Королевская кровь-13. Часть 2

Глава 1

13 мая, Бермонт

С полуночи тих был замок Бермонт, насторожен и тревожен, как большой пес. Пахло в его коридорах хвойным дымом и травой, паром и кровью, а еще надеждой: то во внутреннем дворе варил шаман Тайкахе на большом костре темное варево, и к следующей ночи в котле должно было остаться зелья не больше плошки.

Варил он и подпевал наговоры на долгую жизнь, здоровье и плодовитость, и в нужное время подливал настоев — для пущей связи с землей, для огня в меру, ибо в той, для кого он варил зелье, и так огня было с лихвой, для равновесия и гармонии. Мешал он стихии, а маленькие духи кружились вокруг него в воздухе и на земле, и даже в пруду, в который выходила водяная жила, то и дело выныривали малыши-иктосы, выглядевшие как серебристые рыбки. Замковые варронты не желали спать спокойно и то и дело отделялись от стен замка и тяжело ступали ко двору, принося с собой запах мхов и старого камня. Да и сам замок слушал песни шамана и поддерживающе ворчал-вибрировал.

Демьян Бермонт не спешил окорачивать растревоженных духов, хотя мог вернуть их на место одним мысленным приказом. В полночь они с Полиной дали своей крови для зелья, и Тайкахе, уже разжегший большой костер, велел им ложиться спать. А чтоб заснули, налил им настоя из семидесяти семи трав, который вкупе с гортанным пением шамана и усыпил их.

Полина была взбудоражена, а ее глаза, пока она не заснула, сверкали такой надеждой, что Демьян вновь ощутил, как вина вспарывает его сердце, заставляя сжиматься и каменеть. Он, обернувшись медведем и подождав, пока обернется она, грел ее, пока она не задремала, молился об успехе предстоящего обряда и отцу своему, и всем богам. И только потом уже заснул сам.

— Что будет, если не сработает обряд? — спросил он шамана накануне, когда Полина еще спала. Демьян до ее пробуждения в полдень успевал переделать множество дел — и неизменно приходил в шатер Тайкахе на площади, сам приносил ему еды и питья и смотрел, как шаман загоняет себе в руку иглы.За это, за то, что Тайкахе помог Поле, помог ему и взял на себя самую долгую боль, Демьян готов был до конца жизни носить ему дары и служить как сын. Но старик был чужд власти и ничего сверх нужного не просил.

— Эйх, эйх. Вспять все обернется, медвежий сын, — проскрипел Тайкахе неохотно, вытащив изо рта маленькую трубку. — Ежели нашей силы, силы якорей не достанет, то с каждым днем все дольше она будет оставаться медведицей, пока не вернется вновь в дикое состояние. Но не должно быть такого, медвежий сын, я свое дело знаю. А уж если и случится так, что рок ее окажется сильнее якорей, так снова игл, пришивающих ее к миру, сделаю, да всем сестрам ее раздам. Вон их сколько, они и так друг друга держат, а уж с иглами и подавно управятся. Эйх, эйх, — он вздохнул еще несколько раз. — Но недоброе то дело будет, медвежий сын, ой недоброе. Все они сейчас не готовы.

Демьян кивнул. Он это понимал. А Тайкахе продолжал неспешно перечислять, вдыхая и выдыхая дым из трубки колечками и арками.

— Старшая мужа держит, который страну питает, вторая сама своей стране огня отдает, третьей рожать через несколько месяцев, пятая слабая совсем, игла из нее дух выбьет, а шестая и вовсе дитя. Они-то конечно возьмут на себя этот груз, как и мы с тобой возьмем, медвежий сын, да и отец ее возьмет. Но вернее бы нам того не допустить. Посему все силы я в обряд слияния тела с душой волью, чтоб боль не преумножать.

Проснулся Демьян от касания Тайкахе на рассвете. Горел костер, парил котел, над которым виден был водоворот стихий, находились вокруг множество духов, легко проникающих сквозь погодный купол, а зелье в котле большим черпаком невозмутимо мешал медведь-варронт, по каменной шкуре которого стекали капельки конденсата.

— До того, как солнце взойдет, ты должен уйти отсюда, — тихо проговорил шаман. Он уже был вымотан, с блестящими от стимулирующих трав глазами и расширенным значками, побледневший, в испарине, а ведь предстояло ему мешать зелье еще много часов. — Вернись сразу после полуночи, король-медведь, и приведи с собой всю ее кровь. И сюда пусть никто не заходит. Она до полуночи не проснется, а после будить будем.

Демьян ласково лизнул Полину в торчащее над толстенькой щекой ухо, вдохнул ее звериный запах, разлившийся манкой нежностью по телу, и, отодвинувшись, обернулся. А затем, накинув гъелхт, подождал, пока Тайкахе, глядя на то, как высвечивает шпили замка поднимающееся солнце, всадил себе в руку последнюю иглу — и пошатнулся, да так, что Демьяну пришлось подхватить его.

А затем, когда шаман отдышался, король пошел на выход, туда, где за тяжелыми дверями ждали его гвардейцы и слуги. И замок ждал — вибрировал под ступнями, отзывался на одобрительные похлопывания по стенам, зелеными волнами родной стихии окутывал лодыжки. Замок был единственным существом, кроме самой Полины, которое видело и помнило все, что происходило в ту ночь — как и в тысячи ночей и дней с незапамятных времен, когда Михаил Бермонт заложил первый камень замка на этой старой скале, уходящей корнем в недра, полив ее своей кровью и пробудив к жизни мощного духа, который и стал живой основой дома Бермонтов.

Демьян лишь после возвращения из Нижнего мира нашел в себе смелости попросить замкового духа показать ему то, что не помнил он сам из свадебной ночи и последующих дней, когда он лежал в стазисе. И то, что он увидел — как Полина защищала его, как боролась, — наполнило его сердце не только болью, но и бесконечным восхищением.

Все же она была младше его и взбалмошней, и баловал он ее как ребенка, и любил, как прекрасную смелую женщину, но, пожалуй, только сейчас понял, что она с ее огнем вполне могла бы стать во главе страны, а при должном образовании — и повести за собой армию.

Увидел он и то, как Ангелина Рудлог яростно отговаривала Владыку Нории от проведения обряда, но эта сцена не вызвала в нем раздражения, только понимание. Будь его воля, он бы Полину к обряду тоже не подпустил.

Только вот когда ей можно было запретить делать что-то, что она считала важным и правильным?

Демьян ушел работать. Страна требовала восстановления, и он зарылся в отчеты с головой. Работа стала тем, что помогло пережить этот день, и он, сидя за бумагами, обедая с матушкой, принимая отчеты министра чрезвычайных ситуаций, слушал вибрации замка и едва удерживался, чтобы не посмотреть на происходящее во внутреннем дворе его глазами.

А вдруг Тайкахе не выдержит и рухнет без сил? А вдруг ему нужна помощь, но он не в состоянии позвать? Он стар и немощен, справится ли?

Демьян ощущал выросшие клыки и видел заострившиеся ногти, понимал, что подданные опускают головы под его звериным взглядом, и ничего не мог сделать. Кроме как пойти в часовню под замком и еще раз, встав на колени перед первопредком, просить его подсобить, приглядеть сегодня ночью, чтобы все прошло хорошо.

«Иногда твое упрямство вредно, сын мой, — услышал он рык-ответ после своей просьбы. — Но сейчас оно на пользу. Будь спокоен, на своей земле пригляжу за обрядом, да и Красный приглядит — попрошу его, раз сезон его да и дочь его».

«Не надо меня просить, — услышал Демьян ворчливое. — Сын твой воинской доблестью заслужил мое внимание. Постою рядом с тобой сегодня, брат, и если только не вмешается судьба, вновь станет цельной нить жизни моей дочери».

— Благодарю, отец, — поклонился его величество. — И тебе спасибо, отец всех воинов.

Не сказать, чтобы спокойнее стало на душе у него. Но Демьян понимал, что он сделал все, что мог. Всех, кого надо, пригласил. Оставалось только ждать, вдыхать запах костра и хвои и слушать вибрации замка.

Ему доложили, что к вечеру под стенами замка стали собираться те линдморы, кто участвовал тогда, в декабре, в мятеже, и были обращены в медведей, и кровью своей заплатили за право доказать свою верность короне.

Был среди них и Ольрен Ровент, который вернулся из Дармоншира на побывку с другими берманами несколько дней назад. Демьян, занятый делами страны, дал ему сутки на отдых, а затем приказал доложить о положении в Инляндии.

— Позволишь ли ты мне принести дары моей королеве? — спросил его тогда Ровент, и Бермонт позволил. Берманы не любили копить долги, а Ровент Полине действительно многое задолжал.

К вечеру того же дня телепорт-почта была полна писем от бывших опальных линдморов с просьбами присоединиться к Ровенту и тоже возложить к ногам королевы свои дары.

Демьян не стал отказывать.

— Тебе будет и полезно, и приятно узнать, какую мощь ты можешь поднять одним велением, — сказал он Полине, когда она зачитала письма. — Так одно решение может превратить врагов в союзников, Поля.

Дело было уже около полуночи, и за окнами было тепло и темно, а они сидели в большом кресле в общих покоях, столько видевших — и их первую встречу, и все, что происходило дальше. Поля разместилась у него на коленях, задрав длинную юбку платья, поджав ноги, и он мерно поглаживал ее по спине, наслаждаясь покоем и мягкостью этого вечера.

— Но ведь это ты наказал, а потом простил их, — сказала Полина. И пояснила: — Сила-то в твоих руках. Или лапах, — и она взяла его ладонь и потерлась об нее щекой.

Он усмехнулся.

— Они знают, что я никогда бы не простил их, потому что это означало бы слабость, Поля, — супруга целовала его пальцы, и тело вновь, как всегда, когда она играла с ним, стало наливаться желанием. — Но в то же время у нас не считается слабостью исполнить просьбу супруги, потому что жена важнее силы. Так что ты была их единственной надеждой. Ну еще матушка, но матушка строга и против моего слова бы не пошла.

На следующий день прошла большая аудиенция в том самом зале, где состоялись свадебные бои. Линдморы в присутствии своих семей кланялись королеве дарами и благодарили за милость. Полина, одетая в зеленое платье, с короткими волосами, едва позволившими наметить две косы вокруг головы (все знали, что она пожертвовала их медведице-Статье и дала ей силы биться с богом-чужаком, и это сделало образ королевы еще более легендарным), величественно принимала и подарки, и благодарности и в свою очередь благодарила за службу.

Демьян, восседающий рядом с Полиной на троне, в основном молчал — не его это было чествование — и гордился ею. А Полина, как положено, рассматривала дары, перебрасывалась с линдморами одобрительными фразами и возвращалась на тронный помост.

Ровент был последним. Он тоже в присутствии своих сыновей и дочерей торжественно поклонился королеве. Полина смотрела на него с любопытством ребенка, которому показывают представление.

— Мой долг перед тобой неоплатен, моя королева, — проговорил линдмор. — Благодаря твоей милости род Ровент смог послужить Бермонту. И я подтверждаю, что не будет у тебя вернее бермана и линдморского дома, и дети мои, и дети детей будут служить тебе. А в знак моего почтения и верности прими, прошу, дары моей земли.

И в заполненный уже подарками зал по его знаку стали вносить драгоценности и ткани, ковры и гобелены. Остальные линдморы, во главе семей стоявшие по кругу, ревниво наблюдали за подношениями — не переплюнул ли кто-то другого.

Демьян смотрел на это с каменным лицом — Ровент, будучи тем еще гордецом, как и другие линдморы, так отдавал виру Полине, признавая, что она имеет на нее право. И Полина, конечно, не понимала этого — но откажись сейчас, и баронам пришлось бы придумывать что-то еще.

Но Полина и не собиралась отказываться.

— Красиво, — сказала она, спускаясь с тронного помоста. Обошла слуг, держащих дары, полюбовалась серебряным традиционным женским поясом из круглых блях, украшенных орнаментом и крупными изумрудами, погладила ковры, рассмотрела искусные гобелены со сценками из жизни простых берманов.

— Всем ли ты довольна, моя королева? — с заметным облегчением, что легко отделался, спросил Ровент.

— Всем, — подтвердила Полина. — И тем, что ты несешь службу в войске мужа моей сестры, тоже. Я не забуду этого, — пообещала она, и Ровент склонил голову. — Но знаешь, Ольрен Ровент, мы сейчас планируем для женских отрядов со всего Бермонта первые учения после трех месяцев обучения. И думаем, в каком бы из линдов эти учения провести…

Демьян удержал улыбку только потому, что его с детства учили этому. Остальные линдморы едва заметно выдохнули — что не им выпала такая радость. А вот Ровент скрипнул зубами.

— Линд Ровент с радостью и благодарностью примет первые учения, — прорычал он через силу. И воздел глаза к небу: мол, видишь, отец, на что мне приходится идти? — Ты знаешь, что я меньше, чем через неделю возвращаюсь в Инляндию, но все распоряжения оставлю моему наследнику.

— Вот и славно, — благосклонно проговорила Полина. — Рада, что ты так ратуешь за прогресс, барон Ровент. А еще, я слышала, что в линде Ровент производят лучшие в Бермонте винтовки? Что же ты не привез мне их в дар?

Лицо Ровента приняло непередаваемое выражение. Зал затих.

— Как же не привез? Привез, моя королева, памятуя о твоей меткости, — почти по-отечески прорычал он и торжествующе обвел зал взглядом: мол, ну что? Вы не угадали, а я угадал! — Хотел порадовать тебя в конце встречи.

В зал внесли с десяток винтовок в футлярах — которые удостоились куда более пристального, длительного и восхищенного внимания королевы, чем драгоценности. И ревнивых переглядываний других линдморов, не догадавшихся, что по-настоящему порадует ее величество.

В какой-то момент Демьян поймал взгляд бывшего опального барона. И было в том взгляде настоящее мужское сочувствие, впрочем, быстро сменившееся на почтение. Ровент давно научился видеть берега и несмотря на то, что сполна заслужил вхождение в ближний круг Демьяна, знал, куда совать медвежий нос не стоит.

После окончания аудиенции Ровент явился на отчет в кабинет к Бермонту. И там, стоя посреди кабинета, уже по-военному четко и быстро доложил о положении дел в Инляндии, о том, какие силы нужно туда прислать и какого вооружения добавить.

— Ты можешь не идти туда больше, — напомнил ему Демьян. — Ты сполна отработал свой проступок, Ровент. Я доволен тобой. Ты будешь награжден.

— Ты запрещаешь, мой король? — буркнул барон.

— Нет, — усмехнулся Демьян. — Если ты хочешь вернуться.

— Хочу, — ответил Ровент. — Много там чего требует моего внимания, не хочу… оставлять без присмотра.

— А кто же будет работать на благо Бермонта? — строго вопросил его величество. Впрочем, в его голосе было достаточно благосклонности, чтобы барон не принял это за чистую монету.

— Пусть сын мой и дальше работает, — проворчал он. — Не зря ж в университете учился, не зря я его натаскивал столько лет. Я уж двадцать лет на посту, мой король. В кои-то века появилась возможность размяться по-настоящему. Закончится война и вновь вернусь сюда. А там… есть ради чего биться.

Его величество заминку заметил.

— Есть что-то, что ты хочешь сообщить мне, Ровент? — поинтересовался он.

И барон помотал головой.

— Не хочу спугнуть болтовней птицу судьбы, — ответил он и едва заметно усмехнулся каким-то своим мыслям.

— Что же, — проговорил Демьян, не став настаивать.– Вернуться я тебе дозволяю. И все, что запросил, получишь.

— Спасибо, мой король, — в голосе Ровента скользило облегчение.

— И еще, — сказал Бермонт. — Ты не забыл, что должен виру не только моей жене?

— Дела чести Ровенты не забывают, — проворчал барон. — И этот вопрос решу. Сейчас же рад, что королева в добром здравии. Прости за вопрос, мой король, но оправилась ли она окончательно? Моя дочь говорит, что ее величество по-прежнему спит до полудня медведицей.

— Кто-то слишком болтливой воспитал дочь, — с каменным лицом сказал Демьян.

— Да об этом весь Бермонт шепчется, — огрызнулся почтительно Ровент. — Вину я чувствую, мой король. Могу ли я чем помочь?

— Разве что молитвой, — покачал головой Демьян. — И верной службой своей.

Ровент поколебался.

— А те иглы, — сказал он, — что ты приказывал мне колоть себе до полудня, даже если будешь без сознания, сработали?

Демьян посмотрел на барона. Тот ответил угрюмым взглядом, и в нем увидел король и отблеск знакомой вины.

— После полуночи с тринадцатое на четырнадцатое мая узнаем, — ответил его величество.

Барон кивнул.

— Могу ли я сообщить об этом тем, кто виноват перед ней и тобой? — осторожно поинтересовался он. — Глядишь, если столько линдов будет молиться за успех дела, так и лучше все пройдет, а?

— Вы искупили вину, — напомнил Бермонт. Ровент выжидающе смотрел на него, и Демьян понимал — пусть в нынешнем состоянии Полины они не виноваты, но она своей милостью их всех из прозябания в лесу вытащила, и теперь они ей должны, и ее благополучие — их забота. И это хорошо, чем больше причин для верности, тем лучше. И потому он кивнул. — Сказать можешь. Поддержка не помешает.

И теперь ярмарочная площадь заполнялась шатрами берманов, которые ждали полуночи. А в линдах и стар и млад собирались на службы в честь королевы. Собирался и клан Бермонт — и леди Редьяла в первых рядах. Замок Бермонт пустел, потому что все чада и домочадцы уходили на службу в Храм Всех Богов.

И хорошо. Тише будет в замке — никто не помешает случайным словом или праздным любопытством.

Так тягостно медленно шло время, так не по себе было Демьяну, что он еще раз спустился в подземную часовню. Он не стал больше тревожить отца — хотя чувствовал себя медвежонком, жаждущим прижаться к большому сильному боку, чтобы ему сказали, что все получится. Он взял с собой корзину с хлебом и мясом, морсом и плодами, и пообедал там, у алтаря, прижавшись к нему спиной, вдыхая запах яблок и мхов и вспоминая, как они обедали и ужинали здесь с Полиной. А затем его мысли потекли все дальше и дальше в прошлое.

Вспомнилось ему, как ребенком еще спускался он в часовню с отцом. Тогда Бойдан Бермонт казался ему, малышу, гигантом, и когда он брал его на руки, казалось, что поднимает высоко-высоко, в самое небо, и держит несокрушимо, как гора.

Здесь, среди мхов и огней, под взглядом Хозяина Лесов Демьян впервые почувствовал скалу, уходящую корнем своим глубоко под землю, ощутил силу, исходящую от алтарного духа, мягко обволакивающую его, словно благословляющую. Видел он тень бога, отвечающую на молитвы деда, и ощущал его как большого отца-медведя, великого вожака, которому нельзя было не поклониться.

Первопредку Демьяна показали сразу после родов, а в годик, когда он уже мог цепляться за холку, отец с ним на спине медведем переплыл озеро на яблоневый остров и поклонился Михаилу наследником. Был с ними и дед, король Идьян Бермонт. Демьян этого почти не помнил, как не помнил деда, который умер, когда ему было три.

Часть берманов с возрастом все больше уходили в леса и лесные имения, все больше становились нелюдимыми. Отец говорил, что так бывает у тех, кто не нашел любовь в семье — звериная часть натуры звала на волю, и не было рядом той, кто мог бы остановить его. Поэтому берманы и были вполне свободны в встречах и половой жизни до брака — женились они на всю жизнь, а как ошибешься, как не ту или не того выберешь?

Бабушку Октьялу Демьян помнил куда лучше. Она была еще строже и добродетельнее матери, и пусть все берманы чадолюбивы, он уже во взрослом возрасте понял, что она была больше королевой, чем бабушкой и матерью.

И этом он был похож на нее. Был больше королем, чем мужем. Хорошо, что ему удалось это понять и немного выправить баланс.

Когда дед стал пропадать в охотничьих угодьях клана Бермонт, хотя было ему всего-то под пятьдесят, он оставлял страну на принца Бойдана, запрещая следить за ним или искать его. Но после первого снега он обычно возвращался, заросший и еще более одичавший, чем ранее — а в тот год не вернулся. Пока обеспокоились, пока решили нарушить приказ — он все же был действующим королем — и поискать, — прошло время. И нашли его в медвежьем облике в болоте, всего искореженного, посреди взрыхленного, кое-где вставшего стеной болота.

Там же при расследовании вскрыли и засекли почти сотню недобрых духов, топников-болотников, переродившихся духов воды и земли, и зачистили болото. Но короля, принявшего свой последний бой, это уже спасти не могло.

Бабушка Октьяла была жива до сих пор — она ушла в линд Фестерн своего брата, который располагался куда севернее Ренсинфорса, основала школу для девочек, слала подарки членам семьи. Виделись они три раза в год — на ее день рождения, на его и в памятную дату похорон деда.

Вспомнилось Демьяну, как ощущал он-медвежонок и замок большим старым медведем, мудрым и внимательным. Как играл с варронтами, что с удовольствием носили его на спине. Как отец лет в шесть отвез его к Медвежьим горам и познакомил со Статьей — и какое потрясение Демьян испытал, когда большая медведица, матушка-медведица после зова отца распахнула глаз размером с огромное озеро, и мягко, приветственно заурчала, приоткрыв пасть-ущелье, разделившую гору-голову на две части. Благословила.

Помнил он и теток, сестер отца, которые ушли невестами в другие кланы. Тетки тоже были воспитаны как примерные берманские женщины, которые скидывали свою покорность как шкуру, только когда облачались в шкуру звериную. Его подростком всегда завораживала эта двойственность в женщинах — ярость и покорность в каждой из них.

Мама Редьяла тоже была строгой, но она была с юга Бермонта, из клана Нермент, оттуда, где летом в предгорьях бывало даже жарко, дышали ароматами луга и мед был особый, душистый, тысячетравный. Отец мать любил, и она его любила, и от нее, в отличие от бабушки, шло тепло, и посмеяться она могла за закрытыми дверями, там, где не нужно было быть величественной королевой и примером для страны. Жаль, что кроме Демьяна не было у них еще детей — он, окруженный взрослыми, воспитываемый, как все берманы, в строжайшей дисциплине, обучаемый подавлять звериные инстинкты и агрессию, сам слишком скоро стал взрослым. Нет, были у него и друзья из клана Бермонт и дружественных кланов: Хиль, Ирьян, другие мальчишки, ставшие основой гвардии, — но все они были детьми вассальных семейств, среди которых он всегда был первым, лучшим, умелым и сильным. Даже когда он рычал в раздражении: «не поддавайтесь мне!». Даже когда они действительно привыкли, что ему не надо поддаваться.

Не это ли стало причиной его бесконечной самоуверенности? Возможно, будь у него братья и сестры, не отягощенные вассальной и инстинктивной иерархией, возись они вместе, дерись и мирись, как в доме родителей того же Свенсена, и самому Демьяну это бы пошло на пользу?

Он всегда был лучшим. И в школе — а мать строго следила, чтобы ему не завышали оценки только потому, что он принц. И в военной академии, которую закончил по специальности «военный инженер», когда уже отец погиб. Всегда и во всем он был прав, он был примером и предметом восхищения. Он не стал заносчив и высокомерен, это не кружило голову только потому, что самоконтроль тоже был на высоте, а мать и отец приучали к скромности и снисхождению к недостаткам людей, берманов и мира вообще. Да и звериная натура напоминала о себе и собственном несовершенстве, если случалось что-то пробуждающее охотничьи инстинкты или покушения на его территорию. Но он внутри всегда знал, что не может ошибиться. Не может поступить неправильно.

И выигранные им бои после смерти отца только укрепили это мнение.

Вновь вспоминал он и поездку в Рудлог — отец рано стал брать его в другие страны, чтобы сын учился дисциплине и там, где были люди, не подчинявшиеся законам Бермонта, чтобы понимал, что с ним могут вести себя по-разному, и надо всегда сохранять хладнокровие и сдержанность, держать звериную натуру под контролем. Он помнил старших сестер Поли: величественную и холодную Ангелину, в которой он сразу признал равную по силе и самоконтролю, мягкую и теплую Василину, которая ему понравилась красотой, уступчивостью и похожестью на берманских женщин так, что он поговорил с отцом о сватовстве — и отец обещал прощупать почву, — подростка-Марину, которая могла говорить только о своих обожаемых лошадях и собаке и имела застенчивый нрав и острый язык.

Полина выбивалась из семьи как черный лебедь в роду белых. Она, казалось, не понимала правил приличия: как увидела его на первом обеде двух семей, так глаза и загорелись. Наследников отправляли гулять в парк, в его историческую часть с экскурсиями, и Поля, перебивая дворцового хранителя музея, захлебываясь, рассказывала историю Рудлогов, словно желая показать, какая она умная. Она пробиралась в его комнаты, чтобы предложить сыграть в шахматы или йеллоувиньское годо, звала гулять, чтобы она могла попрактиковаться в бермонтском, искала его во время прогулок, когда он уходил без сопровождения, чтобы отдохнуть от людей.

Государственный визит длился долго, и все это время она устраивала на него засады, прыгала со спины (не будь она ребенком, он мог бы и полоснуть от неожиданности в полуобороте), просила покатать его, показать, как он оборачивается.

Она была абсолютно презирающей этикет (хотя в присутствии матери и на официальных мероприятиях узкого круга, где допускалось присутствие детей, вела себя весьма благовоспитанно, со всеми особенностями этикета), недисциплинированной, умной и восхитительно свободной. Она была как медвежонок в самую безмоглую ребячливую пору, и потому инстинкты в Демьяне реагировали как на ребенка, и потому он, справившись и с изумлением, и с раздражением, включался в игру с ней. Ну что с медвежонка возьмешь, от которого исходит такое обожание?

Потом, когда визит закончился, он по ней даже скучал. По смеху, по радости, с которой она на него смотрела, по той непредсказуемости, что она принесла в его жизнь.

Но формализованность и дисциплина быстро поставили мозги на место. И он вновь вернулся к обязанностям принца и наследника.

Отец поговорил с ним и просил подумать касательно женитьбы на Василине. Кланы ждали, что он выберет в жены дочь кого-то из линдморов, и посмотри Демьян на сторону, затаили бы обиду — а, значит, часть законов не получила бы поддержки или тихо саботировалась бы.

— Ирина Рудлог в сомнениях, так как знает о наших традиция и считает, что вторая принцесса слишком мягка для наших гор, сын, — предупредил он. — Но я понимаю, что она согласится, если мы четко обозначим наше намерение. Поэтому подумай, сын. Если она тебе горячо по сердцу, то я уже обращусь с официальным предложением. Если нет — выбери кого-то из своих.

Помнится, тогда у него мелькнула мысль, что женись он на Василине, и бойкая непоседа Полина наверняка будет приезжать к сестре и веселить его. Мелькнула и ушла. К Василине он испытывал сдержанный теплый интерес, который не пересилил традицию. От мысли о помолвке он отказался. Но попросил отсрочку с женитьбой до того, как отучится.

А там уже погиб отец и за государственными заботами ему надолго стало не до жены. Пусть он выиграл бои, пусть ему поклонились, признав, что он сильнее, но для матерых медведей он оставался юнцом, сильным, но неопытным, и это заставило быстро учиться, стать еще жестче, дисциплинированней, внимательней, стать для них воплощением традиции и духа Великого Бера.

Полина ворвалась в его мир, смешав все карты. Неправильно было жениться на иностранке — но он и думать ни о ком другом в своей постели и в своей жизни не мог, кроме как о ней с того самого момента, как увидел ее птицей, улетающей из его разбитого окна после того, как он чуть не разорвал ее и чуть не взял силой.

И пусть тогда он был в своем праве — воровка на его территории, которая разбудила в нем инстинкт своими прыжками, — он благодарил своего первопредка, что сумел остановиться.

И знай он, что потом случится на свадьбе… может, было бы лучше, если бы он Полину вообще не искал?

Он ведь тогда приходил к ней во дворец Рудлог, не в силах, однажды попробовав, отказаться от ее огня, и целовал ее, и ласкал, заходя за грань приличий, как и она ее — и как он доволен был своей сдержанностью, своей волей, тем, что как бы ни кричал инстинкт «возьми», он мог останавливаться. Так должно было быть всегда.

Но случилось иначе. И можно кивать на безумие, на происки врагов — будь он менее самоуверен, менее король, он бы не стал устраивать бои, чтобы успокоить поборников традиций. Ничего бы ему не сделали. Но нет, он должен был все сделать правильно.

Ему стало холодно, и он запрокинул голову на алтарь, который теперь не грел.

«Вернуться назад нельзя, — напомнил он себе. — Нельзя отменить прошлое».

Сейчас, когда вновь судьба Полины встала на зыбкую почву, он ощутил то, что ощущал, но никак не успевал осознать в дни после ритуала Солнечный мост, в дни, когда он боролся за ее жизнь, которую она отдала ему.

Ему было страшно вновь стать одиноким. Потому что очевидным стало то, что он никогда не понимал из-за муштры и обязанностей, забитых сначала учебой, а затем государственными делами дней и ночей, в которые он вырубался раньше, чем голова касалась подушки. Все это время, с самого детства, он был одинок. Одинокий ребенок среди взрослых, древних духов и каменного замка, у которого общение с друзьями — по расписанию.

Именно поэтому он так дрогнул, когда Полина сказала, что хочет много детей. Сам бы теперь он не посмел у нее просить. Красные плодовиты, у ее матери было шесть дочерей, у старшей сестры — трое, и если она тоже хочет, то его дети не будут одиноки.

И здесь, в замке, надо селить семьи гвардейцев с детьми, если они захотят. У всех детей должна быть большая компания. Ребенок не должен расти один — все, что Демьян вынес из своего детства. Да у него за поездку в Рудлог игр было больше, чем за всю жизнь!

У него и женщин-то было немного, потому что он был постоянно занят, и это были недолгие, часто эпизодичные отношения. А Поля ворвалась в это одиночество, сделала его правильную жизнь восхитительно яркой и неправильной и подарила ощущение, что он больше не один. Что есть, помимо мамы, человек, женщина, которая любит его так, что жизнь готова отдать.

И которую так же беспокойно, собственнически, жадно, страстно и ярко полюбил он сам.

У него никогда не было никого, с кем можно было пошептаться в постели, побаловаться или так откровенно посмеяться, как умела смеяться Пол. Не было той, кого хотелось так баловать, на кого хотелось бы смотреть. Той, с кем так сладко, так тепло спалось, с кем хорошо и уютно обнималось в кресле, с кем можно было просто помолчать, обнявшись. Непредсказуемой, смешливой, сильной.

С ее появлением оказалось, что его прежний мир был всего лишь серой и запротоколированной частью огромного яркого мира. Того, который он видел, когда уходил в леса медведем — и того, который подарила ему Поля.

Мелькали перед ним воспоминания и тяжело было на душе.

И здесь, в тишине и полутьме часовни ему наконец-то пришла в голову мысль, которая давно должна была прийти.

Полина столько делает для того, чтобы их супружеская жизнь наладилась. Хотя она имела полное право вернуться в Рудлог, инициировать развод, и ничего бы по завету первопредка он сделать не мог. Она боролась за их семью. А что сделал он сам?

Демьяну не с кем было обсудить то, что случилось тогда, — кроме самой Полины. Ни матери, ни Тайкахе, ни друзьям не мог он сказать — пусть кто-то и догадывался, а кто-то и точно знал, что произошло. И потому он носил в себе боль, которую причинил, самонадеянность, которая привела к тому, что Полю он не защитил — и они разъедали его изнутри.

Но сейчас он понял, что нужно сделать. Пусть это и малость, но это действенная малость.

И неважно, получится сегодня у Тайкахе или нет. Не выйдет — попытается еще, а там и Михайлов день наступит и отец подсобит. Пусть сейчас Тайкахе делает свое дело, а он, Демьян, займется своим.

Глава 2

Поднявшись наверх, Демьян приказал связаться по телепорт-почте с замком Дармоншир и попросить барона фон Съедентента посетить его в ближайшее время. Ответ пришел незамедлительно — барон был готов перейти в Бермонт прямо сейчас.

И Демьян решил не ждать.

Через пятнадцать минут Мартин фон Съедентент, выглядевший сейчас как уверенно державшийся пожилой мужчина, седые волосы которого у корней отрастали черными, появился в сопровождении слуги в кабинете короля. Поклонился, и Бермонт встал ему навстречу, пожал руку. В конце концов, они были не только королем и бароном, но и соратниками, и если бы не барон и другие маги, из Нижнего мира Демьян мог и не выбраться. Как и все остальные.

— Присаживайтесь, барон, — Демьян кивнул на кресло. — Благодарю, что смогли так быстро откликнуться на мой зов.

— У меня сейчас много свободного времени, ваше величество, — усмехнулся фон Съедентент. — Да и, признаюсь, мне очень любопытно, для чего я мог вам понадобиться.

— У меня будет для вас очень специфичный заказ на один артефакт, — проговорил Бермонт, и барон тут же посерьезнел, склонился вперед, слушая. — Настолько специфичный, что я, с одной стороны, вынужден настаивать, чтобы именно вы его взяли, а с другой — чтобы вы подписали магдоговор о неразглашении.

— Конечно, — заинтересованно согласился блакориец. — Однако прошу принять во внимание, что я еще не восстановился, и сложную работу исполнить смогу не скоро. И из-за своего состояния, и из-за того, что как только мы с супругой вернемся к своему резерву, мы уйдем на блакорийский фронт, и работать я смогу только в периоды между боями. Поэтому, возможно, вам стоит попросить кого-то еще? Таис Инидис — прекрасный артефактор.

Демьян покачал головой.

— Мне нужны именно вы, барон.

— Почему? — не скрывая любопытства, осведомился фон Съедентент.

— Потому что вы лучший специалист по защите в мире, — ответил его величество.

Когда барон ушел, задумчивый, с отрешенным взглядом, уже подписавший договор и просчитывающий параметры заказа, Демьян понял, что его чуть отпустило. Все же лучший способ справиться с тревогой — это действовать и решать проблемы.

Алина

Пятая принцесса дома Рудлог пришла в Тафию через телепорт. Пришла без сопровождения, хотя Василина просила взять с собой хотя бы медсестру или охранника, чтобы подхватили, если что.

— Я справлюсь сама, — сказала Алина за завтраком. — Я хочу поговорить с Четери, а чужой человек будет нам мешать.

— Хорошо, — вздохнула Василина. И Мариан тоже промолчал, только с тревогой взглянул на жену, и с сочувствием — на Алину.

— Спасибо, — тихо поблагодарила пятая принцесса. — Спасибо, Васюш. Я п-понимаю, что тебе тяжело смириться с тем, что я не отсиживаюсь под твоим крылом. Но я не могу. П-просто не могу.

И сестра улыбнулась.

— Я тоже тебя понимаю, — сказала она. — Ты прожила там, без нас, целую жизнь, ты научилась выживать и принимать решения сама. Но ты остаешься моей сестрой, Алина. И я не могу не беспокоиться о тебе. Поэтому иди, но имей в виду, что тебе нужно отдохнуть перед ночью. Демьян вчера вечером прислал письмо, что сегодня ждет нас всех в полночь в Бермонте. Включая Игоря Ивановича и Каролину. Но, — она повернулась к Мариану, — без тех, кто не связан с ней кровью. Сказал, что некровные участники могут ослабить обряд.

Байдек выдохнул. И тяжело, словно через силу кивнул.

— А как же Каролина выйдет? — обеспокоилась Алина.

— У меня через полчаса связь через переговорное Зеркало с Цэй Ши, — Василина взглянула на часы. — Его сын подарил Каролине артефакт с духом равновесия. Спрошу, есть ли возможность сделать так, чтобы Каролина к нам смогла выйти не через два месяца, а сейчас.

Алина сунула в рот пюрированную брокколи. Проглотила, уходя в свои мысли.

Только письмо о том, что Чет проснулся, заставило ее вернуться из дома Макса. Там ей было спокойно и тихо: Макс там чувствовался во всем, ей казалось, что он рядом, и сложно было выходить из этого состояния. Но Четери — Четери тоже был частью их с Максом истории. Он мудр и силен, он сможет что-то посоветовать ей.

А она сможет обнять его и сказать, как сильно благодарна. И пусть сейчас он не может ее увидеть. Он ей родной — а как иначе после стольких дней нелегкого пути бок о бок?

В Тафию сообщили, что она прибудет, и Алину встречали — под ярким солнцем у телепорта ждала ее сама Светлана, жена Четери, у которой к груди был примотан слинг с малышом. Здесь пахло мандаринами и свежей травой, журчал фонтан посреди двора, а Светлана, чуть пополневшая, с легкими синяками под глазами и усталым лицом, улыбалась принцессе. Неподалеку застыли слуги, готовые исполнять приказания, а из-за ворот доносился городской шум.

— Ничего себе, как же ты изменилась, — сказала жена Четери, осторожно и с некоторой неловкостью обнимая Алину. — Такая худенькая! Совсем другое лицо. А Четери сейчас занят, освободится через полчасика. Ты как, голодная? Поешь? Или подождем в нашей гостиной? Или погуляем?

— Лучше погуляем, — слегка опешив от количества предложений, попросила Алина. Она тоже слегка стеснялась: ведь со Светланой они общались совсем немного, — одновременно жмурилась на солнце и с удовольствием прислушивалась к пению тропических птиц. — Если ты не против, конечно, — спохватилась она, — мне надо гулять, чтобы быстрее окрепнуть. Ой, — она заметила золотистое сияние от спящего малыша, — а что это с ним? Это то, про что говорил Матвей? Так действует дух равновесия? Ты можешь мне рассказать, как его вызвали и заставили служить?

— Да, — рассмеялась Света. — Я уже столько раз рассказывала, что могу ночью, не просыпаясь, повторить. А ты, — она поколебалась, — расскажешь мне про то, как проходило ваше путешествие с Четом? Он, конечно, мне говорил, но ты же знаешь этих мужчин. Никаких подробностей!

И пока они медленно-медленно бродили по парку, от тени к тени, пока сидели в беседках, отдыхая, пока Алина пила живительную воду из источников в парке и любовалась терновником и малышами-анодари, Света рассказывала ей про ребенка и про то, как дух, вызванный Веем, защитил его, и про бой Чета с богом, и про то, как думала она, что Четери умер, а он долго спал и очнулся слепым.

А принцесса поведала обо всем, что случилось с Четери в Нижнем мире с тех пор, как она увидела его в лесу, когда пряталась в папоротнике. Света слушала с благодарностью — и Алина старалась упоминать все детали, потому что понимала, как ей самой было бы интересно и важно слушать про Макса.

Целебная драконья водичка словно делала ее крепче, и даже в голове стало яснее.

— Иногда мне не верится, что я вышла за него, — пробормотала Светлана, покачав головой. — Он такой один во всем мире.

— В двух мирах, — совершенно искренне сказала Алина. Для нее Макс тоже был исключительным и единственным, но уникальность того, кто сопровождал их, принцесса видела и осознавала.

Малыш захныкал, Света села кормить в беседку, как-то хитро ослабив слинг и развернув его, а Алина тихо уселась напротив, слушая Светлану дальше и размышляя о своем.

Вей Ши призвал духа равновесия на службу с помощью своей крови. Макс говорил, что духи, живущие в дубах, тоже призваны и выращены на его крови. И барон фон Съедентент вчера рассказал, что Макс иногда подкармливал их своей кровью. Могло ли быть так, что в дубах сохранилась информация о его ауре? Как это проверить?

— А еще, — с горечью говорила Светлана, отнимая заснувшего Марка от груди, — он совсем перестал тренироваться. И вообще не улыбается, представляешь? Может, хоть ты его развеселишь… О, Четери, — тихо обрадовалась она, и Алина обернулась.

Чет шел от белеющего вдалеке, за толщей деревьев, дворца, и шел один. Ступал он медленней, чем это было ему свойственно, с едва заметной неуверенностью, но двигался прямо к ним — и Алина почувствовала, поняла в этот момент, что и ее упорство в отказе от помощников, и его — в том, что он, ослепший, все равно пытается жить обычной жизнью, — имеет одну природу. Им обоим нужно встать на ноги.

Он приблизился — и Алина увидела, что седина покрыла его красные волосы, словно припорошила снегом, увидела и неподвижные зеленые глаза с яркой красной полосой поперек. Очень страшно было смотреть на него. Очень.

— Твой огонь, принцесса, сияет так ярко, что я не мог заблудиться, — сказал Четери, подойдя к беседке. Ощупал край перил, поднял ногу, чтобы встать на ступеньку, но запнулся, и только владение телом позволило ему замереть и не упасть. Подошел к едва не вскрикнувшей Светлане, безошибочно поцеловал ее в лоб, погладил сына.

— Родители искали тебя, — сказал он. — Вы хотели сходить искупаться?

— Да, — ответила Света, улыбаясь с тревогой. — Я оставлю вас поговорить, — добавила она, поднимаясь.

— Подожди, — попросил Четери, мягко обняв ее за плечи. — Марк поел?

— Только что, — чуть расслабившись, ответила Светлана. И прижалась к нему на мгновение, словно желая одновременно обрести силу и поддержать, заглядывая ему в лицо с какой-то отчаянной надеждой.

— Тогда давай его мне, — сказал дракон, — тебе нужно отдохнуть.

Алина видела, как на мгновение заколебалась Света, но все же повернулась спиной к Четери, и пока он на ощупь развязывал узел, прикрыла глаза, как безумно уставший человек.

Малыш Чета выглядел совсем крошечным и, одетый в совершенно кукольный комбинезончик и шапочку, лежал в огромных ладонях Чета как в колыбели. Алина смотрела на него, отчего-то чувствуя, как подступают к глазам слезы. Смотрела, как довольно уверенно уже Чет подвязывает слинг и улыбалась сквозь них.

Она никогда не думала о детях, но ведь у них с Максом когда-нибудь мог бы тоже появиться ребенок. Если бы не…

«Никаких „если бы“, Богуславская, — сказала она себе мысленно тем самым голосом. — Никаких сомнений!»

Света, сжав на мгновение руку Алины, поцеловала мужа в щеку и пошла ко дворцу.

А Чет повернулся к Алине, и она встала, обняла его, аккуратно прижалась сбоку, чтобы не задеть малыша. И дракон тоже обнял ее. Ощупал осторожно — тонкие руки, острые плечи, выступающие ребра.

— Ты стала еще мельче, да? — усмехнулся он.

— Почти сносит ветром, — всхлипнула Алина. Подняла голову, глядя ему в глаза. — Как же так, Четери?

Она хотела сказать: «Это же несправедливо! Этого не должно было случиться с тобой!», но заплакала и быстро заморгала, чтобы не ранить его слезами и жалостью. Она за их совместное путешествие на Лортахе так привыкла к тому, что он постоянно в движении, постоянно либо весел, либо свиреп, замечает все вокруг и жадно живет своей жизнью, что ей было не по себе.

— Так бывает, — ответил он, положив ладонь на чуть зашевелившегося ребенка. Четери был живой, горячий, от него веяло все той же мудростью и спокойствием, но казалось, будто огонь его потух, будто растаял азарт, с которым он относился к жизни. Будто его жизнелюбие сменилось безысходностью. — Мне повезло, что у меня тренирован слух и я вижу ауры, а потому ослеп наполовину. Мы все чем-то искалечены, принцесса. Кто-то и вовсе не вернулся с войны.

Она усилием воли остановила слезы, помотала головой. Заставила себя улыбнуться.

— Так странно видеть тебя с ребенком, Четери. Забавно и мило.

Его губы чуть дрогнули, но Света была права — он не улыбался. И это было страшно.

— Для меня еще и поучительно. И отвлекающе. Пройдешься со мной? — предложил Четери, глядя на нее и сквозь нее. Больше всего ее пугал этот остановившийся взгляд.

И когда она потянулась, чтобы взять его под руку, он, то ли услышав, то ли увидев движение ауры, покачал головой. И она поняла, медленно пошла рядом, не касаясь его.

— Ты не ощущаешь его, да? — спросила она то, что глодало ее изнутри.

— Наоборот, ощущаю, — сказал Четери и повертел головой, словно прислушиваясь. — Со всех сторон ощущаю, а позвать не могу. Нет нити, Алина. И не чувствовал я такого никогда, поэтому и сделать ничего не могу. Жрец сказал, что Макс растворен в нем.

— Да, — вздохнула принцесса. — И я не знаю, как его оттуда вытащить, Четери.

Дракон вновь сделал такое движение губами, будто хотел улыбнуться.

— Я достаточно узнал тебя, Алина. Если я… вижу перед собой не самого упрямого человека на Туре, то одного из самых упрямых точно. А, значит, ты узнаешь. А сейчас… Мастер Фери всегда говорил нам искать положительные стороны любой ситуации. Какие в этой ситуации положительные стороны?

— Их нет, — пробурчала принцесса.

— У тебя не ограничено время, — подсказал Четери. Они проходили поворот, и он слегка притормозил, пройдя вперед: Алина испугалась, что он врежется вместе с ребенком в дерево, но стиснула зубы, чтобы не вскрикнуть. Но нет, он вовремя повернул. — У тебя, благодаря твоему происхождению и знакомствам, масса ресурсов. Сам Жрец и все боги тебе должны. И вы с Максом связаны даже сильнее, чем я с ним, а так как он везде, ты можешь бесконечно пробовать, пока не выйдет.

— Если бы я только знала, что пробовать. Кроме молитв, — вздохнула она. — Представляешь, Его Священство подсказал мне каждый вечер читать молитву всем богам. А там слова «Триединый же заповедал, что ежели вы, господа небесные, должны человеку, то ни отдыха вам будет, ни покоя, пока вы долг не отдадите». И еще «пусть моя аскеза будет той силой, что позволит вам отдать ваш долг». Мне кажется, что если я буду читать это ежевечерне, я богам ужасно надоем.

— А Его Священство знающий мужик, — похвалил Четери с порадовавшей ее иронией. — Тебе же уже сказали, что боги так тебе и Максу должны, что ты можешь просто жить своей жизнью, как только будет возможность, они его вернут?

— А если она появится через сто лет? — возразила она. — А если через тысячу, когда я уже буду на десятом перерождении? Для богов время неважно, а мне важно.

— Ты права, — задумчиво согласился Четери. — Максу следует вернуться раньше.

— Если бы я только знала, что ему может помочь, — вздохнула она. — Пока что я только хожу от одного знающего к другому. Как в старых сказках.

— Так пути издревле не меняются, — отозвался дракон. — Найдешь. Не бывало еще такого, принцесса, чтобы кто-то бил в одну точку и не достиг успеха. Только смерть безвозвратна. И то есть варианты.

Алина грустно покивала и только потом снова вспомнила, что Четери ее не видит.

— Ты знаешь, что Матвей решил учиться у тебя после окончания университета? — спросила она.

— Судьба всегда приводит всех в нужную точку, — отозвался Четери.

— Значит, — тихо спросила Алина, — и тебя привела?

— Возможно, — проговорил Чет, — и я знаю, почему. Но пока не понимаю, зачем.

Они помолчали. В молчании этом распевались пестрые пташки, беззаботно порхая по кустам. Было жарко и влажновато, и упоительно пахло травой и цветами.

— Я вспоминаю Лортах, — призналась принцесса. — Вспоминаю, и мне кажется, что там все было по-настоящему, а здесь все во сне. У тебя так же?

— Да, — ответил дракон после паузы. — У меня сейчас все как во сне.

И когда она, не выдержав, сочувственно погладила его по руке, добавил:

— Там мы шли на пределе сил и потому проживали жизнь острее, принцесса. Но истина в том, что жизнь разная. И жить ее нужно здесь и сейчас, и смотреть в будущее, а не в прошлое.

Он поднял голову к небу. Алина заметила, что он часто делал это, словно силясь что-то увидеть там.

— Я бы хотел вернуться туда, — признался он, — этот мир еще не причесанный, почти первозданный, мир, созданный для путешествия и борьбы, для становления и роста. Он похож на тот, какой была Тура пятьсот лет назад. Но мне не суждено его больше увидеть. Значит, мои смыслы ждут меня здесь.

— А что ты скажешь, — тихо проговорила Алина, — если я думаю сходить туда? К Хиде? Вдруг она уже освободилась? Вдруг сможет помочь?

— Я понимаю, зачем, — отозвался Четери. — Ты думаешь, что если наши боги не знают, как быть, то она сможет что-то подсказать?

— Да, — ответила принцесса. — Мы ведь теперь из ее племени. Она не откажет, правда?

И она посмотрела на Четери с надеждой, так, будто он мог ее увидеть.

— Я скажу, что не нужно тебе туда идти, — сказал дракон честно. — Ты там погибнешь, принцесса. Мы втроем чуть не погибли, а одна ты тем более не дойдешь. Вряд ли твоя сестра даст тебе в сопровождение армию, так?

Ей было горько и тяжело его слушать, но он был прав.

— Но даже не в этом дело, — и он погладил ее по плечу. — И не потому, что ты слабее котенка. И не потому, что мы не знаем, освободилась ли богиня или вовсе развеялась. Не нужно тебе туда идти, Алина. Тот мир не для тебя. У меня есть тот, кто пойдет к Хиде отвечать за данной мной слово. Кто способен пройти и кто задаст этот вопрос за тебя.

— Спасибо, — прошептала принцесса. Сжала его руку, и Четери повернулся к ней. Ключ Владыки, сверкнув на солнце, мазнул по его плечу.

— Света сказала, что ты не тренируешься, — сказала она укоризненно. — Почему, Чет? Ты ведь можешь и с закрытыми глазами!

Он вновь поднял лицо к солнцу.

— Человек, которому отрубили руку, тоже может играть на флейте, — ответил он ровно. — Но он никогда не сможет играть лучше, чем когда у него было две руки. Это бессмысленно, принцесса. И… меня не тянет. Я раньше дня не мог прожить без клинков, без тренировок. А сейчас руку поднять, чтобы вытащить клинок, не хочу.

— У нас в Рудлоге сказали бы, что у тебя депрессия, — заметила Алина.

— Я бы сказал, что это поиск нового смысла, — ответил Четери. — Пока я не вижу его, малышка.

Пели птицы, и так красиво было вокруг, что по лицу вновь Алины покатились слезы — из-за того, что Четери не может этого увидеть.

— Хорошо, — упрямо согласилась она. — Ты пока ищешь смысл и не хочешь брать в руки клинки. Я свой смысл нашла — Тайкахе сказал, что мне нужно окрепнуть, чтобы помочь Максу. Покажешь мне упражнения, Чет? Такие, чтобы поскорее восстановились и мышцы, и внутренние органы, и силы?

Он едва заметно усмехнулся.

— А ты их запомнишь?

— Если нет, еще прийду. И буду приходить каждый день. Будешь тренировать меня.

— И откуда в вас, женщины, столько хитрости? — укорил он, и в тоне его на мгновение проскользило эхо прежнего, веселого Чета. — Я покажу, принцесса. Во что ты одета?

— Прямо сейчас? — растерялась Алина, глядя на ребенка в слинге.

— А почему нет? — удивился дракон. — Я слеп, а не парализован. Во мне достаточно гибкости, чтобы не потревожить Марка.

— И правда, — пробормотала принцесса. Огляделась — они стояли недалеко от перекрестка двух дорожек, сбоку шумел фонтанчик, несколько слуг вдалеке собирали плоды с деревьев. — Я в платье до колен, Чет.

— Завтра оденешься в эти ваши… шорты и футболку, — приказал он. — Дай-ка я тебя посмотрю, — и он, присев на корточки, протянул руки, и профессионально прощупал ей икры и ступни, колени и бедра, крестец и тазовые кости. Алина не смущалась — ничего мужского не было в его прикосновениях, так мог бы касаться врач, и она чувствовала тепло — он одновременно сканировал ее как виталист.

— Очень истощены мышцы, — покачал Четери головой. — И пока нормально есть сможешь, чтоб их нарастить, много времени пройдет, — он поднялся, вновь положил руку на ребенка. — Ты приходи к нам, принцесса, пей нашу воду, плавай в ней, она тебе желудок восстановит. А там можно будет кислое верблюжье молоко пить, им у нас тех, кто после тяжелой болезни, восстанавливают. А сейчас повторяй, я посмотрю… попробую посмотреть стихийным зрением, как ты равновесие держишь и как у тебя с координацией. У нас такие упражнения в школе были для самых малышей.

И он показал — выглядело это как плавное движение руками, плавное перетекание из стороны сторону в полуприседе, шаги назад — вперед в торжественном ритме. Просто, но через пять минут у Алины закружилась голова, а сердце забилось так, что зашумело в ушах.

— Я слышу, как колотится твое сердце. Отдохни, — попросил Четери, протягивая ей руку, и она приняла ее, побрела — но теперь он поддерживал ее, а не она вела его. — Я сейчас тебе покажу пруд с целебной водой. Он теплый и неглубокий, утонуть там невозможно. Прикажу служанкам тебя туда провожать после занятий, будешь там плавать хотя бы немного. А рядом там источник, откуда можно пить.

— Так ты будешь со мной заниматься? — уточнила Алина на всякий случай.

— С тобой — буду, — ответил Четери. — То, что нужно тебе, я и без зрения смогу показать. Только приходи, когда у нас сумерки, принцесса. Не стоит тебе под нашим солнцем сейчас двигаться, слишком слаба, можешь и не выдержать. А вот у себя можешь и полежать, прогреться на солнце. Это будет полезно.

— Спасибо, — сказала она ему на прощание уже у телепорта. Поднялась на цыпочки и поцеловала в щеку. — За все, Чет. За то, что ты вывел нас из Лортаха, мы бы не справились без тебя. Да чудо, что мы и с тобой справились, да? И за то, что ты такой есть. Ты невероятный, помни об этом.

— Я помню, — ответил он, и тень печали вновь скользнула по его лицу. — Хотел бы я забыть, принцесса. И чтобы у меня, как у тебя, было бы за что бороться дальше.

— В молитвеннике, который мне дали, если строчка о том, что то, что очень желаешь, сбудется, — проворчала она, сжимая его руку. — И потому нужно желать с осторожностью. Хотя… это ведь хорошо, что ты что-то еще желаешь, да?

