бы тоже на него обиделась, и не просто обиделась, а не на шутку разозлилась. Но Вахидов отстоял от всех, кого я знала. Не только в силу менталитета, но и благодаря личностным качествам, не позволяющим усомниться в его порядочности, честности, широте души. Он был убежден, что равенство полов придумали для того, чтобы усложнить жизнь и мужчинам, и женщинам. В его мире женщина могла полностью положиться на мужчину и ни в чем не нуждаться, но взамен она должна была обладать достоинствами, которые прививались ей с раннего детства: скромностью, добродетельностью, покладистостью, домовитостью. Я не обладала ни одним из этих качеств, поэтому не понимала, как Вахидов вообще может со мной общаться. Видимо, он долго терпел мои попытки исказить его систему ценностей, пока у него не иссякло терпение.

– Ну и наконец насчет моего положения несвободного человека. – Вахидов выдержал паузу, вероятно, чтобы дать мне прочувствовать, насколько низко я пала в его глазах. – Свободен я или нет, решаю я сам. Мнение окружающих на этот счет меня не интересует. Я не женат, не помолвлен, не обременен долгами, поэтому могу жить как считаю нужным. Если я захочу познакомиться с девушкой на предмет серьезных отношений, мне не помешают ни наши «выходы в свет», ни слухи, которые их сопровождают. Но я обязательно поставлю вас в известность, и это будет означать, что мы остаемся друзьями, но перестаем ходить вместе в кино. Вы меня поняли?

– Поняла.

– Тогда предлагаю больше к этому вопросу не возвращаться.

– Хорошо.

– Что-то вы вдруг стали подозрительно покладисты. – Вахидов прищурился. – В чем подвох?

– Ни в чем. Просто вы, как всегда, правы.

– Если так, что вы делаете в воскресенье?

– Занимаюсь домашними делами. Нужно закупить продукты и сделать уборку.

– Я сдаю смену в восемь утра, потом до обеда отсыпаюсь, а ближе к вечеру, чтобы компенсировать завтрашнюю неявку на танцы, я в вашем распоряжении.

– Рустам, вы не должны… – я поймала его взгляд и осеклась. – Ну хорошо. Только не знаю, куда мы можем сходить. В кино ничего нового не показывают… Опять в кафе?

– Я подумаю. А почему вы ничего не говорите о методичке, которая вышла из печати?

– Ну а что тут говорить? Методичка как методичка, – я скромно пожала плечами.

– Дадите экземпляр для ознакомления?

– Если дело только в том, что именно я – автор…

– Дело не в этом. Я в обязательном порядке читаю все новинки по медицинскому профилю.

– А что вы писали, когда я пришла? – Я кивнула на блокнот.

– Выписывал по памяти новые слова после прочтения немецкого издания «Фауста» Гёте.

– Ваше увлечение иностранными языками похвально. Но зачем? Здесь, у нас, вы вряд ли встретите англичанина или немца. Возможно, в Красноярск их еще может занести случайным ветром, но уж точно не сюда.

– Ну, во-первых, я не планирую провести в Таёжном всю оставшуюся жизнь. А во-вторых – хотя, пожалуй, с этого следовало начать, – не хочу терять то, что столько лет прививала мне мама. Ей было важно, чтобы я знал языки. Я не спрашивал зачем – раз надо, значит надо. Выучить язык не так сложно, гораздо сложней его не забыть. А два языка – тем более.

– Согласна. Тогда не буду отнимать у вас время, занимайтесь. – Я поднялась.

– Подождите еще минутку.

– Рустам, уже поздно, а мне еще нужно…

– Что у вас случилось? – Вахидов пристально смотрел на меня.

– Случилось? – недоуменно повторила я. – Ничего…

– Зоя, я умею читать по лицам, а кроме того, успел достаточно хорошо вас узнать. Вы чем-то расстроены, но дело явно не в Дедове, иначе вы бы с этого начали.

Я колебалась. Говорить о письме или нет? Но тогда нужно рассказывать и об остальном. О предательстве Матвея, женитьбе отца, моем бегстве из Ленинграда… Это будет долгий и болезненный рассказ. Но я уже давно обещала Вахидову поведать свою историю в ответ на его откровенность – еще в тот вечер, когда мы пили чай в нашей новой столовой. Он показал себя настоящим другом и заслужил знать обо мне правду.

Кроме того, Рустам мог решить, что в Ленинграде я совершила нечто плохое, возможно, оказалась замешана в какой-то неприятной истории, из-за чего и вынуждена была уехать. Этот аргумент разрешил мои колебания.

– Сегодня я получила письмо от отца. Но это конец моей истории. Если вы располагаете временем, я готова рассказать ее с самого начала.

– Даже если для этого понадобится вся ночь, мое время в вашем распоряжении.

И я рассказала ему обо всем, начиная со смерти мамы и заканчивая возобновлением общения с отцом, которое произошло по моей инициативе, потому что я больше не могла носить в себе чувство вины и сожаления, отравляющее каждый мой день. Я рассказала, что не надеялась получить ответ, а когда он все-таки пришел, ощутила одновременно разочарование и… облегчение, потому что этот формальный ответ давал мне право и дальше держать отца на расстоянии – как в прямом, так и в переносном смысле. Однако сегодняшнее письмо, совершенно иное по содержанию, лишило меня этого защитного щита, и теперь я не понимаю, что мне делать.

Когда я закончила, Вахидов налил в стакан воды и поставил передо мной. На часах было без четверти двенадцать. Я думала, что мне понадобится гораздо больше времени, и порадовалась, что сумела изложить свою историю сжато и почти без эмоций.

– Я догадывался, что вы уехали из Ленинграда не только из-за развода. Было что-то еще – не менее, а может, даже более серьезное. Разводятся многие, а вот порывают с единственным близким родственником единицы. После смерти матери вам казалось, что вы с отцом стали еще более близки, объединившись в общем горе. Думаю, вы выдавали желаемое за действительное. В тот год каждый из вас пошел своей дорогой, просто вы были подростком и не сознавали этого. Если бы вы вышли замуж на первом курсе, то еще скорее отдалились бы от отца, но проживание под одной крышей в течение десяти лет создавало видимость крепкой семьи, пусть и состоящей всего из двух человек. Я не хочу сказать, что вы не любили отца или он не любил вас. Вы испытывали друг к другу искренние чувства, но все эти годы вы подсознательно возлагали на него ответственность за гибель матери, да и сам он, безусловно, ощущал свою вину. Не знаю, насколько ваш отец интроверт, но вы определенно держали свои переживания внутри. И когда наконец позволили себе быть откровенной, когда пришли к отцу, чтобы сообщить о предательстве мужа, он оказался к этому не готов. Да, он совершил ошибку: в ответ сказал вам о предстоящей женитьбе, хотя мог сделать это в другой раз. Он не проявил должной чуткости и фактически отказал вам в помощи, заявив, что вы взрослая и должны справляться сами. Безусловно, вы вправе были обидеться на отца, и, зная ваш характер, я не удивлен, что вы порвали с ним именно так: без объяснений и прощаний. Не корите себя, что поступили неправильно. Каждый справляется с болью по-своему. Ваша боль началась в тот день, когда погибла мама, и с тех пор никуда не делась, просто вы научились ее маскировать. Я, конечно, не психолог и могу ошибаться…

– Нет, Рустам, вы именно психолог! Так разложили по полочкам, что даже добавить нечего. И теперь я знаю, что мне делать.

– Поедете в Ленинград?

– Нет, к этому я не готова. Но я напишу отцу искреннее, теплое письмо. Проговорю – хотя бы на бумаге – то, что не могла сказать ему все эти годы. Объясню, почему так поступила. И пообещаю, что рано или поздно мы увидимся.

– Отправьте ему свою методичку.

– Думаете, нужно?

– Обязательно.

– Хорошо. – Я помолчала. – Странно, что вы обошли молчанием вторую часть моей истории.

– Вы имеете в виду развод?

Я кивнула.

– Вы и в самом деле ждете моих комментариев?

– Не то чтобы жду… Просто интересно, что вы думаете по этому поводу.

– Вы поступили правильно, предоставив мужу свободу и не чиня ему препятствий в создании новой семьи. Пожелайте ему мысленно счастья, освободитесь от обиды. И не думайте, что дело в вас. Вы ни в чем не виноваты.

– Вы точно подрабатываете подпольным психологом!

Вахидов рассмеялся.

– Нет, я просто набрался умных слов от приятеля-психотерапевта, когда работал в Склифе.

– Ого, уже за полночь! – спохватилась я, взглянув на часы. – Я бессовестно злоупотребляю вашим временем.

– Мое время в вашем распоряжении, как я уже сказал. Но вы наверняка устали, к тому же беседы на такие серьезные темы должны быть дозированными.

– Согласна. Спокойной ночи, Рустам, и спасибо.

– Рад был помочь. Если захотите еще чем-нибудь поделиться…

– Я уже и так выдала вам все свои секреты!

Закрывая дверь, я услышала, как Вахидов смеется.

Уловив боковым зрением какое-то движение, я повернула голову и вздрогнула от неожиданности. В конце коридора стояла Нана и пристально смотрела на меня. В следующий момент она, резко развернувшись, ушла.

Хотя я не сделала ничего плохого, настроение у меня упало, а в душе' зародилось неприятное предчувствие.

5

Двадцать четвертого декабря неожиданно наступила оттепель. Снег растаял, превратившись в ручейки вдоль обочин и в жижу под ногами; днем градусники показывали плюсовую температуру. В этих краях такое случалось крайне редко, примерно раз в десять лет, поэтому тут же стало поводом для обсуждений и предположений, надолго ли отступили морозы.

Оставалось надеяться, что зимняя погода вскоре вернется и снегу успеет выпасть достаточно, чтобы в новогоднюю ночь можно было поиграть в снежки и поводить хоровод вокруг исполинской елки, которая росла во дворе общежития.

Оттепель нарушила мои планы на ближайшие выходные. В последнее время мы с Рустамом пристрастились к катанию на лыжах, хотя раньше я была равнодушна к этому виду спорта.

Поселок был буквально опоясан лыжнями – легкими, для детворы и новичков, и сложными, уводящими на несколько километров в глубь тайги. Лыжи я взяла напрокат и подумывала о том, чтобы приобрести собственные. Мне нравились ощущение полета, энергичное отталкивание палками, искрящийся на солнце снег, покалывание в легких от морозного воздуха, приветствия встречных лыжников, одетых в толстые свитера и шапки с помпонами, а по возвращении домой – горячий чай с печеньем или бутербродами. Рустам катался мастерски и научил меня кататься если не так же хорошо, то вполне сносно. Я почти не падала, а если даже случалось, быстро вставала, отряхивалась от снега, поднимала палки и ехала дальше.

В четверг я вернулась из стационара раньше обычного. Разогрела на кухне остатки вчерашнего ужина, поела, вымыла посуду и, не поднимаясь к себе, решила заглянуть к Рустаму, чтобы обсудить, что мы будем делать в субботу, если за сутки погода не наладится и лыжня останется слишком рыхлой, непригодной для катания.

Свернув в «мужской» коридор, я столкнулась с Мартынюком, который был в верхней одежде и явно спешил к выходу. В этом не было ничего необычного, он часто заходил после работы к Савелию Прилучко, с которым дружил. После того, как о нас с Рустамом пошли слухи, Мартынюк свел общение со мной к необходимому минимуму: разговаривал с отстраненной вежливостью и пресекал любые попытки поговорить на темы, не относящиеся к работе в приемном покое. Меня это, с одной стороны, забавляло, а с другой обижало, хотя обижаться было глупо, ведь нас с ним ничего не связывало.

Поприветствовав его дежурным кивком, я направилась к комнате Вахидова, ощущая на себе взгляд травматолога и понимая, что сейчас он получит очередное подтверждение циркулирующим по общежитию слухам. В бывшую комнату Мартынюка так никто и не вселился, поэтому, проходя мимо двери, почему-то распахнутой настежь, я вначале сбавила шаг, а потом и вовсе остановилась: посреди комнаты стояли два чемодана и прислоненная к ним гитара, обклеенная наклейками с символикой Олимпиады.

– Игорь вернулся! – воскликнула я.

– Я знаю, – отозвался Вахидов.

Он повернулся от окна, на которое он с помощью мыльного раствора приклеивал вырезанные из белой бумаги снежинки (перед Новым годом, по традиции, так делали жильцы комнат, окна которых выходили на улицу).

– Он что, поссорился с Людмилой?

– Я не спрашивал. Захочет – сам расскажет. Правда, со мной он вряд ли поделится.

– Да, в последнее время вы практически не общаетесь. Но все-таки, что могло…

– Зоя, нас это не касается! – довольно резко перебил Вахидов.

Я вспыхнула, уязвленная, и пробормотала:

– Вы правы, извините.

– Как прошел ваш рабочий день? Сегодня пациентов по вашему профилю не привозили. Это можно считать удачей, учитывая, какие сейчас скользкие тротуары.

– Я наконец привела в порядок документацию, сдала ее в архив и смогла уделить больше времени пациентам стационара.

– Как Глафира Петровна? Не встает?

– Нет, но прогресс налицо. В ноги постепенно возвращается чувствительность, и она уже произносит отдельные слова. Конечно, невнятно, но на прошлой неделе и этого не было.

– Фаина Кузьминична должна быть вам благодарна. И еще, я слышал, ваша методичка имеет успех, ее даже хотят выпустить дополнительным тиражом.

– Пока это неподтвержденная информация.

Я взяла снежинку, обмакнула одной стороной в мыльный раствор, приложила к свободному месту на стекле и прижала ладонью.

– Рустам, что мы будем делать в субботу, если погода не наладится?

– Даже если к выходным снова подморозит, лыжня на какое-то время останется непригодной для катания. Я хотел воспользоваться этой субботой, чтобы заняться накопившимися делами, на которые в течение недели не хватает времени.

Я ощутила укол сожаления, но улыбнулась и сказала:

– А я тогда, пожалуй, поработаю в читальном зале. Мне кажется, снежинок уже достаточно. Иначе не будете видеть улицу.

– Не получили письмо от отца?

– Пока нет.

– Но методичку вы ему отправили?

– Да, отправила.

Повисла пауза. У меня возникло ощущение, что Вахидов тяготится моим присутствием и хочет, чтобы я ушла, но из чувства такта не говорит об этом. Пожелав ему хорошего вечера, я вышла в коридор и успела заметить, как Мартынюк заносит в комнату коробки, поставленные одна на другую; в следующую минуту дверь за ним закрылась.

Я не успела дойти до лестницы, когда меня позвала к телефону Клавдия Прокопьевна.

– Из здравотдела! – значительно шепнула она, прикрыв мембрану ладонью.

Стараясь не выдать удивления, я взяла трубку. Двадцать минут восьмого, поздновато для такого звонка, да и по какому поводу мне могли звонить из здравотдела?..

– Добрый вечер, Зоя Евгеньевна. Это секретарь товарища Головко.

– Добрый вечер, Раиса Андреевна.

– Товарищ Головко просит вас приехать завтра к одиннадцати часам утра.

– Но у меня…

– Не опаздывайте. У Николая Харитоновича напряженный график.

Я вернула трубку Клавдии Прокопьевне и нахмурилась. Как мне быть с утренним приемом? Отпроситься у Фаины Кузьминичны? Но как ей объяснить этот неожиданный вызов в здравотдел? Она может решить, что я что-то задумала за ее спиной.

– У вас неприятности? – спросила комендантша.

– Нет-нет, всё в порядке, – ответила я, надеясь, что это и в самом деле так.

Нина была у себя. Она сидела за столом и пила чай. Перед ней стояла коробка с остатками бисквитного торта. Нина и раньше любила побаловать себя сладким, а в последнее время особенно к нему пристрастилась, что не лучшим образом отражалось на ее фигуре, близкой к обретению прежних форм.

– Привет! – сказала она. – Садись со мной чай пить.

– Я на минутку, узнать, почему Мартынюк решил обратно переселиться.

– С Людкой рассорился. Пристала к нему с официальной росписью, он не выдержал. То-то Нане будет радость!

– Думаешь, у нее есть шанс?

– Вряд ли. Скорее, шанс есть у тебя. Все мужики, особенно те, которых ты в упор не видишь, за тобой увиваются.

– Не замечала.

– Странно, а мы давно заметили. Только без обид. На правду не обижаются, правда?

– Тавтология, – машинально сказала я, думая совершенно о другом.

– Или каламбур. Видишь, я тоже умные слова знаю. Может, все-таки выпьешь чаю, пока я весь торт не съела?

– Ты давно кровь на сахар сдавала?

– Отстань! Один раз живем. Хоть какая-то радость должна быть в жизни?

– Не понимаю, как ты можешь это есть. Крем только называется масляным, а сделан из маргарина. Пропитка не коньячная, на вкус химией отдает.

– Так, узнала про Мартына? Ну и топай. Нечего мне аппетит портить.

– Нина, через неделю Новый год. Ты хочешь влезть в новое платье или не хочешь?

– А ради кого мне его надевать? У тебя хотя бы Рустам есть, а у меня…

– Нет у меня никакого Рустама! Сколько можно повторять, что мы просто друзья?

– Ты и в самом деле веришь в эти сказки про дружбу между мужчиной и женщиной? Если упустишь Рустама, будешь дурой. Мартын тебе действительно не подходит, а Вахидов…

– Он подходит мне еще меньше. Мы очень разные. Это его восточное воспитание, принадлежность к другой культуре…

– Однако все это не помешало ему жениться на разведенной Вале. Ладно, уговаривать не буду. Просто жаль, что такой мужик пропадает.

Вернувшись к себе, я улеглась на кровать и задумалась над Ниниными словами. Вахидов, конечно, мне нравился, но не более того. Мне было с ним легко и комфортно, хотя иногда (как сегодня, например) он мог неожиданно вспылить в ответ на мое высказывание или поведение. Это происходило не только из-за того, что он был старше на двенадцать лет, но и из-за менталитета, диктовавшего ему определенный стиль поведения в отношении женщин. Он с детства имел перед глазами пример собственной семьи, видел, как отец обращается с матерью и сестрами, а те принимают такое обращение как должное.

Безусловно, Рустам обладал качествами, которые женщина стремится найти в мужчине: ответственностью, порядочностью, заботливостью. К тому же он хорошо готовил, был умен, начитан, обладал яркой, притягательной внешностью. И если он до сих пор не завел отношений, то не потому, что не пользовался популярностью, а потому, что испытывал чувства к бывшей жене и надеялся на ее возвращение.

Пусть пока остается как есть, решила я. Если Рустам начнет тяготиться нашим общением, он об этом скажет. В последнее время мы выбирались куда-то вместе не больше двух раз в неделю, поскольку его дежурства часто выпадали на субботу или воскресенье. А то, что я периодически заглядывала в его комнату, не выглядело предосудительным; жильцы общежития постоянно друг к другу ходили.

Гораздо больше меня волновала поездка в здравотдел. Зачем меня вызвал Головко? Что я скажу главврачу? Как смогу отменить прием и как на мое очередное отсутствие отреагирует заведующая амбулаторией?..

– Проходите, Зоя Евгеньевна. Присаживайтесь.

Я села за стол для посетителей и сцепила замком руки, чтобы скрыть волнение. Хотя я ни в чем не провинилась, меня не отпускало неприятное предчувствие.

С самого утра я только и делала, что переживала. Вначале мне пришлось поставить Фаину Кузьминичну перед фактом вызова в здравотдел, который понравился ей еще меньше, чем мне, но не отпустить меня она не могла. Затем последовало объяснение с недовольными пациентами; я смогла принять лишь тех, кому нужно было закрыть бюллетени с выпиской на понедельник, а потом побежала на автостанцию, чтобы успеть на автобус, отправлявшийся в 9:30. Ночью подморозило, и тротуары превратились в каток. На углу Суворова и Строителей я поскользнулась и упала, больно ударившись коленкой, которая теперь саднила. Отправление автобуса задержали из-за технической неисправности, и в Богучаны он прибыл с почти получасовым опозданием. Я влетела в приемную без трех минут одиннадцать – расхристанная, хромающая, за что удостоилась презрительного взгляда секретарши, невзлюбившей меня с того первого визита, который, по ее убеждению, должен был закончиться моим увольнением.

– Чаю, Зоя Евгеньевна?

– Нет, спасибо, Николай Харитонович.

– Отказ не принимается. Вы с холода, щеки вон как раскраснелись. Да и завтракали наверняка еще затемно. – Головко нажал кнопку селектора. – Раиса Андреевна, принесите, пожалуйста, чай и печенье.

Он внимательно взглянул на меня и неожиданно улыбнулся:

– Гадаете, зачем я вас вызвал? Не буду ходить вокруг да около. Как вы смотрите на то, чтобы после Нового года возглавить отделение неврологии нашей ЦРБ?

Я молча смотрела на Головко, не сомневаясь, что он меня разыгрывает. Я даже комментировать его слова не стала, настолько они показались мне неуместными, если не сказать – издевательскими. Начальник здравотдела не может так шутить с подчиненными, это не красит его как руководителя, неужели он этого не понимает?..

Пауза затягивалась, и Головко нетерпеливо спросил:

– Так вы что-нибудь ответите, товарищ Завьялова?

– Боюсь, если это шутка, то не очень удачная.

– Шутка? – сердито повторил он. – Неужели вы считаете меня человеком, способным…

В этот момент вошла секретарша с подносом, на котором стояли чашки и вазочка с печеньем. Поставив поднос на стол, она удалилась.

– Я действительно предлагаю вам стать заведующей отделением неврологии. Демьян Осипович уходит на пенсию, во вторник мы его торжественно провожаем. Его заместительница, Владилена Моисеевна, не сможет возглавить отделение по состоянию здоровья. Мы с главврачом больницы долго думали и остановились на вашей кандидатуре.

– Но у меня нет опыта руководящей работы, даже опыт работы невропатологом – и тот небольшой, и мой возраст…

– Не принижайте свои способности. Я давно на своей должности и вижу, из кого выйдет толк, а кто и до седых волос себя ни в чем не проявит. Вот вы говорите – возраст. Да, вам еще нет тридцати, но это, наоборот, хорошо. Что такое молодость? – Головко принялся загибать пальцы. – Силы: раз. Здоровье: два. Кипучая энергия: три. Желание учиться новому: четыре. Современные знания: пять. Больнице нужны свежие кадры, на сегодняшний день средний возраст медперсонала – пятьдесят с хвостиком. Согласен, у вас нет опыта руководящей работы, но в вас есть потенциал. Вы любите дело, которым занимаетесь. Ответственно к нему относитесь. Проявляете инициативу, постоянно развиваетесь. Вы в курсе, что вашу методичку так высоко оценили в областном здравотделе, что хотят выпустить дополнительный тираж для распространения по соседним районам?

Чем дольше я слушала Головко, тем больше убеждалась, что он говорит серьезно, предлагая повышение, которое не могло привидеться мне и во сне. И перечисляет он заслуги не чьи-нибудь, а мои собственные, и убежден, что я вполне способна занять эту должность.

– Вы работаете невропатологом всего пять лет, но вы отличный врач. Я имею в виду не только ваше нынешнее место работы, но и предыдущее. Из Куйбышевской больницы есть характеристика на вас, в которой отмечены профессионализм, отсутствие нареканий, хорошие отзывы пациентов. Вот и получается, что вы преуменьшаете свои заслуги. – Начальник отдела выдержал паузу. – Ну, так что, товарищ Завьялова, принимаете вы мое предложение?

– Нет, Николай Харитонович. Не принимаю.

– То есть как? – он нахмурился. – Почему?

– Я не могу бросить стационар.

– Найдем на ваше место другого невропатолога.

– Дело не только в этом. Я привязалась к Таёжному. Не только к стационару, но и к людям, которые там работают. У меня появились друзья, особенно среди соседей по общежитию…

– Да, кстати об общежитии. Мы вам выделим комнату в коммунальной квартире и поставим на очередь на улучшение жилищных условий. А в Таёжном вы эту комнату будете ждать два-три года. И еще кое-что. Руководящая должность соответственно оплачивается. Плюс премии, переработки, тринадцатая зарплата… Право же, Зоя Евгеньевна, отказавшись, вы меня разочаруете. Пренебречь такой возможностью – значит заявить о своей незрелости, недальновидности. А ведь вы не такая.

Искушение признать, что я действительно не такая, было велико, но я ему не поддалась. В тот момент, когда Головко еще только собирался задать вопрос, согласна ли я, я уже знала ответ. Дело было не в том, что я боялась ответственности, которую налагала руководящая должность, или необходимости доказывать новому коллективу свою состоятельность, или объема работы, который свалится на меня в масштабах районной больницы.

Я не представляла, как уеду из Таёжного.

До этой минуты я не подозревала, насколько сильно привязалась к поселку. Это было тем более странно, учитывая, что всего три месяца назад я все бы отдала за возможность перебраться в Богучаны, где и жизнь комфортнее, и работа интереснее, и зарплата выше.

И вот теперь эта возможность сама шла мне в руки, а я не знала, как от нее отказаться, чтобы не рассердить начальника здравотдела. В том, что Головко разозлится, сомневаться не приходилось. Он уже проявлял признаки нетерпеливого раздражения, но пока сдерживался. Его можно было понять. Он наверняка ожидал, что я сразу отвечу согласием, а я вела себя так, словно он предложил нечто недостойное.

– Николай Харитонович, я могу подумать?

Мне пришлось пойти на эту дипломатическую хитрость. Думать тут было не о чем, но я не находила в себе решимости сказать окончательное «нет».

– Можете, только недолго. Ответ нужен не позднее вторника. Посоветуйтесь с Фаиной Кузьминичной. Вы ведь в любом случае расскажете ей о нашем разговоре.

– Вряд ли главврач посоветует работнику, в котором он заинтересован, перейти в другую больницу.

– Вы плохо знаете Фаину Кузьминичну. Она будет руководствоваться соображениями вашего благополучия. Я не сомневаюсь, что она рекомендует вам принять мое предложение. Хотя вы и сами способны сделать правильный выбор, просто вам нужно время, чтобы осознать все преимущества новой должности.

Я вернулась в стационар в пятом часу дня, на трехчасовом рейсовом автобусе, в ожидании которого прогулялась по центру, заглянула в пару магазинов и пообедала в столовой неподалеку от автостанции. Все это время я сознательно гнала мысли о предложении Головко. Я боялась, что передумаю, вернусь в его кабинет и скажу, что согласна. Хотя отказ казался единственно верным решением, я хотела еще раз как следует все обдумать.

Разумеется, я не собиралась советоваться с Фаиной Кузьминичной, это было бы нетактично, но не рассказать о том, что случилось, я не могла: она распорядилась, чтобы сразу по возвращении я доложилась ей о поездке.

Главврач подписывала документы, но при моем появлении отложила ручку:

– Ну что, Зоя Евгеньевна?

– Всё в порядке, Фаина Кузьминична.

– Никаких неприятностей?

– Никаких.

– Тогда зачем товарищ Головко вас вызывал?

– Чтобы предложить должность завотделением неврологии в ЦРБ.

Фаина Кузьминична кивнула, словно ничуть не удивилась.

– Вместо Демьяна Осиповича. Я слышала, что он уходит. Так что же вы?..

– Я отказалась.

– Отказались? – недоверчиво переспросила она.

– А вы бы на моем месте согласились?

– Речь не обо мне, Зоя Евгеньевна. Речь о вас, о вашем будущем. Такими предложениями не пренебрегают. Заведующими обычно становятся после тридцати пяти, как правило, люди партийные, наработавшие достаточный опыт по медицинскому профилю, собравшие немало положительных характеристик…

– Товарищ Головко был прав. Вы действительно советуете мне занять эту должность.

Уловив горечь в моем голосе, Фаина Кузьминична покачала головой:

– Зоя Евгеньевна, я не могу советовать в таком деле. Решать исключительно вам. Конечно, я не хочу с вами расставаться. Но и удерживать вас я не имею права. Если бы вам предложили должность обычного невропатолога, я и тогда не стала бы вас отговаривать. ЦРБ – не стационар. Возможностей сделать карьеру, написать диссертацию, получить отдельное жилье в Богучанах гораздо больше, чем в Таёжном. А тут сразу завотделением! Предложение Николая Харитоновича говорит о том, что вы на очень хорошем счету. Если вы откажетесь, он воспримет это как личную обиду, но главное – вы лишите себя возможности, о которой потом будете жалеть.

Я молчала, разглядывая остро заточенные карандаши в стаканчике, словно ответ был написан на их гранях. Главврач говорила вещи, с которыми сложно было спорить. Если бы мы поменялись местами, я бы привела точно такие же аргументы.

– Скажите откровенно, что вас здесь держит? – спросила главврач.

Я задумалась. Комната в общежитии? Головко обещал комнату в коммуналке. Коллектив? В ЦРБ будет такой же, если не лучше. Подруги? Их у меня фактически не было. С Ниной мы просто общались, она даже откровенничать со мной перестала после разрыва с Зубовым. Небольшой, по сравнению с районной больницей, объем работы? С одной стороны – да, но с другой, мало работы – мало опыта и недостаточно материала для диссертации. Моя тема требовала наблюдения больных с наследственно-дегенеративными заболеваниями нервной системы, а таких в Таёжном не было. На данном этапе я занималась теорией, но затем должна была приступить к практической части, а для этого требовался хотя бы один пациент, который с большой долей вероятности найдется в Богучанах. Что еще? Сам поселок? Да, он замечательный, особенно летом и ранней осенью. Близость тайги, чистый воздух, протяжные гудки паровозов, уютные улочки… Я не готова была променять их на Богучаны, даже с Ангарой в качестве приложения. Однако красоты Таёжного не стоили того, чтобы ради них отказаться от перспективной должности.

– Вы молчите, но я знаю ответ, – внезапно сказала Фаина Кузьминична. – И вот что я вам скажу, Зоя Евгеньевна. Переезд в соседний поселок не станет помехой, если вас связывает крепкое и искреннее чувство.

– О чем вы говорите? – недоуменно спросила я.

– О ваших отношениях с Рустамом Вахидовым.

Я вспыхнула и хотела возразить, но она поспешно добавила:

– Это хорошо, что вы сошлись. Вахидов – человек серьезный, положительный, да и ему эти отношения на пользу. Развод сказался на нем не лучшим образом, одно время я очень за него переживала… Я, разумеется, не готова расстаться еще и с анестезиологом, но если это будет единственно возможным условием для вашего переезда в Богучаны…

Я хотела сказать, что никаких отношений у нас нет, но внезапно поняла, что это не имеет смысла. Во-первых, Фаина Кузьминична не поверит, а во-вторых, это, по большому счету, не относится к делу. Даже если бы меня в самом деле связывали чувства с кем-то из коллег (не обязательно с Вахидовым), это вряд ли явилось бы решающим фактором при принятии столь важного решения.

– Рустам тут ни при чем. Я просто не готова занять эту должность.

– Ну что мне с вами делать! – Она всплеснула руками, как мне показалось, с облегчением. – Вы уже сказали об этом Николаю Харитоновичу?

– Я взяла время до вторника.

– Хорошо. Возможно, за эти несколько дней вы…

– Нет, – перебила я. – Ни несколько дней, ни несколько недель ничего не изменят. Я не могу взять на себя такую ответственность. Товарищ Головко видит во мне потенциал, но я его в себе не вижу. Как врач я не имею нареканий, но как завотделением вряд ли продержусь долго. Да и вообще, от добра добра не ищут. Мне здесь хорошо, я на своем месте. Возможно, со временем я пожалею о своем решении, но кто знает, что будет через год или два?..

– Что ж, – помолчав, сказала Фаина Кузьминична, – тогда вам нужно подумать над грамотной формулировкой отказа, чтобы не настроить против себя здравотдел. Вот что: приходите на ужин завтра вечером, подумаем вместе. Без Глаши я совсем одичала, не всегда даже готовлю поесть. А так хоть будет повод испечь пирог. Вы с чем больше любите пироги – с капустой или с яблоками?

– С яблоками.

– Тогда приходите к семи, если у вас это время свободно.

Я встала и направилась к двери.

– Зоя Евгеньевна…

– Да? – Я обернулась.

– Я не должна вам этого говорить, но я рада. Я очень рада, что вы остаетесь.

На следующее утро, позавтракав, я собралась в читальный зал. За последний месяц я основательно забросила диссертацию, из-за чего периодически испытывала угрызения совести, поэтому сегодня решила наверстать упущенное. Из библиотеки я планировала сразу отправиться к Фаине Кузьминичне, заглянув по пути в продмаг. Пирог пирогом, а приходить в гости с пустыми руками некрасиво.

Когда я шла через вестибюль, зазвонил телефон. Я остановилась, почему-то не сомневаясь, что звонят мне, хотя здесь проживало несколько десятков человек. И действительно, Клавдия Прокопьевна передала мне трубку.

– Доброе утро, Зоя Евгеньевна. Это Олеся с почты. Вам сразу два письма. Одно из Ленинграда, а второе из Монголии.

В полупустом читальном зале я выбрала самый дальний стол и в ожидании, пока библиотекарь принесет из хранилища заказанные справочники, нетерпеливо вскрыла пухлый конверт, отложив письмо отца на потом.

Привет, дорогая подруга!

Твое письмо, хотя и не без приключений, все же добралось до наших раскопок, с которыми мы успели основательно продвинуться, спеша закончить основную работу до прихода настоящих морозов. Они наступили десять дней назад, так что вот уже почти две недели мы сидим в наших утепленных палатках и носа на улицу почти не кажем, перемещаясь короткими перебежками в столовую, туалет или медпункт. Полевая работа встала до оттепелей, но участники экспедиции во главе с моим благоверным занимаются тем, что успели отыскать за прошедшие месяцы: систематизируют, каталогизируют, анализируют, полемизируют и чего еще только не «зируют». Поскольку задколенки они временно не протирают, я занимаюсь ничегонеделанием, разве что кто-то забежит пришить оторвавшуюся пуговицу. При таком холоде я только и способна, что лежать в теплом спальнике в позе эмбриона и стараться не расходовать понапрасну жизненную энергию.

Кстати, о позе эмбриона. Не поверишь, я беременна. Сама в шоке, честное слово! Ума не приложу, как это могло произойти. Мы с Мишаней, конечно, периодически уединялись, но всегда страховались от последствий, так что, когда меня начало тошнить по утрам, я решила, что это авитаминоз или какое-то вялотекущее отравление. Пришлось идти в медпункт, сдаваться суровой Алевтине Никифоровне. Она и огорошила меня «счастливой» новостью, сказав, что срок пять или шесть недель (то есть уже восемь, когда ты читаешь эти строки).

Собрался консилиум во главе с руководителем экспедиции, по совместительству – виновником ЧП. Согласись, беременная советская женщина посреди замороженной пустыни Гоби – явление довольно редкое. Мне пришлось то стыдливо краснеть, то возмущенно багроветь, то испуганно бледнеть, то зеленеть от внезапно накатившей тошноты. В итоге, рассмотрев за и против, собрание постановило оставить как есть, то есть не отсылать меня ни в Даланзагдад, ни в Улан-Батор, ни, тем паче, в Ленинград. Проблем со здоровьем, тьфу-тьфу, у меня нет, чувствую я себя вполне сносно. Аленький Цветочек заверила, что со мной все будет в порядке, это она берет на себя (вот здесь мне стало по-настоящему страшно). Ближе к родам (ужас-то какой!), которые ожидаются в конце июля, мы уже должны вернуться в Ленинград. Теперь о главном: я хочу, чтобы ты была крестной. Да, я бывшая комсомолка, ни во что такое не верю, но, как говорится, береженого бог бережет и хуже ребенку от этого не будет. Пожалуйста, скажи (то есть напиши), что согласна. Правда, для крестин тебе придется приехать в Ленинград (не повезу же я новорожденного в тайгу за тысячи километров!), но зато хоть будет повод увидеться.