Он хмыкнул, и она, еще раз обняв его, шагнула в телепорт. Ей было и тяжело, и легко — Четери, даже погруженный в меланхолию, придавал сил. И Алина, уже медленно бредя в сопровождении служанки к своим покоям, сжала молитвенник, висящий на цепочке, и пожелала, чтобы и она придала сил ему.

Глава 3

Демьян

Ночь зажгла над тихим как камень замком Бермонт яркие звезды. Демьян видел их из окна своего кабинета, как видел и огни костров на площади, как чуял запах дыма, подрагивания замка и вибрации от шаманского бубна — уж час как Тайкахе пустился в пляс, и король-медведь не слышал его ударов и гортанного пения, но ощущал так, будто они проникали сквозь стены.

Без пяти полночь прошел он по безлюдному коридору — ни человека, ни бермана ни осталось в замке, — и остановился у мерцающего телепорта. А ровно в полночь вышли оттуда сестры Рудлог и полковник Стрелковский. Все сосредоточенные, тихие. Тонкая Алина держалась за королеву Василину, младшая с любопытными глазами, вцепившись в руку Ангелины, разглядывала Демьяна, а затем закрыла глаза, прислушалась и едва заметно улыбнулась.

«Тоже чует», — понял Бермонт, который удары бубна воспринимал уже как что-то зовущее, умоляющее прийти на звук.

Марина Рудлог, пополневшая и заметно беременная, нервно пожала плечами и первая ступила вперед, словно показывая, пора, давай.

— Прошу за мной, — тихо сказал Демьян, — и, пожалуйста, помните, ни слова пока Тайкахе не скажет.

Они цепочкой прошли по замку с задраенными во внутренний двор окнами, и в тишине их шаги должны были разноситься далеко, но камень словно глушил их. Демьян, перед тем, как толкнуть двери во двор, оглядел их, слыша, как стучат их сердца, чувствуя их тревожный запах, смешанный с запахом огня, видя, как беспокойно полыхают их ауры, обжигая его, и, чувствуя, как начинает разгоняться собственное сердце, открыл двери.

В лицо ударило мощью, теплом, дымом и вибрирующим пением. Котел теперь стоял не над костром, а рядом, сам костер разделился на шесть маленьких, вставших кругом, чей огонь стал еще мощнее и поднимался языками чуть ли не выше крыши. Не зря сюда по приказу Демьяна принесли поленьев столько, что хватило бы на сто ритуалов.

Огнедухи-бабочки парили в тенях рядом с призрачными воронами, прыгали из воды крошечные ихтисы, духи воздуха змейками качались на ветках, вспыхивала меж деревьями вязь паутин-равновесников, а варронты таскали к огню поленья и застывали за кругом света валунами.

Тайкахе, нацепивший маску, укутанный в шкуры с множеством хвостиков, обходил огненный круг, напевая-приговаривая что-то завораживающее, вибрирующее. Он то и дело останавливался и чертил что-то на земле ножом шагах в десяти от пламени, а затем подманивал пением и мановением руки туда язык огня — и вспыхивала трава, и на обожженой почве начинали светиться желтым и фиолетовым большие знаки, образуя рунный круг.

Полина спала там же, где Демьян оставил ее утром. У пруда, мерно вдыхая-выдыхая и смешно развалившись на спине. Он увидел ее и сердце дрогнуло. Только бы вышло. А дальше они справятся.

Шаман заметил их, запел-закружился еще быстрее. Стрелковский молчал и в глазах его отражалось пламя костра, и думал он о чем-то непростом, судя по морщине на лбу и горестных складках у рта. Сестры Рудлог стояли напряженные, прижавшись друг к другу, и Бермонт вдруг понял, кого они ему напоминают — отряд воинов, готовых атаковать превосходящего противника и погибнуть, если понадобится.

Знаки засветились сильнее. Их было ровно семь вокруг шести костров.

— Сюда! — прошелестел шаман, внезапно оказавшись перед ними — как дух метнулся. Бубен его завис в воздухе. Тайкахе схватил за руку Ангелину Рудлог, поставил на один из знаков, закрутился вокруг, завертелся. Бросился вновь к ним и взял за руку Василину, и тоже поставил ее на знак. И так всех сестер, и Стрелковского. Остался один знак, сияющий сильнее всего. Для Демьяна.

— А ты, король-медведь, — напевно велел шаман, пока его бубен продолжал бить без него и огонь содрогался в такт, — прежде чем встать на свое место, бери свою жену и клади ее меж костров. Не проснется она пока, не бойся — душа ее человеческая вновь летает в других сферах, а медвежья — крепко спит.

Демьян взял тяжеленькую расслабленную Полину, и, присев, закинул ее себе на холку. Подошел под опасливыми взглядами сестер и внимательным — Стрелковского, к кострам, примерился, переходя в полуформу, и тяжело прыгнул, так, что огонь лизнул его ноги под гъелхтом. Положил Полю в центр и прыгнул обратно.

— Становись, — прошелестел Тайкахе, указывая на знак. Он встал, переводя дыхание. И действо началось.

Вновь, как в прошлый раз, стал закручиваться вихрем огонь и дым костров, образуя под пение пошедшего по кругу шамана огневорот. Вновь пахнуло на присутствующих морозом и льдом, и все поежились — кроме Алины Рудлог, которая недоуменно подняла голову, посмотрев прямо в тьму в центре огневорота, а затем едва заметно улыбнулась. Завыл ветер, вторя песне шамана, вновь вырвался из его рук бубен, сам полетел по кругу, и колотушка ударяла в натянутую шкуру как в опытных руках.

А Тайкахе, склонившись над котлом, зачерпнул вязкой черной жижи, которая казалась глиной — настолько она выварилась. Зачерпнул и пошел к Ангелине Рудлог.

— Вытяни руки, дочь Воина, — попросил он, и та без сомнений вытянула руки. Тайкахе осторожно перевернул их ладонями вверх и, обмакнув в плошку кисть, стал выводить на ее ладонях знаки, что, касаясь кожи, тут же наливались желтым и фиолетовым. Достал нож — Ангелина даже не дрогнула, а он разрезал на ней ворот платья до середины груди и нарисовал там, где было сердце, еще одну руну.

— Крепка связь, крепка кровь, — бормотал он, переходя от сестры к сестре, разрезая на них одежду, чертя знаки на ладонях и над сердцами, — крепка любовь, крепка жизнь, крепка связь…

На ладонях и груди каждой из сестер сияли теперь знаки. Появились они и у Стрелковского. И рук, и кожи над сердцем самого Демьяна коснулась кисть — и холодом защекотало зелье, принявшись тут же светиться. А последним Тайкахе нанес руну на сердце себе. Руки его оставались чистыми.

— Крепка связь, — пел шаман под удары следующего за ним бубна, — крепка кровь…

Он с гортанным, завораживающим пением вновь пошел по кругу, и свет руны от его сердца струился за ним нитью, ложился на землю, перепутывался с линиями, которые он теперь чертил ножом от ног каждого из стоящих на знаках к кострам. Шесть раз он так обошел, углубляя линии, и намотался свет его сердца на эти лучи паутиной. Шесть костров, семь линий, по которым тоже побежало от знаков под ногами беловатое сияние. И словно жизненная сила побежала туда, к Полине, усиливаясь огнем и окутывая ее серебристым сиянием виты, словно от каждого обряд брал столько, сколько мог взять — линии сверкали ярко, густо, у двух старших, деликатно струились от Марины и Каролины и Игоря Ивановича, и едва-едва от Алины, которая казалась прозрачной из-за освещения. От самого Демьяна энергия текла такая же плотная, как от старших сестер.

Все это — и пение, и свет костра, и бой бубна, вводили Демьяна в транс. И чувствовал он не только силу замка, беспокойно волнами ходящую под ногами и будто бы даже сильнее светящуюся там, где лежала его Поля, не только свет аур присутствующих и энергии духов, не только то, какие силы закручивались вокруг старика-шамана. Но и казалось ему, будто высоко над замком, склонившись с двух сторон, наблюдают за ритуалом две силы — родная ему, тяжелая, как все горы мира, и пламенная, грозная.

Тайкахе одобрительно поцокал языком, оторвал светящуюся нить от своего сердца, деловито скатал ее, привязал к одному из лучей, а затем шагнул с плошкой в костры. Огонь расступился, даже угли под его босыми ногами погасли, пока он ступал по ним, а когда он опустился рядом с Полиной, уже самой начинающей светиться желтым и фиолетовым, серебристым и зеленым, черным и синим, огонь вспыхнул вновь.

Шаман без усилий повернул Полину на спину — она опять смешно раскинула лапы, — и деловито начал наносить ей знаки-руны на тело. Первую — на лоб, и она вспыхнула мягким светом, четыре — на «ладони»-лапы, и шестую — туда, где слышал Демьян биение ее сердца, слышал сквозь пение и биение бубна, шум костров и взволнованное дыхание участников ритуала. И стоило появиться шестому знаку, как вспыхнули костры выше неба. Засветились знаки у участников, забились сердца сильнее, и полилась к Полине вита волной. Поднялась паутина на лучах коконом, свернулась шаром, впиталась в королеву — и тут же огонь тоже окутал ее, и опали костры, оставив за собой шесть черных дымов, шесть пятен. И Полю, лежащую на спине в человеческом обличье.

Демьян понял, что все это время не дышал.

Линии связей, линии жизни, продолжали тускло светиться, и едва заметно сияли знаки на телах у всех участников ритуала.

Тайкахе склонился к Полине, положил руки на тело и попросил:

— Живи, женщина-солнце, живи, названная дочь моя. Вот уйдешь ты, и не будет у меня дочери, а нельзя так, ой нельзя. Живи!

И Полина вдруг глубоко вздохнула. Но глаза ее оставались закрытыми.

Шаман торжествующе выпрямился. Повел рукой в сторону бубна — и тот скользнул ему в руки, — и забил в него снова, затанцевал по кострам кругом, раскручивая спираль. Склоняясь и разгибаясь, обошел всех девочек и велел Ангелине:

— Иди первой, дочь Воина, как старшая. Прикладывай ладонь к телу сестры своей и говори ей, зачем ей жить, зачем сюда, к вам человеком насовсем возвращаться, душой навсегда, пока тело живо, пришиваться. Не думай только, что говорить, говори то, что первое на ум пришло!

В голове у Демьяна стало пусто — он старательно гнал из головы мысли, что хотел бы сказать Полине, и продолжал держать вытянутыми руки.

Ангелина Рудлог шагнула к сестре и опустилась к ней на колени. Приложила ладони со знаками ей к груди и проговорила так уверено, как приказала:

— Ты должна жить, потому что наша семья не полна без тебя, Поля.

Из-под рук ее разлилось сияние и впиталось в Полину. И знак, на котором она стояла до этого, погас, и линия жизни запульсировала — и погасла. А Полина вновь вздохнула глубоко и умиротворенно.

Ангелина с нежностью провела рукой по плечу сестры и пошла обратно.

— Теперь ты, — велел шаман, указывая на Василину.

Королева Рудлога тоже опустилась у сестры и тоже прижала ей руки к груди.

— Живи, потому что мы любим тебя, — сказала она тепло, и под ее руками вспыхнуло сияние, и погас ее знак и линия. И раздался ответный вздох.

Марина Дармоншир на колени опускалась так тяжело, что Демьян едва не сорвался ей помочь. Но похватил ее шаман, что-то причитая доброе, хорошее, и помог ей опуститься аккуратно, легко.

— Возвращайся, потому что мне скучно без тебя, Пол, — проговорила она и шмыгнула носом. И расплакалась там, пока звучал вдох Полины и свет впитывался в ее тело.

Тайкахе по-отцовски помог ей подняться, погладил по голове и отвел на круг. И пошла, медленно ступая, к сестре Алина. Отказалась от помощи Тайкахе, рухнула на колени.

— Живи, потому что жизнь удивительна, — прошептала она едва слышно. И ее слабый свет тоже вошел в тело Поли вместе со вздохом.

Младшая Рудлог шла легко и будто даже удивленно. Села позу лотоса, безбожно пачкая длинное белое платье, и положила на сестру руки. И уверенно, звонко заявила:

— Ты вернешься и будешь жить, потому что я тебе такое расскажу! Вот увидишь, как ты удивишься!

Огонек из-под ее пальцев смешливо впитался в грудь сестры, и вдох Полины вышел слегка рваным, будто она вот-вот рассмеется. А вот встать Каролине удалось не с первого раза, пришлось переворачиваться на четвереньки, но зато обратно она тоже шествовала, как королева с испачканными коленями и ладонями. Демьян смотрел на них, на таких разных и таких любящих друг друга сестер, и вновь жалел, что у него нет братьев и сестер, что он один и рос один.

Опустился перед Полиной Игорь Иванович. Прижал к ее груди руки.

— Я так рад, что ты есть, — сказал он дрогнувшим голосом. — Живи, дочка, потому что ты лучшее, что я создал, не ведая этого. И твоя мать очень хотела бы, чтобы ты жила.

Вдох. Раздалось всхлипывание — Марина Рудлог все плакала, да и все девочки стояли с покрасневшими глазами.

И вот Тайкахе махнул Демьяну. И король опустился в угли, приложив руки к груди Полины.

— Живи, — попросил он сипло, — потому что у нас с тобой одна жизнь на двоих, Поля, и без тебя не проживу и я.

Замерцала под его рукой сияние, и сама Поля засияла невыносимо цветами всех великих стихий. Глаза ее задрожали, словно она хотела их открыть… но тут взвыл ветер, и услышал Демьян, как убыстряется биение ее сердца, и с небес потянуло холодом, и свет ее запульсировал быстрее, словно в агонии. И как в прошлый обряд, увидел он с ужасом, что черты ее начинают меняться, словно расплываться, превращаясь в медвежьи.

— Страх тянет ее от тела, — пел-выл Тайкахе, и бубен его бил, стараясь обогнать сердце, привести его к порядку, — боль тянет, обида тянет. Не дает с телом слиться, не дает!

Демьян сжал руки Полины. Угли по кругу начали накаляться — он чувствовал, как обжигает колени.

— Поля, — зашептал он, и запекло глаза хуже, чем пекло кожу, — возвращайся, прошу. Я прошу шанса помочь тебе забыть боль, забыть страх. Я так люблю тебя, Поля, так люблю!!!

Сердце ее стучало все быстрее, и он весь вспотел от страха. Бил барабан, выл ветер, пел Тайкахе. По сторонам от Демьяна огоньками стреляли потухшие костры. Сестры и Стрелковский стояли изваяниями, не смея сорваться с места.

— Я же весь твой, Поля, — прошептал он ей в губы. — Моя жизнь — твоя, и ты наполнила ее радостью и смыслом. Ты хотела троих детей, помнишь? Я дам тебе их, дам все, что только захочешь. Прошу тебя. Вернись ко мне. Дай мне шанс.

Слезы сорвались с его щек и покатились по ее, сияющим, холодным, — и не знал он, что оплакивает сейчас — то, что он с ней сделал или ту жизнь, которая могла бы быть у них, будь он менее самоуверенным, или ее бесконечное доверие, которое он убил, или те раны, которые она так самоотверженно пыталась лечить.

— Без тебя мне будет так холодно, — проговорил он, прижавшись к ее лбу лбом. — Ты — мой свет и мое тепло, Поля.

Взвился огонь, обжигая его — но ему было все равно, потому что он страшнее горел изнутри. Пламя загудело и вновь впиталось в Полину, и огненными дорожками пролегли по ее щекам уже ее слезы, показавшиеся из-под сомкнутых ресниц.

А затем она вдохнула глубоко. И открыла глаза.

Демьян схватил ее, сжал, прижал к себе, уткнувшись ей в шею. Она тоже обхватила его руками крепко-крепко.

— Я тебе говорил, что ты — моя жизнь, Поля? — с трудом выталкивая слова из горла, произнес он.

— Говорил, — прошептала она. — Но повторяй это почаще. Мне нравится. — Она оторвалась от него, огляделась. Улыбнулась сестрам и Игорю Ивановичу, которые то ли плакали, то ли смеялись от счастья, но не смели сойти с места, пока Тайкахе не разрешит. — Все, Демьян, да? Я теперь больше не буду уходить в сон?

Он, не отпуская ее, повернулся в сторону Тайкахе, который снял маску — под ним лицо было совсем мокрым и бледным, и, опираясь руками на бедра, опустился в своих шкурах на землю в двух шагах от них, разглядывая Полину и так, и этак.

— Наклонись ко мне, названная дочь моя, — попросил он. И, когда она это сделала, взял ее за подбородок, заглянул в глаза и что-то прошептал. И с радостью ударил ладонями по коленям.

— Все, эйх! Крепко душа пришита, медвежья жена, крепки нити жизни, что тебя здесь держат! А вы стойте, — прикрикнул он на беспокойно переступающих на потухших знаках сестер и Игоря Ивановича. Окрик его прозвучал не обидно, как от сварливого, но доброго прадедушки. — Стойте, не сходите. Сейчас я стихии тут выправлю, связь с посмертной сферой запечатаю, да каждому травяного меда для удачного завершения обряда налью. Все нужно правильно заканчивать, пташки огненные да человек военный. Начинать-то всякий горазд, а вот правильно закончить…

Он встал, и вновь запылал костер — теперь не поджигал его Тайкахе, а нырнула к сложенным варронтом поленьям бабочка-искрянка. Второй варронт набрал воды из озерца в котелок да на огонь поставил, а Тайкахе над котлом тем пошептал, рукой повел, словно собирая из воды что-то, да темную пыль из ладони на землю высыпал.

— Это чтобы вы от питья носы не воротили, — засмеялся-закрякал он, и на лице Ангелины Рудлог прочиталось явное облегчение.

Добавил он в воду меда из маленького горшочка, да настоев разных. Оставил вариться, а сам пошел вокруг Полины и Демьяна снова — там пошепчет, там в бубен побьет, там рукой поведет, там в рот настойки из меха наберет и прыснет. Странные действия в тишине ночного замка, но Демьян, держа в руках Полину, которая с любопытством поворачивала голову за шаманом и переглядывалась с сестрами, ощущал, как успокаиваются стихии, встают на место. И не было уже над замком двух божественных фигур, только яблоками пахло и медом от котелка. И умиротворение опускалось на всех под деловитое, усталое, хлопотливое бормотание-пение шамана.

Травяной мед Тайкахе остудил, просто сняв котел с огня и подув на него — варево сразу перестало парить. А затем шаман налил напиток в маленький рог, болтавшийся на ремне у него на поясе, и весь котел в этот рог вошел под изумленный возглас Полины и принцессы Алины.

— Первая пей, — протянул он рог Ангелине, — да не урони, тяжелый. А ты, — обратился он к Полине, — последней, после мужа твоего, и мне отдашь.

Ангелина Рудлог рог приняла с усилием. Отпила глоток, с усилием же передала Василине. Младшим шаман помогал держать, Игорю Ивановичу как отцу приказал сделать три глотка, и отнес так и сидящим на кострище Демьяну и обнаженной Полине.

Мед пах цветами и травами, плодородием и долгой жизнью, летом и счастьем, — разглаживались лица тех, кто пил его. И Демьяну в груди после глотка стало легко-легко, и Полина разулыбалась, а Тайкахе, сделав последний глоток, вылил остатки в огонь, поклонился ему и попросил:

— Донеси, пламя-огонь, подношение до богов, пусть и им вкусно будет, пусть увидят, что обряд завершился.

Огонь взвился тонкой струйкой выше стен замка и погас. И покатились по стенам замка зеленые волны, заревели варронты-стражники, и, получив сигнал о том, что все благополучно, радостно завопили люди и берманы на площади. Глухо издалека забили барабаны, полетели в небеса салюты — и пошла расходиться по истерзанной разломами стране волна праздника.

Людям даже в сложные времена нужны поводы для радости.

Долго потом еще обнимали Тайкахе, благодарили его на все голоса и все лады, а он, слабенький, только хехекал да поднимал руки с видом сделавшего большое дело смертельно уставшего человека. Демьян накинул на Полю подготовленное платье, и она тоже расцеловала Тайкахе в обе щеки и прижала крепко-крепко, а затем пошла к сестрам. И столько любви было в их объятьях, когда они стали единым кругом, столько понимания и тихого счастья, что мужчины на миг почувствовали себя неловко, будто надо было оставить их всех наедине.

И с Игорем Ивановичем, который стоял чуть в отдалении, Полина обнялась и тихо сказала ему «спасибо».

— Я рад, что хотя бы это мог сделать для вас, ваше высочество, — ответил он и неуклюже, словно сомневаясь, что нужно это делать, погладил ее по голове.

— Пожалуйста, навестите меня с Люджиной, — попросила Пол и, дождавшись утвердительного «Обязательно!», вновь пошла к сестрам.

Тайкахе убирал следы костров — по его приказу варронты втоптали головешки в землю, и он повел рукой, и покрыла следы от костров молодая трава.

Разлетались духи, уходили к замку варронты, подставив большие головы под почесывание Полины и лизнув крови Демьяна, которой он щедро поделился с ними из горсти. И Тайкахе, сев на землю, с умилением смотрел на сестер. Глаза его слипались, но он подманил к себе Марину.

— Что корешок мой не носишь? — сварливо спросил он.

— Найду, надену, — пообещала третья Рудлог виновато.

— Носи, носи, — погрозил он пальцем, — пусть мальчишки твои побольше в животе побудут и родятся легко. И сама отдыхай, а то потом некогда будет, — и он засмеялся. А ты, — ткнул он в Ангелину, — столько детей под юбку себе взяла, а сама расслабиться не можешь, учись, огнедева, учись, а то так своего не заполучишь. — Он посмотрел на Василину, улыбнулся, прокряхтел довольно: — С тобой все хорошо, все у тебя в гармонии, — и обратил свой взор на Алину. — А ты что? Такая же тощая?

— Я стараюсь! — отозвалась пятая принцесса сердито.

— Тощая, но сильная, — одобрительно покивал старик.

— А я? — вмешалась Полина.

— А что с тобой? Все хорошо у вас будет теперь, — отмахнулся Тайкахе. — Страну потрясешь, конечно, перелепишь, как мужа перелепила, но то и хорошо. Глядишь, больше женщин в шаманки пойдет, а то не хватает у нас ведающих, — он подложил руку под щеку и с умилением несколько секунд любовался на нее. — А ты… — повернулся он к Каролине.

— Я еще маленькая, — с вызовом ответила она. — Но я приду. Не сейчас. Как четырнадцать исполнится.

— Мог я и не говорить, — хмыкнул он. Глаза его все больше слипались. Но он повернулся к одиноко стоящему Стрелковскому.

— Когда надо будет — отпусти, — сказал он. — Надо тебе самому в себя посмотреть. Хотя плох ты в том, чтобы отпускать женщин, да, служивый человек? — и он укоризненно покачал головой. — Запомнишь?

— Запомню, — пообещал Игорь Иванович и весьма почтительно Тайкахе поклонился.

— Вы идите, — повелел Тайкахе, когда Демьян шагнул было к нему помочь дойти до покоев, в которых был накрыт щедрый стол для старика. — Я тут пока, на земле полежу, силу восстановлю. Много тут ее у вас, — и он погладил землю, а по стенам замка вновь пошли зеленоватые волны. — И до утра дайте мне тут поспать. Не нужны мне ваши перины, нет ничего слаще травы живой да родника из глубин земли рядом…

Демьян с Полиной проводили сестер и Стрелковского до телепорта — и все они ушли в Рудлог. За окнами продолжали греметь салюты, но король и королева собрали для Тайкахе снеди в корзину и отнесли ее во двор. И приказали варронтам никого не пускать до утра, пока шаман сам не выйдет.

Старик уже спал, растянувшись звездой на траве лицом вверх, а на груди его уютно свернулся крошечная совушка-ветерок, чьи перышки трепетали, а глаза светились белым, и белое сияние шло от него к Тайкахе. Демьян мягко поставил корзину в траву и пошел к Полине.

Они будут долго принимать вместе душ и говорить обо всем на свете, ужинать, слушать, как возвращаются в замок его жители — гвардейцы и слуги, фрейлины и заложные дети кланов, — смотреть из окон на веселящуюся площадь, а затем Полину, как будто она и не спала почти сутки, потянет спать. И они лягут в супружескую кровать.

И не смогут заснуть до шести утра. Будут лежать, обнявшись, и тогда, когда на площади уже установится тишина и начнет заниматься рассвет. Заснут только после того, как часы покажут пять минут седьмого — а Полина останется человеком.

Глава 3.1

Сестры Рудлог, перешедшие в телепорт-зал дворца Рудлог, прощались. Через пару минут после их появления в зал торопливо вошел совершенно не сонный Мариан, пожал руку Стрелковскому, обнял жену.

— Дети спят. Все удалось? —тихо спросил он. И успокоено замер после утвердительного ответа.

Отправил Стрелковского через Зеркало домой дежуривший (точнее, дремавший) в зале Зигфрид Кляйншвитцер. Начал настраивать телепорт для того, чтобы вернулась в Дармоншир Марина.

Каролина, получив на трое суток неожиданную свободу, сияла и рвалась поскорее в свою старую комнату.

— Я у тебя до послезавтра пробуду, — важно вещала она Василине, и та рассеянно кивала, — а затем в Истаил к Ани. И в Тафию хочу попасть! А папа пока здесь будет. Надо будет к нему зайти, а то он переживает наверняка, — спохватилась она.

— Святослав Федорович не спит, он ушел на кладбище, — сообщил Байдек. И все поняли к кому отец пошел.

— Тогда зайду к нему завтра, — вздохнула Каро. — Спать хочу, — и она деликатно попыталась сдержать зевок.

— Цэй Ши что-то потребовал за помощь с Каролиной? — вполголоса спросила у Василины Ангелина.

Королева Рудлога качнула головой.

— Сказал, что не принято вмешиваться в обет другого Ши, но в виде исключения он даст своей крови равновеснику, так как понимает серьезность ситуации. И благодарности ему не нужно ничего. Но он уточнил, не против ли я, что полки на помощь Югу Рудлога поведет Вей Ши.

— Он расщедрился на полки? Опутывает долгами, чтобы мы отдали ему Каролину, — заметила Ангелина. Королева кивнула.

— Каро, — со смешливой серьезностью вмешалась Марина, — ты как-то рано заневестилась!

— Я вообще-то не против помолвки, — огорошила всех Каролина.

— Ты же не хотела замуж? — удивилась Алина и присмотрелась к сестре. — Тебя не ментальным внушением обработали?

— Да ну, — фыркнула Каро, — это же межгосударственный скандал, ты что. Нет, я правда не против.

Ангелина покачала головой:

— Каролиш, ты еще не понимаешь этого и доверяешь людям, которые тебе симпатичны. Но, понимаешь, тобой могут манипулировать, хитрить ради своих целей…

— Я все понимаю, и я не против, — в третий раз голос младшенькой звучал уже чуть обиженно. — Что вы со мной как с маленькой? Соглашайтесь на помолку. Василина, тебе же нужны эти… крепкие связи с Йеллоувинем, да? Соглашайся.

— Мы еще поговорим об этом, милая, — дипломатично проговорила Василина. — А сейчас всем пора спать…

— Ты что-то видела, да? — догадалась Марина и все уставились на Каролину с внезапным пониманием.

Она выглядела очень довольной.

— Видела. Нашу с Веем свадьбу. Так что не отказывайся, Вась. Он классный, правда, хоть и грубоват. Но уже исправляется.

— Ты что это, влюбилась в него? — с изумлением спросила Алина. Старшие сестры молчали, а Зигфрид постарался слиться с телепортом, чтобы его только не заметили.

— Да ты что, — рассмеялась Каролинка вполне искренне, и сестры расслабились. — Мы с ним дружим. Ну, я с ним, — призналась она. — Он со мной нет, но он полезный, понимаете? Много интересного показывает. И рассказывает. Я просто, как во сне видение мелькнуло, подумала, ну мне же надо к нему присмотреться, да? Увидеть, какой он? С чего-то же я в будущем соглашусь за него замуж? Сейчас-то я совсем замуж не хочу, хочу быть свободной художницей, путешествовать, учиться, — она мечтательно зажмурилась. — Вот рассмотрю его получше, получу от него знаний, заодно и решу, нужно или нет.

— Мы подумаем, — примирительно сказала Василина и взглянула на Ани. Та кивнула. — В принципе, помолвка открывает некоторые перспективы… А еще, — королева повернулась к Алине. — Я попросила Цэй Ши встретиться с тобой. В ближайшие дни он сильно занят, но нас оповестят, когда мы с тобой сможет навестить Пьентан снова.

— Спасибо, Васюш, — вздохнула пятая Рудлог. И вдруг, потерев глаза, тоже зевнула.

Все обернулись к Зигфриду.

— Проход готов, — мрачно сообщил он и отступил. И с каменно-унылым лицом наблюдал, как сначала уходит в Дармоншир Марина, а затем в Пески Ангелина.

А Василина, коротко поцеловав Мариана — опять они поняли друг друга без слов — пошла провожать младшеньких спать. Шепнула у дверей покоев Алине: «Я загляну к тебе», — пошла дальше с Каролиной к ее покоям.

— Ой, — спохватилась младшая Рудлог перед своей дверью. — Я же не сказала Полине, что ее очень удивит!

— И что же? — спросила Василина, обнимая младшую — которая уже выросла выше нее, а была еще дитя дитем.

Каролина засмеялась.

— Я видела ее в генеральских погонах, — сообщила она доверительно. — Представляешь? А я ведь знать не знаю, как выглядят генеральские погоны в Бермонте. А тут само как-то пришло. Эполеты такие зеленые. С медведями золотыми и пшеничными колосьями.

Василина тоже засмеялась. Легко было смеяться в этот вечер, когда и большая война была почти позади, и большая тяжесть, связанная с Полиной, упала с сердца.

— А что тебя удивляет? — спросила она, открывая дверь Каролининых покоев. Младшая сестра зашла, остановилась, и по виду ее было видно, как она соскучилась по дому. — По-моему, в случае Полины все вполне логично.

— И правда, — кивнула Каро. — Спокойной ночи?

— Посидеть с тобой? — предложила Василина, с нежностью глядя на нее.

— Нет, — младшая мотнула головой. — Ты иди… тебя там Мариан ждет. А я уже взрослая.

— Да, — вздохнула Василина. Поцеловала ее щеку, погладила по голове. — Ты уже совсем взрослая, малышка. Как же быстро мы все выросли и как быстро все поменялось… спокойной ночи.

Заглянула королева и к Алине. Там, в покоях, дежурила медсестра, но пятая принцесса, пусть медленно, неуверенно, но раздевалась сама. И в душ побрела сама.

Василина зашла за ней в ванную, улыбнулась. Алина как раз открыла в душевой кабинке душ.

— Я не смущаю тебя? — уточнила королева.

Сестренка, костлявая, тощая, но уже выглядевшая явно поживее, чем сразу после пробуждения, помотала головой.

— Меня теперь, наверное, ничего не может смутить, — призналась она со вздохом. Задрала голову, улыбнулась. — Боги, какое это счастье — душ, Василина!

Василина смотрела на нее и старалась не расплакаться снова. И Алина что-то почувствовала, посмотрела на нее внимательно, слабыми руками размазывая по телу пену мочалкой.

— Так почему ты не пошла спать, а пошла ко мне, Васюш? Ты что-то хотела узнать?

— Хотела, — кивнула Василина. — Хотя это ждало до завтра. Что ты будешь дальше делать, Алин?

— Восстанавливаться и возвращать мужа, — тут же ответила принцесса с некоторым даже вызовом. Будто все ждала, что ей что-то запретят.

Впрочем, у нее были на то основания.

— Это понятно, — вздохнула Василина. — Я ведь не сказала тебе — я дала указание МагКоллегии заняться вашим случаем. Над тем, чтобы понять, как можно вернуть… твоего мужа будут работать лучшие магученые из министерства магии. Так как единственной возможной связью с лордом Троттом сейчас являешься ты, то тебя будут держать в курсе — я приказала отчитываться тебе с периодичностью в неделю. И, возможно, ты понадобишься им для каких-то опытов.

— Спасибо, — пробормотала Алина растерянно. — Спасибо, Васюш.

— Не могла же я оставить тебя один на один с этим, — проговорила Василина, страстно желая обнять сестру, снять с нее немного той боли, что она испытывает. — Но я имела в виду — что ты будешь делать помимо этого? Вне зависимости от того получится его вернуть или нет?

— Буду учиться дальше, — ответила Алина задумчиво. Вода лилась по ее плечам, и она рассеянно водила по животу мочалкой. — Я уже размышляла об этом. Нужно узнать, есть ли возможность создать амулет с личиной Алины Богуславской, Вась. Не хочу быть в университете в статусе принцессы. Но не уверена, что возможен точный повтор, разве что мой старый образ смогут вытащить из моих воспоминаний и перенести в носитель.

— Я понимаю, — отозвалась Василина. — И так будет проще в плане безопасности. Я поинтересуюсь у Зигфрида, возможно ли это.

— И я бы хотела найти тех темных, кто защищал меня на Лортахе, — поколебавшись, сказаала Алина. — Они погибли там, но должны быть живы здесь…

— Подойдешь к Тандаджи. Я дам ему указания выделить группу для поиска этих людей.

Алина благодарно качнула головой с завязанными наверх длинными волосами.

— А еще… я хочу иметь возможность уходить в дом мужа, когда захочу, Вась.

Василина на миг прикрыла глаза.

— Только предупреждай нас, милая, — попросила она.– Если это все, то я, в свою очередь, спрошу тебя, Алиш. Тебе уже семнадцать, а в доме Рудлог принцессы начинают выходить в свет в шестнадцать. Я знаю, что ты далека от светской жизни, но вдруг ты хочешь свой первый бал, и представление свету, и официальный статус?

— Нет, — с ужасом отказалась Алина. — Не надо, Вась. Я пока не готова.

— Я так и думала, — усмехнулась Василина. — Но рано или поздно это придется сделать. Нам еще что-то писать в учебниках истории, Алина, как-то объяснять, из-за чего случилась война, как пришли сюда чужие боги и как удалось вернуть Жреца. И я бы и не хотела светить твое имя, но несправедливо будет не отметить твой вклад для истории. И политически недальновидно. А когда информация пойдет в народ, тебя захотят видеть.

— Я понимаю. Справлюсь. Спасибо тебе, — серьезно проговорила пятая Рудлог. — Спасибо, что помогаешь, Вась.

— Зачем мне вся мощь страны, если я не могу помочь тем, кого люблю, — слабо улыбнулась Василина. — Спокойной ночи.

Глава 4

15 мая, Тафия, Четери

Звякнули колокольчики почтового телепорта, и Четери, только что отпустивший управляющего Эри, поднялся из-за стола. Телепорт сиял сплетением пространственной стихии отца-Инлия со стабилизирующими земли и гармонии, и дракон уверенно сунул в чашу руку и достал письмо, вложенное в источающий аромат жасмина конверт.

Вчера в Тафию на короткое время заглянул Матвей, проходящий службу в корпусе боевых магов на Юге Рудлога. Навестил родных, подождал Чета, который принимал послов от эмиратов, пришедших с множеством подарков и желанием наладить с городом торговлю.

— Нас учили артефакторике, — сказал Ситников, пока слуга накрывал для Четери поздний обед в гостиной их со Светой покоев.Четери слушал, следя за движениями слуги и собеседника, соотнося звуки с перемещениями ауры, вдыхал запахи — от людей и от еды. Следил он и за эмоциями: от Матвея шло сочувствие, но не удушающее, а спокойное. — Я не самый умелый артефактор, но у меня много силы. Поэтому я сделал вам кольцо для чтения. Нас такому учили, есть готовые формулы со встроенными алфавитами и слогами, но только, — он вздохнул, — языка Песков там не встроено, Пески же недавно возродились. Однако, — студент оживился, — вы можете его обучить. Если показать хотя бы сто слов и озвучить их, то оно поймет принцип и будет читать.

— Это уже очень много, — искренне сказал Четери. — Спасибо тебе. В наше время не было таких артефактов. Магистру Нефиди будет интересно узнать, как шагнула вперед магическая наука.

— Оно очень простое, — смутился студент. Протянул руку с кольцом, затем, словно спохватившись, дернулся вперед, но Четери уже взял сияющее сплетением стихий плоское кольцо с вдавленным прозрачным камушком. Надел на указательный палец.

— Работает как накопитель с озвучкой, — пояснил Матвей. — Если провести им по тексту или над текстом, то озвучит, что написано. Попробуете?

И он снова достал из кармана что-то непонятное, раскрыл — стихия земли едва различимо приняла контуры маленькой книжки. Чет перевернул кольцо камнем вниз, провел над «книжкой» рукой.

— … ежедневно в 18.30 отработка спаренных заклинаний… отбой в 21.00… — мягким женским голосом озвучило кольцо.

— Такие артефакты лет десять назад создала Таис Инидис, — пояснил Матвей с некоей веселостью, — она вшила в матрицу кристаллов свой голос, и заготовки копируют его. Есть еще такие же обручи, — он поколебался, — они помогают передвигаться, озвучивают, что перед тобой. Я могу сделать такой для вас, Четери.

— Понятно, — усмехнулся Четери. Откусил горячую, сладкую лепешку. — Я пока попробую без обруча. Но ты ведь пришел не только чтобы подарить мне этот артефакт?

— Нет, — как будто чуть сомневаясь, пробасил Матвей, — еще мне нужно научиться обращаться с вашим клинком.

— Я рад, что они выбрали тебя и Вей Ши, — проговорил дракон. — Вы оба этого достойны.

— Только я ничего не умею, — пробурчал Ситников с неловкостью. — Поэтому я решил, что все-таки хочу быть у вас учеником. Еще и маме с Машкой тут нравится, мама говорит, что если будет школа, останется здесь… — он спохватился. — Если не передумали и возьмете меня, конечно.

— Мне Алина уже сообщила, — ответил дракон. Ему тепло было на сердце оттого, что о нем заботятся, тепло оттого, что закрывалась история и потомок Лаураса будет у него учеником, а сын Четери Марк — стал их с Лаурасом общим потомком. Было в этом что-то правильное.

— Она уже и здесь побывала? — удивился Матвей. А затем подумал и кивнул серьезно. — Ну конечно же побывала.

— Она и сегодня будет после заката, — ответил Четери. — И каждый день будет приходить. Хочешь дождаться ее?

Ситников задумался. Глотнул чая. Покачал головой.

— Не могу, у нас все строго. Увидимся еще, я обещал ее навещать. Я все равно, — голос его смягчился, — ощущаю, что она вне опасности. Но сны от ее лица прекратились. Это значит, что связь ослабла?

— Твой предок Лаурас говорил мне, что связь обостряется тогда, когда тому, кого ты защищаешь, угрожает опасность, — покачал головой Чет. — Сейчас ее нет.

— Все же мне действительно надо у вас учиться, — вздохнул Ситников и тоже потянулся к чему-то на столе. — Я из-за этой связи как больной хожу, не понимаю, где мои чувства, а где магически наведенные. Только, — он снова замялся, — я смогу к вам прийти после того, как закончу универ. И если согласитесь, что смогу совмещать ученичество с работой.

— У тебя будет выбор, — пообещал Четери, дивясь тому, как в этом огромном мужчине, волей судьбы имеющем великую силу, как физическую, так и магическую, осталось столько деликатности, скромности и доброты. Он еще не возмужал окончательно и было в нем еще что-то от неуклюжего щенка-подростка, но то, каким он станет в какие-то десять лет, ощущалось и сейчас. — Ты сможешь работать у Нории, я поговорю с ним, и он будет счастлив иметь придворным магом такого сильного мага как ты, поверь. А захочешь — сможешь работать тут же, в Тафии, и учиться у меня, и еще и преподавать в университете. Ты выберешь то, что тебе больше по душе.

— Спасибо, — ответил Ситников со вздохом. — Но до этого еще год как минимум. А с клинком мне нужно учиться взаимодействовать уже сейчас. Вы не покажете мне хотя бы начальный минимум?

Четери покачал головой. Нащупал на столе миску с остро пахнущим мясом, ложку, принялся есть.

— Я пока не хочу брать в руки клинки, — сказал он через некоторое время и от Матвея потянуло сдерживаемой, невыносимой жалостью. — Но я решу этот вопрос. Подожди немного, хорошо?

— Хорошо, — снова вздохнул Матвей. — Вы думаете, я когда-то научусь с ним работать, как вы?

— Нет, — ответил Четери честно. Почти точно взял питьевой кувшинчик с холодным морсом, но не стал пить из него, заставил себя найти чашку, налить в нее. — Слишком поздно ты придешь в ученичество, ты негибок, да и нет в тебе той тяги к оружию, что была у твоего предка — то, что определяет склонность к бою, талант ощущать его. Ты по натуре — защитник, а не атакующий, твоя сила тяжеловесна, и я сейчас не о физическом весе. — От студента пошло расстройство, и Чет закончил: — Но раз клинок признал тебя достойным, я научу тебя на твой максимум, и это будет полезным для тебя умением.

— Спасибо, — задумчиво ответил Матвей. — Спасибо за откровенность.

Кольцо, подаренное Ситниковым, холодило указательный палец, но Чет не торопился использовать его. Он вытащил лист из конверта, разложил его и аккуратно провел по нему кончиками пальцев, пытаясь ощутить буквы.

Он по опыту знал, что нельзя полностью полагаться на артефакты. Если есть возможность использовать потенциал своего тела — нужно это делать.

Света упоминала, что в газетах Рудлога писали о случаях, когда слепые учились читать пальцами. Но пальцы его, чрезвычайно чувствительные, ощущали лишь разницу между пустым местом и заполненным строками. Он не расстроился: на все нужно время.

При мысли о Свете его кольнуло чувство вины. Он, привыкающий жить в мире без зрения, делал вид, что все в порядке. Она, от которой волнами шла тревога и сочувствие, горячая любовь и нежность, поступала так же. Но понимала, что все не так, как любая любящая женщина, и тратила силы, которые должна была тратить только на ребенка, на него, Чета. Укачивала ночью малыша — и, укладывая его между ними, целовала и ребенка, и Чета, и он сквозь сон слушал, как кормит она, и успокаивался этим звукам и запаху молока. А то и сам вставал и подносил Марка Свете, и ждал, пока она покормит, и после носил его на себе, не давая ей вставать.

Его бой уже был позади, но она именно сейчас проходила свою битву. Уставала, не высыпалась, и часто спала днем, когда родители или Чет забирали малыша. И при всем этом ухаживала за Четери, расчесывая ему волосы и заплетая их, приносила ему иногда обед в кабинет — хотя были слуги, но она хотела сама, — обнимала, рассказывала, как дела в городе, где она гуляла каждый день, пыталась шутить, а внутри истекала тревогой и горем.

Его сенсуалистская эмпатия, еще более обострившаяся в темноте, делала это почти невыносимым.

Лишь одно утешало ее — Марк. Да и сам Чет уже несколько раз брал ребенка на прогулки в парк, положив его в смешной слинг, похожий на платки, в которых жительницы Песков носили своих младенцев. От малыша, укутанного в стихийный дух гармонии, шла такая безмятежность, что это позволяло забыться, и Четери испытывал мягкое умиление, глядя на него внутренним зрением или качая его. И некоторое сожаление, что старших детей в младенчестве он и не видел — хотя так было это у драконов принято. Было в этом единении с младенцем что-то новое для него, удивительное, и он был благодарен и миру, и Светлане за то, что перед закатом своей жизни смог познать новую его грань.

Благо, Света ни разу не сказала, что боится, что Четери упадет или наткнется с ребенком на что-либо. Она боялась, но отпускала их вдвоем. И за это он был ей тоже благодарен.

Бумага пахла жасмином и лотосом, и уже поэтому Четери понял, что письмо из Йеллоувиня. Повел над ним кольцом, и начал слушать:

'Владыке Четерии, Мастеру Клинков.

Владыка, с огромным прискорбием воспринимаю тот факт, что по состоянию здоровья вы не могли присутствовать на моей коронации и я не мог лично выразить вам свое почтение и безмерную благодарность за ваш вклад в спасение Туры. Ваша слава в Йеллоувине не утихает уже пять сотен лет и йеллоувиньский народ в моем лице смиренно склоняет голову перед вашим мастерством и вашим путем. Очень надеюсь, что мы сможем лично пообщаться во время моего визита в Пески, даты которого сейчас согласовываются.

Однако пишу я вам для того, чтобы попросить содействия в другом вопросе. Мой сын, Вей Ши, волей моего отца и его деда, восславленного в веках Хань Ши, проходит у вас обучение. Однако ближайшие несколько месяцев его присутствие потребуется на Юге Рудлога: я хочу отправить на помощь в зачистке иномирян несколько полков и поставить его командующим. Как отец Мастеру могу сказать вам, что мог бы отправить туда кого-то из славных генералов Йеллоувиня, однако решение это продиктовано тем, что Вею Ши полезно нести ответственность за разных людей, в том числе простых, и это послужит делу его воспитания, а также закроет некоторые политические вопросы.

Я не посмею испытывать недовольство или как-то давить на вас в том случае, если вы посчитаете это лишним или способным помешать вашему обучению и воспитанию. Однако если вы тоже посчитаете, что это пойдет на пользу, прошу отпустить его не позже 16 мая, чтобы он смог получить все указания и отправиться вместе со своими бойцами на Юг Рудлога.

Обещаю, что это первый и последний раз, когда я прошу вас о подобном одолжении. До окончания обучения, помимо этого случая, единственное, когда Вей Ши должен будет отлучаться — это при участии в памятных семейных церемониалах, да на свои свадьбы.

Приму любой ответ с пониманием.

Император Йеллоувиня, Цэй Ши'

Шаги Вея Ши Четери расслышал на середине письма, еще когда ученик легко шел по коридору. Слух усиливался, компенсируя темноту, и мозг еще легче вычленял из окружающих звуков знакомые или необычные звуки. И нюх стал острее. Но все это не возвращало возможности видеть.

Когда Вей Ши открыл дверь писчей комнаты, расположенной перед кабинетом, Четери коснулся крошечного артефакта вызова.

— Позови сюда моего ученика, Денеири, — попросил Четери заглянувшего в кабинет помощника, который был личным писцом еще Владыки Теонии, бывшего Владыки Тафии и мужа Огни.

Помощник не удивился — отступил в сторону и через несколько мгновений закрыл дверь за Веем Ши. Дракона накрыло мягкой золото-фиолетовой аурой, в призрачном лотосе которой россыпью вспыхивали красные огоньки. Силуэт ученика поклонился.

— Мастер, мой отец ночью связывался со мной и велел прийти к тебе к полудню и узнать твое решение.

Глава 4.1

Четери знал, что Вей Ши уже приходил во дворец через сутки после коронации отца и окончания всех положенных ритуалов. Но дракон был занят делами разрушенного города, и Вей не стал ждать, а попросил Светлану передать, что за ним остался еще один долг — положить меч старика Амфата на могилу его жены, и потому он снова уходит на несколько дней и знает, что учитель его благословит.

Чет, услышав это от Светы, одобрительно качнул головой. Молодой воин научился принимать верные решения и отдавать долги даже тогда, когда никто не узнает, что ты не отдал.

Четери также знал, что решил Вей поселиться в доме старика Амфата. А связь с учеником подсказала ему, что два дня назад дошел он до своей цели и сразу же начал путь обратно в Тафию. Знал дракон и о том, что вернулся Вей Ши вчера вечером. А еще Четери докладывали, что ученик тут же пошел за разрушенную трещинами и боями городскую стену, к ближайшему к городу холму, заросшему лесом. Там велось строительство новой обители.

Настоятель Оджи подходил к Четери с вопросом, может ли братия занять этот холм. Потому что на месте старой обители сиял переход, и восстановить там ничего было нельзя.

— Видно, Тафии пришло время расширяться, — сказал тогда Чет. — Стройтесь, отец Оджи, а я, как только восстановим город, тоже отправлю к вам рабочих. Хотя, впрочем, у нас здесь достаточно пленных, чтобы они послужили богоугодному делу.

Теперь там братья и послушники возводили стены пока что скромного деревянного святилища, меняясь с теми, кто помогал в Тафии в храмах и часовнях разных богов, принимая жаждущих духовной помощи там. И Вей, не успев вернуться, тут же пошел помогать.

Однако его накормили и отослали спать, но с раннего утра он, совершив пробежку по городу и отзанимавшись на берегу Неру, вновь пошел туда.

Сердцу Четери была мила такая дисциплинированность и усердие. Но они же вредили, скручивая ученика в тугую пружину — оттого и проявления чувств в нем случались разрушающими. В нем было много долга и ответственности, из-под которых едва пробивались доброта и привязанности. Так он был собран, что не было в нем полутонов и мудрости понять важность этих полутонов. И очень нужен был ему противовес. Хорошо встала на эту роль малышка-Каролина, но слишком мала она была, чтобы быть Вею наглядным примером. Однако сама судьба дала ему такой противовес.

— Я рад, что ты вернулся, — сказал Четери искренне. — Что ты узнал на своем пути, Вей Ши?

Принц задумался.

— Я шел по лесам, которые когда-то были барханами, Мастер. И понимал, что нет ничего постоянного в мире и всегда нужно быть готовым к тому, что все переменится.

— А еще, Вей Ши? — полюбопытствовал Чет.

В голосе ученика проскользнуло едва заметное удивление.

— Я спросил у стариков, соседей Амфата, как добраться до оазиса Вина, где похоронена жена Амфата, и они сказали мне двигаться на закат. Но когда я добежал тигром до одного из поселений, оказалось, что я ушел сильно в сторону. И я понял, что нужно всегда проверять, куда движешься, иначе даже с ясной целью можно зайти не туда.

— Было ли еще что-то, Вей Ши?

Теперь Вей ответил после долгой паузы.

— Я дошел до оазиса Вина, который теперь озеро среди лугов и лесов, Мастер. В нем оставались люди, знавшие Амфата, и они показали мне нужное место. Там, на кладбище, много было могил, уже заросших лесом, и я погрузил меч в дерево, что выросло над могилой жены Амфата, и попросил равновесника охранять его. Он фонит красной стихией, а, значит, рано или поздно его найдет воин, которому по рукам двуручный меч и которому он пригодится даже в наш век. Если кто захочет взять меч, он должен быть не менее сильным, чем Амфат, и отгадать три загадки.

— Это убережет его от случайных и злых людей, — одобрительно кивнул Четери.

— А понял я, — продолжил Вей Ши, — что под моими ногами лежат люди, которые любили, растили детей, жили свою жизнь, и вот уже не помнит их никто и будто и не было их. А Амфата будут помнить в веках, потому что он покрыл свое имя славой. Но значит ли это, что простая жизнь пуста, учитель?

— А кто же хранит память о великих, как не простые люди? — отозвался дракон. — Кого защищают великие, как не простых людей? Кто вырастил и любил великих, как не они? В простоте той, Вей Ши, суть земли, потому что не только наследие определяет величие, но и среда. Те люди стали корнями, поднявшими героя в небеса, давшими ему силу. Встал бы Амфат против врага, если бы не любил эту землю и ее людей превыше себя? Он сам был и велик, и прост, и в этом секрет величия.

Ученик покачал головой. Не мог он пока это принять. И Четери не стал спешить.

— Зачем я спрашиваю тебя об этом, Вей Ши? — спросил он.

— Чтобы я из всего извлекал уроки? — тут же ответил ученик.

— Верно, — похвалил его дракон. — Мы смотрим в себя через призму мира. И в мире видим то, что нужно нам сейчас. Главное — не забывать смотреть.

— Спасибо, Мастер, — проговорил Вей Ши и склонил голову.

— И тебе от меня спасибо, — тепло произнес дракон. — Ты приходил в мой сон, утешал Свету, ты помог ей и моему сыну.

— Я обещал тебе защищать твою супругу, Мастер, — даже слегка укоризненно отозвался ученик, как бы говоря: не за спасибо, а за честь делал. Поколебался и все же спросил.

— Кто эта женщина? Та, что видел я в твоих воспоминаниях?

— Афаити, — сказал дракон. И улыбнулся, ощущая, как нежность и горечь заполняют сердце. — С ней я впервые понял, что есть любовь, Вей Ши. И она та, с кем я впервые потерпел поражение, хотя все силы вложил в то, чтобы победить.

Он ощущал, что принцу хочется спросить еще о том, что он видел в его воспоминаниях. Но он не стал, и Чет одобрительно качнул головой.

Вей Ши сказал другое.

— Если ты хочешь, Мастер, — с едва заметным сомнением предложил он, — я мог бы сделать тебе артефакт, который позволит каждую ночь погружаться в твои воспоминания. Туда, где ты сможешь… видеть и встречаться со своей женщиной.

Это было искушение, которому Четери на мгновение почти поддался.

— Никогда больше не предлагай мне этого, — попросил он и от ученика кольнуло легкой обидой. — Я знаю, что ты сделал это от чистого сердца. Но мы все одновременно сильны и слабы, Вей Ши. Я и так разбит, и есть риск, что я все больше буду уходить туда, где вижу мир, пока однажды не перестану возвращаться.

— Я понял, Мастер, — сказал Вей Ши. — Прости. Что ты скажешь в ответ на просьбу моего отца?

— А чего хочешь ты, Вей Ши? — мягко спросил дракон, откидываясь в кресле.

Принц стоял выпрямившись, сложив руки за спиной. Не спешил с ответом. И Четери не торопил его — обдумывание вопроса лучше, чем поспешность.

— Мне спокойно и хорошо, когда я помогаю братьям, — сказал ученик наконец. — Я понял, как хороша размеренная жизнь, учитель. Но в бою моя душа словно поет и расцветает, и никогда и нигде я не испытывал такого упоения, как в битве. Однако я бы не потакал желанию боя, если бы не был обязан пойти во главе войска в Рудлог, чтобы исполнить желание моего деда.

Четери не стал спрашивать, какое желание. Между учителем и учеником не может быть секретов и секреты ученика учитель не разгласит. И Вей, нехотя, после паузы добавил:

— Я обещал ему, что женюсь на красной Каролине, когда она достигнет брачного возраста.