Теперь серьезно. Мне, конечно, весьма не по себе, но я рада, что это произошло так быстро, хотя и не вовремя. Миша хочет девочку, ну а мне все равно, лишь бы ребенок родился здоровым. Не представляю себя в роли матери, но…

– Ваши книги.

Я оторвалась от письма и подняла глаза на библиотекаря, которая положила на стол стопку справочников. Ее взгляд за стеклами очков выражал осуждение: мало того что я не забрала книги сама на стойке выдачи, так еще решила воспользоваться библиотекой не по прямому назначению.

– Да, извините, спасибо!

…у меня еще будет время, чтобы подготовиться. Больше всего меня волнуют бытовые условия. Тетя Маша обещала организовать для меня усиленное питание, и та машина, которая повезет это письмо в Даланзагдад, должна вернуться с продуктами, в том числе с сухим молоком, тушенкой и корнеплодами. Вот до чего я докатилась, радуюсь завалящей морковке. Помнишь, как мы покупали в Елисеевском баночки с крабами и розовую, с жирком, ветчину? Сейчас мне это кажется чем-то нереальным.

Ох, ладно. Не буду занудствовать. Просто новостей больше нет, а я не хочу заканчивать письмо, потому что пока его пишу – общаюсь с тобой. Я бы многое отдала за возможность хотя бы пять минут побыть рядом с тобой, моя ненаглядная Зойка!

Пришла Аленький Цветочек, зовет на осмотр. Чувствую, я у нее теперь – идеальная подопытная свинка на оставшееся время экспедиции.

Поздравляю тебя с наступающим Новым годом, желаю исполнения желаний и чтобы в следующем году мы обязательно увиделись!

Остаюсь твоя подруга, Инга Сысоева.

Инга беременна. Это не укладывалось в голове.

Она, как и я, не планировала становиться матерью сразу после замужества, собираясь первые несколько лет пожить для себя. Но факт оставался фактом: в июле у нее появится малыш. Я испытывала одновременно радость и тревогу: как Инга перенесет беременность в таких условиях? Проживание в палатке, холод и скудный рацион, отсутствие полноценной медицинской помощи, удаленность от ближайшего райцентра, бездорожье… Лучше бы Инге вернуться в Ленинград, но оснований для того, чтобы прервать командировку, у нее не было. Работала она не в полевых условиях, а шить одежду в палатке теоретически можно вплоть до родов. Оставалось надеяться, что эта Алевтина Никифоровна действительно опытный врач и умеет не только принимать детей, но и делать все необходимое для поддержания здоровья будущей мамы.

Я не имела ничего против, чтобы стать крестной (хотя не видела в этом обряде особого смысла), однако тот факт, что для этого придется лететь в Ленинград, побуждал ответить Инге, что я вряд ли смогу выполнить ее просьбу. Но тогда она наверняка обидится. Если она попросила, для нее это действительно важно. Поэтому я решила, что не буду расстраивать ее раньше времени. Все-таки до июля еще больше полугода.

Я проработала около четырех часов, делая регулярные пятиминутные перерывы, чтобы дать глазам отдохнуть, а когда чувство голода стало нестерпимым, отправилась в ближайшую столовую, предупредив библиотекаря, что скоро вернусь и чтобы она не забирала книги.

Взяв комплексный обед, состоящий из салата, щей, гуляша с гречкой и компота из сухофруктов, я села за пластиковый столик у окна, из которого просматривалась библиотека, и вскрыла отцовское письмо.

Здравствуй, Зоя!

Прежде всего, хочу поздравить тебя с успехом. Я прочел методичку и признаюсь, что впечатлен. Помимо того что это важная и нужная тема, методичка написана прекрасно. Материал изложен информативно, и не сухо или скучно, чего редко удается избежать при статистических выкладках, а живым понятным языком. Хотя я далек от медицины, за время чтения ни разу не поймал себя на мысли, что не понимаю, о чем идет речь, или не знаю какого-то термина. Если эта брошюра поможет повысить уровень медицинской грамотности среди населения (что, в свою очередь, приведет к профилактике заболеваний и уменьшению нагрузки на медперсонал), цель будет достигнута и ты по праву сможешь собой гордиться.

Теперь о новостях. Никаких особых событий за эти три недели не произошло, если не считать того, что Света сломала правую руку на катке, в минувшую субботу. Неудачно упала – и вот результат: гипс от пальцев до сгиба локтя. Она переживает, что не сможет написать четвертную контрольную по геометрии и сочинение по русскому, но Ира постарается решить этот вопрос, она ведь работает в школе, где учится Света.

Ты спрашиваешь, какие у нас планы на Новый год. Поедем в Гатчину к Виктору, Ириному брату. В Ленинграде сейчас слякоть, а за городом намело снегу, сможем нарядить елку во дворе (Виктор живет в частном доме). Как бы я хотел, чтобы ты в этот день была с нами!

Боюсь спугнуть, но отношения между нами вроде бы начинают налаживаться. Во всяком случае, нет больше той обоюдной холодности, которая возникла в начале нашей переписки. Ты предлагаешь не торопиться, и я с тобой согласен. Главное – оставаться на связи. Многие дети, повзрослев, уезжают далеко от родителей. В этом нет ничего плохого, если ниточка, связывающая дочь с отцом, не обрывается, а всего лишь удлиняется.

У меня просьба: пришли свою фотографию. Хочется увидеть тебя такой, какая ты сейчас, лучше всего – на фоне тайги, или на главной улице поселка, или на твоем рабочем месте. Ты ведь можешь это устроить? Наверняка кто-то из твоих коллег увлекается фотографией, да и на Новый год принято фотографироваться.

Пожалуйста, не присылай никаких подарков на мой день рождения. Если ты это сделаешь, я разозлюсь и отошлю подарок обратно. Я уже в таком возрасте, когда каждый год воспринимается как оскорбление от матушки-природы.

И хотя на здоровье грех жаловаться, настроение в этот день оставляет желать лучшего, а меня к тому же угораздило родиться тринадцатого! Мы даже отмечать не будем, достаточно того, что на кафедре отвертеться вряд ли получится, да и студенты наверняка подготовят какой-нибудь сюрприз, искренне считая, что это поможет им сдать сессию. Я завидую счастливчикам, родившимся двадцать девятого февраля.

Я, Ира и Света поздравляем тебя с Новым годом, желаем всего наилучшего, здоровья и дальнейших успехов на твоем нелегком, но таком нужном поприще!

Целую, +

Я представила, как отец в окружении новой семьи – жены, падчерицы, деверя – сидит за праздничным столом и смотрит «Голубой огонек», как, поев оливье, они оденутся потеплее и пойдут фотографироваться на фоне елки, увешанной игрушками. Мы тоже нарядим елку во дворе и будем сидеть за накрытыми столами, а те из нас, кому посчастливится заранее занять место в красном уголке, даже посмотрят «Голубой огонек». Мне рассказали, что Новый год в общежитии – это всегда весело, шумно и вкусно. Это не спать до утра, пить шампанское, танцевать под магнитолу и гулять по улицам, поздравляя встречных прохожих. Но осознание, что я впервые буду встречать его без родственников и фактически без друзей, пришло только сейчас.

Был четвертый час, когда я вышла из столовой. Несмотря на относительно раннее время, поселок окутали сумерки. Прохожие спешили по своим субботним делам, женщины несли авоськи с продуктами. Я вспомнила, что нужно купить что-нибудь к ужину у Фаины Кузьминичны, и решила перед возвращением в библиотеку забежать в продмаг.

Там было не протолкнуться. Все хотели заранее закупиться к Новому году. В бакалейном отделе осталось развесное овсяное печенье, на вид лежалое, карамельки-подушечки и лимонные вафли. Даже шоколадных конфет без фантиков – и тех не было.

Сегодня была смена продавщицы Кати, которая периодически выручала меня продуктами. Правда, в такие дни я всегда приходила в магазин с Ниной, а если приходила одна, к Кате не обращалась. Но сегодня был особый случай. Я могла или воспользоваться Катиной помощью, или попытать счастья в кулинарии, где наверняка почти всё уже раскупили (в субботу за продуктами начинали охотиться с утра).

Пока я раздумывала, как поступить, Катя сама подошла ко мне с той стороны прилавка.

– Зоя Евгеньевна, если вам что-то нужно к Новому году, зайдите с черного хода. Вчера перед закрытием большой привоз был.

– Да мне только к чаю… – пробормотала я, опустив глаза, словно меня уличили в воровстве.

– Идите, я вас встречу!

Я обогнула магазин и вошла в обитую листовым железом дверь служебного входа. Узкий проход освещала лампочка, болтающаяся на проводе. Вдоль стен стояли картонные коробки и объемные тюки. Пахло подгнившим картофелем, размороженной рыбой и пролитым молоком, хотя пол был чистым.

Завернув за угол, я увидела открытую дверь подсобки, в которой прежде бывала с Ниной. Войдя туда, я едва не налетела на Нану, которая наверняка тоже пришла с целью закупиться. Только помогала ей не Катя, а другая продавщица, Фаина.

– Ты? – удивленно спросила Нана, явно еще меньше ожидавшая меня увидеть.

– Я.

– Странно. Кто-то уверяет, что блатом не любит пользоваться, а вот что получается…

– Бывают исключения.

– И сегодня как раз такой случай?

– Как и у тебя, полагаю.

– А я здесь не за этим! – вызывающе сказала Нана, прищурив глаза. – Фаина – моя подруга, я к ней в гости зашла.

– В подсобку?

– Почему нет? Если она на работе целый день, где нам видеться? И вообще, я не обязана перед тобой отчитываться.

В этот момент вошла Катя. Бросив на Нану настороженный взгляд, она подошла поближе и, понизив голос до шепота, перечислила:

– Есть копченая колбаса, сгущенка, шпроты и лечо. Консервированного горошка нет, это сейчас самый дефицит.

– Мне бы еще что-нибудь к чаю…

– Есть «земелах». Только нужно подождать, пока я соберу.

– У меня с собой денег мало, я как-то не думала, что…

– Ерунда какая! – Катя махнула рукой. – Потом занесете. Можете даже завтра.

– К кому это ты в гости собралась? – поинтересовалась Нана, когда продавщица вышла. – Уж не к Игорю ли? Ребята говорят, он из-за тебя в общагу вернулся.

– Не волнуйся, Игорь меня не интересует.

– Да, я и забыла, что ты к Рустаму переметнулась.

Ничего на это не ответив, я вышла во двор, решив подождать Катю там. Находиться с Наной в тесной подсобке было положительно невозможно. Вскоре она прошла мимо, держа в каждой руке по сумке и делая вид, что меня не замечает.

Я уже жалела, что затеяла все это, но уйти, не дождавшись Катю, было глупо, все-таки дефицитные продукты на дороге не валяются, да и Катю обижать не хотелось.

Возвращаться в библиотеку с пакетом, благоухающим колбасой, было не менее глупо, поэтому после магазина мне пришлось зайти в общежитие, чтобы убрать продукты в холодильник и взять кошелек. Ждать до завтра я не хотела. Вдруг в магазин придут с ревизией? Мне и так было неудобно, что я воспользовалась Катиным расположением. Пошла за печеньем, а принесла целую сумку. И эта встреча с Наной… Неважно, что она приходила с той же целью, я чувствовала себя чуть ли не преступницей. Это был комплекс ленинградской интеллигентки, от которого я никак не могла избавиться.

6

Предновогодняя неделя выдалась непростой.

В понедельник случился такой наплыв амбулаторных пациентов, словно стационар в конце недели закрывался не на три дня (два из которых были обычными выходными), а на три недели. До 13:00 я, как ни старалась, не успела всех принять. Даже пожертвовав обедом, все равно нескольких человек пришлось перенести на среду. Не успела закрыться дверь за последним пациентом, как позвонили с отделения и попросили срочно подняться: с Глафирой Петровной произошло ЧП. Я побежала наверх, представляя всякие ужасы, вплоть до нового инсульта или даже летального исхода. Оказалось, сестра-хозяйка попыталась самостоятельно встать с кровати и упала плашмя. Объяснить, где у нее болит, Глафира Петровна не могла (речь по-прежнему оставалась невнятной), пришлось везти ее на рентген, чтобы убедиться, что нет переломов, которые в таком возрасте чреваты неприятными последствиями.

Во вторник мне пришлось позвонить в здравотдел и через секретаря передать товарищу Головко, что я не смогу занять предложенную им должность. Фаина Кузьминична сказала, что если я сама к нему поеду, то вызову на себя лишний негатив, а еще велика вероятность, что он начнет меня уговаривать. Эти уговоры будут одинаково неприятны и мне, и Головко (особенно если он подумает, что я набиваю себе цену, чтобы выторговать условия получше). Я посчитала такую позицию трусостью, но Фаина Кузьминична возразила, что дело не в трусости, а в том, что нецелесообразно тратить на поездку половину рабочего дня ради пятиминутного разговора. Меня и саму не вдохновляла перспектива трястись в холодном автобусе больше часа по плохой дороге, сначала туда, потом обратно. Раньше, когда скорая по утрам возила анализы в ЦРБ, можно было добраться до Богучан таким способом, но после того, как при стационаре открылась лаборатория, этот вид передвижения стал недоступен.

Я надеялась, что Головко не примет мой отказ на личный счет и не затаит обиду. К тому же меня мучила мысль, что я, возможно, совершила ошибку, закрыв этим отказом путь к переводу в ЦРБ, если когда-нибудь в этом все же возникнет необходимость.

В среду утром, незадолго до 11:00, мне передали телефонограмму: «Завьяловой З. Е. в обязательном порядке явиться сегодня, 29.12.1981, к 14:00 в райком комсомола». Подпись: секретарь райкома Дедов.

«Что ему опять нужно?!» – с досадой подумала я. Когда, наконец, он оставит меня в покое? Целый месяц от него не было ни слуху ни духу, так что я в конце концов расслабилась и перестала опасаться новых посягательств с его стороны. Самым разумным было не ходить. Наверняка повод, который Дедов придумал на этот раз, окажется притянутым за уши, истинная же цель вызова – пригласить меня отметить вместе Новый год.

Я перечитала телефонограмму, зацепившись за слова «в обязательном порядке». Меня кольнуло неприятное предчувствие, словно интуиция подала сигнал: я совершу ошибку, если не пойду. Следом за этим предчувствием пришло беспокойство. Чтобы его заглушить, я сосредоточилась на работе.

В час дня я спустилась в столовую, но к окну раздачи стояла длинная очередь. Вернувшись в ординаторскую, я выпила чаю с печеньем и зашла к Фаине Кузьминичне – предупредить, что отлучусь на некоторое время.

– Вызов в райком? – Она нахмурилась. – В связи с чем?

– Не знаю, товарищ главврач.

– Вы в чем-то провинились по линии комсомола?

– Нет. Вы же знаете, – я улыбнулась, – мое поведение безупречно до неприличия.

– Знаю. – Фаина Кузьминична не улыбнулась в ответ. – Тем более странно, что вас вызывают.

– Думаете, тут какая-то ошибка?

– Вряд ли. Дедов не из тех, кто по ошибке вызывает не того, кого надо. – Главврач помолчала. – Вы с ним, кажется, некоторое время встречались?

– Вряд ли это можно назвать встречами. То есть мы, конечно…

– Не нужно ничего объяснять, Зоя Евгеньевна.

Я просто хочу сказать, чтобы вы были осторожны.

– Вам что-то известно?

– Нет, – после секундной заминки ответила Фаина Кузьминична. – Вам пора идти. На такие собрания лучше не опаздывать.

В вестибюле райкома меня встретила комсорг Яна Лучко. До этого мы несколько раз встречались, и я запомнила ее как общительную, приветливую молодую девушку, хотя и не по возрасту серьезную. Сегодня она поздоровалась со мной сухо, словно нехотя. Я списала такое поведение на ее отношения с Дедовым и ревность ко мне как к возможной сопернице, но сделала вид, что не обратила на это внимания.

– Вы не знаете, зачем меня вызвал Сергей Иванович?

– Пройдемте в зал заседаний, – оставив вопрос без ответа, холодно сказала Яна. – Только сперва разденьтесь в гардеробе.

Мое беспокойство переросло в тревогу. Собрание в зале заседаний предполагало наличие как минимум нескольких человек. Если меня досрочно выдвинули кандидатом в члены партии, почему тогда Яна так неприветлива? Нет, дело было в чем-то другом.

В зале заседаний стояли несколько рядов деревянных кресел с откидными спинками, как в кинотеатре. Перед первым рядом на небольшом возвышении стоял стол под красной бархатной скатертью, сбоку от него – кафедра. На стене висело знамя ВЛКСМ.

У окна на белом постаменте стоял бюст Ленина.

За столом сидели четыре человека, включая Дедова. За маленьким приставным столиком расположилась стенографистка. Все кресла первого ряда были заняты девушками и парнями в белых рубашках. Комсомольский актив поселка, догадалась я.

Во втором ряду было занято только одно кресло, с самого краю. Я узнала продавщицу Катю со спины – по рыжим кудряшкам, выбивающимся из-под платка.

«А Катя что здесь делает? – успела удивиться я. – Разве она тоже комсомолка?..»

– Вот и товарищ Завьялова, – произнес Дедов. – Можем начинать.

– Идите к трибуне, – сказала мне Яна.

Я двинулась по проходу, ощущая на себе взгляды сидящих за столом: двоих мужчин, одетых в одинаковые серые костюмы, Дедова и дородной женщины с пышно взбитой прической.

Когда я проходила мимо Кати, она втянула голову в плечи и отвернулась.

Я поднялась на возвышение, встала у трибуны и стала ждать, когда мне дадут слово, совершенно не понимая, что все это значит и зачем здесь собрались эти люди.

Яна заняла свое место за столом, прокашлялась и громко сказала:

– Рассматривается дело комсомолки Завьяловой, невропатолога Таёжинского стационара.

– Огласите краткую биографию Завьяловой, – попросила женщина в президиуме.

– Зоя Евгеньевна Завьялова, двадцать семь лет. Место рождения – Ленинград. Проживает в Таёжном с июля этого года. Состоит в комсомоле с 1968 года. Участия в комсомольских мероприятиях не принимает… – Яна бегло просмотрела лежащие перед ней бумаги. – Согласно характеристике, полученной из Ленинградского обкома комсомола, Завьялова нареканий по нашей линии не имела, однако и активной комсомолкой себя не проявляла, что говорит о пассивной роли в движении коммунистической молодежи, а не об осознанном служении нашему общему делу.

– Факты изложены верно, товарищ Завьялова? – спросил сидящий ближе всех к трибуне мужчина средних лет, по виду – парторг.

– Верно, – ответила я. – Но при чем здесь…

– Вам дадут слово! – сердито перебила женщина с прической. – Товарищ Лучко, переходите к сути дела.

– Все мы, здесь находящиеся – кроме разве что Завьяловой, – наизусть знаем Устав ВЛКСМ и каждодневно ему следуем. Что такое Устав ВЛКСМ, товарищи? Это моральный кодекс строителя коммунизма. Мы строим наше светлое будущее под мудрым руководством КПСС, мы преданы делу партии, мы живем и работаем по ленинским заветам, следуя главному завету Владимира Ильича: «Учиться коммунизму!». Наше служение во благо народа не может быть легким. Как и всякое ответственное дело, оно требует от нас строгой дисциплины и высоких моральных качеств. Ведь что говорится в Программе КПСС? Каждый комсомолец должен обладать нравственной чистотой, скромностью и непритязательностью как в общественной, так и в личной жизни, коллективизмом и товарищеской взаимопомощью, непримиримостью к нечестности и стяжательству. Однако, как ни прискорбно, и по сей день существуют отдельные личности, не отождествляющие себя со строителями коммунизма и нарушающие Устав ВЛКСМ. В отношении таких личностей мы, товарищи, должны проявлять непреклонность, всеми силами искоренять пороки, грозящие перекинуться на младую поросль – я имею в виду пионеров, для которых мы являемся безусловным примером для подражания. Мы должны, извините за пафос, с корнем выдирать ядовитые сорняки, мешающие молодым побегам развиваться в полный рост…

– Браво! – тихо, но отчетливо произнес Дедов.

Яна запнулась, слегка покраснела и торопливо продолжила:

– Мы собрались, чтобы разобрать пример злостного нарушения Устава, вынести Завьяловой комсомольское порицание и поставить вопрос об ее исключении из рядов ВЛКСМ.

– Что?! – воскликнула я.

– А вы считаете себя невиновной? – неприязненно уточнила женщина в президиуме.

– В минувшую субботу Завьялова пришла в продуктовый магазин, но не с целью купить продукты, выложенные на витрине, как это делаем мы с вами, а чтобы воспользоваться так называемым блатом, – сказала Яна Лучко. – Пользуясь тем, что она является лечащим врачом продавщицы Величко, присутствующей в зале, Завьялова потребовала отоварить ее не только вне очереди, но и не за прилавком. Через служебный вход она прошла в подсобное помещение продмага и затребовала у Величко деликатесы к Новому году…

– Да нет же, не так было! – воскликнула Катя. – Зачем вы…

– Вам слова не давали! – осадила ее Яна. – Величко не посмела возразить врачу, от которого зависит ее здоровье, и вынесла ей сумку с продуктами, которые товаровед не успел выложить на витрину по причине того, что эти продукты были доставлены недавно. Как вы знаете, товарищи, в нашем государстве такое явление, как дефицит, полностью искоренено. Каждый советский гражданин может приобрести любой товар, на который он заработал своим трудом. Да, бывает, что нужно немного подождать, пока те или иные товары будут оприходованы и вынесены в торговый зал. Ничего зазорного в таком ожидании нет. Но Завьялова, по-видимому, не только весьма занятой человек, но и забегающий немного вперед, я имею в виду, что она, по ее восприятию, уже живет в коммунизме, который мы с вами еще только строим. Как иначе объяснить тот факт, что она не удосужилась заплатить за продукты, которые вынесла ей Величко?

По рядам прокатился осуждающий ропот.

– Позор! – сурово отчеканил парторг.

Катя вскочила и, давясь слезами, с отчаянием воскликнула:

– Ну зачем вы так говорите? Зоя Евгеньевна принесла деньги, у нее просто с собой не было, но она сходила домой и принесла без сдачи, всё по чеку отдала!

– Прекратите истерику, Величко! – рявкнула женщина с прической.

– Значит, Екатерина Ивановна, вы подтверждаете, что передали Завьяловой сумку с дефицитными продуктами? – спросил мужчина, которого я определила как парторга.

– Прошу прощения, Владлен Аркадьевич. Товарищ Лучко только что говорила о том, что в нашей стране понятие дефицита отсутствует, – вкрадчиво произнес Дедов.

– Да, конечно. Я имел в виду… В общем, ответьте на вопрос, Величко.

– На какой? – всхлипнула Катя.

– Который вам был задан! Вы передали Завьяловой сумку с продуктами?

– Да, но она меня об этом не просила.

– То есть как – не просила? – удивилась женщина с прической. – Хотите сказать, вы сами, по своей инициативе…

– Марья Прохоровна, не сбивайте Величко с толку, – перебила Яна. – Она здесь в качестве свидетеля, а не в качестве обвиняемой. Разумеется, Завьялова попросила обеспечить ее продуктами, иначе зачем продавщице, которая занята в торговом зале, ни с того ни с сего набивать сумку дефиц… то есть, я хотела сказать, продуктами и выносить их с черного хода?

– Однако насчет последующей передачи денег… – вмешался Владлен Аркадьевич. – Мы не можем однозначно утверждать, что оплаты не было. Тем более был пробит чек… Тут только слово Величко против слова Завьяловой. Давайте послушаем, что на это скажет виновница собрания.

Я не сразу поняла, что он имеет в виду меня. Все то время, пока попеременно говорили то Яна, то Катя, то члены президиума, я стояла за трибуной словно сторонний наблюдатель, ощущая совершенную непричастность к происходящему. Мне казалось, я смотрю спектакль, только почему-то не в зрительном зале, а на сцене.

– Так мы ждем, Завьялова.

– Я не понимаю, что вы хотите услышать.

– Передали ли вы Величко деньги за продукты, которые…

– Подождите, товарищи! – вмешался Дедов. – Дело не в деньгах, а в том, что имело место злоупотребление служебным положением. Факт передачи сумки зафиксирован свидетелем, которого мы, по понятной причине, не стали сюда вызывать. Этот факт прямо указывает на то, что Завьялова нарушила одно из основных положений Устава ВЛКСМ, а именно – запрет на нечестность и стяжательство. Нечестность в отношении своих односельчан, которым нельзя пройти за прилавок, чтобы получить колбасу вне очереди, а ей почему-то можно. Стяжательство есть синоним накопительства, привычка к приобретательству, зачастую в обход тех, кто заслужил материальные блага не меньше, а может быть, даже больше, чем сам стяжатель. Ну и наконец, моральная нечистоплотность, которая однозначно имела место. Этого более чем достаточно, чтобы исключить Завьялову из рядов ВЛКСМ и закрыть для нее возможность вступления в партию.

Я не верила ушам. Дедов просто не мог сказать такого в мой адрес. Это была бы слишком очевидная месть, на которую даже он, при всей своей «моральной нечистоплотности», вряд ли был способен. И тем не менее это происходило наяву, причем никто даже не пытался оспорить слова секретаря райкома.

Реальность превосходила все ожидания: меня разбирали на комсомольском собрании как злостную нарушительницу и собирались исключить из ВЛКСМ.

Сам по себе этот факт не имел большого значения, однако последствия могли отразиться на моей карьере не лучшим образом. Исключение из комсомола – событие чрезвычайное. Это даст пищу для новых сплетен в стационаре и общежитии. Коллеги из числа партийных подвергнут меня остракизму; не поможет даже заступничество Фаины Кузьминичны (которая, сама будучи членом партии, еще не факт что за меня вступится). А тут еще история с Головко, который при других обстоятельствах мог бы мне помочь, но теперь рассчитывать на это не приходилось.

В конце концов мне придется снова паковать чемоданы, но шлейф «преступницы» потянется за мной, куда бы я ни уехала, ведь при поступлении на новое место на меня прежде всего запросят характеристику с предыдущего местожительства.

И я решила бороться.

– Товарищи, можно сказать? – спросила я, постаравшись придать голосу твердости.

– Мы вас слушаем, Завьялова.

– Мой проступок несоизмеримо менее тяжкий, чем вы пытаетесь доказать. Я признаю, что воспользовалась помощью Величко, но мое служебное положение тут ни при чем. Она приходила на амбулаторный прием всего один раз, я назначила лечение и после этого не наблюдала ее в качестве пациентки. В магазин я пришла за печеньем, поэтому при себе имела мало денег. Так случилось, что Величко… – Я подняла глаза на Катю, которая сделала отчаянно-умоляющее выражение лица, и я, внезапно осознав, что она не виновата, поспешно перефразировала: —…что в этот день была ее смена, а я вспомнила, что скоро Новый год и надо бы пополнить холодильник. В отдел стояла большая очередь, а мне нужно было вернуться в библиотеку, где я оставила пособия для работы над диссертацией, вот я и попросила Величко в виде исключения обслужить меня вне очереди… В той сумке не было никаких дефицитов, только то, что лежало на витринах. Я сходила домой за деньгами и отдала их по чеку. Неужели вы всерьез считаете, что за это меня нужно исключить из комсомола?

На некоторое время в зале повисла тишина, а потом комсомольские активисты начали энергично перешептываться. В президиуме тоже обозначилось волнение. Марья Прохоровна, склонившись к соседу, который за все время заседания не произнес ни слова, что-то шептала ему на ухо, а тот качал головой и хмурился. Яна Лучко растерянно переглядывалась с Дедовым. Никто не решался взять слово, пока, наконец, с места не поднялся Владлен Аркадьевич. Он прочистил горло и произнес:

– Вопрос неоднозначный, товарищи. Понятно, что Завьялова пытается выгородить и себя, и Величко. Безусловно, она должна была встать в общую очередь, а если ее ждала работа над диссертацией – не разгуливать по магазинам, а заниматься делом. Но тут уж, как говорится, моральный выбор каждого. Однако, если продукты и в самом деле были те же самые, какие может свободно приобрести любой житель поселка…

– Да знаем мы, какие в том магазине продукты! – выкрикнул парень из зала. – Маргарин, тушенка да сухое молоко…

На него сердито зашикали.

– Как бы там ни было, – сурово продолжил парторг, – если деньги были уплачены, говорить о том, что Завьялова использует свое служебное положение в личных целях, нецелесообразно, к тому же если, как она утверждает, Величко не является ее постоянной пациенткой, что можно проверить по медкарте, сделав запрос в регистратуру амбулатории.

– И что вы предлагаете, Владлен Аркадьевич? – сухо спросил Дедов.

– Я предлагаю не торопиться. Во-первых, необходимо проверить все факты…

– При всем уважении, товарищ Онопко, мы не станем этого делать. Нам вполне достаточно информации, полученной от свидетеля, которому у нас нет оснований не доверять, а также поведения самой Завьяловой, которая с момента приезда в Таёжный не зарекомендовала себя как добросовестная комсомолка, и ее моральный облик оставляет желать лучшего.

– Ставлю вопрос на открытое голосование, – громким и четким голосом произнесла Яна. – Товарищи, кто за то, чтобы вынести Завьяловой комсомольское порицание?

Все, кроме Кати, подняли руки.

– Единогласно, – констатировала Лучко. – Кто за то, чтобы исключить Завьялову из ВЛКСМ?

Я была готова к тому, что руки вновь дружно вскинутся вверх. Однако на этот раз их оказалось гораздо меньше. Среди активистов проголосовали только трое. В президиуме – все, за исключением парторга.

– Кто против?

В первом ряду поднялось девять рук.

– Кто воздержался?

– Я воздержался, – ответил Онопко. – Я все же хотел бы проверить факты…

– Вы, безусловно, сможете это сделать, Владлен Аркадьевич, – заверил Дедов. – Таким образом, Завьяловой выносится порицание с занесением в личное дело. Она остается в комсомоле – к счастью, ненадолго, поскольку уже в апреле будет исключена по возрасту. С Величко будет разбираться ее начальство. Мы направим в продмаг, где она работает, соответствующую бумагу. На этом собрание объявляю законченным. Всем спасибо, товарищи!

Задвигались стулья в президиуме, захлопали сиденья кресел. Участники собрания потянулись к выходу, переговариваясь и дискутируя; Катя вышла – точнее, выбежала – самая первая. Я оставалась на своем месте до тех пор, пока не вышли Дедов с Лучко; на меня они ни разу не взглянули, словно, достигнув цели, потеряли ко мне интерес.

Когда за ними закрылась дверь, я спустилась с возвышения, пересекла зал, постояла немного у двери, а потом осторожно ее приоткрыла. Вестибюль был пуст. Я забрала из гардероба пальто и шапку, оделась и вышла на улицу.

Там меня поджидала Катя.

Она бросилась ко мне, схватила за руку и, плача, воскликнула:

– Зоя Евгеньевна, это не я! Честное слово, вы не думайте…

– Я и не думаю, – мягко сказала я, высвободив руку. – Зачем вам это делать? Ведь вы и себя бы подставили. Если узнает руководство магазина…

– Уже знает. Но меня не уволят, только выговор показательный вынесут. Наша заведующая сама так часто делает, да все делают, чего уж там… Только я понять не могу, кто мог на вас донести. Вас ведь никто не видел. Кроме той женщины, которая Фаину ждала в подсобке, она, кажется, тоже в стационаре работает?

Нана. Как я сразу не догадалась? Да, теперь все встало на свои места. Я даже испытала облегчение. Мне было бы гораздо тяжелее узнать, что это был кто-то, кому я доверяла и от кого не могла ожидать подобной низости.

– Идите домой, Катя, и, пожалуйста, не переживайте. Ничего страшного не произошло.

– Но как же, это ужасное собрание, и еще… как его… порицание. Я в комсомоле не состояла, но представляю, каково вам сейчас.

– Ничего страшного, – повторила я, развернулась и быстро зашагала к стационару.

Изнутри жгла обида, но вместе с тем я испытывала странное спокойствие. Теперь, когда все точки над i были расставлены, я наконец избавилась от иллюзий и поняла, что, куда бы я ни уехала, меня всегда будут преследовать интриги, зависть и подлость. На двух хороших людей непременно найдется один плохой. С этим ничего нельзя поделать, оставалось смириться и, как посоветовала главврач, постоянно быть начеку.

Вернувшись в стационар, я рассказала Фаине Кузьминичне о собрании, ни словом не обмолвившись о Нане. Фаина Кузьминична посоветовала не принимать решение комсомольского актива близко к сердцу и попросила меня во избежание новых неприятностей покупать продукты на общих основаниях. Я заверила ее, что извлекла урок, и пошла работать.

Вечером, проходя по коридору второго этажа, я столкнулась с Наной. Увидев меня, она на мгновение застыла, а потом, отвернувшись, быстро прошла мимо и скрылась в своей комнате.

Нана не могла не знать о сегодняшнем собрании и, очевидно, ожидала, что я накинусь на нее с упреками. Но я решила ничего ей не говорить. Не из-за отсутствия доказательств, а потому, что мне было неприятно даже просто заговорить с ней. С этого дня она перестала для меня существовать.

Единственная, кому я решила рассказать правду, была Нина. Я зашла к ней после ужина и сказала, что хочу кое-чем поделиться, но чтобы это осталось между нами.

– Неужели Рустам сделал тебе предложение?

– Разумеется, нет!

– А что тогда?

Я рассказала, как воспользовалась Катиной помощью, как меня видела Нана и как сегодня меня вызвали в райком на комсомольское собрание и вынесли порицание.

– Думаешь, это Нана на тебя настучала? – нахмурилась Нина.

– Кроме нее некому. У меня нет доказательств, но сама подумай, кто еще мог это сделать? Сама Катя? Если так, то она замечательная актриса. Да и зачем ей это нужно?

– Ох, Нанка, вот ведь подлая! Не ожидала от нее такого.

– А я ожидала.

– Но вы же помирились и нормально общались…

– Это была только видимость.

– И что ты будешь делать?

– Ничего.

– То есть как – ничего? Даже ей не выскажешь?

– Сделать это – значит доставить ей удовольствие. Нет, я сделаю вид, будто ничего не произошло. И ты ничего ей не говори, ты обещала!

– Тебе, наверное, сейчас паршиво? – помолчав, спросила Нина.

– А как ты думаешь? Завтра Новый год, а у меня совершенно нет настроения.

– Только не говори, что не пойдешь на праздничный ужин! Мы ведь уже всё организовали, скинулись на продукты, и Фаина Кузьминична отпускает нас с половины дня, чтобы мы успели всё приготовить. А потом еще елка, и ночные гулянья…

– Если честно, мне хочется забиться в темный уголок и никого не видеть. А на ужине еще и Нана будет…

– Именно поэтому ты и должна там быть, ей назло. Пусть видит, что ее подлость тебя совершенно не затронула. Будь выше этого!

– Не знаю, – повторила я. – Завтра будет видно.

– Надеюсь, ты не начнешь паковать чемоданы, чтобы уехать куда подальше?

– Нет. – Я покачала головой. – Разве что в Богучаны переведусь.

– Ждут тебя там, держи карман шире! – с облегчением рассмеялась Нина, восприняв мои слова как шутку.

Если бы она знала, как близка я была к тому, чтобы позвонить Головко и сказать, что я передумала и согласна перевестись в ЦРБ. Меня удерживало лишь то, что ему, как начальнику здравотдела, наверняка уже сообщили о моем проступке. Он, должно быть, испытал облегчение, что я отказалась от должности, иначе ему самому пришлось бы все отменить.

Радовало одно: теперь Дедов точно оставит меня в покое. Я оказалась недостойным объектом для его внимания. Формально я больше не нуждалась в дружеском участии Вахидова, но знала, что он вряд ли со мной согласится. Одну попытку освободить его от добровольно взятого на себя обязательства я уже сделала, и она оказалась неудачной.