Чет не удивился. Он бы удивился, если бы этот вопрос Хань Ши не поднял.

— Ты хочешь этого брака? — спросил он.

Он не видел глаз, не видел лица — и это было очень сложно. Можно было судить только по движениям. Вот сейчас Вей едва заметно качнул головой.

— Это принесет много проблем, — проговорил он уверенно. — Усложнит все, Мастер. Мои невесты — предсказуемы и подчинены порядкам, установленным в Йеллоувине. Они не могут выйти из традиции, они впитали ее с воздухом, с молоком матери. Но девочка Рудлог не такова. Ей будет очень сложно, мне будет сложно, всему Йеллоувиню будет сложно. Но я дал слово.

— Понимаю, — ответил Четери. — Ты мне сказал, что хочет твой отец, чего хотел твой дед. Но ты не сказал, чего хочешь ты сам, Вей Ши.

Ученик пошевелился и Чет понял, что он смотрит прямо на него.

— Я хочу тренироваться с тобой, Мастер. Хочу, чтобы ты учил меня. Как было до того, как ты меня наказал.

Четери покачал головой. Когда-нибудь он снова встанет с клинками и ощутит упоение от движения. Но не сейчас. Не в ближайшее время. Он каждый день сталкивался с тем, насколько он сейчас ограничен, и страшился того, что ощутит, взяв в руки клинки.

— Ты не сказал мне два слова, которые должен сказать. Точнее, сказал, но во сне. «Ты неправ». Это и есть твой ответ, Вей Ши?

Принц неожиданно усмехнулся.

— У меня много ответов, Мастер. И «Я понял». И «Спасибо, Мастер». Но все же да. Ты был неправ, учитель.

— И почему же? — поинтересовался Четери. Ему действительно стало любопытно.

— Потому что я понял, что насилие порождает большее насилие, — ответил Вей Ши. — Насилием нужно решать лишь то, что нельзя решить словом, Мастер. Я был неправ, когда напал на девочку и испугал ее. Ты был неправ, когда исполосовал меня. Ты рисковал запустить во мне пожар ярости, которая быстро переплавилась бы в жажду мести — и я при всей своей силе мог много плохого сделать и тебе, и городу, и миру.

— Почему же не сделал? — усмехнулся дракон.

— Дед сказал, что ты будешь мне и учителем, и отцом. А отец имеет право наказывать, — глухо отозвался Вей Ши. — И еще. Я читал о твоих подвигах в детстве, я с детства мечтал стать Мастером, я не мог поверить, что ты, величайший воин из легенд, жив и готов учить меня. Мне было обидно и зло, что ты не оценил меня и занимаешь глупостями, и я почти ненавидел тебя за то, что ты посмел высечь меня. Но ты сказал, что спас меня от высшего наказания, и я заставил себя в это поверить. Это ведь правда?

— Правда, — просто ответил Четери. — Ты должен был получить прекрасное образование и читать труды мудрецов. Разве ты от меня первого услышал то, что малая жертва за ошибку предотвращает большую беду?

— Но ты был неправ, — упрямо повторил Вей Ши.

Чет едва заметно улыбнулся. Встал, подошел к окну. Он любил стоять там теперь, ощущая ток жаркого воздуха с крыш и мостовых и влажно-прохладного от Неру.

— Подойди сюда, — попросил он. Раздались шаги, Вей Ши остановился рядом с ним.

— Это неправильные слова, — сказал Четери. — Хоть ты и на правильном пути, но путь этот не прям. Иногда только насилием можно остановить насилие, юный Ши. Как и показала прошедшая война. Это как встречным палом останавливают неукротимый лесной пожар. Зерна насилия, проросшие в не ограничиваемом ничем характере, как у тебя, часто можно задавить только насилием, показывающем, что человек не всемогущ. Ты мог обозлиться еще больше и полностью уйти ко злу, а мог перегореть и выплыть. Я рисковал, это правда. Но и ты прав в том, что насилие — это инструмент, который нужно применять в редких случаях. Так, чтобы оно не стало инструментом распущенности. И, главное, сильный не должен насилием соблазняться, как лекарь не должен решать все проблемы скальпелем.

Ученик слушал неподвижно и почти не злился.

— Часто насилие используют просто потому, что сильнее и никто за это не накажет. Но это слабые души, души, не понимающие, что сила накладывает и ответственность, а честь не в том, чтобы силу применить к слабому, а в том, чтобы держать ее под контролем. А в случаях, как с тобой, с теми, кому многое дано — тех и судьба потом карает страшнее, если они идут против основных правил. Почитай родителей. Не обижай слабого. Не проходи мимо тогда, когда нужна помощь.

— А какие слова правильные? — сдержанно спросил Вей Ши.

— Ты поймешь, — ответил Четери. — Поймешь и скажешь мне. Тем более сейчас, когда ты получил мой клинок. Я горд этим, Вей Ши. Никогда я не ошибался в выборе учеников, но твой дед заставил меня сделать выбор. Я сомневался. Но ты доказал, что судьба не зря связала нас с тобой ученичеством. И я рад, что это произошло — и созданный из моей ауры клинок принял тебя. Значит, судьба этой связью изменила мир.

— Я бы хотел взять оба, — глухо признался Вей Ши, и Четери удовлетворенно хмыкнул — чем дальше, тем больше открывался ученик.

— Подумай о том, что это было бы слишком просто, — посоветовал он, и от принца потянуло недоумением. — Разве тебе не интересно будет узнать, как ты получишь второй? — и, пока собеседник размышлял, Четери добавил: — Судьба знает, как связывать нити, Вей Ши. Видимо, в этом случае нужно было, чтобы были связаны не учитель и ученик, а учитель и два ученика.

Аура принца полыхнула красным и затихла. И Чет удовлетворенно качнул головой.

— Ты хотел еще что-то, Вей Ши?

— Да. Я хотел попросить у тебя совета, Мастер, — проговорил Вей Ши после паузы. — И рассказать о недостойном поступке, который я совершил. Я говорил тебе об этом. Сейчас я готов и мне нужен совет учителя.

Четери втянул носом влажный воздух.

— Пойдем-ка прогуляемся у реки, — предложил он. — И ты мне все расскажешь.

Они спускались к реке неторопливо, молча. Чет запоминал, как теперь выглядит его город, ступал по горячей мостовой, ловил движение ветров и восторженные приветствия людей, слушал шум восстанавливающейся жизни, остро ощущал запахи и пытался разобраться в мешанине стихий.

Жители Города-на-реке поначалу, когда он только стал появляться на улицах, пытались падать ниц либо кидаться целовать его руки для благословения. Первый раз он опешил, второй же зычно попросил в наступившей на рынке тишине:

— Люди Тафии, давайте я сначала помру, а потом вы уже на меня молиться станете. А сейчас лучшим благословением для нас всех станет работа на восстановление города и Обители. Увижу еще кого перед собой на коленях — выгоню к демонам.

Люди прониклись, а монахи Обители в тот день получили множество добровольных помощников. Чету говорили, что жители в своих домах тайно устанавливают алтари, где молятся то ли на него, то ли за него, и за углом дворцовой стены сделали место для подношений, но тут он уж махнул рукой — мало ли какие культы создают себе люди, главное, чтобы под ноги ему не кидались, и то хорошо.

И сейчас тафийцы склоняли головы, кричали: «Владыка, слава Владыке Четерии!», — но, слава богам, вели себя с достоинством и без оглушительного почитания.

Не любил Четери массового почитания. Тот, кого почитают, обычно очень одинок, ибо вознесся выше людей и не может просто общаться с ними.

Вей молчал.

Прошли они мимо рухнувшего дома, который разбирали пленные — и те, замерев, прикрыв головы ладонями так, чтобы не видно было глаз, тоже попадали на колени и уткнулись лбами в белую от каменной пыли землю, что-то бормоча. От них шли волны страха, неверия, любопытства, злости.

— Я слышал, что к одному из братьев Обители подходил их тха-нор и спрашивал: если ты победил их бога, Мастер, то можешь ли ты стать их богом? И какие жертвы надо тебе приносить? — проговорил Вей Ши.

— Я знаю, — невесело ответил Четери. — Во все времена были люди, которым нужен тот, за кем пойти, только чтобы не решать самостоятельно, как правильно жить. Я велел передать, что за кровавые жертвы буду убивать, и что восхвалять меня надо доброй работой и добрыми поступками. Насколько я знаю, братья уже занимаются миссионерством, так что есть надежда, что в свой мир эти люди унесут хотя бы основные заповеди. Хотя, — он хмыкнул, — книга Триединого существует уже больше двух тысяч лет, и кому когда она мешала творить зло.

Он в сопровождении управляющего Эри ходил туда, где содержались и трудились пленные — в первые появления от них шли такие волны ужаса, что у него волосы на руках вставали дыбом. Они словно ожидали, что он тут же начнет их резать. А он смотрел на замершие силуэты людей, вдыхал нечистый запах их тел — хотя во избежание эпидемии их отводили к Неру после работы, выдавали мыло и заставляли мыться там, но пахли они иначе, — и удивлялся тому, что пусть запах отличается, но силуэты их мерцают той же витой, что и силуэты туринцев.

Знал он и о том, что вольный ветер Дармоншир, брат по воздуху, ведет сейчас переговоры с одним из генералов противника, укрепившегося на той стороне портала. И сам Четери был в этих договоренностях заинтересован — тысячи пленных тяжкой ношей легли на город и создавали угрозу бунта, пусть и боялись Владыку, но их нужно было куда-то девать. И к Хиде нужно было сходить — пусть его ученик сможет пройти сквозь любую армию, если можно будет войти и выйти спокойно, то зачем рисковать?

Нории должен был прийти в Тафию завтра, и завтра же все эти вопросы должны были решиться. А сейчас, — Четери повернул голову туда, где должен был по памяти быть холм, на котором ранее располагалась Обитель, — шла подготовка. Должны были устанавливать шатер, магистр Нефиди с коллегами из университета — обеспечивать щиты и безопасность.

Вей молчал. И только когда они вышли на песчаный берег, теплой стихийной зеленью обнимающий лазоревый ток великой Неру, где уже сидели рыбаки, мягко сияющие витой, Четери приказал:

— Говори, Вей Ши.

Рыбаки, поворачиваясь, склоняли головы, и дракон поднял руку, приветствуя их. От Неру несло тинной прохладой.

— У моего отца, до того, как он женился на моей матери, было три жены и почти четыре десятка наложниц, — начал Вей Ши, ступая рядом с Четери по влажному песку. — Все три будущие императрицы — дочери высокородных го-тунов, управляющих провинциями, чистота крови которых не вызывает сомнения до самого Ши. В их родах женились только на потомках других богов, ни одного простолюдина в предках не было…

Вей говорил и вспоминал, что рассказывали ему отец и мама, что узнавал он от придворных дам и бабушек-императриц.

Высокородные жены и наложницы приносили отцу только девочек, и все в семье смотрели на это с тревогой. Принцесс баловали и любили, но все чаще в семье вставал вопрос — не прогневался ли Великий Ши за что-то на своих потомков? Но Желтый праотец, склонный говорить метафорами, хранил по этому поводу молчание, благосклонности в прочих делах не лишал, деду укоризненно говорил: «Лотос цветет в покое, помнишь?», — и лишь после многих воззваний приснился отцу и сказал: «Ищи в сердце».

Дедушка, Хань Ши, бывший тогда еще молодым, крепким и куда более жестким, чем к концу жизни, уже думал закрепить своим указом, что если так и не родится у сына наследника, то старшая внучка выйдет замуж за сильного аристократа и уже их сын станет императором.

— Однако как-то в апреле, когда цвела степь, отец приехал с инспекцией в северную провинцию Оусинь, — говорил Вей Ши неторопливо, вспоминая, — и там он встретил мою мать. Она была простолюдинкой, дочерью пастуха, богатого, владеющего двадцатью табунами лошадей, но пастуха. Училась на ветеринара, приехала к родным на каникулы. И отец полюбил ее с первого взгляда.

«Она шла по степи и собирала цветы, и ветер играл в ее косах, — говорил отец маленькому Вею. — Так я встретил прекраснейшую женщину на свете».

— Так получилось, что отец тоже представился ей простолюдином. И она полюбила его как простолюдина. Однако, когда все вскрылось, она не захотела во дворец. И наложницей быть не захотела, хотя женщины простой крови могли рассчитывать только на это. Она была горда и неприступна, — продолжал Вей Ши, — и отец отступил, но он тосковал…

— А когда тоскует Ши, плохо всей стране, — понятливо заметил Четери.

— Да, — кивнул Вей Ши. — Дед нагружал его работой, царедворцы предлагали ему других женщин, но он не мог ее забыть. В то время погибла его вторая жена…

…тогда говорили что-то о заговоре рода Вэнью, из которого происходила вторая супруга. О том, что желали они извести старшую жену отца, благородную Джиайо из рода Мэйдин, чтобы вторая жена стала старшей императрицей и больше влияния род получил на правящий дом. И что должна была вторая жена, не зная этого, преподнести первой подарок — золотую пташку-артефакт, которая пела и летала, как настоящая, и веселила хозяйку, перебирая ей волосы. И в коготок которой было вделано вещество, превращающееся в контакте с любимыми духами старшей императрицы в яд, похожий на яд из ядовитых грибов, мгновенно останавливающий сердце.

Но, говорят, что вторая жена искренне любила первую, как сестра. И не знала о планах своих родичей. Потому, подарив пташку, о плохом не думала. И только велением рока объясняется то, что в один из дней старшая жена дала средней воспользоваться своими духами, а пташка царапнула именно среднюю.

Говорят, было разбирательство, и дед лично перетряс весь род Вэнью, отчего он поредел вдвое.

— А отец, даже не выдержав траур, вновь поехал в провинцию Оусинь. И украл мою мать со свадьбы. Родители ее, понимая, к чему идет дело, спешили выдать ее замуж, но не успели. Он ее унес, вопреки ее желанию, желанию ее родителей и желанию моего деда и своего отца.

— Разве сейчас в мире вне Песков принято выдавать девушек замуж велением родителей? — удивился Четери.

— В традиционных регионах всякое бывает, — ответил Вей Ши. — На нашем севере, частично в Бермонте, да и в эмиратах, и в Тидуссе такое повсеместно.

«Я долго сердилась на него, но твой отец нашел нужные слова и смог убедить меня, что нам не жить друг без друга, — говорила мать и обнимала маленького Вея. — А когда у меня появился ты, мой тигренок, я поняла, что он был прав. Ты, моя радость, мог родиться только в любви».

Она любила сына, а он обожал ее. Даже когда вышел из младенчества, прибегал к ней ночами, когда снились кошмары — юные Ши еще не могли управлять мощным наследием первопредка и слишком часто сила их принимала формы причудливые и странные. И тогда мама пела ему степные песни, брала его под горячий бок, дула в лицо и приговаривала что-то гортанное. У нее в роду, впрочем, как у всех с севера, были шаманы, и мама умела успокаивать и заговаривать.

Но этого не стал говорить Вей Ши своему учителю. Слишком личными были эти воспоминания.

— Она смирилась, и родился я, — просто сказал он. — И это примирило с ней и отцом деда. Он сердился не потому, что мать была простой крови, а потому, что отец нарушил все мыслимые грани приличий, и пусть пресса у нас дисциплинирована, слухи об этом пошли по всей империи, высокие го-туны были оскорблены.

Но он простил моего отца и признал, что был неправ. Что Вечный Мудрец показал нам — гармония невозможна без любви, и, если уж встретил ее, не отворачивайся.

— А что говорит делать Великий Ши, если не встретил любовь? — поинтересовался Четери.

— Тогда живи так, как предписывает честь и традиция, — ответил Вей.

Глава 4.2

Четери с учеником ушли уже далеко — туда, где закончились белые стены Тафии, разбитые трещинами, и лес, покрывающий холмы, подобрался почти к самой кромке воды. Слева плескала рыба и крякали яркие утки, справа стучали топоры — то братья строили новую обитель. Чету по движению силуэтов, окутанных витой, видно было, как сквозь трещину в стене то и дело идут к холму простые люди с котомками и корзинами, поднимаются ослики с кувшинами с водой: жители Тафии подкармливали братию, державшую щит против иномирян, столько помогавшую жителям и ныне оставшуюся без крова. Заодно перепадало и иномирянам — монахи не могли оставить даже врага голодным.

Четери, быстро устав различать людей в буйстве виты тропического леса, повернулся лицом к реке, снял сандалии и ступил босыми ногами в воду. И поднял лицо к солнцу, прикрыв глаза по привычке. А Вей продолжал говорить.

— Мать стала первой императрицей из народа, первой, в которой не было ни капли божественной крови. Впрочем, никто из семьи и во дворце никогда ни словом не высказал своего неуважения, хотя ей поначалу было очень тяжело и пришлось учиться и традиции, и закону, фактически получать несколько образований. А среди простого народа это даже вызвало большую любовь к нашей семье — потому что она была из них. И занялась она делами простых людей, школами и больницами для бедняков, а также курировала и курирует до сих пор заповедники и приюты для брошенных животных. И дед мой всегда говорил мне, что кровь нашего первопредка так сильна, что не боится разбавления, а от настоящей любви только усиливается. И что он действительно боялся, что сила Ши будет ополовинена. Но я в младенчестве имел такую же мощную ауру, что и у отца в этом возрасте, а когда дед обратился за разъяснением к первопредку, тот ответил: «Истинная любовь раздувает силу не хуже, чем красная кровь». А еще «Вы все забыли, что я тоже взял жен из простого народа».

Четери уже понимал, что ему расскажут, и слушал с печалью. Подростки, особенно золотые, зацелованные, часто направляют боль своей трансформации из ребенка во взрослого наружу, на самых близких, любящих и заботящихся.

— С самого детства я знал, что я — долгожданное счастье семьи, — говорил Вей, подтверждая мысли дракона. — Меня любили, меня баловали, да и в нашем доме не принято ограничивать детей ничем кроме обучения. Дети Ши не умеют справляться со своей силой и часто случается так, что слуги… непроизвольно принуждаются к тому или иному действию, но все знают и подготовлены, что такое может случиться, и потому за детьми всегда приглядывает кто-то из тетушек. И всем известно, что непроизвольное подчинение случается только до двенадцати лет, пока не проходят дети Ши инициацию.

Вей помнил, как любил он веселиться. Как баловались они с родными и двоюродными сестрами и братьями, но, в отличие от них, под взглядом взрослых мгновенно успокаивающихся, он долго не впитывал традиции и правила своей семьи.

Поспособствовала этому невольно и мать, которая давала ребенку столько свободы, сколько он хотел и как было принято в ее бескрайних степях. Поспособствовали старшие сестры, обожавшие его, старшие жены отца, относившиеся с необычайной ласковостью, наложницы отца, тетки и придворные дамы. Они умилялись его шалостям, они никогда не ругали его, и каждая норовила похвалить и побаловать. И все это, конечно, было следствием гордости отца оттого, что у него наконец появился наследник, и любви деда.

Иногда, когда Вей капризничал или баловался, он тоже мог сделать нехорошее — принудить слугу к чему-то. Так, однажды он, будучи лет пяти, сердито воскликнул «сам ешь свою кашу!», и слуга, принесший кашу, взял ложку и принялся ее есть. И не остановился, пока всю не съел.

Тогда это не воспринималось чем-то недостойным. Конечно, их учили сдерживаться и контролировать свои мысли, а маме отец подарил кольцо-блокатор ментальных приказов, чтобы капризящее дитятко, кричащее «Уходи!», не заставило ее уйти на самом деле. Но все, и члены семьи, и слуги, принимали всплески как должное, лишь качали головой от непоседливости юного наследника.

Вей Ши никогда не шалил зло, он просто не мог усидеть на месте. И не замечал подозрительных и странных взглядов, пока не услышал, как один из учителей в сердцах говорит другому после того, как принц разбаловался, не желая учиться, и опрокинул чернильницу с пером для написания иероглифов:

— В этом Ши красная кровь уж чересчур полыхает.

Вей был совсем мал — шесть лет — и, в очередной раз, когда дедушка взял его с собой на рыбалку, спросил у него, что это значит. Учителей он больше не видел, а дедушка объяснил ему, что была в роду Ши красная пра-пра-прабабка, которая усилила род, но с тех пор стало в Ши больше ярости и гневливости. Однако же не стоит этому беспокоиться — с возрастом все нежелательные проявления будут сглажены благословением Великого Тигра, а что и останется, пойдет на пользу империи — ведь без ярости иногда никак.

— Я все больше погружался в учебу, — говорил Вей Ши, — я достигал мастерства во всем, за что бы ни брался. Я взрослел, окруженный преклонением и уважением и принимал, что я велик уже по праву своего рождения. Пусть дед говорил мне о скромности и сдержанности, а учителя учили меня созерцанию и тому, что все внешнее — суета и наносное. Разве что только в поездках к родителям матери сталкивался я с тем, что передо мной не лебезили, однако же они, простые люди, тоже баловали меня сверх меры.

Вей вспоминал не только это, но и ощущение свободы в широких шатрах рода деда-скотовода, в беготне по бескрайним лугам, в поездках без седла верхом, прижавшись к спине матери. Помнил вкус лошадиного молока и долгие песни вечерами у костров, ватагу ребятишек, которые сначала дичились его, а затем приняли в свои игры. Вспоминал, как преображалась мать, чье белое лицо не по-дворцовому загорало, как сменялись сложные прически обычными косами и смеялась она, показывая белые зубы. Часто Вей с мамой задерживались там дольше оговоренного, но потом приезжал отец — и мать бежала к нему с радостью, и сам Вей бежал, и отец проводил там несколько дней — и уезжал, забирая их с собой в плавность, выверенность, правильность дворцовой жизни.

Давно Вей не был у родителей матери. С двенадцати лет. И только на коронации отца поклонился им, приглашенным, как особым гостям, поднес важные дары, сказал нужные слова — однако больше десяти лет они не виделись, и ощущал он, что робели бабушка и дедушка перед тем, каким стал Вей за эти годы.

— Я взрослел и, осознавая величие рода и своей роли, становился все требовательнее к себе. Но и вспышки гнева проявлялись все чаще, а шумность сознания окружающих людей с каждым годом осознавалась все сильнее и все неприятнее она была. Я ждал малую коронацию с нетерпением. Малая коронация для наследников, представление первопредку для других детей Ши наполняет гармонией души и направляет личность в сторону тишины, самопознания и самосовершенствования. Мы познаем смирение и учимся ощущать мир.

Он помолчал.

— Однако я ее не прошел. Точнее, прошел не полностью. И это было первым разом, когда что-то пошло не по-моему, Мастер.

— Часто это становится местом для роста, — заметил Четери.

— Да, но я тогда этого не понимал, — отозвался Вей Ши, глядя на сияющую Неру.

Он совершенно не ожидал, что не пройдет малую коронацию — разве он, единственный, великолепный, талантливый, Ши до кончиков волос мог ее не пройти? Мог не встать в один ряд со своими предками, не подтвердить свое право на то поклонение, что сопровождало его?

— Я не могу рассказать тебе, что было на инициации, потому что это секреты моей семьи, — сказал Вей Ши глухо. — Лишь скажу, что я не прошел последний круг. Круг смирения. И пусть получил способность оборачиваться, усилил свои ментальные способности, стал четче чувствовать природу и людей, я так и не научился впадать в транс-медитацию, чтобы очищать разум и ставить стену между собой и ментальным шумом других людей. И тогда я впервые спросил себя — а вдруг это из-за того, что я наполовину простолюдин?

— Самый очевидный ответ для раненой гордости, — ответил Четери.

— Да, — коротко проговорил Вей Ши.

И пусть мама обнимала его и говорила, что один раз споткнуться не значит остановиться. И что это не главное в жизни, а главное — чтобы он был счастлив. Впервые он ее не понимал — что значит, не главное? Быть достойным наследником Ши — не главное?

И пусть отец рассказал ему, что тоже прошел не с первого раза и споткнулся раньше, на круге знания.

Пусть дед успокаивал его и говорил, что аура его по-прежнему не уступает ауре его отца в возрасте инициации, а, значит, он полновесный наследник Ши. Просто в его ауре красная составляющая особо сильна, и, видимо, это случилось потому, что он младший.

— Но не печалься этому, — говорил дед, — бывало уже, что будущий император рождался и вторым, и третьим, и в них тоже красного огня было побольше, чем хотелось бы. Ты обязательно пройдешь все испытания, положенные наследнику, ибо и такое у нас бывало ранее — не справлялись твои предки, но проходили, кто через год, кто через два. И через три бывало. И даже с большими коронациями такое случалось. Вспомни Лий Ши, который трижды пытался короноваться, и только на третий раз первопредок решил, что он готов. Такое бывало, когда будущий император недостаточно был силен и смирен для короны, и страна по несколько лет могла жить без императора, пока тот приводил разум к гармонии.

Вэй держался, Вэй продолжал учиться, загоняя себя в еще более жесткие рамки, и дед хмурился, ощущая, что во внешне спокойном внуке тлеет и боль, и гнев, и обида.

Тяжело переживающий свою неудачу, опозоренный, как казалось ему, несмотря на любовь, принятие и поддержку семьи, Вей Ши не смог с достоинством пройти это испытание. В нем выросла и созрела злость, смешанная с обычным подростковым протестом. И пусть он любил мать самой преданной любовью, себя он, как выяснилось, любил больше.

И не утихомиривало его обиду даже то, что при дворе шептались не о простом происхождении матери, а о доле нежеланного огня в крови принца. Да и не могли они шептаться про мать — потому что даже дураку было известно, насколько силен ментально молодой принц, отдающий мысленные приказы так же легко, как его дед и отец. Всем очевидно было, что не ополовинила эта женитьба силу Ши. Но мысль о том, что виновато его происхождение, а, значит, мама, засела и не ушла уже.

— Мне казалось, что я смирился. Я учился и готовился повторить испытание через год. Мне было всего двенадцать, однако я все чаще стал впадать в раздражение, прогонять учителей, гневаться на слуг. Я начал огрызаться на мать, но потом приходил и просил прощения, и она всегда прощала. Со мной работали дворцовые лекари и целители душ, которые твердили деду, что я травмирован произошедшим — и родные как могли поддерживали меня. Однако единственное, что спасало меня — это новообретенная способность обращаться в тигра. Я мог днями гулять по парку или выбираться со свитой в тропические леса юга. Там я впервые под присмотром деда начал охотиться, и это слегка стабилизировало меня.

Но и на второй год, и на третий я вновь не прошел круг смирения. И сейчас… хотя твои методы и позволили мне научиться входить в транс и помогли найти гармонию в себе и отстраняться от шума снаружи, но, Мастер, я не прошел его до сих пор.

— Ты прошел, — ответил Четери спокойно. — Ты прошел его со стариком Амфатом, с работой послушничеством, с занятиями каждый день. Да ты и сам знаешь это. Пусть оно в тебе не всепоглощающе, но ты уже пошел по этому пути и не сможешь свернуть. И даже гордость твоя и гордыня уже осыпаются мелким щебнем, хоть еще и держатся. Так почему ты не решился попробовать пройти ваше испытание еще раз, когда был на коронации твоего отца? Ответь не мне, а себе.

— Я думаю, что я недостоин, — выговорил Вей с трудом. — Я думаю, что совершил поступок, который не могу исправить. Истинный Ши не мог запятнать себя подобным.

Четери покачал головой.

— Идеализм в тебе удивительно сочетается с гордыней, юный Вей, — сказал он задумчиво. — Или ты не изучал историю своей семьи и не знаешь, что нет великих домов, что не запятнали себя всеми видами возможных преступлений? Нет, ты положил себе это наказание сам. Заслуженно ли? Я слушаю тебя.

— Мне казалось, что все надо мной смеются, что все смотрят с жалостью и недоумением. И я начал вести себя… недостойно. Я то проводил недели в сдержанности, почти в аскезе, тренируя свое тело и ум, то впадал в буйство. Однажды я заставил плясать провинившуюся служанку, затем — затер память учителю, который поставил мне не высшую оценку по математике, наслал кошмары на придворную даму, что пожаловалась на меня матери.

Мама всегда мягко увещевала его после его вспышек гнева, никогда не ругала. Впрочем, он вообще не видел ее сердитой. Но история со служанкой словно что-то сдвинула в их отношениях — она отчитала его, сказав, что подобное недопустимо, что он не имеет права применять силу своей крови для унижения тех, кто служит Ши. Что в нем достаточно воли, и хватит списывать все на непрохождение инициации: владеть собой можно и без нее.

И тогда он не просто огрызнулся — а очень резко ответил ей, что сам решает, как наказывать нерадивых слуг. Впервые между ними образовалась трещина. Он, конечно, остыв, снова извинился и пообещал не делать так больше, она обняла его, тепло прижав к себе, словно пытаясь задержать его взросление. Но все изменилось, и Вея раскалывало пополам — с одной стороны, он продолжал безумно нуждаться в матери, с другой — раздражался из-за ее выговоров и ощущал, как нарастает в нем протест и отчуждение.

Вместе с ним выросли его товарищи по играм — двоюродные братья, дети сановников, — и любимым развлечением принца Ши стало нарушать правила. Во дворце он по-прежнему был холоден и высокомерен, превосходно учился и письму, и математике, и философии, и экономике, да и физические упражнения, как у всех Ши, плотно находились в графике. Но иногда он с друзьями большой компанией сбегал из дворца и под маской веселился в Пьентане и других городах.

Дед знал об этом, но только улыбался — может и сам сбегал в свое время, а может, думал, что Вей перегорит и вернется в колею. Да и праотец во время семейных посещений храма все так же ласково обнимал его своей силой, не показывая, что чем-то недоволен.

Cо временем их отлучки стали более частыми. У принца после четырнадцати лет появилась первая наложница. Став старше, он стал пробовать женщин и за пределами двора. Попробовал и алкоголь, и только к дурману рука не тянулась — крепко в него было вбито, что натворить под наркотиками может таких бед, что страна дрогнет.

Но и алкоголя хватало.

Ему было шестнадцать, когда он поступил в Императорскую академию философии и искусств: все Ши получали философское образование, параллельно занимаясь на военном отделении, чтобы на выходе получить и офицерское звание. Учился он под личиной и под дальним родовым именем, учился сдерживать свою ауру, чтобы не могли ее ощутить одаренные — видеть ее могли единицы в мире — но и там вышел он на первые роли, и там заслужил восхищение преподавателей и почти поклонение однокурсников.

— И только малая коронация все еще не давалась мне до конца, — говорил Вей Ши.

Каждый год приходил Вей Ши в пик сезона своего божественного отца в его храм, и погружался в зеркальный колодец, и вступал в конце на круг смирения, и встречал на пути зеркального тигра. И каждый раз тигр задавал ему вопрос «Что превыше всего?».

Он отвечал разное. И «честь рода», и «страна», и «любовь», и «народ». Он спрашивал у отца и деда, у своих преподавателей и даже у своих наложниц, он читал множество книг — и отвечал, а тигр печально качал головой, изрекал: «Важно не то, что ты говоришь, а то, как ты ощущаешь», — и растворялся, оставляя его на полу храма, разочарованным в себе и в мире, злым и опустошенным.

В дворце его почти еженедельно устраивались праздники с возлияниями, выступлениями женщин и смехом до утра. На буднях он по-прежнему был почтительным сыном, отличным учеником, который в совершенстве овладел клинками и борьбой без оружия, а к выходным отпускал себя в пляс.

«Это красная кровь так влияет», — говорили одни.

«Но все Ши по молодости любили побаловать плоть», — многозначительно отвечали другие, заставшие еще отца Вея юношей и слышавшие о деде.

Отец почти постоянно был в разъездах, дед проводил беседы о долге и самодисциплине, о том, что Ши должны быть достойны первопредка. Вей не смел возражать. Но делал по-своему.

А вот мать все больше тревожилась. Мать уговаривала его остыть, прежде чем что-то делать, плакала и ругалась, высказывала прямо, что друзья его ему вовсе не друзья, раз поддерживают в гулянках, и что, возможно, сын мало нагружен, если есть время на безобразия. И что нет чести в том, чтобы не властвовать собой.

— Я понимал, что она права, учитель, — говорил он глухо, — но я ненавидел весь мир. И я начал ее избегать.

Но однажды на третьем курсе в университете с ним столкнулся первокурсник, облив его штаны и ботинки горячим кофе с молоком. Вей Ши вспылил, несмотря на испуг и искренние извинения мальчишки, и приказал ему протереть свою обувь. А когда тот, удивившись, отказался, и поинтересовался ментальным здоровьем старшекурсника, заставил его это сделать собственным пиджаком.

Сделал бы он это, если бы накануне не попытался вновь безуспешно пройти малую коронацию? Он не знал ответ. Знал лишь, что все шло к тому, что однажды он так вот сорвется.

Это стало известно родным в тот же день — за Веем, конечно, же приглядывали. Первокурснику, как и всем свидетелям, затерли память, а Вея, который уже осознал, что сделал, и уже пожалел, запретили ходить в университет, пока он не научится управлять гневом.

Матери тогда не было в Императорском городе — она ездила по провинциям с инспекцией школ для бедняков. Но отец ей, конечно же, рассказал.

Вей Ши все эти дни перекипал изнутри, то съедаемый стыдом — нет не потому, что лишил человека свободы воли и унизил его, а потому, что попрал честь рода, — то распаляемый гневом.

И когда его мать явилась к нему во дворец, он не смог ее слушать.

— Ты не должен использовать свою силу во зло, — говорила она, сама чуть не плача, и ее разочарование, ее боль ранили не хуже презрения, — мой Вей, ты же добрый, ты чувствительный мальчик, ты же плакал, когда у золотого карпа поранился плавник! Что же случилось с тобой такого, что тебе сейчас не жалко никого, включая самого себя?

Он не выдержал, так стыдно и так тяжело ему было, и пошел вон из дворца. А она выбежала за ним. И там, во дворе, в присутствии слуг и придворных дам, крикнула ему в спину:

— Сынок, неужели ты действительно не жалеешь?

И это стало последней каплей. Он развернулся и ответил громко, высокомерно:

— Я жалею только о том, матушка, что вынужден выслушивать это все от тебя. Я давно уже не ребенок и не нужно меня поучать, как ребенка!

— Но я твоя мать, — с болью ответила она, — и мне страшно видеть, куда ты идешь, Вей Ши! Послушай меня, не уходи! Ты поступил недостойно. Нет чести в потакании своей гордыне и нетерпимости, мой мальчик. Людей нужно любить, а не издеваться над ними! Как ты мог поставить его на колени?

Так ему невыносимо было слушать все это — и ощущать в груди и гнев, и стыд, и растерянность, что хотелось закрыть уши.

— Замолчи! — рявкнул он. — Замолчи немедленно!

Замерли все вокруг и мать замерла.

— Ты не смеешь приказывать мне, мой Вей, — проговорила она. — Я твоя мать!

И все, что копилось в нем, все, что назревало, прорвалось.

— Ты простокровная! — закричал он в ярости. — Моя кровь сильнее твоей, я — будущий император, потомок бога, и благодари, что я не заставляю и тебя обращаться ко мне на коленях!

— Что же ты такое говоришь, мой Вей? — спросила она, и слезы потекли по ее щекам. — Ты сошел с ума? В тебя вселился злой дух?

А он, чувствуя, как невыносимо ему это все, как виски наливаются болью от ярости, ответил:

— Ну что же ты? Не знаешь, как кланяться своему господину?

— И я заставил ее это сделать, Мастер. Своей родовой силой заставил встать на колени и поклониться мне, — сказал Вей Ши. — Так велика была моя ярость, что я сломал ментальную защиту отца. Про это знает весь дворец, и за пределы не вышло только потому, что все они связаны клятвой молчания.

Четери молчал, и Вей Ши, выталкивая из себя слова, продолжал:

— Я убежал оттуда. И целый день носился в лесах Императорского города тигром, не находя себе места. Тем же вечером я, пересилив себя, подошел извиниться к ней. Но она встретила меня поклоном на коленях. И сказала, что не может держать на меня зла, ведь я ее господин. И что не может принять моих извинений, ведь высокородным негоже извиняться перед простолюдинами.

Спустить этого не смог даже дед, и так я в восемнадцать оказался солдатом в дальней казарме, подальше от друзей, с заблокированной силой и под присмотром командира, который спуску мне не давал. И я долго злился на мать, а еще больше — ненавидел себя и мечтал, чтобы не было того дня, чтобы я не говорил тех слов и не делал того, что сделал.

И на службе я, верно, повзрослел. Мне тяжело с простыми людьми, мне претит их суетливость и беспорядочное состояние ума, низкий интеллект и отсутствие образования, но я осознал здесь, в Тафии, что не все они таковы, и что величие человека не определяется чистотой его крови.И осознал, что даже простой необразованный человек может быть велик духом. Я не могу найти себе оправдания.

— Я люблю свою мать, — закончил Вей Ши тихо. — Я почитаю ее и знаю, сколько любви она вложила в меня. И потом только, в казармах на краю Йеллоувиня, понял, что, унизив ее, унизил себя. Ведь это я, будучи потомком Ши, был защищен от сплетен. А уж она, оказавшись во дворце, не обладая ни нужным воспитанием, ни знанием традиций, обучившаяся этому, ставшая первой императрицей из простых людей — как должна была страдать она от отношения окружающих? Я, именно я, должен был так почитать ее, чтобы ни у кого и мысли не возникло, что она этого недостойна.

Над рекой воцарилось молчание.

— Что же, — наконец заговорил Четери, — я понимаю теперь, откуда в тебе столько гордости. Не от Ши, как я думал ранее.

— Ты теперь презираешь меня и жалеешь, что взял в ученики? — спросил Вей Ши с напряжением.

— Я жалею, что кнут к тебе приложил слишком поздно, — честно ответил Четери. — И что в ученики ты ко мне попал поздно. Но на тот момент, когда ты натворил дел, было еще лет пять до нашего освобождения из горы.

— Возможно, — так же ровно сказал Вей Ши, — ты и прав здесь, Мастер.

— Но я горд, что мой клинок у тебя, — напомнил дракон. И ощутил, как пахнуло от принца растерянностью. — Ты виноват в том, что, будучи уже взрослым, не осознал того, что безнаказанность развращает и не остановил себя. Но многие не могут этого до конца жизни. Я много раз видел, как отсутствие жестких правил у детей ломает их. Им не на что опереться, и они ищут границ и, не находя их, распускаются. Так случилось и с тобой. А сейчас… Ты хочешь спросить у меня, что тебе делать?

Сияющая фигура на фоне лазури едва заметно кивнула.

— Я хотел бы получить любой совет, Мастер.

Чет вздохнул.

— Оскорбивший свою мать изгоняется из племени, так было издавна. Чтобы научился уму-разуму. Считай, что тебя изгнали, и разума у тебя прибавилось. А что касается искупления, Вей Ши, то любое искупление должно быть соразмерно поступку. Больше я ничего не скажу, это твоя работа души. Уже то, что ты понял все и раскаялся — это огромное дело. Дело совести. Тебе осталось дело духа — исправить последствия своей ошибки.

— Спасибо, Мастер, — сказал Вей Ши. — Что ты скажешь по поводу моей отлучки в Рудлог?

— Отпускаю, — сказал Четери. — Тебе это пойдет на пользу. Да и кто я, чтобы заставлять тебя нарушать данное тобой слово, Вей Ши? Но будет у меня для тебя одна задача…

— Какая? — поинтересовался ученик.

— Там, на Юге Рудлога, будет мой второй ученик, — проговорил Чет. — Матвей, рудложец, тот, кто бился с тобой плечом к плечу и взял второй клинок. Я не могу сейчас его тренировать, он же, как ты сам знаешь, не умеет ничего. Найди его, найди время приходить к нему. Он маг, он будет открывать тебе Зеркала. Покажи ему правильный хват, покажи первые упражнения. И покажи так, чтобы мне не пришлось за тобой исправлять, Вей Ши.

От принца потянуло раздражением, бессилием, принятием и порадовавшей Чета задумчивостью.

— Я все сделаю, Мастер, — сказал он. — Спасибо за доверие.

Глава 5

20 мая, Тафия, Люк Дармоншир

Люк взглянул на наручные часы и затянулся сигаретой. Ожидание затягивалось, а туманные очертания цветка-перехода оставались спокойными. Его светлость уже несколько раз выходил покурить из голубого шатра, установленного на остатках мраморного пола бывшей обители, а Ренх-сат все не появлялся.

Связной иномирян Арвехши, носивший письма туда-сюда, выходил из портала примерно в одно и то же время — около трех часов дня, и на это же время была назначена встреча для отсутствия путаницы: как соотносится время Туры и Лортаха, никто не знал, и ориентироваться по часам было бесполезно.

Люк к этому времени изучил все материалы о Лортахе, что предоставили ему разведки мира после допросов пленных и общения с темными, помнившими свою жизнь в Нижнем мире, и примерно понимал устройство: гигантская империя с более чем пятьюдесятью провинциями, во главе каждой из которых стоит кнес, подчиняющийся только императору. Между собой кнесы могли союзничать, могли грызться или воевать — императору не было до этого дела, пока они платили в казну налоги и поставляли ресурсы. Сам император был крупнейшим землевладельцем, владел несколькими провинциями, управляемыми наместниками. Мощной силой были жрецы — в каждом крупном и мелком городе провинции был свой храм, существовало и что-то типа монастырей, которых на Лортахе называли визрошами, где воспитывались новые жрецы и жрицы.

Документ, где четко расписывались договоренности бывших противников, должен был быть подписан сегодня. И Люк испытывал по этому поводу смешанные чувства. С одной стороны — Ренх-сат был врагом, который принес столько горя жителям его страны, что заслуживал только смерти. С другой — во времена работы на Тандаджи Люку случалось сотрудничать с такими человеческими отбросами, что иномирянский генерал на их фоне казался славным парнем.

Ренх-сат, по крайней мере, заинтересован в выполнении договоренностей и, если крепко держать его за глотку, будет полезен. Да и с той стороны портала Туре выгоднее иметь известное зло.

Люк, внезапно для себя оказавшись главным и решающим переговорщиком с Нижним миром, чувствовал себя странненько. Его наделили правом принимать решения, не занимаясь муторным согласованием с остальными правителями, однако каждая страна, потерявшая угнанных в Нижний мир граждан, выделила ему помощников-советников.

Наблюдателей прислал и Йеллоувинь, и Бермонт, и Тидусс, и даже эмираты, и Люк прекрасно понимал, почему: раз Тура и Лортах оказались соединены навечно, это политическая и экономическая реальность, с которой придется считаться. Это новый торговый путь, на котором сидят Пески и практически неограниченный рынок сбыта. И планета, полная природных ресурсов, которые тоже можно добывать там и вывозить на Туру.

Хотя на самой Туре много еще места для добычи — от недавно открывшихся Песков до остывающего континента Туна.

Люк приглашал присоединиться к переговорам и Таммингтона, который, как и обещал, залетел объясниться с Маргаретой, но младой коллега вернулся в армию и сопровождать Люка отказался вежливо, но твердо.

— Мне еще учиться и учиться твоему хладнокровию, Лукас, — сказал он, — я не смогу общаться и не помнить детей, привязанных к раньярам, и тела инляндских женщин, скармливаемых инсектоидам. Не прими за упрек, — спохватился он, — я знаю, что дипломатия предполагает, что ты достигаешь своих целей, оставив за бортом эмоции, брезгливость и гнев. Видимо, нет во мне этой склонности.

Люк, сильно удивленный мнению о собственном хладнокровии, ободряюще хлопнул собрата по плечу.

— Роберт, поверь, для своего возраста ты исключительно сдержан. Я был не таким.

— Я читал кое-какие материалы, — скромно ответил Таммингтон, заставив Люка вспомнить, что не у него одного могла быть служба безопасности. — Ты… куролесил, да, Лукас?

Дармоншир усмехнулся:

— Это слишком благопристойное слово для того бардака, в котором была моя жизнь, Тамми.

Лорд Роберт проницательно взглянул на него сквозь стекла очков:

Но если бы тогда началась война, разве ты бы не собрался, Лукас?

Люк не ответил, но слова Таммингтона заставили его задуматься — может, ему в юности просто не хватило по-настоящему большого дела, в которое можно было бы влить всю энергию?

Риту Люк навестил после отлета лорда Роберта. Та, задумчивая и невеселая, стояла у окна, глядя вслед улетевшему змею.

— Он сказал, что иногда приходится ставить дело на первое место, — проговорила она. — И что он хотел бы поухаживать за мной, если я не против. Но только после того, как врага не останется ни в Инляндии, ни в Блакории. И после того, как он убедится, что люди в его герцогстве ни в чем не нуждаются. Это ведь правильно, Люк?

И она повернула к нему лицо с блестящими глазами.

Люк не успел ответить.

— Любовь очень разная, Маргарета, — тихо сказала от двери незаметно подошедшая мама. Тамми она видела за обедом и, видимо, как и Люк, поняла, что Рите потребуется поддержка. — Бывает, что она спокойная, дружеская, приятельская даже. Часто она куда менее болезненна, чем любовь яркая и страстная.

— Но хочется-то яркой, — пробурчала Рита. — Вон как у Люка с Мариной. Или как Берни влюбился в Лариди. И если я в нем не зажигаю этой искры, значит, мы друг другу не подходим?

Леди Лотта подошла и обняла ее. Мама теперь почти все время проводила в заботах об обеспечении нужд детей, и это действительно шло на пользу ее состоянию — она оживала.

— А ты что скажешь, братец? — едко осведомилась Рита у Люка.

Он протянул руку и потрепал ее темные кудри.

— Между долгом и любовью любовь всегда выигрывает, Рита, если только на кону не стоят человеческие жизни. Если будет срываться сюда, просто чтобы увидеть тебя — это любовь. А если нет — если кто-то способен прожить без тебя, то ты — не его человек. Однозначно.

Рита вздохнула.

— Ладно. Разберемся, — сказала она преувеличенно жизнерадостно. — Мне ведь тоже нужно доучиться. А там посмотрим. Может, — она как-то очень по-Люковски хмыкнула, — я влюблюсь в одного из наших профессоров и думать забуду о Роберте, да?

Неделя, отданная Майлзом на отпуск, прошла, и военные вернулись в Дармонширскую армию. Вернулись с подкреплением — из Маль-Серены прибыло два полка стрелков и два снайперских батальона под командованием Лариди, которая приобрела за отпуск звание подполковника, и теперь почти пять с половиной тысяч прекрасных и суровых серениток вливались в штурмовые отряды инляндцев. Прибыли обратно и берманы под командованием Ольрена Ровента: Демьян Бермонт тоже усилил помощь, ротация состава прошла успешно, погибших заменили, и теперь вместо почти четырех тысяч берманов в Дармоншир должна была прибыть армия в восемь тысяч бойцов. Телепорту замка Вейн, работающему на собственной мини-электростанции, и замковому магу Тиверсу предстояли нелегкие несколько дней, когда берманы сотенными отрядами будут переходить из Ренсинфорса в Вейн. Благо, в Вейне гостили Мартин и Виктория, которые, используя драгоценные кристаллы из Люковой сокровищницы, смогли увеличить проходную мощь телепорта.

Йеллоувиньские военные, которые направлялись в Инляндию десятью полками, в том числе двумя артиллерийскими, ехали в Инляндию по срочно восстанавливаемым автомобильным дорогам и должны были прибыть к концу месяца.

Дармонширский ударный кулак рос и уже начал движение на столицу. И, как и предсказывал Майлз, двигались они практически без препятствий: иномиряне спешно отступали в Блакорию, и делом армии стало зачищать городки от отбившихся инсектоидов, оставлять в каждом районном центре крошечный гарнизон и временную военную комендатуру — пока не наладится гражданская жизнь и не восстановится светская власть, и идти дальше.

Люк знал, что для наведения переправ через реки с рухнувшими или раздавленными мостами использовали, пока не восстановилась леди Виктория, понтонные машины, которые теперь таскал с дальних складов Тамми. Их потребовалось не меньше десятка, и бедняга герцог выматывался за день так, что потом несся охотиться и спать. Раньяров он больше не опасался — если и встречались ему они, то единичные, без всадников, и он легко сбивал их вихрями.

К отступающим лорташцам посылали листолеты, с которых сбрасывались листовки.

« Ваши боги мертвы , — было написано в них на иномирянском, — ближайшие врата в ваш мир закрыты. Сдавайтесь и сможете вернуться в свой мир. Или будете уничтожены. Чтобы сдаться, сложите оружие, поднимите над собой руки, можно зажать в них белую тряпку».

Кто-то из иномирян ждал дармонширских военных и действительно сдавался группами в несколько человек, кто-то продолжал бегство в Блакорию, надеясь неизвестно на что. Стычки случались редкие, в основном с небольшими заблудившимися отрядами.

С инсектоидами, вместе с которыми лорташцы сдавались, тоже нужно было что-то делать, как и с людьми. Люк подумал-подумал и решил использовать метод Нории — отправить пленных под надзором военных на расчистку городов. А еще — на засев полей. Посевная была давно просрочена, но долгое тепло и влажность в Инляндии позволяли надеяться, что удастся собрать хотя бы один урожай. Вот и копали сейчас пленные поля, а тха-охонги поднимали пласты земли, охонги тащили тракторные плуги. Ими управляли иномиряне под надзором хорошо вооруженной охраны — даже если бы кому-то пришло в голову натравить инсектоида на людей, убить бы злоумышленника успели.

Но никто из пленных самоубийственных движений не совершал.

Поля засевались вручную теми семенами, которые находили в единичных неразграбленных хранилищах: картофелем и морковью, свеклой и капустой. Кое-где и пшеницу удалось посеять, и рожь, и подсолнечник. И, конечно же, овес.

Этого бы не хватило, но Таис Инидис, регент Маль-Серены, связалась с Люком и написала, что ее страна готова предоставить им посевные материалы. Однако флот островитянок был разбит, а грузовых листолетов у них, традиционно предпочитавших корабли, было немного.

Тут-то и пригодились большие военные листолеты эмиратского флота — по согласованию с адмиралом Хосием Убараком десяток воздушных судов были выделены под задачу и теперь курсировали между островом и складами Дармоншира, доставляя семенной материал и гуманитарную помощь. Василина Рудлог также сообщила, что к Инлянской границе выдвинулась сотня грузовиков с продуктами, фильтрами для воды и прочими необходимыми товарами. Этого все равно было мало, но Люк надеялся, что помощь поможет пережить голодный период до первых урожаев, а там уже, затянув пояс, осень и зиму Инляндия переживет.

Инсектоиды были огромной проблемой — мало того, что они разбежались во все стороны и нескольких недавно уничтожили у самых фортов, держать их вместе было попросту опасно. Раньяров уничтожали сразу, тха-охонгов было немного и, пока они помогали в посевной, их держали в крытых ангарах. Но они от голода становились неуправляемыми, и, как со страхом говорили иномиряне, могли сожрать и наездника, несмотря на ментальное управление.А чтобы насытиться, им требовалось много корма — но и потом они могли неделю жить без него.

Люк подумал-подумал: возможность засеять несколько полей для выживания людей против вероятности того, что тха-охонг разнесет ангар и вырежет ту же деревню, для которой вспахивал землю. И приказал кормить тха-охонгов их мелкими сородичами. На несколько посевных недель их должно было хватить. А как сожрет всех, кто есть в доступности — сносить башку гранатометом без сожалений.

Тварей ему жалко не было.

Пленные иномиряне говорили, что срок жизни инсектоидов — три-четыре года, после чего они начинали разваливаться и сжирались своими же сородичами. То есть Тура должна была самоочиститься от этой дряни максимум через четыре года. Если кто-то из сбежавших не приживется в глуши, не совьет гнездо (или как там они размножаются) и не оставит потомства.

Люка передернуло, и он пообещал себе организовать патрули, которые будут прочесывать леса, чтобы исключить подобные случае.

— Благо, нежить перестала восставать, — оптимистично бурчал Жак Леймин каждый раз, как передавал Люку информацию. И действительно — с возвращением Корвина Черного ни одного случая нападения нежити не произошло. Это не заставило людей пока начать мертвых хоронить в земле, но оптимизма прибавляло.

Кормили пленных негусто — овсянкой на воде. Овса в Инляндии всегда было достаточно. Но на фоне того, что стране грозил голод, а хранилища и склады были разграблены, это уже являлось актом гуманизма.

Люк, занятый бесконечными делами герцогства и отбитых территорий за ним, проводил своеобразный аудит активов, оставшихся в государстве. Давно вставшие поезда и автобусы и порванные авто- и железные дороги, истощившиеся запасы топлива — часть машин ездила сейчас только на магических накопителях, — разрушенная канализация, электросети и водопроводы, отсутствующие специалисты, которые могли бы все это починить… Он хватался за голову, он курил как не в себя, и каждый раз выдыхал и напоминал себе, что все разгребет, сделает потихоньку, что иномирян не было в Дармоншире и разграбления не было, потому всех, кто сейчас чинит инфраструктуру герцогства, потом пойдут дальше в сторону столицы. А там, может, и обещанные Эмиратами и Йеллоувинем специалисты и рабочие прибудут.

Майлз передавал Люку развединформацию, в том числе и ту, что получал Тамми при облетах страны. И выходило, что иномиряне практически покинули Лаунвайт, а инляндской армии остается роль метлы — выметать тех, кто по какой-то причине задержался. А вот в Блакории вокруг столицы и перед наступающей блакорийско-рудложско-бермонтской армии собиралось под сотню тысяч иномирян, и они могли долго еще представлять проблему.

Люк понимал, что инляндская армия, двигаясь с такой же скоростью и зачищая страну дугой от моря до границы с Рудлогом, дойдет до столицы за две-три недели. И после этого чуть больше месяца потребуется для того, чтобы дойти до границы с Блакорией.

То, что столица была так близко, наполняло Люка и предвкушением, и тревогой, и возбуждением. Будет освобожден Лаунвайт — тут же, не дожидаясь полного освобождения страны, надо будет провести церемонию выбора нового короля. Новой династии Белого престола.