Возможно, мне стоило с кем-то познакомиться, чтобы вступить в настоящие отношения, но я не представляла, как позволю кому-то себя хотя бы поцеловать. Матвей по-прежнему присутствовал в моей жизни, как ни хотелось мне навсегда о нем забыть. Я знала, что мы никогда не увидимся, разве что случайно, если я когда-нибудь приеду в Ленинград. Это осознание приносило одновременно и боль, и облегчение. Я должна была, наконец, его отпустить, и решила под бой курантов загадать желание: почувствовать себя в новом году по-настоящему свободной.

7

– Ты идешь наконец? – Нина просунула голову в дверь. – Внизу уже все собрались!

Я вышла из-за открытой дверцы шкафа, и она ахнула:

– Так ты еще не готова?

Я была в спортивном костюме, с растрепанными волосами. Последние полчаса я пыталась заставить себя переодеться в нарядное платье и туфли, сделать подобие прически и спуститься в столовую, где совместными женскими усилиями был организован праздничный ужин. Но за последние сутки мое настроение нисколько не улучшилось, как ни пыталась я убедить себя, что накануне ничего страшного не произошло и о моем позоре, кроме Наны и Нины, никто из общежитских не знает (вряд ли Нана рискнула распустить обо мне сплетни, ведь тогда возник бы вопрос, откуда ей известно о случившемся). Но я все равно не хотела идти. В конце концов, это был мой личный выбор – отмечать Новый год со всеми или в одиночестве.

– Я решила не ходить.

– То есть как?! Где твое чувство коллективизма?

– Ты еще скажи про комсомольскую сознательность. Ко мне это больше не относится.

– Ну ладно, кончай дурить!

Нина подошла к шкафу и принялась перебирать плечики с одеждой.

– Это, пожалуй, подойдет.

Она сняла с вешалки дымчато-серое шерстяное платье, которое я заказала в ателье в начале декабря и еще ни разу не надевала.

– Бусы к нему есть? Или брошь нарядная?

– Повесь обратно. Я не пойду.

Нина посмотрела на меня странным взглядом, вернула платье в шкаф и молча вышла.

С моей стороны это и правда было некрасиво, мы ведь договорились провести праздник вместе. Нина, конечно, могла присоединиться к Оле с Наной, но это меня не оправдывало.

Я вынула платье из шкафа, подошла к зеркалу, висевшему над раковиной, и приложила к себе. У меня всё руки не доходили купить зеркало в полный рост, отражение показывало меня только по пояс. Но я и так знала, что платье мне идет. Я сшила его специально к Новому году и туфли подходящие купила: серые бархатные лодочки на низком каблуке.

С первого этажа доносились звуки музыки, смех и голоса. В дверь постучали. Кинув платье на кровать, словно оно могло выдать мои колебания, я сказала:

– Войдите!

И не удивилась, увидев Рустама.

Сегодня на нем был не восточный халат, в котором он обычно появлялся на общежитских праздниках, а темный костюм с голубой рубашкой и синим галстуком. Такой стиль шел ему куда больше, чем узбекская одежда, которая, хотя и выигрывала за счет ярких цветов и необычного фасона, напоминала скорее о пережитках прошлого, чем о следовании традициям.

– Если вы пришли меня уговаривать – напрасная затея.

– И однако выходное платье вы приготовили.

– Я не приготовила, это просто… в общем, не важно! – сердито сказала я.

– Зоя, что случилось? – Рустам подошел ближе и заглянул мне в глаза.

Я уловила аромат одеколона «Миф», который в наших краях достать было невозможно, поскольку производился он в Риге; в лучшем случае за ним нужно было ехать в Красноярск, но скорее всего одеколон прибыл из Москвы. Я отметила это машинально, пока пыталась придумать обтекаемый ответ, одновременно поминая недобрыми словами Нину, не нашедшую ничего лучше, как прибегнуть к помощи «тяжелой артиллерии».

– Ничего не случилось. – Я отступила назад, отвоевывая обратно личное пространство. – Просто нет настроения.

Внезапно меня охватило искушение облегчить душу. Я вспомнила, какое унижение мне пришлось пережить на вчерашнем собрании, и в глазах предательски защипало.

– Зоя, давайте поступим так. Вы со мной делитесь, я вас убеждаю, что все поправимо, и мы идем вниз, иначе в столовой свободных мест не останется.

Долго уговаривать меня не пришлось. Я рассказала о собрании, разумеется, умолчав о причастности Наны. Как ни пыталась держать себя в руках, голос предательски дрожал. Мне было стыдно, что Рустам узнал о том, что я пользовалась блатом.

– Но как Дедов узнал? Вряд ли он в тот момент находился в магазине.

– Нет, его там не было.

– И продавщица не могла рассказать.

– Не могла.

– Получается, вас видел кто-то из знакомых?

– Получается, так.

– И вы знаете, кто это был.

Я кивнула и почувствовала, как из глаза выкатилась слеза. В эту минуту мне больше всего хотелось, чтобы Вахидов ушел, и в то же время какая-то часть меня надеялась, что он останется.

Внезапно он притянул меня к себе. Я уткнулась ему в грудь и на несколько мгновений замерла, наслаждаясь ощущением защищенности и покоя. Но в следующий момент отпрянула и смущенно пробормотала:

– Рустам, не нужно было…

– Именно это и было нужно. Вам ведь стало легче?

– Да, но не настолько, чтобы…

– Зоя, подождите, дослушайте. Если тот, кто сообщил о вас Дедову, находится в столовой, вы просто обязаны туда пойти, иначе этот человек решит, что добился своего, одержал над вами верх. Да, будет нелегко сохранять непринужденный вид, но лучше приложить усилия, чем расписаться в своей беззащитности. Самое трудное – это начать, а потом вы выпьете шампанского и станет легче. Я буду рядом.

Рустам смотрел на меня спокойным взглядом, и его спокойствие странным образом передалось мне. В самом деле, пусть Нана видит, что ее донос совершенно на мне не отразился.

– Ну хорошо. Пойду. Только переоденусь.

– Я подожду в вестибюле.

Надев платье и туфли, я попрыскалась французской туалетной водой, которую расходовала очень бережно, слегка подкрасилась и распустила волосы, позволив им свободно лежать на спине.

Спускаясь по лестнице под песню «Звенит январская вьюга», доносившуюся из красного уголка, я испытывала одновременно неприятное волнение и осторожную радость, что мне не придется встречать Новый год в одиночестве. Услышав мои шаги, Рустам, стоящий у подножия лестницы, поднял голову, и на его лице промелькнуло странное выражение, словно он впервые меня увидел. Впрочем, это длилось всего мгновение, а потом он улыбнулся и сказал:

– Зоя, боюсь, мой комплимент прозвучит дежурно, но вы прекрасно выглядите!

Когда мы вошли в столовую, все головы, как по команде, повернулись к нам. Наверняка мы с Рустамом смотрелись эффектно. На несколько секунд повисла тишина, а потом Савелий Прилучко, сидевший ближе всех к двери, вскочил и стал руководить теми, кто сидел на одной с ним скамейке, прося их подвинуться, чтобы освободить немного места. Одновременно на другом конце стола поднялась Нина и стала делать мне пассы руками, зовя к себе. Но рядом с ней ожидаемо сидели Оля и Нана, поэтому я улыбнулась и, кивнув на Прилучко, пожала плечами: «Извини, я уж как-нибудь тут».

В столовой собрались почти все жильцы (за исключением тех, кто дежурил в стационаре). Пришли Игнат и Рита Денисовы, недавно перебравшиеся в собственную квартиру и решившие отметить праздник с коллегами. Мартынюк сидел напротив Прилучко, с видом таким мрачным, словно это было не новогоднее застолье, а поминки. Иногда он останавливал на мне хмурый взгляд, и я поспешно отворачивалась.

По радиоприемнику заиграла песня «Пять минут» – условный знак, что до Нового года осталось совсем немного. Вскоре забили куранты. Все поднялись, чокнулись и выпили до дна. Я загадала желание, а потом, пользуясь тем, что куранты продолжают бить, – еще одно.

Вокруг звучали тосты, шутки, просьбы передать бутерброд или блюдо с салатом. Соседи слева и справа – Савелий и Рустам – по очереди подкладывали мне на тарелку разные вкусности, так что я в конце концов воспротивилась и сказала, что могу сама о себе позаботиться.

Во втором часу ночи решили сделать перерыв и выйти на свежий воздух. Из-за того, что в столовой не было окон и собралось много людей, которые к тому же пили алкоголь, в комнате было нечем дышать. От духоты, музыки и громких голосов у меня разболелась голова. Поэтому, когда кто-то из ребят предложил проверить, как поживает наряженная елка, предложение было встречено с энтузиазмом.

Я в числе первых выскочила из столовой и побежала наверх одеваться. Мне не хотелось сталкиваться с Наной в коридоре, я боялась, что она непременно скажет какую-нибудь гадость, я не удержусь от ответного выпада и праздник будет испорчен. Я понимала, что не смогу бегать от Наны всю оставшуюся жизнь, но сегодня твердо решила оградить себя от неприятных моментов.

После короткой оттепели снегу успело нападать достаточно, чтобы можно было поваляться в сугробах и поиграть в снежки. Вдоль тротуаров горели фонари, по улицам гуляли шумные компании с бенгальскими огнями и хлопушками. Мы с Ниной, оказавшись во дворе почти одновременно, обнялись, расцеловались и пожелали друг другу счастья. Не успели мы подойти к наряженной елке, нас подхватил хоровод из пальто, шапок и смеющихся лиц и закружил вокруг елки.

Я бежала, вцепившись в чьи-то руки и бездумно смеясь в опрокинутое над нами черное, усыпанное колючими звездами небо. Новый жилец общежития, долгожданный пульмонолог Ян Арканский, был с фотоаппаратом «Смена». Мы стали позировать на фоне елки, а потом, помня о просьбе отца, я попросила Яна сфотографировать меня отдельно, что и было сделано.

Я так и не поняла, кто высказал идею поздравить Фаину Кузьминичну, отмечавшую Новый год дома, но ее тут же подхватили. Кроме меня, во флигеле никто раньше не был, но в новогоднюю ночь рамки условностей значительно сдвинулись, чему в немалой степени способствовало шампанское. Перед тем как идти к Фаине Кузьминичне, мы вернулись в столовую, чтобы взять в качестве угощения пирожки, ватрушки и бутерброды. Нина прихватила початую бутылку шампанского, хотя я пыталась ее убедить, что Фаина Кузьминична пьет только крепкие напитки.

Поначалу толпа составляла человек двенадцать, но по дороге половина энтузиастов отсеялась, остались только самые смелые: Нина, Светлана Юрьевна, медсестры Алла и Таня, Вахидов и изрядно пьяный Мартынюк, компания которого меня отнюдь не радовала, но я не осмелилась попросить его не ходить, к тому же эта просьба вряд ли возымела бы действие.

Рустам пытался меня отговорить, утверждая, что это плохая затея, что уже почти три часа ночи и главврач наверняка спит, а Глафира Петровна, недавно выписанная из стационара, – тем более. При других обстоятельствах я бы с ним согласилась, но не после трех бокалов шампанского. К тому же, когда в просвете между деревьями показался флигель, стало понятно, что Фаина Кузьминична не спит: в окнах гостиной горел свет.

Я поднялась на крыльцо и толкнула дверь, но она, против обыкновения, оказалась заперта. Остальные, стоя на некотором отдалении, молча ждали.

Я постучала, подождала и постучала снова, с тем же эффектом.

– Пойдемте обратно! – предложила Алла. – Неудобно…

Спустившись с крыльца, я прошла вдоль фасада, остановилась под окном гостиной и несколько раз быстро стукнула по стеклу. Отодвинулась занавеска, мелькнуло удивленное лицо Фаины Кузьминичны, она махнула рукой в сторону двери, и занавеска вернулась на место.

Я как раз успела подняться на крыльцо, когда лязгнул засов и дверь открылась. Фаина Кузьминична, кутаясь в вязаную шаль, тревожно вглядывалась в мое лицо и в смущенные лица маячивших сзади коллег.

– Зоя Евгеньевна, что случилось?

– Ничего. Мы просто… – Я обернулась на коллег, ища поддержки.

– Несчастный случай? ЧП в стационаре? Звонков не было, наверно, телефон неисправен или на линии обрыв…

– Да нет же, всё хорошо! Мы пришли, чтобы поздравить вас с Новым годом.

– С Новым годом, товарищ главврач! – нестройно подхватили остальные.

– Вот. – Нина вышла вперед и протянула Фаине Кузьминичне сумку. – Угощайтесь. Тут пироги, и жареная курица, и… забыла, что еще, но все очень-очень вкусно! Мы сами готовили.

– Спасибо… – Главврач растерянно взяла сумку. – Право, это лишнее.

– Ничего и не лишнее.

– Спасибо, – повторила Фаина Кузьминична и смущенно кашлянула. – Вы извините, что не приглашаю вас в дом, но Глафире Петровне нужен покой, и я уже собиралась…

– Конечно! Мы уже уходим. Извините, что побеспокоили.

– Нет-нет, ничего страшного… То есть, я хотела сказать, спасибо за поздравление и угощение. Вам тоже счастливого Нового года. – Фаина Кузьминична закрыла дверь.

– Черт, неловко вышло, – пробормотал Мартынюк, пнув ногой сугроб.

– Как бы она на нас не разозлилась, – испуганно добавила Таня.

– Если бы с нами Зои не было, может, и разозлилась бы, – возразила Нина, – а так всё в порядке. Зойка, она ведь не рассердилась, правда?

– Вроде нет. – Я спустилась с крыльца и посмотрела на окна гостиной, по-прежнему освещенные. – Наоборот, мы правильно сделали. Мы ведь и не ждали, что Фаина Кузьминична пригласит нас в дом. Глафира Петровна плохо себя чувствует. А так они поедят вкусностей, если не сейчас, то утром.

Мы двинулись обратно по той же тропинке, только теперь впереди шел Рустам, за ним – Нина, потом Алла и Таня, следом – Светлана Юрьевна. Я шла предпоследней, замыкал шествие Мартынюк. Пропустить его вперед не получалось – по обе стороны от тропинки высились сугробы. Оставалось прибавить шаг, чтобы поскорее выйти на более широкий участок, где мы смогли бы разойтись.

Я так спешила, что споткнулась и завалилась в сугроб. Мартынюк подхватил меня, поставил на ноги и отряхнул от снега.

– Вы в порядке, Зоя Евгеньевна?

– Да, спасибо.

Я попыталась протиснуться мимо него, но он удержал меня за руку.

– Подождите. Я давно хочу вам сказать…

– Не надо. Лучше догоним остальных.

– Нет, я скажу.

– Игорь Михайлович, вы пьяны и завтра будете жалеть о своем поведении.

– Да, я пьян, но это к лучшему. Я люблю вас, Зоя. Я больше не могу держать это в себе.

Я до последнего надеялась, что это просто розыгрыш, что сейчас Мартынюк рассмеется и даст мне пройти. Но секунды шли, а он по-прежнему преграждал мне путь и смотрел так, словно я была виновата во всех его бедах.

– Зоя, будьте моей женой!

Внезапно я уловила движение за его спиной и, посмотрев туда, увидела Рустама, который решил вернуться, обнаружив, что я куда-то пропала. Услышав слова Мартынюка (в морозном воздухе звуки разносятся отлично), Вахидов замер и устремил на меня пристальный взгляд. Оба они с одинаковым нетерпением ждали, что я отвечу. Но я молчала, опустив глаза.

Когда я вновь посмотрела на то место, где стоял Вахидов, его там уже не было.

8

Я еще из коридора услышала, как в кабинете звонит телефон. Звонок оборвался и тут же возобновился. Отперев дверь, я подошла к столу и сняла трубку.

– Зоя Евгеньевна, это доктор Тимофеева.

– Добрый день, Дарья Геннадьевна.

– Да, добрый. Простите, сразу не поздоровалась, тут просто голова кру'гом…

– Что случилось?

– Нужна ваша консультация. Сможете подойти, когда освободитесь?

Прием начинался через десять минут. Очередь в коридоре была пока небольшая, но я знала, что ближе к вечеру, когда пациенты начнут отпрашиваться с работы для визита к врачу, народу сильно прибавится. А по окончании приема мне нужно было вернуться в инфекционный бокс, чтобы посмотреть в динамике пациента с подозрением на менингит.

– Дарья Геннадьевна, можем перенести на завтра?

– Нет-нет. Я должна сегодня же отправить отчет в облздрав. Ребенок накануне поступил из приемника, а у них с отчетностью по таким детям все строго. Предварительный диагноз: наследственное поражение нервной системы. Это ведь, кажется, по профилю вашей диссертации?

– Буду через пятнадцать минут.

Я жила в Таёжном почти восемь месяцев, но еще ни разу не была в школе-интернате и теперь подходила к зданию, стоящему на углу Строителей и Кирова, со смешанными чувствами. С одной стороны, я не могла избавиться от нездорового любопытства, с другой – заранее страшилась того, что увижу. Интернатские дети представлялись мне не только больными, но и бесправными, несчастными. Такое представление сложилось из-за того, что в бытность мою школьницей о детских домах шла дурная слава. Попасть в детдом считалось позорным и необратимым, а в коррекционный интернат, которым пугали двоечников и хулиганов, – тем более.

Погода для первой декады марта стояла отличная. Накануне началась оттепель; вдоль тротуаров бежали ручейки. Ярко светило солнце, напоминая о скором наступлении долгожданного лета. Я истосковалась по теплу, солнцу, но больше всего – по фруктам и овощам, которые не завозились в продмаг с октября. Чтобы пополнять запасы витамина С, я всю зиму налегала на квашеную капусту и варила клюквенные морсы из замороженных ягод, но мне, как и большинству жителей поселка, хотелось большего разнообразия в рационе.

Интернат размещался в одноэтажном здании, выстроенном буквой «П» и выкрашенном в голубой цвет. Широкие окна основного корпуса выходили на улицу Кирова. В просторном дворе, обнесенном невысоким деревянным забором, росли сосны, под которыми еще лежали сугробы.

Первое, что меня удивило, когда я вошла в калитку и направилась к центральному входу, – тишина. Мне представлялось, что в доме, где проживает около двухсот детей и подростков, должно быть шумно и многоголосно. Потом я поняла, что сейчас время школьных занятий и дети находятся в классах.

Дежурная подсказала, где я могу найти Тимофееву. Широкий коридор, выложенный плиткой, привел меня к двойным дверям с табличкой «Лечебный блок» – за которыми продолжился. По обе стороны тянулись двери в палаты и кабинеты. Немного пахло хлоркой, но это было единственное, что напоминало о больнице. На стенах висели детские рисунки, в рекреации кто-то организовал оранжерею.

Кабинет невропатолога находился в конце коридора. Я постучала и, услышав разрешение, вошла. Дарья Геннадьевна поднялась из-за стола.

– Спасибо, что так быстро пришли. Вот медицинская карта девочки. Присаживайтесь.

Я села, раскрыла картонную папку-скоросшиватель и прочла на титульном листе:

«Снежана Коваленко, дата рождения: 15.08.1974 г. Место рождения: пос. Артюгино Богучанского района.

Мать: Зинаида Коваленко, 1946 г. р. Лишена родительских прав в ноябре 1981 г. (причина: хронический алкоголизм, неисполнение материнских обязанностей).

Отец: прочерк (неизвестен).

После изъятия от матери девочка содержалась в детском приемнике п. Богучаны с 20.11.1981 по 15.02.1982. Решением медкомиссии помещена на обследование в детскую областную больницу № 3, где находилась в период с 15.02 по 26.02 с. г.

С неуточненным диагнозом «наследственное поражение нервной системы – мышечная дистрофия Эмери-Дрейфуса» и «умеренная умственная отсталость» возвращена в приемник, где вплоть до 09.03 с. г. находилась в ожидании перевода в коррекционную школу-интернат п. Таёжный Богучанского района.

Девочка поступила в вышеозначенную школу 09.03.1982 г.».

Далее следовали бланки обследований и протокол комиссии.

– Где сейчас Снежана?

– В изоляторе.

– Она больна?

– Нет. Таковы правила для вновь поступивших. Нужно убедиться, что девочка здорова, прежде чем она начнет контактировать с другими детьми.

Я внимательно прочла выписку из больницы и подняла на коллегу удивленный взгляд.

– Не понимаю, на каком основании был поставлен диагноз «наследственная мышечная дистрофия». Тут нет даже заключения ортопеда. Я не говорю о специалисте-генетике, который вряд ли когда-нибудь появится в Богучанах. Кардиолог отмечает, что сердечная недостаточность, характерная для данного заболевания, не выявлена. Неужели у девочки настолько выраженные симптомы, что диагноз поставили на основании исключительно внешних проявлений? Учитывая, что ей всего семь лет, это маловероятно. Такие симптомы проявляются в возрасте ближе к подростковому.

– Диагноз неуточненный, об этом написано в сопроводительных документах. Я поэтому вас и позвала. Нужно разобраться. – Тимофеева поднялась. – Я приведу Снежану, чтобы вы…

– Подождите. Сначала проговорим некоторые моменты, которые лучше не обсуждать при ребенке. Что известно о родителях Снежаны?

– Об отце – ничего. Вероятно, мать родила ее от сожителя. Коваленко-старшая воспитывалась в детдоме, работала маляром, проживала в коммунальной квартире. По свидетельству соседей, дочерью почти не занималась, определила ее с годовалого возраста в ясли на пятидневку, регулярно пила, меняла мужчин.

К Коваленко несколько раз приходили из органов опеки, но ей как-то удавалось выкручиваться, все-таки ребенка она не била и худо-бедно кормила. Когда Снежане исполнилось шесть лет, Коваленко-старшая попала в больницу с сердечной недостаточностью, запущенным сколиозом и поражением дельтовидных и лопаточных мышц. Ей поставили диагноз «мышечная дистрофия». Выписавшись из больницы, она продолжила работать, но не полный день и с ограничениями по здоровью.

С деньгами, видимо, стало совсем плохо. Сердобольные соседи подкармливали Снежану и оставляли у себя ночевать, когда Коваленко уходила в очередной запой или приводила сожителя. Через год девочка пошла в школу. Ну как пошла – мать отвела ее на первое сентября и больше уже не водила. Жили они на краю поселка, до школы – больше километра пешком. Снежана ходила в школу сама. По словам учительницы, на уроках девочка была невнимательной, на вопросы не отвечала, навыками чтения и устного счета не овладевала, со сверстниками не общалась, на переменках не играла – забивалась в угол и сидела там, пока ее не звали в класс. На школьном медосмотре врач выявил косолапость, незначительное запрокидывание головы, скованность в мышцах. Информация была отправлена в поликлинику по месту жительства Снежаны, с последующим вызовом ее к невропатологу, но Коваленко дочь так и не привела. В начале октября начались заморозки, и Снежана перестала ходить в школу: у нее не было теплой одежды и обуви. Школа забила тревогу. Из опеки пришли с проверкой. Было вынесено решение об изымании ребенка и лишении Коваленко родительских прав. По постановлению суда Снежана оказалась в приемнике, потом в больнице, и вот теперь – у нас.

– Девочка провела в приемнике почти два месяца, прежде чем ее отправили на обследование. Им понадобилось столько времени, чтобы убедиться, что у нее проблемы со здоровьем и психикой?

– Вопрос не ко мне. Но вообще, Зоя Евгеньевна, вы же знаете, как порой работает наша система. И хотелось бы побыстрее, да невозможно.

Я помолчала, мысленно систематизируя полученную информацию и формулируя выводы.

– Что могу сказать, не видя ребенка… Во-первых, относительно Коваленко-старшей. То, что вы перечислили – проблемы с сердцем, поражение мышц верхних конечностей, – могло быть вызвано алкоголизмом. Болезнь так и называется: алкогольная миопатия. Учитывая, что симптомы, характерные исключительно для мышечной дистрофии, не были выявлены, я склоняюсь именно к этому варианту. Проблемы с дельтовидными мышцами, как и сколиоз, могли возникнуть у Коваленко из-за специфики ее работы. Она провела много лет, стоя на стремянке, вытянув одну руку вверх и задрав голову, что привело к деформации позвоночника. Скудное питание, регулярные возлияния и игнорирование проблем со здоровьем способствовали развитию заболевания. Но даже если у Коваленко истинная мышечная дистрофия, не факт, что она передалась ребенку. Шансы, что у матери, страдающей дистрофией Эмери-Дрейфуса или являющейся его носительницей, родится больной ребенок – пятьдесят на пятьдесят. Чтобы поставить точный диагноз, необходимо генетическое обследование, которое можно провести только в крупном городе, например в Красноярске или Норильске. Это касаемо основного диагноза. Насчет умственной отсталости сказать ничего не могу, нужно осмотреть ребенка, провести тесты, но я не психиатр и могу опираться скорее на свои ощущения, чем на клинический опыт.

– Психиатр есть в нашем штате. Вчера при первичном осмотре он выявил небольшие отклонения, но вы правы, для постановки диагноза нужны тесты, которые будут проведены в ближайшее время. Вы здесь для того, чтобы подтвердить или опровергнуть диагноз «мышечная дистрофия». Я все-таки приведу Снежану.

Вскоре Тимофеева вернулась, ведя за руку худенькую девочку, выглядящую явно младше своих семи лет. Она слегка запрокидывала голову, что придавало ей странный заносчивый вид, диссонирующий со всей ее нескладной, жалкой фигуркой.

У меня перехватило дыхание – не столько от жалости, сколько от изумления.

Девочка была как две капли воды похожа на меня семилетнюю, с той лишь разницей, что в этом возрасте я была более упитанным и ухоженным ребенком. Русоволосая, с широко расставленными голубыми глазами, с таким же овалом лица и формой ушных раковин, она словно сошла с моей фотографии двадцатилетней давности.

Девочка сфокусировала на мне взгляд, высвободила ладошку из руки невропатолога и пошла ко мне, выворачивая шею.

– Мама? – тихим, каким-то надтреснутым голосом произнесла она, остановившись в шаге от меня, словно наткнулась на невидимую преграду.

Пока я лихорадочно соображала, что ответить, девочка нахмурила светлые, едва заметные брови и покачала головой:

– Нет, ты не мама. Тогда почему ты – как она?

– Она впервые со вчерашнего дня заговорила, – удивленно сказала Тимофеева. – Как мы только ни пытались…

– Нет, малышка, я не твоя мама.

Я присела перед девочкой на корточки, улыбнулась и взяла ее холодные ручонки в свои.

– Наверное, я просто на нее похожа. Дарья Геннадьевна, в личном деле Снежаны есть фотография Коваленко-старшей?

– Должна быть, – невропатолог пошла к столу, на котором лежала папка-скоросшиватель. – А зачем она вам?

– Вы ничего не замечаете?

Я повернулась таким образом, чтобы мое лицо оказалось вровень с лицом девочки.

– Силы небесные! – охнула Тимофеева.

– Удивительно, да?

– Не то слово! Я впервые такое сходство у не родственников вижу.

Она быстро пролистала папку, нашла фотографию и передала мне.

Зинаида Коваленко была определенно похожа на меня (если не принимать в расчет болезненную одутловатость помятого лица, сальные волосы и озлобление во взгляде, которое не могла скрыть нарочитая отстраненность, какую люди принимают на официальных фотографиях). На мгновение мне стало жутко, словно я увидела себя такой, какой могла бы быть, если бы волею судьбы оказалась в схожих обстоятельствах.

Я вернула фотографию коллеге.

– Снежана даже больше на вас похожа, чем на нее, – сказала Тимофеева, изумленно качая головой. – Вы уверены, что… ну, в общем… что вы не родственницы?

– Уверена. Я сюда с другого конца страны приехала. Снежана, ты не против, если я тебя осмотрю?

Девочка покачала головой, не сводя с меня пристального взгляда.

Я сняла с нее платье и внимательно осмотрела с ног до головы. Снежана покорно позволяла поворачивать себя в разные стороны, явно привыкнув к осмотрам, которым ее подвергали весь последний месяц. Без платья она выглядела совсем худой, с ручками-палочками и такими же ногами, с проступающими через кожу ребрами и позвоночником, который, кстати, не был искривлен. Проверив рефлексы и мышечный тонус, я улыбнулась:

– Одевайся. Тебе помочь?

Девочка помотала головой и принялась натягивать платье, посапывая от напряжения.

– Ваше мнение, Зоя Евгеньевна?

– На данном этапе я склонна не согласиться с диагнозом «мышечная дистрофия».

– Но ведь налицо характерные симптомы: запрокидывание головы, опора на наружные края стоп, контрактура левого локтевого сустава…

– Косолапость встречается у каждого третьего ребенка. В данном случае она скорее всего врожденная, из-за тяжелых родов или алкоголизма матери. Запрокидывание головы происходит из-за проблем с шеей вследствие хлыстовой травмы, причем относительно недавней.

– Травмы? – озадаченно переспросила Тимофеева.

– Точно покажет рентген, но я почти уверена, что имело место механическое воздействие. У девочки постоянный дискомфорт или даже болевой синдром, поэтому она вынуждена держать голову в таком положении, при котором боль минимальна.

– А контрактура сустава? Тоже травма?

– Да. Ее могли схватить за руку, чтобы куда-то насильно отвести, и вывернуть в локте, если она сопротивлялась. Снежана, ты падала? Ударялась головой? Может, тебя кто-то ударил?

Девочка подняла на меня глаза, снова пристально изучила мое лицо, ничего не ответила и принялась рассматривать свои тапки.

– Бесполезно, она не скажет. Странно, что и те-то слова произнесла. Если девочка больше не нужна, я верну ее в изолятор.

Тимофеева взяла Снежану за руку и повела к двери, но та внезапно вырвалась, подбежала ко мне, обхватила мои колени и заскулила:

– С тобой, с тобой хочу остаться.

Я замерла, совершенно не понимая, что делать. Меня словно парализовало от беспомощности, жалости… Я смотрела на белокурую головку, доверчиво прижимавшуюся к моим ногам, и чувствовала, как в глазах закипают слезы.

Тимофеева решительно подошла к Снежане, оторвала ее от меня, подхватила на руки и понесла к выходу, не обращая внимания на вопли девочки. Она работала в интернате с момента его основания, давно привыкла к детским истерикам, упрямству и неадекватному поведению и знала, как следует поступать в таких случаях. Она не была бездушной, просто приучила себя не испытывать жалости, иначе ее ждало бы профессиональное выгорание. Умом я это понимала, но в душе осуждала подобную черствость. Снежана плакала и вырывалась, и я с трудом сдерживалась, чтобы не кинуться следом, вернуть ее и успокоить.

Дверь захлопнулась, плач затих.

Я подошла к окну и стала смотреть на постройки, раскиданные по обширной территории двора; в них размещались столярная и слесарная мастерские, пошивочный цех и ремесленные классы. Детей готовили к трудовой деятельности, чтобы, покинув интернат после девятого класса, они не становились нахлебниками у государства, а могли сами себя обеспечивать в меру физических и умственных способностей. Преподаватели и медперсонал проживали на территории интерната, в отдельном корпусе, примыкавшем к основному. Я не смогла бы тут работать – ни за какие деньги, ни за какие перспективы.

Когда Тимофеева вернулась, я намеренно не стала спрашивать, как там Снежана, чтобы не растравлять себя еще больше, а сосредоточилась на обсуждении этапов повторного обследования. Во время разговора Тимофеева как-то странно на меня посматривала. Возможно, она находилась под впечатлением от нашего со Снежаной сходства.

Мы договорились, что завтра Снежане сделают рентгенографию шеи, головы и локтевого сустава. Тимофеева сказала, что обсудит мое предположение относительно травмы с психиатром – возможно, ему удастся разговорить девочку, а если она будет по-прежнему молчать, поможет тестирование.

Попрощавшись, я направилась к выходу. Когда я взялась за ручку двери, невропатолог неожиданно сказала:

– Позвольте дать вам совет, Зоя Евгеньевна. Не позволяйте жалости руководить вашими мыслями и поступками. Вы ничем не можете помочь этим детям, Снежане в частности. Я имею в виду не медицинскую помощь по вашему профилю, а помощь иного рода. Поверьте, мы, тут работающие, делаем все возможное, чтобы…

Не дослушав, я открыла дверь и вышла из кабинета.

9

Позже в тот день я зашла на почту, чтобы проверить, нет ли писем.

Последнее письмо от Инги я получила перед Новым годом, то есть два с половиной месяца назад, и переживала, почему от нее так долго нет ответа. Все ли с ней в порядке? Не случилось ли чего-то непредвиденного, о чем она или не могла, или не хотела мне сообщить?..

Отсутствие известий от отца тревожило меня не меньше.

После того декабрьского письма, в котором он поздравлял меня с наступающим Новым годом, от него в конце января пришло всего одно, хотя я после этого написала ему дважды. Я знала, что дело не в командировке, отец в них не ездил. Обидеть его я не могла, наоборот, мои письма становились всё более душевными, искренними. Я сообщала отцу обо всех новостях, даже самых незначительных, описывала свои достижения на профессиональном поприще, рассказывала о том, что формирование агитбригады идет полным ходом и, как только с дорог, соединяющих поселки, сойдет снег, а через Ангару откроют долгожданный мост, строительство которого находилось на финальном этапе, медицинскому ликбезу будет дан официальный старт.

Когда работница почты сообщила, что для меня есть письмо, я обрадовалась: отец наконец-то ответил. Каково же было мое удивление (вкупе с облегчением), когда я увидела на конверте штемпель Улан-Батора и знакомую марку с верблюдом. Я не смогла потерпеть до дома: села на коленкоровую скамейку возле кадки с фикусом и вскрыла письмо.

Прости, Зоенька, прости!

Знаю, ты ругаешь меня за молчание, но на то были причины. Сейчас, слава богу, всё хорошо. Не буду вдаваться в подробности, но беременность может преподносить неприятные сюрпризы, когда ты меньше всего их ждешь, а помощь – поспевать не так быстро, как хотелось бы. Главное, что тебе нужно знать, – ребенка удалось сохранить. Я нахожусь в больнице в Даланзагдаде и пока не знаю, когда присоединюсь к экспедиции, которая неделю назад в очередной раз снялась с места, и присоединюсь ли вообще. Миша вынужденно обходится без жены, а моей напарнице прибавилось работы. Остается надеяться, что парни стали более бережно относиться к своей одежде, иначе Нюры на все дырки в портках просто не хватит. Со скуки я дошла до того, что изучаю монгольский по словарю, пытаюсь общаться с медперсоналом и соседками по палате, колоритными монгольскими женщинами, рожающими каждый год по ребенку. На кой ляд мне нужен этот язык, если летом мы возвращаемся в Ленинград, я не знаю, но чем-то надо занять мозг, пока я валяюсь на панцирной койке в восьмиместной палате женского отделения самой затрапезной из всех больниц на Земле. Здесь нет даже гинекологии, только крошечный смотровой кабинет и одна акушерка на всех! Однако это лучше, чем спальный мешок в палатке, да и медсестры здесь более приветливые, чем Аленький Цветочек. Они мне что-то говорят, но я не понимаю. Так смешно лопочут! Правда, я лопочу еще смешней, когда пытаюсь им отвечать. Они прыскают в рукав халата и обращаются со мной как с дитем неразумным. Кормят отвратительно, одно мясо яков чего стоит, я уже не говорю о местном чае с молоком и солью, от одного вида которого у меня начинается ужасный токсикоз. Но мне надо продержаться, без вариантов. Я не представляла, насколько сильно хочу этого ребенка. Я осознала это, лишь когда уверилась в том, что вот-вот его потеряю.

Но хватит о грустном. Не переживай за меня, я в порядке, правда! Надеюсь, у тебя тоже всё хорошо. Ответ пока не пиши, он вряд ли дойдет. Я и это-то свое письмо смогла отправить всеми правдами и неправдами. Я дам знать, как только наше сообщение вновь станет двухсторонним.

Береги себя, Зоенька! Нет ничего важнее здоровья – теперь я это точно знаю.

Остаюсь твоя подруга, Инга Сысоева.

На конверте стояла дата: 9 февраля. Оставалось надеяться, что за этот месяц с Ингой больше ничего плохого не случилось. Я восхищалась ее стойкостью после всего, что она пережила. Сдержанные фразы, которые она себе позволила, не могли меня обмануть. Будучи врачом, я понимала, что лишь счастливый случай помог Инге сохранить и ребенка, и жизнь.

Зачем она поехала в эту командировку?! И как Миша мог оказаться настолько безответственным, чтобы позволить жене забеременеть в таких условиях? Его частично извиняло то, что он наверняка места себе не находил из-за тревоги за Ингу. Пусть поволнуется, мстительно подумала я. В следующий раз будет думать, прежде чем подвергать ее жизнь опасности.

Но почему же нет писем от отца?

Я вновь подавила порыв заказать разговор с Ленинградом. Я не понимала, что за внутренний барьер мешает мне продиктовать телефонистке номер, дождаться соединения, зайти в кабинку, снять трубку и сказать: «Папа, здравствуй». Ведь это так просто. Да, просто, но я не могла. «Если письмо и через неделю не придет, позвоню», – решила я.

В общежитии готовили ужин. Привычно пахло котлетами, жареной картошкой, разогретым супом. С недавних пор мы с Ниной ужинали вскладчину: так было и удобнее, и дешевле. Один день она готовила гарнир, а я – основное блюдо, потом мы менялись. Сегодня была моя очередь варить макароны, а Нина обещала поджарить половинку цыпленка, которого она накануне достала в продмаге.

После того собрания в райкоме, когда меня едва не выгнали из комсомола, я отоваривалась исключительно на общих основаниях, как ни убеждала меня Нина, что это глупо: если соблюдать осторожность, никто не узнает. Но я предпочитала обходиться тем, что выбрасывали на прилавки. Поняв, что разубедить меня не удастся, Нина предложила этот трюк с готовкой, смысл которого я разгадала не сразу, а когда разгадала, предпочла промолчать. Таким нехитрым способом Нина подкармливала меня полезными и вкусными продуктами. Это было великодушно с ее стороны, ведь сама я могла предложить ей разве что котлеты из кулинарии, наполовину состоящие из хлеба, и тонкие, словно лист бумаги, шницели в сухарной панировке.

Одна из общежитских новостей последнего месяца заключалась в том, что Нана, к моему большому облегчению, съехала, получив комнату в коммуналке. На ее место заселилась новая рентгенолог, приятная молодая женщина, приехавшая по распределению из Улан-Удэ.

Мартынюк тоже съехал, на этот раз навсегда. Они с Людмилой поженились в начале февраля и уехали в Тулу, где жила ее мать; Нина по секрету сообщила, что Людмила была на четвертом месяце беременности. Получается, когда Мартынюк делал мне предложение в новогоднюю ночь, Людмила уже ждала ребенка, но он об этом еще не знал. Так что все оказалось к лучшему: и что я ему отказала (хотя другого варианта быть и не могло), и что они уехали. На место Мартынюка пока никого не нашли, поэтому Денисову приходилось работать за двоих.

Глафира Петровна восстановилась настолько, что могла ходить без посторонней помощи и довольно внятно говорить, но о работе ей, разумеется, пришлось забыть. На место сестры-хозяйки из Богучан прислали довольно неприятную особу, но так как я с ней не контактировала, меня это никоим образом не касалось, к тому же поселилась она не в нашем общежитии, а у родственников, проживающих в поселке.

С той памятной ночи, когда Вахидов оказался невольным свидетелем признания Мартынюка, он перестал со мной общаться, и мои попытки наладить с ним прежние отношения ни к чему не привели. Почему-то он считал меня инициатором этого объяснения, как ни пыталась я убедить его в обратном. Мне было до слез обидно, но поделать я ничего не могла и в конце концов смирилась с тем, что наша дружба закончилась так же внезапно, как началась. Мы продолжали общаться как коллеги, но вне работы Вахидов меня не замечал. Когда Нина сказала, что его видели в кафе с какой-то девушкой, я ощутила щемящую боль в груди, похожую на ревность, но, поскольку для ревности не было оснований, я решила, что во мне, как в любой женщине, взыграло собственническое чувство, которое быстро пройдет. Так в итоге и оказалось.

Я поднялась к себе, чтобы переодеться и захватить пачку макарон, и побежала на кухню, где Нина уже ждала меня с курицей.

После того как на кухне сделали ремонт, находиться здесь было так же приятно, как и в столовой. Вообще общежитие медленно, но верно менялось к лучшему. Клавдия Прокопьевна, излечившись от мигрени, стала выполнять свои обязанности с гораздо большим рвением, да и характер у нее изменился к лучшему.

– Ты где пропадала? – недовольно спросила Нина. – Я уже ножку обглодала, пока ждала.

– Прости, на почту забежала. Сейчас быстренько сварю макароны и сядем ужинать.

– Я воду закипятила, бросай в кастрюлю свои рожки.

Курица, сдобренная чесноком и зажаренная до хрустящей корочки, была неприлично хороша – такую в нашей столовой не готовили. Приходилось признать, что пользование связями имело и положительные стороны.

– Куда это ты днем с работы убегала? – спросила Нина, собирая косточки на тарелку.

– Ничего-то от тебя не скроешь…

– А есть что скрывать?

– Нет. Просто не хотела рассказывать, чтобы не расстраиваться.

– Придется рассказать. Я не отстану, ты же знаешь.

– Тимофеева попросила освидетельствовать по неврологическому профилю одну девочку.

– Ты в первый раз в интернате была?

Я кивнула.

– Тогда понятно. Про него чего только не рассказывают…

– На самом деле там нормально. То есть обстановка, и вообще… Детей, правда, я не видела, кроме этой девочки.

– Тяжелый случай?

– Скорее неоднозначный. Нужно разобраться. Думаю, диагноз не подтвердится. – Я помолчала, задумчиво обводя пальцем узор на цветастой скатерти. – Но дело не в этом.

– А в чем? Не тяни, мне еще белье гладить.

– Эта девочка, Снежана… В общем, она на меня похожа. То есть не просто похожа, а как две капли воды. Словно мы родственницы. Словно… она моя дочь.

Нина смотрела на меня, ожидая продолжения.

Я сбивчиво добавила:

– Наверно, это глупо, и зря я так реагирую, но она меня мамой назвала…

– А где ее настоящая мать?

– Лишена родительских прав. Я фотокарточку видела, действительно на меня похожа, хотя и не так сильно, как Снежана.

– Ну и что?

– Я не могу перестать о ней думать. О том, почему она в интернат попала, и как мамой меня назвала, и как плакала, когда ее Тимофеева уводила…

– Слушай, ты это брось! Серьезно, вот лучше сразу прекрати, иначе хуже будет. Знаешь, сколько таких, как ты, на эту удочку попались? Заходили по какой-то надобности в детдом, а уходили с ребеночком. А что потом с этим ребенком делать, ты не думала? Они там все дефективные, сама ведь сказала – диагноз. Здоровых матерей родительских прав не лишают! А у больных и дети такие же рождаются.

– Ты говоришь, как Бровкин.

– Кто-кто?

– Шофер наш на скорой, Бровкин. Тоже пытался мне евгенику под видом неравнодушия преподнести, когда ознакомительную экскурсию по Таёжному проводил. Ему я тогда возражать не стала, все-таки пожилой человек. А тебе, Нина, так скажу: если не хочешь, чтобы мы всерьез поссорились, такие теории лучше не выдвигай!

– А что я такого сказала? – вскинулась Нина. – В чем я не права?

– Да во всем! Ты врач, человек с высшим образованием, а рассуждаешь как крестьянка неграмотная. Если мать алкоголичка – ребенок непременно дефективный. Если лишена родительских прав – еще хуже, и не важно, за что она их лишена. Если определен в интернат – значит, можно крест ставить. Слышала бы ты себя со стороны!

– Допустим, я слегка погорячилась. Но и ты не слишком-то радужные картинки в голове рисуй. Думаешь, я статистику не знаю? Процент ущербных детей, проживающих в…

– Не называй их ущербными!

За соседними столиками на нас уже не просто с любопытством поглядывали, а внимательно слушали. Понизив голос, я твердо сказала:

– Они не ущербные, они несчастные.

– Ну давай, пожалей их всех, а потом к себе забери.

– Если каждый возьмет хотя бы по одному ребенку, детских домов не останется.

Нина закатила глаза и фыркнула:

– И чем твоя теория лучше моей? Моя хотя бы честная. А твоя… – она пожала плечами, как бы говоря: «Хочешь казаться добренькой – и больше ничего!»

– Ладно, давай на этом закончим.

– Да, а то и в самом деле поссоримся!

Я вернулась в свою комнату с неприятным осадком в душе. Разговор с Ниной обнажил всю глубину разделявшей нас нравственной пропасти. Самое неприятное, она была не одна такая. Ее точку зрения разделяли многие.

Мне не хотелось думать, что Нина, возможно, не так уж неправа в том, что касается здоровья интернатских детей. Не все они были сиротами, многие имели родителей и попали в интернат именно по состоянию здоровья. Что, однако, не давало повод относиться к ним как к людям второго сорта.

Я очень надеялась, что оба диагноза Снежаны – наследственная мышечная дистрофия и умственная неполноценность – не подтвердятся. У меня не было сомнений, что рентген выявит травму, а то и не одну. Это не означало, что девочку били; находясь без присмотра, она могла упасть, стать участницей детской драки или травмироваться иным способом. Против мышечной дистрофии говорили сразу несколько факторов, и тем не менее, учитывая диагноз, который был поставлен Коваленко-старшей, я не испытывала стопроцентной уверенности. Объективное заключение мог дать только генетик, но даже обратись я за содействием к Головко, чиновники от медицины вряд ли санкционировали бы отправку Снежаны в Красноярск или Норильск для проведения генетических тестов.

Заключение относительно умственного развития девочки должен был дать психиатр, состоящий при интернате. Штампы, перечисленные в личном деле Снежаны – замкнутость, отставание в развитии, асоциальность, – на первый взгляд ничем не подтверждались. Она первая пошла на контакт, сделала вывод, что я, хотя и похожа на ее маму, таковой не являюсь, самостоятельно оделась, проявила реакцию на внешний раздражитель (весьма эмоциональную, но, учитывая обстоятельства, в которых она оказалась, это скорее говорило о ее нормальности). Нет, что бы ни говорила Тимофеева, Снежана была нормальным ребенком, хотя и основательно запущенным в медицинском и социальном аспекте.

На следующий день, в четверг, амбулаторного приема у меня не было, поэтому, когда после обеда Тимофеева позвонила и сказала, что снимки готовы, я тут же отправилась в интернат.

На этот раз я пришла после окончания школьных занятий, и двор был усыпан детьми разных возрастов: от первоклашек до подростков. Наиболее активные бегали по дорожкам и игровой площадке, смеясь и перекликаясь на разные голоса, как самые обычные дети. Они были одеты в вещи хотя и не новые, но добротные: клетчатые пальтишки, шапочки-петушки, ботинки. Под навесом в отдалении, кто на скамейке, кто в инвалидных креслах, сидели дети с ДЦП, а с ними – две нянечки, одна из которых читала им вслух.

– Давайте посмотрим.

Я взяла первый из нескольких снимков, вставила в негатоскоп и включила подсветку. Как всегда, при виде столь явного, что называется, «хрестоматийного» диагноза я ощутила невольное удовлетворение и спросила:

– Дарья Геннадьевна, вы видите то же, что и я?

– Вы были правы, – отозвалась Тимофеева, стоя за моей спиной. – Выпадение шейного диска и смещение позвонков. Поэтому она так держит голову.

Мы просмотрели остальные снимки, сделанные в разных проекциях и подтверждавшие первоначальную картину, после чего я перешла к снимкам левой руки.

Если бы не ситуация, наглядно свидетельствующая о том, через что пришлось пройти Снежане, я бы обрадовалась, что и вторая моя догадка оказалась верна. Но, думая прежде всего о ребенке, я не ощущала ничего, кроме холодной ярости, от которой сводило губы и стыло лицо.

– Как такое могли не заметить в больнице, где девочка проходила обследование?! Ей вообще хоть что-то назначали? Где-то можно увидеть те рентгеновские снимки? Хотела бы я пообщаться с врачом, который их описывал!

– Скрытый заднебоковой вращательный вывих локтя, – проигнорировав мой возмущенный монолог, констатировала Тимофеева.

Я помолчала, справляясь с эмоциями, и уже спокойнее добавила:

– И вдобавок застарелая трещина локтевой кости с поражением прилежащего сустава. То, что вы ошибочно приняли за контрактуру.

– Как вы думаете, когда это случилось?

– Судя по стадии костной мозоли, не менее пяти месяцев назад.

– То есть еще когда Снежана жила с матерью.

– Получается так. Но вывих она получила уже позднее.

Я вынула снимок из негатоскопа, повернулась к Тимофеевой и пристально на нее посмотрела.

Она отвела глаза и пробормотала:

– Извините, Зоя Евгеньевна, что вчера я… ну, в общем…

– Ничего. Вы же не знали.

– Но я могла не выдергивать вас с работы, а сразу отправить Снежану на повторный рентген.

– Что толку об этом говорить? Главное, мы выявили причины и можем незамедлительно приступить к реабилитации, которая будет непростой и длительной. Не факт, что подвижность руки удастся восстановить в полной мере. Но будем надеяться. Вы можете привести Снежану? Или она сейчас на прогулке?

Доброжелательный тон Тимофеевой моментально изменился.

– Зачем ее приводить? – настороженно спросила она.

– Перед началом лечения мне нужно еще раз осмотреть девочку. Я могла пропустить…

– Зоя Евгеньевна, вы, вероятно, не так меня поняли. Вчера я попросила вас прийти для консилиума, поскольку сомневалась в диагнозе. Я не имела в виду, что мне потребуется помощь в лечении. С этим я способна справиться сама.

Я была настолько удивлена, что не сразу нашлась с ответом. Судя по выражению лица Тимофеевой и плохо скрываемому нетерпению, она хотела, чтобы я ушла.

– Дарья Геннадьевна, я не оспариваю вашу опытность. Вы отличный специалист, иначе не работали бы невропатологом в коррекционном интернате. Но случай сложный, вы согласны? К тому же с шеей не все однозначно. Возможно, за проявлениями травмы маскируются симптомы дистрофии. Необходимо это исключить. Вы же понимаете, что одного поверхностного осмотра мало. Девочку и так запустили, у нас нет права на ошибку.

Мне пришлось пойти на эту уловку, чтобы сломить сопротивление Тимофеевой.

Я знала, что никакой дистрофии нет. Я просто хотела еще раз увидеть Снежану. Я не понимала причины этого желания, идущего вразрез с логически-холодным голосом рассудка, но не хотела уходить, не повидавшись с девочкой.

– Пётр Вениаминович запретил встречи Снежаны с вами.

– Кто такой Пётр Вениаминович?

– Наш психиатр.

– Ясно.

– Зоя Евгеньевна, оставьте этот тон. Мы не тюремщики, а дети – не жертвы экспериментов карательной психиатрии. – Тимофеева помолчала. – Я не обязана объяснять, но все же объясню. Вчера, когда вы ушли, Снежана долго не могла успокоиться. Ей даже пришлось сделать укол. Разумеется, я рассказала Петру Вениаминовичу о том, что произошло в этом кабинете. Включая вашу схожесть, из-за которой Снежана вначале приняла вас за мать. Пётр Вениаминович сказал, что психика девочки травмирована, лишние потрясения могут не только отразиться на ее здоровье, но и исказить результаты тестов, назначенных на завтрашнее утро. Я с ним согласна. Вы не понимаете специфики работы этого учреждения. Когда я говорю, что вам незачем встречаться со Снежаной, то руководствуюсь исключительно заботой о ее благополучии. Если не можете этого понять – примите как данность. А сейчас прошу меня простить. У меня много работы.

Покидая интернат, я чувствовала себя нерадивой ученицей, которую отчитала у доски строгая учительница. Я могла бы, конечно, обидеться на Тимофееву, но она всего лишь передала распоряжение психиатра. Умом я понимала, что это распоряжение, в общем-то, вполне обосновано, но сердцем принять не могла.

Снежана запала мне в душу – с первой минуты, как я ее увидела.

Через два дня, в субботу, я собралась по магазинам. Накануне выдали зарплату, нужно было пополнить холодильник. Работу над диссертацией пришлось на время приостановить, потому что читальный зал библиотеки больше не мог мне ничего предложить. Я заказала наложенным платежом из Красноярска несколько новых пособий, но доставка ожидалась только через неделю. Можно было, конечно, поехать в Богучанскую библиотеку, но на это ушел бы целый день, который я решила посвятить накопившимся за неделю бытовым делам. К тому же меня в любой момент могли вызвать в приемный покой: за последние две недели в поселке произошло несколько случаев менингококковой инфекции, преимущественно у детей.

Нина с утра отправилась в Дом быта, как она выразилась, «наводить личный марафет». Она заранее записалась к маникюрше, парикмахерше и портнихе (к последней – чтобы расставить в талии платье, которое стало ей мало). В прошлую субботу Нина познакомилась на танцах с бригадиром вальщиков, недавно переведенным в Таёжный с противоположного берега Ангары. Звали его Роберт. Он пригласил Нину на ужин в «Улыбку», поэтому сегодня она хотела выглядеть, по ее словам, сногсшибательно. Единственное, что мне удалось из нее выудить, это то, что Роберт не женат. Это прибавляло ему очков и вселяло надежду, что на этот раз у Нины все сложится удачно. Я искреннее хотела, чтобы она обрела счастье с достойным человеком.

Путь в магазин проходил мимо интерната. Голоса детей я услышала издалека: как и в прошлый раз, было время послеобеденной прогулки. Поравнявшись с калиткой, я замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась, пытаясь разглядеть через узорчатые прорези знакомое лицо.

Взрослых поблизости не было. Это меня неприятно удивило – любой ребенок при желании мог беспрепятственно покинуть территорию интерната, – но в то же время помогло решиться на поступок, который при обычных обстоятельствах я бы не совершила.

Я открыла калитку и направилась к группе младших детей, играющих на площадке.

Снежана сидела в стороне от всех, на деревянном ободке песочницы, и елозила ногами, обутыми в резиновые сапожки, по месиву талого снега.

«Почему на ней резиновые сапоги, а не теплые, как у других детей? – была моя первая мысль. – Она же простудится!» Но в следующую минуту жалость перекрыла остальные чувства, спазмом сжав горло.

– Снежана! – позвала я чужим голосом. – Снежаночка…

Девочка не вскинула голову, как это сделал бы обычный ребенок, а особым образом вывернула шею, словно совершала некий ритуал. Я уже знала, что это вызвано дискомфортом или болью, на которую она или боялась, или не догадывалась пожаловаться. Несколько секунд Снежана смотрела на меня, не узнавая, а потом вскочила, подбежала и обняла мои колени.

Я погладила ее по вязаной шапочке с помпоном, борясь со слезами, пытаясь что-нибудь сказать, но слова застревали в горле.

– Я тебя ждала! – Она запрокинула лицо и посмотрела на меня со смесью наивной радости и осуждения, как могут смотреть только дети. – Почему ты не приходила?

– Так получилось…

– Теперь ты не уйдешь? Останешься со мной?

Я не ответила, продолжая машинально гладить Снежану по голове. Потом присела перед ней на корточки, заглянула в глаза – свои глаза – и спросила:

– Как ты поживаешь?

Она насупилась и отвернулась, словно обидевшись на этот глупый, ненужный вопрос.

– Ты меня заберешь отсюда?

– Снежаночка, я…

– Забери. – Она сдвинула брови. – Или я сама уйду.

– Куда уйдешь?

– Домой. К маме.

– Твоя мама теперь далеко.

– Она уехала?

– Да, – ложь давалась мне нелегко, но выхода не было. – В другой город.

– А тот дядя не так сказал.

– Какой дядя?

– Который вчера заставил рисовать разные картинки и вопросы задавал. Он сказал, мамы больше нет. Все дети, которые здесь, они тоже без мам живут.

– Ясно… – Я помолчала. – Подожди немного, я скоро вернусь.

– Нет. – Снежана вцепилась в мое пальто. – Не уходи!

– Поиграй пока с теми девочками.

– Они меня прогнали. Не захотели со мной играть.

– Ну тогда покачайся на качелях. Умеешь раскачиваться?

– Умею. Но не могу. Ручка болит, – она вытянула вперед левую руку, согнутую в локте.

– Скоро не будет болеть. Ну же, будь хорошей девочкой. Пусти меня.

Торопливо шагая к крыльцу, я то и дело оборачивалась. Снежана стояла на том же месте и смотрела мне вслед. На ее лице застыло выражение растерянности и обиды.

– Где я могу найти Петра Вениаминовича? – спросила я у пожилой женщины, которая мыла пол в вестибюле.

– Доктора Марченко-то? – женщина разогнулась, потирая затекшую поясницу. – Он у себя, я только что у него убирала.

– А где его кабинет?

– За угол сверните и сразу увидите дверь.

Кабинет психиатра оказался небольшой комнатой со столом, парой стульев, кушеткой и этажеркой, на которой были разложены пластмассовые машинки, мячики, куклы и раскраски. На окне висели ситцевые занавески и стояли горшки с цветами. Коренастый, с залысинами, мужчина в белом халате поднял голову от журнала, в котором что-то писал, взглянул на меня из-под круглых очков в металлической оправе и сухо спросил:

– С кем имею честь?

– Зоя Евгеньевна Завьялова. Невропатолог Таёжинского стационара.

Я ожидала, что доктор Марченко предложит мне сесть, но он неожиданно нахмурился и неприязненно произнес:

– Так это из-за вас Снежане Коваленко пришлось на днях вкалывать успокоительное.

– Скорее не из-за меня, а из-за ситуации, в которой она оказалась.

– Я сказал Дарье Геннадьевне, что запрещаю контакты Снежаны с вами.

– Я пришла не к Снежане, а к вам.

– И тем не менее первое, что вы сделали, – подошли к ней на площадке.

– Откуда вы узнали?

Я кинула быстрый взгляд на окно. Игровая площадка и калитка отсюда не просматривались. Тонкие губы доктора Марченко тронула улыбка.

– Вы же не думали, что дети предоставлены сами себе и гуляют без присмотра?

– Я присяду, можно?

Он пожал плечами, как бы говоря: «Садитесь, если хотите».

Я села и спросила со всем дружелюбием, на какое была способна, учитывая мгновенно возникшую между нами неприязнь:

– Пётр Вениаминович, вы уже проверяли когнитивные способности Снежаны?

– Если вы пришли, чтобы узнать результаты тестов, я вас разочарую. Это конфиденциальная информация, не подлежащая разглашению.

– Я и не прошу ее разглашать. Дело в другом. Мы с Дарьей Геннадьевной практически не сомневаемся, что Снежана, до того как попасть в детский приемник, подвергалась грубому физическому воздействию. Характер ее травм…

– Доктор Тимофеева показала мне рентгеновские снимки и рассказала о ваших предположениях.

– Это не предположения! – вспыхнув, возразила я. – На снимках четко видны последствия травм, скорее всего нанесенных кем-то взрослым.

– Возможно, девочку избивала мать.

– Соседи Зинаиды Коваленко отрицают, что она наказывала дочь.

Доктор Марченко вздохнул, сцепил пальцы в замок и спросил, глядя мне в глаза:

– Чего вы хотите, доктор Завьялова?

– Я хочу, чтобы вы узнали у Снежаны, кто это сделал.

– Зачем?

– А вы считаете, подобные вещи нужно оставлять без внимания?

– Ну хорошо, – психиатр снял очки, протер их платком и нацепил обратно, – допустим, я это узнал. Хотя девочка неконтактна, неразвита для своего возраста и… Да, так вот, если мы узнаем, кто это сделал, это поможет ее вылечить?

– Нет, но в этом случае необходимо сообщить в органы опеки, подать заявление в милицию по месту жительства Коваленко…

– Зоя Евгеньевна, у вас есть хобби?

– Что? – Я моргнула от неожиданности.

– Вы не знаете, что такое хобби?

– Разумеется, знаю! Но при чем тут…

– Наверняка у вас есть увлечение, которому вы посвящаете свободное время, – перебил Марченко. – У меня оно тоже есть. Я изучаю русские пословицы и поговорки. Нахожу редкие, записываю в тетрадку. Вы не представляете, какое многообразие пословиц было придумано на Руси. Буквально по каждому поводу.

К нашему разговору уместна, пожалуй, эта: «Не лезь со свиным рылом в калашный ряд».

– Что? – растерялась я.

– А то, что вы, доктор Завьялова, вмешиваетесь не в свое дело! Вас пригласили для консилиума, вы помогли с уточнением диагноза, ну так остановитесь на этом. При всем моем уважении, вряд ли у вас есть опыт работы с умственно отсталыми детьми, многие из которых, до того как сюда попасть, воспитывались в неблагополучных семьях. Я работаю в интернате с момента его открытия, и до сегодняшнего дня вполне справлялся со своими обязанностями. Но тут приходите вы и начинаете учить меня, как работать с этими детьми. Какие вопросы им задавать и что делать с полученной информацией.

– Доктор Марченко, я вовсе не…

– Вы зачем сегодня пришли?

– Чтобы увидеть Снежану.

– Разве доктор Тимофеева не сказала вам…

– Сказала! – не выдержала я. – Но здесь не тюрьма, а вы не надзиратель! Девочка ждала моего прихода, она мне обрадовалась, ей тут даже поговорить не с кем, с ней никто не играет…

– Давайте по порядку, – намеренно спокойно, чтобы подчеркнуть мою несдержанность, произнес психиатр. – Вы правы, это не тюрьма. Это – коррекционный интернат восьмого типа, спецучреждение с весьма жесткими правилами. Все, что вы видите вокруг – низкий забор, отсутствие решеток на окнах, цветы в кадках и рисунки на стенах, – вас, как врача, не должно обмануть. Каждый, кто здесь работает, включая учителей и нянечек, имеет необходимую квалификацию, четко выполняет инструкции и знает, что делать в той или иной ситуации. Наша задача – помочь воспитанникам адаптироваться к условиям, в которые их поставила жизнь, чтобы по достижении совершеннолетия они могли худо-бедно о себе позаботиться, независимо от наличия родителей или опекунов. Все эти дети имеют умственную отсталость с необратимыми последствиями. Их нельзя вылечить. Им можно лишь помочь социализироваться в той мере, в которой им это доступно.

– Тогда почему Снежану поместили в коррекционный интернат? Не разобравшись прежде, действительно ли девочка имеет умственную отсталость, или это последствия длительного стресса, в котором она находилась, живя с матерью-алкоголичкой. Оба диагноза в сопроводительных документах имеют пометку «неуточненный», и первый уже не подтвердился, для чего понадобился всего один осмотр и грамотно проведенный рентген. Я понимаю, что у сотрудников спецприемника нет ни времени, ни желания разбираться, почему ребенок забился в угол и молчит, или плачет, или ведет себя агрессивно, но вы, как психиатр, должны знать, что это не что иное, как способ выражения дискомфорта или страха, ведь дети, особенно маленькие, не умеют передавать ощущения словами, не могут связно объяснить, что их беспокоит, они способны лишь плакать, молчать или отбиваться от тех, кого считают страшными или злыми. Вот я и спрашиваю вас, должна ли Снежана здесь находиться? Или можно надеяться, что после обследования диагноз «умственная неполноценность» так же не подтвердится и ее переведут в обычный детский дом?

– А вам-то что до этого, Зоя Евгеньевна? Вас-то, лично, почему ее судьба так волнует? Только не говорите, что дело в вашем внешнем сходстве.

– Я действительно чувствую связь с этой девочкой. Не только потому, что мы похожи. И не потому, что вначале она приняла меня за мать. Я не знаю, как это объяснить…

– Вы прежде бывали в детских домах или интернатах?

– Нет.

– Тогда ясно.

– Что вам ясно?

Пётр Вениаминович поднялся и сухо произнес:

– Извините, доктор Завьялова, меня ждет работа. Вынужден просить вас уйти.

Я тоже поднялась и, заранее зная ответ, спросила:

– Можно мне снова увидеться со Снежаной?

– Ни в коем случае! Если вы снова появитесь в интернате, я это просто так не оставлю.

– Можно хотя бы с ней попрощаться? Я обещала…

– Вот вам первый и главный урок: ничего не обещайте этим детям! Обещание свое вы не сможете выполнить. Дети уже ушли с прогулки. У них начался тихий час.

Когда я вышла во двор, он и в самом деле оказался пуст.

Глотая слезы, я шла по дорожке, чувствуя, что за мной наблюдают, и не понимая, откуда ведется это наблюдение. Моя мать была психотерапевтом, но после общения с ней я не ощущала себя так, словно у меня одновременно развились паранойя, комплекс вины и паническая атака. Я не сомневалась, что доктор Марченко является грамотным специалистом, иначе его не назначили бы на эту должность, однако меня не покидало ощущение, что он не только не поможет, но и навредит Снежане, если она останется здесь.

Выйдя за калитку, я свернула обратно к общежитию. Мне было не до покупок.

Решение просить совета у Фаины Кузьминичны пришло интуитивно, и в ту же минуту я поняла, что это лучшее, что мне следует сделать. Я могла рассчитывать не только на ее опытность и здравый смысл, но и на сочувствие и понимание.

С тех пор, как Глафира Петровна вернулась домой, я несколько раз в неделю забегала во флигель в промежутках между работой, чтобы проверить, как у нее восстанавливаются рефлексы, двигательные и речевые навыки. Глафира Петровна при моем появлении начинала брюзжать, демонстрируя недовольство, причиной которого был, в том числе, строгий запрет на курение. Она считала именно меня виновной в том, что ей пришлось бросить многолетнюю привычку, являвшуюся неотъемлемой частью ее жизни, как ни пыталась Фаина Кузьминична объяснить подруге, что я тут ни при чем и курить запрещено всем, кто перенес инсульт.

Я заходила в основном на буднях, поэтому, когда, раздевшись в прихожей, вошла в гостиную, главврач удивленно спросила:

– Зоя Евгеньевна, что-то случилось?

Она говорила приглушенным голосом; вероятно, Глафира Петровна спала.

– Мне нужно с вами поговорить, – так же тихо ответила я. – Вы не очень заняты?

Главврач сидела за столом и что-то записывала в толстую, похожую на гроссбух, тетрадь, которую при моем появлении захлопнула и перевернула обложкой вниз.

– Не занята. – Она смутилась, проследив за моим взглядом. – Никак не могу избавиться от давней привычки: продолжаю вести дневник.

– Я несколько раз начинала, но потом бросала. Терпения не хватало.

– Так что у вас случилось?

Сев на диван, я рассказала, начиная с того момента, как мне позвонила Тимофеева, и заканчивая прощанием с доктором Марченко в вестибюле (он вызвался проводить меня до выхода, демонстрируя запоздало проснувшееся дружелюбие, но я не сомневалась, что таким образом он хотел убедиться, что я не пойду разыскивать Снежану).

Рассказывая об унижении, которое мне пришлось пережить, я пыталась не расплакаться, поэтому говорила сдавленным голосом и сбивалась; главврач, надо отдать ей должное, слушала молча, ни разу не предложив мне остановиться и успокоиться.

– Да, неприятная история, – задумчиво произнесла она, когда я закончила. – Видите ли, Зоя Евгеньевна, в последнее время я не касаюсь интернатских дел. Хотя, когда интернат только открылся, я бывала там почти ежедневно – помогала налаживать работу, в том числе административную. Так случилось, что и директор, Николай Александрович, и дефектолог Любовь Ивановна, основавшая методический центр, мои давние знакомые. Нам и работать вместе доводилось, и на конференциях и симпозиумах регулярно встречались. Именно я шесть лет назад порекомендовала Николая Александровича и Любовь Ивановну товарищу Головко, когда он искал специалистов в планировавшийся к открытию интернат. Я помогала им на первых порах, а затем намеренно самоустранилась, чтобы не создавать впечатления, будто вмешиваюсь не в свое дело. Да и стационар требовал полной отдачи, я не могла разрываться между двумя учреждениями. – Фаина Кузьминична помолчала. – Я вам так скажу, Зоя Евгеньевна. Воспитанники интерната требуют постоянного, если не сказать, ежеминутного внимания. Многие из них не только не имеют родителей, но и не могут самостоятельно себя обслуживать. Чувство жалости, вполне естественное при виде этих детей, и профессионализм, требующий от работников интерната собранности и хладнокровности, практически несовместимы. Человек непосвященный может принять эту хладнокровность за равнодушие или черствость. Я незнакома с доктором Марченко, но думаю, его запрет на встречи Снежаны с вами полностью оправдан.

– Фаина Кузьминична, но ведь…

– Позвольте мне закончить. Ваши чувства можно понять, но при всем при этом вы – человек разумный, способный прислушиваться к аргументам. – Главврач смотрела на меня с пониманием, которого я от нее ждала, но которое было не совсем таким, на какое я рассчитывала. – Мне кажется, вы слишком торопите события. Не все способны с такой быстротой и уверенностью ставить диагнозы. Позвольте доктору Марченко самостоятельно прийти к выводам, к которым вы его сегодня подталкивали, находясь не на своей территории. На что он вам прямо указал, пусть и не совсем корректно. В конце концов, он ведь не приходит в ваш кабинет и не указывает, как ставить диагнозы неврологическим пациентам. Так почему это можете делать вы?

– Да, вы правы, – с неохотой признала я.

– Что касается травм девочки, с этим, несомненно, нужно разобраться, чтобы наказать виновного и не допустить, чтобы он продолжил наносить вред детям. Но вряд ли этого человека сможет назвать сама девочка. А даже если назовет, ее словам вряд ли можно доверять. Дети склонны фантазировать, принимать желаемое за действительное, путать события или из чувства мести, которое, кстати сказать, у детей развито не меньше, чем у взрослых, приписывать поступки не тем людям, которые на самом деле их совершили.

– Но как-то же надо выяснить, кто это сделал!

– Я позвоню Николаю Александровичу и попрошу разобраться в ситуации. Однако будьте готовы к тому, что он поинтересуется, откуда мне стало об этом известно, и тогда мне придется раскрыть карты. Боюсь, после этого ваше появление в интернате окажется под запретом.

– Мне и так уже запрещено там появляться.

– Строго говоря, психиатр не уполномочен отдавать такие распоряжения. Он может лишь довести ситуацию до сведения руководства. Повторюсь, я готова позвонить Николаю Александровичу, но готовы ли вы к тому, что за этим последует?

Я растерянно молчала. Фаина Кузьминична фактически поставила меня перед неприятным выбором: или директор интерната лично занимается делом Снежаны, или я продолжу видеться с девочкой (правда, не совсем понятно, каким образом).

Главврач помогла мне принять решение, задав единственно верный вопрос.

– Зоя Евгеньевна, чего вы на самом деле хотите?

– Удочерить Снежану.

Этот неожиданный, возникший в недрах моего подсознания ответ одинаково ошеломил и Фаину Кузьминичну, и меня.

– И когда вы это решили?

– Осознанно – только что. А подсознательно, наверное, в ту минуту, когда ее увидела.

– Вы уверены, что это осознанное решение? Не спешите с ответом. Подумайте.

И снова я замолчала, отдавшись во власть хаотичных мыслей. Ничто не нарушало тишины, поэтому, когда неожиданно раздалось громкое «Гхх-мм!», я вздрогнула от неожиданности.

Глафира Петровна стояла в проеме спальни, придерживая трясущейся рукой отведенную в сторону занавеску.

Фаина Кузьминична вскочила, засуетилась:

– Зачем ты встала, Глаша? Позвала бы меня!

– Я, по-твоему, совсем развалюха? – огрызнулась бывшая сестра-хозяйка и, оттолкнув норовившую поддержать ее Фаину Кузьминичну, направилась к дивану, подволакивая ногу и тряся головой: зрелище жалкое, но я приучила себя не обращать внимания на это проявление старческой немощи, тем более тон и выражение лица Глафиры Петровны оставались прежними.