И он одновременно осознавал, что обязан быть там, и понимал, что останется в Вейне. По причинам, которые он часто проговаривал себе. Так часто, что казалось, что он себе врет.

Марина больше не говорила с ним о коронации. Она становилась все расслабленней и все больше погружалась в себя, но иногда Люк ловил ее внимательный, чуть насмешливый и будто все понимающий взгляд, будто она чего-то ждала от него. И он даже понимал, чего.

Но он не хотел от нее такой жертвы.

* * *

Небольшое техническое отступление.

Дорогие читатели, легальная платная выкладка моих книг идет на четырех сайтах: Автор.Тудей, Призрачные миры, Литнет, Литрес. Бесплатно книги я не выкладываю нигде, это моя работа, за которую я получаю деньги и за счет которой живу и воспитываю детей. Пожалуйста, не стесняйтесь поддерживать авторов, которых читаете, и оплачивать подписку на книги на легальных сайтах, это достойно взрослого человека. Благодарю тех читателей, кто поддерживает автора, покупая книги, позволяя мне и дальше заниматься написанием книг.

* * *

На близость к вечеру у них часто не хватало сил, но Люк, каждый раз ложась в кровать с Мариной, словно окунался в ровное, живительное тепло, мгновенно расслаблялся и засыпал. Не все ночи проходили безмятежно. Один раз он проснулся от того, что Марина обернулась соколицей и мягко выпорхнула в окно. И Люк, чтобы не испугать ее, заскользил следом теплым ветром, глядя, как играет она с огнедухами Вейна и фортов. Наутро она не помнила ничего, словно ее человеческий разум спал.

Второй раз она улетела, сонно попарила над лесом час-полтора, а затем, сложив крылья, рухнула вниз. Люк увидел ее, рвущую крупного зайца, и только пожелал, чтобы она не очнулась — если уж что-то в ней захотело крови, то вряд ли человеческая ее часть обрадовалась бы, оказавшись выпачканной в крови и внутренностях попавшей под удар животины.

Это она запомнила.

— Пойду к доктору Кастеру, будем проверять гемоглобин, — проворчала она наутро, едва проснувшись. — А то я сокращу поголовье зайцев вокруг Вейна. И как бы объяснить моей божественной части, что в наше время это решается препаратами железа, а не ночной охотой?

— Главное, что тебе не страшно, — осторожно сказал Люк. Он вообще заметил за собой, что стал куда аккуратнее в словах. — Потому что я за тебя боюсь.

Марина пожала плечами.

— Ты же видишь, я не могу это контролировать, — вздохнула она. — Схожу сегодня к Васе в Иоаннесбург, проведаю ее, Алинку и племяшек, заодно зайду в часовню нашего праотца. Спрошу, как научиться контролю. Вдруг ответит? Мне тоже это не нравится, правда. И, Люк, — она с усилием приподнялась над ним, оперевшись на локоть. Живот над пижамными шортами торчал с неким даже задором. — Хватит ходить вокруг меня на цыпочках. А то ты говоришь таким тоном, будто я душевно больна. А меня это злит.

— Не буду, — пообещал он кротко и она, боднув его лбом, засмеялась.

— Ладно, я буду напоминать себе, что у тебя тоже стресс.

Поход в семейную часовню ничего не дал. Марина вечером уже, уставшая, засыпая, рассказала, что Воин ей не отозвался, зато вышел священник — настоящий, не аватара первопредка, — и сказал, что в ее случае нужно поддаваться зову крови, а контроль придет, когда он нужен будет. Сейчас же он вреден, поэтому пусть все идет как идет. Вреда это не принесет, только пользу.

— Ну, раз отец обещал, что ничего со мной не случится, можно расслабиться, — пробормотала Марина, действительно расслабляясь.

Люк же, подняв глаза к потолку, мысленно и очень почтительно высказал божественному тестю свое недовольство. Непочтительно очень хотелось, но оставлять Марину вдовой, а детей сиротами по глупости не стоило.

«Но, Великий, ты мог бы ей передать, чтобы сидела дома и никуда не летала. И объяснить, как. Я бы сам ей этих зайцев натащил, — Люк выразительно глядел в потолок. — Я понимаю, что ты ее успокоил, но мне-то все равно придется беспокоиться и не спать! С другой стороны, я не в обиде, ради нее можно и побеспокоиться», — тут же слегка льстиво добавил он, рассудив, что зятя-нытика терпеть никто не захочет.

Марина, не ведая о его терзаниях, спокойно спала, прижимаясь к нему спиной и горячими пополневшими ягодицами. Он вздохнул, накрыл одну ладонью и тоже заснул.

Гемоглобин у нее правда оказался низковат, доктор Кастер прописал капельницы — но Марина все равно пару дней бурчала, что у нее кружится голова. А потом произошел третий полет.

Люк как-то легко просыпался, когда она оборачивалась — тепло под боком пропадало. И в этот раз она полетела далеко и быстро, к морю и затем вдоль берега, над поблескивающими в свете голубоватой луны кораблями.

Он понял, куда она летит, в самом конце — когда перед ней, красноватой точкой в темном небе, соткался из воздуха ажурный орех Инлиевой гробницы. Она влетела туда, как к себе домой, и струящиеся над усыпальницей гигантские духи не дернулись ей наперерез.

«Зачем она прилетела сюда?» — спросил он у них, задержавшись у входа.

«Детиссс тянутссс, — ответил один из духов. — Онасс как матьссс летитссс тудасс, где чуетссс, что имссс будет полезнеессс. Как в сссстаринусс, когдассс кровьссс отцассс былассс сильнеессс, тутссс онисс напитываютссся ссстихиейссс».

Он залетел внутрь — и там увидел, как перед ликом спящего вечным сном Инлия Инландера Марина, обратившись самой собой, заснула на боку на хрустальном столе, подложив под щеку руку.

Люк аккуратно опустился рядом, чувствуя, как сладостно пульсирует вокруг энергия драгоценностей и замечая шкурки змей, словно пропитавшиеся серебром. В них хотелось окунуться, искупаться, напитаться этой силой.

Он тихонько поклонился первопредку, на которого сквозь хрустальную кружевную стену лила голубоватые лучи луна, а снизу поднимались мягкие отблески от драгоценностей. Люк забрался на хрустальную глыбу, приподняв голову Марины и положив ее себе на плечо.

Она даже не приоткрыла глаз, только прижалась сильнее.

— Нам бы что-то чтобы помягче было, — прошептал он змейкам-овиентис, с любопытством глядевших на него из куч драгоценностей и сквозь ажурные узоры потолка.

И тогда змейки-малышки переплелись, как нити в ткани, и укрыли их тонким воздушным одеялом, и поднялись под головами серебристыми туманными подушками, и подняли их на воздушной волнующейся прослойке между ними и хрусталем.

Спалось ему превосходно, и видел он во сне себя то младенцем, который душит змей, то подростком, исцеляющим людей, то тем, кто встал во главе страны и основал династию. И было это так, будто кто-то рассказывал ему на ухо историю Инляндии, будто держал на руках и показывал все с огромной высоты, и белыми нитями шла паутина судеб потомков Инлия от его воплощения, заканчиваясь в его сердце — и в сердцах тех белых, кто выжил в нынешней войне.

А утром он проснулся от того, что в его руках зашевелилась Марина. Она изумленно огляделась и строго воззрилась на него.

— Скажи мне, что ты не притащил меня сюда, чтобы предаться разврату, — попросила она смешливо. — Потому что, как я понимаю, наш разврат был весьма уныл.

Змейки, поняв, что они проснулись, стали вылетать из «одеяла», «матраса» и «подушек», как серебристые стрелы.

— Это ты меня притащила, — признался Люк. — Честное слово, — взгляд ее был недоверчивым. — Обернулась соколицей и прилетела сюда. Я же не мог тебя оставить? Вот и пришлось спать без всякого разврата. Духи сказали, это из-за детей тебя сюда притянуло.

Марина кивнула, села и задумчиво погладила живот.

— Голова не кружится, — признала она. И вдруг засмеялась. — Представляешь, — пояснила она Люку, который приподнялся на локте и разглядывал сонную ее, — если они, еще не родившись, ухитряются такое вытворять, то что нас ждет, когда они родятся?

С той ночи она больше соколицей не летала, но Люк все равно просыпался несколько раз за ночь и проверял, на месте ли она. А еще он думал — когда выходил из своего кабинета на балкон, чтобы проветрить мозги, перезагрузиться под сигарету. Думал о том, что дети у него уже однозначно родятся сильные, белые. Хватит ли у него как у герцога Дармоншир знаний и умения, чтобы вырастить их? Или нужно уже ради них вставать под корону — чтобы получить доступ к королевским тайнам?

«Справлюсь, — говорил он себе, чувствуя, как азарт и искушение нашептывают ему на ухо, что нужно хотя бы попробовать. — В конце концов, есть хранительницы Луциуса. Они помогут. Да и вряд ли Тамми, если корона выберет его, откажет мне в поиске информации».

Марина. Марина была счастлива здесь. Она совсем расслабилась, из нее словно вышла вся нервозность, она скинула колючую броню — и иногда, когда она гуляла по парку с Бобби (или с леди Лоттой и детьми, обожающими пса), а Люк наблюдал за ней сверху, с балкона, ему казалось, что она светится — так беззаботна она была.

— Потому что ты дал мне безопасность, — объяснила она как-то, разнежено лежа в его объятьях. — Потому что я знаю, что ты все решишь, Люк.

Кажется, даже ее признание в любви не обласкало его самолюбие так, как эти слова.

Глава 5.1

— Чем бы ты хотела заниматься в будущем? — спросил он ее в другой раз, в одно из мгновений, когда они остались одни — вернулись в покои на закате, распахнули двери балкона, чтобы полюбоваться солнцем, садящимся в море.

— Это если ты не наденешь корону? — хмыкнула она.

— Я не надену, Марина.

Он стоял на балконе, спиной к перилам, а она, красноватая от закатных лучей, сидела на кресле напротив и насмешливо, чуть снисходительно смотрела на него. И ветер тоже смеялся над ним и касался запястий и шеи, напоминая, что за ним долг.

С которым нужно было что-то решать. Потому что пока с него ничего не требовали — но могли потребовать в любой момент.

— И если ты не решишь, что хочешь еще наследников в Дармоншир, — и Марина погладила живот.

Люк поиграл пальцами с ветерками и усмехнулся.

— Мне кажется, что мы выполнили план по наследникам, Маришка. Или ты уже хочешь еще?

Она лениво мотнула головой.

— Может, конечно, во мне проснутся материнские гены, и я захочу плодиться. Но пока я в себе совсем не чувствую тяги к многодетности. Вот Вася всегда знала, что у нее будет минимум трое. И не уверена, что они с Марианом на этом остановятся. А я… боюсь, боги знали, что делали, — и она пощекотала живот со слабой улыбкой. Его завораживало это бессловесное общение с детьми. — Если бы не случайная беременность, мы бы с тобой и через двадцать лет не собрались, да?

— Скорее всего, — подтвердил Люк, тоже улыбаясь. — Итак, дети подрастут и что будешь делать?

Она задумалась.

— Хочу все же пойти учиться на хирурга. Не могу без медицины, Люк.

— Это понимают все, кто знает тебя, детка. — Он не решался курить, чтобы не дразнить ее. Но хотелось.

— Дети, медицина и лошади, — проговорила Марина, мечтательно подняв глаза к потолку. — Это все, чего я хочу.

— А как же я? — напомнил он хрипловато.

Она засмеялась.

— Тебя я хочу по умолчанию, Люк.

Он любил ее и за такие поддразнивания тоже.

— А что будешь делать ты? — вернула она вопрос. В массивном кресле, откинувшая голову на синюю спинку, будто сражающаяся с дремой, она выглядела бесконечно уместно. Частью семьи, частью Вейна, частью самого Люка.

Ветер гладил ее белое платье, словно ластился.

— Если я не надену корону? — усмехнулся он.

Она не стала говорить: «Ты не наденешь». Лишь посмотрела пронзительно голубыми глазами, будто была старше него и что-то такое знала, чего не понимал он сам.

— Восстановлю герцогство. Построю тебе ипподром и конную школу. Храм Инлию тоже построю, задолжал, — объяснил он в ответ на ее вопросительный взгляд. — А себе — гоночную трассу. Школу тут, неподалеку. А может, и в замке открою, места тут хватит и на лазарет, и на школу. Не хочу, чтобы дети уезжали в пансион. Дел хватит на ближайшие годы. А там что-нибудь придумаю. Может, как расчистят море, возьму тебя, оставим детей матушке, и поедем на яхте в кругосветное путешествие.

Ее глаза смеялись. Он все привыкал к Марине такой — беззаботной, веселой, легкой. Хотя и помнил, что в любой момент она может сделать больно. За это он ее тоже любил.

Марина тяжело поднялась и подошла к нему, он приобнял ее за плечи — и они вместе смотрели, как догорает над темнеющей водой багровый краешек солнца. Над горизонтом пятнышком нависала черная луна, которая еще не получила международного названия. Поднимались из моря чернильные силуэты разбитых кораблей, прошивали побережье заросшие трещины, и каменные развалины одной из южных башен Вейна лежали справа, уже подернутые мхом.

Замок затихал.

— Рита спросила меня сегодня, как я хочу назвать детей, — тихо сказала Марина. — Я пока не думала, если честно. Мне кажется, увижу и пойму. Или ты сам хочешь назвать?

Люк покачал головой.

— В нашей семье считается, что имя ребенку дает мать. От меня у них и так будет фамилия.

— Хорошая традиция, — одобрила Марина. Задумчиво поцеловала его в плечо. — А в вашей семье это в какой? Дармоншир или Кембритч?

— Дармоншир, — Люк вдруг задумался о том, что давненько не получал известий от отца и не вспоминал о нем. — Да, мама формально ушла в семью Кембритч, главой которой был отец, но дед особо указал в брачном контракте, что я, как первый ребенок, должен был быть наследником герцогского титула после его смерти, и потому меня называла мама. А вот второй ребенок уже получил бы сдвоенный графский титул Кембритч-Мелисент. Собственно Берни его и получит.

— Сложно, — пробормотала Марина. — А как вообще вышло, что твой отец одновременно и инляндский, и рудложский граф? Я знаю, что это распространено в инляндско-блакорийских аристократических фамилиях, а у вас-то как вышло?

— Как обычно это и выходит, — пожал плечами Люк. — Мой достопочтенный пра-пра-какой-то-там-дед граф Кембритч женился на единственной дочери графа Истоцкого, чтобы поправить сильно пошатнувшиеся дела графства. Там мало ресурсов, — объяснил он, — Кембритч находится ближе к северу Инляндии, одно из самых небольших графств: овцы, трава и камни. Наследников мужского пола у Истоцкого не было, даже четвероюродных, и потому он отдал дочь с условием, что старший сын получит титул граф Кембритч, а второй — граф Истоцкий. Ну а через два поколения Истоцкие опять оказались без прямых наследников, и графство отошло к Кембритчам как к ближайшей родне. Собственно, и мой отец-то графом не должен был стать, у него был старший брат, но он жил отшельником, любил собак, и нелепо погиб, когда ему и пятидесяти не было — провалился под лед на зимней рыбалке. На озере у своего же поместья. Собственно, тогда я и получил титул виконт Кембритч. И много дядиных денег — отца он недолюбливал, а я хорошо общался с его собаками, и он любил рассказывать мне про них.

Словно в ответ на его слова снизу раздалось потявкивание Бобби, которого вывели погулять. Пес уже понимал, что не нужно шуметь после захода солнца, но природа иногда брала свое.

— Опять Мартин и Виктория, — вздохнула Марина чуть виновато, склонившись над перилами и рассмотрев пару, которая в свете фонарей удалялась в сторону парка. — Я плохая собачья мать, да? И плохая подруга. Моя собака и мой друг вынуждены гулять друг с другом.

Люк засмеялся, наблюдая, как барон бросает палку, и Бобби восторженно приносит ее обратно и тут же требует снова кидать.

— Судя по тому, что я вижу, слово «вынуждены» тут не соответствует действительности. Скорее я бы беспокоился о том, чтобы твой друг не сманил твою собаку.

Мартин, словно почувствовав их взгляды, обернулся. Рассмотрел на балконе, поднял руку, как и Виктория, и они помахали им в ответ.

— Я буду скучать, когда они уедут, — вздохнула Марина, когда пара двинулась дальше. — Они будто тут и должны быть, да?

— Предлагаешь попросить их поселиться в Вейне? — спросил Люк. — Я не против, если что, можно отдать им восточную сторону Вейна…

Он знал, что отдых фон Съедентента и леди Виктории подходил к концу — они уже практически восстановились, и волшебница уже навещала командующего Майлза, а барон ходил в расположение блакорийских войск. Но пока что там, что там шло наступление без активных стычек, и у них оставалось время добрать сил. Они тоже много гуляли, читали принесенные из дома барона в Рибенштадте книги, пропадали в своих покоях — и выглядели так, будто у них идет медовый месяц. Марина была счастлива тому, что они здесь, да и Люк привык к острому языку блакорийца, к его чувству юмора и способности говорить на любые темы. Вечерами после ужина они курили на балконе — и говорили. О будущем, о планах, о заботах.

— Можно спросить, — кивнула Марина. — Но мне кажется, что они не согласятся. Им нужно иметь что-то свое. Место, где они будут хозяевами.

Люк кивнул, хотя ему и нравилась идея обзаводиться приятными ему домочадцами.

В дверь гостиной постучали, и вошел Ирвинс.

— Вам письмо от Владыки Нории, ваша светлость, — торжественно объявил он.

— Опять твой иномирянский генерал? — догадалась Марина. — Ладно, пока ты будешь писать ответ, я в душ и спать. Завтра к нам большое поступление с освобожденных территорий, я понадоблюсь на процедурах.

Люк с сожалением оторвался от теплой жены и пошел к Ирвинсу, который на семейную уютную сцену смотрел весьма благосклонно. Увы, Ренх-сат требовал внимания, как и освобождаемые от иномирян земли. И люди на них.

* * *

При продвижении дармонширских отрядов к столице в оккупированные ранее городки возвращались жители. А к армии выходили партизанские отряды, которые не могли наладить связь с ней ранее.

Люди, в основном старики, оставшиеся на оккупированных землях, были истощены — анхель вылечили физические раны и болезни, но как излечить голодание? И здесь очень помогла пошедшая с Маль-Серены (на листолетах, ибо судоходство было сейчас невозможно) продовольственная помощь. В городках разворачивались полевые кухни, воду от рек и озер подвозили в сохранившихся водовозах, очищая ее фильтрами.

В Вейне тоже открылась большая кухня и снова потянулись пациенты — на этот раз те, кто еле держался на своих ногах, и кого нужно было откормить и поддержать капельницами и витаминами. Пришлось расширять госпитальную зону на еще одну сторону второго этажа Вейна. И Марина вновь была при деле, хотя доктор Кастер и запретил ей долгие дежурства, она все равно помогала процедурной сестрой. Люк видел, как органично она чувствует себя в медицине, как для нее это не только тяжелая работа, но и отдушина, и возможность ощущать себя полезной и нужной.

Если она станет королевой — медицина для нее будет закрыта навсегда. Даже из соображений безопасности. Ну какой врач из королевы, в кабинете которой находится с десяток охранников? Какой врач из человека, лечиться к которому будут пробиваться ради аудиенций, а не здоровья?

Королева — тяжелая официальная работа. И пусть Марина и сейчас помимо двух часов по утрам, когда занималась уколами и капельницами, взяла на себя встречи с главами городков и поселений Дармоншира, когда Люка не было на месте, это не доставляло ей удовольствия, а медицина — да. И будучи герцогиней, она сможет ей заниматься. Королевой — нет.

Возможно, стоило обсудить это с самой Мариной, но он трусил. Он боялся, что она скажет — «я поддержу тебя, иди на арену». И тогда у него не будет возможности сделать шаг назад.

В Тафию на переговоры Люк прибыл с утра, и Нории, приняв его во дворце Владыки Четерии, рассказал, что Ренх-сат успел уже прислать письмо и для него. Ангелина, тоже пришедшая из Истаила в Тафию, тепло поздоровалась с Люком, спросила о здоровье Марины и ушла работать, оставив мужчин поговорить.

— Пишет, что не планирует нападать на Пески, рассчитывает, что я тоже не пойду воевать с ним и предлагает в будущем наладить торговлю, — Нории крутил в руках чашу с вином, на которую Люк поглядывал с некоторой тоской. — Говорит, что он со мной не воевал и потому между нами нет крови и мы можем быть полезными друг другу соседями.

— Он мыслит иначе, чем мы, — кивнул Люк, подозвав к себе ветерок от ручейка. Они сидели в тени беседки, но все равно было жарковато, и ветер охладил его. — И в целом его предложения имеют смысл, но я бы выждал, сумеет ли он выполнить то, что подготовил для него я. Вряд ли он станет добросовестным соседом, но если будет хотя бы не вредным… Вот увидишь, рано или поздно на королевском совете тебя будут просить предоставить всем странам беспрепятственный доступ к порталу, — ветерок трепал его короткие волосы и ткань рубашки и брюк. — И предлагать тебе различные преференции и помощь за это.

— Так и раньше бывало, — улыбнулся Нории, — кто владел путями, тот владел деньгами. А мы лежим между Рикой и Манезией, это тоже давало свои преимущества. И будет давать, когда достроим дороги. Почему ты не пьешь вино? — поинтересовался он, перехватив взгляд Люка на чашу.

— Я дал обет нашему отцу, — вздохнул его светлость. — В пещере, в которой меня завалило. Не пить ничего крепче вина. И не больше бутылки вина в год. А пиво я не люблю.

— В твоем обете есть лазейка, брат, — заметил Нории.

— Да знаю, — вздохнул Люк и закурил. — Хоть эта радость мне осталась, — он скосил глаза на сигарету и выдохнул дым. — Знаю, но не хочу увиливать. Придумаю что-нибудь, что не пойдет против буквы и духа обета. Но не сейчас. Когда выбью окончательно врагов из Инляндии и восстановлю страну. Нам грозит голод, хоть я и пытаюсь избежать его. Посевная запоздала, рыбаки не могут пройти в море — прибрежная зона вся в обломках и погибших кораблях.

— Пескам повезло, что с нашими лесами голодным не останется никто, столько здесь кореньев, грибов и съедобных сердцевин местной поросли, — задумчиво сказал Нории. — Драконы в городах после озеленения страны учат людей кормится не только со стад и посевов, но и с лесов. Но нашими грибами твоих людей не накормишь. Однако мы, драконы, усиливаем плодородие окружающих земель, брат. Я попрошу Энтери и других драконов поселиться до осени у вас. Сеять вам придется самим, но расти все будет вчетверо больше.

— Спасибо, брат, — с чувством ответил Люк.– Еще один вопрос. Один из псов тер-сели спас серенитку, снайпера, что воюет в моей армии. Она напоила его своей кровью и теперь он всюду ходит с ней. Ты можешь его отпустить к ней? Они друг к другу привязались.

— Любопытно, — улыбнулся Нории. — Видно, кровь ее сильна, если сумела ослабить мою привязку. Амулет у тебя с собой?

Люк протянул ему серебряный амулет с изображением собачьей головы, и Нории, коснувшись поверхности воды в кувшине, вытащил из него ледяной тонкий нож. Коснулся пальца острием так, что выступила капля крови, и приложил палец к амулету.

— Тот из вас, кто выбрал в свои спутницы воина-серенитку, может быть свободен, — сказал дракон. — Освобождаю его от обета мне.

Амулет полыхнул лазурью и снова вернулся к серебру. И Нории вернул его Люку.

— Тебе еще пригодится, — сказал он. И Люк кивнул, не став спорить.

Они помолчали: Нории пил вино, Люк — пахнущий мятой и апельсинами лимонад.

— Думаешь, твой враг осмелится прийти сюда сегодня? — спросил Нории.

— Уверен в этом, — отозвался Люк, который всю прошлую декаду вел с Ренх-сатом переписку, в которой враг, вынужденно оказавшийся союзником, отчаянно торговался и отстаивал принципиальные для себя моменты. — Он любит и умеет рисковать. И любопытен. А еще, по всей видимости, дела у него не очень, и ему нужны эти договоренности.

'Хорошо, что ты помнишь о своем обещании, Ренх-сат, — написал бывшему врагу Люк в ответ на его первое письмо. — Я обсудил твою просьбу с главами всех государств Туры, и они согласны заключить с тобой временный договор, который будет разорван тут же, если ты предашь нас. Переговоры с тобой буду вести я и решения буду принимать я. И вот какие наши условия:

Первое. Мы дадим тебе ограниченное количество оружия. Но причин доверять тебе у нас нет, поэтому, чтобы быть уверенным, что ты не направишь его вновь против Туры, а также что ты занимаешься возвращением заложников, а не своими делами, мы пошлем в твою твердыню отряд из военных и магов, которые будут следить за этим. За их безопасность отвечаешь ты.

Второе. Ты обеспечиваешь свободный и безопасный проход людей из Туры на Лортах без уведомления тебя о том, что они собираются делать. Так, в ближайшее время к вам должен спуститься отряд из несколько сотен воинов, который пойдет в горы за твердыней Алиппа, чтобы забрать оттуда на Туру людей, живших в поселениях под прикрытием нашего бога. Нам нужно, чтобы ты обеспечил доставку этого отряда на раньярах к горам. Обратно они вместе с людьми, которых заберут, пойдут пешком.

От нас могут приходить и другие люди, в том числе маги и ученые, которые захотят исследовать вашу землю, торговцы, которые не побоятся торговать с вами: прикажи своим людям, которые будут охранять портал, пропускать их.

Третье. Мы готовы вернуть тебе пленных, но часть из них могут пожелать остаться здесь. Нам нужны рабочие руки, которые будут восстанавливать то, что разрушили, поэтому будь готов к тому, что мы вернем не всех.

Четвертое. Через полгода (восемнадцать декад по-вашему) нам потребуются женщины для поселения на новых землях. Мы бы хотели взять женщин из Лортаха, но на Туре нет рабства, поэтому это можно осуществить только на условиях добровольности.

Дополнительные условия можем обсудить тогда, когда договоримся о первых.

Жду твоего решения.

Герцог Лукас Дармоншир'

Ренх-сат, получив первое письмо от Люка, молчал два дня. И Люк уже думал, что связной не появится. Но нет, появился — и в новом письме Ренх-сат писал:

«Ты, колдун, кажется, решить, что взять меня за жвала. Иначе как понимать, что ты требовать от меня посадить в моя твердыня ваши воины, что мочь в любой момент убить меня или заставить делать то, что нужно ты? Ты точно хотеть вернуть ваши люди или ждать, пока они умереть здесь, пока вы выдвигать смешное требования?»

«Я не буду больше напоминать о твоем обещании, — писал Люк в ответ, — однако, напомню, что ты нуждаешься в нас и нашем оружии больше, чем мы в тебе. Нам нужно вернуть своих людей, это так, но, повторюсь, давать тебе оружие без уверенности, что ты не попытаешься напасть на наш мир снова, мы не будем. В свою очередь, ты можешь согласиться на эти условия и получить возможность удержать власть и земли — или ждать нашей армии, которая уже самостоятельно пойдет по Лортаху возвращать наших людей. Заметь, что мы тоже рискуем, отправляя к тебе военных — ты умеешь подчинять людей. Здесь придется взаимно рисковать, иначе мы останемся с тем, что есть. И если ты боишься, что по приказу с Туры наш отряд может убить тебя, то не стоит. Мы и так можем напасть на твердыню и убить тебя прямо сейчас. Поэтому подумай над этим, но недолго. И напиши, сколько оружия тебе нужно».

— Вы уверены, что это достаточно дипломатично? — поинтересовался у него советник от Рудлога: Люк предоставлял советникам копию переписки.

— Я воевал с ним несколько месяцев, — ответил Люк, — и, поверьте, с ним так и надо. Он прекрасно понимает язык силы и использует его сам.

«Но и я мочь послать сейчас в Врата две сотни раньяры с взрывчатка и создать вам угроза, — предсказуемо огрызался в ответе Ренх-сат. — Ты ведь понимать, что выгодно союзничество, колдун, поэтому не пугать меня. Хорошо, я согласиться на отряд из три десятка человеки, если стать уговор, что они не вмешиваться в мое дело и слушать меня в вопрос освобождения ваши рабы. Я в свою очередь обещать позаботиться об их жизнь, а если будет кто убитый, то наказать убийца. Оружие мне нужно для начала сто автоматы и ящик патроны к каждый. Договориться, что ты добавить мне оружия дальше».

Люк курил, перечитывал письмо и отвечал:

«Предлагаю тебе за каждую тысячу заложников еще десять автоматов и сто ящиков с патронами, если заложники вернутся твоими усилиями. Надеюсь, это простимулирует тебя действовать быстрее. И что по остальным вопросам из моего первого письма?»

Ренх-сат снова думал день. И писал:

«Для начала ответить мне на вопрос. В день, когда ваши воины уйти из Лортах, я поставить вокруг врата охрана. И они поймать несколько нейры, что успеть пробраться в Врата в темнота. Они сказать, что наши боги быть побиты. Поэтому я написать тебе. Рассказать мне об это, колдун. Я хотеть знать, как это быть. И я хотеть знать, что сейчас с мои войска в стране, где мы сражаться с ты».

На это Люк уже сам лично отвечать не стал, лишь приложил короткую сопроводительную записку. Он пообщался с советниками и придумал, как ответить на этот вопрос так, чтобы это стало политическим оружием. Дал запрос Леймину, и его умельцы подготовили краткое описание всех битв, которые видели люди и о которых могли рассказать священники, с теми редкими снимками и кадрами из камер, что запечатлели бои богов. Написано было там и о том, что все войска из Инляндии отступают в Блакорию, где и решится их судьба: либо будет самая массовая сдача в плен, либо бойня.

Пусть это останется и в Лорташских летописях — чтобы ни у кого из правителей никогда не возникло желание снова прийти на Туру.

Ренх-сат не показал, какое впечатление на него это произвело. Он ответил на совсем другую тему:

'Ты говорить, что нужно пропустить отряд из несколько сотня человек и отнести их на раньяры к горы, чтобы забрать тысячи и тысячи людей, — писал он. — Но я мочь обещать их безопасность только на граница мои земли. Дальше к горы идет прокнесия кнеса Волаши, и люди Волаши наверняка напасть на ваши люди, когда они будут возвращаться обратно. Для охрана такое количество люди нужно больше тысяча воины с ваше огнестрельное оружие. И все равно могут быть потери.

Женщины я смочь вам отдать. У нас рождаться много женщины и родители часто продавать их в рабство. Можно выкупить тех, кто согласиться уйти в ваш мир, но на это нужно деньги или товар на обменять. У нас здоровый женщина, что мочь родить, стоить от пяти до семи золотые рдаши, десять козы или один тягловой охонг.

Поиск рабы потребовать верные лазутчики, подкуп торговцы и бродячие музыканты'.

И тут Люк понял, что переписка затянулась.

«Я предлагаю встретиться, Ренх-сат, — написал ему герцог в ответ, — иначе мы так будем переписываться еще год. Приноси карты своего мира, придумаем, что делать с кнесом Волаши и как обеспечить безопасность нашим людям. И приноси ваши монеты — нам нужно понять, сколько это в золоте на наш вес».

«Почему бы тебе не прийти ко мне в мир, колдун?» — издевательски отвечал Ренх-сат. — Или ты бояться?'

Глава 5.2

«Чтобы ты захватил меня и требовал за меня выкуп?» — парировал Люк, вполне бы себе наслаждавшийся этой перепиской, если бы речь не шла о сроках начала поиска угнанных людей. — Нет, приходи сюда ты. Напоминаю, что ты нас интересуешь только как тот, кто может помочь вернуть заложников. И если ты будешь сильно долго раздумывать, мы придумаем, как сделать это без тебя и проблем, связанных с тобой. Возможно, найдем в твоем мире правителя посговорчивей'.

«Ты слишком увлекся угрожать мне. Ты не знать, что никто из наши кнесы кроме я не стать бы говорить с ваш мир. Они выставить бы охрана у врата и убить бы каждый, кто появиться тут. Вам выгодно помочь мне. Но я прийти, — ответил Ренх-сат, — завтра в то же время, что приходит Арвехши. Я поговорить с ты. Я хотеть забрать с собой тех норов, что пленить вы. Я привести тех рабы, что суметь найти к это время».

Люк докуривал вторую сигарету, когда туман расступился и показался Ренх-сат. Он шел пешком, и был не один — сопровождал его пожилой уже мужик с волевым лицом и культей вместо правой руки, и молодой человек, по описанию — тот самый связной Арвехши, который держал несколько крупных свитков в руках.

Ренх-сат вышел немного в сторону от шатра — и один из выставленных вокруг портала охранников указал ему, куда идти.

Ренх-сат повернулся, и Люк, затягиваясь, поднял руку. И дальше, стараясь не кривить рот в усмешке, глядел, как идет к нему человек, который с удовольствием бы отрезал ему голову.

На лице его, по крайней мере, было именно такое выражение.

Его голова была чисто выбрита, и на ней четко проступала вытатуированная паутина, одет он был в полотняные темные штаны, высокие сапоги из словно крокодильей кожи, и неожиданно красную рубаху. И меч на поясе — тот, что отдал ему Люк и тот, что чуть не перерезал Люку горло.

— Вот и увидеться, враг, — сказал Ренх-сат, остановившись в пяти шагах от Люка, который аккуратно затушил сигарету в массивную хрустальную пепельницу. Из шатра выходили многочисленные советники, вышел и Нории с Четери. Второй мужик, с культей, увидев Четери и Нории, аж перекосился. И Нории на него посмотрел с узнаванием.

— Здравствуй, враг, — согласился Люк. — Я уж думал, что ты не придешь.

— Я знать, что тогда вы бы прийти ко мне как воины, — оскалился Ренх-сат. — А что же ты собрать сюда столько люди? Ты сам не уметь говорить или думать?

— Это представители разных стран, — сказал Люк с едва уловимой иронией, — которые хотят посмотреть на тебя и понять, можно ли иметь с тобой дело. Пока ты их убеждаешь в обратном. Заместитель министра иностранных дел Рудлога Виктор Самиров, — Люк увидел непонимающий взгляд Ренх-сата и объяснил: — Представитель страны Рудлог. Самой большой страны на Туре. — Представитель страны Йеллоувинь Лей Тхан. Представитель Бермонта Вальял Гремор…

Молодой иномирянин что-то быстро записывал в свитке, поглядывая на советников. Ренх-сат окинул всех мрачным взглядом и кивнул.

— Это, — он указал в сторону молодого иномирянина, — связной Арвехши. Он есть умный и с ним вы быть общаться чаще всего.

Связной с изящным достоинством склонил голову.

— Это Тмир-ван, — Ренх-сат повернулся к мужику с культей, который при движении чуть морщился, и Люк чувствовал от него легкий запах гниения. На лице его виднелись капельки пота — словно у него была температура. — Он командовать мои военные люди.

— Владыка Владык Нории, — продолжил представление Люк. — Правитель Песков, страны, в которой мы находимся сейчас.

Взгляд Ренх-сата прикипел к лицу Нории. К едва заметным ромбовидным шрамам от сети.

— Тмир-ван сказать мне, что это быть ты попасть под сеть, — проговорил он мрачно. — Быть ли ты мстить, зверь-колдун?

— Я вспомню об этом только если ты дашь повод или предашь нас, — безмятежно ответил Нории. — Тогда я спрошу вдвойне. До тех пор я готов забыть свой плен и жить как соседи.

Ренх-сат, выслушав это, помолчал. Затем коснулся двумя пальцами лба и груди, словно принимая и подтверждая.

— Пусть быть так, — сказал он.

— На тебя я тоже не держу обиды, воин, — проговорил Нории, обращаясь к Тмир-вану. — Ты позволил мне выжить.

Неизвестно, что думал иномирянский тиодхар в этот момент — лицо его было нечитаемым. Но он тоже коснулся пальцами лба и груди. И едва заметно усмехнулся — улыбка трещиной прорезала его суровое лицо.

— Ты мне тоже, правитель-колдун, — ответил он словно с небольшим усилием. — Где же твоя жена-колдунья? Я хотеть увидеть это диво близко.

Нории тоже улыбнулся.

— Она не столь миролюбива, как я, воин, и предпочла остаться во дворце, чтобы не давать волю своей ярости.

Тмир-ван кивнул, будто бы ничуть не удивленный этим, а Люк подумал, что скоро по Лортаху пойдут мифы о рвущейся в бой яростной колдунье, с которой справиться может только ее огромный муж. И то едва-едва.

В принципе, это было недалеко от истины. Хотя на самом деле Ангелина сейчас общалась с йеллоувиньскими послами, а на переговоры с иномирянами идти отказалась.

— Эти люди ни во что не ставят женщин, — объяснила она Люку спокойно, — и будут считать нас слабыми, если в составе делегации будет женщина. А у вас задача не принести им цивилизацию, а спасти наших пленных, продавить на некомфортные для них условия. Они могут заартачиться перед женщиной. Нории мне все передаст и в будущем мне, конечно, придется с ними встречаться. Но сейчас лучше обойтись без этого.

Ее хладнокровие и разумность всегда его восхищали.

Люк, дождавшись окончания разговора между Нории и Тмир-ваном, продолжил представление.

— Это Четерии, Владыка Тафии, города, в котором мы находимся сейчас. Именно с ним и Нории вам придется контактировать, если вы захотите наладить торговлю.

Связной Арвехши продолжал быстро писать в свитке.

— Кон-так-ти-ро-вать? — нехотя переспросил Ренх-сат.

— Общаться, — пояснил Люк. И добавил: — Мы говорим на разных языках, поэтому прошу уточнять значение непонятных слов. Лучше уточнить, чем потом окажется, что кто-то какое-то условие договора понял неправильно.

Ренх-сат поморщился, но кивнул.

— Ты обещать отдать мне норы и часть нейры, — сказал он. — Где же они?

— Вот, — указал Люк в сторону от холма, и Ренх-сат, обернувшись, с каменным лицом обозрел тысячи пленных, смирно сидевших на склоне холма. — Это первая партия. А ты обещал привести найденных заложников.

— Да, — ответил Ренх-сат. Махнул рукой Тмир-вану, и тот скрылся на несколько мгновений в портале. А когда вышел — за ним цепочкой также в сопровождении лорташцев шли человек пятнадцать заложников. Опять большей частью женщины и подростки, измученные и грязные. Их тут же приняли монахи Триединого и магистр Нефиди с коллегами, повели в сторону, сразу предлагая воду, подхватывая и сканируя самых слабых.

— Это все, что я успеть найти в окружающие поселения за эти дни, — сказал Ренх-сат, глядя вслед заложникам совершенно равнодушно. И Люк, поморщившись, вспомнил Тамми.

— Слишком много жалость, колдун, — насмешливо проговорил Ренх-сат, заметив это.

— Благодаря ей ты жив, — напомнил Люк, и теперь уже поморщился тиодхар.

Тмир-ван, передав заложников и приказав нейрам вернуться обратно на Лортах, вновь направился к собеседникам, которые так и не вошли в шатер.

— Я не вижу тебя и не могу узнать, — вдруг сказал Владыка Четерии, глядя в сторону Тмир-вана. — Но у тебя знакомый разворот плеч, и я вижу, что у тебя нет руки. Не мой ли клинок лишил тебя ее?

— Твой, воин, — неохотно ответил генерал.

— Ты бился до конца и твои решения были оригинальны, — с одобрением сказал Четери, поднимаясь. — И раз я не убил тебя в бою, подойди ко мне. Иначе ты умрешь в течение трех дней. У тебя гангрена.

Тиодхар, поколебавшись, подошел. И Четери, незряче глядя в сторону его руки, положил на нее ладони и излечил его. Люк видел, как уходит жар и воспаление из культи, как потемневшие виталистические потоки снова становятся сияющими. И думал о том, что возраст приносит мудрость. Что стоило ему самому предложить помощь и тем самым повысить лояльность весомого военачальника?

Он взглянул на Нории.

«Он бы посчитал унизительной помощь от нас, — дракон улыбнулся, — а вот от того, чью мощь он уважает, — нет».

А Тмир-ван, ощупав руку, сорвал повязку и с недоверием посмотрел на заращённую кожей культю.

— Я признавать за собой долг, — сказал он потрясенно. — Что ты хотеть, воин-колдун?

— Туда, к вам, скоро спустится мой ученик, — ответил Четери. — Он такой же красноволосый, как и я, и почти так же хорошо владеет клинками. Мне нужно, чтобы его пропустили туда, куда он пойдет. И обратно.

— Хорошо, — кивнул тиодхар, оглянувшись на Ренх-сата, который тоже едва заметно кивнул.

Под навесом было прохладно — там, помимо столов и лавок, разместились охлаждающие и световые артефакты, напитки и закуски: никто не знал, насколько затянутся переговоры, если они вообще состоятся.

— Я принес тебе часть твоего доспеха, — сообщил Люк и кивнул на хитиновый, покрытый белой эмалью наруч, лежащий на столике у стенки шатра. — Когда из Лортаха вернется последний заложник, получишь его целиком.

Ренх-сат бросил взгляд на столик.

— Оставить его себе, — проговорил он с каменным лицом. — Мне не нужно. Это доспех побежденный Ренх-сат. Я выковать себе новый. Но не бояться, — он вновь усмехнулся-оскалился, — я буду работать с ты и без доспех, колдун. Ты нужен мне, а я — нужен ты.

— И верно, — согласился Люк, — тогда начнем.Ты хотел объяснить, зачем тебе столько оружия, Ренх-сат. Только не надо говорить, что чтобы спасти наших заложников.

Советники рассаживались по лавкам у стен шатра, и у стола остались Люк, Нории и Четери, а также тройка иномирян.

Новоиспеченный кнес подал знак Арвехши, и тот протянул ему длинный и широкий свиток из заплечной сумки.

— Смотри, колдун, — сказал тиодхар, раскатав на столе карту, чьи края были прижаты к столу тяжеленькими словно бамбуковыми палочками. — Это — карта Лортаха.

Люк склонился над картой, склонился и Нории. Четери слушал, чуть склонив голову. Карта была грубовато сделана и расчерчена на куски-провинции.

— У нас не такие хорошие карты, как у вас, — хмуро проговорил Ренх-сат, — но представление об империи она дать. Смотреть сюда, — он ткнул пальцем куда-то ближе к краю, где виднелось обозначение трех гор и стекающих с них рек. — Вот здесь моя твердыня и здесь Врата, — он очертил небольшое пространство вокруг значка твердыни. — Вот эта земля я контролировать. Но провинция Орвиса, в которой я находиться и объявить своя прокнесия, насчитывать три город, семь твердыня тха-норы и более сотня деревни. Я разослать по тха-норы и сонры городов требование подчиниться мне. Но если они отказаться — я идти захватывать их. И, как ты понимать, если я проиграть, на моем месте оказаться кто-то другой. Кто-то, кто не захотеть с вами договариваться.

— Сейчас в империя борьба, — продолжал он, — начинаться бой за кто быть император, создаваться союзы, провинции откалываться, чтобы создать независимый страна. Никто еще не знать, что наши боги погибнуть, но после бой на равнина нейры разлететься во все сторона и многие кнесы уже знать, что здесь остаться последний Врата. Многие захотеть владеть ими. Поэтому мне нужна сила. Поэтому мне нужно оружие и воины.

— Что же, это понятно, — кивнул Люк. — Как я понимаю, захваченные вами наши люди могут находиться в каждой из этой провинций?

Ренх-сат покачал головой.

— Ларта, как ты видеть, огромный, — он обвел рукой изображение огромного материка, — и вряд ли рабы успеть отправить до края империя. Те, кто не погибнуть как жертва, — туринцы закаменели, но Ренх-сат словно не замечал этого, — я думать, больше всего вокруг Лакшия, в прокнесии Лакшия, это прокнесия императора. И много рабы остаться в ближайшие к врата прокнесии. Но проверять нужно быть все. Это значит, что потребоваться множество лазутчики, купцы, наемники, странствующие музыканты. Я нанять их и обеспечить, чтобы они не говорить даже под пытки, что искать, но это время. Много время.

— Нет этого времени, — покачал головой Нории, — чем дольше люди Туры на Лортахе, тем меньше их вернется домой.

Люк был согласен с этим. В голове, мешая друг другу, толкались стратегии и варианты действий.

— А если заставить владельцев наших людей самим привести их к вратам? Сказать, что такова воля богов? — осенило его. — Что эти люди нужны им у портала для жертвы и никто не смеет их скрыть? Раз у вас не знают, чем кончилось дело?

— Жрецы, что остались на Лортах, может знать, — угрюмо ответил Ренх-сат, — но я не знать, что они знать. С наша сторона на равнина не остаться жрец. Как поймать, смогу сказать.

— У вас жрецы связаны с богами? — поинтересовался Четери. — Как у нас? И обладают силой, данной богами?

Ренх-сат помолчал, видимо, соображая, как объяснить.

— Сами жрец не чувствовать боги, — ответить он наконец, — но способный слышать голос бога или тень бога. Он может читать молитва и бог услышать его. А сила от бога у жрец, что он может управлять люди как тха-норы.

— Подкупить жрецов? — проговорил Нории.

— Их десятки тысяча по всей Ларте, — покачал головой Ренх-сат. — И у них есть тайные знаки, которыми они обмениваться для доверия.

— У нас среди пленных есть жрецы, — напомнил Четери.

— И у нас, — кивнул Люк. — У нас по миру в плену несколько десятков жрецов. Если кто-то из них выйдет из врат и передаст своим собратьям эту волю богов, сработает?

— Скорее всего, послать сюда проверить, — ответил Ренх-сат, повертев головой, чтобы указать, куда «сюда».

— Тут мы их примем, — пообещал Четери с нежностью. — Вопрос — как заставить их передать то, что нам нужно.

Люк посмотрел на Ренх-сата.

— А кто сильнее, ты или жрецы? — полюбопытствовал он с намеком.

— Я сильнее, — ответил Ренх-сат. — Я посвятить свою жизнь Нерва и он за каждая победа даровать мне капля черная смола. Я пить ее и мой дар становиться сильнее. Почти как у император Итхир-Кас. — Он взглянул в глаза Люка и герцог мог бы поклясться, что Ренх-сат едва удержался, чтобы не попробовать взломать и подчинить его разум снова. — Но если ты думать, что я мочь внушить несколько десятки жрецов, что они видеть другое и наши боги живы…

— Не сможешь? — поторопил его Люк. «Или не захочешь?» — он не добавил это, но это было очевидно.

— Смочь, — нехотя признал Ренх-сат. — Если стереть память после плен и внушить глас бог. Но мне нужно, чтобы жрецы спать. Чтобы они выпить настой из трава хешосиз. И спать.

— Мы можем напоить их здесь, если ты нам ее передашь, — пожал плечами Люк. И Ренх-сат, подумав, кивнул.

— Тогда сначала мне нужно поймать жрец и понять, что он знать, — сказал Ренх-сат задумчиво. — Если он не знать, что боги погибнуть, то твоя идея, колдун, может сработать. Я тогда тоже написать письма всем кнесы. Сказать, что боги послать меня обратно проследить, что их воля исполнить. Что ваш мир все еще сопротивляться нам и боги поглотить там все люди и им не хватать сила, и нужно вернуть остальные люди. Срочно, на раньяр. Это все равно занять много декад и дать мне время укрепить своя позиция.

— Напиши тогда, что боги все еще бьются, не могут отвлечься, но если кто ослушается, то вернутся сюда и накажут. И что они запрещают туда заходить кому-то еще, кроме жрецов, потому что не хотят, чтобы люди, которые должны заселить новый мир, гибли, — предложил Люк.

— Но потом ведь в мир вернуться наши нейры, которые пленные у вас, — проговорил Ренх-сат. — И обман вскрыться. Меня раздавить, если ударить со все стороны.

— Тебя и так захотят раздавить из-за доступа к вратам, — напомнил Люк. — Какая тебе разница?

Видно было, что у Ренх-сата еще много соображений, которые он озвучивать не хочет. Поэтому он просто угрюмо кивнул.

— Но рабы могут быть там, где их уже не найти, — он постучал по каким-то лесистым местностям, обозначенным на карте, — или глупый и жадный не захотеть отдать их. Все равно понадобиться лазутчики, которые быть проверять, не остаться ли ваши люди в поселениях. И купцы, что быть выкупать их. На это нужно золото.

— Тебе не хватит того, что ты награбил у нас? — едко поинтересовался Люк.

Ренх-сат угрюмо глянул на него.

— Мы вывести много, — признал он, — но в твердыня Орвиса нет золото. Оно в Лакшии во дворец император, оно у жрецы и оно у моя семья, которая скорее убить меня, чем отдать его.

— Все в тебя, — заметил Дармоншир, и Ренх-сат усмехнулся, не отвечая. — Хорошо. Золото на подкуп лазутчиков и выкуп людей мы найдем. Наши люди проследят, чтобы ты использовал его по назначению.

— Свое богатство я буду добыть с помощью свой меч, — огрызнулся бывший враг. — Я не воровать золото, а завоевывать его.

— Огромная разница, — с иронией согласился Люк. — Тогда решили. С угнанными вами людьми будем действовать несколькими методами. Главная опасность, как я понимаю, чтобы жрецов с твоим внушением не раскрыли. Есть ли среди кнесов кто-то сильнее тебя ментально?

Ренх-сат снова блеснул оскалом.

— Только император быть, — сказал он. — Не бояться, колдун. Никто из кнесы не стать проверять, правда говорит жрец или нет. Их бояться. Но чтобы предотвратить беда, я дать каждый жрец в сопровождение семь верных нейров, — он усмехнулся. — Если жрец как-то скинуть внушение и стать болтать, они убить его.

Столкновение миров в этот момент было особо ощутимым. Люку снова захотелось курить — потому что он пока не мог понять, правильно ли делает, форсируя задумку с жрецами. А если что-то пойдет не так и кнесы пронюхают, что Ренх-сат играет против своих и жрецы подчинены ментально? Что, если эти кнесы начнут в лучшем случае шантажировать Туру жизнями людей, а в худшем — перережут их всех? Не лучше ли действовать медленно, выкупая или выкрадывая похищенных по всему Лортаху? Но тогда ведь есть опасность, что многие туринцы просто не дождутся спасения, погибнув от жестокости местных, тяжелой работы или болезней.

Он пошевелил пальцами в кармане с пачкой сигарет и решил, что обсудит потом это и с Нории, и с советниками. В конце концов, время сдать назад еще есть.

— Хорошо, будем считать, что с этим решили, — проговорил он. — А где та прокнесия Волаши, которую нужно будет пересечь нашим людям с гор?

— Вот она, — и Ренх-сат провел пальцами от трех сопок до моря влево. — Кнес Волаши силен и нетерпим. Самый верный способ избежать нападения на ваши люди — завоевать эта прокнесия, но я пока слаб, и моя прокнесия не подчиняться мне, и у меня нет достаточно воины, я не рискнуть.

— А если выкупить право прохода? — поинтересовался Нории.

— Волаши есть богач, — покачал головой Ренх-сат. — А сорок тысяч раб полезнее ему. Да и он может взять золото и затем нарушить слово и захватить ваши люди, если не быть сила, что помешать ему.

— Я когда-то проводил сотню человек по землям жестокого эмира, — проговорил Четери, — под видом паломников, идущих поклониться в храм Триединого. Но это сотня. У нас не было мага или амулета.

— У нас так не ходить, — мотнул головой Ренх-сат. — Я думать представить их как рабы с ваш мир. Три декада им пересекать пешком прокнесию Волаши. Но ваши люди отличаться внешне. Волаши не поверить. Я думать пытаться переносить ваши люди с гор на раньяры ночью, но это быть долго, раньяр переносить восемь человек, и можно попасть под патруль. И у меня нет много раньяр, — проговорил он, — я не мочь отдать все двести на полет. Мне нужна защита твердыня и мои земли. А новые раньяры вылупятся через три -четыре декада.

— На сорок тысяч людей понадобится всего двадцать пять полетов двухсот раньяров, — подсчитал Люк быстро. — Если получится сделать это незаметно, за месяц мы сможем всех перенести. Если при этом мы обеспечим защиту твоих земель.

Ренх-сат нехотя кивнул.

— Но двести раньяр сделать столько шум, что их обязательно заметить, — предупредил он.

Люк кивнул.

— Можно сделать так, чтобы этому Волаши было не до каравана, — вновь подал голос Четери, который оказался кладезем военных хитростей. — Нанять людей поджечь леса вокруг города, где он находится. Или организовать бунт в одном из его городов. Или подкупить разбойников, если они у вас есть, пусть устроят беспорядки и грабежи на границе.

Ренх-сат поглядел на Четери с уважением, а его однорукий спутник — и вовсе как на того, с кем они говорят на одном языке.

— В старые времена много было разного, — туманно пояснил Четери. — Но все эти способы несут беды простым людям.

— То есть, чтобы вывести людей, нам все равно придется посылать к вам целую армию? — задумчиво проговорил Люк. Ренх-сат поморщился.

— Многие погибнуть, — предупредил он. — Ради такой случай окружающие прокнесии объединятся и будут стараться ваша армия победить. Просто из страх. Да и это нарушить слова жрецов о том, что боги поглотить все люди вашего мира.

— А подчинить этого Волаши ментально ты не сможешь, кнес? — спросил Нории внимательно. — Как подчинил твой генерал меня, пока я был в плену.

— Для это к нему надо подобраться, — покачал головой Ренх-сат. — Он тоже силен, он тоже служить Нерва.

— А если его убрать? Тогда ты сможешь взять под себя прокнесию Волаши?

— Я пока еще свою прокнесию Орвиса не взять, — огрызнулся Ренх-сат, — потому что в каждый город и твердыня прокнесии должны быть мои воины, а у меня их мало. Отдадите мне нейры — будет много. И я не мочь подчинять люди в другие города и твердыня, я должен быть рядом.

— А если обойти его прокнесию? — спросил Люк.

— Там сидеть такие же кнесы, колдун. Такие же, кто может взять золото и потом нарушить слово и захватить ваши люди.