– Я не ослышалась? – насмешливо спросила она, сильнее, чем прежде, пришептывая слова и глотая окончания. – Зоя Евгеньевна собралась хомут себе на шею повесить?

– Ребенок – не хомут! – возразила я.

– Еще какой. Похлеще чем муж, с мужем хотя бы развестись можно. К тому же девчонка – дефективная. Это, считай, уже не хомут, а полная упряжка.

– Глаша! – укоризненно воскликнула главврач. – Выбирай выражения.

– Снежана не дефективная, – тихо, с расстановкой, произнесла я. – Если вы, Глафира Петровна, еще раз позволите себе подобное высказывание, я здесь больше не появлюсь.

– И слава богу! Хоть курить опять начну.

– Глаша, у нас серьезный разговор. Не мешай нам, пожалуйста. Или молчи, или иди к себе.

– Нет уж, я останусь – послушаю, до чего вы тут договоритесь.

– Тогда не вмешивайся. – Главврач бросила на подругу сердитый взгляд и переключила внимание на меня. – Зоя Евгеньевна, я не утверждаю, что ваше желание удочерить Снежану неосуществимо. Теоретически вы можете это сделать, но, несомненно, возникнут сложности.

– Какие?

– Прежде всего с вопросом жилья. Вы прописаны в общежитии для одиноких. И на эту жилплощадь прописать ребенка не можете.

– Но после удочерения я могу претендовать на комнату в коммуналке.

– К сожалению, все с точностью до наоборот. Вначале вы должны обзавестись своей жилплощадью, и только после этого комиссия по усыновлению рассмотрит обращение.

– Вы это точно знаете?

– Да. Моя двоюродная племянница из Волгограда три года назад усыновила мальчика из детдома. Она, как и вы, была не замужем и проживала в ведомственном общежитии. Это сейчас она уже и замужем, и своего ребенка родить успела. Но тогда Катерине пришлось пороги пооббивать, чтобы ей ребенка отдали.

Дело решилось только после того, как она выписалась из общежития и прописалась обратно к матери, моей двоюродной сестре.

– Значит, незамужний статус не будет помехой?

– Советское законодательство разрешает усыновление гражданам, не состоящим в браке. Основных требований, насколько я помню, три: быть здоровым, иметь стабильный заработок и жилплощадь, достаточную по квадратным метрам для проживания с ребенком. И если с первыми двумя требованиями проблем не возникнет, то третий… – Фаина Кузьминична покачала головой.

Похоже, она всерьез восприняла мое заявление о желании удочерить Снежану. Я была ей за это благодарна, поскольку тем самым она вселила в меня уверенность, что мое намерение – не глупая прихоть, а взвешенное, серьезное решение.

– А пусть она замуж выйдет! – неожиданно встряла Глафира Петровна, говоря обо мне так, словно меня тут не было. – За кого-нибудь с квартирой. Вот хоть за этого… как его? Дедушкин, что ли? Который секретарь райкома.

– Дедов, – машинально поправила Фаина Кузьминична.

– Он вроде за ней ухлестывал, а она ему от ворот поворот дала.

– Вот именно, Глафира Петровна, поворот! – резко сказала я. – Так что этот вариант отпадает.

– Ну не он, так другой. Все равно ей замуж пора. Не век же в разведенках куковать.

Это заявление окончательно вывело меня из себя. Я процедила:

– Вот вы, Глафира Петровна, замуж так и не вышли, и ничего – кукуете.

Бывшая сестра-хозяйка мелко захихикала.

– Так ведь я…

– Ну хватит, Глаша! – рассердилась главврач. – Мы договорились, что ты будешь молчать.

– А мы не договаривались. О чем вообще с вами можно договориться, с двумя дурами?

Мы с Фаиной Кузьминичной переглянулись, и она, с видимым усилием проигнорировав выпад подруги, предложила:

– Давайте отложим разговор до понедельника. Я подумаю, что можно предпринять и как обсудить ситуацию с Николаем Александровичем, не обозначив вашей причастности.

Я попрощалась и направилась к выходу, не взглянув на Глафиру Петровну. Я понимала, что обижаться на нее глупо, что она – пожилой человек с когнитивными нарушениями, и все равно испытывала раздражение и неприязнь, которые не могло пересилить даже чувство жалости.

Теперь, когда решение мое вполне оформилось, я ощущала непоколебимую решимость довести дело до конца. Меня не пугали трудности, озвученные Фаиной Кузьминичной; я видела в них лишь досадные помехи на пути к намеченной цели, требующие времени и усилий, но разрешимые. Проблема жилья стояла наиболее остро, но в моей голове зрел некий план, пока еще смутный, только начинавший формироваться. Разумеется, я не собиралась следовать совету Глафиры Петровны и выходить замуж за первого встречного с жилплощадью. Строго говоря, даже рассматривай я такую возможность, она бы вряд ли осуществилась, ибо женихов на горизонте не наблюдалось – не потому, что мной не интересовались, а потому, что я отвергала любые попытки ухаживаний. Признание Мартынюка окончательно отбило у меня желание общаться с противоположным полом, а поведение Вахидова, разорвавшего нашу дружбу на основании ложных умозаключений, лишь укрепило намерение и дальше оставаться одной.

Энергия, кипевшая внутри, требовала выхода; я не могла спокойно вернуться в общежитие и заняться повседневными делами. Поделиться тем новым, пугающе-большим, неведомым и важным, что зрело внутри, было не с кем; хотелось рассказать о нем каждому встречному, кричать, словно глашатаю, на каждом углу – вот в таком я находилась состоянии.

Ноги сами привели меня на почту. Отстояв небольшую очередь, я попросила телефонистку соединить меня с Ленинградом.

– Кишинев, вторая кабинка!

– Мариуполь, третья кабинка!

Время шло, Ленинград не вызывали, я начала нервничать, то и дело смотря на часы.

– Ленин…

Я вскочила.

– …акан, первая кабинка!

Я подошла к стойке, заглянула в окошечко и требовательно спросила:

– Вера, вы про меня не забыли?

– Не забыла, Зоя Евгеньевна. Ленинград не отвечает.

– Почему не отвечает?

– Ну откуда же мне знать? Наверное, дома никого нет.

В Ленинграде сейчас было двенадцать часов дня: самое время, чтобы в субботу отправиться за город, или по магазинам, или в кино на дневной сеанс. Глупо было надеяться, что отец или кто-то из домашних окажется дома. Я даже испытала облегчение, осознав, что на звонок могла ответить Ирина Сергеевна или ее дочь. И тогда – что? Я бы просто повесила трубку? Или попросила передать отцу, что собираюсь взять ребенка из коррекционного интерната?..

Ничего не оставалось, как вернуться в общежитие. Из-за всех этих треволнений я порядком проголодалась, но, только открыв дверцу холодильника, в котором не было ничего, кроме баночки томатной пасты и пары сморщенных морковин, вспомнила, что так и не сходила в магазин.

Сев за стол, я положила перед собой лист бумаги, задумчиво погрызла ручку и стала писать.

Здравствуй, папа!

От тебя давно нет известий. Надеюсь, всё хорошо? Все здоровы? Как продвигается твоя монография? Когда планируешь сдать рукопись в печать?

У меня всё замечательно. Ликбез стартует через две недели. Я в основной бригаде. Буду ездить в те дни, когда нет амбулаторного приема, и по субботам тоже. У меня останется всего один выходной, но это того стоит. Мы будем делать по-настоящему важное и нужное дело. Кто-то не верит в наше начинание, заранее критикует. Главврач советует не обращать внимания. Завистники и скептики существовали во все времена, говорит она. Но чтобы не дать им повод сказать, что они были правы, мы, члены агитбригады, должны выполнять свою работу не просто хорошо, а отлично. Впрочем, по-другому и быть не может, ведь мы должны думать прежде всего о тех, кто будет приходить на наши лекции и следовать нашим рекомендациям.

Папа, я решила удочерить девочку.

Ей семь лет, зовут Снежана. Мать лишили родительских прав, и Снежана попала в наш Таёжинский интернат. Она – удивительная! Но самое удивительное то, что девочка как две капли воды похожа на меня. В следующий раз я пришлю тебе ее фотографию – убедишься сам. Между нами сразу возникло притяжение, и мне очень грустно, что пришлось на время перестать с ней видеться: возникли некоторые, не зависящие от меня обстоятельства, которые вскоре разрешатся.

Возможно, ты решишь, что я пишу эти строки под влиянием импульса, но уверяю тебя – мое решение серьезно, и я не передумаю. Я уже считаю Снежану своей дочерью. То, что мы пока не вместе, лишь вопрос времени. Я осознаю всю ответственность этого шага. Если по какой-то причине (мне даже думать об этом не хочется!) задуманное не осуществится, я буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

В следующем письме надеюсь сообщить новые подробности. Буду ждать твоего ответа, мне важно знать, что ты об этом думаешь.

Пожалуйста, не затягивай с письмом!

P. S. Сегодня звонила тебе в Ленинград, но к телефону никто не подошел.

Я отнесла письмо на почту, перекусила в кулинарии, купила в отделе полуфабрикатов порядком надоевшие пожарские котлеты, а в продмаге напротив – кулек риса и салат из морской капусты в жестяной банке. Рассчитывать на Нину сегодня не приходилось – она ужинала в «Улыбке» с Робертом.

Я представила Нинину реакцию на новость, когда она о ней узнает, и моя радость несколько померкла. Я осознала, что такая же реакция будет у всех, с кем я знакома: у коллег, соседок по общежитию, пациентов…

На миг – краткий, длящейся меньше секунды – я заколебалась.

Но в следующую минуту, испытав презрение к собственной слабости, обрела решимость еще большую, которую теперь, с этого момента, ничто не могло поколебать.

10

– Николай Харитонович занят, – сухо сказала Раиса Андреевна. – Вам придется подождать.

Приемная начальника здравотдела, как всегда, была полна посетителей. Хотя мне было назначено на определенное время, я не сомневалась, что прожду не менее получаса; всегда находились те, кто попадал на прием вне очереди, по срочным вопросам. Впрочем, торопиться мне было некуда, я отпросилась у Фаины Кузьминичны на весь день, а часы показывали только четверть одиннадцатого.

Был вторник, 23 марта. С момента моей последней встречи со Снежаной прошло десять дней. Мы виделись в тот день, когда я имела неприятную беседу с доктором Марченко. С тех пор я больше не приходила в интернат.

Все эти дни были наполнены переживаниями.

После беседы с Фаиной Кузьминичной я побывала в районном отделе опеки, где получила подтверждение ее словам: в нынешних жилищных условиях Снежану мне не отдадут.

Я не понимала, с чего начинать, как сдвинуть дело с мертвой точки, но больше всего переживала за состояние девочки: как она там? Не плачет ли, привыкла ли к новой обстановке, не обижают ли ее сверстники?

Я регулярно звонила Дарье Геннадьевне, справлялась о ходе лечения. Свою помощь не предлагала – знала, что получу вежливый, но твердый отказ. Тимофеева хотя и неохотно, но все же отвечала на вопросы. Снежана проходит курс физиотерапии, занимается лечебной физкультурой, получает усиленное питание и витамины, Пётр Вениаминович проводит с ней сеансы терапии, так что девочка уже начала говорить и «вливаться в коллектив».

Я не верила бодрым заверениям Тимофеевой. И хотела бы верить, но не могла, понимая, что за такое короткое время даже самый опытный психиатр не способен настолько продвинуться в работе с эмоционально травмированным ребенком.

Проштудировав пособие по детской психологии, я укрепилась в убеждении, что Снежане не место в коррекционном интернате и ее нужно как можно быстрее оттуда забирать.

В последний раз я виделась с Головко накануне Нового года, когда он предложил мне должность завотделением. Тогда я не нашла в себе смелости лично сообщить ему об отказе и передала ответ через секретаря, и вот теперь, ожидая своей очереди, нервничала и не могла сосредоточиться на том главном, ради чего приехала и о чем собиралась просить.

К тому времени, как я вошла в кабинет, от моей решимости ничего не осталось. Момент, когда я посмотрю в глаза начальнику здравотдела, будет решающим. Как-то он меня встретит?..

– Зоя Евгеньевна! – Головко подошел ко мне, пожал руку и увлек к столу для посетителей. – Давненько вас не было! Мы ведь, кажется, виделись в конце декабря?

Я облегченно выдохнула: вроде не сердится. Скорее наоборот, выглядит обрадованным. Неужели и в самом деле не держит обиды?

– Видел вашу фамилию в составе агитбригады. Стартуете на следующей неделе?

– Да, тридцать первого марта.

– Ну, желаю вам успеха.

– Спасибо.

– Буду следить за вашими передвижениями. То есть, конечно, не за вашими лично, а агитбригады. Отдам распоряжение докладывать мне ежедневно. Только боюсь, как бы работа в амбулатории не пострадала.

– Не пострадает, Николай Харитонович. Фаина Кузьминична перекроила расписание таким образом, что на пациентах это почти не скажется. У нас ведь почти по каждой специализации по двое врачей. Кроме невропатолога и…

– Никак камень в мой огород? – перебил Головко, рассмеявшись. – Не можете смириться, что в стационаре только один невропатолог?

– Нет, я вовсе не…

– Ладно, ладно, пошутил. Я сказал, что рад вас видеть? Память никуда не годится.

– Вам нужно срочно показаться невропатологу, – ответно пошутила я.

– Нужно, да времени нет. Так говорил или нет?

– О чем?

– Что я рад вас видеть.

– Не говорили.

– Тогда говорю. Рад. – Начальник здравотдела улыбнулся. – Честно говоря, ждал, что вы появитесь раньше.

– Простите, Николай Харитонович, я должна была лично сообщить вам о том, что отказываюсь от должности, но…

– А, вы про это? – Он махнул рукой. – Забудьте. Хотя я тогда, конечно, рассердился не на шутку. Может, и хорошо, что вы передали через Раису Андреевну, а то наговорил бы вам всякого… Говорите, зачем пожаловали. Вряд ли вы всего лишь зашли поздороваться, пробегая мимо!

– К вам не так-то просто попасть, особенно для того, чтобы просто поздороваться.

– Когда-то вас это не остановило. Помните нашу первую встречу? Как вы ворвались в этот кабинет? Раиса Андреевна до сих пор мне простить не может, что не отправил вас тогда восвояси. У вас что-то случилось? – Начальник здравотдела внезапно посерьезнел.

Я кивнула, ощущая все большую нерешительность.

– У вас неприятности? Вы, часом, не уволиться решили?

– Нет-нет, что вы!

– Это хорошо. Было бы жаль потерять такого врача. Хотя я, конечно, приложил бы все усилия, чтобы вас переубедить. Тогда в чем дело?

– У меня просьба… личного характера. Дело в том, что я решила взять ребенка из Таёжинского интерната.

– Но там ведь все дети, что называется, проблемные.

– Девочка, о которой идет речь, попала туда по ошибке.

– Зоя Евгеньевна, вряд ли в таком серьезном деле, как определение ребенка в коррекционный интернат, возможны ошибки.

– Речь скорее не об ошибке, а о постановке неправильного диагноза. Снежана не страдает умственной неполноценностью. Она пережила эмоциональную травму, последствия которой…

– Переходите к делу, – перебил Головко. – Чем конкретно я могу помочь?

– Отдел опеки не дает разрешения на удочерение. Я проживаю в общежитии для несемейных и в ближайшей перспективе не могу рассчитывать на отдельное жилье. Меня даже на очередь пока не ставили, я ведь меньше года в стационаре работаю.

Я замолчала, собираясь с силами. Просьба, которую я собиралась озвучить, была такой постыдной, что, если бы речь не шла о Снежане, ни за что бы на нее не решилась.

– Николай Харитонович, предлагая мне должность завотделением, вы сказали тогда, что если я переведусь в ЦРБ, то получу отдельную комнату. Может, в больнице есть вакантная должность невропатолога? Или комнаты полагаются только руководящим работникам?

– Так-так. – Головко нахмурился и перевел взгляд на свои руки, словно ему вдруг стало неприятно на меня смотреть. – Правильно ли я понимаю, Зоя Евгеньевна, что вы готовы уйти из стационара, если это поможет решить вопрос с удочерением?

Я еще ниже опустила голову, чувствуя, как полыхают уже не только щеки, но и шея, и уши. В голове метались разрозненные мысли: «Если узнает Фаина Кузьминична… до чего же я докатилась… он сейчас выставит меня вон…».

– Я готова на все, лишь бы мне отдали Снежану, – наконец сказала я ту единственную правду, которую тщетно пыталась удержать в себе.

– Но не настолько же! – Начальник здравотдела вскочил и принялся мерить шагами кабинет, бросая на меня сердитые взгляды. – Вы отказались от перехода на руководящую должность, не желая бросать коллектив и поселок, но не проходит трех месяцев, как вы заявляете, что и на должность обычного невропатолога согласны.

– Тогда я еще не знала, что эта девочка появится в моей жизни.

– Да чем она вас так к себе привязала? – Головко остановился напротив меня и всплеснул руками. – Что в ней такого особенного?

– Снежана очень похожа на меня. Я не хотела вам говорить, Николай Харитонович, это не относится к делу, но раз уж зашла речь… – Я торопливо роняла слова, волнуясь и боясь, что он меня остановит. – Понимаете, она меня вначале за маму приняла, и мы с ее матерью действительно похожи, а сама Снежана – ну просто моя копия в детстве, и она такая несчастная, напуганная, одинокая… У нее после травмы шея кривая и ручка не гнется, непонятно, кто это сделал, а тем, кто работает в интернате, похоже, все равно… Мне даже видеться с ней не дают, доктор Марченко запретил, хотя я ему пыталась объяснить… Я о своих детях не думала, я и с мужем-то развелась потому, что не была к ним готова, а вот увидела Снежану и поняла, что она моя, только моя и больше ничья, не могу я от нее отказаться, понимаете? Не могу!

Спрятав лицо в ладони, я разрыдалась.

– Ну-ну, Зоя Евгеньевна, – растерянно пробормотал товарищ Головко, топчась возле моего стула. – Перестаньте, слышите? Совершенно не выношу женских слез.

Он сунул мне в руку носовой платок и снова стал расхаживать по кабинету.

– Простите… – пробормотала я, промокнув глаза и высморкавшись. – Я не хотела.

– Говорите, у девочки – последствия травмы?

– Да. Их приняли за мышечную дистрофию в больнице, где Снежана на обследовании лежала. Но рентген показал совсем другое.

– Что же, получается, ее били?

– Не знаю. Мать злоупотребляла алкоголем. Меняла сожителей. Само по себе это, конечно, ни о чем не говорит. Но без веской причины родительских прав не лишают.

– Надо бы с этим разобраться, – нахмурившись, сказал Головко. – Нельзя так оставлять.

– Нельзя, Николай Харитонович.

– Ну а сама девочка что говорит по этому поводу?

– Не знаю. Мне не дают ее видеть. Возможно, доктор Марченко знает, он проводит с ней сеансы терапии.

– Хорошо, Зоя Евгеньевна, я разберусь. – Начальник здравотдела вернулся за стол и что-то записал в блокнот. – С жильем помочь не смогу. Даже если бы вы перевелись в ЦРБ. Вы правы, на отдельное жилье могут претендовать только руководящие работники. Да и сгоряча вы это сказали, я уверен. Не бросите вы стационар, особенно после всего, что вы для него сделали. И, пожалуйста, возьмите себя в руки. Невропатолог с расшатанными нервами – это несмешной каламбур.

Проходя через приемную, я старалась прятать лицо, но секретарша все равно заметила мои заплаканные глаза и улыбнулась. Наверно, решила, что Головко хорошенько меня пропесочил.

Я покидала его кабинет в еще более смятенных чувствах, чем входила в него. Начальник здравотдела не только ничем не помог, но даже ни в чем не обнадежил.

Мне предстояло вести битву за Снежану в одиночку, не рассчитывая на чью-то помощь.

Но все оказалось совсем не так, как я предполагала.

Вечером на следующий день я пила чай в своей комнате. Нина снова отсутствовала – ее закружил вихрь нового увлечения, которому она отдалась с присущей ей страстью.

Стук в дверь раздался, когда я наливала себе вторую чашку.

Появление Вахидова оказалось такой неожиданностью, что чайник едва не выпал у меня из рук. В последний раз он был здесь в новогодний вечер, когда уговаривал меня присоединиться к праздничному ужину. С тех пор мы лишь натянуто здоровались при встречах.

– Не помешал? – спросил он будничным тоном, словно ничего не произошло.

– Не помешали, – ответила я, справившись с удивлением. – Хотите чаю?

– Хочу, – ответил Вахидов и сел рядом.

Я налила еще одну чашку, которую всегда держала на столе на случай, если во время чаепития заглянет кто-то из соседок, и поставила перед ним. Придвинула тарелку с печеньем.

– Угощайтесь.

Вахидов взял овсяное печенье, обмакнул в чай и надкусил.

– О, да оно мягкое, совсем свежее! Где вы его достали?

– В булочной. Повезло, обычно оно каменное.

А это не нужно размачивать.

Я даже не пыталась угадать, зачем он пришел: версий не было, ни одной. Странно, но никаких эмоций я тоже не испытывала, хотя радость была бы вполне уместна, учитывая, что я весьма болезненно переживала наш разрыв.

Все мои мысли занимала Снежана, на остальные раздражители я не реагировала.

– Зоя, это правда, что вы хотите взять девочку из интерната? – неожиданно спросил Вахидов.

– Правда. Но откуда вы узнали? Я не говорила никому, кроме… Нина! Я ведь просила ее…

– Я не от Нины узнал.

– А от кого?

– Разве это так важно?

– Да, важно! Ничего ни от кого нельзя скрыть. Что за поселок такой? Все друг за другом следят, а потом обсуждают – кто, что и как, словно заняться больше нечем.

– Да вы не особенно и скрывали. Во всяком случае, на консультацию в отдел опеки сходили вполне открыто. А вчера на весь день отпросились с работы, чтобы съездить в здравотдел, хотя вас туда не вызывали. Как видите, я немножко Шерлок Холмс, – анестезиолог улыбнулся.

– Ну хорошо. Я действительно решила взять ребенка из интерната. Что дальше?

Я понимала, что веду себя некрасиво, особенно если Вахидов пришел с целью наладить прежние отношения. Но нервы у меня определенно расшатались; я с трудом концентрировалась даже на работе, не говоря о бытовых вещах. Долго так продолжаться не могло; я боялась, что совершу врачебную ошибку или переругаюсь со всеми, кто решит задать мне вопрос более личный, нежели дежурное «Как дела?».

– Зоя, во-первых, я хочу извиниться за свое поведение, – сказал Вахидов, подтверждая мое предположение о цели его визита. – Я не должен был так реагировать на… – Он запнулся. – На ту сцену… и вести себя, словно вы меня обидели. Кто бы ни был инициатором объяснения, свидетелем которого я стал, это исключительно ваше личное дело. Сам не понимаю, что на меня нашло. Иногда я веду себя очень глупо. Надеюсь, вы меня простите.

– Извинения принимаются.

– Хорошо. Во-вторых, я хочу вам помочь.

– С удочерением? – уточнила я, почему-то подумав, что у него есть связи в органах опеки и именно таким образом он узнал о моем намерении.

– Да. Вы ведь всерьез это решили?

– Еще как всерьез.

Вахидов вгляделся в мое осунувшееся, бледное лицо с темными кругами под глазами (в последнее время я из-за этого избегала смотреться в зеркало) и осторожно заметил:

– Боюсь, вы не осознаете всей масштабности последствий этого решения.

– Возможно. Но одно я знаю точно: пока Снежана не со мной, я не смогу спокойно жить.

Вахидов кивнул, словно мой ответ его удовлетворил.

– Единственная причина, по которой вам будет отказано в удочерении, заключается в жилищных условиях. Претендовать на их улучшение в ближайшей перспективе вы не можете, а значит, шансы забрать Снежану из интерната практически равны нулю.

– Зачем вы говорите то, что я и без вас отлично знаю?

Мой голос дрогнул, в глазах привычно защипало от слез.

– Затем, что я подвожу к главному.

Вахидов достал из кармана сложенный пополам листок и протянул мне.

– Что это?

– Прочтите.

Я развернула листок. В глаза мне бросилось отпечатанное заглавными буквами слово «ОРДЕР». Я пробежала текст глазами и воскликнула:

– Рустам! Вам дают квартиру? Поздравляю!

– Спасибо, – сдержанно ответил Вахидов. – Дом стоит недалеко от станции Карабула, до стационара почти полчаса пешком. Но он совсем новый, строители неделю назад его сдали. И в квартире не одна, а две комнаты – правда, крошечные, зато отдельные. Из окон виден лес, а поездов почти не слышно. Я, честно говоря, не ожидал так быстро ордер получить. Фаина Кузьминична посодействовала.

– Вы заслужили. Я за вас очень рада!

– Спасибо, – повторил Вахидов и пристально на меня посмотрел. – Вы догадываетесь, зачем я показал вам ордер?

– Не… нет… – Я поспешно положила бумагу на стол, словно от нее исходила опасность.

– Я предлагаю вам выйти за меня замуж – фиктивно, конечно, – и прописаться в этой квартире. Таким образом вы получите не только жилплощадь, но и статус замужней женщины и вам гарантированно отдадут девочку.

Я смотрела на Вахидова, потеряв дар речи. Я пыталась осознать смысл его предложения, но у меня не получалось. Мысли скакали в голове, словно каучуковые мячики.

– Зоя, скажите что-нибудь. А то мы так до ночи просидим, – пошутил Вахидов, хотя его лицо было как никогда серьезным.

– Я не знаю, что сказать. Если вы меня разыгрываете…

– Разумеется, нет.

– Но зачем это вам? Брак, к тому же фиктивный… да еще прописывать не только меня, но и ребенка, которого вы в глаза не видели. Если вы делаете это для того, чтобы загладить свою вину…

– Это какая должна быть вина, чтобы заглаживать ее таким масштабным способом?

– Ну тогда я совершенно не понимаю…

– Мотив не важен. Важен только ваш ответ. Согласны вы или нет.

Постепенно до меня начало доходить, что Вахидов предлагает выход, который я безуспешно пыталась найти. Зарегистрировавшись с ним и прописавшись на его жилплощади, я действительно смогу забрать Снежану из интерната.

Фиктивный брак. Словосочетание было неприятным – острым, словно осколок стекла. В самом этом выражении заключалось нечто оскорбительное. Словно женщина, которой предложили подобный союз, не заслуживала большего.

Я отбросила эту мысль как ненужную. Ничего обидного в предложении Вахидова не было. Наоборот, он поступал благородно. Обретая желаемое, я в то же время оставалась свободной.

Однако было слишком много «если», чтобы я могла вот так, с ходу, принять его предложение.

– Но если вы встретите женщину, на которой захотите жениться уже по-настоящему?

– Тогда мы разведемся. Учитывая отсутствие общих детей – Снежана ведь будет только вашей дочерью, – разведут нас быстро. В любом случае мы заключим брак ненадолго. На год, максимум на два, а потом вы сможете претендовать на собственное жилье. Если, конечно, останетесь в Таёжном, а не решите переехать в Богучаны или в более крупный райцентр.

– Вы всё продумали, да?

– Разумеется. В таких серьезных вопросах мелочей не бывает. Так что, согласны вы или нет?

– Я должна подумать. В любом случае спасибо, что вызвались помочь. Для меня это очень ценно. Особенно если учесть, что желающих помочь не так уж много. Сказать по правде, – я покраснела, – кроме вас никого не нашлось.

– Это потому, что мотивы вашего поступка не совсем понятны. Вас трудно представить в роли матери. Не потому, что вы не замужем, а…

– А потому, что я живу в свое удовольствие и думаю только о себе, да?

– Слишком уж самокритично, но доля правды в ваших словах есть.

– Но вы-то меня понимаете?! – с отчаянием воскликнула я.

– Думаю, да. Вы встретили своего человека. Неважно, что этот человек – маленькая девочка. Любовь с первого взгляда бывает не только между мужчиной и женщиной. Вы увидели, почувствовали и поняли, что не сможете без этого человека жить. Что вы обязаны спасти эту девочку, которая никому не нужна, даже собственной матери. И главное, вы наверняка понимаете, что с ней вас ждет много трудностей, но без нее вам будет еще трудней.

– Да, так и есть.

– Вот поэтому я и хочу вам помочь. А вы, неблагодарная товарищ Завьялова, эту помощь от-вер-га-ете! – Вахидов легонько постучал по моему лбу согнутым пальцем.

– Не отвергаю, а хочу обдумать, – я мягко отвела его руку. – Замужество – это серьезный шаг. Даже фиктивное.

– Да, вот еще что… Если вы согласитесь, никто не должен знать, что это не по-настоящему. Никому не говорите, даже Нине. Особенно – Нине.

– Почему – особенно?

– Потому что она не умеет хранить тайны. Вы сами это знаете, но продолжаете поведывать ей свои секреты.

– Их у меня не так уж много. И они не такие уж важные.

– Как бы то ни было, для всех мы просто женимся. Учитывая, что о нас до Нового года ходили соответствующие слухи, никто не усомнится в искренности наших намерений. Особенно когда мы возьмем ребенка из интерната.

При этих словах у меня защемило сердце. Стало трудно дышать. К глазам вновь подступили слезы. Я не понимала, что со мной. Откуда взялась эта боль. Неужели это была тоска по настоящей, а не придуманной семье, которой у меня, скорее всего, никогда не будет?..

Я встала, подошла к окну и стала смотреть в него, словно на улице происходило нечто любопытное, хотя за стеклом было темно и в тусклом свете фонарей даже стационар почти не просматривался.

– Мне, наверное, лучше уйти? – тихо спросил Вахидов.

Не оборачиваясь, я кивнула. Услышала, как открылась и закрылась дверь, и только тогда позволила себе разрыдаться.

– Садитесь, Зоя Евгеньевна. Вы не заболели? Выглядите неважно.

– Я здорова, Фаина Кузьминична.

– Может, вам взять несколько дней за свой счет?

– Зачем? Чтобы сидеть в четырех стенах и думать об одном и том же? Нет, на работе мне лучше. Тут вокруг хотя бы постоянно люди.

Разговор происходил в четверг, наутро после того, как, отпустив Вахидова, я долго плакала, а потом полночи не могла уснуть. Неудивительно, что Фаина Кузьминична сочла меня заболевшей. Утром я умывалась и чистила зубы, стараясь не смотреть в зеркало над раковиной.

– Не буду ходить вокруг да около, Зоя Евгеньевна. – Главврач посмотрела на меня с такой суровостью, словно собиралась сообщить о моем увольнении. – Я посоветовалась с Глафирой Петровной, она тоже согласна… В общем, предлагаю вам прописаться во флигель.

– В какой флигель?

– В наш с Глафирой Петровной.

– А как же общежитие? – пролепетала я, хотя глупее вопроса было не придумать.

– Вы оттуда выпишитесь.

– А… зачем?

– Но это же очевидно! Чтобы вы могли удочерить Снежану, разумеется. Будете жить в задней комнате, которая примыкает к кухне. Она задумывалась как гостевая, но за все эти годы гости к нам так и не собрались. Комната маленькая, но вам двоим места вполне хватит. И там тепло, вы не волнуйтесь. За стеной – печка.

Ошеломленная, я пыталась переварить услышанное. Поистине, судьба играла со мной в кошки-мышки. Что ни день, то новое предложение о прописке!

Закон парных случаев в действии.

– Так вы согласны?

Меня так и подмывало задать вопрос, который я накануне задала Вахидову: «Зачем вам это нужно?» И следом рвалось признание, что ее опередили, сделали предложение более заманчивое. Но я промолчала.

– Понимаю, для вас это неожиданно, – неверно истолковав мое молчание, сказала Фаина Кузьминична. – Признаться, для меня – тоже. Но я не вижу иного способа вам помочь. А помочь я хочу, хотя бы для того, чтобы вернуть вас в строй и в коллектив. Да и девочку жалко. Если вы правы и диагноз «умственная неполноценность» поставлен ошибочно, ей не место в коррекционном интернате.

– Спасибо, Фаина Кузьминична. Это очень великодушно с вашей стороны. Я не ожидала…

– Я сама от себя не ожидала. Привыкла к комфорту, к тому, что после работы прихожу в дом, где тишина, чистота, всё на своих местах… Но пора перестать жить только для себя. Хотя бы на старости лет нужно помочь тому, кто нуждается в помощи. Знаете, Глафира Петровна горячо меня поддержала. Вот ведь как бывает: вы с ней вроде как на ножах, терпеть друг друга не можете, а она готова и комнату свою уступить, и с девочкой сидеть, пока мы с вами на работе. Ну, мы-то с вами, конечно, понимаем, что она не сможет по здоровью, но не надо ей об этом говорить, а то еще обидится.

Я снова расплакалась. Это было ужасно. Я не предполагала, что в организме может скопиться такое количество слез. Мне совершенно точно требовался курс успокоительного. Лучше всего – в болючих уколах, чтобы впредь неповадно было так распускаться.

Фаина Кузьминична поднялась, налила в стакан воды, протянула мне. Подождала, пока я успокоюсь и приведу себя в порядок. И после этого сказала:

– Согласитесь, это действительно никуда не годится. Вопрос нужно решать безотлагательно, иначе вы доведете себя до нервного расстройства. Придется отправлять вас в санаторий. Сейчас позвоню Николаю Александровичу, скажу, что на Снежану Коваленко есть усыновитель. Попрошу, чтобы он разрешил вам встречу. И, не откладывая, начнем решать вопрос с пропиской и подачей заявления в опеку.

Фаина Кузьминична сняла трубку и набрала номер.

– Коля, здравствуй. Не отвлекаю тебя? Хорошо, перезвоню через полчаса.

Повесив трубку, она сказала:

– Николай Александрович занят. Идите работать, Зоя Евгеньевна. И возьмите наконец себя в руки. Этого я как главврач требую.

На следующий день я заканчивала утренний прием, когда зазвонил телефон.

– Зоя Евгеньевна, это доктор Тимофеева.

– Слушаю, Дарья Геннадьевна, – поспешно сказала я, кивком отпустив пациента.

– Это насчет Снежаны Коваленко.

– Да? – Я сжала трубку, почти перестав дышать.

– Вы можете подойти сюда, к нам, к двум часам дня?

– Что-то случилось? Лечение требует корректировки? Наступило ухудшение?

– Лечение идет по плану, с девочкой всё в порядке. Вам разрешили с ней увидеться.

– Кто разрешил? Доктор Марченко?

– Приходите к двум, дети как раз будут на прогулке. В крайнем случае к трем, но не позже, потом у них тихий час.

– Я приду к двум, – поспешно сказала я. – Спасибо!

Оставшийся до конца приема час я работала на автомате. Говорила с больными, осматривала их, назначала лечение, продлевала бюллетени (пару дней спустя я взяла в регистратуре медкарты пациентов, которых принимала в пятницу, и внимательно изучила записи и назначения на предмет возможных ошибок, коих, к счастью, не обнаружилось).

На обед я, разумеется, не пошла. Поднявшись на отделение, предупредила Беллу Моисеевну, что задержусь на час. Завотделением уже привыкла к моим отлучкам, поэтому не задавала вопросов. По дороге в интернат я хотела зайти в универмаг и купить Снежане куклу или мягкую игрушку, но потом передумала. Там будут другие дети, они тоже захотят игрушку и, чего доброго, отнимут ее у Снежаны, когда я уйду. Лучше купить конфет, которыми я смогу угостить всю младшую группу.

Я успела в продмаг за десять минут до обеденного перерыва. Как всегда в будний день, народу было немного: только пенсионеры и молодая мама, чей малыш спал в коляске у входа в магазин. В бакалейном отделе из конфет обнаружились только развесные мятые подушечки и слипшиеся карамельки без обертки. Не было даже ирисок.

– Зоя Евгеньевна, вы меня слышите? Зоя Евгеньевна!