— А если переодеть воинов в одежды жрецов, и сказать, что они тоже ведут рабов к вратам, чтобы помочь богам? — вновь предложил Четери. От него повеяло легким азартом, и Нории, словно тоже заметив это, взглянул на него с печалью и надеждой.

Ренх-сат задумался.

— Возможно, сработать, — сказал он, — если Волаши будет отвлечен. Но тогда слух про это разнестись везде. И другие кнесы тоже захотеть отправить к вам уже наши люди как рабы.

— Их мы примем, — пообещал Люк, — у нас как раз будут земли, куда их поселить.

— Идея хороший, — проговорил Ренх-сат медленно, словно обдумывая. — Главное, чтобы не вмешаться сильные жрецы, которые могут увидеть ментальный воздействие. И, — он поколебался и от него отчетливо пахнуло страхом, — чтобы наши боги не воскресли.

Страхом потянуло и от Арвехши с Тмир-ваном. В шатре воцарилась тревожная тишина, и холодок от артефактов заставил поежиться.

— Ваши боги могут воскреснуть? — неприятно удивился Люк.

— Так говорить жрецы, — нехотя ответил Ренх-сат, — так читать я в старый записи. Боги могут воскреснуть, если тень остаться жив.

Люк с Нории переглянулись.

— На моих глазах убито две тени, правда, испарение второй я не видел, но удар должен был сокрушить ее, — сказал вдруг Четери. — Как узнать, осталась ли тень жива?

— Только если жрец позвать ее, и она ответить, — проговорил Ренх-сат. — Она всегда отвечать на молитва.

— Сможешь проверить прямо сегодня, если мы сейчас вернем тебе одного из жрецов? — спросил Нории.

— Да, — ответил Ренх-сат. Лицо его было напряжено — и Люку показалось, что он сам не знает, чего больше хочет: чтобы все боги и их тени были действительно мертвы или чтобы для их возвращения осталась надежда.

А еще Люк подумал, что все разведки и службы безопасности Туры бесконечно обрадуются, получив новость о том, что чужие боги могут воскреснуть. Поэтому сначала ее нужно проверить. И если вдруг эта загадочная тень, чем бы она ни была, выжила, то придется отправлять на Лортах команду сильнейших магов с кучей накопителей, чтобы ее упокоить окончательно. Иначе Тура, соединенная с Лортахом нерушимым проходом, вечно будет под угрозой.

— И еще, колдун, — проговорил Ренх-сат. — Я видеть у вас зерно, из которого вы делаете мука, видеть ваши мельницы и пекарни. Мне нужно кормить своя армия, поэтому дать мне зерно. И я видеть в стране Инляндия животных, которые называться овцы, я знать, что люди стричь их и делают из мех одежда и ткать шерсть. Люди есть их мясо. Дать мне их.

— Раньше вы как-то кормились без нашего зерна, — суховато сказал Люк.

— Быть обозы с прокнесий, — пояснил Ренх-сат, — для лагерь, что стоять на равнина. Но сейчас в твердыня полторы тысяча воин, а вмещать она девять тысяч. Мне, чтобы иметь грозный войско, нужно сорок тысяч воин. Они встать лагерь вокруг твердыня. И умереть с голод, если я не найти, как кормить их. Дань с города недолго прокормить их. Я дам нашим крестьянам землю на равнина, пусть пахать и отдавать мне пятую часть. Я дам торговцам право торговать с вами, но они будут платить налог. Но наши злаки храниться плохо, а ваша пшеница хорошо.

— У меня нет зерна, — сухо сказал Люк. — Ты уничтожил все мое зерно, Ренх-сат. Но я спрошу у своих союзников. Вопрос, что можешь на обмен предложить из товаров ты?

— У меня пока ничего нет, — признал Ренх-сат.

— Кроме награбленного у нас, — кивнул Люк.

Ренх-сат вновь стерпел это. И от него даже не плеснуло яростью, будто он пропускал это мимо ушей.

«Или у него цель, из-за которой можно и не обращать внимание на провокации», — подумал Люк.

Он и провоцировал-то для того, чтобы понимать, способен его враг держать себя в руках или нет. Ренх-сат подтверждал то, что он понял во время боев с ним — нервыу него железные.

— Дать мне зерно в обмен на женщин, — сказал Ренх-сат после паузы. — Я обещать тебе женщин, я дать тебе их.

— Тех, кто пойдет к нам добровольно? Будут ли те, кто захочет в чужой мир, туда, где страшно? — полюбопытствовал Нории.

Иномирянский генерал поглядел на него с недоумением.

— Женщина пойдет туда, куда ей скажут, — сказал он. — И лучше ей попасть туда, где она останется в живых, чем попасть в рабство, где ее мочь убить.

Люк вздохнул.

— Я поговорю с тем, кто заинтересован в женщинах с Лортаха, — пообещал он. — Поговорю и дам тебе ответ, сможет ли он помочь тебе с продовольствием.

Долго шли переговоры. Обсуждали тысячи мелочей, ждали, пока Арвехши перепишет договор на лорташском, подписывали его. Договор был подписан подробный и объемный. Договорились поставить у портала почтовые ящики для советников каждой из стран Туры, если Ренх-сат захочет налаживать связи с ними отдельно. Уже наступили сумерки, село солнце, когда наконец переговорщики вышли из шатра.

Висела над Тафией голубоватая луна и крошечная черная, к которой прикипел Ренх-сат взглядом. И сделал такое движение, будто хотел поклониться. Но отвернулся и взглянул на белые крыши Тафии и зеркало великой Неру, зеркалом отражающей лунный свет.

— Ваш мир чист и красив, колдун, — сказал он, наконец. — Но я рад, что я жить обратно на Лортах. Я сделать свой мир такой же.

Он спустился к нейрам, так и ожидающим его внизу — и позвал их за собой. Туда же привели и одного из захваченных жрецов. А Люк в окружении Нории и Четери, советников и монахов стоял и смотрел, как течет в портал людская река, и пленные окидывали их очень разными взглядами, полными то благоговения, то страха, то ненависти.

На следующий день от Ренх-сата пришло долгожданное письмо.

«Жрец провести ритуал и не услышать никого из Тень, — написал он. — Но жрец сказать, что боги могли год не отвечать, потому что спать. Узнать это невозможно, пока не проснуться. Но пока, даже если Тень жив, наша задумка сработать. Написать мне, когда соберешь все жрецы с Туры, я передать вам настойку и забрать спящие жрецы. А пока вы мочь собирать те воины, кто полететь к горы, чтобы подготовить люди идти к порталу».

Вместе с этим письмом пришла и сопроводительная записка от Нории.

«Четери говорит, что отправит своего ученика к местной богине, — написал он. — Говорит, она должна знать, жива тень или нет. Надо подождать несколько дней, пока он вернется».

Собственно, ничего другого им не оставалось.

Глава 6

21 мая, Тафия, Четери

Четери нашел Юнеди тогда, когда дворец только-только просыпался. Он мог бы приказать ученику явиться к себе в кабинет или разделить утреннюю трапезу, но сейчас Чет использовал любую возможность потренироваться ориентации в пространстве.

И эти тренировки были едва ли не сложнее, чем те, которыми он ранее закалял свои тело и дух. Окружающий мир благодаря им с каждым днем становился все глубже: мозг привыкал улавливать мельчайшие потоки стихий, обучался и творил для Чета новый, объемный мир, яркий и текучий. От него к вечерам начинала болеть непривычная к нагрузкам голова, и не отменило стихийное зрение ни темноты, в которой текли потоки, ни отчаяния после пробуждения: когда Мастер открывал глаза, ему на мгновение казалось, что сейчас он все увидит, что тьма, в которую он погрузился — это сон.

Но истина была в том, что именно во снах он жил теперь в мире, к которому привык. А дни он переживал. Пережидал. И понимая, осознавая, что нужно выбираться из тоски, осознанно пестовал минуты радости — теплые объятья Светы, ощущение солнца на лице, нежное гуленье малыша Марка — то ли сын, то ли равновесник в нем приносил Чету такое успокоение, как никто и ничто другое.

Тьма была вокруг и тьма затапливала изнутри, и Четери не знал, удастся ли ему справиться с этим давлением. И не наступит ли время, когда ему не захочется справляться.

Чет знал, что Мастера и их ученики занимаются в глубине парка, у большого пруда, дабы потом, разгорячившись, поклониться матушке-Воде, упасть в ее объятья как в руки любимой, искупаться, набраться сил. Тренировались они рано утром и поздно вечером, потому что дни были заняты насущными делами. Воины облетали поселения Тафийской ольче — области, центром которой был Город-у-реки, узнавали, не нужна ли жителям помощь и не замечали ли они инсектоидов.

Это было не лишним — единичные стрекозы и охонги все же ухитрились сбежать в леса, и могли бы натворить бед, если бы их не выслеживали и не уничтожали. Иногда жители сами слали гонцов с известием, что в лесах по соседству замечена тварь или найдены растерзанные, перемолотые чудовищными челюстями останки крупных животных.

Заодно драконы восстанавливали русла ручьев, порванные трещинами, открывали источники. Тех жителей, кто потерял жилье, звали в Тафию, где пустых домов было довольно — и нередко случалось, что возвращались воины с многочисленными семьями на спинах.

Но все же большинство жителей деревень-корелей предпочитали оставаться на месте, пасти свои стада и возделывать землю.

Четери остановился меж деревьев, глядя, как слаженно двигаются силуэты бойцов под короткие команды Юнеди: теперь Чет замечал мельчайшие особенности в аурах окружающих его людей и мог отличить одного соплеменника от другого. Он смотрел и понимал то, что понимал и во время почти медитативных занятий с Алиной — сейчас он не способен учить. Он может показать движения, но не способен поправить и направить: не видит движения мышц под кожей, не видит, где жила напряжена, а где слишком расслаблена, не понимает, на своем пределе делает воин движение или нет. Он не сможет больше растить Мастеров.

Если только мозг не перестроится еще сильнее и Чет, будучи не в состоянии замечать одно, будет замечать другое.

Юнеди, судя по почтительному движению головой, увидел его, увидели и другие драконы, но не остановились — все знали, что Четери против остановки занятий. Владыка сделал знак рукой, мол, продолжай, и прислонился к стволу дерева.

Воины занимались, и ему было хорошо смотреть на них. В Юнеди чувствовалась еще скованность после заключения в горе, но как понять, что за мышца спазмирована, какие тут движения нужны для растяжения и разогрева? Только если проминать руками, как он сделал это с Алиной. Но Четери выбросил это из головы, любуясь движениями ученика и сына и других Мастеров — самому Юнеди достаточно будет еще лет двадцать работы над телом и, возможно, он сможет достичь уровня Чета.

Чет любовался, но не напрягалось тело как прежде, когда он видел добрый бой или тренировки, не хотелось присоединиться и душа не загоралась веселым азартом в предвкушении того, как разогреется тело.

Драконы закончили, и уже после этого повернулись к Четери и склонили головы в знак приветствия. А после его ответного знака начали раздеваться — снимать короткие шельвары, в которых занимались, и прыгать с гиканьем и хохотом в воду.

Юнеди, ополоснувшись, вышел из воды, натянул на влажное тело одежду и подошел к Чету.

— Мастер, — склонил он голову.

— Мастер, — ответил, улыбаясь, Четери и тоже склонил голову. — Ученик. Сын.

От Юнеди потянуло удивлением, но сдержанность его взяла вверх, и он только соединил руки за спиной и выпрямился. В воде продолжали резвиться воины-драконы — и правда как дети в гостях в матери. Чет едва заметно улыбнулся и жадно вдохнул запах близкой воды и сочной зелени, смешанный с запахом пота и металла.

— У меня есть для тебя дело, — продолжил Четери. — Случилось так, что я дал слово помочь тем, кому очень нужна помощь. Но не могу его выполнить из-за увечья. Остается просить тебя.

— Долги учителя — долги учеников, — серьезно ответил Юнеди. — Расскажи, что нужно сделать… отец.

И Четери, вновь шагнув к дорожкам парка — сейчас, после стольких прогулок, он чувствовал себя на них гораздо уверенней, — начал свой рассказ. Про свое путешествие по Лортаху, про три сопки, под которыми скрываются поверженные боги, о двух лунах в небе, которые никак не могут вернуться в лоно матери-Хиды, про озеро испытаний, и о том, что дал он слово, и богиня, возможно, ждет сейчас помощи. Потому что Ренх-сат на вчерашней встрече никак не упомянул, что наблюдал какие-то божественные явления, значит, богиня либо мертва, либо не смогла освободиться. И нужно знать, что с ней, а если она жива — узнать, что ей может помочь и как.

Пока они говорили, обошли едва ли не весь огромный парк, заглянули к сияющему лазурью и перламутром во тьме терновнику, который деликатно и уважительно пощекотал руку Чета усиками, и вернулись ко дворцу, который был уже шумен и деловит и пах сладкими лепешками, молоком и мясом.

— Я все сделаю, учитель, — сказал Юнеди так, будто ничего сложного ему не предстояло. А Чет вновь затосковал — и тут же обрубил себя. Хватит.

— Я хотел, чтобы ты пошел один, но сейчас думаю, что разумно тебе взять с собой Или и Киноли, — проговорил Четери. — Там водятся разные твари, есть и те, которые могут заставить и нас вспотеть. Да и пусть мне обещали, что тебя пропустят. Мало ли кто захочет пустить вам стрелу в спину, нужно, чтобы были те, кто прикроет.

Юнеди кивнул. Давно уже он перестал вскидываться «я сам все могу», давно уже поселилась в нем степенность и спокойствие. Иногда Чету казалось, что старший из его учеников-Мастеров уж слишком контролирует себя. Уж слишком старается быть достойным отца. Может, будь Чет с ним ближе в его детстве, сейчас Юнеди был бы посвободнее?

— Мне что-то передать ей от тебя? — спросил Юнеди.

— Да, — кивнул Четери. — Я дам тебе с собой подарок для Хиды. Если она жива, то ей он придется по сердцу, а если нет — пригодится ее людям. И если нет ее, если не дождалась она освобождения, позови людей тимавеш к нам, Юнеди. Проводите их сюда. Раз я из их племени, я обязан о них позаботиться, тем более что, — тут он снова усмехнулся, — их благословения вполне могли помочь мне победить врага.

— Молитва добрых людей делает клинок острее и щит крепче, — с пониманием повторил Юнеди слова Мастера Фери, которые Чет передал своим ученикам.

— Сильнее только материнская молитва, — продолжил Четери и хлопнул сына по плечу.

— Возьми, — он протянул ему свиток. — Я записал вопросы, которые нужно задать, если богиня жива и сможет поговорить с тобой. Самое важное, что нужно узнать — все ли тени чужих богов мертвы и что мы можем сделать, если нет. Затем — почему она не освобождается и не возвращает своих детей, если ее враги ушли из ее мира. Как ей можно помочь? Есть вопрос от моей сестры по оружию, жены моего ученика Макса Алины Рудлог — есть ли возможность вызволить ее мужа, растворенного в божественной стихии. Еще скажи, что бог, которому богиня дала кров, тоже помнит о своем слове и все сделает для его выполнения. И скажи, что верно было предсказание — я больше на Лортах не вернусь. Но готов выполнить данное ей слово руками своих учеников. А еще, — он усмехнулся, — расскажи ей то, что было здесь, как проходил бой. И позволь посмотреть на это через твою память. Ей будет интересно, она любит хорошие истории и хороший бой. И ей будет приятно знать, что ее враги побеждены.

— Мне самому уже интересно, Мастер, — признался Юнеди. В нем чувствовалось то самое нетерпение, которое было так знакомо прошлому Чету — нетерпение перед путешествием и приключениями.

— Сейчас зайдем в кабинет, я покажу тебе, куда идти, — произнес Четери. — Я говорил с военачальником иномирян Тмир-ваном, и он знает, что тебя надо не только пропустить, но и показать, где находится убитая огромная многоножка. Но если он обманул меня и вам придется уходить от преследования, ты будешь знать ориентиры.

Утреннее солнце уже начало накрывать Пески волнами жара, когда Мастера ступили на прохладный мрамор дворца и поднялись по сияющей зеленой стихией земли лестнице на второй этаж, с одной стороны которого находились покои Владыки и всех домочадцев, а с другой — бывший гарем, помещения которого сейчас использовались как рабочие залы и кабинеты.

Когда они дошли, Четери взял лист бумаги и наощупь начал чертить.

— Вот здесь портал, — проговорил он, — но ты помнишь, что неизвестно, в какую сторону ты выйдешь. Ориентиром вам будет служить сгоревший лес за рекой. Встаньте к нему лицом: по правую руку за краем горельника будут земли тимавеш. Дойдете до него, переплывете через реку, подниметесь на высокий берег и пойдете дальше направо, пока не наткнетесь на каменные выходы и столбы. Там увидите дохлую гигантскую многоножку с выколотыми глазами. Ну, даже если ее сожрали крысозубы, это такая мелочь типа крупных крыс, оболочка останется. И от нее дальше иди вправо, углубившись в лес метров на двести-триста. Ты поймешь, что пришел, когда заметишь, что встал в полосу блуждания. И жди. Тебя точно найдут. А там уж, увидев людей, крикни, что ты от меня. Я записал тебе, как звучит приветствие на языке тимавеш.

— Когда нам выходить, учитель? — спросил Юнеди, выслушав Чета. От него веяло собранностью и предвкушением.

Четери бы сам с радостью сходил в новый мир — сколько еще нужно было править в нем, сколько там было чудовищ и людей, не лучше чудовищ, и скольким людям нужна была помощь! Но ему путь туда был закрыт. И Четери ждал и понимал, что должен открыться ему какой-то иной путь. Какой-то иной, которого он пока не видит.

— Закончите здесь дела и идите. Туда с вашей скоростью идти не больше суток, а если Тмир-ван отнесет вас на стрекозах к мелькодере, то и того меньше. Но не показывай иномирянам земли тимавеш.Через трое суток я надеюсь видеть тебя здесь, Юнеди.

Ученик склонил голову и ушел искать Ити и Киноли, которые должны были вернуться с юга области. А Четери запрокинул голову к небу.

— Надеюсь, ты все слышал, Великий, — проговорил он, — дело движется. Скоро мы все будем знать. Скоро и ты сможешь отправить своих людей — как только мои ученики проверят, что враги наши держат свое слово.

Легкий холодок коснулся его лба. Ворон слышал и одобрял.

А еще через полчаса из телепорт-портала шагнул молодой темный с военной выправкой. Его, представившегося бароном Дугласом Макроутом, посланником Корвина Гёттенхольда, привели к Четери.

— Владыка, — сказал барон, поклонившись, — мой повелитель послал меня с письмом, которое просит передать великой Хиде. Герцог Дармоншир, который ведет переговоры с кнесом Ренх-сатом, написал моему повелителю о том, что кнес готов отдать нам женщин за продовольствие, подтвердив слова нашего наблюдателя. На Тидуссе нет излишков продуктов, однако Йеллоувинь обещал поделиться. Но мой повелитель решил, что великой Хиде, если она еще жива и ждет освобождения, будет полезно узнать о потребностях кнеса и его отчаянном положении. Мой повелитель считает, что она сможет извлечь из этого выгоду для себя и народа тимавеш.

— Твой повелитель прав, — ответил Четери. — Я отдам письмо своему ученику. Великой Хиде нужны силы, а кто дает сил больше, чем верные последователи?

Через два часа трое Мастеров шагнули в дымку портала, а Четери, ощутив, как сильно ослабели нити, соединяющие учеников с ним, едва удержался, чтобы не пойти за ними.

Нет, этот путь для него закрыт. У него впереди другой. И он его найдет.

21 мая, Вейн, Дармоншир, Мартин фон Съедентент

Давненько барон фон Съедентент не брался за выполнение защитных артефактов. И потому, что квалификация его была уже слишком велика для этого, и потому, что других задач, более интересных и важных хватало. Да и для создания отличного артефакта хватило бы любого профессионала с двадцатилетним опытом.

Но Бермонту не нужен был отличный, ему нужен был превосходный.

В маленьком пузырьке у барона было несколько капель крови короля-медведя, а в платке лежал золотой волос Полины-Иоанны, которая и не подозревала, что он попал к магу в руки.

Для исполнения заказа Мартину нужны были и драгоценные камни-накопители, на которых можно было вырезать знаки, и специальные инструменты. С камнями вопрос решился — Бермонт предложил выбрать любой камень или драгоценность из королевской сокровищницы, и барон, подумав, попросил найти ему чистейший изумруд — чем крупнее, тем лучше, но, главное, без включений. Изумруды считались идеальными камнями для защитных заклинаний, а уж крупные естественного происхождения накапливали стихийные силы самостоятельно и могли подпитывать вязь заклятия вечно.

Через несколько дней ему прислали телепорт-почтой не просто изумруд — украшение-подвеску. Посередине — чистейший ограненный камень размером с плоский орех, вокруг него — рубины-лепестки высочайшего качества, образующие лепестки изысканного шиповника. Барон, разворачивая пакет, присвистнул и показал украшение Виктории. Встретить чистый, прозрачный изумруд крупнее трех-четырех карат было почти невозможно, а он держал в руках самоцвет карат в двадцать, и он был идеален.

— Твоя защита работала бы и на медной пластине,- заметила волшебница.

— Вики, ты же моя жена, в тебе должна была уже прорасти блакорийская практичность, — потешно изумился Мартин. — Внимай и запоминай: если есть возможность поработать на уникальном материале, а заказчик от его стоимости даже не почешется, надо ее использовать.

Виктория, которая разгульный образ жизни, в отличие от него, не вела, и за время работы в Эмиратах приобрела состояние побольше его собственного, снисходительно взглянула на него поверх книги «Экстремальные каркасные плетения» — монографии Таис Инидис. Ее она взяла в их блакорийском доме, когда они ходили туда за одеждой.

— Что-то мне кажется, ты уже заскучал, — проговорила она.

— С чего ты взяла? — Мартин с невозмутимым лицом принялся рассматривать украшение и править на чертеже набросок рунной защиты. Потом вычертит все точно, высчитает до миллиметра, перенесет на камни и напитает силой. Такая работа займет недели две минимум — потому что знаки вырезались поэтапно и стихийными потоками напитывались тоже, запечатлевая ауру защищаемой и кровь того, от кого требовалась защита.

Сложная работа. Но Мартин не на шутку увлекся ею.

— Ты всегда начинаешь шутить как заведенный, — усмехнулась она. — И потом предлагаешь что-то этакое.

— Ты права, — вздохнул он. — У Марины тут, конечно, славно. Я тут как на отдыхе у сестры, болтаю с ней, обнимаю тебя, уничтожаю запасы алкоголя ее мужа. Мы с тобой заслужили этот отпуск, да? — Он посмотрел на Вику, которая выглядела уже почти как раньше, и только едва заметные морщины на шее, у глаз и рта да седые короткие волосы, уже начавшие отрастать у корней темным, напоминали о том, какими они были недавно.

— Однозначно, — ответила она. — Тут хорошо. Но тебе тяжело прохлаждаться, потому что ты думаешь о том, что еще ничего не закончено?

— Как будто ты не думаешь о том же, — проворчал он. Дочертив эскиз, вскочил. Мартин теперь постоянно использовал возможность двигаться — после старческой немощи, боли в суставах и тремора, ощущение молодого тела вызывало у него почти экстаз. А Вики и вовсе радовала его утренней гимнастикой так, что кровообращение усиливалось как у подростка.

Мартин фотографировал их вдвоем каждый день.

— У других пар есть альбом старения вместе, — объяснил он, — а у нас будет альбом наоборот. Да и в принципе я хочу запомнить себя старым хрычом. Очень мотивирует к дальнейшему развитию резерва, знаешь ли.

Вики не была против. Им вообще оказалось очень комфортно вдвоем и в безделье — они отсыпались, занимались любовью, как только тела позволили это делать (Мартин, признаться, испытал в первый раз огромное облегчение), переписывались с Сашей, у которого на носу был восемьдесят первый день рождения, обсуждали возможности вернуть Макса, иногда приходили на военные позиции — Вики к инляндской армии, Март — к блакорийской, — но там активно справлялись без них. Они гуляли, с большим теплом общались с четой Дармонширов, помогали леди Лотте с детьми и виталистам в лазарете, обсуждали все на свете, обследовали морское побережье и заросшие трещины, ходили купаться на Маль-Серену, чье побережье было защищено огромным духом океана. Даже сходили на могилу к Михею в Верхолесье, до которого иномиряне дойти не успели, и долго бродили по улицам городка, вспоминая, как тут все было в тот раз.

О прошлой трагедии напоминал только скромный черный обелиск у восстановленного храма, на котором было написано «Жертвам прорыва темного стихийного духа» и перечислены фамилии. «Михей и Анна Севастьяновы» — было написано в самом верху, и на обратной стороне — «Дух был побежден благодаря самоотверженной жертве полковника Севастьянова Михея Вальдемаровича, боевого мага, который силой своей сковал его, что позволило выиграть время до прибытия магов для зачистки».

Короткое и лживое резюме той истории. Но единственно правильное.

Пахло тут хорошо — цветами и кошеной у дорожек травой, — низкие домики веселили распахнутыми резными ставнями, солнце сияло радостно, будто и не случалось тут ничего плохого.

— Хотел бы я знать, кем он переродился, — проговорил Мартин тяжело. — Похож ли на себя. Как и кем живет сейчас.

— Он все равно нас не вспомнит, — качнула головой Вики.– Так что пусть будет так. Пусть живет в нашей памяти таким, каким был.

Они еще постояли у мемориала. На него уселась птаха, разглядывая их глазками-бусинками. И запела, засвистела, фьюить-фьюить-фьють, задирая головку и пуша крылышки.

Со всех сторон раздались ответные трели. Праздник жизни на месте смерти.

— А ведь уйдем мы, и не останется людей, которые будут знать, как все было на самом деле, — задумчиво сказала Виктория, глядя и на храм, у которого их чуть не поубивал все Михей, и на вход, у которого рыдал Макс, обхватив голову руками. Внутрь зайти она так и не решилась, а Мартин не стал настаивать, потому что где-то там, на месте алтаря, были камни, пропитанные кровью друга. — Представляешь, сколько таких тайн в истории мира?

— И мы, похоже, гостим в замке одной из них, — хмыкнул Мартин, и Вики кивнула. Они, не сговариваясь, отвернулись и пошли прочь. — Мне вот безумно интересно, как же так получилось, Вик. Думаешь, узнаем?

— Узнаем, — пообещала она как-то уж слишком уверенно. — Вот коронация пройдет и узнаем. А если и нет — ты же не зря дружишь с Мариной и помогаешь Дармонширу в герцогстве? Не узнаем сами, так он тебе расскажет.

— Или нет, — пробормотал Мартин.

— Или нет, — усмехнулась Виктория.

В храм они все-таки вернулись. Поставили свечи в чаши, заполненные зерном, склонили головы и пожелали Михею — хорошего посмертия, а Максу — поскорее вернуться на Туру.

Сейчас Вики, вновь попытавшаяся читать, наблюдала за мужем, который разминался после сидения над чертежами.

— Что? — фыркнул барон, перехватив ее заинтересованный взгляд. — Любуешься прекрасным мной?

— Это тоже, — усмехнулась Виктория. — А еще жду, пока ты выскажешь свое заманчивое предложение.

Барон широко улыбнулся.

— Все-то ты знаешь, родная. Ну хорошо. Давай снова сходим домой? Я пошуршу по своим записям, мне нужны мои инструменты, пару своих наработок найду, освежу кое-что в памяти. Сварю тебе какао, хочешь? Заодно посмотрим, что там в городе делается.

Вики засмеялась.

— Тебя тоже попросили заглянуть в Рибенштадт для получения развединформации?

— Тоже, — не стал отрицать барон. — Но я пока не собирался. Мне сказали, что это терпит. Однако почему бы не совместить полезное и полезное?

В блакорийском доме фон Съедентентов было темно и тихо. И зябко, несмотря на май — толстые стены долго хранили сырость и холод. И пусть дом был накрыт щитом, Мартин не стал растапливать камин — чтобы не привлекать лишнего внимания. Он отобрал свои записи, подготовил чемоданчик с инструментами и окуляры, позволяющие даже обладателям слабого дара видеть токи стихий в нанесенных знаках. И действительно сварил какао, запах которого словно рассеял темноту в доме.

И затем они с Вики, накинув полог невидимости, пошли в город.

В ноздри тут же ударила вонь старых пожарищ и муравьиной кислоты, влажности, помоев и плесени. Старинная брусчатка покрылась мхами — раньше здесь сновали местные жители, ездили автомобили, ходили толпы туристов. Сейчас шмыгали только крысы.

— Ты слышишь? — удивленно прошептала Виктория: Мартин видел, как ее силуэт сделал жест усиления зрения и слуха, и сам повторил его. В уши ударили крики, звуки выстрелов, рев инсектоидов, грохот. Супруги переглянулись и, не сговариваясь, поднялись в воздух на воздушных досках.

И там, с высоты, они увидели кварталы выгоревших без хозяев домов, провалившиеся крыши и зияние на месте старого дворца Гёттенхольдов. Увидели на площадях и в парках богатых домов пустые загоны для инсектоидов и мечущихся в воздухе стрекоз со всадниками.

На их глазах из одного из домов выстрелили из гранатомета, и атаковавшая этот дом стрекоза рухнула на землю. Неподалеку сшибались с треском, ломая жвала и лапы, охонги с всадниками. Стреляли на земле — иномиряне в иномирян, кое-где шли рукопашные схватки, повсюду валялись трупы, в том числе в одеждах жрецов. Видно было, что бои идут не первый день.

— Да что тут за херня происходит? — изумленно выругался Мартин.

— Выясним, — коротко ответила Вики, активируя на себе доспех.

Они облетели весь город и убедились — Рибенштадт разделился на две части, в одной из которых приказы отдавали жрецы, в другой — военные. Столкновения шли в центре, и каждая из сторон пыталась вторую уничтожить с особым остервенением.

Через полчаса Мартин выхватил взглядом раненого иномирянина, по богатству доспеха — кого-то из командиров, ползущего к дому. За ним оставалась полоса крови, ноги были явно прострелены.

Спустившихся невидимых магов он принял за галлюцинацию, видимо. Вики остановила ему кровь, вкачала виты. И вместе с ним ушла в расположение войск Инляндии.

Мартин еще часа полтора наблюдал за боями, а затем, вернувшись в свой дом и захватив подготовленные инструменты и материалы, тоже переправился к Вики. Там он доложил о ситуации и узнал, что принесенный тха-нор, подлеченный супругой, оказался подчиненным тиодхара Виса-асха.

И рассказал он удивительную историю, которая очень порадовала и инляндское командование, и блакорийское, которому радиосвязью были переданы все подробности. Очень обнадеживающие подробности.

* * *

Тиодхар Виса-асх почти физически ощущал, как сжимается на его горле удушающая рука. И не в том, что армия Лортаха была разбита и считанные декады отделяло его армию от уничтожения, было дело.

Почти декада прошла с явления ему чужого бога, который хотел, чтобы Виса-асх и его люди признали его своим богом. Вернулись измотанные лазутчики, ночами гнавшие раньяров на юг Руд-лога и восток Йел-лоу-виня, вернулись не все — часть стрекоз не выдержала гонки. Но главное они разузнали: вместо одних Врат была перепаханная, растрескавшаяся земля, вокруг которой с трудом угадывался стертый с лица земли лагерь и останки дохлых тха-охонгов и раньяров, вместо других — золотой купол, рядом с которым стоял курган из павших инсектоидов.

Виса-асх не был самым умелым из генералов императора, но самым изворотливым, способным приспосабливаться и продуманным — безусловно. Он не жалел ни местных, ни своих воинов, когда нужно было добиться победы, но умел останавливаться и разумно оценивать свое положение. Сложись его жизнь иначе, он стал бы прекрасным интриганом при дворе императора, но все мужчины в его роду служили Войне, и он не стал исключением.

Он послал десяток раньяров в обе стороны не только для того, чтобы быть уверенным, что кто-то да долетит и вернется, но и затем, что рассказ одного нейра не произведет такого впечатления, как рассказ десятка.

Сейчас по армии без его участия расходились слухи, что все врата закрыты, а, значит, возвращения на Лортах можно не ждать. И пусть Виса-асх со слов местного бога знал, что есть еще возможность вернуться на Лортах, он пока молчал. Опасался за свою голову — а потому люди должны были созреть. Они должны были устать от неизвестности и страха и быть готовыми пойти за тем, кто покажет им выход. И кто позволит выжить.

Нет, душила его вовсе не необходимость решить, что делать дальше. Он опасался потому, что в армии оставалось много жрецов — в том числе и Сатхи-ша, старший жрец, наблюдатель из самого храма четырех богов. Наемники боялись жрецов как огня, их влияние было сильно, значительная часть нейров и норов слушалась их из страха, и нужно было действовать осторожно и тонко, чтобы перебить этот страх. И так, чтобы жрецы не захотели убить самого Виса-асха слишком рано.

То, что его захотят убить, было предопределено. Уж слишком Сатхи-ша жаждал власти. А армии требовалась жертва, тот, на кого переложат вину за поражения.

Говорили жрецы о том, что их боги сильны и жестоки, и просто не могли быть побеждены, что им наверняка пришлось отступить обратно на Лортах, чтобы набраться сил, и обязательно откроются новые врата, а задача армии — продержаться до тех пор. И их слушали. Не все, но слушали. Они врали, но давали хоть какую-то надежду.

Тех нейров, кто слышал слова служителей местных богов о том, что боги проиграли и смели сказать об этом, попросту убивали. Но слухи шли — на пользу Виса-асху, — и армия постепенно раскалывалась пополам. На тех, кто верил своим глазам и тех, кто верил жрецам.

Подкрепляло надежду верящих жрецам и то, что враги начали разбрасывать на подступах к лорташским отрядам листовки, где было написано «ближайшие к вам врата закрыты». «Значит, какие-то да остались открыты?» — шептались нейры.

Виса-асх выжидал. Он знал, зачем враги выбрали такие слова — отсутствие определенности изматывало хуже безнадежности. Он ждал, но не бездействовал, и постепенно, одного за другим, оповещал о разговоре с богом этого мира тех тха-норов, которые казались ему наиболее разумными и наименее подверженными истерии. Тех, кто бежал с ним с Севера Рудлога, тех, кто устал и хотел лишь покоя. Тех, кому, как ему, возвращение на Лортах могло стоить и положения, и жизни.

У Виса-асха не было прокнесии с войсками, способными защитить и прокормить его, а твердыня его без воинов, полегших здесь, на Туре, легко станет добычей соседа, если уже не стала. А ему самому на Лортахе, если его пощадят, в лучшем случае придется служить жрецам или Манк-тешу, ежели тот все же добрался до внучки императора Анлин-кас и взял ее в жены, утвердив себя императором.

До него доходили слухи, что жрецы недовольны им — особенно после того, как сам он сходил в храм местных богов и общался с местным священников. Верные люди и норы, которые жрецов опасались больше, чем Виса-асха, но не могли промолчать, предупреждали его, что его будут или заставлять подчиниться Сатхи-ша, который назначит себя правителем этой земли, либо уберут.

Знал бы Сатхи-ша, что Виса-асх еще раз ходил в тот храм за помощью. Ожоги его на голове и плечах, полученные еще при бегстве с Севера Руд-лога, заросли и перестали болеть после явления чудесных лечащих шаров, но часто ему теперь снилось, что он горит, и проклятые ожоги пекли во сне так, что он просыпался с криком. Медовая настойка с туманящими голову травами уже не помогала. Тогда он и решился пойти во второй раз в храм, хотя и страшился, что чужой бог сразу стребует с него ответ.

Но от бессонницы и кошмаров хотелось уже иногда влететь головой в стену или вспороть себе горло.

Служитель шестиугольного храма вышел ему навстречу, когда тиодхар шагнул на песок внутреннего двора. Выслушал просьбу, более похожую на приказ, потому что просить сильные мира Лортах не умели. И не стал торговаться, не стал ставить условия — просто возложил на лоб и плечо Виса-асха руки и зашептал свои молитвы.

В голове словно холодком помазало и отпустило.

— Расскажи мне про своих богов, жрец, — сказал тогда Виса-асх, глядя на статуи местных господ — такие простые, не страшные, не внушительные. — Что требуют они за поклонение? Как наказывают непокорных?

И почти до утра слушал он рассказ, а под утро, вернувшись в дом, который сделал своим, заснул сном без кошмаров.

Бог этого мира предлагал ему служить только себе, и тогда Виса-асх будет проводником его воли, а не тем, кто подчиняется проводникам. И он принял решение.

Через несколько дней, вновь ночью, пока верные ему люди отвлекали внимание соглядаев жрецов, он прошел в храм местных богов. И там, глядя на статую бога с вороном на плече и черепом в рукаве, поклонился ему и сказал на местном языке:

— Я хотеть остаться здесь, господин Корвин. Хотеть быть тебе помощник. Но как мне убедить в этом мои воины?

Статуя поплыла и на землю шагнул рыжебородый мужчина в темных одеждах.

Виса-асх в прошлый раз осторожно спрашивал у жреца, почему вживую бог так не похож на свое изображение. Служитель, видимо, удивившись тому, что какому-то иномирянину являлся их бог, внимательней посмотрел на иноземного командира и проговорил:

— Кто знает помыслы богов, воин? Возможно, ему просто надоел старый облик…

В туманности ответов жрецы двух миров были удивительно похожи. И не поймешь, знают они, и не могут сказать, или просто не знают.

Под руку шагнувшему к генералу богу тут же поднырнула какая-то тварь, похожая то ли на местную пузатую и крылатую змею, то ли на змееголовую птицу, и бог ласково потрепал ее по голове. И от него, и от нее шел смертный холод, но Виса-асх не ощущал того подавляющего ужаса, который испытывал всякий раз при контакте со своими богами.

— Ты быстро принял решение, — одобрительно сказал бог, — значит, ты и вправду умен. Ты же понимаешь, что будет дальше?

Виса-асх понимал. Он достаточно воевал, чтобы видеть наперед.

— Даже если мы стоять до конца, нам не получиться удержать эта земля, — ответил он, старательно подбирая слова. Бог смотрел сияющими зеленым глазами, но Виса-асх опять поймал себя на мысли, что не боится сказать что-то не то и быть убитым. — Армия уже сейчас начинать голодать. Нас воевать большая армия, нас уничтожить. Из десять нейры в живые остаться один, который избежать смерть от оружие или голод, — он говорил и осознавал, что так и будет. Ярость от осознания давно прошла, оставив желание, чтобы все скорее закончилось. — Нас сейчас сотня тысяча, останется десять тысяча. И те, кто остаться в живые и попасть в плен, сначала все равно заставить работать на эта земля. Лазутчики наши говорить, что в страна Инляндия пленные нейры работать от восход до закат. А затем нас либо отправить на Лортах, либо отдать ты. Так зачем люди умирать, если конец один?

— Все так, воин, — ответил бог с оценивающим взглядом. — А тебя лично что заставило встать под мою руку?

Виса-асх склонил голову. Они стояли во тьме внутри храма, освещаемой лишь одним факелов в глуби двора, и из песка то и дело выныривали темные твари, тоже ластящиеся к богу.

— Мы все быть верный император, — сказал он, — иначе он бы убить нас. Мы все быть верный боги, иначе участь наша стал бы страшный. Сейчас нет ни император, ни боги, и я больше не хотеть бояться. Ты не стать мучить меня и дать мне боль, чтобы добиться своя нужда. Не стал рассыпать в прах мои солдаты. Я видеть, что ты быть господин добрый и терпеливый. А я привычный подчиняться и мочь стать твой верный солдат и выполнять твои приказы.

— Хорошо, — вновь кивнул бог. — Я услышал тебя, воин. Ты хочешь меня о чем-то спросить?

— Что ждать нас дальше? — спросил Виса-асх. — Когда мы сдаться на твоя милость?

— После того, как вы сложите оружие, мои союзники переправят вас в страну под названием Тидусс, — речь бога сыпала холодом, но это чудесным образом успокаивало. — Это бедная страна. Там вы поселитесь и будете учиться работать на земле, жить в мире с местными, изучать законы. А страна та скоро станет единой частью с огромным материком, который был до того покрыт вулканами, но на котором к тому времени будут уже леса и животные. Этот материк надо будет осваивать, и вы пойдете вперед — строить поселения и форты, прорубать дороги. Это будет тяжелая работа, вы первыми будете заселять материк. К вам прибудут женщины, будут к вам подселяться и жители Тидусса, и постепенно, шаг за шагом, год за годом там встанут новые города и закипит жизнь. И ваши потомки будут жить в мире. Расскажи об этом своим воинам, они должны быть готовы. И скажи, что я никого не неволю. Те, кто не хочет, может уйти обратно на Лортах.

— Благодарить тебя, — вновь поклонился Виса-асх. — Ты помочь мне убедить мои люди?

— Я дам знамение, — ответил бог. — Чудо, — объяснил он, увидев непонимание на лице Виса-асха. — Но я не буду убивать, если кто-то пойдет против тебя, воин. Убить я могу их и сейчас, заставив истлеть, но ты должен показать, чего стоишь. Смирить их должен будешь ты сам.

— Я сделать, — сказал Виса-асх.

В конце концов, интриги ему всегда давались лучше, чем война.

С того разговора он выжидал и готовил людей, командира за командиром, отряд за отрядом. Нужно было быть уверенным, что те, кто покорны жрецам, не сметут тех, кто пойдет за ним. Нужно было действовать тайно и тихо.

Армия иномирян бурлила, волновалась, наливалась нетерпением и отчаянием, надеждой и страхом. Но никто не знал, куда идти, к чему стремиться. Их зажимали дугой, и войска уже жались к областям около столицы, их накрывал голод и болезни — и это тоже ставило людей на грани срыва.

Инляндские отряды побежденного, бежавшего на Лортах Ренх-сата продолжали прибывать в Рибенштадт. Потрепанные, раненные, обозленные. И напуганные картинами боя своих богов с богами этого мира. Рибенштадт бои богов обошли стороной, огромные фигуры, пересекающие страну, видели лишь те, кто были ближе к границе с Инляндией, а те, кто стояли у двух врат под Лаун-вайтом, наблюдали все вблизи. И шепотом рассказывали тем, кто слушал, о мощи и ярости местных богов.

А слушали их с жадностью и страхом.

Затем в Рибен-штадт прилетели гонцы с другого края континента. С предгорий, с Юга Руд-лога, где остатки армии Тенш-мина отступали от моря к бывшим вратам, а их теснили с трех сторон, прижимая к высоким, холодным горам, безжалостно уничтожая. Слышались в речах связных, прилетевших от армии с юга, те же безнадежность, отчаяние и страх, что накрывали войско Виса-асха на севере.

Южане тоже видели бои богов — а те, кто смогли вырваться из Центра Руд-лога, рассказывали об огненной гигантской птице, что выныривала из исполинских трещин в земле, и о большом звере-мед-ве-де, что был в несколько раз выше гор и бился с богом-Маликом так, что от рева его реки вставали стеной.

От рассказов этих пошел по армии шепоток, что, может, и не стоило приходить сюда. Что это было ошибкой. Что нужно было жить на Лортахе — может и не затонул бы весь?

Шептались тихо, чтобы не слышали жрецы — они зверствовали, и это было тоже на руку Виса-асху.

Около сорока тысяч людей оставалось на Юге Руд-лога. Связные сообщили Виса-асху, что добрался до южных отрядов, чудом перелетев через горы, связной последней разбитой армии Лортаха, армии старого Тмир-вана. Связной и рассказал о том, что в белом городе, полном летучих зверей-драконов, все еще остаются открытыми последние врата на Лортах. Что войска Лортаха, вышедшие из врат в том городе, уничтожены. Рассказал о том, как сражен был бог-Нерва выросшим в гиганта красноволосым воином-колдуном, в свое время прошедшим через армию Тмир-вана на Лортахе как тха-охонг сквозь лес. Сам связной прятался с раньяром в лесах несколько дней, перелетая ночами в сторону гор, а затем уже, зная карту Туры и расположение лорташских войск за Милокардерами, пересек перевал в месте, где сходились границы трех стран, и полетел к своим в надежде, что врата под Мальвой на месте.

Но лорташского лагеря, как и врат, на месте не было, а в паре недель пешего пути и в четырех ночах полета увидел он и остатки южной армии, что должна была взять весь Юг Рудлога и столицу. И уже там рассказал об оставшихся открытыми вратах.

После нехитрых подсчетов стало ясно, что из Блакории пешему идти до открытых врат несколько месяцев, а лететь — около двух недель.

Рассказали гонцы от армии с юга, что их тха-норы решили пробиваться к перевалу, через который перелетал связной, и дальше идти в страну под названием Пески, чтобы пройти ко вратам и уйти на Лортах. Но пока даже на два дня пути к цели не приблизились, потому что бьют их жестко, и каждый день заканчивается смертью тысяч нейров. Рассказали и о том, что правительница-колдунья Рудлога тоже предлагает им сдаться и обещают жизнь, но в это не верят, а жрецы утверждают, что боги этого мира тоже требуют жертв, и всех, кто сдастся, принесут в жертву. И говорят, что никогда правители этой земли не простят тех, кто захватывали их города.

Связные улетели с информацией о том, что творится в Бла-ко-рии и Ин-лян-дии, а армия от отступающих на востоке Блакории отрядов до засевших в столице, начала волноваться еще сильнее.

Жрецы во главе Сатхи-ша подхватили то, что говорили жрецы на Юге Рудлога. Подхватили и вывернули в свою сторону.

— Сдаваться нельзя, — твердили они. — Раз теперь мы знаем, что одни врата остались открыты и наши божественные господа их не закрывают с той стороны, значит, они копят силы для скорого выхода. И выйдут, — говорили жрецы. — Нам нужно дождаться их.

А Виса-асх думал о том, на что надеются они. Рано или поздно люди поймут, что убитые боги не выйдут. К тому моменту часть войска падет от голода, часть — будет уничтожена войсками врага. Смысл сейчас сохранять власть, если завтра некем будет властвовать?

Или они на самом деле верят, что говорят правду, обманывая и себя, и других?

С прибытием разбитых отрядов из Инляндии уже более ста тысяч нейров было сейчас под командованием Виса-асха, несколько тысяч раньяров и охонгов, почти две тысячи тха-охонгов. Армия растянулась на полстраны и сейчас собиралась в кулак, готовясь ударить по наступающим врагам. Но противники планомерно уничтожали их, и если раньше боевая сила лорташцев восполнялась через врата, то сейчас она таяла — и все больше случалось прорывов в сторону столицы, все больше поселений отбивал противник, все больше наемников погибало, стараясь задержать неумолимое наступление. Жрецы взвинчивали истерическую уверенность в победе до небес, но реалии пробивались в головы и самых упорных.

И вот после возвращения связных от закрытых врат и прилета гонцов с юга наступил день, когда напряжение достигло предела. Армия была уже в двух неделях отступления от столицы, и новости приходили самые тяжелые. Виса-асх вылетал туда на раньяре, чтобы подбодрить тха-норов и нейров, пару раз попадал в гущу сражения и чуть не потерял голову, едва увернувшись от заклинания кого-то из вражеских магов.

Времени стоить линии обороны не было — а те, что успели построить, враг перемахивал по несколько за день. Шли слухи, что при захвате деревень, в которых оставались отряды Лортаха, нейров казнили прямо там — за то, что использовали местных, как рабов. Слухи шли ужасающие, и жрецы только раздували их.

Армия сыпалась, армия голодала и болела от усталости и истощения, и в столицу неслись связные с просьбой помочь. Сатхи-ша через представителя своего, тоже, очевидно, опасаясь прийти к Виса-асху лично, потребовал собрать советом всех тха-норов, чтобы решить, что делать дальше.

Так много пришло на совет тха-норов и норов, прилетев с окраин, что пришлось занять центральную площадь города рядом с закрытым прозрачным куполом королевским дворцом. Все расселись по кругу в несколько колец, и первым стал говорить Сатхи-ша, который, в отличие от многих бойцов, истощенным не выглядел — щеки его лоснились, бритая голова сверкала на солнце, да и сам он, невысокий, возрастом не старше самого Виса-асха, не более пятидесяти лет, был грузноват и двигался степенно, важно.

И начал он с обвинений.

— Не хотел я говорить этого, но скажу, — звучал его вкрадчивый голос над площадью. И говорил он ожидаемое. — Ты плохой тиодхар, Виса-асх. Ты приносишь неудачи. Ты проиграл свою войну и пришел сюда, и сейчас проигрываешь войну Манк-теша.

Виса-асх молчал и слушал его. Крикливому ящеру нужно было дать выговориться.

— Сколько у тебя было войск, сколько охонгов и раньяров! — воскликнул Сатхи-ша. — Любой бы победил с такой мощью. Но что сейчас происходит? Нас давят к морю! Еще несколько декад, и мы вынуждены будем прижаться к воде, в которую нас и скинут, и не дождемся мы возвращения наших господ. Как дождались бы с более умелым тиодхаром! Зря император Итхир-Кас, пусть его имя будет звучать в веках, поставил тебя командовать храбрыми нейрами и искусными норами!

Виса-асх выдохнул, снова ощущая удушающую руку на горле. Над городом заморосил мелкий холодный дождь, и он вдруг понял, как ему надоел местный холод и сырость.

— Признаю справедливость твоих речей, Сатхи-ша, — сказал он, и жрец, не ожидавший покорности, изумленно поджал губы. — Наша армия не смогла того, чего не смогла ни одна армия великого императора, и сами боги не смогли.

По кругу покатился шум — где-то одобрительный, где-то возмущенный.

— Да как ты смеешь! — крикнул жрец. — Как смеешь ты хаять наших богов! Они вернутся и накажут тебя!

— А если они не вернутся? — очень громко ответил Виса-асх. И сейчас замолчали все. — Знайте же, — продолжал он, — что ко мне являлся бог этого мира. И сказал он, что наши боги побеждены. И что висят они над нами черной луной. Все мы помним, что ее раньше не было!

Вокруг снова зашумели и взоры обратились туда, где тьмой виднелась луна.

— Это ложь! — крикнул Сатхи-ша, и жрецы гулом поддержали его. — Враг сказал это, чтобы мы сложили оружие! А ты пустил в уши ложь чужого бога! Ты, кто клялся поклоняться нашим господам!

— Может уста твои говорят правду, — так же послушно согласился Виса-асх. — Никто из нас не может ничего против бога, жрец, своего или чужого. Но что ты предлагаешь, Сатхи-ша? До открытых врат нам не дойти. Они очень далеко, мы рассеемся по пути, нас перережут по отряду. Оставаться здесь мы тоже не можем, как бы ни были сильны и отважны наши бойцы — наши армии во всех странах разбиты или добиваются, и нас тоже добьют.

— Ты предлагаешь сдаться? — презрительно выплюнул жрец. — Стать рабами местных правителей и выносить навоз за их этими… ко-ро-вами?

— Нам обещают жизнь, — напомнил Виса-асх. — И возвращение на Лортах. А может нам даже позволят остаться здесь, что скажешь, жрец? Если они выполнят свои обещания?

— Если и выполнят, то это будет жизнь рабов, — зычно повторил жрец. — Презренных и жалких. Вы хотите быть рабами? — обратился он к окружающим, и вокруг вновь раздался гул несогласия и ярости.

— Так что же предлагаешь ты? — спросил Виса-асх льстиво. — Осени нас своей мудростью, Сатхи-ша, и пусть твоими устами говорят боги, ежели они живы!

— Нужно схватить всех тех жителей, кто живет еще здесь, — ответил жрец. Он не поверил ни льстивому тону, ни покорности, это было очевидно. — Местные правители мягкосердечны и трусливы. Нужно послать в наступающую армию гонцов с головами десяти из местных. И потребовать отдать нам эту землю и этот город, и все города и поля, и леса вокруг, иначе мы каждый день будем убивать по тысяче местных. Признать это государство нашим. Они дрогнут. А не согласятся — начнем убивать их жрецов.

— Наши боги запрещали трогать их храмы и их жрецов, — возразил кто-то из второго круга. — Да и жрецы у их богов сильные, никто их пальцем тронуть не может.

Люди согласно зашумели.

И было с чего — за многие декады боев здесь и жизни в захваченном городе нейры и норы уже знали, что вражеские жрецы помогают всем, и чужим и своим. И многих они лечили, и нежить упокаивали. А заодно прятали на территории своих храмов и монастырей сотни и тысячи людей по всей Блакории.

— Наших богов тут нет, да и они одобрили бы любое действие только чтобы мы дождались их, — крикнул Сатхи-ша, потрясая посохом, и Виса-асх подумал, не сошел ли он с ума. — Не сможем трогать жрецов — сожжем их монастыри. Многое ли они смогут против огня?

— А если нас накажут местные боги? — спросил еще кто-то.

— Местные боги давно бы вмешались, если бы могли, — жрец продолжал кричать фанатично, яростно. — Да и остались ли они тут? Может, наши боги их убили и ушли накопить силы? Может, Виса-асх, ты врешь о явлении бога? Я говорю вам — за головы своих людей они отдадут нам эти земли!

Жрец был прав. Местные правители действительно были мягки и могли пойти на переговоры ради жизней простых людей. А в стране оставалось еще достаточно жителей. И значительная часть норов кивала, слушая эти речи. А другие тревожно переговаривались, находясь в тех же сомнениях, что и Виса-асх.

И он решился.

— Тогда нас точно вырежут, как ящеров, — громко вмешался Виса-асх. И встал, чувствуя, как холодный пот страха льется по его спине. — Послушайте меня, благородные тха-норы и норы, послушайте, жрецы и простые нейры. Я говорю вам, что жрецы лгут — наши боги точно мертвы.

— Ложь! — взвизгнул Сатхи-ша, и завопили жрецы на все лады «Ложь, ложь!!!».

— Это правда! — заорал Виса-асх, стараясь перекричать жрецов и думая, с какой стороны прилетит стрела или нож. — Но у нас есть спасение! Сильный бог, который пришел ко мне, сказал, что мы можем воззвать к нему. Поклониться ему, и он поможет нам! Даст выбор — вернуться обратно на Лортах в услужение к нынешнему императору, или стать людьми этого бога на свободной земле. Он оставит нас в живых и даст нам ту землю, за которой мы сюда шли. Не богатства, не рабов — только землю, на которой придется тяжело работать. Но разве не за этим мы сюда шли?

— Предатель! Продался чужим богам! — взвизгнул Сатхи-ша.

— Работать, как крестьяне? — сплюнул кто-то из тха-норов.

— Но мы будем жить, — говорили другие.

— Почему же бог не заставил нас, если он бог? — спрашивали третьи.

— Какой же он бог, если согласен, чтобы мы вернулись на Лортах? — твердили четвертые. — Слабый бог? Не обманывает ли он?

Шум раздавался ужасный, шум расходился кругами по площади, а потом и по городу. Норы и нейры обсуждали, спорили, ругались.

— Предатель! — кричал жрец, и жрецы, достав ритуальные кинжалы, несколькими десятками черных птиц вставали за его спиной. Вставали рядом и тха-норы, и простые нейры. — Ты, еще не зная, живы наши боги или нет, уже продал свою верность другому богу!

— Они мертвы! — крикнул громко Виса-асх. — Наши боги — мертвы! И я говорю вам — хотите остаться в живых — поклонитесь богам этого мира. Не трогайте местных людей, если хотите, чтобы вам позволили вернуться на Лортах или жить здесь. Наши армии разбиты, нас давят со всех сторон. Не пройдет и четырех декад, как и инляндская армия будет здесь!

Свистнул нож, ударился о доспех Виса-асха. Засвистели стрелы — и он, падая на землю, чтобы увернуться, ощутил, как одна входит ему в шею под визг жрецов: «Предатель! Смерть этому ящеру!!»

Он захрипел и, корчась, рухнул на брусчатку.

На площади замерли — страх перед жрецами и вид пролитой крови остановил тех, кто поверил Виса-асху. Заставил отступить, затаиться.

— Он предатель! — орал Сатхи-ша. — Он заслужил смерть тем, что смущал своей ложью воинов, проливших кровь, чтобы стать хозяевами на этой земле. Кто еще думает, как он? А? Кто из вас хочет лечь рядом с ним?!!

И тут дневной свет померк, и на город опустилась ночь, темнота такая плотная, что заглушила звуки и сдавила грудь. В этой темноте над городом стала видна гигантская фигура бога с черными крыльями и в темных одеждах, а на лицо его было так невыносимо смотреть, что оно казалось темной маской.

Кто-то тоненько завизжал, заорали норы и нейры, запахло страхом, кто-то обмочился.

— Вы принесли сюда смерть, — прогрохотал бог, — и повинны смерти! Но я дам вам три дня выбрать! Кто будет служить мне, будет спасен. Кто встанет против меня — будет проклят!

Он протянул руку вперед, и полилось с его ладони вниз ядовитое сияние. Оно окутало содрогающегося в агонии Виса-асха, и растворило стрелу, и залечило рану.

Виса-асх поднялся. А бог взмахнул крыльями, обернувшись гигантской птицей, и улетел ввысь, забрав тьму с собой.

— Убить! Убить! — визжал жрец. Теперь он точно сошел с ума — изо рта его шла пена. — Что это за бог, что не стер нас в труху⁈ Бог-слабосилок? Ха! Ха!

К Виса-асху ринулись нейры, так привыкшие слушаться жрецов, что и явление бога не могло их переубедить — но против них встали те, кто был на его стороне и кто впечатлился знамением. Завязался бой. Верные ему норы, согласные на службу местному богу, выводили на улицы своих людей, жрецы — своих. Сатхи-ша, как оказалось, тоже готовился, и у него сил оказалось не меньше, чем у Виса-асха.

Столкновения в городе продолжались несколько дней, после чего ополовиненные сторонники жрецов были вынуждены отступить на север, прижимаясь к горам так же, как на юге прижимались остатки армии Тенш-мина. Армия, не понимающая, что происходит, бросала позиции и бежала к столице.

Отряды, что пытались спастись от инляндской армии в Блакории, метались. Кто-то прятался в лесах, кто-то вставал под руку Виса-асха, кто-то присоединялся к жрецам, которые были теми, кому люди привыкли верить.

Ежедневно заглядывавшие в столицу Мартин и Виктория через три дня после обнаружения раскола в рядах иномирян, доложили, что столица успокоилась, и от еще захваченных иномирян узнали, что воевать они больше не собираются, а вот к горам уходит армия жрецов, которая будет стоять до последнего.

Трупы скармливали охонгам: иномиряне продолжали опасаться нежити, и за сутки о прошедшей бойне стали напоминать только размываемые дождичком пятна крови.

Виса-асх, у которого под рукой оставалось около пятидесяти тысяч человек, пошел в храм местных богов. И там вместе с другими тха-норами поклонился статуе мужчины с птицей на плече и черепом в руке.

— Мои люди готовы исполнять твоя воля, господин Корвин, — сказал он. — Но многие хотеть вернуться на Лортах. Мы же хотеть служить тебе и твоя мощь. Исполнить ли ты теперь свое обещание?

Глава 7

24 мая, Тидусс, Черный Жрец

— Исполню, — ответил Жрец, глядя в пространство.Сидел он в кабинете своем и одновременно отвечал в Блакории тому, кто присягнул ему на верность, и видел его и других иномирян, на руках которых была кровь его народа — но которых он выбрал стать частью своего народа. Он раскинул руки и статуя его раскинула руки: — Сим утверждаю, что беру вас в воины свои, и если будете верными мне, и я буду вам добрым отцом.

Над городом опять на несколько мгновений воцарилась тьма, и воины попадали на колени, ощутив, как вокруг сердец на миг сжалась ледяная нить.

— А сейчас пошли послов к командирам армии, что идет на вас, — буднично продолжил Ворон, — их примут и выслушают. Я предупрежу правителей, что вы под моей защитой.Скажи, что готовы вы сложить оружие и готовы быть переправлены в Тидусс или к вратам. Сколько вас остается со мной?

— Меньше половина, господин, — чуть опустив голову, ответил Виса-асх, и сжался, будто ждал недовольства.

— Больше, чем я ожидал, — усмехнулся Ворон, — человек всегда выбирает привычное. Что же, пусть люди будут готовы, Виса-асх. Вас повезут через несколько стран, и жители, которым вы принесли столько горя, будут смотреть на вас с ненавистью, которую вы заслужили. Но вам с ними жить, и вы это переживете. Вас будут кормить и лечить, но если кто из вас проявит вероломство или совершит преступления, его убьют на месте.

— Мочь ли мы взять с собой охонги? — спросил тиодхар, спокойно принявший угрозу. — В освоить новая земля они незаменим: с их помощь мы на Лортах прокладывать дороги и копать каналы, строить дома и твердыня… Да и не дойти много люди, если страна твоя и страна, где есть Врата, есть так далеко…

— Они принесут много бед, прожорливы и опасны для людей, — качнул головой бог.

«Соглашайся, брат, — морем прошумела в его ушах любимая богиня . — Я знаю, как сделаны они, и знаю, как сделать их потомков безопасными. Они тебе пригодятся. Дойдут, собери их в одном месте, а там покажу тебе, что делать».

— Но пока идите с ними, — улыбнулся Жрец, и воины недоуменно заморгали — видимо, слишком нежной была эта улыбка. Он вновь придал лицу суровости. — Ваша задача, чтобы не задрали они никого, иначе уничтожу их в тот же миг.

— Мы быть следить, господин, — вновь поклонился Виса-асх, и Ворон довольно прищурился. Жестокий, да, но покорный. Идеальный исполнитель. — Разрешить ли ты обращаться к ты с вопросы и молиться ты?

— Без кровавых жертв, — предупредил Корвин, только что приросший парой десятков тысяч последователей. — К тебе прийдет служитель, Виса-асх. Он пойдет с вами. И научит вас, как правильно служить мне.

— Благодарить, — отозвался Виса-асх.

Жрец вытянул руки.

— А это тебе клинок, чтобы все видели, что ты отмечен мной, — сказал он. — Носи с честью, Виса-асх. В нем дух смерти — он убьет тебя, если ты предашь меня или кого-то из моих наследников, но возвысит тебя, если ты будешь верен моему дому.

Тиодхар с благоговением и страхом принял закаленный обсидиановый клинок в черных ножнах и тут же повесил его на пояс рядом со своим.Теперь он смотрел с предвкушением.

Что же, угрозы и дисциплина с привыкшими воевать всегда работали лучше, чем отеческое тепло.

Пришлось после этого Жрецу писать в Рудлог дочери Воина, и сыну Михаила, и сыну Инлия Дармонширу — о том, что надо принять сдачу половины блакорийской иномирянской армии, и разделить их на тех, кто хочет обратно на Лортах, и на тех, кто пойдет к нему в Тидусс. И о том, что все еще осталось в Блакории около полусотни тысяч бойцов, что решили уйти к горам и там окопаться. И сыну Инлия и Серены Нории написал о том, что вскоре придется кормить ему еще двадцать пять тысяч пленных. И Четери он написал — хотя хотелось явиться ему лично, чтобы рассказать о том, что случилось за эти дни и Мастера послушать, и снова выпить доброй амброзии. Но сбивать брата по оружию с пути смирения не нужно было.

Ему ответили все — и подтвердили готовность помочь. Все понимали, что кормить и транспортировать пленных — меньшее зло, чем война. Чем меньше останется готовых к сопротивлению иномирян, тем меньше погибнет туринских солдат.

Теперь Тидусс ждал лорташцев, которые станут частью государственной армии, и личные армии радж наконец-то перестанут быть больше общей армии страны. Одно дело Вороном было почти решено, решались и другие.

Туна быстро остывала после боя богов, охлажденная миллионами тонн морской воды, что прокатывались по ее поверхности и тремя днями снегопада после, дождями и ветрами, что гуляли теперь над ней как над любым материком. Но вулканизм на ней шел два тысячелетия, и застывшая сверху, покрытая слоями слежавшегося плодородного вулканического пепла порода оставалась жидкой и раскаленной в образовавшихся тоннелях и подземных лавовых озерах, таких огромных, что остывать она могла сотни лет. Начнут рыть люди котлованы под дома — и провалятся в пекло. Нельзя было этого допустить.

— Братья и сестра моя, мне нужна помощь, — проговорил он негромко и ощутил внимание всех родственных стихий. — Нужно ускорить созревание материка. Не будет это вмешательством в человеческую жизнь, потому что на Туне еще нет людей, но если отец наш решит иначе, всю тяжесть искупления беру на себя.

Эти слова прозвучали обещанием и договором. «Мы поможем», — раздалось со всех сторон.

И Черный в эту ночь разлился над материком своей сутью, противоположной теплу красного брата, и затушил поверхностный жар. А тот, что глубже, впитал в себя Воин-огонь, оставив только очаги естественного вулканизма, которые были на каждом континенте. Ушел подземный огонь — и волей Серены пробились из глубин земли источники, теплые и холодные, которые стали складываться в реки и озера.

— Дарю тебе по половине от тысячи озер, — услышал он ее голос. И силой ее перенеслись с затерянных, не знаемых человеком озер жилых материков в новообразованные по половине всех живых существ — от водорослей, кувшинок с камышом и придонного ила до лягушек, рыб, птиц и мошек с комарами. Пройдет несколько лет и расплодятся они так, что рыба первопроходцам сама в руки станет выпрыгивать.

В следующие ночи послал Ворон своих духов-воронов с зернами, ростками, лишайниками и мхами — посадят они в плодородный пепел все, что растет в каждой природной зоне на двух других континентах, а уж что выживет, то и заполонит сушу. Но стоило воронам вернуться, как услышал он три хлопка. То лапой о лапу хлопал брат-медведь, глядя на материк, который они все обустраивали.

Хлопнул первый раз — и расползлись по всему материку мхи и лишайники, кроша вулканические камни, нарастая слой за слоем, мешаясь с пеплом и образуя почву.

Хлопнул второй раз — и из семян поднялись травы и деревья, цветы и кустарники, растянулись по материку рощами и глухими лесами. Но не было в тех лесах животных и птиц.

И тогда Михаил хлопнул третий раз — и перенеслись на Туну куски глухих лесов в Рудлоге, болот Блакории, заросших склонов гор Бермонта, степей Йеллоувиня и пустынь Манезии вместе с хищниками и травоядными, ящерками и змеями, птицами и насекомыми. Не погибнут они так с голоду, ибо перенеслись со всей своей средой, освоят пространства вокруг и расплодятся так, как бывает только там, где не ступала нога человека.

— А я прослежу, чтобы в балансе все плодились и размножались, — пообещал Ши, которому работа братьев и сестры добавила удовольствия.

— Спасибо вам, — сказал Жрец, когда многодневная работа была закончена. — Теперь остается только ждать, пока все приживется.

Страшился он того, что будет недоволен Триединый, но то ли Отец и не заметил этого, то ли прошли они по самому края его правила — однако никаких последствий не было. Поэтому вернулся Ворон к делам человеческим.

* * *

Махараджа Санду оказался бесконечно толковым правителем, которому и нужно было-то немного защиты и безопасности. Он воспрял духом, ежедневно курсируя телепортами между своим дворцом, где оставались министерства и все государственные службы, и дворцом нового правителя. Работа кипела.

Махараджа взял организацию божественного быта на себя: навестил повелителя на следующий день после Королевского Совета, послал рабочих подключить электричество и водопровод, отвести канализацию (и те, видимо из благоговения, не растянули все на полгода, как это бывало у тидуссов), прислал слуг, поваров и лакеев, и заикнулся было о танцовщицах и певцах, но Черный жрец остановил его.

— Шум не люблю, — сказал он, и махараджа понимающе кивнул. Молодой правитель и сам не любил, но положение обязывало.

Королевская сокровищница Гёттенхольдов была, увы, разграблена, но тайники с драгоценностями и золотом во дворце имелись. Достаточно для того, чтобы долго оплачивать работу слуг, но недостаточно, чтобы кормить страну.

Тидуссцы, к сожалению, веселиться и отдыхать любили куда больше, чем работать, хотя в массе своей, конечно же, попадались уникумы.И как сплести этот добрый и яркий народ с яростью и жесткостью лорташцев и благородной холодностью темных аристократов? Одними приказами этого не добьешься — приказы не меняют природу человека, да и страх — ненадежный помощник. Жрецу было, что предложить всем: тидуссцам — более легкую жизнь и много земли, которая их прокормит, лорташцам — возможность служить и жить без страха смерти, темным — восстановление мощных династий. Но что объединит их всех?

И потому в один из вечером он призвал махараджу:

— Расскажи мне про наш народ, Санду, — попросил он. — Прямо как есть, расскажи.

— Господин, — ответил молодой Тиваладжа, — можешь ли ты изменить себе и мне внешность?

— Зачем? — поинтересовался Жрец.

— Я расскажу. Но лучше показать, — ответил правитель.

Жрец сделал себя степенным тидусским отцом, а Санду — сыном, и они, выйдя в тихом переулке среди мазаных белых домиков, пошли туда, где на широкой улице мелькали люди и ездили автомобили. Солнце жадно лило лучи на город.

Люди были одеты очень по-разному: кто-то в национальные одежды — яркие тсари у женщин, рубахи с широченными штанами у мужчин, кто-то в совершенно современные.

— Твой народ очень чадолюбив, — сказал Санду и указал на детишек, стайками снующими на тротуарах меж взрослых или идущих следом за матерями и отцами. — Считается, что дети приносят счастье. Но многим они приносят бедность, а так как работы на всех нет, остается уходить в ремесла и собирательство в леса.

Они прошли дальше — там, на большой площади у старого неработающего фонтана, сидели прямо на мраморных плитах множество торговцев, выложив на тележках посуду, резных идолов, одежду и обувь, продукты, предметы быта и украшения. Многие торговцы тут же, не теряя времени, стучали молоточками по медным пластинам, изготавливая украшения, или шили туфли. Было несколько лотков с электротоварами. Шум стоял страшный, торговались тут во все горло.

— У нас есть магазины, как в других странах, но люди любят рынки, потому что любят общаться и торговаться, — объяснил Санду. — А еще наши люди любят тех, кто достиг искусства в своем ремесле, — и он указал туда, где у края площади на потеху зрителям, кидавшим монетки, сражались на длинных закругленных шестах юноши в набедренных повязках, и в другой конец, где танцевали несколько десятков пестрых танцовщиц, прославляя духов и желая танцем всем счастья.

— А еще у нас есть поговорка, — тяжело сказал махараджа. — «Кто не танцует, тот воюет». Тидусс либо радуется, либо утопает в крови, мой господин. Люди добры и веселы, но легко обманываются, их легко натравить на врага.

— Мудрецы в мое время говорили, что это решается образованием, — припомнил бог смерти, который с удовольствием глядел на людей на улицах.

— И критическим мышлением, — кивнул правитель. — И сейчас они так говорят. Но я скажу так, господин. Людей легко поднять на погромы, когда им нечего терять. Когда у каждого и лавка, и дом, и машина, и счет в банке, важнее всего становится стабильность. Так не бывает, но я хотел бы, чтобы у нас так было. Я изучал науку о государственном управлении, и экономику, и социологию, и нигде нет ответа, как навсегда остановить войны.

— Только силой, что не позволит войны, — ответил Корвин, с улыбкой глядя на Санду — ему нравилась горячность молодого правителя.

Махараджа с огорчением кивнул и пошел дальше. Этим еще были примечательны тидуссцы — почти у всех была очень живая мимика и все эмоции были написаны на лицах.

— Наши люди очень покорны судьбе, — продолжал Санду. — Потому двигаются только когда их двигают. Знают природу — у нас, как в Йеллоувине, очень развита народная медицина. Уважают врачей, учителей и магов. В школы много родителей детей отпускать не хотят — какой смысл учиться, думают они, если для ученых мало работы? А для работы на земле дроби не нужны.Покоряются силе, часто боятся жаловаться. Ну и взятки чинам процветают, потому что по закону не работает никто. Но зато наши люди не оставят никого голодным, — они уже прошли в какой-то переулок, и Жрец понял, что Санду привел его к приюту для стариков, меж которыми хлопотали женщины, кормя их кашей. — И у нас нет детских домов. Сирот берут родственники или, если совсем никого не осталось даже из дальней родни, — приюты при монастырях, где матушки заботятся о них как о родных детях.

— Ты мог рассказать мне это все и в дворце, — сказал Жрец.

— Да, повелитель, — склонил голову Санду. — Но я хотел, чтобы ты посмотрел на их лица. И полюбил их. Я — кровь моего народа и я хочу, чтобы он жил легко и беззаботно. Людям нашим нужен правитель, который не будет рубить с плеча и учтет наши законы и традиции тоже.

— Ты правильно сделал, Санду, — ответил Жрец. — Я услышал тебя.

Народ легко принял, что Тидуссом будет править теперь лично бог и титул он будет носить императорский, ибо в ближайшем будущем страна станет частью темной империи (а потому законы надо исполнять и честно трудиться). Народу же, как только вновь стали выходить газеты, объявили, что махараджа останется должностью, выбираемой раджами страны, и исполнять будет роль премьер-министра.

Люди остались довольны. Молодого махараджу Санду любили, потому что с ним пришел мир в настрадавшуюся тидусскую землю. А теперь все были уверены, что страну ждет и процветание.

Тидусс восстанавливали, прибыла помощь из Йеллоувиня. Жители привыкали к тому, что ими теперь правит бог, и даже гордились этим, хотя много страхов было поначалу — говорили, что будет каждую ночь брать он кого-то в жертву и выпивать жизнь, говорили, что издаст указ, что работать надо будет ночью, а спать днем, да много разных глупостей говорили.

Привыкали и министры, советники, царедворцы, хотя творилось никогда не бывалое — бог во плоти воссел на трон. Люди привыкают ко всему, какое бы неведомо чудище ни сидело на троне. И здесь привыкли.

* * *

Трижды по шесть дней прошло с победы над чужими богами и того момента, как Корвин Черный отдал свою кровь алтарю, из которой сформировалось яйцо будущего Великого стихийного духа.

На девятнадцатый день бог вновь появился в пещере. Яйцо уже увеличилось и занимало все пространство от потолка до пола, а под полупрозрачной зеленоватой скорлупой его видно было, как в тумане нежится-спит змееныш. Был он черный как ночь с золотыми искорками, на голове которого чешуйки образовывали золотую корону. Иногда он расплывался туманом и обращался крохотным вороненком с пухом вместо перьев, иногда принимал промежуточную форму змеептицы. Вокруг яйца клубилась темная стихия, привлекаемая сюда им как магнитом.

Расти ему предстояло год. Ровно через год вылупится новый полоз, который возьмет под свое крыло целый материк.

А пока больше нужно было ему силы, еще больше.

И бог смерти вновь пронзил свои руки на алтаре и поделился с духом своей кровью.

А затем вышел из пещеры в горах Блакории и последний раз взглянул на знакомый с незапамятных времен пейзаж, прощаясь со страной, которую создал сам. Растекся бесконечной божественной стихией и выдрал из сердцевины горы пещеру с алтарной чашей и яйцом со зреющим духом. Выдрал и перенес в Тидусс, глубоко под холм своего дворца, в темную толщу камня, уже пропитанного его эманациями.

Пусть зреет малыш уже в своей стране. Пусть, и не вылупившись еще, становится ее частью и ее защитником.

Сделал он и еще одну вещь. Под Медовым храмом, что стоял далеко-далеко от столицы на берегу моря, нашел он свое тело, которое духи хаоса завернули в кокон и погрузили глубоко от случайных глаз и недобрых намерений. И оставил его на месте — лишь опустил еще глубже, создав пещеру из резного обсидиана, который сверкал изнутри, отражая свет сияющих кристаллов, что оставил он вокруг своего тела, поднятого на ложе из камня. Не хотел Ворон, чтобы было его детям тут страшно и неуютно, и потому создал в стенах картины старых дней — как начинался дом Гёттенхольд, и до дней сегодняшних — как вернулся он с Лортаха и как началась история темных родов на Тидуссе. Будут темные короли приводить сюда детей, а им будет интересно разглядывать картинки. А чтобы не уставали дети, сделал он и скамьи из обсидиана, и столы под поминальный пир, и источник вывел сюда, чтобы шумел он весело, а пах тот источник медом и сырой землей.

И тайный выход из той глубокой пещеры он сделал в грот над морем, скрыв его от глаз людских. Только несущие королевскую кровь смогут увидеть тот вход.

Можно было бы и усыпальницу переместить к дворцу. Но раз уж судьба упокоила его здесь, здесь его место. Да и людям, приходящим сюда в его сезон, нужно чудо и нужно исцеление. А еще здесь, глубоко под землей, слышен был мерный шум моря, тяжело ударявшегося о берег, и он знал, что хотел бы спать под этот шум вечно.

А еще в одном из частных музеев нашел он свой посох с серебряным набалдашником и без стеснения выкрал его, оставив на его месте золотой самородок. И пусть члены семьи были потомками человека, убившего его за этот посох, они не были в этом виноваты.

А Жрец слишком много в свою жизнь погубил невиновных, чтобы добавить к ним еще несколько жизней.

* * *

Нарриви, 8 утра. В Инляндии 22 часа предыдущего дня.

— Как и не было этих тысяч лет, да, брат? — громыхнуло позади. Слуги, неслышно этим ранним утром принесшие господину молока и меда с лепешками и только-только привыкшие, что их не превратят в прах за пыль на подоконнике (но старавшиеся это не проверять), замерли у стен, отразивших красные всполохи.

Бог смерти совсем по-человечески вздохнул, подавляя желание обернуться вороном и клюнуть братца в макушку, и повел рукой.

— Идите, — приказал он, добавив в голос мягкости. Когда не добавлял, впечатлительные тидуссцы валились в обмороки.

Слуги выскользнули из покоев, а Корвин обернулся. На подоконнике, освещенный солнечными лучами, расплавив собой стекло, которое еще сам первый Гёттенхольд научился плавить и вставлял в окна, сидел Красный брат и насмешливо глядел на него.

— Соскучился? — осведомился темный бог, потягиваясь — человеческое тело приятно хрустнуло в затекших местах. — Или подраться хочется, а не с кем?

— Второе, — сверкнул глазами Иоанн. — Михаила подразнил, но у него только меды пошли, отмахнулся. Дите медвежье пестует, воркует, как с лялькой. Степен он больно, того и гляди на время кроме своего сезона в спячку начнет укладываться. Желтого вызывай не вызывай, он выше этого. Сказал, готов сразиться в поэтическом поединке, а он же победит, ты знаешь… Да и с Сереной он сейчас, — брат хмуро кашлянул. — Белый никогда не против был, но он материнскую сиську сосет. Остался только ты. Или ты против?

— Я за добрую драку, но не сейчас, — мрачно отозвался Черный. — Или ты запамятовал, каково это — править? Люди-то попроще мыслят, что король только на троне красиво сидит, пирует, девок жмет да на жеребце в закат во главе армии скачет. Подожди, брат, письмо завершу и разомнемся, а то невмоготу мне уже. И радостно, что жив и в сердце мира своего, и силу свою вкушаю со счастием, а дела королевские как были дурны да муторны, так и остались. Но надо делать.

— Торопишься, — протянул Воин с пониманием.

— Тороплюсь, — признал Ворон. — Кому бы не достался трон после того, как я уйду на перерождение, надо ему уже крепкое государство оставить, отец я народа или кто? А если удастся оставить тому, в чьем я теле, то рад он точно не будет. И так я у него в долгу, а еще больший долг хочу навесить. И нужно чтобы все работало, как в садах Желтого брата, чтобы не соскочил и вывел мне новую династию. Поэтому и вникаю во все, брат.

Красный хохотнул.

— Я проще все решал. У меня на правление советники были, а я воевал, — напомнил он. — Потому и Рудлог крупнейшая страна мира. А советники знали — ежели что не то натворят — голову с плеч. Полезно, брат. А что пишешь-то?

— Письмо, — с бесконечным раздражением повторил Корвин и запустил руку в рыжие волосы. — Волей моей призываю детей моих. Письмо это размножат и передадут главам темных родов. А уже они передадут другим моим детям.

— Так приснись всем и во сне свое повеление озвучь, — удивился Красный и захохотал, увидев мрачный взгляд брата. — Точно же! Ты же обещание нам дал, что там, где можно обойтись человеческими средствами, ты божественной силой пользоваться не будешь! Тяжко себя ограничивать-то, да? Но и весело, согласись? Я иногда так аскезу на себя беру, по Туре хожу… Кстати, был на Туне, растет все, сердце радует…

Бог смерти отвернулся и продолжил писать письмо.

— Махараджа нашел мне дивных поваров, — проворчал он. — Если хочешь отведать местных кушаний, иди сам на кухню, только слуг мне не распугай. Тебе понравится здешняя пища, пряная, мяса много. А я закончу и следом сойду.

Красный беззлобно усмехнулся.

— Не страшись, братец. Странником обернусь. Старая забава — проверять, насколько люди милосердны, да? И тебе полезна, чтобы твое тело однажды с кинжалом в глазу не проснулось. Тебе не повредит, но люди иногда те еще дураки.

— Как и мы, — буркнул Жрец.

— Твоя правда, — не стал отрицать Воин. — Но все ума набираются. И мы тоже. Что же, — он спрыгнул на пол и неуловимо быстро оказался у двери. — Пойду повеселюсь, пока жду тебя.

— И окно выплавь обратно, — буркнул Жрец.

Красный только начал таять огнем, как вдруг задрожало пространство вокруг хрустальным чистым звоном, словно они оказались у Желтого в садах.

— Вот сейчас начнется, — проворчал вновь собравшийся в себя Воин, даже с какой-то гордостью и со смешинкой глянув на брата. — Как в Инляндии вечер, у меня уж в голове заранее звенит, а еще и месяца, как она читает, не прошло. В тебя упрямством же, да? Как думаешь, может, попросить Серену влюбить ее в кого другого?

«Триединый же заповедал, что ежели вы, господа небесные, должны человеку, то ни отдыха вам будет, ни покоя, пока вы долг не отдадите», — зазвучал сердитый девичий голос вокруг них и свились вокруг двух богов тонкие, словно паутинка, серые нити аскезы, дающей силы.

Черный с улыбкой покачал головой.

— Твои дети — однолюбы, — напомнил он. И в тебя дерзостью.

«Пусть молитва моя даст силу мне, даст силу вам. Знайте же, что не отступлю от своего и на вашу милость уповаю», — тут голос стал слегка скептичным.

— А в тебя — упрямством, — парировал Красный. Но не зло, с усмешкой. — Глядишь, так она капля по капле и наберет тебе силы, чтоб твой сын откликнулся.

— Наберет когда-нибудь, — согласился Черный. — Триединый мудр, что дал людям то, что недоступно нам. Но хорошо, да, что не так много людей, кому мы должны, брат? Иначе бы я задумался, чтобы вновь сбежать обратно на Лортах.

Красный хохотнул и хлопнул себя по коленям.Хрустальный звон завершился вместе с молитвой, и Воин ушел огненным вихрем, а Жрец вновь сел за письмо. А когда обернулся — за спиной его сверкало целехонькое стекло, по краям обзаведшееся цветочным нежным орнаментом.

Красный иногда напоминал миру, что он не только Вечный Воин, но и Великий Кузнец, который не чужд ремеслам и прекрасному. И что оборотной стороной разрушения всегда является созидание.

Корвин дописал письмо и отдал смуглому молодому секретарю — тот размножил его на чудесном аппарате и принес на подпись. В подписи Жрец влил частицу своей силы — хотя с его почтальонами это не требовалось. И секретарь любовно вложил каждое письмо в черный конверт с вензелями, которые неизвестно когда и как успели отпечатать в стране, половина предприятий которой была остановлена из-за разломов и разрушений линий электропередач.

А затем бог смерти в сопровождении секретаря с корзиной писем в руках в подвалы дворца, где счастливо, как котята, обосновались сомнарисы. Когда в здании станет больше народа, они уйдут вниз, в полости каменного холма, но сейчас они могли быть поближе к создателю и радовались этому, таская сюда самоцветные друзы для гнезд. Любовь их к драгоценностям была куда меньше, чем у созданий брата-Инлия, но самоцветы выравнивали течение стихий и стихийные духи рядом с ними были устойчивее.

Секретарь его тоже боялся — бог слышал, как он мысленно бормочет молитвы ему же, — но работу делал исправно. Был он младшим троюродным братом махараджи Шиваладжа, звали его Джай, и страх в нем мешался с гордостью, что именно его избрали служить господину, хоть и приходилось сталкиваться с жуткими вещами. Например, с сомнарисами — не первый раз видел он их, потому что Жрец каждый день спускался к ним, а Джай нес для них ароматические масла ночной примулы и орхидеи. И если первые разы он был ни жив ни мертв, то сейчас относился спокойно и с пониманием кланялся и уходил в освещенный коридор.

Жрец отдал сомнарисам корзину с письмами — духи будут брать их в пасти аккуратно, и письма не рассыпятся прахом, защищенные силой отправителя. И затем приказал:

Отнесите их, как будет ночь, к сильнейшим детям моим.И дождитесь ответа.

Может, это решение и не было человеческим, но и божественной силой он воспользовался едва-едва. Прошел по краю обещания.

А затем Корвин отпустил секретаря и, вдыхая запах старого дерева и камня, и пошел к большой замковой кухне по натертому старому полу, видавшему и счастье, и трагедии, мимо гобеленов, которые уже почистили и повесили снова.

Повара, поварихи и помощники-поварята, все смуглые, веселые и раскрасневшиеся, варили обед на сотни человек — непростое дело накормить всех, кто чинит и чистит замок, стражников, начавших собираться царедворцев и самого бога, который еду вкушал аккуратно, как подношение себе же. Сильно пахло пряностями и раскаленным маслом, вокруг шкворчало, булькало и дымило, стучали ножи и топорик мясника. И посреди всего этого скромно сидел худющий старик, зажав меж колен истертый посох. Странник с примечательно белыми волосами и смуглым лицом — чистый тидусс — одет был в потрепанную зеленую рубаху и полотняные штаны с традиционной вышивкой, и с удовольствием ел из глубокой плошки, подцепляя аж алое от перца мясо вилкой. Судя по тому, что рядом с ним стояло еще несколько тарелок, кувшин и поднос с лепешками, жалость красный брат до сих пор умел вызывать профессионально. Тут же находились несколько охранников, грызущих кукурузу — они-то и пропустили чужака на кухню.

Увидев господина, слуги напряглись, начали кланяться и одновременно попытались старика скрыть за спинами. Иоанн, явно наслаждаясь ситуацией, вид сделал испуганный и еще более жалкий.

— Не съем я его, — буркнул Жрец, качнув головой. Слуг унесло к плитам и разделочным столам, охранников — прочь из кухни, а бог смерти сел рядом с братом на скамью, взял лепешку, откусил. — Вкусно?

— Очень, добрый господин, — отозвался старик: в зрачках его тлело смешливое пламя. — Слуги у тебя — золото, не ругай их. — И тише уже добавил. — Бардак, определенно. Подошел к воротам, попросил накормить, так главный на охране сам велел меня отвести на кухню. Простые люди в Тидуссе так доверчивы и добры, что пропустят к тебе любого убийцу, если такой безумец найдется. Нет, народ хороший, с житейской хитрецой, но не зря тут воинов и личных телохранителей растят для радж с детства. Иначе толку не будет. Это не твои практичные блакорийцы.

— Вот и думай мне теперь, — отозвался Ворон, — что лучше, добрые люди, что зла не пожелают, но и не заметят, пропустив его, или злые, что убивали и насиловали, и людей в рабство угоняли, и рука их от жалости не дрогнет?

— Решил же уже, — хмыкнул Красный. — Чему лорташцам удивляться, давно ли туринцы такими были… да и мы с тобой.

Они помолчали.

— А там все просто, — продолжил Воин. — С добрыми — по-доброму, но строго, как отец. С жестокими — с жесткостью, но по справедливости, как военачальник. Тяжело тебе придется, сливать три крови, но если наследник твой кулак не разожмет, будет у тебя народ сильный, необычный. Три поколения, и сплетутся три народа, не разольешь.

— Так и мыслю, — согласился Корвин и вновь оторвал кусок от лепешки.

Слуги косились настороженно и удивленно, но после того, как хозяин взял кувшин, из которого пил старик, и выпил сам, успокоились. То, что бог спустился на кухню, уже никого не удивило — раньше шугались, а сейчас решили, что божественные решения непостижимы, и только норовили задобрить — поднос с вкусненьким под дверь поставить, цветами покои украсить, гимн хвалебный спеть.

В первый раз Жрец гимн выслушал благосклонно, как и понаблюдал за ритуальным танцем, который у дворца вокруг холма устроил чуть ли не весь город. Но на будущее запретил.

«И делу, и танцу — свое время», — передавали его волю друг другу тидуссцы. И вздыхали — хоть вообще петь и танцевать не запретил, и то хорошо.

В кувшине, который поставили Красному, было слабое тыквенное пиво.

— Иногда я скучаю по всему этому, — проговорил брат в обличье старика мечтательно. — Вот закончу натаскивать новых подопечных и точно снова пойду по миру странствовать. Ограничений на себя наложу, как у тебя, обетов. Люблю себя испытывать. И людей. А еще если спутники достойные попадутся…

— Эмиратцев натаскиваешь? — поинтересовался Корвин, хотя и так знал. Пиво пошло хорошо, и действительно здесь, среди пара и ярких ароматов, под щебечущее общение тидусских поваров, стало на диво уютно.

— Их, — кивнул старик, взял пальцами из плошки кусок мяса. Заглотил, слизнул с пальцев жирный сок. — Все эмираты пожелали, чтобы мы вдвоем с Сереной ими правили. А я и не против, — он хохотнул, — больше с Водой рядом будем. Она меня успокаивает, — и пламя в его зрачках закачалось мягко, разлилось вокруг тепло как от объятий любимого. Слуги, и без того веселые, заулыбались. — Вчера нам клятвы и жертвы приносили, вчера я и посмотрел, сколько там работы.

— И сколько? — вновь спросил Корвин, которому дивно было так сидеть с братом и беседовать наедине. Никогда такого не случалось, но сейчас нечего им стало делить.

— Серене трудов больше, каждую страну водой обеспечить да так, чтобы правило Триединого не нарушить — сложно ей будет. Да и женщин там держат сам знаешь как, а она этого не любит, — и он покачал головой. — Если осерчает, если хитрить будут — а они будут, традиция такая, то как бы и династии там не поменялись. А что до моей вотчины, так воинских душ там много, — старик тоже хлебнул пива. Кувшин под его пальцами чуть задымился. — Но они разнежены воспитанием. Много витиеватости в обрядах, а это медлительность, отсутствие точности. К Четери бы их всех… — он помрачнел. — Буду его Мастеров просить отправить мне в помощь.

— А ты-то когда его навестишь? — усмехнулся Корвин.

— Он пока не готов, — ответил Красный уже своим голосом, и где-то сверху громыхнул гром. — Знаешь же.

— Знаю, — согласился Жрец. — Наелся? Разомнешься?

Красный, не донеся до рта ложку, оскалился в предвкушении. И посох его, зажатый меж мослатых ног, едва заметно потек — через его очертания проступил меч.

Но прежде он, пустив огонь в тарелки, что слизал остатки еды, выкоптил гарь и оставил их чистыми, встал и тихонько почесал под подбородком одного из идолов для стихийных духов, изображавшего толстенькую ящерицу. Идол мигнул и из него нырнула в печь огненная саламандра. Повара ахнули.

— Спасибо вам, добрые люди, — сказал Воин, — теперь здесь всегда будет гореть огонь. А если надо будет погаснуть — просто попросите, она спрячется и вернется, когда нужно будет.

Слуги, поняв, кто перед ними, склонились низко-низко. А Жрец повел брата во внутренний двор.

Славный оказался бой во дворе старого дворца Гёттенхольд. Чтобы не принести разрушения всему вокруг, поставили боги там щит, и бились так, что он то раздувался пузырем, то сиял таким жаром, что освещал небо, то наливался тьмой, которая закручивала над дворцом воронки смерчей.

Слуги, подглядывающие из окон и дверей, чуть не ослепли, но расходиться не собирались — так мощно сталкивались две фигуры, одна темная с двумя кривыми клинками, другая яркая, сияющая, с одним тяжелым мечом. То смех, то досадливый рев, то вполне человеческие ругательства слышались оттуда.

— Гляди, — толкнула в бок своего мужа-мясника повариха, — прям как вы с братьями, когда пива упьетесь, дерутся.

— Что ты говоришь, женщина, — степенно возразил тидусс с длинными вислыми усами, — это же боги.

— А что, боги не люди, что ли? — удивилась повариха.

Бой то и дело останавливался — когда кому-то удавалось достать другого, — но бойцы были равны, и только искусность Красного позволило ему оставить больше отметин на теле брата. Но и сам он был ранен и бесконечно доволен этому.

— И отчего мы раньше этого не делали? — сказал он, когда они сидели на траве бывшего холма, отпиваясь молоком, что принесли слуги. — Нет больше блаженства, чем сразиться с равным противником. Может и драться тогда всерьез не стали бы, да?

— Может быть, — отозвался Корвин согласно и поднял голову наверх — туда, где в садах Желтого брата гостила последний месяц их любимая богиня-Вода. Он ощущал, да и Воин тоже, что она присматривает за их боем сверху, и поэтому оба дрались для нее, чтоб не только пар спустить, но и ее порадовать красотой поединка.

Богиня дала Ворону три дня силы и три дня радости, и он ждал сейчас своего сезона с не меньшим предвкушением, чем Красный. И пусть он готов был сдержать данное слово и отдать тело своему соратнику и сыну, если вдруг у юной жены его получится заставить его откликнуться раньше, он очень хотел, чтобы это случилось после его сезона. Чтобы он смог побыть с Сереной побольше.

Красный ушел, пообещав заглядывать, а Жрец вернулся к своим делам. Стекались сейчас во дворец доклады радж о делах в провинциях, советники готовились поведать, что сейчас с продовольствием и как сделать так, чтобы страна не голодала, а рабочие уже начали строить ближе к горам бараки для будущей армии.

И это было только начало. Много дел было у него, и он день за днем решал их, и лишь ночами иногда оборачивался огромным вороном с перьями из тьмы и облетал Туру, любуясь ею, смотрел на то, как души почивших сияющими перышками поднимаются в слой его силы, незримо окутывавший планету, где будут отдыхать до перерождения, а затем, повинуясь закону Триединого отца, силой Инлия будут спускаться обратно, становясь кому-то сыновьями и дочерьми, рождаясь в жизнь легкую или тяжелую в зависимости от того, как прожили прошлую жизнь.

Гостил он ночами и в собственном обсидиановом дворце, и именно что гостил — так надоело ему одиночество за тысячелетия на Лортахе, что хотелось вокруг жизни. А может, нахождение в человеческом теле тянуло его к людям. И он возвращался во дворец Гёттенхольдов, и было ему там хорошо. Лишь иногда заглядывал он к Желтому — чтобы побыть рядом с Сереной, конечно. Но богиня иногда смотрела на него так пронзительно, что он тонул в ее серых глазах. И он знал, что она ищет в его сердце — не дрогнул ли он, точно ли вернет тело сыну, когда придет время, выполнит ли слово или станет хитрить, чтобы побыть в нем подольше и доделать все дела, крепкое государство оставить после себя?

Искушение было — но Ворон пока справлялся. Пока не пришлось принимать решение.

Глава 7.1

Еще одно дело сделал он в ту ночь, когда понесли сомнарисы письма главам темных родов. Пока одни духи служили почтальонами, другие выложили черным брусчаточным гранитом дорогу от дворца Гёттенхольд до соседнего каменного холма.

Старая коронационная Арена в Блакории лежала в сердце города Рибенштадт — массивные блоки в несколько ярусов, образующие стены и одновременно сидения, грубоватая статуя Жреца посредине, который разводил кривые клинки так, будто готов был тут же принести в жертву недостойного наследника, кривые стеллы, на которых держался погодный купол.

Всякий темный, попадая сюда ночью на коронацию, когда горели факелы, вставленные в выдолбленные в камне ниши, ветер гулял меж дубами, проросшими в трещинах каменного пола, а над головой светили яркие звезды, вспоминал, что половина крови в его жилах — кровь варваров, детей природы, старых племен, и отдавал дань уважения и прародительнице родов Аиллике, отдавая каплю крови памятному камню с ее именем при входе на Арену.

Когда ослаб и пал дом Гёттенхольд, темные рода в помрачении борьбы за власть почти уничтожили друг друга, и власть в стране пришлось брать брату-Инлию, для белых королей построили свою Арену. А в святыню дома Гёттенхольд вход был запрещен всем, кроме священства. Ждала она своего часа и дождалась.

Всю ее, до последнего камня, перенес Корвин в большую пещеру под соседним холмом, к которому подвели духи дорогу, и снял с того холма вершину, чтобы звезды, как и раньше, смотрели на то, как его корона венчает его детей. Любил он, чтобы все было в порядке. И детям своим эту любовь передал.

* * *

Темные рода Туры, слабые капли крови Корвина-первопредка, после гражданской войны расселились по всем странам двух обитаемых материков. Было дворянских родов в старой Блакории более трех сотен, сейчас же половины от того не набиралось из самых слабых: сильные все перебили друг друга. Разные среди них были семьи. Кто-то сохранил большой клан, кто-то жил как обычный человек, у которого от предков осталась только фамилия да сила, купировавшаяся настойками. Кто-то пестовал свой род, не вступая в союзы и смирившись с судьбой. Кто-то давно объединился и занимался улучшением крови в надежде, что получится вернуть их повелителя. Именно они, как только стало известно, что Жрец нынче сам правит Тидуссом, послали парламентариев ему на поклон, и было это за десять дней до того, как разослал он письма. Всех, кто пришел к нему, Ворон помнил еще с Лортаха как дар-тени под его защитой.

Был среди них и молодой барон Дуглас Макроут, на которого Жрец обратил внимание сразу, как тот вошел в залу. Эту думную залу Корвин любил и при прошлой жизни человеком — была она обита дубовыми панелями, и в ней до сих пор витал дух старых рощ южной Блакории, в которой паслись кабаны выше человека и олени, чьи рога задевали небо.

— Я помню вас, птенцы, — сказал он, усаживаясь на простое кресло за овальным, сделанным из спила широчайшего дуба, столом. Посланники нервничали, но смотрели на бога с такой надеждой и восторгом, что у него покалывали кончики пальцев, как бывало, когда лились в них эманации подношений-масел и молитв. И с удивлением смотрели, ибо был там, помимо Макроута, еще один дар-тени, знавший Охтора, и видевший, что бог с ним сейчас одно лицо. — И тебя помню, молодой воин. Я чувствовал твои эманации там, внизу, когда вы отсюда передавали весть нам, идущим ко вратам. Хорошо, что ты на свободе. Дочь Воина не может не держать слово.

— Для меня честь, что ты запомнил меня, отец, — сильно волнуясь, склонил голову Макроут. — Мы, как только слились с половинками, как только обрели крылья, ждали, когда сможем встретиться с тобой. Все рода, что способствовали твоему возвращению, ждут твоей воли: что нам делать дальше? И просят сказать, почему ты не в Блакории сейчас, Великий, а здесь, в Тидуссе?

Жрец смотрел на него и улыбался. Он любил тех, кто так горит делом и идеей, узнавая в них свою кровь и свое наследие.

— Садитесь же, — сказал он, — разделите со мной еду и вино. Пока я человек, общайтесь со мной, как с человеком, — продолжил он, видя, что не тронулись они с места. — Детям моим скажите, что немного осталось ждать — я завершу здесь необходимую подготовку, чтобы запульсировало сердце нашей будущей империи. И тогда к каждому роду прибудет посланник с письмом, в котором я позову вас и расскажу, что предстоит тем, кто решит поддержать меня.

Гости пробыли у него около двух часов и к концу трапезы уже говорили без страха, открыто. Говорили о будущем и о прошлом, говорили о том, о чем договорился Жрец на королевском совете, и о том, что остались на Лортахе близкие люди и что нужно будет собирать отряд тех, кто был воинами на Лортахе и умеет владеть туринским огнестрельным оружием, дабы доставить людей к порталу. Но пока еще герцог Дармоншир переписывался с тиодхаром Ренх-сатом и нужно было ждать, пока они договорятся.

— Я брошу клич среди братьев по крови, — пообещал Макроут, — и сам пойду с отрядом. А пока… позволишь ли вернуться и служить тебе, Великий?

— Позволю, — пообещал Ворон. Он знал, что молодого барона готовили в правители и смотрел в его душу, но там не было ни корысти, ни тайных помыслов. Он не думал о короне, он готов был служить.

И не прогадал. Молодой Макроут вернулся через несколько дней, и живостью ума и верностью быстро заработал право стать адъютантом Темного бога.

Ночь с 24 на 25 мая

Ночь двигалась по Туре с востока на запад, и вместе с ней летели во тьме подпространства сомнарисы. Главы темных родов Туры, и те, кто ждали вестей, и те, кто даже не подозревали, что эти вести будут, один за другим просыпались от ощущения родственной силы. И видели рядом с кроватями ожидающих их родственных духов с конвертами в пастях.

Сомнарисы, получив по глотку крови от тех, кто помнил еще, как надо благодарить посланников, исчезали. А те, кто обрели своего бога и свою силу, распечатывали письма — кто с предвкушением, кто с трепетом, а кто со страхом и с сомнениями.

Буквы были написаны на старинный лад, на староблакорийском, и пусть послание было откопированным, сила писавшего пробивалась через них, заставляя слова звучать.

— Я вернулся, дети мои, — слышали они мысленно голос божественного первопредка, и пусть холодом он пробегал по телам, но все ощущали это, будто гладит их отец по голове. — Я вернулся, и вы должны знать, что будет дальше. Пишу я всем, кто является главой темного дома, а вы уже передайте мои слова домочадцам и братьям вашим по крови.

Знайте же, что Блакорию оставляю я своему белому брату — будет править там белый король, и земля будет его, и небо будет его. Все, что осталось тут черного, я забираю в Тидусс. В Тидуссе, около столицы, стоит теперь замок Гёттенхольд, и в нем живу я. И буду жить, пока не закончу возрождение темной крови на Туре. Тидусс теперь — наша земля и наши люди, дети мои.

Не печальтесь по старой земле. И я люблю ее как свою колыбель, как землю, пропитанную историей нашей крови. Но она мала нам, а скоро у нас будет империя, не уступающая размерами Рудлогу и Йеллоувиню. Свой материк, где мы сможем жить своим укладом.

Скоро, совсем скоро Тидусс отправится в путь к материку Туна и станет той закваской, что обеспечит его заселение. Но не только тидуссцы будут там жить — заберу я к себе наших врагов, лорташцев, ибо по крови они ничем не отличаются от людей Туры, крепки и выносливы, а соблюдать законы мы их научим и заставим. С ними будет нелегко, но они умеют служить и, если быть с ними в строгости и подчинить родам, вреда они не принесут.

Они будут служить вам, а вас же зову я к себе на службу. Зову, но не принуждаю. Каждый волен остаться на своем месте и жить дальше своей жизнью. Никому не будет наказания, если он не откликнется на мой зов, а если кто захочет примкнуть ко мне позже — будет принят без упрека.

Те же, кто хочет служить мне, усилит свою кровь, получит титул и владения на Туне и сможет основать свой темный дом. Легко не будет, но если вас это не пугает — идите ко мне. Приходите с семьями через три дня за час до заката к моему дворцу. Там проводят вас к коронационной арене, где вновь оживет венец Гёттенхольдов. Я буду тем, кто вновь напитает его силой, и дальше будет идти он от наследника к наследнику, от сильнейшего к сильнейшему, восстанавливая мощь темного трона. На Арене не будет правителей других стран: это таинство только для меня и вас, мои птенцы.

После коронации я зову вас на пир и совет во дворец. Там мы и поговорим.

Но до разговора бросаю я клич среди своих верных воинов. Мне нужна тысяча искусных бойцов из тех, кто не побоится вернуться на Лортах и забрать из убежищ людей, которым мы дали кров и защиту. Кнес лорташцев обещал пропустить вас туда и обратно. Отряд мы начинаем собирать с завтрашнего дня и в течение недели. Поведет вас на Лортах барон Макроут, под его началом вы соберетесь

* * *

Наутро новость передавалась из уст в уста от одного темного к другому, зачитывалась на семейных и клановых собраниях, сообщалась сослуживцам и товарищам. Темные по всему миру думали, что делать. Кто-то, поколебавшись, все же решил остаться на месте, потому что налаженная жизнь, пусть и прерванная войной, спокойнее и безопаснее, чем та, которая наступит на новом континенте. Были в основном это люди семейные и простые, чьи дети ходили в школы или учились в университетах, у кого вокруг были друзья, родня, и кто любил свой город или поселок, а страну, в которой находился, уже считал своей родиной.

Сорваться с места, даже навстречу темным способностям, оказалось не так легко.

Но были и одиночки, и те, кто тяготился своей жизнью. Были те, кто издавна мечтал о восстановлении темного могущества — аристократические семьи, радеющие о чистоте крови и все что угодно сделавшие бы для того, чтобы достичь того положения, которые имели высокие потомки других богов. Были те, кто скучал по женщине, оставленной на Лортахе и не имел семьи здесь, и хотел ее забрать себе. Были и те, кто так ждали своего бога, что готовы были по его слову хоть в пламя шагнуть.

И они начали готовиться к новой жизни и ждать встречи с богом.

* * *

Мартин фон Съедентент очнулся ночью оттого, что кто-то чем-то ледяным вылизывал ему ладонь.

— Вики, какой холодный у тебя язык, — проворчал он.

— Что? — сонно отозвалась жена с другой стороны кровати и он вскочил, зажигая Светлячок и накладывая щиты. С одной стороны кровати моргала Виктория, сверкающая десятком боевых заклинаний, с другой — укоризненно шипел темный дух, забившись в угол. Шипел он, не выпуская изо рта конверта.

— А я только понадеялся на пару интересных игр, — буркнул барон, снимая щит. — Родная, похоже, у нас тут почтальон. Саня о таких рассказывал, помнишь?

Виктория кивнула, вовсю разглядывая духа.

— Прекрасный, замечательный темный дух, — заворковала она, — прости нам наш испуг.

— Это мы от твоего великолепия, — понятливо подхватил Мартин. Из них двоих Вики всегда была дипломатичнее. — Ты принес нам письмо? От кого?

— Действительно, от кого бы, — фыркнула Виктория. — В спектре посмотри.

Мартин переключил зрение — письмо клубилось стихией смерти так, что аж больно смотреть стало.

— Думаешь, — спросил он с сомнением, но почему-то шепотом, — Великому Ворону уже нужен отчет, как мы продвигаемся на ниве размножения?

Вики с упреком посмотрела на него. Дух зашипел суровее.

— Ладно, признаю, не время для шуток, — отступил Мартин. Подошел к духу, который встопорщил крылья, изогнул шею и торчком поднял хвост, будто готовился дать пощечину. — Спасибо, что принес, эээ, темнейший. Отдашь мне? Пожалуйста.

Дух письмо в подставленную ладонь почти выплюнул.И выжидательно уставился на барона. Судя по отсутствию прозелени и черноты в темно-серебристой чешуе, был он молодым и говорить еще не умел.

— Так… — Мартин открыл конверт. — Хм… Пишу я всем, кто является главой темного дома… Вики? — он изумленно зачем-то обернулся к жене.

— Ну не я же умирала, а потом меня воскресал сам бог смерти, — с иронией отозвалась Виктория. — Мало того, что ты теперь темный, так ты еще и глава рода.

— Это авансом, видимо, — усмехнулся он. — Так… — он зачитал письмо и поглядел на супругу. — Не хочешь заняться вспахиванием целины ради герцогского титула, милая? — спросил он уныло.