Очнувшись от раздумий, что все-таки лучше – подушечки или карамельки, – я перевела взгляд с витрины на Катю, которая вот уже несколько минут пыталась привлечь мое внимание.

– А, Катя, здравствуйте.

– Вам нужно что-то особенное? – смущенно спросила она.

Ни я, ни она не забыли тот злополучный день в райкоме.

– Да, конфеты. Но то, что здесь, это… – Я не договорила и поспешно добавила: – Ладно, зайду в другой раз.

– Подождите! – Катя огляделась по сторонам и торопливо прошептала: – Есть «Буревестник» в фантиках. Свежие. Утром привезли.

– А почему они не на прилавке? – резко спросила я.

Продавщица вспыхнула.

– Выкладкой товара не я распоряжаюсь, а зав. магазином.

– Простите, Катя. Я не должна была спрашивать.

– Так возьмете?

– Возьму, – без колебаний ответила я.

В Катиных глазах мелькнула радость, словно я сделала для нее что-то приятное.

– Сколько?

– Килограмм можно?

– Сделаю. Подождите во дворе. Сейчас на обед закроемся, и я вынесу. У вас будет без сдачи три пятьдесят?

– Да, будет.

Через четверть часа я вошла во двор интерната с сумкой, из которой выглядывал объемный кулек конфет. Хотя я зареклась отовариваться с черного хода, сегодня не испытывала угрызений совести. Конфеты были не для меня, а для детей, которым из сладкого было доступно только яблочное повидло с творожной запеканкой или оладьями.

Младшие дети играли на том же месте, где я в прошлый раз разговаривала со Снежаной, но сегодня ее там не оказалось. Вглядываясь в лица девочек, одетых в одинаковые пальтишки и шапочки, я прошлась по двору; за мной внимательно наблюдали нянечки, сидевшие под навесом с неходячими детьми. Когда одна из них, не сводя с меня глаз, поднялась с явным намерением подойти, я развернулась и направилась к центральному входу.

В вестибюле меня встретила доктор Тимофеева.

– Что это у вас? – Она кивнула на сумку.

– Конфеты. Вы сказали, Снежана будет во дворе, я хотела угостить ее и остальных детей…

– Пётр Вениаминович сказал, вам лучше увидеться в помещении. Давайте конфеты. Вообще-то у нас запрещены передачи от посторонних, но я распоряжусь, чтобы их раздали детям после ужина.

Я отдала сверток, предварительно вынув из него две конфеты, оставила пальто в гардеробе и следом за Тимофеевой направилась в игровую комнату, куда воспитательница должна была привести Снежану. От волнения сердце колотилось в груди, ладони взмокли. Сейчас я ее увижу!..

Игровая оказалась просторной, в три окна, комнатой, оклеенной цветастыми обоями и заставленной вдоль стен стеллажами с игрушками. Я присела на низкий коленкоровый диванчик, разрисованный фломастерами, и приготовилась ждать.

Дверь открылась. Я вскочила, нервно сжимая и разжимая руки, приковав взгляд к двери, словно боялась, что она захлопнется до того, как войдет Снежана.

Мне показалось, она немного подросла. На ней было платье в крупную красную и бежевую клетку, коричневые колготки и зеленые войлочные тапочки на липучке. Волосы заплетены в косичку с красной капроновой лентой. Все это я рассмотрела за доли секунды, а в следующую секунду мы уже обнимались, словно встретились после многолетней разлуки. Стоя перед Снежаной на коленях, я прижимала к себе ее худенькое тельце, слышала стук ее сердца, созвучный с моим, и из последних сил пыталась сдержать слезы облегчения и радости.

– Как ты? – бормотала я, вглядываясь в ее лицо. – Тебя не обижают? Всё хорошо?

– Где ты была? – вторила она моим вопросам. – Почему так долго не приходила?

– Я не могла, Снежаночка, я очень хотела, но не могла…

– Ты болела?

– Да… Да, болела.

– Я тоже болела. Но доктор тетя Даша меня вылечила. Смотри.

Снежана продемонстрировала мне левую руку, которая теперь почти свободно разгибалась в локтевом суставе.

– Замечательно! – Я снова привлекла девочку к себе и поцеловала в пахнущие детским мылом волосы. – А шея? – спохватилась я и отстранила ее от себя, чтобы разглядеть получше.

Запрокидывание головы осталось, но видимых изменений и нельзя было ожидать за такой короткий срок. Однако было очевидно, что боли Снежана больше не испытывает или же ее удалось купировать настолько, что она не доставляет такого дискомфорта, как раньше. Надо отдать должное Дарье Геннадьевне, она действительно была хорошим врачом и ответственно относилась к своим обязанностям.

– Кто это сделал, Снежана? Кто тебя ударил? Это случилось, когда ты еще жила дома?

Вопросы вырвались сами собой; я не собиралась их задавать, зная, что, во-первых, это бесполезно, а во-вторых, расстроит девочку, напомнив ей о прошлой жизни. Я уже хотела заговорить о другом, чтобы переключить ее внимание, но Снежана неожиданно сказала:

– Дядя Рома.

– Какой дядя Рома?

– Он у нас жил. Спал на мамином диване. А меня прогонял в мою кроватку.

– Он тебя ударил? – осторожно спросила я.

Девочка, насупившись, кивнула.

– За руку схватил, потом толкнул. Сильно. Я об стенку ударилась и заплакала.

– А где была мама?

– В магазин ушла. Я хотела мультики посмотреть, а дядя Рома рассердился и ударил меня. Потом толкнул. Когда мама вернулась, я сказала, что у меня вот тут и тут сильно болит. – Снежана дотронулась до шеи и до левой руки.

– А мама что?

– Сказала, чтобы я ложилась спать.

– Больше тебя никто не обидит! – глотая слезы, пообещала я.

– А ты мне что-нибудь принесла? Когда к другим девочкам приходят, им всегда приносят.

– Да! – Я спохватилась. – Вот, держи.

Я дала Снежане конфеты. Она схватила их, развернула и сразу обе положила в рот. Принялась жевать, жмурясь от удовольствия. Чувство жалости стало невыносимым. Я отвернулась, чтобы дать девочке спокойно доесть.

– Ты меня заберешь? – спросила она, вытирая рукавом испачканные шоколадом губы.

Я растерялась. Рано было ее обнадеживать. Я не успела сходить в отдел опеки, чтобы сообщить, что вопрос с жильем будет в скором времени решен, и взять список необходимых для удочерения документов. Все происходило настолько быстро, что я еще даже не решила, чье предложение приму – Вахидова или Фаины Кузьминичны. Мне вообще казалось, что я сплю и вижу затянувшийся сон, в котором события сменяют друг друга словно в калейдоскопе.

Ответить я не успела: дверь открылась, вошел доктор Марченко.

Я поспешно поднялась с колен и привлекла к себе Снежану, словно боялась, что он ее отнимет. Мы схлестнулись взглядами. Вероятно, выражение моего лица было настолько красноречивым, что Марченко сказал:

– Не волнуйтесь, Зоя Евгеньевна, я здесь не затем, чтобы забрать Снежану. Я пришел, чтобы отвести вас к Николаю Александровичу. Он хочет с вами поговорить.

– Снежана пойдет со мной.

– Снежана останется здесь, – спокойно возразил психиатр. – Она поиграет, а потом вы сюда вернетесь. Разговор не займет много времени. Поверьте, это в ваших же интересах.

Я заставила себя оторваться от девочки и направилась к двери.

– Не уходи! – пискнула Снежана.

– Тетя Зоя скоро вернется, – сказал Марченко. – Поиграй пока в куклы. Скоро другие девочки придут с прогулки, и тогда придется с ними делиться.

А так можешь выбирать любую.

Снежана бросила на меня отчаянный взгляд, потом перевела его на стеллаж, где сидели в ряд куклы, и после недолгих раздумий направилась туда.

– Вот вам и детская преданность, – заметил психиатр, позволив себе намек на улыбку.

Из-за стола нам навстречу поднялся представительный мужчина лет шестидесяти с зачесанными назад седыми волосами, открывающими высокий лоб, с орденом Отечественной войны и медалью «За боевые заслуги» на лацкане пиджака. Он поздоровался со мной за руку и пригласил садиться. Я надеялась, что Марченко уйдет, но он остался.

– Да, вы действительно похожи, – констатировал Николай Александрович, изучив мое лицо. – Я запросил фотокарточку Зинаиды Коваленко из личного дела Снежаны, и могу вам сказать, что впервые сталкиваюсь с таким сходством. Теперь понятно, почему девочка приняла вас за мать.

– Она приняла меня за мать только в первую секунду. Потом поняла, что ошиблась.

– Не трудитесь доказывать, что Снежана умственно полноценна. Мы в этом уже убедились.

Я посмотрела на доктора Марченко.

– Да, – кивнул он, – вынужден признать, что с девочкой всё в порядке.

– Вынуждены? – возмущенно воскликнула я. – Вы предпочли бы, чтобы Снежана оказалась неполноценной, лишь бы считать себя правым?

– Тише, товарищ Завьялова, тише! – директор нахмурился. – Держите себя в руках.

– Извините, – пробормотала я.

– Пётр Вениаминович не так выразился. Конечно, он рад, что Снежана здорова. Между прочим, ему пришлось постараться, чтобы это выяснить. Девочка совершенно не хотела идти на контакт. Ее удалось разговорить только недавно. Но мы так и не узнали, каким образом она получила травмы, последствия которых были ошибочно приняты за симптомы дистрофии.

– Уже знаем, Николай Александрович.

– Вот как? – директор повернулся к доктору Марченко. – Снежана вам все-таки сказала?

– Не мне, – психиатр кашлянул. – Зое Евгеньевне.

Меня вновь охватило возмущение. Значит, Марченко специально распорядился о нашей встрече в игровой, чтобы, оставаясь невидимым, наблюдать за нами? Возможно, такую проверку проходили все потенциальные усыновители, но я почувствовала себя оскорбленной, словно за мной подглядывали в замочную скважину. Усилием воли я сдержалась – промолчала, понимая, что новая вспышка раздражения не сыграет мне на руку.

– В самом деле? – Николай Александрович перевел взгляд на меня. – И кто это сделал?

– Некто дядя Рома. Сожитель Зинаиды Коваленко.

– Надо выяснить, кто он такой. Позвоню в Богучанский отдел милиции. Что же, Зоя Евгеньевна, получается, товарищ Тобольская оказалась права: между вами и Снежаной установилась глубокая связь, иначе она не доверилась бы вам, не сказала того, что мы безуспешно пытались от нее узнать. Хочу вам сказать, если бы не вчерашний звонок Фаины Кузьминичны, вас бы сегодня здесь не было. Товарищ Тобольская много сделала для становления интерната, поэтому я не смог отказать ей в просьбе дать вам возможность увидеться со Снежаной, а заодно выяснить серьезность ваших намерений.

Николай Александрович сверлил меня цепким взглядом.

– Скажите, почему вы хотите удочерить Снежану? Одного внешнего сходства недостаточно для принятия такого важного решения. Вы не замужем, а растить ребенка из неблагополучной семьи в одиночку непросто. Не слишком ли вы торопитесь? Создадите семью, родятся свои дети…

– Снежана уже мой ребенок. Мы должны быть вместе. Разве так не бывает, когда с первого взгляда понимаешь: это твой человек?

– Бывает, – согласился Николай Александрович. – Пётр Вениаминович, вы сегодня наблюдали за Зоей Евгеньевной и Снежаной, когда они встретились. Что вы думаете? Не ошибается ли она в своей оценке ситуации, в своих ожиданиях?

– Между товарищем Завьяловой и Снежаной определенно установился контакт, – признал психиатр. – Встреча получилась весьма трогательной. Девочка явно к ней привязалась. Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов их сходство. Посторонние не будут догадываться, что Снежана – не родная дочь Зои Евгеньевны.

– Насколько я знаю, для удочерения существует одно препятствие, – после паузы произнес Николай Александрович. – Зоя Евгеньевна проживает в ведомственном общежитии.

– Эта проблема уже решена. – Я покраснела. – То есть почти решена. Самое позднее через месяц у меня будет полноценная прописка.

– Да хорошо бы пораньше, чем через месяц. Поскольку установлено, что Снежана психически здорова, она не может содержаться в коррекционном интернате, а должна быть переведена в детский дом. Я могу потянуть время, назначив дополнительные сеансы психологической реабилитации, но не больше двух недель. Потом вам придется начинать все сначала, уже в Богучанах.

– Уложусь в две недели, – твердо сказала я.

– Хорошо. – Николай Александрович поднялся. – Можете вернуться к Снежане. Только ненадолго, скоро тихий час.

– Спасибо! А можно ей сказать, что скоро я ее заберу?

За директора ответил Марченко:

– Можно. Только ведите себя сдержанно, без экзальтированности, которую вы проявили при встрече. Снежане совершенно ни к чему новые переживания. Дети чутко считывают настроение взрослых и любят, что называется, «зеркалить» поведение.

Когда мы шли по коридору, психиатр замедлил шаг и спросил:

– Вы ведь поняли, Зоя Евгеньевна, что прошли проверку?

– Какую проверку?

– Адекватности вашего поведения, реакции на неприятные раздражители, умения держать себя в руках. Простите, но без этого – никак. Вы ведь не щенка из собачьего приюта забираете, а ребенка. Николаю Александровичу важно убедиться, что Снежана попадет в хорошие руки. И не будет возвращена обратно через какое-то время. К сожалению, такое иногда случается.

– А бывает, что кто-то не проходит проверку?

– Конечно. По статистике отсеивается каждый третий потенциальный усыновитель. Но вам переживать нечего. Решите вопрос с пропиской – и можете оформлять документы.

Я возвращалась в игровую совсем с другими чувствами, чем полчаса назад. В душе вибрировала радость, я ликовала при мысли о том, что теперь на вопрос Снежаны, заберу ли я ее, смогу ответить, не обманывая и не лукавя, что в один прекрасный день мы уйдем отсюда вместе.

О переезде из общежития я думала, как о деле решенном. Точнее, я вообще о нем не думала. Мне это казалось чем-то отвлеченным, чем-то, что как-нибудь само устроится. Сразу два предложения прописать меня и Снежану – это гораздо более обнадеживающе, чем ни одного.

Снежана баюкала куклу, сидя на диванчике. Увидев меня, она вскочила, подбежала ко мне и обняла одной рукой, другой прижимая к себе куклу. Я посмотрела на Марченко. Он вышел.

– Снежаночка, помнишь, ты спрашивала, смогу ли я тебя забрать?

– Помню. – Она доверчиво смотрела на меня снизу вверх.

– Так вот, я смогу тебя забрать!

– Сегодня? – Ее глаза вспыхнули надеждой.

– Нет. Через четырнадцать дней.

– Четырнадцать? – Снежана наморщила лоб. – Это много. Хочу сегодня!

Ее губы задрожали.

Я ощутила полнейшую беспомощность – первую в бесконечной череде беспомощностей, поджидающих меня на нелегком пути материнства. У меня совершенно не было опыта общения с маленькими детьми.

Я могла аргументированно излагать, спорить и что-то доказывать лишь взрослым оппонентам. Бесхитростные детские просьбы ставили меня в тупик.

Отвернувшись от требовательного Снежаниного взгляда, я пыталась сформулировать отказ в форме одновременно мягкой и категоричной. Пока я подбирала слова, Снежана вздохнула и неожиданно сказала:

– Ладно, подожду четырнадцать дней. Но ты будешь меня навещать?

– Конечно, буду! – Я обняла и поцеловала девочку, испытывая невероятное облегчение.

– Ты станешь моей новой мамой?

– Да, Снежаночка. Ты не против?

– Не против. Ты хорошая. И похожа на мою первую маму.

Вошла нянечка и сказала, что Снежане пора на тихий час. Мы попрощались, и девочка ушла. Я подняла с пола куклу, положила на диванчик и вышла из игровой.

По коридору парами шли дети в сопровождении воспитательницы. На их невыразительных, словно смазанных личиках застыла печать врожденного недуга. Один мальчик что-то невнятно бормотал; второй гудел на низкой ноте: «Уууууу…». Я подумала о том, что было бы со Снежаной, останься она здесь. Мысль была настолько неприятной, что я поспешно ее отбросила.

После интерната я забежала в отдел опеки, располагающийся в здании сельсовета, и записалась на прием на понедельник.

Вечером, поужинав, я заперлась в своей комнате, чтобы все хорошенько обдумать и решить, чье предложение принять: Вахидова или Фаины Кузьминичны.

Выйдя за Рустама, я получала статус замужней женщины, что увеличивало шансы на удочерение Снежаны, а главное – давало ей возможность воспитываться в полной семье, а не с очередной матерью-одиночкой. Снежана еще мала, она не поймет разницы между обычным браком и фиктивным. Неважно, что Рустам не станет ей отцом. Я не сомневалась, что он будет принимать посильное участие в ее воспитании. А мужское воспитание важно не только для мальчика, но и для девочки. Кроме того, квартира имела неоспоримые преимущества перед флигелем из-за наличия водопровода и центрального отопления. Я не была большой любительницей топить печь, греть воду на плите, мыться в тазу и пользоваться уличным туалетом.

Но этот вариант имел существенный минус. Рано или поздно нам придется развестись. И хорошо, если мы договоримся об этом заранее, чтобы я могла найти жилье и подготовить Снежану к тому, что мы с ней станем жить вдвоем. А если Вахидов влюбится? Он и так столько времени был один, что над его монашеством уже подшучивали. Поэтому скорее рано, чем поздно у него появится девушка. Ему некуда будет ее привести, и я буду чувствовать себя приживалкой, которую не выселяют из вежливости или из жалости.

К такому унижению я не была готова. Как и ко второму штампу о разводе в паспорте. Если когда-нибудь я соберусь снова выйти замуж, у будущего мужа наверняка возникнут вопросы относительно моего «богатого» прошлого. Не все мужчины готовы связать свою жизнь с женщиной, разведенной не один раз, а дважды.

Оставался вариант прописаться во флигеле. Однако, при детальном рассмотрении, и он не выглядел заманчивым. Помимо бытовых неудобств, возникал вопрос моего статуса по отношению к проживающим во флигеле женщинам. Они хотя бы приходились друг другу подругами; но кем прихожусь им я? В том-то и дело, что никем.

Мое переселение в дом главврача взбудоражит весь поселок. Пойдут кривотолки, коллеги станут шептаться за моей спиной. Моя репутация и без того не была безупречной, а теперь станут говорить, что я подхалимством добилась расположения Фаины Кузьминичны, втерлась в доверие и претендую на ее жилплощадь, да еще и ребенка приемного прописала, чтоб уж наверняка.

К тому же жить под одной крышей с Глафирой Петровной – сомнительное удовольствие. Я представила ее недовольное брюзжание, ядовитые комментарии и уничижительные замечания, и все это на глазах у Снежаны, изо дня в день, без возможности отстоять свою точку зрения…

Нет, это никуда не годилось.

Я так расстроилась, что поневоле задумалась над каким-нибудь альтернативным вариантом. Но так ничего и не смогла придумать. От умственного напряжения и волнений этого долгого дня у меня разболелась голова. Выпив таблетку цитрамона, я легла спать, посчитав, что утро вечера мудренее и завтра мне придется, так или иначе, принять решение.

11

Я проснулась от стука в дверь. Спросонья ничего не поняла – в комнате было темно. Нашарив выключатель, включила торшер и посмотрела на часы. Без четверти восемь. Кому я понадобилась в субботнюю рань?

Потом я сообразила, что это может быть вызов в приемный покой. Запутавшись в одеяле, кое-как выбралась из постели, добежала до двери и распахнула ее.

– Зойка! – Нина сгребла меня в охапку и стиснула в объятиях. – Роберт мне предложение сделал!

– Пусти, задушишь! – Я попыталась отцепить ее руки от шеи.

Она ослабила хватку, и я втащила ее в комнату.

– Ты вообще на часы смотрела?

– Успеешь выспаться, суббота длинная. Ты слышала, что я сказала?

– Роберт тебе предложение сде… Что? Ты серьезно?

– Серьезней не бывает! Я только что от него. Он хочет всех друзей и родственников из Таганрога на свадьбу пригласить. В Богучанах решили отмечать, «Улыбка» такое количество гостей не вместит. С моей стороны тоже будет много народу, и родители, и общежитские… Ой, Зойка, я прямо как в лихорадке, сердце из груди выпрыгивает!

– Сядь. Успокойся. Налить воды?

– Ты мне лучше шампанского налей!

– Нет у меня шампанского. Не держу я его в холодильнике.

– Тогда давай воду.

Я протянула Нине кружку. Она жадно выпила и сказала:

– Ты свидетельницей будешь. А свидетелем – друг Роберта, Дима. Кстати, холостой!

– И когда свадьба? – спросила я, проигнорировав Нинин намек.

– Наверно, в конце апреля. В понедельник пойдем заявление подавать. Раньше вряд ли распишут, я ведь не беременна, тьфу-тьфу. Главное, не в мае. Я, конечно, не суеверная, но все-таки.

– Сколько вы знакомы? Месяц или даже меньше?

– Вот всегда ты так! – обиделась Нина. – Вместо того чтобы поздравить…

– Я тебя поздравляю.

– Ага, с таким выражением лица!

– Ну ладно, извини. Я правда за тебя рада. Просто еще не проснулась. Давай кофе выпьем, у меня растворимый остался. Сейчас чайник поставлю. Ты голодная? Могу бутерброды сделать.

Я двигалась по комнате, пытаясь скрыть шок от новости, которой огорошила меня Нина.

С одной стороны, я действительно была за нее рада, с другой – боялась, что она слишком торопится, ведь за месяц нельзя узнать человека настолько хорошо, чтобы создать с ним семью. И было еще кое-что, неожиданно неприятное, чего я от себя не ожидала… противная червоточинка, похожая на зависть, хотя делить нам с Ниной было нечего и завидовать, в общем, тоже было нечему.

Пока я делала бутерброды, Нина эмоционально делилась своей радостью, в подробностях описывая, как именно Роберт сделал ей предложение, как это застало ее врасплох и как она едва не завопила от радости, ведь она так сильно его любит.

– Знаешь, а я тоже замуж выхожу, – неожиданно сказала я.

Нина поперхнулась кофе и закашлялась. Я постучала ее по спине, хотя больше всего мне в этот момент хотелось постучать себя – только по голове.

Ну кто меня за язык тянул?! Ведь я еще ничего не решила.

– Зойка! – ахнула Нина. – Неужели за Вахидова?

Я кивнула и отвернулась, чтобы скрыть досаду и смущение.

– Наконец-то! – Нина подскочила ко мне и снова стиснула в объятиях. – Ну нет, на этот раз не вырвешься. Дай я тебя поцелую! Сегодня двойной праздник получается. Вечером отметим. С шампанским, уже без шуток.

– Нина, хватит меня обнимать, я не твой Роберт.

– Вы почему так долго тянули? Да еще поссорились, с Нового года друг с другом не разговаривали. Или это вы так шифровались? А сами всё это время…

– Мы это потом обсудим. Лучше скажи, где вы будете жить после свадьбы? Роберт, ты говорила, тоже в общежитии живет.

– Ему комнату обещали в семейном, сразу как женится. Эх, не иметь мне, видно, своего угла, век буду по общагам мотаться! – Нина рассмеялась.

Она буквально излучала счастье, чего нельзя было сказать обо мне.

Я злилась на себя, на свой язык, который опережал мысли. Нину бесполезно было просить хранить в секрете то, что я имела глупость ей сообщить. Уже сегодня о нашей с Вахидовым помолвке будет знать все общежитие. Надо его предупредить, чтобы расспросы коллег не стали для него неприятной неожиданностью.

А если мне принять его предложение? Как говорится, лучше быть, чем слыть. По крайней мере, не придется объяснять всем любопытствующим, почему свадьба в итоге не состоится.

Но как же неизбежный развод, который фактически поставит крест на моей личной жизни?.. Я совершенно не понимала, что мне делать.

Выпроводив Нину, я привела себя в порядок, спустилась на первый этаж и постучалась к Вахидову. Он не ответил; дверь оказалась заперта. «Наверное, на дежурстве, – решила я. – Пойду в приемный покой». Откладывать разговор до завтра не хотелось, слухи по общежитию распространялись со скоростью пожара.

К тому же мне в любом случае нужно было заглянуть в инфекционный бокс, чтобы проверить состояние больного со среднетяжелой формой менингита.

Однако в стационаре Вахидова не оказалось. Травматолог Виталий Тарасов, занявший место Мартынюка, сказал, что Рустам будет дежурить завтра, а сегодня – его очередь. Убедившись, что за ночь больному не стало хуже, я переоделась и вышла через двери приемного покоя во двор, где обычно стояли машины скорой помощи, но сейчас обе бригады были на вызовах.

Мысль позвонить отцу пришла спонтанно и, как это часто бывает с внезапными мыслями, послужила руководством к действию.

От него по-прежнему не было вестей, хотя он уже должен был не только получить мое письмо, в котором я сообщала о решении удочерить Снежану, но и прислать ответ. Попытка дозвониться две недели назад оказалась неудачной. Тогда тоже была суббота, но поскольку я звонила в полдень (по Москве), неудивительно, что дома никого не оказалось. Сейчас в Ленинграде было восемь утра. Рановато для звонка, но я все равно решила попытаться.

В дверях почты я неожиданно столкнулась с Вахидовым.

– Рустам, нам надо поговорить. Вы будете дома в течение часа?

– Конечно, заходите, – растерянно ответил он и торопливо сбежал по ступенькам.

Когда телефонистка крикнула: «Ленинград, первая кабинка!», я вздрогнула и огляделась, словно кто-то еще, кроме меня, мог заказать переговоры с Ленинградом. Потом поняла, что вызывают меня, и на ватных ногах направилась к кабинке. Сняла трубку, прижала ее к уху и сказала внезапно севшим голосом:

– Алло.

Ответом была тишина, нарушаемая треском и шипением.

– Алло! – повторила я, напрягая голосовые связки.

– Алло, – повторило эхо и добавило голосом девочки-подростка: – Кто это? Вас не слышно.

Я не сразу осознала, что мне действительно ответили, а когда поняла, кто снял трубку, торопливо произнесла:

– Света? Это ведь Света, да? Позови, пожалуйста, Евгения Юрьевича. Он дома?

– Кто это? – повторила девочка. – Кто говорит?

– Зоя. Из Таёжного.

– Кто там, Света? – донесся далекий мужской голос, еще больше, чем голос девочки, искаженный помехами на линии.

– Зоя из Таёжного.

Я услышала, как отец, не выходя из комнаты (телефон стоял в коридоре) резко сказал:

– Повесь трубку!

Раздались короткие гудки.

Я вышла из кабинки и подошла к окошку телефонистки.

– Вера, разговор с Ленинградом прервался!

– Зоя Евгеньевна, там трубку повесили.

– Вы уверены? Может, помехи на линии?

– Разъединение из-за помех по-другому происходит. Вы можете снова заказать разговор.

– Нет… Нет, спасибо.

Я отошла от окошка, ощущая на себе сочувственно-любопытствующий Верин взгляд. Произошедшее не укладывалось в голове.

Отец просто не мог произнести эти слова. Он не мог не захотеть поговорить со мной.

И тем не менее он это сделал.

Я не помнила, как дошла до общежития. Поднялась к себе, села в кресло и, глядя в одну точку, все думала, думала, без конца гоняя в голове одну и ту же мысль.

Отец не захотел со мной говорить.

Самое ужасное, что это нельзя было списать на недоразумение. Зоя из Таёжного – тут невозможно ошибиться, принять звонившего за кого-то другого. И хотя голос прозвучал издалека, тон я расслышала прекрасно: растерянный… Сердитый.

Самое лучшее, что я могла сделать, – перестать об этом думать. Наверняка была причина, по которой отец не захотел (или не смог) подойти к телефону. Несомненно, он все объяснит в письме. Теперь он просто не может не написать.

Возможно, отец оказался не готов к тому, чтобы услышать мой голос, мы ведь не договаривались, что я позвоню. Возможно, он рассердился на меня за решение взять девочку из коррекционного интерната – решение, которое могло показаться ему безрассудным, необдуманным. Возможно, у него проблемы на работе или он поссорился с женой и мой звонок оказался некстати. Да мало ли причин?..

Вспомнив, что надо зайти к Рустаму, я поднялась с кресла и вышла из комнаты. Если ему требовалось куда-то уйти, нехорошо было заставлять его ждать. Да и вопрос с регистрацией брака следовало решить поскорее, чтобы уложиться в отпущенные директором интерната две недели.

На этот раз дверь оказалась приоткрыта. Я просунула в нее голову и спросила:

– Можно?

– Да, Зоя, заходите, – после небольшой заминки ответил Вахидов.

Выражение его лица было растерянным. Словно он получил известие, выбившее его из колеи. Я хотела спросить, что случилось, когда увидела на столе вскрытый конверт со штемпелем заказного отправления. Вот зачем он ходил на почту.

– Письмо получили?

Проследив за моим взглядом, Вахидов кивнул, взял конверт, скомкал и сунул в карман.

– От отца?

– Нет.

– От родственников из Ташкента?

– Вы, кажется, хотели со мной поговорить?

– Это может подождать. Я могу зайти попозже, когда вы…

– Лучше сейчас! – резко перебил Вахидов. – Говорите.

Меня покоробил его тон. Совсем не так он говорил со мной в среду.

При других обстоятельствах я бы развернулась и ушла, но сейчас поговорить с ним было в моих интересах, поэтому я сделала вид, что не замечаю его настроения.

– Я пришла, чтобы дать ответ на ваше предложение.

– Какое предложение?

Вероятно, на моем лице отразилось изумление, потому что Вахидов поспешно сказал:

– Ах да, конечно… Что вы решили?

– Я согласна.

Я почувствовала, что краснею, и сбивчиво добавила:

– Если бы не обстоятельства, я бы, разумеется, не воспользовалась… У меня есть всего две недели, а потом Снежану переведут в детский дом, и тогда придется начинать заново. С тамошним директором я незнакома, и…

Вахидов молчал, даже не пытаясь прервать поток моих сбивчивых объяснений. Мне это показалось странным, и я тоже умолкла.

Что-то было не так.

«Он передумал», – подсказал внутренний голос.

– Вы передумали? – прямо спросила я.

Лицо Вахидова сморщилось, как от зубной боли.

– Это письмо… – пробормотал он, отвернувшись. – Оно от Вали, моей бывшей жены.

Что-то ухнуло у меня в груди. Ухнуло и упало к ногам.

– Она хочет вернуться? – догадалась я.

– Да. Пишет, что не может забыть… что только сейчас поняла, как сильно меня любит… Спрашивает, по-прежнему ли я один или встретил кого-то. И не можем ли мы начать сначала. Она готова вернуться в Таёжный. Даже не предлагает мне переехать в Ленинград, хотя работает в многопрофильной больнице, где наверняка есть вакансия анестезиолога.

– И что же вы? – тихо спросила я.

– Я не ожидал… Был уверен, что Валя вышла замуж, она писала мне еще в том году, что встретила мужчину… – Вахидов растерянно взъерошил волосы.

– Напишите ей, что тоже ее любите. Вы ведь хотели, чтобы она вернулась, ваше желание исполняется. К тому же вы весьма кстати получили ордер. Будете ждать Валю в новой квартире.

– Да, – растерянно отозвался Вахидов, словно думал о чем-то другом. – Да…

– Разумеется, наша договоренность отменяется. – Я храбро улыбнулась. – Видите, как хорошо, что мы не успели расписаться. Пришлось бы срочно идти разводиться.

– Да… – повторил Вахидов, не глядя на меня.

– Поздравляю, Рустам. Вы заслужили счастье.

Я открыла дверь и вышла в коридор.

– Зоя! – крикнул Вахидов. – Зоя, подождите.

Я помотала головой, словно он мог меня видеть, и ненадолго зажмурилась, удерживая рвущиеся наружу слезы, а потом, стараясь не сорваться на бег, быстро направилась к вестибюлю.

Клавдии Прокопьевны за конторкой не было. Повинуясь импульсу, я подошла к телефону и набрала домашний номер Фаины Кузьминичны, который помнила наизусть.

Она ответила после первого гудка.

– Доктор Тобольская слушает.

– Фаина Кузьминична, добрый день.

– Здравствуйте, Зоя Евгеньевна! Вот только сейчас о вас вспоминала. Что с вашим голосом? Вы чем-то расстроены?

– Всё в порядке. Я звоню сказать, что согласна прописаться во флигель.

– Замечательно. В понедельник с утра схожу в сельсовет, чтобы решить вопрос с вашей пропиской. Зайдете к нам на чай? Или можем вместе поужинать.

– Спасибо, Фаина Кузьминична, не сегодня. Сегодня я… у меня… в общем, не смогу.

– Тогда завтра?

– Да, хорошо… Я еще позвоню.

Я дала отбой, испугавшись, что разрыдаюсь прямо в трубку.

В ту минуту, когда Рустам сообщил о возвращении Вали, я наконец осознала, что люблю его. Что все это время я обманывала себя, выдавая истинное, глубокое чувство за дружбу – безопасную, удобную, ни к чему не обязывающую. Нина неоднократно советовала, чтобы я не упустила Рустама, потому что он замечательный и идеально мне подходит, и даже Фаина Кузьминична прямо сказала об этом в тот день, когда я пришла сообщить ей о предложении Головко назначить меня завотделением. Но я была слепа и глуха; я не видела очевидного и не слышала голос разума, потому что все это время боялась нового чувства, бежала от него, зажмурив глаза и заткнув уши.

Я не ответила согласием на предложение Рустама о фиктивном браке не из-за уязвленной гордости, а из страха, что, если мы будем жить вместе, я не смогу устоять перед искушением новой любви. Я понимала, что нравлюсь ему, видела выражение его глаз, которое невозможно было принять за что-то другое… Он, как и я, стоял на пороге большого чувства, требовалась лишь искра, чтобы это чувство вспыхнуло огнем.

Валино письмо было подобно ведру холодной воды, выплеснутому на разгорающееся пламя.

Закрывшись в своей комнате, я предалась отчаянию, плача в подушку, чтобы никто не услышал. Устав от рыданий, забылась сном, но и во сне меня преследовал образ Рустама, который становился все меньше, пока, наконец, не исчез совсем.

В понедельник после обеда я отправилась в опеку подавать заявление на удочерение.

Накануне мы со Снежаной виделись. Каким бальзамом на душу стала для меня эта встреча! После обиды, нанесенной отцом, после известия, что Рустам возвращается к бывшей жене, как отрадно было обнять малышку, которая вскоре станет называть меня мамой!

Около часа мы провели в игровой, а потом гуляли во дворе, болтая обо всем на свете, привыкая к тому, что скоро постоянно будем вместе. Снежана оказалась разговорчивым и любознательным ребенком, доверчивым и ласковым. Ее рука, благодаря лечебной гимнастике и физиотерапии, быстро восстанавливалась. С шеей дело шло медленнее, но я не сомневалась, что рано или поздно мы справимся и с этим недугом. Когда пришло время мне уходить, Снежана заплакала, но я заверила ее, что приду снова, что больше ее не оставлю. Когда ее уводили от калитки, у меня сердце разрывалось от боли. Она оборачивалась, искала меня глазами, так что в конце концов воспитательница крикнула мне, чтобы я уходила. Я повиновалась, но ноги сами вернули меня к калитке; я увидела, лишь как мелькнуло на крыльце Снежанино пальтишко, а потом дверь захлопнулась.

Я была записана на 15:30, но, как это часто бывает, очередь после обеда задержалась, так что я попала в кабинет инспектора по усыновлению в начале пятого. Все шло хорошо, пока инспектор не протянула мне список документов, обязательных к предоставлению.

В списке, помимо справок от терапевта, психиатра и нарколога, справки о доходах, справки о месте проживания и характеристики с места работы, значилась характеристика из райкома.

– А пункт семь обязателен?