— Где я и где вспахивание, Мартин? — проговорила она и повертела ухоженными руками, которые почти вернулись в первозданное мягкое состояние. — А если серьезно, то у нас еще есть здесь дела, да? Вот закончим их, будет мир в Инляндии и Блакории, пройдут коронации и решим, — она стала еще серьезнее и передернула плечами. — Хотя… ты ведь хотел вернуться к ректорской работе. А я… планировала остаться у Белого трона, Март. Ему… ты сам понимаешь, потребуется помощь.

— Ты уже и не сомневаешься, да? — он запустил руку в волосы, размышляя, как быть.

— А в чем тут сомневаться? — она покосилась на сомнариса, который слушал их разговоры, поводя крыльями, и почему-то не улетал. — Сам же все видишь. И как тут разорваться, Март? С одной стороны — долг чести. Я не уберегла Луциуса и считаю себя обязанной уберечь хотя бы его наследника. Хотя бы несколько лет побыть у трона, пока он не наберет мощи. С другой — долг жизни. Да, Великий Ворон говорил, что он у тебя в долгу и что долг вернул, условившись на то, что мы родим шесть детей с темной кровью. Но ведь и у него мы в долгу, Март. Пусть он не ставил других условий. Поэтому решай. Я не знаю. Жить на два континента будет тяжело. Но если мы будем близко к богу, может, проще будет понять, как вернуть Макса?

— Я предлагаю сходить на коронацию и совет, Вики,- мягко сказал он. — А решим позже. В конце концов, мы связаны словом и наше дело — плодиться и размножаться. Думаю, если мы откажемся уйти в новую империю, он простит нам это. А с Максом… Макса мы тоже так не оставим.

Он еще раз перечитал письмо. Вики задумчиво смотрела на сомнариса, который лег на пол, проморозив его под собой. От него во все стороны росли дорожки изморози и над ним из воздуха оседал кристалликами иней, сверкающий в свете Светлячка.

— Спасибо, что принес письмо, прекрасный дух,- вновь проговорил Мартин. — Ты ждешь ответа?

Дух мотнул головой.

— Эээ. Масла? — предложил барон.

Дух поднял зеленые очи к небу. Затем подполз к Мартину и выразительно щелкнул зубами у его руки.

— Хочешь откусить мне руку? — предположил барон настороженно.

Дух посмотрел на него, словно сомневаясь в наличии мозгов. Провел кончиком хвоста по ладони.

За спиной засмеялась Виктория.

— Крови ему дай, — подсказала она. — Как Марина своих кормит.

— И тут кровь пьют, — проворчал Мартин. Но сбегал в кабинет покоев, нашел там в своем артефакт-чемоданчике ножик и, поморщившись, чиркнул себе по ладони. Аж слезы выступили, так защипало.

— И как Марина это постоянно делает, — выдохнул он. Зато сомнарис оживился, сделал несколько глотков, засиял зеленью, заклубился тьмой и исчез. А Мартин развернулся к Виктории.

— Залечишь мне руку? — жалобно спросил он. — Щипет.

— Ты и сам можешь, — напомнила она с усмешкой. Но руку взяла, залечила, подула на нее, поцеловала. Взъерошила ему отрастающие черным волосы. Мартин пристроил голову ей на колени.

— Надо Сане рассказать, — прикрыв глаза, проговорил он. С Сашей они буквально пару дней назад виделись — хоть он уже и неделя как ушел на фронт, но в свой день рождения выбрался на пару часов к своей ведьме. И друзей позвал. Катерина Симонова на Мартина смотрела с большим удивлением. Они уютнейше посидели за винцом, Март поиграл с детьми так, что Вики потом сообщила, что не против и десяти детей, если он так же будет их занимать.

— Угу, — согласилась Вики. Потушила мужнин Светлячок, продолжая гладить Марта по голове. — Интересно, куда придет этот мир? И на то, как станет развиваться материк, интересно будет посмотреть, да?

— Потом, все потом, — разнежено пробормотал Мартин. Потянулся. — Лопатки почеши, Вик, а? Зудят и зудят, будто… — он осекся. — Это что же, я смогу летать?

— Возможно, ты просто нахватался блох от Боба, — фыркнула Виктория.

Он тихо засмеялся.

— Ладно. Крылья так крылья. Долг так долг. Но потом, да? Сейчас мы всегда можем отговориться тем, что делаем детей во славу его. Правда? А там кто знает…

И он, поцеловав фыркнувшую супругу в шею, увлекся и немедленно приступил к выполнению обещанного. Со всем старанием.

* * *

Получила письмо и Катерина Симонова и очень удивилась этому. И растерялась.

— Это точно мне? — спросила она у сомнариса.

— Твоясс кровьсс сильна, у тебясс есссть темныесс детисс, — прошипел он, — ты и есссть главасс. Намсс сссказаноссс несссти сссильнейшим.

Она поблагодарила его, и дала крови, и несколько раз потом перечитывала письмо. А затем, сидя в саду на качелях за утренним кофе, вспомнила, как слизнула в бункере кровь с иглы. И как после этого ощутила себя наполненной силой.

А сейчас иногда в зеркало она видела, как проступают за ее спиной призрачные крылья. Кажется, сделай усилие — и станут они из крови и плоти. Но она пока побаивалась. И даже Саше их пока не показывала. Привыкала.

По Саше она скучала — впереди была их совместная и добрая — она точно знала это — жизнь, и ей было хорошо и спокойно рядом с ним. Две недели, что он был рядом, жил с ней в ее доме, прошли так естественно, будто так должно было быть всегда. Иногда она думала, что может, если бы она поступила тогда, их встреча произошла бы раньше. И, может быть, и сложилось бы все раньше?

Но случилось так, как случилось. Симонов остался далеко позади, за войной, в позапрошлой жизни, покрытый туманом. И сейчас она иногда думала, что все же его смерть была не случайной. Она не делала этого сознательно, но она столько раз желала ему сдохнуть мысленно, что это вполне могло подействовать.

И Катя была бы рада, если бы это было так. И жалко ей его не было.

Саша вновь появился через пару дней после его дня рождения, и Катерина рассказала ему о письме.

— Хочешь сходить на коронацию? — поинтересовался Алекс.

— Хочу, — призналась Катя. Оглядела светлую, залитую солнцем гостиную, прислушалась к смеху детей из сада и улыбнулась. — Я думала, что я трусиха, но хочу, Саш. Не хочу пропускать такой момент — увидеть первопредка во плоти. Девочек с собой взяла бы. Да и он обещал не принуждать ни к чему. Это же то, о чем в семьях потом вспоминают веками, да?

— Я бы тоже посмотрел на него во плоти, — признался Александр.

— Я знаю, — Катя погладила его по руке. — Пойдешь завтра со мной?

— Если буду свободен, Кать, — покачал головой Алекс и она понимающе вздохнула. — Не могу обещать. Сейчас иномиряне отступают дальше в долины, у нас передышка, но пленные говорят, что их тха-норы готовятся к прорыву. Мы их дожмем, конечно, но работы еще много. Я постараюсь, хорошо? Мне тоже интересно. Это событие историческое. Но если за полчаса до назначенного времени меня не будет, идите без меня.

Глава 8

25 мая, Рудлог-Инляндия, Алина

Этой ночью проснулась в постели Макса и Алина Рудлог, которая упорно именовала себя Алиной Тротт. Она разглядела над собой темные крылья — и сердце успело зайтись от безумной надежды, когда ночное зрение включилось, и она увидела сомнариса, который недвижимо парил под потолком.

Конверт упал к ней на кровать, а темный дух развернулся и развеялся дымной вуалью. Алина, включив ночник, прочитала письмо. Сердце все еще билось, как ненормальное.

— Что же, — прошептала она, положив послание на колени, — можно же просто посмотреть на него?

Строки расплывались перед глазами, но она не плакала. Выплакала все уже, и теперь с каждым днем набиралась сосредоточенности, крупица за крупицей собирая то, что может ей помочь вернуть Макса.

— Я просто посмотрю, — повторила она, словно убеждая кого-то.

Ей перестали по утрам сниться сны про Макса — мозг привык к тому, что он теперь на Туре, и больше не обманывал ее. Теперь Алине иногда казалось, что образ Тротта ускользает из памяти, она боялась этого и скучала еще отчаянней. Так, что приходилось гнать от себя мысль уйти в Нарриви, и не просто навестить Жреца, а напроситься поселиться у него во дворце, чтобы быть рядом постоянно.

Ворон бы не запретил, она знала. Но какая-то рассудительная и хладнокровная Алина внутри говорила, что это только растравит ей душу и делу не поможет.

— Но это исторический момент, — проговорила она упрямо. — Я обязана присутствовать…

Да и среди тех, кто придет к Жрецу на Арену, наверняка будут те, кто помогал им с Максом в Нижнем мире. Тандаджи говорил, что их ищут — но вот же возможность увидеться. Сказать спасибо, немного притушить давнее тупое чувство вины оттого, что они погибли из-за нее. До сих пор иногда она просыпалась от кошмаров, в которых они убегали от лорташцев, а их отряд догоняли и уничтожали по одному.

Алина перечитала письмо, и тут взгляд наконец-то зацепился за первые строчки. Она изумленно подняла голову к небу и спросила:

— Какая же я глава рода, Великий?

Повеяло холодом.

— В отсутствие мужа ты — глава, — прошелестел мир голосом Ворона. — Я жду тебя как всех своих детей. Пройди своими ногами по дороге к Арене, посмотри на народ, к которому ты принадлежишь. И не играй с тьмой, девочка. Ты не вернешь его таким способом.

Алина поджала губы.

— У меня свои методы, — пробурчала она.

Она не стала добавлять: «Раз уж у тебя, отец, никаких методов и вовсе нет». Первопредок и так все знал — не раз и не два она за прошедшие недели рыдала, уткнувшись в подушку, и кричала ему слова упрека и отчаяния.

Холодок погладил ее по голове с усталой укоризной и исчез. А принцесса Рудлог поправила перекрутившуюся штанину Максовой пижамы и побрела на улицу.

Ходила она по-прежнему с трудом переставляя ноги, едва не шаркая, как старушка после тяжелой болезни. Всего неполных три недели прошло после возвращения, и восстановление обещало быть долгим. Но желудок уже принимал больше еды, она стала крепче, хотя бы не шатаясь от любого усилия. А еще у нее всегда оставались крылья. Сильные, мощные крылья.

Она уже летала накануне вечером. Но сейчас, после пробуждения, когда над Инляндией стояла ночь и разлита была вокруг темная стихия, нужно было попробовать снова.

— «Не играй с тьмой», — проворчала она, упрямо распахивая крылья. Светила голубоватая луна, темной точкой колола глаз черная, шуршали тревожно дубы. Им тоже не нравилось то, что она делает.

Алина полетела вверх, высоко-высоко, сквозь потоки стихий, в которых чувствовались стылые течения темной, выше, выше, еще выше, пока держали крылья. А когда стало холодно, и она вынырнула над облаками, она закрыла глаза, сложила крылья, и рухнула вниз.

«Спаси меня. Спаси. Спаси!».

Она распахнула глаза — и раскрыла крылья, сделав вираж в метрах пятидесяти от земли. И, мягко спустившись на землю, побрела к скамеечке и села на нее, укутав себя теплыми, материализовавшимися перьями.

Каждый раз она забиралась все выше. И верила, что в этот раз Макс обязательно подхватит ее.

Он же всегда ее спасал. Это должно подействовать.

— Просто нужно забраться еще выше, — упрямо сказала она себе. Мотнула головой. — Или, — она посмотрела на небо, — и вовсе не раскрывать крылья…?

Ночной холодок под шум дубов стелился по земле, поднимался по траве к ее голым пяткам, и она ставила ступни одну на другую, а затем и вовсе подобрала их под себя на скамью. После таких полетов ей не хотелось уходить — все казалось, что сейчас соткется из тьмы Макс и отругает ее за то, что рискует собой.

— Вам нельзя простужаться, Богуславская, — прошептала она себе строго, — вы ослаблены, любая простуда отсрочит ваше восстановление. Где ваш здравый смысл?

Она вздохнула и засмеялась тихо, то ли над собой, то ли от воспоминаний о его тоне. Поднялась, доковыляла до душа, и долго стояла там, греясь под горячей водой и глядя на бледно-лиловую пижаму Макса, которую она бросила на пол.

Вытрется, наденет ее — и почувствует запах его туалетной воды. Она нашла ее здесь же, в ванной, и добавила капельку на всю одежду, которую она у него стащила и носила сейчас. «Эссенция: Ландыш», — суховатая, типично инляндская вода с нотками дыма, мокрой земли, травяного тумана и ландыша. Он пах как их путешествие на Лортахе. Если добавить еще пота, слез, страха и муравьиной кислоты.

Алина, расслабляясь под водой, вспоминала водопады в долине перед Долиной Источника, — как мылись они там, а Макс рассказывал про ее кровного отца, и как труден был путь, который привел их туда. Как многого в нем она тогда не понимала — и как многое поняла, вспоминая взгляды, слова, прикосновения!

Душ утомил ее, и она пошла досыпать. С утра, как обычно, следовало появиться во дворце — родным нужно было увидеть, что она жива и здорова, а ей — обсудить приглашение на Арену.

Но сначала она еще раз полетает. И постарается забраться еще выше.

Иногда Алина ощущала себя в зыбком безвременье. Вокруг продолжали свершаться грандиозные дела: старшие сестры занимались восстановлением своих владений, правил далеко на юго-востоке бог смерти с лицом Макса, кое-где продолжались бои, столицу постепенно восстанавливали, ловили и уничтожали по всей стране разбежавшихся и разлетевшихся инсектоидов.

А ее дни шли размеренно и одинаково, как в санатории.

Просыпаешься утром в доме Макса и лежишь, закрыв глаза, прислушиваясь к шелесту дубов вокруг. Делаешь себе травяной чай в его кружке, зачерпываешь его ложкой солнечный мед, принесенный сюда из дворца, капаешь утреннюю настойку Тайкахе, от которой тело согревается, а по жилам растекается жидкий огонь. Накидываешь едва пахнущий мужской туалетной водой синий кардиган на плечи и идешь на скамеечку, если на улице солнце, или открываешь дверь, прислоняешься плечом к косяку и пьешь чай, глядя на падающий дождь.

Иногда она гуляла с утра меж дубов, а то и сидела на нагретых солнцем корнях, читая что-то из библиотеки Макса, или отдыхала, закрыв глаза, а деревья что-то шептали ей, тянулись к ней веточками, пели песни вместе с ветром. Иногда в эти моменты ей казалось, что Макс совсем рядом, и она, не открывая глаз, касалась рукой потока темной стихии, надеясь, что он ощущает ее.

Постель она не застилала. Ей нравилось наводить тут беспорядок — дом сразу наполнялся жизнью. А может, она надеялась, что Макс увидит то, в каком уютном хаосе пребывает его педантичное, вылизанное жилище, возмутится и воплотится.

Глупые мечты, конечно. Глупые мечты, глупые поступки — все, что остается бессильным.

Затем она возвращалась во дворец. К завтраку, перед которым ожидавшая ее медсестра замеряла давление и проверяла пульс.

Родные за завтраком были мягки и предупредительны, но она видела тревогу в глазах Василины и Мариана. Она знала, что они очень боятся за нее. Но Василина больше не настаивала на том, чтобы Алина брала с собой горничную, а Мариан не упоминал, что нужно бы брать охрану, и она была им за это благодарна.

Сегодня они тоже поглядывали на нее с едва скрытым беспокойством. А когда после завтрака Алина достала письмо и протянула Василине, и вовсе насторожились, придвинулись друг к другу, чтобы прочитать одновременно. Лишних глаз не было: cлуги, зная, что семья любит трапезничать в узком кругу, накрыли на стол и удалились, и даже няня Дарина Станиславовна привела детей и ушла.

Принцесса ждала, маленькими глоточками попивая компот и подмигивая Мартинке, которая от каждой гримасы заливалась смехом, как колокольчик. Посмеивался и Андрюшка, а старший Василь старался вести себя строго, как настоящий маленький принц, но нет-нет и улыбался тоже.

— Что ты решила? — спросила наконец Василина, и Алина благодарно улыбнулась: все же решение оставляли за ней.

— Я пойду, — ответила пятая Рудлог. — Ты же знаешь, я ни за что не могу пропустить такое событие, Васюш.

— Тебе нужно сопровождение, — заметил Мариан так уверенно, что спорить не захотелось.

— Но не кто-то из семьи, иначе другие королевские дома будут считать, что мы воспользовались исключительной ситуацией, — покачала головой королева. — А если дадим гвардейцев, то это может означать, что мы не доверяем Ворону в вопросе обеспечения безопасности.

Алина пожала плечами. Задумалась.

— Может, Матвея? И Димку? — оживилась она. — Правда, они на фронте, неизвестно, смогут ли они. Тогда, может, я попрошу Четери? Он точно не откажет.

Венценосные супруги переглянулись.

— Кандидатуру Ситникова я всегда поддержку. А Поляна же числится в сотрудниках Тандаджи? — проговорила Василина задумчиво. Алина и не удивилась: наверняка у сестры лежали досье на всех ее друзей. — Неплохой вариант сохранить детали и участников для наших спецслужб. Если Жрец позволит, конечно.

— Я напишу Свидерскому, — кивнул Байдек.

— А я напишу письмо для Владыки Четерии с благодарностью, — закончила Василина. — Передашь ему, Алина, если он согласится.

— Как все сложно, — пробормотала пятая Рудлог. Ее мысли были уже в Тидуссе.

— Политика и интересы государства, — вздохнула старшая сестра и отпила остро пахнущий кофе. — Мозг меняется, все, почти все рассматриваешь в разрезе пользы для страны.

— Какой ужас, — очень искренне сказала принцесса. — Как хорошо, что мне это не грозит. О стране переживай, за родных бойся, — и она, с трудом поднявшись, подошла к Василине, обняла ее сзади, поцеловала в щеку. Она часто теперь обнимала и целовала сестер, когда оказывалась рядом — застарелый страх, что больше их не увидит, давал о себе знать.

Боялся за Алину и отец — Святослав Федорович писал ей каждый день, ибо еще не восстановили телефонную связь, писал о том интересном, что обнаружил в Императорском Городе — Алина словно заметки первоткрывателя читала, так захватывающе он рассказывал, и думала о том, что ему нужно будет оформить эти письма в книгу. Иногда, пока Каро уходила на занятия, отец заглядывал телепортом во дворец Рудлогов, или сама Алина приходила в Императорский город, — и тогда они неспешно гуляли вместе, разговаривая.

Последний раз, когда отец пару дней назад пришел в Иоаннесбург, принцесса его узнала и не узнала одновременно. К нему вернулась его настоящая внешность: и он почти не изменился по сравнению с тем принцем-консортом, каким он был до переворота, только темные прежде волосы и усы разбавились сединой, он будто стал чуть ниже и грузнее, и вместо руки осталась культя. Алина, обнимая его, словно нырнула в ощущения себя девятилетней, беззаботной: когда была жива мама, и впереди была целая жизнь, и никто еще не знал и старых тайн дома Рудлог, принесших им проклятье, и того, что отец для них с Полиной — не кровный, и мир казался безопасным, и она точно знала, что пойдет в науку — ведь тогда магический дар не проснулся еще. Как же далеко все это было сейчас! Если события на Лортахе казались прошлой жизнью, а возвращение во дворец — позапрошлой, то переворот и все что до него вообще сейчас ощущались сном, будто и не с ними случилось это все.

Алина с отцом в каждое его посещение заходили на могилу мамы и приносили ей цветов. Зашли и в этот раз. И папа рассказал, что, кажется, нащупал идею памятника, что понимает теперь, как сделать так, чтобы он выражал полностью суть Ирины как королевы и матери, и обязательно покажет эскизы, когда доделает их.

— А ты не думал больше жениться, пап? — спросила Алина его, когда они ушли далеко от фамильного кладбища. Она знала, что отец общается с их бывшей соседкой Валентиной, что у них переписка, и думала о том, что они оба очень добрые, и могли бы стать семьей. — Каролина вот-вот вырастет и ей не нужна будет уже опека, а мы все будем заняты своими делами. И что же, ты останешься совсем один? Ты же совсем молодой еще, тебе и пятидесяти нет.

Отец понял, о чем вопрос.

— Я люблю твою мать, Алина, — он погладил ее по плечу. — И в одиночестве нет ничего страшного, если я буду знать, что вы счастливы. Я могу хорошо относиться к другим женщинам, восхищаться красотой одних, отмечать достоинства других, быть с ними в дружеских отношениях. Но любовь — она всегда здесь, — и он положил руку к сердцу. — Меня это не тяготит. Я счастлив, что Ирина была в моей жизни. Множеству людей никогда не суждено познать, что такое любовь. Мне повезло.

— Но жизнь долгая, — заметила она тоном умудренной опытом женщины. Семья как-то легко стала общаться с ней как с совсем взрослой, и это было и хорошо, и грустно одновременно.

— Я ничего не исключаю, — проговорил он так, что сразу стало понятно: от давней потери мамы у него болит до сих пор не меньше, чем у Алины от недавней потери Макса. И посмотрел на нее проницательно. — А ты?

— Я буду жить, — ответила она то, что уже почти в тех же словах сказала как-то Ангелине. — Ты же живешь, пап.

Он приобнял ее, и они остановились, глядя на Медвежью лагуну, образовавшуюся там, где каменная медведица вдавила берег реки Адигель и часть парка лапой. Вокруг пышным цветом цвел майский парк.

После завтрака и прогулки, на каждой из которых Алина старалась пройти еще на пятьдесят шагов больше, следовали процедуры и капельницы в королевском лазарете. Обязательный осмотр виталиста, который считывал ее ауру и каждый раз уверенно говорил «ваше состояние лучше, гораздо лучше». Восстанавливалась она действительно хорошо, хоть и была еще слабее котенка.

Алина результаты анализов и исследований рассматривала с любопытством — и у нее даже мелькала мысль в будущем получить второе высшее, медицинское образование. Как у Макса.

Иногда она ловила себя на осознании, что быть как Макс, жить у Макса, ходить в его одежде, пахнуть его парфюмом и пить из его кружки напоминает болезненную зацикленность. Но ей было так легче. А, значит, на пользу.

— В вашем случае могли быть различные осложнения — от сердечных из-за истощения мышц до пищеварительных. Могли полететь суставы, мучить судороги и обмороки, — объяснял виталист. — Однако вы просто слабы и истощены. Наберете мышечную массу — и вспоминать об этом не будете. Это удивительно. Полагаю, что новообретенные темные способности вам помогли, у потомков Жреца же великолепная способность к регенерации и самоизлечению.

'…Таким образом, Вечный Ворон оказался на Лортахе кознями чужих богов ради ослабления нашей планеты и будущего ее завоевания. Пятая принцесса дома Рудлог, будучи старшей незамужней и несговоренной принцессой огненного дома, волей богини и по зову Черного Жреца оказалась на Лортахе. Туда же на помощь ей спустился лорд Максимилиан Тротт, в чьих жилах, как оказалось, текла и темная кровь. Оказывается, долгое время из-за отсутствия Темного бога его потомки жили на два мира, не зная об этом и иногда видя другой мир в снах: человеческая ипостась — на Туре, а крылатая, называемая дар-тени — на Лортахе. Профессор Тротт не был исключением. Ему и принцессе пришлось пережить множество приключений… гигантские пауки… на них открыли охоту…

…удалось найти бога, а профессору Тротту — вынести его в своем сердце. Из-за эманаций Жреца принцесса обрела темные способности…

…по пути к ним на помощь пришел Мастер Четери, чье воинское мастерство не вызывает сомнений и стало весомым вкладом в успех важнейшего предприятия…

…благодаря отваге и силе духа этих трех неординарных туринцев бог вернулся на Туру, а наша планета спасена…

…По пути благородный профессор и отважная принцесса так полюбили друг друга, что были обвенчаны самим Жрецом…

…Героически преодолев весь путь, профессор Тротт растворился в темной стихии, вынеся бога на Туру, и нынче, как все могут видеть, сам Вечный Ворон правит Тидуссом в его обличье, а уж что там будет дальше, покажет история…'

- «… Мы воистину живем в уникальные времена, о которых будут помнить всегда, и надеемся, что эта статья с правдивым и полноценным описанием событий, написанная по свежим следам по свидетельству ее высочества Алины Рудлог, леди Тротт, станет одним из источников информации для потомков », — зачитала Алина вслух окончание огромнейшей статьи и взглянула поверх газеты на Василину, которая читала такую же газету напротив в детской. Мартинка чуть разболелась к середине дня, ее подлечил виталист, и поэтому она спала на плече у мамы, обхватив ее, а Вася ухитрялась придерживать ее локтем. С другой стороны Мартину лобастой башкой придерживал Ясница, мурлыча громко, как огонь в трубе, и Алина все боялась, чтобы он не поджег газету. Мариан был с гвардейцами до обеда, мальчишки носились по парку с собаками.

— Как я и говорила, это вопрос репутации и исторической справедливости, Алина, — почти неслышно пояснила старшая сестра. — Пресс-центр и специалисты Тандаджи хорошо поработали над тем, что ты рассказала. И фотографии хорошие. Народ оценит.

Алина взглянула на свое фото, где она, хрупкая, с полупрозрачными темными крыльями, сидела на фоне залитого солнцем окна. Страницей раньше в статью вставили старый снимок Макса с перечислением всех регалий и изобретений.

— А откуда фото Четери? — спросила она с любопытством. Дракон на нем был в расшитом светлом шервани и шельварах, непривычно спокойный.

— С празднования свадьбы Ангелины, — ответила Василина, — тогда пресса расстаралась. Конечно, лучше бы свежую… — и она с жалостью вздохнула.

Да, просить Чета о фото сейчас никто не осмелился.

Был в конце этой статьи и рассказ о Мартине фон Съедентенте, который после воскрешения его богом тоже получил темные способности, и выжимки из архивов, предоставленными Маль-Сереной, Бермонтом и Йеллоувинем, о том, что случалось с простыми людьми тесное взаимодействие с божествами — и после этого они тоже получали родовые способности.

В общем, происхождение Алины было прикрыто со всех сторон. Вопрос репутации. Еще одна тайна семьи, которая никогда не выйдет за ее пределы, если не считать трех магов, друзей Макса.

Пресса,постепенно восстанавливаясь после катаклизмов, продолжала выпускать статьи и о том, что происходит сейчас в разных странах, и о прошедших событий.

Один выпуск, вышедший во всех странах на всех языках, Алина несколько дней назад прочитала не с меньшим интересом, чем сегодняшний. Там для обывателя, очевидно с согласования всеми пресс-службами всеми государств, с фотографиями, сделанными в разных странах, описывалось все, что произошло с момента выхода чужих богов из порталов. И только последний бой, который не видел никто, записан был со слов служителей — что на огненном континенте Туна Мать-вода сразила Бога-богомола, а вернувшийся Жрец — бога-стрекозу, и теперь чужие боги обращены в черную луну и вечно будут висеть над головами.

Казалось бы, вокруг разруха, во многих районах еще долго не будет электричества и воды, коммунальные службы работают на износ, часть городов еще заняты иномирянами. До газет ли сейчас населению?

— Людям нужна цельная картина мира, — проговорила Ангелина, когда Алина задала ей этот вопрос. — Им нужно на что-то опираться, чтобы жить дальше. А общая закончившаяся история — хорошая опора.

Сестры навещали Алины раз в несколько дней, словно договорившись о дежурстве, звали к себе. Она и благодарна была до слез за это, и тошно ей было от такого внимания, потому что хотелось забиться в угол и побыть одной. Совсем одной. Но для этого у нее были вечера и ночи в доме Макса.

Она все же ходила к сестрам в гости — и почему-то больше всех полюбила бывать у Марины в Вейне. Может потому, что Марина сейчас была абсолютно расслабленна. А может, потому, что там гостили Виктория и Мартин, и они то и дело рассказывали что-то о Максе. Они все брали корзину для пикников, садились в машину, и Марина увозила их на берег моря к стене Первого форта, которая проходила аркой над шоссе и спускалась в море. И там, расположившись в тени стены, глядя на потерпевшие крушения десятки судов, они лежали на покрывале и лениво болтали обо всем, подшучивали друг над другом или молчали. Иногда барона с супругой в Вейне не было, и на море Алина ездила вдвоем с Мариной. Ей было тихо с ней — старшая сестра как будто была чуть в полудреме, никуда не торопилась, не смотрела с тревогой, и находилась в удивительной для нее гармонии с миром. И словно окутывала этой гармонией Алину. А может, это было влияние стихии воды, умиротворяющей и утешающей печали.

— Работает, не покладает крыльев, — говорила о муже Марина с какой-то затаенной смешинкой. — То с запада просят разобраться, то с востока, там посевная, там восстановление стад, там ремонт водопровода. Все обращаются к нему, а ему скинуть не на кого, пока коронации не случилось, вот и занимается делами всей освобожденной Инляндии.

— А почему ты смеешься? — ощущая, что чего-то не понимает, поинтересовалась Алина.

— Да просто, — усмехнулась Марина. — Всегда приятно видеть очевидное. То, чего мой муж замечать не желает. Не скажу, что это меня радует, но я с недавних пор такая покорная судьбе стала, аж сама себе удивляюсь. — Она посерьезнела и добавила. — Потому что чудо, что мы все выжили, Алина. Остальное можно пережить.

— Не все, — тихо ответила пятая Рудлог. — Не извиняйся, — попросила она торопливо, видя, как глаза Марины наливаются жалостью. — Ты все равно права. Все остальное можно пережить.

С герцогом Дармонширом в Вейне Алина встретилась всего один раз за обедом. И не преминула задать ему самый важный для нее вопрос.

— Скажите, герцог, — она никак не могла привыкнуть называть зятя на «ты» и по имени. — Марина рассказывала, что, когда вы были при смерти, вы носились чистой стихией. Что заставило вас вспомнить о том, кто вы есть?

— Дело в том, что я все же обладал неким примитивным разумом, — ответил Лукас Дармоншир, не удивившись, — звериным, стихийным, но обладал. Хотя и был при этом ветром. Поэтому, когда Марина меня позвала, я услышал. А уж дальше постепенно пошло осознание себя. Очень медленное.

Алина вздохнула. Звать она и так звала. И вслух, и про себя, и в полете, и рыдая в подушку, и шепотом перед сном. Но Макс молчал — и вся надежда была на ритуал, который обещал провести Тайкахе, когда она окрепнет. И на крупицы информации, которая собирала она сама и все вокруг, кого она привлекла к помощи. Оставалось еще получить аудиенцию у императора Ши, но он пока был сильно занят. Она бы попросила Василину заставить его принять ее хоть сегодня, но время еще было. И она ждала.

После обряда в Бермонте десять дней назад Алина заглянула к Тандаджи, чтобы попросить поискать информацию о темных, с которыми она шла к долине Источника на Лортахе. И добавила:

— Полковник, мне нужно полное досье на полковника Михея Севастьянова. Он был другом моего мужа. Я хочу знать о нем все возможное.

За закрытой дверью гудело управление, в кабинете пахло благовониями и кофе. Тидусс взглянул на нее блестящими черными глазами так проницательно, что узкий круг посвященных в тайну показался ей не таким уж и узким. Но Тандаджи лишь сложил руки на столе в замок и кивнул.

— Зеленое крыло сейчас перегружено, ваше высочество, и существует проблема со связью, но если вы дадите мне неделю-две, то у вас будет самая полная информация.

— Конечно, — ответила она. — Это совсем не срочно, полковник.

Через неделю Алине в покои доставили папку с фиолетовой полосой повышенной секретности. И когда она открыла ее, усевшись за стол, на полированный ясень выскользнуло несколько фотографий.

Черно-белая — где Михей Севастьянов совсем юный на фоне общежития МагУниверситета. Еще одна — где он в компании Свидерского, фон Съедентента, Виктории и Макса. Они сидят в каком-то баре, все смеются, Михей обнимает Александра Даниловича, барон смотрит на Викторию, Макс одновременно весело и высокомерно салютует бокалом с пивом.

Алина смотрела на молоденького, тощего, невысокого Тротта и улыбалась. Эту фотографию она отложила в сторону.

Несколько фото из личных дел — от университетского до с последнего места службы. Алина смотрела на кровного отца и ловила черты, которые она видела в зеркале. Да, она была очень похожа на маму. Но что-то неуловимое проглядывало и в форме глаз, и носа, и губ, и резкой линии скул. Лишь челюсть была другая — у него тяжелая, квадратная, у нее — изящная, не перегруженная, в маму.

Она брала в руки фотографию за фотографией. Свадебная. Жена Севастьянова — невысокая, очень симпатичная, видно, что добрая, в свадебном рудложском сарафане, в венке и с цветами в руках, он — в форме, статный и красивый. Фото со Свидерским — они оба уже сильно старше, все в грязи, усталые и довольные, сидят на подножке тяжелой военной машины, борт которой подран когтями и весь в подпалинах и слизи, которая остается от уничтоженной нежити. Фото с построений, с повышений званий, газетные вырезки о его достижениях и разработках. Целая чужая жизнь проходила перед ее глазами, а черно-белые фотографии постепенно сменялись цветными. Фото где-то в горах, с загорелым лицом и белыми пятнами вокруг глаз от очков. Среди женщин-военных магов. И, — она замерла, разглядывая, — серия ярких снимков с бала восемнадцатилетней давности. Придворный фотограф запечатлел сбор гостей, официальную часть, фуршет после. И на них был кровный отец — а на одной фотографии, в парке, освещенном праздничными огнями — и Макс рядом с ним. Оба с алкоголем, Севастьянов — в форме, идеальный Макс в идеальном костюме.

Что ее поразило, так это насколько расслаблен был Тротт, сжимающий бокал под темным небом, подсвеченном иллюминацией. Как редко она его видела таким — наверное, когда он в самом конце пути подшучивал над ней, а она над ним, в редкие минуты безопасности — тогда такое бывало. И еще когда они лежали, засыпая, после их первой и последней пронзительной близости. Но все равно складывалось впечатление, что тот Макс, которого она знала, и человек, с улыбкой небрежно попивающий алкоголь в парке рядом с ее кровным отцом — два разных человека.

Она с усилием оторвалась от фото и принялась читать досье. Краткая биография. Достижения. Награды. Происхождение. Родственники. Старое фото матери и отца Михея Севастьянова — получается, ее бабушки и дедушки? И затем статьи-доклады-отчеты-приказы. Вся жизнь кровного отца в фото, в газетных вырезках и военных документах прошла перед ней. И она через несколько часов обнаружила себя застывшей на кровати, где раскладывала бумаги и фотографии, читая отчет о последних днях полковника Севастьянова. Официальный отчет — о том, как он ценою своей жизни сдерживал недоброго духа смерти.

Но она знала и помнила то, что случилось на самом деле.

Она выдохнула и подняла глаза к небу.

— Мне жаль, что так вышло с тобой, — сказала она шепотом. — И… спасибо тебе, что я есть. Я буду вспоминать тебя и ставить за тебя свечи… отец. Ты был достойным человеком.

Она снова добрела до Тандаджи в этот же день.

— Я хотела поблагодарить вас, — сказала она поиссохшему тидуссу. — Я могу оставить папку себе?

— Конечно, — не моргнув глазом ответил Тандаджи. — Вам, ваше высочество, сделали копии, оригиналы есть у нас.

— Спасибо, — повторила она. И решилась. — Мне нужна такая же подборка о моем муже, Максимилиане Тротте, полковник. Я уверена, что она у вас есть, он же сотрудничал с вами.

Тидусс сдержанно улыбнулся. Повернулся к полкам за его спиной и достал оттуда еще одну толстенькую папку с фиолетовой лентой.

— Я знал, что вы попросите, — сказал он. — Пожалуйста, ваше высочество.

— Вы, как всегда, на высоте, — сказала она с искреннем восхищением.

— Благодарю, — отозвался он тоном «а теперь мне нужно работать», и Алина, прижав к себе папку, пошла обратно в Семейное крыло.

И эту папку она за прошедшие несколько дней зачитала до дыр. Фотографий было больше, потому что он светился на публике больше, и Тандаджи удалось достать копии самых ранних детских фотографий — от крошечного спящего Макса на руках у очень красивой женщины в окружении похожих на него братьев и сестер и отца до недавнего снимка на приветствии первокурсников в МагУниверситете. Алина со смущением увидела себя рядом с ним, с поджатыми губами рисующим в блокноте схему расположения светильников, строгую Викторию, ухмыляющегося барона, и так долго разглядывала эту фотографию, что зарябило в глазах.

Могла ли она вообще тогда подумать, что этот высокомерный холодный мужчина станет тем, кого она так полюбит? Что он будет сходить по ней с ума?

Она потрогала свои губы и затаенно улыбнулась. Ну как, как же она всего этого не замечала?

Вот он на небольшой ярусной яхте и заголовок гласит: «Лорд Максимилиан Тротт занял первое место среди любителей». Вот принимает награды за очередное открытие. Вот с женщинами — она нахмурилась, всматриваясь, — блестящими, явно из высшего общества, и он вполне органичен среди них. «Благотворительный вечер Инляндского научного общества», — гласила статья.

Все о его родных и почивших, и нынешних — судя по списку, племянниками и двоюродными внуками и правнуками Тротта было заселено пол-Инляндии. Список его патентов и открытий. Дела, по которому к нему обращались из Зеленого крыла. И опять та же фотография с бала во дворце Рудлогов, которую она видела в досье отца по крови. Алина посмотрела на нее и прижала к сердцу.

Впервые она ощутила, какую огромную жизнь он прожил до нее, до встречи с ней. Много десятков лет, в которых он и не знал, что у него будет вот такая вот Алина, которая сейчас тоскует по нему и ждет его.

Папку она утащила в их с Максом дом и спрятала под соседнюю подушку. Вечерами, когда становилось совсем тоскливо, она вновь рассыпала фотографии по одеялу и рассматривала их одну за другой.

После процедур был обед, а затем — послеобеденный сон, от которого она никак не могла отказаться — да и не собиралась, потому что организм лучше знал, что ей нужно. Еще один перекус. И затем принцесса переодевалась и в пять вечера по Рудлогу шагала к Четери в Тафию, в которой на этот момент уже переваливало за десять вечера.

С Четом ей было хорошо. У них у каждого была своя боль, но он общался с ней так, будто все было хорошо. И она с ним так же.

Сегодня он так же, как обычно, ждал ее на полянке в парке. Повернул голову, то ли услышав ее, то ли ощутив ауру, и она помахала, ускоряясь, насколько могла. Света, сидевшая тут же, у пышной пальмы, с Марком на руках, заулыбалась, тоже помахала Алине.

Четери выслушал просьбу принцессы задумчиво, и она, уже закончив говорить, вдруг испугалась — зачем же она просит его, ведь он ничего не увидит, ему будет тяжело!

— Мариан сказал, что Матвея и Димку отпустят, — почти жалобно сказала она, — поэтому, если ты не хочешь…

— Да почему же, — проговорил дракон даже чуть иронично, — Великий Ворон навещал меня, и я схожу к нему в гости. Мог бы и сам пригласить, брат по оружию.

Потянуло веселым холодком — будто кто-то далеко хохотнул, принимая упрек. И вновь начало греть яркое солнце.

— А еще, — очень смущаясь, сказала принцесса, — он написал, что отправит за своими людьми воинов. Это значит, что Далин с детьми и Венин придут сюда, — она еще больше смутилась. — Это оихар Макса. Женщины, о которых он заботился. Они очень хорошие, Четери, и я хочу им доброй жизни. Можно им будет поселиться тут?

— У нас много свободных домов, — кивнул Чет, — и есть земля для работы на ней. Если они захотят, без пригляда я их не оставлю. Обещаю.

Она разулыбалась и обняла его.

— А теперь давай заниматься, — сказала она деловито.

С Четери она будто не занималась — танцевала, так плавно он двигался, так хорошо перетекал из позиции в позицию. Никаких приседаний, никаких резких движений — лишь плавные движения руками, осторожное поднятие согнутых или прямых ног, наклоны и скручивания. Начинали с пятнадцати минут, а теперь она выдерживала полчаса.

Света уже несколько занятий как садилась тут же недалеко на травку, кормила Марка и наблюдала за ними. И во взглядах, которых она бросала на Алину, светилась благодарность.

После Алина благодарила Четери и шла со Светой и малышом пить из источника и купаться в проточных прудах. Ребенок воде радовался, но он был таким маленьким, что Алина за него боялась.

— Он не замерзнет? — спросила она как-то у Светы.

— Четери сказал, нет, — покачала та головой с улыбкой. — Он сказал, ему только на пользу, Матушка-вода вреда не причинит.

От занятий у принцессы, какими бы мягкими они ни были, побаливало, потягивало все тело. Но это была приятная боль. Принцесса по первым неделям на Лортахе помнила, как могут болеть действительно перетруженные мышцы, и помнила, что это пройдет, и радовалась, что становится крепче.

А потом ежевечерне Алина возвращалась во дворец Рудлогов, где было всего семь вечера и ужинала с семьей. Рацион ее стал чуть разнообразнее — помимо пюрированных блюд появились паровые котлетки на постном мясе, мягкие овощи типа тушеной брокколи, крошечные россыпи крупяных каш. Ела она по-прежнему немного, быстро насыщалась и быстро уставала от еды.

После ужина она с молчаливого согласия родных активировала переносной амулет, который ей сделал барон фон Съедентент, и опять уходила в дом к Максу. Она принимала душ в его душе, и иногда представляла, как бы они делали это вместе.

Она заглядывала в его оранжерею — там все работало автономно, и она боялась что-то трогать, но любовалась необычными цветами и восхищалась тем, как все здесь сделано.

Она заглядывала в ящики, в которых лежали артефакты и амулеты — с педантичностью подписанные «накопители», «перенос», «опорники», «сигналки» и так далее.

Садилось солнце. Алина все насмотреться не могла на голубое, прекрасное голубое небо и нормальное желтое, слепящее, радостное солнце. И привыкнуть к тому, что больше никто не пытается ежедневно ее убить. И никуда не надо бежать.

Она на закате пила молоко на разогретой солнцем скамейке у дома — все вокруг пахло травой, вымахавшей до пояса, дубовым листом и солнцем, и иногда она вставала и бродила меж дубов, гладя их по коре и обещая, что хозяин скоро вернется — ей казалось, что если она озвучит это, то мирозданию будет неловко не исполнить.

А когда наступала темнота, она поднималась в воздух. Вокруг на много десятков километров был глухой лес, и она поднималась высоко-высоко, глядя ночным зрением сверху и на дом, такой же аккуратный с крыши, как и снизу, на густо-зеленую громаду леса, на сверкающее от луны огромное озеро неподалеку от дома, слушала замолкающих птиц, видела редких диких животных, что подходили к дому и выходили на проплешины — молодых лосей, и кабанов, и даже волчицу с волчатами.

Когда ей впервые пришло в голову рискнуть собой, чтобы привлечь его внимание? Тогда ли, когда был вечер необычайно теплым, и она, поднявшись ввысь, поймала крыльями теплые потоки, которые мягко понесли ее еще выше, так мягко, что она от удовольствия закрыла глаза? А когда открыла, была так высоко, что дом казался крошечным, а лес далеко-далеко справа растекался бархатными тенями вокруг города?

Тьма была вокруг нее, тьма была внутри, и она казалась себе невесомой-невесомой, и ощущала, как струятся сквозь нее потоки темной стихии, обжигая приятными иголочками холода.

В ней был растворен Макс, обнимая Алину и не ведая этого. И тогда она первый раз закрыла глаза и рухнула вниз, надеясь, что соткутся из стихии крепкие руки и объятия станут настоящими.

Это не помогло. Но она продолжала это делать, забираясь все выше и раскрывая крылья все ниже. Иногда Алина осознавала, что это тоже ненормально — как и то, что она носит одежду Макса и пользуется его парфюмом. Что знай родные — они бы ее больше сюда не отпустили. Что знай Макс — он бы ее отчитал. И был бы прав.

«Нерационально рисковать жизнью и возможностью дождаться моего возвращения, — сказал бы он. — Оттого, что вы погибнете по собственной глупости, я не вернусь. Наберитесь терпения и восстанавливайтесь».

Наверняка бы он так сказал.

Алина и делала все, чтобы он вернулся к ней и отчитал ее так, чтобы ей стало ужасно, отчаянно, бесконечно стыдно.

Иногда над домом Макса шел дождь. И тогда она открывала окна в спальне, забиралась под тяжелое одеяло и читала, слушая дробь капель по деревянным подоконникам. На улице было тепло и у нее на душе было тепло. Она принесла сюда и свои книги, но раз за разом брала то, что стояло у него на полках. Какие-то шли легко, какие-то она едва понимала и записывала себе, какие термины посмотреть, какую литературу взять.

А затем она снова забиралась в постель и читала молитвы из маленькой книжечки — и иногда засыпала, не дочитав. Спалось ей здесь прекрасно. Превосходно. И даже редкие кошмары про Лортах не заставляли ее желать вернуться в свои покои во дворец.

Глава 9

Вечер 27 мая, Нарриви, Тидусс, Алина

9 утра по времени Иоаннесбурга

С самого утра Алина не находила себе места. И проснулась она раненько, и почитать успела, и погулять, и на завтрак сходить. Все это можно было описать одним словом — нетерпение.

Ей хотелось посмотреть на Макса, пусть даже не он это был. Хотелось притронуться к нему. И тлела отчаянная надежда где-то глубоко в сердце, что он сейчас увидит ее глазами бога — и вспомнит, и сможет вернуться.

Оттого, что надежда могла быть глупой, холодели руки и хотелось плакать.

Она еще несколько раз за эти дни перечитала письмо Корвина. Что-то ее царапало, а что, она не могла сообразить. И что будет происходить на Арене, она не понимала и слегка тревожилась из-за этого. «Напитаю венец силой», — писал бог, и Алине представлялось, что корона будет ждать, пока Жрец сможет отпустить Макса, сам уйдет в небесные сферы, а на Арене соберутся темные для выбора из них сильнейшего. Или венец, напоенный силой, взлетит уже сегодня и опустится на голову кого-то из присутствующих?

Она вдруг представила, что венец выбирает ее, передернула плечами, а затем нервно засмеялась.

— А что, — сказала она себе и упала на кровать, раскинув руки, — старшие уже коронованы, Марина вполне может стать королевой в скором времени, да и Каро хочет помолвку с наследником Йеллоувиня. Меня тут и не хватает. Буду королевой… нет же, Корвин же хочет создать темную империю, так что буду императрицей Тидусса. Назовут его каким-нибудь Большим Тидуссом и буду править…

Это было нервное, и она, чтобы отвлечься, пошла разглядывать подготовленное горничной к церемонии фиолетово-черное платье с серебряным воротником и манжетами. Ворону наверняка будет приятно видеть свои цвета.

Алина в телепорт-зале дворца Рудлогов должна была встретиться не только с Матвеем и Дмитро. Накануне с Байдеком связался Александр Свидерский и сообщил, что он также будет присутствовать на церемонии, сопровождая герцогиню Симонову с детьми. И что барон фон Съедентент тоже получил приглашение.

Принцесса узнала об этом за ужином после возвращения из Тафии.

— Я отправил им всем приглашение перейти в Тидусс через наш портал, — говорил Байдек. — Они согласились. С таким сопровождением я за тебя спокоен. Хотя, уверен, хватило бы и Владыки Четери, несмотря на…

«Несмотря на его слепоту», — повисло в воздухе.

— А Матвей с Димкой как же? — встревожилась Алина, оторвавшись от пюре из цветной капусты и паровых куриных котлеток. — Они же теперь как бы и не нужны?

Василина улыбнулась и отставила стакан с водой.

— Твои друзья тоже пойдут, Алиш. Они единственные из всех сопровождающих, кто работает на Зеленое крыло. Так что у тебя будет большая свита.

— Тандаджи нужны глаза и уши, — добавил Мариан, — так что они уже наверняка проинструктированы, что запоминать и на что обращать внимание.

— Тогда ладно, — успокоилась Алина. — Вместе веселее.

— Тебя что-то все-таки беспокоит, да? — мягко спросила Василина.

— Всего понемногу, — вздохнула пятая Рудлог. — Но ничего, с чем бы я не справилась, Васюш.

Четери вышел из телепорта во дворце Рудлог в девять утра, когда в Нарриви было пять вечера — разница между странами составляла восемь часов. Закат в столице Тидусса ожидался около семи вечера — сказывалась близость к экватору.

Чет суть сощурил глаза, будто по привычке пытался всматриваться в окружающий мир, безошибочно нашел взглядом Алину. Во всяком случае его глаза остановились на ней.

Принцесса обрадовалась ему, подошла обниматься. Мастер был в сдержанном парадном фиолетовом шервани, вышитом серебром, которое перекликалось с сединой в его короткой косе.

— Ты в маске? — спросил он, коснувшись ее лица.

— Да, — Алина смутилась. — Это из-за семьи. Я же еще не выезжаю, да и принято у нас при частных выездах прятать лицо. А ты видишь одежду, да?

— Я вижу силуэты людей, наполненных токами виты, и сферы аур вокруг них, — ответил он, глядя словно сквозь нее, — а одежду едва-едва, как сплетение тончайших нитей стихий земли, воздуха и воды. Приучаю себя обращать на это внимание. Какого цвета твоя одежда, малышка?

— Как и твоя, фиолетовая с черным и серебром, — Алина провела рукой по манжете. Четери посмотрел на нее, на себя, и едва заметно качнул головой.

И принцесса поняла, что в нем тоже живет надежда — надежда, что он сможет когда-нибудь распознавать то, как выглядит цвет в стихийном исполнении. Пусть зрение не вернется, но это поможет ему уверенней чувствовать себя в мире.

Мастер вертел головой по сторонам, долго, дольше, чем зрячий, задерживаясь взглядом на колоннах и окнах зала, всмотрелся в Зигфрида, который уныло спиной к ним проверял исправность телепорта, но, похоже, не узнал его.

— Это наш маг, Зигфрид Кляйншвитцер, — пришла на помощь Алина.

— Запомню, — ответил Чет, еще раз окинув мага взглядом. Насторожился едва заметно, прислушался. — Идут твои друзья, — сказал он. — Хорошо, что они будут.

— Не только они, — спохватилась принцесса. Четери-то она и не рассказала об увеличении их делегации.

Четери выслушал, кивнул.

— Муж-медведь твоей сестры прав. Так спокойнее. Я услышу оружие, смогу отбить нападение, но если кто-то нападет магически, теперь могу не успеть среагировать.

— Ты думаешь, там будет опасно для меня? — удивилась Алина. — Но почему? Меня и без маски никто там в лицо не знает. Разве что те темные, кто сопровождал меня на Лортахе и видел в поселении, узнают, и то вряд ли.

— Что будет опасно, не думаю, — успокоил ее Мастер. — Но пути людского разумения причудливы, принцесса. Может, кто-то решит попробовать прихлопнуть Корвина и вернуть Тидусс под управление радж, а мы попадем под удар.

— Кто же пойдет против бога? — изумилась Алина. — Он же бессмертный!

— Дураков, смертников и отчаянных в мире много, — отозвался Чет, — знала бы ты, сколько я их повидал.

Друзей Алина ждала Зеркалом, но они действительно появились из коридора, дублирующего коридор в Семейного крыло для слуг и служащих. И Димка, и Матвей одеты были в темные костюмы и белоснежные рубашки, в начищенные ботинки, и принцесса разглядывала их с удивлением.

— Какие вы красивые, — сказала она восхищенно, когда обнялась и с ними. — Откуда вы взяли костюмы?

— У нас есть, но это не наши, — с неловкостью пробасил Матвей.

Димка хмыкнул.

— Это нам Управление выдало. Тандаджи, когда инструктировал, сказал, что мы должны выглядеть прилично. Вот нам и выдали.

— А о чем инструктировал? — заинтересовалась Алина.

Друзья переглянулись.

— Магдоговор на молчание? — догадалась она.

— Угу, — отозвался Димка с неловкостью.

Мальчишки пошли здороваться за руку с Четери.

— Нашел ли тебя мой ученик Вей Ши? — спросил у Матвея Четери, придержав его руку.

— Нашел, — усмехнулся Ситников. — Учит. Кривится правда, снисходит забавно. Он прикольный. Меня это не бесит, если что, смешно и все. Пусть учит.

— На самом деле, — усмехнулся Мастер, — это ты его учишь, молодой Лаурас. Пусть идет как идет. Твой добрый нрав и основательность — лучшая наука.

Вышли из телепорта и Мартин с Викторией, уважительно поздоровавшись с Четом, пожав руки мальчишкам и тепло поприветствовав Алину. А Александр Данилович с герцогиней и детьми приехали на авто, и их тоже проводили в телепорт-зал.

Димка при виде Екатерины Симоновой чуть порозовел, но поздоровался с каким-то лихим изяществом, поцеловав ей руку, как настоящий дворянин. Девочки ему обрадовались, бросились обниматься, затем бросились к Мартину и повисли на нем уже надолго. Барон подкинул в воздухе одну, другую, и зал огласился детским визгом. Спина Зигфрида стала выказывать еще больше обреченности. Катерина смотрела на все это с теплотой, а Виктория — с слегка смешливой снисходительностью.

Алина с Симоновой знали друг друга давно, еще когда та была просто Катей Спасской, подругой Марины, и поэтому «рада тебя видеть» было сказано искренне с обеих сторон. А затем Зигфрид выстроил на арке переноса кристаллы, которые должны были засветиться, когда на телепорт-вокзале в Нарриви окажется свободный, готовый принять их портал.

Ждать пришлось минут двадцать — но наконец кристаллы вспыхнули, и вся компания шагнула в телепорт.

Координаты каждого индивидуального перехода можно было найти в справочниках, выставлялись они поворотами и активаций камней-артефактов на арках. Часто в справочниках давалось сразу несколько координат соседних порталов, отличающихся лишь одной позицией — тогда входящего перебрасывало на первый освободившийся портал. Чтобы не было столпотворения и зависания арок, когда в одну пытались войти сразу несколько человек с разных сторон, в переходы были встроены предохранители: каждый запрос на переход встраивался в очередь, и пройти человек мог, только когда перешел предыдущий. Тогда камни начинали светиться. Часто приходилось ожидать своей очереди.