– Здесь все обязательно. Вы же состоите в ВЛКСМ?

– Да, но только до пятницы. Второго апреля мне исполняется двадцать восемь.

– Но ведь еще не исполнилось! – резонно заметила инспектор. – В любом случае, если гражданин на момент подачи заявления об усыновлении не вступил в партию, характеристика предоставляется в течение года с момента его выхода из рядов ВЛКСМ.

– Понятно…

– Да что в этом сложного? Райком в этом же здании. Идите прямо сейчас и возьмите характеристику.

Если бы это было так просто! Если бы инспектор знала…

После заседания, на котором мне пришлось оправдываться перед комсомольским активом, мы с Дедовым больше не виделись. Удовлетворившись моим публичным унижением, он потерял ко мне интерес. Я знала, что нам в любом случае придется встретиться, когда я приду сдавать комсомольский билет. Но одно дело – сдать билет, и совсем другое – запросить характеристику, от которой будет зависеть, отдадут мне Снежану или нет.

Выйдя из сельсовета, я завернула за угол, прошла несколько метров и вошла в вестибюль райкома. Сдала верхнюю одежду в гардероб и направилась к кабинету Дедова. У двери замедлила шаг, постояла немного, а потом заставила себя повернуть дверную ручку.

Дедов сидел за столом и разговаривал с коренастым, коротко стриженным парнем в расстегнутой болоньевой куртке. Увидев меня, секретарь сбился, нахмурился и сердито закончил:

– Имейте в виду, Румянцев: еще раз выступите зачинщиком драки – положите билет на стол!

– Больше не повторится, товарищ Дедов.

– У нас принято стучать, товарищ Завьялова, – холодно сказал Дедов, когда за Румянцевым закрылась дверь. – Зачем вы пришли?

Я отметила, что он не поздоровался и не предложил сесть – значит, по-прежнему на меня злился. Не самое обнадеживающее начало. Я приготовилась к борьбе и решительно сказала:

– Товарищ Дедов, мне нужна характеристика по месту требования.

– Откуда запрос? – холодно уточнил он.

– Из органа опеки и попечительства.

– С какой целью?

– Я хочу удочерить ребенка.

Дедов выпрямился на стуле и устремил на меня удивленный взгляд.

– Что-что вы хотите сделать?

– Удочерить ребенка, – твердо повторила я. – Девочку из нашего интерната.

– Умственно отсталую?

Я не ответила. Этот вопрос не имел отношения к написанию характеристики.

– Товарищ Завьялова, вы, по-видимому, сами недалеко ушли от подопечной интерната, если явились сюда с таким заявлением.

– Что не так с моим заявлением?

– Присядьте, – снизошел Дедов.

Я села, продолжая спокойно смотреть на него, хотя внутри меня бурлила ненависть.

– Вот список документов на удочерение. Если не верите, позвоните инспектору Савиной.

Дедов скользнул взглядом по списку, который я положила перед ним на стол, и спросил:

– Зачем вам это нужно?

– Вы имеете в виду, почему я хочу взять ребенка из интерната?

– Да, товарищ Завьялова, именно это я имел в виду! Незачем перефразировать мои вопросы, если их смысл вам понятен.

– Я увидела эту девочку, когда приходила ее лечить, и поняла, что мы должны быть вместе.

– И вы хотите, чтобы я поверил в эту чушь?

– Я не прошу вас мне верить. Я прошу выдать характеристику.

– Вы либо отчаянно смелы, либо до крайности самоуверенны, полагая, что характеристика за моей подписью удовлетворит органы опеки.

– По вашим словам, я плохая комсомолка? Тот случай в декабре – мой единственный проступок. Разве с тех пор я нарушала Устав ВЛКСМ? Если да – объясните, в чем именно состоит нарушение. В противном случае у вас нет оснований для составления плохой характеристики.

Некоторое время Дедов молча изучал мое лицо, о чем-то размышляя, что-то прикидывая. Пауза затягивалась, но я не собиралась нарушать ее первой. Следующий ход был за ним.

– Вы правы, – наконец произнес секретарь райкома, – оснований для плохой характеристики у меня нет. Ни в чем плохом вы с того дня действительно не были замечены. – Он сделал секундную паузу. – Как и в хорошем.

Я ждала, догадываясь, что он собирается сказать дальше.

– Вы живете в Таёжном почти год, и за это время ничего не сделали на благо комсомольской ячейки. Не посетили ни одного собрания, не участвовали ни в одном субботнике, не выполняли общественных поручений, не занимались агитацией среди молодежи…

– На самом деле, товарищ Дедов, я участвовала во всех субботниках, только не с комсомольцами, а со своими коллегами. Что касается общественных поручений, сложно найти в стационаре более активного и деятельного сотрудника, чем я. Возможно, вы не в курсе, что я написала методичку по медицинскому ликбезу для населения, которая по решению здравотдела была выпущена дополнительным тиражом и распространена по всему Богучанскому району. А послезавтра стартует движение агитбригады по медликбезу, в котором я планирую принять самое активное участие. Агитацией молодежи я действительно не занималась, по причине ненормированной рабочей недели, но ведь это, если не ошибаюсь, зона ответственности комсомольского актива. Вы вправе написать характеристику, какую сочтете нужным, но тогда мне придется обратиться в обком комсомола. – Я помолчала и добавила с плохо скрываемым торжеством: – Я не прошу вас петь мне дифирамбы, товарищ Дедов. Меня вполне устроит стандартная характеристика, которая пишется в таких случаях.

Во время моего монолога секретарь райкома то бледнел, то краснел, то порывался что-то сказать, то поджимал губы. Когда я замолчала, он взглянул на меня, как мне показалось, с восхищением и медленно произнес:

– М-да, товарищ Завьялова… Вы далеко пойдете.

– Пусть этим занимаются более целеустремленные. Так вы дадите мне характеристику?

Дедов вынул из ящика бланк, взял ручку и стал писать. Поставив дату и подпись, он протянул мне характеристику. Я внимательно ее прочла и искренне сказала:

– Спасибо, Сергей Иванович.

– В эту пятницу вы будете автоматически исключены из ВЛКСМ. Я должен вас спросить…

– Можете не спрашивать. Я не собираюсь вступать в партию.

– Когда вы становились на комсомольский учет, то утверждали обратное.

– С тех пор кое-что изменилось.

– Не думайте, что главврач оставит вас в покое по этому вопросу. Есть разнарядка на стационар по количеству партийных, и эта разнарядка на данный момент не выполнена.

Я аккуратно сложила характеристику, убрала в сумочку и поднялась.

– Всего хорошего, товарищ Дедов. Я приду в пятницу, чтобы сдать билет.

В семь часов, закончив работу на отделении, я поднялась к Фаине Кузьминичне, чтобы узнать, удачно ли она сходила в сельсовет по поводу прописки.

– Присаживайтесь, Зоя Евгеньевна. Вынуждена сообщить вам не самую приятную новость. Снежану не получится прописать во флигеле. Как оказалось, флигель тоже ведомственный, то есть имеет тот же статус, что и общежитие.

Я ошеломленно молчала.

– За одиннадцать лет, что я там живу, ни разу не озаботилась этим вопросом, – главврач сокрушенно покачала головой. – Да и зачем, собственно? У меня и у Глафиры Петровны есть прописка и дом со всеми удобствами, а что еще нам нужно?.. Мне несколько раз предлагали отдельную квартиру, но я отказывалась, нам не дали бы общую на двоих, мы ведь не родственницы, а тесниться в однокомнатной, после флигеля, сами понимаете…

– Понимаю, – машинально сказала я, не особо вникая в смысл ее слов.

– Разумеется, сами вы можете к нам прописаться, но имеет ли это смысл без Снежаны?

– Не имеет.

– Не расстраивайтесь, Зоя Евгеньевна. Мы что-нибудь придумаем. Найдем выход.

– Да, найдем.

– Мне очень жаль, что я вас расстроила. Я, признаться, тянула с самого утра, не знала, как вам сообщить…

– Ничего. Спасибо, Фаина Кузьминична.

Я вышла из кабинета с ощущением полнейшего опустошения. У меня не осталось сил бороться. Кто-то наверху очень не хотел, чтобы Снежана стала моей дочерью. Хотя я не верила в бога, меня настолько потрясло это последнее препятствие, возникшее на ровном месте, что я восприняла его как знак свыше, как прямое указание не перекраивать свою и чужую судьбу. Меня только одно огорчало: если бы Фаина Кузьминична не тянула до вечера, а рассказала сразу, мне не пришлось бы идти к Дедову.

Я не сразу пошла домой – отправилась бродить по поселку. Ходила по улицам, мимо закрывшихся до утра магазинов и присутственных мест, мимо домов, в окнах которых горел свет; за занавесками мелькали силуэты людей, пришедших с работы, собиравшихся за столом, чтобы поужинать. Эти люди не подозревали, насколько они счастливы. Счастливы уже одним тем, что имеют возможность видеть друг друга каждый день, целовать своих детей перед сном, вместе проводить выходные и праздники…

Неужели мне суждено остаться одной? Все, кого я любила, уходили. Мама, Матвей, отец… а теперь – Рустам и Снежана. При мысли о Рустаме сердце сжала боль. Я потеряла его по-глупому, упустила свой шанс. Но если его было не вернуть, то за Снежану я вознамерилась бороться до конца. Решение оставить как есть, не идти против судьбы было всего лишь минутной слабостью. Я поняла, что не откажусь от девочки и добьюсь разрешения на ее удочерение.

Когда я вошла в общежитие, часы показывали половину десятого. Я устала, замерзла и проголодалась, но на готовку ужина не было ни сил, ни желания.

С кухни вкусно пахло котлетами. Я торопливо поднялась по лестнице и вошла в комнату. Сегодня она выглядела как-то по-особенному неуютно. Я уходила отсюда утром, будучи уверенной, что вскоре сменю казенное жилище на настоящий дом, а вернулась совершенно в другом настроении, поэтому неудивительно, что комната вызвала такие эмоции, хотя на самом-то деле тут было не так уж плохо, особенно после того, как я обставила ее по своему вкусу и украсила безделушками.

Стук в дверь заставил меня досадливо поморщиться. Если это Нина, с очередными излияниями по поводу своей свадьбы, придется ей зайти в другой раз. Да и ни с кем другим у меня не было желания разговаривать.

Стук повторился, и голос Рустама произнес:

– Зоя, откройте. Я знаю, что вы там. Видел, как вы поднимались по лестнице.

Я встала, открыла дверь и вернулась в кресло, не взглянув на Рустама. Судя по звуку, он отодвинул от стола стул, поставил его поближе к креслу и тоже сел.

– Зоя, я узнал, что Фаина Кузьминична хотела прописать вас с девочкой в своем флигеле, но получила отказ. И я пришел сказать, что мое предложение остается в силе.

Меня словно по лицу хлестнули. Повернувшись к нему, я воскликнула:

– Зачем вы это говорите? Из жалости? Из благородства?

На лице Вахидова вспыхнули недоумение и обида.

– При чем тут благородство? Я действительно хочу…

– Уходите.

– Зоя, позвольте объяснить…

– Рустам, послушайте. – Я сжала подлокотники кресла, словно это могло придать мне решимости. – Вы много для меня сделали. Пожалуй, даже слишком много. И за это я вам буду всегда благодарна. Но вы не можете вечно быть моим спасителем. Вам нужно устраивать свою жизнь. К вам возвращается Валя – это именно то, чего вы хотели и на что надеялись. Воспользуйтесь этим шансом, не упустите его, иначе потом будете жалеть о том, что могли сделать, но не сделали.

– Это всё? – помолчав, уточнил Вахидов.

Я кивнула.

Он встал и вышел, прикрыв за собой дверь.

Мне хотелось вскочить, бежать за ним, просить вернуться, признаться ему в любви, но я лишь сильнее, до боли в пальцах, стиснула подлокотники и сидела так долго, давясь слезами, вновь и вновь мысленно вопрошая, почему я такая дура.

Вместе с Рустамом ушло то единственно возможное, что могло сделать меня по-настоящему счастливой, а я не смогла, не захотела его удержать.

12

Меня спасла работа. В среду, через два дня после объяснения с Вахидовым, стартовал ликбез. Я заранее информировала пациентов об изменении в расписании приема; информация была вывешена в регистратуре и на двери моего кабинета (и дверях других врачей, входящих в состав агитбригады). До конца апреля я должна была принимать только по понедельникам и четвергам. Остальные дни отводились под ликбез. Оставался неясным вопрос, как быть с выездами на неврологические случаи и с поступлениями экстренных больных в приемный покой, но мы с Фаиной Кузьминичной договорились, что посмотрим по итогам первой недели: если мое отсутствие негативно отразится на работе стационара, я сокращу поездки с агитбригадой до двух будних дней (плюс один выходной).

Первым пунктом значился Таёжный. Агитбригада в составе терапевта, педиатра, невропатолога, окулиста, хирурга и пульмонолога выступила с двухчасовой лекцией, включающей демонстрацию слайдов на проекторе, в большом актовом зале леспромхоза, на которую были приглашены все желающие, а работники леспромхоза присутствовали в обязательном порядке. В пятницу мы уезжали в Богучаны, в субботу – в поселок Гремучий и в расположенный по соседству с ним поселок Красногорьевский. Поэтому празднование моего дня рождения было запланировано на воскресенье. Днем я планировала организовать чаепитие в общежитской столовой, а вечером отметить повторно, во флигеле, с Фаиной Кузьминичной и Глафирой Петровной, тоже родившейся второго апреля.

Во вторник я виделась со Снежаной. Встреча оказалась не такой радостной, как предыдущая. Точнее, Снежана радовалась как прежде, а вот я только внешне выглядела веселой. Девочка ожидаемо спросила, сколько дней из четырнадцати осталось до того момента, как я ее заберу, и мне пришлось бодро ответить, что всего десять. Я не нашла в себе сил признаться Николаю Александровичу, что вопрос с пропиской зашел в тупик. Совершенно глупым образом я надеялась, что вопрос как-нибудь сам собой решится, хотя оснований для такой надежды не было. Я исчерпала все ресурсы. Даже Фаина Кузьминична, обычно не пасовавшая перед трудностями, признала, что ничем не сможет помочь. Я слишком мало прожила в Таёжном, чтобы рассчитывать на комнату в коммунальной квартире.

Дебютная лекция прошла на удивление успешно. Актовый зал был полон. Вначале люди сидели настороженные, у многих на лицах было скептическое выражение, кто-то откровенно скучал, нашлись и такие, кто, не особо понижая голос, выражал недовольство тем, что их оторвали от работы из-за «какой-то ерунды».

В первых рядах сидело руководство леспромхоза, работники сельсовета, администрация школы; был и Головко со своим заместителем Подгурским.

Когда мои коллеги стали по очереди выходить на трибуну и рассказывать о важности профилактики заболеваний и своевременного лечения, но не сухим казенным языком, а живым и доступным, с примерами из практики, подкрепляя свои слова слайдами и заканчивая выступление непременно на позитивной ноте, слушатели оживились, стали слушать более внимательно, а в конце начали активно задавать вопросы и дискутировать. Вместо заявленных двух лекция продлилась почти три часа.

Мне впервые пришлось выступать перед такой большой аудиторией, но я почти не волновалась. Несомненно, мне было проще, чем коллегам, ведь я сперва написала план ликбеза, а потом методичку, поэтому не только хорошо владела информацией по своему профилю, но и держала в голове основные принципы выступления и взаимодействия со слушателями. Я успешно справилась с многочисленными вопросами и ушла с трибуны, провожаемая аплодисментами.

На следующий день то же повторилось в Богучанах. День прошел в такой суматохе, что я умудрилась забыть про день рождения. Напомнили коллеги: поздравили в салоне «ласточки», куда мы набились вшестером по причине отсутствия другого транспорта (для поездок по отдаленным поселкам сельсовет обещал выделить служебный рафик). Мне подарили плюшевого медведя, открытку, подписанную сотрудниками стационара, и коробку конфет.

Вернувшись из Богучан, я зашла в райком сдать комсомольский билет. К моему облегчению, Дедова на месте не оказалось. Билет приняла комсорг Яна Лучко, не преминувшая сопроводить мой выход из ВЛКСМ и нежелание вступить в партию соответствующими комментариями. Но я не приняла ее слова близко к сердцу, ощущая лишь облегчение, что с этой стороной моей жизни теперь покончено.

В общежитии меня ждала телеграмма.

– Принесли часа три назад, – сказала комендантша, протягивая бланк.

Я не сомневалась, что телеграмма от отца. Он не мог не поздравить меня с днем рождения. Читать в вестибюле я не стала, поднялась к себе, и вот тут-то меня ожидал сюрприз.

«Зоя дорогая днем рождения вернулась Ленинград жду звонка Инга»

Инга вернулась домой! Меня затопила волна радости и облегчения. Я взглянула на часы: 18:15. В Ленинграде на четыре часа меньше.

Схватив кошелек, я побежала на почту.

И снова ожидание, и снова вызов телефонистки: «Ленинград, первая кабинка!»

– Зоя? – сквозь шум помех услышала я голос подруги. – Так и думала, что ты позвонишь сегодня, не утерпишь!

– Инга, как ты? Как малыш? Всё хорошо? Как долетела?

– Сколько вопросов сразу, можно подумать, сто лет не общались! – Она рассмеялась. – Во-первых, еще раз с днем рождения, желаю тебе всего-всего, чего желают в таких случаях. Во-вторых, мы с малышом в порядке. Я только сегодня прилетела и еще не успела дойти до женской консультации. Пойду в понедельник. Чую, упекут меня на сохранение в шестиместную палату с туалетом в конце коридора, поэтому хоть два дня проведу в человеческих условиях, с нормальным душем и питанием. Мама такую гору еды наготовила, что я и за две недели не управлюсь!

– Погоди, скажи главное: ты правда нормально себя чувствуешь? Я очень за тебя волновалась после того письма…

– Я сама за себя волновалась. Мишаня мой, как видно, тоже, потому что он всех на уши поставил, не успокоился, пока не добился моей отправки первым же попутным самолетом. Мне, как ты понимаешь, летать-то не особо полезно. Из монгольской больнички ушла на свой страх и риск, сказала: не могу больше, хоть пешком домой пойду, выписывайте, и точка. Так что кончилась моя экспедиция самым позорным образом.

– Правильно сделала, что вернулась. Если будут класть на сохранение – не сопротивляйся. Это я тебе как врач говорю.

– Да я и сама рада, что дезертировала. Все-таки условия там для беременных не очень. По мужу, конечно, буду скучать, ну ничего, потерплю три месяца.

– Как же я рада тебя слышать! Это лучший подарок на день рождения, честное слово.

– Я тоже рада, Зойка моя ненаглядная. Скажи, как сама? Не заледенела еще в своей Сибири?

– Кто бы говорил со своей пустыней Гоби!

– Нет, правда. – Инга посерьезнела. – Как ты?

– У меня всё хорошо… – я запнулась и продолжила бодрым голосом: – В работу втянулась, друзей завела, к климату привыкла, природу полюбила. В общем, не жалею, что сюда приехала.

– С личной жизнью тоже всё хорошо?

– Ох, Инга…

– Не спрашивать, да?

– Не спрашивай.

– Ладно, давай прощаться, ты там, небось, уже целое состояние проговорила. Напиши, хорошо? Если меня положат на сохранение, мама мне письмо передаст.

Оплатив переговоры, я вышла в промозглый вечер. С неба сыпал мелкий колючий снег. Говорили, что снегопады в этих краях могут продолжаться до конца апреля. Но настоящая – не календарная – весна все равно была близко. Воздух пах по-весеннему, не по-зимнему ярко светило днем солнце, когда его не закрывали тучи.

Я успела забежать в кулинарию за десять минут до закрытия и заказать на завтрашнее двойное отмечание пироги с капустой и с яблоками, корзиночки и песочные полоски. Такие отложенные заказы можно было оформлять за дополнительную стоимость и по предварительной оплате. Мне пообещали, что к двум часам все будет готово. Я планировала чаепитие для коллег в три часа дня, а Фаина Кузьминична и Глафира Петровна ждали меня к шести вечера.

Отец так меня и не поздравил. Ни письмом, ни телеграммой, ни вызовом на переговорный пункт. Я гнала эту мысль прочь, но она возвращалась снова и снова. В какой-то момент меня кольнула тревога, но я от нее отмахнулась. Он был дома, когда я звонила, он велел Свете положить трубку, – значит, с ним всё в порядке. По какой-то причине он решил вычеркнуть меня из своей жизни. Я не собиралась ему навязываться. Отныне моей семьей была Снежана – если мне ее все же отдадут. Мысль, что это может не произойти, что ее переведут в Богучанский детский дом и мы разлучимся, была более болезненной, чем мысль об очередном предательстве отца. А тут еще Рустам возвращается к бывшей жене…

Я подумала о том, придет ли он завтра на мой праздник. Наверное, нет. И к лучшему, что не придет. При нем я не смогу казаться веселой и непринужденной. Мне надоело ломать комедию перед коллегами – то по одному поводу, то по другому. Наши с Рустамом пути разошлись, не успев соединиться по-настоящему. Неужели мне придется уехать из Таёжного, когда вернется Валя? Она наверняка устроится в стационар медсестрой, и каково мне будет каждый день видеть ее, знать, что после смены она возвращается домой к человеку, которого я люблю, который, если бы не она, стал моим мужем?..

Нет. Из Таёжного я не уеду. Здесь мой дом, и неважно, что пока это лишь комната в общежитии для несемейных. Я не остановлюсь на достигнутом, мне есть к чему стремиться, для меня здесь открыты все пути. Если мне отдадут Снежану, я горы сверну ради того, чтобы она была со мной счастлива и ни в чем не нуждалась. Если же не отдадут…

Нет, нет! Я не хотела об этом думать. Слишком больно было сознавать, что счастье и в этом обойдет меня стороной, что я не смогу состояться не только как жена, но и как мать. Остановившись напротив общежития, я запрокинула лицо к небу, затянутому рыхлой чернотой туч, и мысленно поклялась себе, что буду счастлива и Снежана останется со мной.

В понедельник, 12 апреля, когда поселок вместе со всей страной отмечал День космонавтики, доктор Тимофеева позвонила во время утреннего приема и сказала, что со мной хочет поговорить Николай Александрович. Не могу ли я подойти к двум часам дня?

Я ждала этого звонка. Знала, что директор интерната в любой момент меня вызовет, чтобы обговорить положение Снежаны. Две недели истекли. Николай Александрович, несомненно, уже связался с опекой и узнал, что мне не удалось решить вопрос с пропиской.

Я практически бегом миновала двор, в котором гуляли дети, чтобы Снежана не успела меня увидеть. Если нам на какое-то время суждено расстаться, будет лучше, если она проведет сегодняшний день спокойно, не тревожа себя очередной бесплодной встречей; к тому же меня пугала перспектива отвечать на ее расспросы, становившиеся всё более настойчивыми.

Николай Александрович поздоровался, предложил садиться и, не тратя время на отвлеченные разговоры, без обиняков спросил:

– Ну что, заглохло ваше начинание, Зоя Евгеньевна?

Я вспыхнула и пробормотала:

– Не заглохло, а… застопорилось.

– Что суть одно и то же. Вы наверняка догадываетесь, зачем я вас позвал. Снежана не может находиться в коррекционном интернате, не имея соответствующего диагноза. Вы получили отказ в опеке по причине отсутствия пригодной к прописке Снежаны жилплощади. По остальным пунктам вы проходите, но вопрос с жильем – существенный, если не сказать ключевой. При всем моем расположении к вам, я больше не могу…

– Пожалуйста, не отнимайте у меня Снежану! – перебила я, умоляюще сложив руки. – Дайте мне еще немного времени. Я что-нибудь придумаю.

– Зоя Евгеньевна, вы здравомыслящая женщина и понимаете, что выхода нет. Ни у вас, ни у меня. – Николай Александрович говорил с сочувствием, но глаза его оставались холодными. – Существует регламент, которому я обязан следовать, если не хочу потерять это место. А я не хочу. Я многое сделал для интерната и еще столько же собираюсь сделать, поэтому не могу поступаться правилами. Да и о девочке надо подумать. Она не должна общаться с детьми, у которых… скажем так… есть определенные проблемы с навыками общения. Оставшиеся без семьи дети копируют поведение тех, с кем ежедневно общаются. Учитывая, что психика Снежаны остается неустойчивой, Пётр Вениаминович настаивает на том, чтобы перевести девочку в обычный детский дом, где она сможет контактировать с такими же детьми, как она сама. Дело не в предвзятом отношении к вам, как вы могли бы подумать. Мы руководствуемся исключительно благополучием ребенка, вверенного нам государством.

– Понимаю, – упавшим голосом сказала я. – Я и сама думала о том, что Снежане здесь не место… Но я не могу от нее отказаться! И вы представьте, каково ей будет, когда нас разлучат.

– Она забудет. Вам неприятно это слышать, но да – она вас забудет со временем. Чем дольше мы тянем, тем тяжелее ей придется. Зачем же мучить ребенка?

– Дайте мне еще неделю. Я решу вопрос с жильем, обещаю.

– Не дам даже одного дня, это бесполезная трата времени. Ключи от квартиры не свалятся вам на голову. Вы не можете рассчитывать на получение даже комнаты, поскольку приехали в Таёжный совсем недавно. Ваши коллеги ждут по два-три года, прежде чем переселяются из ведомственного общежития. Вы могли бы удовлетворить органы опеки, если бы не сегодня-завтра вышли замуж и прописались к мужу. Но насколько я понимаю, вы пока не планируете менять семейное положение.

– И что же… Значит, всё?

– Боюсь, что так. По крайней мере, на этом этапе. Но вы сможете забрать Снежану из детского дома, когда решите вопрос с жильем.

– Если ее не удочерит кто-то раньше.

– Не могу отрицать такую вероятность. А сейчас, если вы позволите, я вернусь к работе.

– Можно мне с ней попрощаться?

– Ни в коем случае.

Сняв трубку, Николай Александрович набрал внутренний номер и сказал:

– Софья Игнатьевна, зайдите.

Вошла пожилая женщина в расстегнутом белом халате поверх темного шерстяного платья.

– Софья Игнатьевна, проводите нашу посетительницу до калитки. Проследите, чтобы она не подходила к играющим на площадке детям.

– Идемте, – буркнула женщина, с подозрением глядя на меня.

Вот так, под конвоем, меня выпроводили из интерната. Софья Игнатьевна не поленилась закрыть за мной калитку и какое-то время стояла, глядя мне вслед, пока не убедилась, что я действительно ушла, а не притаилась за ближайшим деревом. Бог знает, что она обо мне подумала, но мне, в общем, было все равно. Надежда в моей душе сменилась отчаянием.

Я еще больше, чем прежде, погрузилась в работу. В дни, когда у меня был прием, уходила с отделения последней, но не шла домой, а спускалась в приемный покой и находилась там допоздна, составляя компанию дежурному врачу (если дежурил не Вахидов).

В остальные дни колесила в рафике с агитбригадой по отдаленным поселкам, не жалуясь на усталость, тряскую дорогу, питание всухомятку и хронический недосып. Коллеги поругивали плохую организацию на местах (то помещение нужное не могли предоставить, то стульев не хватало, то сцена ремонтировалась, то директор леспромхоза чинил препятствия, не разрешая работникам отвлекаться от работы ради лекции), но я относилась ко всему с равнодушным спокойствием. Для меня единственно важным было то, мы делали нужное дело, которое помогало на время забыть о действительности.

Куда бы мы ни приезжали, везде было одно и то же: те же актовые залы, те же лица, те же сомнения, те же вопросы, те же аплодисменты в конце. Я затвердила свое выступление настолько, что говорила, почти не вникая в смысл, сосредотачиваясь лишь на вопросах слушателей, которые, в общем, тоже были однотипными. Коллеги удивлялись, как мне удается сохранять спокойствие, оставаться собранной и приветливой, когда больше всего хочется послать все к черту, сесть в машину и уехать. Я не знала, что им ответить. Я не могла сказать, что внутри меня сталкиваются и клубятся бури, какие не снились ни Марсу, ни Сатурну, ни их спутникам.

В пятницу 16 апреля нас ждали в поселке Манзя, расположенном почти в трех часах езды от Таёжного. Выезд планировался на десять утра.

В девять меня вызвали в приемный покой на сочетанную травму. А в девять сорок, когда я просматривала рентгеновские снимки травмированного пациента, позвали к телефону.

– Вам звонят из здравотдела, Зоя Евгеньевна.

На ходу снимая маску и перчатки, я подошла к стойке медсестры и взяла трубку.

– Доброе утро, товарищ Завьялова, – сухо, в своей обычной манере, поздоровалась Раиса Андреевна. – Николай Харитонович просит вас приехать. Срочно.

– Но у меня выезд с агитбригадой на целый день…

– Постарайтесь приехать до одиннадцати. Потом вам придется долго ждать своей очереди.

Секретарь повесила трубку.

Путь в Манзю лежал через Богучаны. Я договорилась с водителем, что он подбросит меня до здравотдела. Дальше агитбригада поехала без меня.

Входя в приемную, я гадала о причине этого срочного вызова. Страха не было (я ни в чем не провинилась), только любопытство. Хотя приемная, по обыкновению, полнилась посетителями, Раиса Андреевна, едва я вошла, сказала, что Николай Харитонович меня ждет. Я прошла в кабинет, провожаемая любопытными взглядами сидящих на стульях и диванчике.

– Зоя Евгеньевна, спасибо, что так быстро приехали. Присаживайтесь.

– Что-то случилось, Николай Харитонович?

– Случилось. – Головко улыбнулся. – Но об этом немного позже. Вначале хочу поздравить вас с успехом вашего начинания. Наслышан об успехе агитбригады. Собираю обратную связь по поселкам, как и обещал. Вас – я имею в виду агитбригаду – хвалят. Приглашают приезжать еще. Особо отмечают полезность и познавательность выступлений невропатолога.

– Спасибо. Мне очень приятно.

– Устаете?

– Немного. Но мы ведь ездим не каждый день. По понедельникам и четвергам работаем в стационаре, как обычно.

– А что же, по-вашему, работа в стационаре легкая? – начальник здравотдела прищурился. – Ну ладно, ладно, я пошутил. А то вы уже вроде собрались оправдываться.

– Жаль, что я пропустила сегодняшнюю поездку в Манзю. Поселок большой, много больных по неврологическому профилю.

– Согласен, да только я вас не по пустяку вызвал. Тут вот какое дело…

Головко открыл ящик стола, вынул из него какой-то документ, помедлил, раздумывая.

– Даже не знаю, с чего начать… А, ладно! Прочтите сами.

И он протянул мне документ, отпечатанный на четвертушке желтоватой бумаги.

Я подумала, что недавно уже видела похожую бумагу, и не просто видела, а держала в руках. В тот момент, когда глаза пробегали по строчкам, а мозг еще не успел обработать информацию, я вспомнила, где и когда видела похожий документ, и в следующую секунду осознала, что держу в руках ордер на заселение.

Глаза зацепились за имя «Завьялова З. Е.» и дату: «01.05.1982». Я посмотрела на Головко. Его ликующий взгляд сказал мне то, что отказывался воспринимать мозг.

– Это… это… мой ордер?

– Да! На комнату в коммунальной квартире в новом доме возле станции Карабула. Там сейчас целый микрорайон достраивается. Заселение первого мая, плюс-минус три дня.

– Но… но как же… я ведь… – От волнения я не могла говорить, горло перехватил спазм.

– Успокойтесь, Зоя Евгеньевна. Вот, выпейте воды.

Начальник здравотдела протянул мне стакан. Я сделала пару глотков и поставила стакан на стол: руки так дрожали, что я едва его не выронила.

– Я ведь не могла претендовать… Вы сами говорили, что…

– Ну мало ли!.. Образовалась возможность вам помочь, я и помогаю. Вы не думайте, это не в ущерб кому-то, просто строители взяли встречный план и сдали на один дом больше, а это, между прочим, сорок восемь квартир! Все, кто стоял на очереди, получили ордера, и еще несколько штук осталось. Вчера распределяли на комиссии по улучшению жилищных условий, в состав которой я вхожу. Когда стали обсуждать, кому дать лишние ордера, я вспомнил про вашу ситуацию, что вам отдельная жилплощадь весьма необходима. Конечно, это в обход правил, но на то я и начальник, чтобы иногда их нарушать. Ну как, Зоя Евгеньевна, вы рады?

Оцепенение прошло, и я наконец осознала всю значимость происходящего.

Я получаю комнату! Мы со Снежаной будем вместе!..

Я принялась горячо благодарить Николая Харитоновича. Он отмахивался, мол, пустое, но явно был доволен моей радостью. Когда первый бурный порыв прошел, я внезапно осознала, что Снежану наверняка перевели в детский дом.

– Что не так, Зоя Евгеньевна? – спросил Головко, уловивший перемену в моем настроении.

Я сбивчиво объяснила, что скорее всего опоздала с удочерением.

– Мы это сейчас выясним. – Начальник здравотдела снял трубку и набрал номер. – Николай Александрович? Головко говорит. У меня к вам вопрос. Относительно вашей подопечной, Снежаны… – Он бросил на меня вопросительный взгляд.

– Коваленко, – поспешно подсказала я.

– Снежаны Коваленко. Ее уже перевели в детский дом? Что? Еще нет? А когда? В понедельник, так-так.

Я ощутила, как к щекам приливает кровь, как она стучит в висках, и испугалась, что от переизбытка эмоций потеряю сознание.

– Ну что вы, Николай Александрович, я ведь не про это, – тем временем говорил Головко. – Наоборот, хорошо, что случилась нестыковка с документами. Тут усыновитель на вашу Коваленко… Точнее, удочерительница. – Он посмотрел на меня и улыбнулся. – Да, она самая… Как это – нет жилплощади? Теперь есть. Да, вот так – не было, а теперь есть. Так вы перевод попридержите недельки две, если что, ссылайтесь на меня. Зоя Евгеньевна только первого мая заселяется. А потом сразу к вам, за девочкой.

Он положил трубку и, посмеиваясь, покачал головой:

– Видно, звезды вам благоволят, товарищ Завьялова. Не успели вашу Снежану в детский дом отправить. Ну, да если б даже и отправили, невелика беда. Забрали бы и оттуда.

– Спасибо. Спасибо вам, Николай Харитонович!

– Вы уже благодарили, не начинайте снова. Ну идите, Зоя Евгеньевна. У меня дел полно. И ордер не забудьте, что вы его на столе-то оставили?

Я схватила заветный документ, еще раз поблагодарила и вышла, ощущая вибрирующую радость, от которой перехватывало дыхание и звенела внутри тонкая натянутая струна. Мне хотелось делиться своей радостью с каждым, кого я встречала по пути: в коридоре, на лестнице, в вестибюле, и потом – на улице, на остановке, в автобусе…

Я не помнила, как добралась от автостанции до стационара. Должно быть, я шла очень быстро, потому что запыхалась и взмокла в своем теплом пальто. Взбежала на третий этаж, без стука ворвалась в кабинет Фаины Кузьминичны и, плача от счастья, показала ей ордер, рассказала о том, что Снежана по-прежнему в интернате и вопрос с удочерением решен.

Главврач обняла меня, поцеловала и поздравила. Ее голос дрожал от сдерживаемых слез, дрожала и улыбка, а глаза лучились радостью и облегчением.

– Вы это заслужили, Зоя Евгеньевна! – с чувством сказала она. – Ваши добрые дела, ваша самоотдача, ваша деятельность во благо медицины сотворили чудо. Я очень, очень за вас рада! Раз уж вы сегодня не уехали с бригадой, можете быть свободны. Идите к девочке, вы две недели не виделись, идите и обрадуйте ее.

И я побежала в интернат. Показала Николаю Александровичу ордер, хотя у него не было оснований не верить начальнику здравотдела. Повидалась со Снежаной, заверила ее, что теперь уже скоро, как только наш новый дом будет готов нас принять, заберу ее к себе. Потом, не чувствуя усталости, побежала в опеку.

Лишь когда на улице стало темнеть, я почувствовала, что очень устала. Осознала, что с самого утра ничего не ела, что уже несколько часов не хожу, а бегаю, что завтра мне снова ехать с агитбригадой и если я немедленно не остановлюсь, то заработаю упадок сил и, чего доброго, заболею. Мне требовались горячий чай и ужин, который еще нужно было приготовить.

Но когда я вошла в общежитие, то поняла, что просто не могу прямо сейчас не поделиться новостью с Ниной. Она сегодня работала в первую смену, поэтому должна была быть дома. Расскажу ей, а потом займусь ужином, решила я и, перескакивая через две ступеньки, побежала на второй этаж. Ворвавшись в Нинину комнату, я с порога крикнула:

– Нина, мне комнату дали!

Нина стояла возле шкафа и перебирала платья, развешанные на плечиках. От неожиданности она едва не подскочила и сердито воскликнула:

– Ты так до инфаркта меня доведешь! Чего кричишь, как потерпевшая?

– Мне комнату дали!

– Ну так и мне дали. Подумаешь, событие! – фыркнула Нина.

– Серьезно? – Я скинула пальто, подбежала к ней, обняла и закружила по комнате. – Ты когда ордер получила? Сегодня?

– Сегодня. – Нина рассмеялась. – А ты?

– Тоже. Поверить не могу! Я ведь даже на очереди не стояла. Теперь я смогу удочерить Снежану, понимаешь?

– Да, здорово, – согласилась Нина. – А тебе в каком доме дали? Может, мы в одной квартире будем жить, в соседних комнатах?

Мы изучили наши ордера. Дом действительно был один и тот же, только квартиры разные: моя – за номером 27, а Нинина – за номером 18.

– В соседних подъездах. Ну, все равно рядом. Будем друг к другу в гости ходить.

– Слушай, а как же вы с Робертом-то? – спохватилась я. – Ему ведь комнату в семейном дают.

– Значит, он от нее откажется. И пропишется в моей, дом-то новый, там условия лучше.

– У вас двойной праздник получится: двадцать девятого свадьба, а первого мая – новоселье.

– Ох и погуляем, подруга! – воскликнула Нина. – Ты платье заказала? Мы ведь фотографа приглашаем из Богучан. Будет делать… как это называется… Художественные фотоснимки, вот.

– Заказала, не волнуйся. В воскресенье примерка.

– А кстати, почему ты не уехала с агитбригадой?

– Дел много, надо было всё успеть. Здравотдел, интернат, опека… Я еще даже не обедала.

– А я еще не ужинала! Давай вместе приготовим?

– Давай.

– Я цыпленка достала. Можно поджарить с чесноком.

– Тогда за мной гарнир.

– Как обычно, – добродушно рассмеялась Нина.

Я на минутку зашла к себе, чтобы переодеться и захватить пачку риса, и мы отправились на кухню готовить ужин. Уровень эндорфина в моей крови по-прежнему зашкаливал. Мне казалось, я могу свернуть горы. Я совершенно по-глупому улыбалась. Хотелось петь, но меня сдерживало отсутствие голоса и присутствие соседок. Когда я чуть не ошпарилась, откидывая рис, Нина решительно отодвинула меня от плиты и велела идти ждать в столовой:

– Не хватало еще тащить тебя в нашу травму!

После ужина мы вернулись в Нинину комнату и выпили по бокалу красного вина, которое подарила ей пациентка. Вино оказалось неплохим – настолько, что мы налили по второму бокалу и не заметили, как выпили всю бутылку.

– Нинка, по-моему, я опьянела… – пробормотала я, пытаясь сфокусировать взгляд на растопыренных пальцах вытянутой руки.

Пальцы двоились и расплывались.

– Ерунда! Чтобы опьянеть, нам надо вы… ой… выпить… две таких бутылки.

– Мне вставать в восемь утра. И ехать на ликбез.

– Ну и поедешь. Еще даже десяти нет. Время детское!

В дверь постучали.

– Вой… войдите! – крикнула Нина.

Увидев Вахидова, я вспыхнула и отвернулась, словно он застал меня за чем-то постыдным. Я совершенно забыла, что мы раз и навсегда выяснили отношения и разошлись в разные стороны; в памяти жила лишь любовь к нему – сильная, болезненно-острая, горькая.

– Ого! – удивленно воскликнул Вахидов. – Да у вас праздник, девчата?

– Праздник, – подтвердила Нина. – Я бы предложила тебе бокальчик, но, во-первых, мы с Зойкой всё выпили, а во-вторых, ты не пьешь.

– Да я вижу, что ничего не осталось.

В голосе Вахидова звучала улыбка. Я с интересом разглядывала много раз виденный календарь с Валерием Леонтьевым на стене.

– Отмечаете пятницу?

– Обмываем ордера на заселение. Я неожиданно комнату получила, – охотно пояснила Нина. – И Зойка тоже. Будем жить в одном доме!

– Поздравляю, – после небольшой паузы ровным голосом сказал Вахидов.

– А ты чего пришел-то? Просто так или дело есть?

– Можно мне с Зоей поговорить?

– Да можно, наверное, – растерянно отозвалась Нина. – Если, конечно, она не против. Зоя!

– Что? – буркнула я.

– Рустам с тобой поговорить хочет.

– Не о чем нам говорить.

– Вот она говорит, Рустам, не о чем вам с ней говорить, – зачем-то перевела Нина.

– Зоя, можно вас на минутку? – тем же ровным голосом произнес Вахидов.

– Иди, он ведь не отстанет, – пихнула меня в бок Нина.

Я направилась к двери, стараясь держать равновесие и не задевать мебель. Рустам пропустил меня вперед и следом за мной вошел в мою комнату.

Я включила свет, села в кресло (ноги предательски дрожали) и, держа дикцию, спросила:

– Что вам угодно?

Вахидов рассмеялся.

– Чего смешного? – обиделась я.

– Да просто вы говорите, как Наташа Ростова. Или Анна Каренина.

– Спасибо, – язвительно поблагодарила я. – Так что вы хотите, Рустам Тахирович?

Вахидов замешкался с ответом. Я видела, что он внутренне взволнован, но пытается это скрыть. Он прошелся по комнате, снял с этажерки фарфоровую собачку, повертел в руках, вернул на место. Взял стул, поставил напротив кресла, сел, потом снова встал. Я молча ждала, из-под прикрытых век наблюдая за его хаотичными перемещениями. Сердце бешено колотилось, но я, как и он, проявляла внешнее спокойствие.

– Вообще-то я зашел к Нине, чтобы просить ее содействовать… – Вахидов запнулся, помолчал и продолжил: – Но неожиданно узнал, что вы получили ордер на квартиру.

– На комнату в коммуналке.

– Неважно. Главное, у вас будет отдельная жилплощадь.

– Да, и что?

– Хочу вас поздравить.

– Спасибо. Это всё?

– И вы теперь сможете удочерить ту девочку? – уточнил Вахидов, игнорируя мой враждебный тон.

– Ту девочку зовут Снежана. Да, она станет моей дочерью. Но вам-то до этого какое дело?

– Зоя, я рад, что вы получаете комнату, – решительно произнес Вахидов. – Но не только потому, что вы сможете удочерить Снежану. Прежде всего – потому, что теперь мы с вами на равных. Выходите за меня! Не из-за прописки. Я люблю вас и хочу, чтобы вы стали моей женой. Настоящей, а не фиктивной.

– Что? – пролепетала я.

Вахидов улыбнулся, присел перед креслом на корточки и взял мои ладони в свои.

– Вы пьяны, Зоя, – прошептал он. – Боюсь, наутро вы не вспомните об этом разговоре.

Он поднес мою ладонь к губам и поцеловал.

От прикосновения его губ меня пронзило током. По коже побежали мурашки. Голова закружилась. Она и так кружилась от вина, а теперь меня словно на карусели раскрутили. Его темные глаза были прикованы к моему лицу. В них застыло ожидание, а еще в них была…

Нет, это лишь плод моего опьяненного воображения. Попытка выдать желаемое за действительное.

Я выдернула руку и вжалась в спинку кресла, словно это могло спасти меня от неминуемого финала, которого я одинаково боялась и жаждала всей душой.

– Ответьте что-нибудь, Зоя. Я все-таки в любви вам признался. Молчать невежливо.

– Я не знаю, что ответить, Рустам… Тахирович.

– Перестаньте величать меня по отчеству! Вы еще перейдите на товарища Вахидова… Слушайте, Зоя, мне это надоело. Говорите немедленно, принимаете вы мое предложение или нет.

– А как же Валя? – внезапно протрезвев, задала я тот единственно важный вопрос, от которого зависел мой ответ.

Рустам помолчал, все так же пристально глядя мне в глаза, потом ответил:

– Я написал ей на следующий день после того, как получил от нее письмо.

– И что вы написали?

– Что у меня есть другая женщина и мы собираемся пожениться. Я, разумеется, имел в виду вас, Зоя.

Я ведь давно вас люблю. Еще с прошлого года.

Я ничего не понимала. Мысли путались. Зачем, зачем я пила?! Сейчас, по крайней мере, не таращила бы на него глаза, как дура. Вопросы рождались с трудом, приходилось делать между ними паузы, чтобы правильно их формулировать.

– Но почему же тогда вы предложили мне не настоящий, а фиктивный брак?

– Я сомневался, что вы ответите на мои чувства. Вокруг вас вилось столько мужчин… Мартынюк, Дедов, возможно, были и другие, о которых я не знал…

Я придумал эту историю с фиктивным браком, чтобы хоть как-то связать вас со мной. Я надеялся со временем внушить вам те же чувства, которые испытываю сам. Я тогда не понимал, что оскорблю вас этим предложением. И когда я его озвучил, увидел по вашим глазам, что вы не согласитесь.

– Но в тот день, когда вы получили письмо от Вали, я пришла и сказала, что согласна.

– Меня это неприятно удивило. Мне бы обрадоваться, а я разозлился. Особенно когда вы сказали, что делаете это из-за прописки.

– На самом деле я использовала тот же повод, чтобы быть с вами. В тот момент я это не сознавала. Поняла, лишь когда узнала, что Валя хочет вернуться.

– Какой же я дурак! Я должен был сразу вам сказать, что больше не люблю Валю. Почему я не признался в своих чувствах, зачем позволил вам уйти?!

– А я жалею, что позволила тебе уйти в тот вечер, когда ты пришел, чтобы сделать еще одну попытку.

Ты не представляешь, как я страдала… – прошептала я, возвращая свои ладони в его горячие руки и склоняясь к нему.

Рустам стянул меня с кресла и стал целовать.

Я прижималась к его груди, слышала оглушительный стук его сердца, лихорадочно отвечала на поцелуи. Время остановилось. Мне хотелось раствориться в этом испепеляющем потоке, в этой лаве, от которой вскипала кровь. Я не понимала, как могла так долго ждать, быть слепой, глухой, быть такой дурой. В мозгу ликующе стучало: он любит меня! Он меня любит!

Когда мы наконец оторвались друг от друга, огонь никуда не делся, наоборот, стал жарче. Но мы не могли нарушать приличия, да я и не хотела, чтобы все произошло вот так: наспех, в замутненном сознании.

Я гладила смуглое лицо Рустама, любуясь его точеными чертами, чувственным изгибом губ, маленькой родинкой возле глаза, которую раньше не замечала, потому что никогда еще не была от него так близко.

– Подожди, я не понял главного, – прошептал он, перехватывая мою ладонь и прижимая ее к своей разгоряченной щеке. – Ты согласна?

– Да, да, согласна! – сквозь слезы радости и облегчения ответила я.

– Но только жить мы будем в моей квартире. В ней все-таки две комнаты.

– Вот зачем ты это сказал? – сердито воскликнула я и, не выдержав, рассмеялась.

Рустам подхватил мой смех, а потом мы скрепили наше соглашение очередным поцелуем.

13

Я навсегда запомнила этот день: 23 апреля. Впоследствии я вновь и вновь возвращалась к нему, пыталась воссоздать события, начиная с самого утра, когда будильник прозвенел, как обычно, в семь часов. Наверняка интуиция посылала мне сигналы, но, сколько я ни пыталась, так и не смогла их вспомнить.

Все было как обычно.

Агитбригада, объездив весь Богучанский район, временно взяла паузу, чтобы вернуться к полноценной работе в стационаре (амбулаторный прием страдал из-за урезанного расписания, пациенты стали жаловаться, и Головко выпустил соответствующую директиву). Кроме того, передвижение по проселочным дорогам из-за неожиданно вернувшихся снегопадов стало опасным. По ночам температура опускалась до минус десяти, днем возвращался слабый плюс; из-за этих колебаний дороги по утрам превращались в каток. Фаина Кузьминична не могла рисковать своими врачами. Было решено возобновить ликбез после майских праздников.

Мы с Рустамом подали заявление; регистрацию назначили на десятое мая. Отмечать мы не планировали, разве что в кафе, с близкими друзьями. Я не была суеверной, Рустам тоже, а вот коллеги над нами подшучивали, мол, будете маяться всю жизнь. Особенно старалась Нина – упрашивала, чтобы мы перенесли дату на начало июня. Я в шутку отвечала, что не вытерплю так долго. Но в шутке скрывалась изрядная доля правды. Я действительно считала дни. Моя любовь к Рустаму, распрямившись в полный рост, день ото дня становилась все требовательнее. Рустам проявлял внешнее спокойствие, но я знала, что его терзает то же нетерпение. Мы были как влюбленные школьники: обнимались по углам, целовались украдкой – в общем, вели себя глупее не придумаешь.

Была еще одна причина, чтобы расписаться поскорее: Снежана продолжала жить в интернате. Мне пришлось отказаться от ордера на комнату (немало развеселив этим Головко), с тем чтобы сразу прописаться к Рустаму, когда мы поженимся. Поэтому привести Снежану пока было некуда. Она была умницей: все понимала и терпеливо ждала. Я навещала ее каждый день. Снежана вполне свыклась с жизнью в интернате; от общения с неполноценными детьми ее по возможности ограждали, гуляла она только со мной. Рустам периодически меня сопровождал, чтобы девочка к нему привыкла. Я рассказывала ей, как отлично мы заживем втроем, как летом будем ходить в походы, зимой – кататься на лыжах, лепить снеговиков, по выходным печь сладкое печенье и приглашать на чай ее подружек, которые у нее непременно появятся.

Я была бы абсолютно счастлива, если бы не отсутствие известий от отца. Когда мы с Рустамом подали заявление, я снова заказала переговоры с Ленинградом, но к телефону никто не подошел. Я могла бы попросить Ингу съездить к отцу, но она лежала на сохранении, а больше мне не к кому было обратиться. Тете Поле я не звонила: мне было стыдно, к тому же я знала, что ничего, кроме справедливых упреков, от нее не услышу, а оправдываться не хотела. Оглядываясь назад, я понимаю, что поступала с ней жестоко, ведь она любила меня как дочь, переживала за меня, а кроме того, если бы только я ей позвонила…

В тот день я, как обычно, позавтракала и отправилась в амбулаторию. Рустам дежурил на сутках, поэтому перед работой я забежала в приемный покой, чтобы спросить, как у него прошла ночь, и обсудить планы на вечер (была пятница, мы планировали сходить в кино, если получится купить билеты, или в кафе, если удастся договориться с администратором). Заодно я упросила Рустама сходить, наконец, в ателье и заказать себе новый костюм. До Нининой свадьбы оставалась неделя, я хотела, чтобы Рустам выглядел так же эффектно, как я в своем новом голубом, с серебристым отливом, платье в пол. За срочный пошив брались дополнительные деньги, но это того стоило. Настаивая, чтобы Рустам обратился в ателье, я преследовала двойную цель: через десять дней после Нининой свадьбы он сможет надеть этот костюм на нашу регистрацию. То, что продавалось в отделе мужской одежды в универмаге, стыдно было даже примерять.

В десять минут второго, когда я отпустила последнего пациента и собиралась пойти пообедать, в кабинет заглянула регистраторша Арина Петровна.

– Зоя Евгеньевна, вас там спрашивают…

– Кто?

– Какой-то мужчина. – Арина Петровна замялась. – Говорит, приехал из Ленинграда, по личному вопросу. Он уже давно ждет, я сказала, что у вас прием.

«Отец!» – вспыхнуло в мозгу.

Я вскочила, стянула с головы колпак, лихорадочно пригладила волосы.

– Где он?

– В смотровом боксе.

Я сделала несколько медленных вдохов и выдохов, чтобы успокоиться. Это было так неожиданно, я оказалась совершенно не готова к этой встрече. Пыталась ощутить радость – и не могла. Я представила, как вхожу и вижу отца… Что дальше? Мы обнимемся? Да, наверное. Потом начнем говорить одновременно, торопясь и сбиваясь… Он приехал один? Или с женой и падчерицей? На несколько дней или останется на мою свадьбу?

Прошло не меньше пяти минут, когда я, наконец, вышла из кабинета и направилась к смотровому боксу. У двери помедлила, провела влажными ладонями по лицу, закусила от волнения губу и повернула ручку.

Мужчина, повернувшийся от окна, был мне незнаком.

Я смотрела на него, машинально отмечая детали, которые навсегда врезались в мою память.

Около сорока. Высокий, худощавый, сутуловатый. Каштановые волосы с небольшими залысинами. Тонкие черты удлиненного лица. Очки в роговой оправе. Серый вязаный свитер, черные вельветовые брюки. Крупные кисти рук, на левом запястье – часы «Полет». От него не исходило никакой опасности, но мое сердце тревожно вздрогнуло.

Он первым нарушил молчание.

– Здравствуйте, Зоя Евгеньевна.

Я кивнула, продолжая удивленно на него смотреть, понимая лишь, что этот незнакомый мужчина – не мой отец, и пытаясь связать разрозненные факты, главным из которых оставался тот, что мужчина приехал из Ленинграда.

– Меня зовут Виктор Сергеевич.

– Я вас не знаю.

– На самом деле это не совсем так. Мы действительно ни разу не встречались, но…

– Послушайте, – нетерпеливо перебила я, – вам, наверное, нужна какая-то другая Зоя.

Мужчина покачал головой.

– Даже если бы я не знал вашу фамилию, не знал, где вы работаете… если бы мы просто столкнулись на улице, я все равно бы вас узнал. Я видел ваши фотографии.

– Какие фотографии?

– Ну хотя бы вот эту.

Он вынул из кармана снимок и протянул мне. Я подошла не без некоторой опаски – вдруг он сумасшедший? – и взяла снимок.

Это была фотография, сделанная в новогоднюю ночь во дворе общежития. Я стою на фоне наряженной елки, в съехавшей набок шапке, за час до признания в любви Мартынюка.

Фотография, которую напечатал для меня коллега и которую я отправила отцу.

Внезапно я ощутила безотчетный ужас – предвестник того неотвратимо-страшного, что ждало меня, притаившись, и готовилось напасть. Этот чудовищный монстр явился в лице вежливого мужчины, неизвестно где и каким образом раздобывшего мою фотографию.

– Кто вы? – спросила я внезапно севшим голосом.

– Я же сказал. Меня зовут…

– Мне плевать, как вас зовут! Кто вы такой?

– Я брат Ирины Сергеевны.

– Какой Ирины Сергеевны?

– Жены вашего отца.

– Подождите. – Я отчаянно сопротивлялась, но шестым чувством понимала, что худшее еще впереди и нет никакой возможности его избежать. – Вы приехали с ними? С моим отцом и его женой, вашей сестрой?

– Нет же. Нет!

Его лицо дрогнуло, но тут же приобрело прежнее отстраненное выражение. Должно быть, он долго репетировал перед зеркалом, прежде чем прийти сюда, мелькнула у меня мысль.

– Послушайте, Зоя Евгеньевна…. Зоя… То, что я собираюсь вам сказать…

– Не нужно ничего говорить.

– Но вы должны меня выслушать. Я ради этого и приехал. Вы должны знать…

– Не хочу ничего знать. Я ухожу.

Я распахнула дверь и шагнула в коридор.

– Вернитесь! – последовал резкий приказ.

Я изумленно обернулась. Визитер быстро подошел ко мне, схватил за руку, втянул в кабинет, захлопнул дверь, подвел меня к смотровой кушетке, заставил сесть и сам сел рядом.

– Простите, Зоя. Я не хотел быть грубым. Ваш отец умер, – добавил он без всякого перехода.

– Что? – выдохнула я.

– Он попал в автомобильную аварию. Вместе с моей сестрой.

– Когда?

– Двадцать первого февраля. Ира погибла на месте. Евгения Юрьевича доставили в больницу с многочисленными травмами. Он находился без сознания около двух недель, а когда пришел в себя и узнал о гибели жены, с ним случился инфаркт.

– Инфаркт? Но у него всегда было здоровое сердце…

– Несколько операций, длительный наркоз, возраст, шок от известия о смерти жены… Вашему отцу смогли помочь, он ведь находился в больнице. Но лечащий врач предупредил, что рецидив острого инфаркта, вероятность которого была велика, может стать для него фатальным.

– Почему мне не сообщили об аварии?

– Евгений Юрьевич запретил. Он не хотел, чтобы вы волновались. Учитывая обстоятельства вашего отъезда из Ленинграда и то, как далеко вы находились… Он хотел сообщить вам после выписки, когда все уже будет позади. Ваша тетя возражала, она считала, что вы должны знать. Но я убедил ее, что Евгений Юрьевич прав, не нужно вам раньше времени срываться с места. Я ведь не знал… не знал, что все так закончится.

– Как закончится? – машинально спросила я.

За время нашего короткого общения я каким-то непостижимым образом успела забыть о том, что визитер сказал в самом начале: что мой отец умер. Даже авария и инфаркт не укладывались в моей голове. Ее словно набили ватой, лишив меня возможности хоть сколько-нибудь соображать.

– Евгения Юрьевича выписали двадцать шестого марта, накануне того дня, когда вы позвонили. Это, если не ошибаюсь, была суббота. Да, суббота, потому что выписки обычно по пятницам… Ваш отец спал. Я растерялся и велел Свете повесить трубку. Потом спохватился, подбежал к телефону, но было уже поздно.

– Так это… это был ваш голос?

– Я жил вместе с ними, временно перебрался из Гатчины. Нужно было присматривать за Светой – она, как вы понимаете, была в шоке после смерти матери, носить передачи в больницу, ухаживать за вашим отцом… Евгений Юрьевич собирался написать вам письмо, но первые несколько дней не мог себя заставить сесть за пишущую машинку. Повторял, словно уговаривая сам себя: «Я должен собраться с мыслями, должен ей всё объяснить…» Он понимал, что вы переживаете из-за того, что ваша переписка неожиданно прервалась, к тому же от вас за это время пришло несколько писем, включая то, где вы рассказали о своем желании взять девочку из интерната. Евгений Юрьевич очень разволновался, я даже пожалел, что передал ему письма, предварительно их не прочитав. У меня, разумеется, нет привычки читать чужие письма, но…

– Дальше. Что было дальше?

– Второго апреля Евгений Юрьевич попросил меня позвонить в общежитие, он хотел не только поздравить вас с днем рождения, но и объяснить причину столь длительного молчания. Телефонную книгу Таёжного негде было взять, но мне все же удалось раздобыть номер. Я звонил несколько раз, и каждый раз мне отвечали, что вы уехали с агитбригадой и еще не вернулись. Тогда, уже под вечер, Евгений Юрьевич, несмотря на слабость и плохое самочувствие, сел за машинку и стал печатать письмо.

– Почему я его не получила?

– Потому что ваш отец его не закончил. – Виктор Сергеевич вынул из кармана сложенный пополам лист бумаги и протянул мне. – Вот оно.

Я развернула лист и увидела знакомые машинописные строчки – их невозможно было спутать ни с какими другими. Глаза выхватили строчку: «С днем рождения, солнышко!..», а потом я стала читать с самого начала.

Здравствуй, Зоя!

Прости за то, что пропал так надолго. Но кое-что случилось… нечто очень плохое… Если кратко: я снова вдовец. Ира, моя любимая Ира, погибла.

И виноват в ее смерти я.

Мы возвращались от друзей, с их дачи под Тосно. Света осталась дома – готовилась к контрольной. Авария случилась на въезде в город. Лобовое столкновение с КамАЗом. Я должен был его пропустить, но дорога была скользкая, и светофор… Ну вот, я пытаюсь оправдываться. На самом деле дорога ни при чем – я просто отвлекся. Услышал Ирин крик, крутанул руль… но было поздно. Этот крик до сих пор стоит в моих ушах. Я никогда его не забуду.

Не следовало мне жениться на Ире. Я приношу своим женам смерть. В том, что твоя мама погибла, тоже ведь я виноват, и ты об этом знаешь. Я должен был встретить Марину в тот вечер, но тоже отвлекся. Мне позвонил приятель, и, вместо того чтобы поскорее закончить разговор, я из вежливости этого не сделал, и ведь болтали-то мы о каких-то пустяках… впрочем, что толку об этом теперь говорить. Достаточно того, что из-за меня Света осталась круглой сиротой. Виктор, Ирин брат, оформляет опеку, и как только бумаги будут готовы, увезет Свету обратно в Гатчину.

И я останусь совсем один.

Пожалуйста, не подумай, что я прошу тебя вернуться! Я знаю, что у тебя своя жизнь, ты занимаешься интересным и любимым делом, обрела новых друзей, а теперь вот решила стать приемной мамой девочке, которая, как ты говоришь, очень на тебя похожа. Узнав об этом, я вначале расстроился. Даже не столько расстроился, сколько испугался за тебя, сумеешь ли ты справиться с такой ответственностью, ведь это очень серьезно – ребенок из интерната, но, судя по всему, ты приняла твердое решение, а значит, так тому и быть. Получается, я скоро стану приемным дедушкой.

Чуть не забыл о главном. От лекарств мысли путаются и память подводит…

С днем рождения, солнышко!

Как бы я хотел обнять тебя в этот день, пожелать тебе всего наилучшего, подарить розы – я ведь всегда в этот день дарил тебе розы, хотя их и нелегко достать в Ленинграде в это время года. Надеюсь снова это сделать, если на свой следующий день рождения ты вместе с девочкой приле…

На этом письмо обрывалось.

Я подняла вопросительный взгляд на Виктора Сергеевича, и он кивнул:

– Он не успел дописать – потерял сознание.

Я был в соседней комнате, помогал Свете с уроками. Услышал грохот падающего тела… Случилось то, о чем перед выпиской предупреждал врач – повторный инфаркт. Евгений Юрьевич впал в кому и умер через пять дней, седьмого апреля.

– Но сегодня двадцать третье. Почему вы мне не сообщили? Почему не позвонили сюда? У вас ведь был телефон, я могла успеть, могла попрощаться с ним, пока он был жив!

– Вас не пустили бы в реанимацию. И фактически он уже не был жив, кома – это…

– Но я могла, по крайней мере, успеть на его похороны!

В этот момент я наконец начала плакать.

Шлюзы прорвало – слезы хлынули потоком. Меня не столько потрясла смерть отца, сколько осознание того, что в тот день, когда его хоронили, я предавалась счастливым мечтам о скорой свадьбе, целовалась с Рустамом, обсуждала с портнихой фасон платья, гуляла со Снежаной, смеялась с Ниной… Отца опускали в могилу, а я ни о чем не подозревала, не было ни дурных предчувствий, ни предзнаменований, притом что от него уже три месяца не было писем, а я так и не взяла на себя труд выяснить, в чем дело.

Ненависть к себе, своему легкомыслию и эгоизму, требовала выхода. И я возненавидела человека, который сидел рядом и пытался всунуть мне в руку носовой платок, возненавидела так сильно, что оттолкнула его руку, вскочила и выкрикнула:

– Почему, черт возьми, вы не сообщили раньше?!

– Тише, Зоя. Пожалуйста, успокойтесь. Понимаю, в каком вы состоянии, и…

– Это вряд ли.

– Вам придется поверить, что я понимаю. Во-первых, мы с Ирой рано потеряли обоих родителей, во-вторых, я психотерапевт по профессии и знаю, что вы сейчас испытываете: боль, шок, злость на себя и на…

– Ответьте на мой вопрос.

– В том-то и дело, что однозначного ответа нет. Вы снова не поверите, если я скажу, что просто не смог себя заставить. Позвонить вам и сообщить по телефону… Пока Евгений Юрьевич находился в коме, оставалась надежда, что он выкарабкается, хотя шансы были ничтожны. А когда он умер… – Виктор Сергеевич провел ладонями по лицу, словно снимал невидимую паутину. – Знаете, Зоя, я на тот момент впал в такую чудовищную апатию, так устал от всего… у меня внутри словно лампочку выключили, я погрузился в беспроглядную тьму. Единственный человек, о котором я еще был способен думать, – это Света. Я всерьез опасался за ее психику. Она могла не выдержать этого очередного удара. Если уж меня все это подкосило, представляете, каково было девочке-подростку? Первые несколько дней после похорон я практически не помню. Я что-то делал, безусловно, все эти дни был занят, но, если спросите – чем именно, не смогу ответить. Только к концу недели я вспомнил про вас. И почему-то подумал, что ваша тетя вам уже сообщила. А когда выяснилось, что вы по-прежнему ничего не знаете, решил сам сюда приехать. Такие вещи не сообщают телеграммой или по телефону. Точнее, сообщают, но только чужим, и это должно быть ужасно для получателя, я сам в свое время получил такую телеграмму о смерти мамы, когда находился на практике в другом городе, поэтому я знаю, что говорю, Зоя.

Как ни хотелось мне внушить себе обратное, я не сомневалась, что этот человек говорит правду. Дело было не только в выражении его лица – теперь оно было не отстраненным, а виноватым, расстроенным, сочувствующим. Я поймала его взгляд, всего лишь один взгляд, и этого оказалось достаточно, чтобы ненависть, которая жгла меня изнутри, прошла так же внезапно, как появилась.

Я поняла, что в том, что сделал Виктор Сергеевич, как ни парадоксально, нет его вины. Есть лишь цепочка обстоятельств – ужасных, нелепых, обидных, не зависящих от нас обстоятельств.

– Подъезжая к станции Карабула, я боялся, что мы с вами могли разминуться. Что когда я летел из Ленинграда в Красноярск, вы в этот момент летели в обратном направлении. Вдруг ваша тетя вам все-таки позвонила? Или предчувствие заставило вас купить билет?.. Я приехал сегодня рано утром, еще не было шести. Три часа провел в зале ожидания. В девять утра стоял напротив вашего общежития. Вы прошли мимо и не обратили на меня внимания. Потом я долго гулял по поселку. Пытался заставить себя войти в стационар и попросить позвать вас. В тот момент, когда я услышал ваши шаги в коридоре, первым моим порывом было выбраться через окно – видите, я даже успел его открыть – и убежать, потому что я все-таки трус, Зоя, самый обычный трус.

– Где он похоронен?

В глазах Виктора Сергеевича мелькнуло… нет, не облегчение. Но что-то близкое к нему. Словно до этого он боялся, что я не смогу взять себя в руки и ему придется вести себя со мной как доктору с пациентом, но после моего вопроса понял, что с этой минуты мы можем общаться без криков, упреков и слез.

– На Богословском кладбище.

– Там же, где и мама…

– Ваши родители лежат рядом, таково было желание Евгения Юрьевича, оно было прописано в завещании, которое он составил, когда вышел из больницы. Иру я похоронил в Гатчине, рядом с могилой ее первого мужа. Кстати, Евгений Юрьевич завещал всё вам: и имущество, и права на интеллектуальную собственность. Я приехал в том числе затем, чтобы…

– Не надо! Пожалуйста, не надо сейчас об этом говорить.

– Извините, Зоя, вы правы.

– Когда вы возвращаетесь в Ленинград?

– У меня билет из Красноярска на послезавтра.

– Я полечу с вами.

– Тогда нам нужно выехать завтра, чтобы приехать в Красноярск заранее и успеть купить вам билет на тот же рейс. Вы сможете договориться на работе?

– Да. Смогу.

– Тогда встречаемся завтра утром на станции Карабула. – Виктор Сергеевич подошел ко мне, взял за руку и слегка сжал. – Вы мужественный человек, Зоя. Я восхищаюсь вашей выдержкой.

Он ушел, и я осталась один на один со своим горем. Оно не было всепоглощающим – я вполне отдавала себе в этом отчет. Оно было ужасным в своей неожиданности и необратимости, но не всепоглощающим. Я могла мыслить, дышать и двигаться, а значит, не страдала так сильно, как должна была бы страдать.

Настоящее, осознанное горе пришло позже: в тот момент, когда я прикоснулась к могильной плите своего отца.

Мне многое пришлось успеть сделать за остаток этого дня: выплакаться на груди Рустама, написать заявление на отпуск по личным обстоятельствам, увидеться со Снежаной, поговорить с Николаем Александровичем, объясниться с Ниной. Она заявила, что не выйдет замуж, пока я не вернусь. Всерьез вознамерилась перенести дату свадьбы на май (подумаешь, примета!), но я велела ей не глупить и просто найти новую свидетельницу, а какой красивой невестой она была, я увижу на фотографиях, когда вернусь.

Рустам предлагал меня сопровождать, но я отказалась. Мне проще было проделать весь этот путь одной. Рустам все понял и не обиделся. Он не спросил, успею ли я вернуться к нашей свадьбе – это был бы ненужный, неуместный вопрос. И я была ему за это благодарна.

Сидя в купе рядом с Виктором Сергеевичем и ожидая отправления поезда, я вглядывалась в лица людей, стоявших на платформе и махавших мне на прощание.

Рустам, Снежана, Нина, Фаина Кузьминична, Глафира Петровна…

Я любила их, любила всем сердцем.

Я возвращалась в город, который отпустил меня так легко, словно ничуть во мне не нуждался. Я возвращалась, чтобы отдать дань памяти двум самым близким мне людям и после этого снова вернуться – теперь уже насовсем.

Вернуться домой.

Санкт-Петербург.

15.02.2023 – 20.10.2024

Примечания

1

С 1992 г. – Мариинская больница.

2

Неотложная, срочная.

3

Карабула – железнодорожная конечная станция однопутной тепловозной линии Решоты – Карабула. Находится в поселке Таёжный Богучанского района Красноярского края. Открыта в 1977 году.

4

Нижняя Пойма – поселок городского типа рядом с железнодорожной станцией Решоты на Транссибирской магистрали.

5

Характеризуется едиными плацентой и амниотической жидкостью на два плода. Может сопровождаться различными осложнениями, в том числе непосредственно в родах.

6

Тяжелый молоточек, предназначенный для первичного диагностирования неврологических нарушений.

7

Негатоскоп – устройство, предназначенное для просмотра на просвет черно-белых радиографических снимков.

8

Знаменитый московский ресторан, открытый в 1951 году.

9

Шина Еланского используется для иммобилизации позвоночника и позволяет обездвижить тело потерпевшего при транспортировке в больницу.

10

Дамлама – среднеазиатское блюдо из мяса и овощей.

11

Дословно: Произошло самое важное (лат.).

12

НИИ скорой помощи имени Н. В. Склифосовского.

13

Этим термином обозначают остро возникающие в брюшной полости патологические процессы различной этиологии.

14

Удаление маточной трубы.

15

Камчатная скатерть – скатерть из гладкой блестящей ткани с выпуклым узором.

16

Таенза – поселок в Кемеровской области.

17

Брадикардия – аномальное замедление ритма сердечных сокращений.

18

Серопрофилактика, серотерапия – метод лечения заболеваний (преимущественно инфекционных) при помощи иммунных сывороток.

19

Введение иммуноглобулина необходимо провести не позднее 4-го дня (в течение 96 часов) после присасывания клеща.

20

Пропедевтика (от греч. «предварительно обучаю») – введение в науку, предварительный курс, изложенный в сжатой и доступной форме.

21

Даланзагдад – город в Монголии, административный центр пустыни Гоби.

Content

Наталья Елецкая
Таёжный, до востребования

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Примечания