Нарриви встретил их старым телепорт-вокзалом, красивым слегка обветшалой величественной роскошью, которая говорила, что и Тидусс когда-то жил богато. Сейчас же под украшенными лепниной гулкими сводами едва-едва теплились охлаждающие артефакты. Как и все телепорт-вокзалы он был поделен на две части — в одном крыле, побольше, находились общественные арки, через которые народ перемещался как рейсовым автобусом, по времени и билетам.А Алина и спутники вышли в крыло, где работали индивидуальные переходы — их использовали люди, не настолько богатые, чтобы иметь телепорт у себя дома, но достаточно, чтобы не ожидать в толпе переходящих. Или, как сейчас, их использовали государственные службы для приема делегаций там, где в административных зданиях не было порталов.

Выйдя и покачнувшись от слабости, принцесса схватилась за железное ограждение, которое было выставлено рукавами от арок телепортов — чтобы прибывающие не смешивались и шли сразу к дверям. На нее сразу обрушился поток звуков — музыки, птичьего пения, перекрикивания, гула людских голосов. И Алина, пока остальные выходили, огляделась.

Это крыло с высокими арочными окнами от пола, дублирующими арки порталов, несколько десятков которых выстроились в стене в пяти метрах друг от друга, с мраморным полом, огромными люстрами под потолками и огромными же деревянными дверями, выглядело больше дворцом, чем вокзалом. Стояли тут пестрые диваны для ожидания, где-то в стороне играла легкая музыка, зазывая в кафе, под потолком порхали птица, а со всех сторон танцевали, приветствуя гостей, группки смуглых улыбчивых женщин в тсари и с множеством цветочных гирлянд на шее. Из арок выходили и выходили люди. Темные. Они тоже, как Алина, оглядывались по сторонам, задерживая взгляд на прибывающих, и очень удивлялись, когда к ним подбегала танцовщица и надевала на шею гирлянду цветов. К прибывшим подходили чиновники, вели их куда-то, и командовали этим всем важные господа в тюрбанах и костюмах.

— Тут слегка бардак, да? — сказала она, оглянувшись на Четери.

Тот усмехнулся.

— Видимо, Великий Ворон приказ-то отдал, велев явиться своим детям, а уж срочно исполнять его, схватившись за головы, бросились чиновники. Да и Тидуссу свойственна хаотичность. Корвину как богу Хаоса это должно нравиться.

Алину иногда поражало, как он говорит о Жреце — с почтительностью, но при этом не чуждой иронии и даже братского тона. Но, впрочем, они и были с Черным братьями по оружию.

К Алине тоже подбежали, и она, смеясь — невозможно было не рассмеяться в ответ на такую жизнерадостность — склонила голову перед радостной девушкой. Подошла тидусска и к Чету — но оробела, замерла перед ним — видимо и сюда дошла молва о Мастере. И тогда Четери сам безошибочно взял из рук танцовщицы цветы и надел себе на шею.

И пусть его движение было легким, Алина понимала, что ему это дается так же тяжело, как ей сейчас — ходить.

— Приветствую, приветствую, — со страшным акцентом на рудложском проговорила девушка и убежала к Мартину и Виктории.

— Пятьсот лет назад я такое обилие детей Ворона видел только когда бывал в Блакории, — сказал Четери, оглядывающий невидящим взглядом крыло вокзала. Он щурился, будто ему тяжело было смотреть. — Трудное дело задумал Жрец. Но нужное. Тьмы в них всех капли, в тебе и то побольше, — он посмотрел на Алину, — но твою тьму питает твой огонь. В Максе ее было много.

— А во мне? — жизнерадостно поинтересовался подошедший барон. Он, как и все старшие маги, с Четери общался на равных, без благоговения, будто тот был обычным своим парнем. И, кажется, Мастеру это было по сердцу.

— А в тебе ее зерно, но она растет, — ответил Четери, едва заметно улыбнувшись. — Сколько будет, когда вырастет, я не знаю.

Дмитро и Ситников, увешанные цветами, разглядывали вокзал и хорошеньких танцовщиц, Виктория — камни на арках переходов. Вышли Катерина, державшая за руку старшую дочь, и Александр Данилович, взявший на руки младшую. Девочки выглядели настороженно-любопытными, но, получив на шеи цветы, разулыбались и расслабились.

— О, а это, кажется, тоже к нам, — сказал барон, и все посмотрели вперед. К ним спешил смуглый усач в белой шапочке-фесе в виде усеченного конуса и белом же легком костюме, но с гербом Тидусса на кармане. Алина помнила этот герб: на сине-зелено-голубом фоне полосами, символизирующем море, лес, небо, лежал геральдический щит, поделенный на четыре части — в одной из них были заросли бамбука, в другой — тидусская флейта бансури, в третьей — три меча наискосок, в четвертой — шесть маленьких духов разных стихий, выстроившихся в круг. Собственно, весь национальный характер был изображен на этом гербе.

Она задумалась о том, как впишется этот герб в историю Гёттенхольдов и будущую темную империю. Поместят его на ворона на фоне двух изогнутых клинков? Или Корвин придумает что-то еще?

— Солнечная земля Тидусса приветствует вас, — церемонно сказал чиновник. — Прибыли ли вы на торжество господина нашего Корвина? Алина показала ему письмо. Его лицо просветлело. — Сейчас я провожу вас к машине, за мной, за мной! Вас отвезут ко дворцу, а там встретят и укажут, куда идти.

Пока он вел их к выходу, Алина крутила головой, надеясь увидеть кого-то знакомого, возможно, узнать кого-то из дар-тени. Люди, мужчины, женщины, дети, старики, выходящие из ряда телепорт-арок справа и слева, тоже смотрели по сторонам, и даже кого-то узнавали, жали руки, обнимались или кивали. Но глаз ни за кого не цеплялся, и она, поправив маску, вышла за чиновником за высокую дверь, которую им попридержали пышно одетые усатые полицейские с перьями в тюрбанах.

В лицо пахнуло жаром и терпким запахом зелени, пряностей, раскаленного камня и человеческого пота, а звуков стало еще больше — клаксоны автомобилей, рев мопедов, шум базара, расстелившегося на другой стороне площади. Солнце, идущее на закат, заставляло здания, стоявшие вокруг, отбрасывать длинные тени. Здесь было шумно и очень многолюдно, и мелькали среди домов росчерки быстрых стихийных духов.

У длинного крыльца, похоже, оборачивающего огромное здание по периметру, выстроились десятки черных длинных машин. В какие-то садились люди, какие-то отъезжали, какие-то приезжали.

— Ничего себе, — не выдержал до сих пор молчавший Димка. — Это же Джи-райны, магический усилитель, броня, десять мест внутри. Откуда их тут столько?

— Раджи со всего Тидусса предоставили для высоких гостей, — с сильным акцентом, но на рудложском, ответил чиновник. — Во дворце господина нет еще телепорт-арок, а он далеко, и раджи не могли оставить его гостей без помощи.

«Еще бы они оставили», — подумалось Алине.

Чету кланялись со всех сторон, похоже, здесь уже все знали, кто он. Он шагал по лестнице с едва заметной осторожностью, прислушивался, чуть морщась от шума, но Алина все равно держалась поближе. И Матвей, как она заметила, тоже.

В машину они поместились все и тронулись с места.

Белоснежные арочные своды телепорт-вокзала вставали посреди почти современного квартала. Дома и обилие зелени неуловимо напоминали Пески, но если в Белых городах преобладали белый и лазурь, то тут здания, по крайней мере в центре, были выше, до пяти этажей высотой, строились из серого пористого камня а крыши — в виде сплющенных сфер, раскрашенных в яркие цвета: преобладали тут лимонно-желтые, но видела Алина и охряные, и синие, и зеленые. В такие же яркие цвета были покрашены ставни и арки над окнами.

Дальше по ходу движения проезжали они и богатый квартал: старинные дома, окруженные садами, поблескивали мозаикой, серыми полированными колоннами, башенками и скругленными крышами всех цветов, чем-то похожими на шапочки-фесы. Но чем дальше от центра, тем беднее выглядел город. Нет, попадались здесь и современные многоэтажные дома, и активное автомобильное движение, но Алина, глазевшая в окно, заметила, что начали попадаться и незастекленные окна, завешанные какими-то тряпками, и босые ребятишки, бегающие по дырявым тротуарам.

Несколько раз среди машин видела она и слонов с целыми семействами на спинах, и буйволов, впряженных в повозки, были тут и мотоциклы, везущие за собой прицеп с пассажирами или горой товара.

Водитель, что вел гостей, помалкивал. Девочки баловались на первом ряду с Катериной и Александром, Димка сел на второй с Мартином и Викторией, а Матвей с Четери и Алиной разместились на последнем. Четери тоже смотрел, даже вглядывался в окно, и Алина уже было открыла рот, чтобы рассказать ему, что она видит — и закрыла.

— Не стесняйся говорить, — тут же проговорил дракон, — я буду благодарен, Алина.

— Тут так пестро и многолюдно, — принцесса почувствовала, что краснеет. — Ты бывал раньше в Нарриви?

— Бывал, когда путешествовал по миру после обучения у Мастера Фери, — откликнулся Четери. — Это была страна дворцов, храмов и рынков, окруженная лачугами. Но люди тут были веселые и добрые. Столько сказок и легенд, как здесь, я нигде не слышал, тут водились чудовищные злые духи в топях и на местах лесных пожаров, а добрых тут было видимо-невидимо. Говорили тогда, что тидуссцы как дети, и поэтому их любят боги, и часто спускаются побродить среди них. Хотя я много где среди простых людей такое слышал. Может, и правда. Духи тоже, говорят, в множестве находятся там, где проходили боги.

— Духи и сейчас тут, — призналась Алина, глядя, как мелькают в толпе хвостики анодари, или расползается на стене дома вьюнок-паутинка, как бывает только в присутствие равновесников. Из круглых печей уличных пекарей то и дело вылетали огнедухи, будто чувствуя ее, а еще она видела мангустов, подозрительно покрытых лишайниками, как будто они были каменные. По учебникам духоведения она помнила, что в Тидуссе стихийные духи принимают великое множество форм, избалованы почитанием и часто привязываются к семьям, становясь кем-то вроде домашнего духа и помогая по мере своего разумения.

Постепенно каменные строения сменялись бамбуковыми домами — побогаче, с удивительными плетеными крышами, тоже разноцветными, и победнее, где крышей являлись косо уложенные пальмовые листья. Зелени вокруг по-прежнему было видимо-невидимо — создавалось ощущение, что она стремилась заполонить любое свободное место. И везде были люди, много людей — они на обочинах шли по своим делам, тащили пожитки, ремонтировали обувь, готовили в открытых печах, ели, играли, пели и танцевали. Ощущение, что им здесь было тесно.

Дворец Гёттенхольд Алина увидела издалека — темный, с высокими шпилями, он поднимался на холме в стороне от города, окруженный тропическим лесом. К нему по дороге поднималась вереница машин. Солнце клонилось все ниже.

— Как родной на холме встал, — услышала она голос барона и улыбнулась. Ей казалось, что темный, строгий дворец со шпилями-воронами совсем чуждо смотрится тут, среди зелени и яркости.

Когда они вышли у дворца, на Алину снова обрушилось обилие запахов и звуков. Птицы пели повсюду. К гостям тут же подошел еще один чиновник, уже в тюрбане, и с поклоном осведомился, не хотят ли гости освежиться перед церемонией, а если нет, то готовы ли они следовать за ним к Арене. Освежиться не хотелось никому, и принцесса с сопровождающими направилась по брусчатой дороге, огибающей дворец, по которой группами уже следовали другие гости. Среди них Алина видела и темных, и типичных тидуссцев в богатых национальных одеждах, которые шли многочисленными семьями, сопровождаемые слугами, которые несли детей.

Алина читала о коронационной Арене старой династии в Блакории и знала, что она находилась под землей. Так что получасовой путь меж лугов, перемежающихся тропическими зарослями, из которых доносился то рев, то рычание, то птичий крик, к холму со срезанной верхушкой ее не столько удивил, сколько утомил. На полпути она схватилась за Матвея, который посматривал на нее с тревогой.

— Давай я тебя на руках понесу, — предложил он. Четери чуть повернул голову, одобрительно прислушиваясь к этому.

— Я могу создать воздушную доску, — оглянулся Свидерский.

— Нет, я сама, иначе я никогда не окрепну, — вздохнула она.

— Можно было и не спрашивать, — вмешался барон, — Михей был таким же упрямцем.

И трое магов посмотрели на принцессу с одинаковой степенью умиления.

Девочкам, кстати, Алекс доску все-таки накастовал, усадил их на нее, и они плыли над дорогой рядом с мамой, ухватившись одна за другую, как верхом на лошадке.

Солнце стремительно садилось, удлиняя тень холма, который все увеличивался, оказавшись высотой с десятиэтажное здание. У входа его зажглись магические светильники. По левую руку видна была большая столица, пестрая даже со стороны, в которой загорались редкие огни.

Наконец они дошли и до холма. Сопровождающий поклонился им, поклонился молодому человеку, который стоял у входа, приветствуя группы гостей. К нему то и дело подходили чиновники-тидуссы, что-то спрашивая. Лицо его показалось Алине знакомым, но она не успела сообразить, как Матвей отпустил ее и шагнул вперед.

— Дуглас! Макроут! — он протянул руку. — Ты как здесь?

— Я служу нашему первопредку, — с достоинством ответил неизвестный Дуглас. Он посмотрел на Четери и склонил голову. Пожал руку Свидерскому, радостному Димке. — А вы как здесь?

— Сопровождаем, — ответил Дмитро суховато и покосился на Алину. И Макроут тоже внимательно посмотрел на принцессу. Так же как она на него.

— Я боюсь ошибиться, но у вас очень примечательные черты лица и цвет волос, ваше высочество, — сказал он. Судя по тому, что он кинул взгляд на ее губы, говорил он именно о них. — Вы меня не помните, да?

— Не могу вспомнить, — призналась Алина.

— В нижнем мире меня звали Хитша. Я, — тут он чуть запнулся, — был среди тех, кто встретил вас и Охтора на заставе. А в поход с вами меня не взяли по причине молодости.

— Точно, — улыбнулась Алина, — а я-то думаю, откуда я вас знаю. Вы трогали мои крылья, да?

И после этих слов барон, она могла бы поклясться, слегка покраснел.

— Да, — ответил он.

Алина обрадовалась.

— Вы ведь знаете тех дар-тени, кто с нами тогда ушел к долине? — спросила она. — Они здесь?

— Частично здесь, но, я думаю, будут все, — ответил он. — У многих внизу остались те, о ком они хотели бы позаботиться, поэтому они снова пойдут на Лортах. Вы хотели бы пообщаться с ними?

— Очень, — ответила она искренне.

— Я сделаю так, чтобы вы могли поговорить на пиру, — пообещал он.

— Благодарю, барон, — Алина почувствовала себя так, словно камень свалился с души.

— Для меня огромная честь познакомиться с вами, — ответил он. Оглядел всю группу, вновь задержал взгляд на Четери. — С вами со всеми, дамы и господа. Проходите пожалуйста.

Арена окунула их во тьму и прохладу, в запах камня, сырой земли и легкого ладана — огромная площадка посередине со статуей Черного на ней, темные ряды сидений, поднимающихся ввысь, вдоль сферы, которая словно была выплавлена в холме и заканчивалась круглым срезом наверху, сквозь которое было видно прозрачное закатное небо. Закат освещал статую и часть рядов сквозь узкие окна, прорезанные в стенах холма, из-за чего Арена напомнила Алине нарезанный дольками арбуз со снятой крышечкой. Было все равно темно и пришлось, проходя по рядам и поднимаясь по лестнице вслед за сопровождающим, ориентироваться на белый тюрбан сопровождающего.

На Арене стоял сдержанный гул. Одна половина была заполнена пышными, разодетыми семьями тидусским аристократов, другая, попустынней и поскромнее — темными, одетыми в цвета Ворона, но если чем и блистающими, то серебряными элементами в одежде или украшениями. Были они как два мира, которым предстояло еще слиться, и различались, как строгий герб Гёттенхольдов и яркий герб Тидусса, как дворец Корвина и дворцы местной знати, и непонятно было Алине, как перпопредок собирается эти различия стирать. А если учесть, что сюда же вольются иномиряне с их варварским мышлением, то и вовсе это казалось невозможным.

— Ваши места, добрые гости, — остановился сопровождающий, и, поклонившись, указал на первый ряд. — Господин велел, чтобы тех гостей, которые будут сопровождать Мастера, — он легко второй раз поклонился Чету, — усадили на лучшие места.

На каменных ступенях, исполнявших роль сидений, забавно смотрелись цветные, с круговыми узорами и кисточками тидусские подушки — от них мрачноватая Арена приобрела праздничный, даже какой-то солнечный вид.

Все рассаживались. Вокруг, за спинами, волновалось людское море. Шептались, увидев Чета, разглядывали друг друга, здоровались, переговаривались. Алина продолжала осматриваться, как и Димка с Матвеем, отмечая детали и пытаясь увидеть знакомые лица.

Статуя Жреца посредине напоминала больше воителя, чем ученого, как в современных храмах, и Алина засмотрелась на него, пытаясь разглядеть знакомые по долине Источника черты, но не смогла.

Вот наконец перестали заходить на Арену люди. Прошел десяток минут, за которые гул затих и опустилась на сидящих тишина. Раздался звук гонга, и в этот же момент последний солнечный луч скользнул по статуе Жреца и погас. Холм погрузился в темноту, над головой в стремительно темнеющем небе начали проступать бледные звезды, а на стенах меж окнами — зеленые огни магических светильников. Засветились ядовитой зеленью глаза темных вокруг, и Алина увидела, как мягко сияют глаза Мартина фон Съедентента. Поднесла руку к лицу — ее сияли так же. Темно было только там, где сидели тидуссцы, но зеленые светильники сгладили различия между ними и темными, сделали почти одинаковыми, а тишину — таинственной, плотной, заставили Алину ближе прижаться к Матвею — ей стало не по себе.

Вошли на каменный пол Арены служители Храма Всех Богов из Нарриви — в темных одеждах, с фиолетовыми накидками, с серебряным шитьем, как бывало на праздновании зимнего солнцестояния, дней Ворона. Второй раз ударил гонг — и священники встали вокруг статуи. И третий раз ударил — и на голове статуи Жреца проявилась серебряная корона, сверкающая изумрудами.

— Это венец Гёттенхольдов, — громким шепотом, чтобы слышали все рядом сидящие, пояснил фон Съедетент. — Лежала в часовне в их дворце.

— Помню ее, — задумчиво откликнулся Четери, — и сейчас сияет стихией Черного.

Алина вспомнила фотографии венца из учебника истории королевских домов Туры: зубцы, напоминающие то ли вороньи перья, то ли лезвия, увенчанные крупным черным жемчугом, напоминающем о том, что Блакория — приморская страна, — покоились на широком обруче, украшенном ромбовидными изумрудами и узорами.

Жрецы забили в бубны и гонги, запели коронационную песнь, запели на староблакорийском.

— Значит, все-таки сегодня кого-то коронуют, — прошептала Алина себе под нос. Ей снова стало не по себе, будто она что-то упускала. Четери покосился на нее, словно хотел что-то сказать.

— Что? — спросила принцесса. Но ответить он не успел — песнь закончилась, тьма, и так почти не разбавляемая светильниками сгустилась до непроглядной, а затем схлынула. И на арене соткался из нее Корвин Черный.

Алина судорожно вздохнула и прикипела к его лицу взглядом, напоминая себе, что это не Макс, это не ее Макс. Но сердце забилось сильнее, и скомкала она в кулаках платье.

Одет он на сей раз был не в длинное темное одеяние, а в парадный тидусский костюм, чем-то похожий на парадные одежды в Песках: на фиолетовую удлиненную рубаху был надет черный местный кафтан — джумали — с серебряным шитьем и короткими, до середины плеч, рукавами, а на ногах были брюки чуридаши — широкие на бедрах и суженые на щиколотках. На ногах — серебряные плоские сандалии. Костюм был тидусским, а сдержанность его — истинно гёттенхольдской, и это тоже было стежком в сшивание новой нации.

На рыжем Тротте все это должно было казаться смешным, но выглядело, пусть и непривычно, но мрачновато и торжественно.

— Мой народ, — сказал он и оглядел всех, кто пришел к нему сегодня, и льдистой крошкой его голос коснулся кожи. — Сегодняшний день возвещает новый отсчет дней темного дома. Сегодняшний день — это начало нашей общей истории. Ваши имена запомнят, потому что именно вы ляжете опорными камнями в основу нового государства, имя которому будет Нахтанга, Тьма, дарующая радость. Будьте верны ему, и помните, что дело страны важнее личного обогащения и обид. Служите ему верно, и государство воздаст вам сторицей. Я могу основать его, но строить и растить его будете именно вы, люди. Тяжелая это доля, но и благодарная, и почетная в веках. И теперь я говорю — дом Гёттенхольдов, дом темной крови возрожден и будет у дома и страны глава, ваш повелитель!

Запели служители хвалебную песнь тому, кто и так стоял перед ними на арене, запели, призывая опустить корону на голову достойнейшего и сильнейшего потомка. С каждым ударом гонга, с каждым напевом воздух на Арене становился все холоднее.

И вдруг корона засияла зеленью и поплыла к Ворону. Он протянул руки — та потерлась о ладони как старый пес, и Алина, глядя на все происходящее в какой-то прострации, вдруг вспомнила дубы в роще Макса и отстраненно задумалась, не являются ли венцы-артефакты вместилищами стихийных духов, которые подчиняются правилам своих создателей и безошибочно определяют сильнейшего?

А затем Ворон взял и надел венец себе на голову.

И холм содрогнулся. Вынырнули из-под пола сомнарисы, закружили под потолком. Ринулись во все стороны холодные потоки — и у всех темных за спинами раскрылись полупрозрачные темные крылья. Едва слышно выматерился на блакорийском фон Съедентент, ахнула Виктория, что-то пробормотал Алекс Кате и пищащим от радости детям.

А Алину в этот момент ударило осознанием. Если Жрец сейчас в теле Макса и себя в этом теле короновал, то это значит?..

— Да как так-то! — пробормотала она возмущенно и встала. За ней стали подниматься остальные, кланяться Ворону. Шум поднялся невообразимый. А она стояла и негодующе смотрела на бога. И, кажется, он ее взгляд почувствовал, потому что посмотрел на нее и едва заметно покачал головой.

— Разве можно так? — едва слышно в общем шуме проговорила она. Темные начали аплодировать, выкрикивать пожелания процветания, тидуссцы на другой стороне Арены застыли в поклонах. Кажется, только Четери услышал и тоже поднялся, укоризненно сложил руки на груди, направив взгляд в сторону Корвина. Встал и Матвей, который, похоже, ничего не понял, но почувствовал ее смятение. — Ты забрал его тело, а теперь и наше с ним будущее забираешь, если он вернется?

«Не все мы вольны иметь свободу, пташка, — он не шевелил губами, но голос она слышала у себя в голове. — Если сын мой вернется, то из-за сути его, тела, пропитанного моим в нем пребыванием, крови, усиленной моим духом, станет сильнейшим темным на Туре. Он и так силен, но не смог бы принять корону Гёттенхольдов. А теперь сможет. И даже если бы я не надел ее на себя, не провел бы сейчас коронацию, усилив своих детей, венец бы все равно выбрал его, когда мне пришлось бы уйти. Судьбы этой твой муж может избежать, только если не удастся ему вернуться, а так была она предопределена с той поры, как отправился он с тобой на мои поиски. Не печалься, дочь моя. В любви любые испытания легки, а все, что я знаю о моем сыне, говорит мне, что тебя он от них убережет. Да и я буду тебе должен».

Алине очень хотелось крикнуть, что он и так должен, что она хочет только, чтобы их оставили в покое. Но вокруг шумела радостная толпа, и она только сглотнула слезы.

— Ты мог бы мне сказать раньше, — проговорила она. — Почему ты не сказал?

«Не хотел печалить тебя раньше времени, пташка», — и она словно услышала мысленный вздох. — Мне жаль тебя, но судьба всех ведет неумолимо, хотим мы этого или нет'.

Он отечески улыбнулся ей и отвернулся к приветствующим его людям.

На плечо принцессе опустилась тяжелая рука Четери.

— Я думал, ты все поняла, — она едва расслышала его сквозь ликующую Арену. — Это же было очевидно.

— Видимо, истощение коснулось и моих мозгов, — пробормотала она, и помотала головой, стряхивая слезы. — Я и подумать не могла… или не хотела подумать. Я что же, — она мрачно огляделась вокруг, но окружающие будто и не заметили произошедшего, — теперь и правда императрица Тидусса? Нет, империи Нахтанга?

Он погладил ее по плечу.

— Это всего лишь слова, — ответил он. — Ты — это ты, Алина. С остальным вы разберетесь.

Она грустно прижалась к нему, не став говорить, что она не хочет разбираться. Вокруг продолжали шуметь, а она сквозь туман слез в глазах поглядывала на спутников.

— Я так и знал, — говорил барон, стараясь вывернуть голову, и оглядывая крылья, то пряча их, то вновь создавая. — Вики. Я так и знал. Я теперь наполовину ворона.

— Они очень красивые, Март, — воодушевляла мужа Виктория.

— Хотя, — он оживился, — у меня тут появилась пара идей, как применить их в деле отдачи долга Черному…

— Тсс! — Виктория сделала страшные глаза и показала подбородком на детей Катерины.

Смотрела за свою спину и Катя, улыбаясь, но не удивляясь, пищали от восторга ее девочки: «А у нас такие же будут, да, такие же?». Александр Данилович просто любовался спутницей, и лицо у него было очень мягкое, теплое. А Матвей с Димкой вертели головами вовсю, запоминая происходящее для Тандаджи.

Наконец, Арена затихла. Люди начали садиться. Жрец стоял, поглаживая ластящихся к нему со всех сторон сомнарисов и оглядывал ряды соратников.

— У каждого из вас теперь будет больше силы, — проговорил он, — крылья не смогут обрести лишь те, кто погиб на Лортахе. Но это не делает вас менее моими детьми, чем других.

Он повернулся к той стороне, где сидели притихшие, озадаченные тидуссцы.

— Не думайте, что я обделю вас, тех, кто решил быть верным мне, — сказал он им. — Но я не могу сделать кровь в ваших жилах темной. Для этого каждого мне пришлось бы убить и воскресить, а это много долга положит на мои плечи.

— Они боятся, — сообщил Четери негромко. — Я чувствую страх с их стороны.

— Но вы будете силой империи Нахтанга, и я могу дать вам достойную награду. Когда мы вернемся во дворец, каждый из глав ваших семей получит родовой камень, в котором будет темная стихия — он сможет лечить и людей, и землю, а темные духи не смогут навредить вам.

И тидуссцы встали и поклонились Корвину во второй раз.

— А теперь, — сказал бог, — приглашаю вас на пир в мой дворец. Отметим сегодняшний день медом и вином по достоинству.

И он растворился во вновь нахлынувшей тьме. Люди стали подниматься, потянулись к выходу.

Там Алину со спутниками встретил уже знакомый сопровождающий, и они пошли обратно к светящемуся окнами дворцу по дороге в джунглях, под сияющей растущей голубоватой луной.

Были в большой зале накрыты столы. Черный встречал гостей на деревянном массивном троне, и благосклонно кивал всем, кто заходил в зал, и подходил к нему, и кланялся, называя фамилию семьи. Затем слуги отводили их за столы. После стал церемониймейстер выкликать тидусских радж, и каждый из них поднимался из-за стола и вновь подходил к Черному, и получал из его рук большой, с куриное яйцо, необработанный аметист.

— Я обещал вам поговорить с вами о нашем будущем, — сказал Жрец, когда закончилась раздача фамильных артефактов. Он поднял огромный кубок, в который слуга налил светлого вина. — Пируйте, радуйтесь, дети мои. А если будут у вас вопросы, вставайте и спрашивайте. И не бойтесь ничего, каким бы ни был вопрос. Пока же послушайте, что я скажу.

Неведомо мне, долго я буду править или завтра придется мне уйти. Но если уйду, вам останется могучий правитель, с силой как у первых Гёттенхольдов, тот, в чьем теле нахожусь я сейчас. Слушайте его как меня самого, потому что человек он разумный и справедливый, смелый и сильный.

Совсем скоро, не пройдет и трех месяцев, тронется Тидусс в путь к Туне. Будет идти он не больше года, и когда пристанет к ней, станет с материком одним целым. И тогда хлынет империя за границы Тидусса, будете вы строить город за городом, поселение за поселением, не торопясь, потому что земли и работы и вам, и вашим потомкам хватит.

Вижу я, что многие из вас печалятся о Блакории, стране, чье железо и ягодный сок навсегда в нашей крови, — сказал он, и люди, слушавшие его, закивали. — Но пусть утешит вас то, что Блакория мала для темной крови, оттого и дрались ваши предки и мои дети в гражданской войне, оттого и пытались уничтожить друг друга. В новой империи каждый из вас станет хозяином своей земли, и подчиняться вы будете только императору. Да, пока те земли оживают, но время идет, и будут там высокие леса, заливные луга и охотничьи угодья, равных коим не будет на Туре. Темная кровь вдохнет во всю грудь.

— Но зачем нам тогда нужен был Тидусс, господин? — осторожно спросил один из темных, седовласый мужчина, поднявшись. — Прошу почтенных радж не обижаться, — он легко поклонился в сторону столов тидуссцев, — но и нам, и вам нужно знать, зачем ты сливаешь наши народы.

— Мы не затаим обиды, — ответил такой же пожилой тидуссец, поднимаясь. Камень его тюрбана сверкал в свете ламп. — Нам тоже важно знать то, что ты задумал, господин.

— Государство — это люди, — ответил Черный. — Мало, очень мало осталось темных, и вы пришли ко мне, потому что тоскуете по своей земле, где можете пустить корни. А простых людей на новые земли нечем будет заманить. — Он повернулся к столам с тидуссцами. — Вы же, тидуссцы, народ плодовитый, сдерживаемый только малым пространством и бедностью. Вам, как и темным, тоже мало места. Если дать простым тидуссцам место, то Туна уже через тридцать лет будет заселена. У империи Натханга будет много подданых, а это значит рабочих рук и налогов.

Оба спрашивающих поклонились и сели.

— Повелитель, с тидуссцами мы найдем общий язык. Но как нам принять лорташцев, которые были нам врагами? — спросил другой, поднимаясь.

— Вы помните жизнь на Лортахе, знаете их и знаете, на что они способны, — ответил Жрец. — Природа Лортаха похожа на природу Тидусса. Они умеют поднимать твердыни на голой земле, строить дома из деревьев и добывать пищу охотой. Они пойдут первыми на Туну и сделают за вас грязную работу. А вы силой своей, полученной от меня, сможете их контролировать. Они уважают только силу — но если приблизить к себе их норов и тха-норов, то вы получите верных слуг.

— А если они объединятся и захотят свою провинцию? — поднялся еще один темный. — Тогда из нее будут идти вечные набеги и грабежи.

— Я не дам им этого сделать, — покачал головой Жрец. — Каждому из сильных темных родов под руку поступит несколько тысяч норов и нейров. Они и станут вашей армией и рабочей силой на первое время. А затем за поколения смешаются с тидуссцами и возможность противостояния уйдет в прошлое.

Встал еще один тидуссец.

— Позволь я скажу прямо, повелитель, — проговорил он, и Корвин кивнул. — Опасаюсь я, что несмотря на артефакты, данные тобой, будет в нашей империи деление на второй и первый сорт, на истинных твоих детей и нас, взятых ради народонаселения. Как избежать этих обид, как избежать противостояния?

— Верный вопрос, — улыбнулся бог. — Чтобы не было деления на чистую и нечистую кровь, пусть ваши дочери и сыновья присмотрятся друг к другу.

Алина увидела, как молодые тидуссцы и темные стали кидать друг на друга осторожные взгляды.

— Не заставляйте, не принуждайте, — продолжал бог. — Но если будет такой союз, не препятствуйте. Так сольются две ветви аристократии и каждая семья будет носителем темной крови.

— Но это разбавит нашу силу, — осторожно возразил кто-то из темных, поднявшись.

— В первых трех поколениях теперь не разбавит, — усмехнулся бог. — Вы будете не слабее, чем потомки моих братьев и сестры. И дети ваши от таких браков будут не менее сильны. Думайте. Я не тороплю. Будет время еще познакомиться, наследников познакомить, будет время породниться.

Долго после этого говорил Черный в зале дворца со своими потомками, а слуги носили им напитки и еду. Алина слушала, и перед глазами ее вставал далекий континент, которому только предстояло стать обитаемым. Наконец, закончились вопросы, заиграла музыка. Черный пил вино и смотрел на людей, а люди, кажется, расслабившись, начинали общаться, представляться друг другу. А Алина смотрела на него — и видела Макса. Своего Макса. И тяжело ей было на сердце.

К столу ее подошел Дуглас Макроут.

— Ваше высочество, — сказал он тихо, — вы хотели повидать тех, кто шел с вами к долине Источника.

— Они все-таки здесь? — обрадовалась Алина.

— Я собрал их в соседнем зале, — ответил барон. — Пойдете?

Она поднялась. Встал и Четери.

— Я пойду с тобой, — сказал он.

— И я, — пробурчал Матвей.

И Алина, готовая уже возразить, не стала этого делать. У каждого своя задача, пусть, она точно знала, ей и ничего не грозит от людей, которые отдали за нее свою жизнь.

Макроут провел ее светлым коридором, в окна которого глядела ночь, к дверям в соседний зал. И распахнул, приглашая войти.

Она шагнула внутрь. Зал был небольшой, напоминал кабинет, и при виде ее с диванов, кресел стали вставать мужчины, поворачиваться от окон и книжных полок. Матвей и Четери остались у двери, а она, вглядываясь в мужчин, сняла маску. Их было семеро.

— И правда, ты, — сказал изумленно темный в годах, в очках, в костюме. — А худая-то какая… простите, ваше высочество…

Алина вгляделась в него и ахнула.

— Верша? А где твои усы?

— А тут у меня никогда и не было усов, — улыбнулся он. — Врач я тут. Жил в Инляндии, да вот пришлось бежать в Рудлог. Зовут Магнус Изер. Тяжелее скальпеля ничего в руках не держал.

Она, застенчиво улыбаясь, подошла и обняла его.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо вам всем,- она оглядела окружающих. — Как я рада, что могу с вами снова увидеться!

Темные обступили ее — видно было, что им тоже неловко и они не знают, как себя вести. А она крутила головой, выглядывая, узнавая. Нешта, который в погоне за ними погиб первым, оказался сантехником из Блакории, Тушта — учителем, чудом оказавшимся в Йеллоувине и имевшем отчетливые йеллоувиньские черты, которые она на Лортахе под бородой и длинными волосами и не очень-то разглядела. Она называла имена, узнавала о жизни темных здесь, и радовалась, как ребенок, и утирала слезы.

— Утреша, — сказала она уверенно мужчине, который здесь тоже был выбрит, коротко стрижен, но на лице имел шрам. — Ты похож на себя лорташского.

— Сергей Долгов, ваше высочество, — поклонился он. — Я служу в рудложской армии, — он усмехнулся, — так что тут мы с моим дар-тени почти одним занимались.

— И красная куртка есть? — засмеялась Алина.

— Красный мундир, — кивнул он, улыбнувшись.

— А где же Хорша? — спросила она, оглядев давних попутчиков и защитников еще раз. — Дар-тени, который в повязке ходил, помните?

— Мы связывались с ним после того, как Вечный Ворон вернулся, и мы все вспомнили, кто мы есть и кем были на Лортахе, — сказал Долгов. — Он служил в блакорийской армии.

— Служил? — уточнила Алина.

— Да, — ответил он. — Погиб через две недели после того, как победили лорташских богов. В Блакории столкновения продолжались все это время. А Сашту с Орхой мы так и не смогли найти. Возможно, тоже нет их уже на этом свете.

Алина вздохнула.

— Главное, что все было не зря, — сказал тот, кто на Лортахе был седоусым Вершей. — Главное, что у вас с Охтором все получилось. А мы свою жизнь живем, ваше высочество. Сейчас собираемся снова на Лортах.

— И ты? — спросила его принцесса.

— И я, — ответил он и подмигнул так, как это делал Верша. — Я ж помню все. Опыта у меня по Лортаху много, оружие мозг помнит, а руку сейчас ставим в тренировках с другими бойцами. Не зря ж мы там лучшими бойцами были.

— Но ведь если вас там убьют, то вы умрете окончательно, — тяжело проговорила Алина.

— Людей надо вывести, — покачал головой Утреша-Долгов. — Не пойдем мы, другие пойдут, менее умелые.

— Не грустите, ваше величество, — подбодрил ее Верша-Магнус. — Лучше расскажите, как вы до Источника добрались. Мы в газетах, конечно, читали, но из ваших уст оно понятнее будет.

И Алина, усевшись в кресло, в который раз, упуская все личные подробности, рассказала о своем путешествии.

Приоткрылась дверь. В зал заглянул Дуглас Макроут.

— Пир заканчивается, — сказал он. — Сейчас повелитель говорит прощальное слово. Прошу всех в зал.

Принцесса вновь вздохнула. На душе было тяжело и светло одновременно.

— Пожалуйста, берегите себя, — попросила она, — мы обязательно встретимся после вашего похода и вы мне все расскажете, хорошо?

— Хорошо, — обещали ей, и ей было и тревожно, и тепло от этого.

Они шли обратно по коридору, а из зала, где проходил пил, доносился морозный голос Жреца. И когда Алина вошла в зал, она услышала:

Я рад был быть сегодня со своими детьми и своими поддаными. Счастлив, что вы разделили со мной этот день. Отпускаю вас.

Слуги распахнули двери, и Темные, и тидуссцы, кланяясь, стали выходить из дверей. Только за столом, где были ее спутники, никто не тронулся с места: маги о чем-то весело переговаривались, поглядывая на двери, чуть устало выглядевшая Катерина держала на руках младшую дочь, а Димка играл со старшей в ладушки.

Алина не стала садиться. Она подошла к каменному тронному помосту, остановившись в паре метров от него, и подняла голову, глядя на бога.

Зал пустел и замолкал. Замолчали за ее спиной и маги. Встал рядом Четери, и Корвин улыбнулся ему. Раздались сзади шаги — то подходили Мартин, и Виктория, и Александр, и все они встали вокруг нее, словно беря ее под защиту.

Она оглянулась. Никого не было больше в зале, кроме нее и ее спутников. Димка и Катя с детьми остались за столом и настороженно смотрели на нее.

Корвин встал и спустился вниз. Остановился в метре от нее.

— Я не он, пташка, — сказал он печально. — Ты не дозовешься его так.

— В сказках работало, — пробормотала Алина. — Ты ведь не развеешь меня в прах за это, да, отец?

— Как бы я мог, — усмехнулся он. — Да и я люблю своих дерзких детей.

Алина приблизилась к нему, вглядываясь в знакомые черты. Сердце билось сильно-сильно, и ее словно засасывало в морозный водоворот от близости Жреца.

— Ты не мог бы закрыть глаза, Великий? — попросила она, выдохнув.

Он покачал головой, но закрыл — и она обхватила его лицо ладонями, встала на цыпочки и поцеловала в губы — и на нее словно дыхнуло холодом из бездонной пропасти. А затем обняла и прижалась щекой к груди. Там, внутри, билось живое сердце, но тело казалось куском льда.

— Возвращайся ко мне, — все равно попросила она и сморгнула слезы. — Возвращайся. Я очень тебя жду.

И она отступила, вгляделась внимательно. Черный открыл полные тьмой глаза — и она разочарованно вздохнула.

— Все равно нужно было попытаться, — сказала она упрямо.

Он протянул руку и погладил ее по голове.

— Я бы хотел увидеть, какой будешь ты, когда станешь взрослой, — сказал он с улыбкой. — Если Триединый позволит, я буду любоваться тобой и твоей силой, дочь моя. А теперь идите, — он посмотрел за их спины, где захныкала одна из девочек Кати. — Это для меня сегодня день силы, а для вас, смертных, тяжелый день. А ты, Мастер, — он посмотрел на Четери, — не останешься ли на чашу вина со мной?

— Я должен доставить принцессу в Рудлог, да и жена будет беспокоиться, — невозмутимо ответил Четери. — Но если ты, Великий, этой ночью придешь ко мне на крышу, я велю достать лучшего вина и сделать для тебя медовых лепешек, запечь барашка, а также побуду твоим собеседником.

— Тогда в полночь, — согласился бог легко и хлопнул Чета по плечу. — Идите, — повторил он, оглядывая остальных. Выжидательно посмотрел на Мартина, на Викторию.

— Мы стараемся, Великий! — тут же высказался барон.

— Да вижу уж, — хмыкнул бог. — Все будет, не тороплю я вас. Всему свое время.

И все время, пока Алина возвращалась во дворец в Иоаннесбурге, в ушах ее звучали эти слова.

Всему свое время. Всему свое время.

Глава 10

21 мая по времени Туры, Юнеди Игириан

Юнеди Игириан был больше солдатом, чем драконом, и очень любил простые задачи. Пойди туда, охраняй тех-то, принеси то, завоюй это. И все в своей жизни он норовил привести к этой простоте, и философия у него была простая и понятная. Есть добро и есть зло, будь достоин своего учителя и Вечного Воина, действуй с честью и по справедливости, защищай слабых, почитай женщин, помогай обездоленным и пусть клинки не простаивают, если где-то для них есть работа. Он был немногословен, и заставить его говорить долго могла только серьезная ситуация — как случилось после спасения из горы, когда он первым принес клятву верности Владычице Ангелине.

Мастер Четери считал, что Юнеди стоило бы побольше созерцать небо и проникаться прекрасным, путешествовать и смотреть на людей, и тогда он сможет достичь совершенства и победить учителя, но ученик не знал ничего прекраснее хорошего боя и занятий с клинками, и расслабляться в неге, греться на солнце просто так, да даже проводить время с хорошенькими женщинами было ему скучно. Натура его всегда требовала дела, и за каждое он брался с радостью.

Два его спутника, Ити и Киноли, отличались от него. Красноволосый Ити очень любил женщин и вино, вне боя и обучения был шумным и смешливым, и все знали, что если бы Мастер не разглядел в нем, еще не достигшем совершеннолетия, гибкости и ритма, то стал бы он драконом-бродягой, из тех, что шляются по всему миру, а про них потом слагают легенды или похабные песенки. Светлая родинка на его щеке формой напоминала человеческое сердце и потому шутили, что Ити отмечен Матушкой и потому так щедро дарит любовь всем женщинам вокруг. Возможно, это так и было, но Юнеди считал, что Ити просто несдержан, хотя они втроем были друзьями и принимали слабости и недостатки друг друга. Однако учитель Четери никогда не останавливал его. Учитель и сам любил женщин.

— В этом его суть, жадно брать от мира все, — объяснил он как-то Юнеди, когда тот задал вопрос, — нельзя перекрывать ее, но можно направлять этот поток в мастерство.

И Ити в бою действительно был хорош.

А рыжеволосому Киноли словно досталось все то любование прекрасным, что не хватало Юнеди.Он умел мгновенно переходить в собранное состояние боя, но на досуге писал стихи, любил парить в небесах часами, и носил с собой, за спиной, крошечную бантру размером с две ладони, на которой играл в минуты отдыха там, где враг не мог услышать и не спали соратники. До войны с Рудлогом они с Мири, музыкантом, нынче управляющим приморской Лонкаррой, частенько заседали большой компанией таких же любителей музыки с вином, и на утренние тренировки Киноли приходил чуть рассеянным и улыбчивым, словно не пил вино и играл, а медитировал всю ночь.

Всех их Мастер Четери взял в ученики, когда вернулся из своих странствий и стал тренировать боевые крылья. Ему-то тогда было едва за пятьдесят, а им — от семи до десяти. Все они и сдружились в его школе. Сейчас Мастеру было почти сто десять, если не считать пятьсот лет, проведенных в горе, а им — семьдесят и меньше. У него было больше тридцати учеников, и лишь трое из них стали Мастерами. И Юнеди где-то в душе гордился тем, что прошел этот путь первым.

В портал они вошли чуть раньше полдня, а когда вышли, сначала в нос ударил забывшийся уже запах муравьиной кислоты и сырой почвы, а затем они увидели, что на стальном небе солнце уже клонится к закату. Они вышли готовыми отбивать нападение, но застали картину почти идиллическую: огромные тха-охонги под управлением иномирян поднимали жвалами посильные им осколки Обители Триединого и несли куда-то в сторону. От них и тянуло едкой кислотой. Так же поступали с останками инсектоидов, валяющихся то тут, то там и словно выеденных изнутри — во всяком случае, поднимали их гигантские инсектоиды без труда.

Их заметили, закричали куда-то визгливо, с обилием шипящих. Никто не нападал, но работники стали пригибаться за большие головы тха-охонгов, заставлять инсектоидов отступать. Сами драконы тоже были наготове — от арбалетной стрелы они бы увернулись, но на Лортах утащили много туринского оружия, и ударь кто из автомата — можно и успеть увернуться, если расслабиться. Взвился ввысь раньяр с всадником, быстро полетел в ту же сторону, в которую шли тха-охонги с осколками белого камня в пастях.

— Исотши, исотши, — доносилось со всех сторон.

— Кажется, нас тут запомнили, — пошутил Ити.

Юнеди не ответил — он, потянувшись по привычке к кончику косы, с досадой вспомнил, что у них всех троих после освобождения из горы волосы только-только начали отрастать, и сейчас оглядывал окрестности, отмечая пути отхода, если все же нападут, и заодно вспоминая прошлый бой. Битва проходила в стороне — далеко справа у изгиба портала были видны следы подпаленной травы и горелой земли, и несколько скорчившихся туш раньяров.

Драконы уходить к поселению тимавеш не спешили — успеют уйти, а принести на Туру известия о том, как на самом деле встречают на Лортахе гостей, нужно. Одно дело договоренности, другое — реалии. То с одной стороны, то с другой к порталу подступали охонги уже не с работниками — с нейрами, но арбалеты и туринское оружие из-за спин не доставали, лишь смотрели внимательно и зло, и о чем-то переговаривались.

Возможно, среди них были и те, кто видели Мастеров здесь, в Нижнем мире, в бою. Или у портала под Мальвой, когда они проводили с группой Свидерского первую зачистку.

— Надо бы хотя бы статуи обратно забрать, — тихо сказал Ити, глядя на треснувший лик Инлия Белого, лежавшего неподалеку. Осталась от него только часть лица, шеи да плеча. Тут же виднелось крыло и часть спины Матушки-воды.

— Забирать нечего, — отозвался Юнеди. — Разбито все и растащено.

— Сила не в статуях, — добавил Киноли, — новые поставим.

Пока они переговаривались, с одного из охонгов спрыгнул немолодой боец, пошел к ним, хромая и держась за меч. Видно было, что гостей он побаивается, но решил — раз сразу не нападают, то и дальше не станут.

— Тмир-ван сказать, вас быть один с красные волосы, — проговорил он на рудложском, ужасно произнося слова.

— Я взял с собой друзей, — кратко ответил Юнеди.

Боец снова оглядел их.

— Тмир-ван велеть позвать он, когда ты быть тут. Ты подождать его, исотши?

Юнеди кивнул, вспоминая, что Тмир-ваном Четери называл генерала врага, который и вел отряды против них здесь, на Лортахе. И вел умело. Дракон кивнул, а затем, подумав, что здесь могут быть другие жесты, коротко сказал:

— Да.

— Что такое исотши? — вмешался Ити.

Иномирянин задумался.

— Это на ваш язык колдун, — ответил он. — Колдун, убивающий касанием.

Военачальник, о котором говорил боец, прилетел очень быстро. И, спрыгнув на землю с раньяра, зашагал к ним. Вместо руки у него была культя, на которую он прикрепил с помощью ремней, заходящих на противоположное плечо, выкованный из хитина протез с крюком на конце.

— Вы люди колдун-Владыка, — сказал он, оглядывая всех троих. И судя по его взгляду, он их узнал — хотя Юнеди его с того боя не помнил. Возможно, он наблюдал издалека? — Я — тиодхар Тмир-ван. Мне сказать, что вас быть три. Ты сказать, куда вы идти?

— Мы пойдем к убитой мелькодере, — ответил Юнеди спокойно. — А затем по пути нашего учителя. Он велел нам найти важную для него вещь. Утерял по дороге сюда.

Тмир-ван не выглядел удивленным — видимо, куда только подчиненных его начальство не посылало.

— Я отнести вы к мелькодера, — сказал он, подумав. — Когда вернуться, подожди меня, воин-колдуны. Я передать ваш учитель отплата за то, что он спасти меня. — Он поколебался и спросил: — Это правда, что твой учитель убить бог-Нерва? Те, кто вернуться из ваш город, так говорить. Как это возможный? Он тоже есть бог?

— Мастер Четери — величайший в мире воин, — горячо ответил вместо Юнеди Киноли, и ему оставалось только кивнуть.

— Теперь уже и в двух мирах, — добавил Ити. — Но он смертный.

— Да, — снова сказал Юнеди, и вражеский генерал поднес кулак ко лбу.

— Мои люди молиться ему, — сказал он. — Пусть будет бог, пусть мои люди быть лучше сражаться.

— Тогда скажи своим людям, — медленно проговорил Юнеди, — что за кровавые жертвоприношения он карает и лишает своей милости, а лучшая молитва ему — это тренировка.

— Это мне подходить, — усмехнулся тиодхар мрачновато и махнул крюком. — Идти на раньяр, исотши, и не вставать под морду и под лапа, иначе стать ее еда.

Драконы под настороженными, внимательными, злыми и любопытствующими взглядами работников и нейров уселись на огромную стрекозу и взмыли в небо. И там Юнеди, держась за выступ длинного седла и глядя с небес на незнакомый ему мир, на крепость, скрытую в лесах на краю равнины, к которой и от которой и шла вереница тха-охонгов, переправляясь через мелкие широкие реки, на три едва дымящиеся сопки, подумал, что пройти этот мир своими ногами, пожалуй, было бы интересно.

Когда они спустились у остова гигантской многоножки и драконы соскользнули со спины раньяра, из дыр в сочленениях поверженного гиганта, из выеденных глазниц и обломанных лап прыснули крупные мохнатые крысюки. «Крысозубы» — так называл их Четери. Мастера обошли вокруг мелькодеры, осмотрели вспаханную землю среди каменных пластов и столбов, уже сглаженную дождями, сломанные деревья — и увидели всю картину боя, как и учил их Четери.

Военачальник наблюдал за ними с пониманием. Ну и вообще казался знающим, хотя в бою он был бы им, конечно, не соперник и с двумя руками. Но судя по тому, как действовали его отряды у порталов, тактиком и стратегом он был хорошим.

— Отсюда мы пойдем сами, — проговорил Юнеди. — Не нужно следить за нами, Тмир-ван.

Тмир-ван мрачно посмотрел на него.

— Я хотеть жить, воин-колдун, — ответил он. — Но если с вы что-то случиться, твой учитель прийти ко мне и спросить с меня. Оставь что-то, какой-то ваш знак, что убедит его, что я довести вас до места и мои люди не трогать вас.

Юнеди усмехнулся.

— Ему не нужен знак, Тмир-ван, — проговорил он. — Он просто спросит тебя и увидит, что ты говоришь правду. Не бойся. Мастер Четери никогда не трогал тех, чья вина не доказана.

Вражеский генерал улетел, а трое Мастеров направились в сторону сопок, отойдя немного в лес — как и заповедовал Четери. А наткнувшись к концу дня на полосу блуждания, развели костер и принялись ждать.

29 мая, Тафия, Четери

Корвин Черный пришел на плоскую крышу дворца Четери ровно в полночь по времени Песков, как и уговаривались они. Ждали его кресло и столик, на котором стояли нарезанные овощи и блюдо с еще горячим запеченным барашком, и с десяток запечатанных кувшинов с вином. Ждал и хозяин дворца, встав из своего кресла в знак уважения, когда сгустившаяся тьма соткалась в силуэт бога. Они обнялись, как братья, и сели трапезничать.

И ни одного серьезного вопроса не было поднято на этой встрече — они рассказывали друг другу байки о своих давних приключениях, Чет — о том, как путешествовал он после окончания обучения у Мастера Фери, Жрец — о жизни в человеческом теле и делах давно минувших дней и событиях в государствах, уже исчезнувших с лица Туры.

И просидели бы они, наверное, за неспешными разговорами, до самого утра, если бы Четери не повернул вдруг лицо в сторону портала и не сказал:

Мои ученики вернулись от Хиды, Великий. Летят сейчас сюда. Послушаешь их со мной?

Как же не послушать, — усмехнулся Жрец. — А пока ты не стал снова учителем и правителем, выпей со мной еще чашу вина, Четери.

Через несколько минут в лунном тусклом свете закружили над двором три дракона, сияющих для Чета витой и лазурью и стали спускаться. И Мастер с гостем встали и направились к выходу с крыши, по витой лестнице вниз, на второй этаж, а затем и по широкой на первый.

Юнеди и Ити уже обернулись, а Киноли только приземлился, и с его спины спрыгивали люди. Чет притормозил — выглядели люди как иномиряне, потому что не было в них мягкого сияния туринских стихий, лишь голубовато-белая вита струилась в них потоками, как и в туринцах, чуть выступая за контуры тела серебристым облаком.

— Тимавеш? — спросил он едва слышно, увидев, как фигуры, повернувшись к нему, раскрывают руки в приветствии этого народа. Обратил внимание на женский силуэт, и манера ее движения, линия плеч и шеи были узнаваемы. — Медейра?

— Они, — подтвердил рядом Ворон.

Ученики, увидев Четери, поклонились, хотя и не должны были, ибо все мастера были равны, как постановил Вечный Воин. А в знак уважения к Ворону и вовсе опустились на одно колено. Все драконы хоть слабо, но ауры могли видеть, а Мастера всегда были чутче других.

— Поднимайтесь, добрые воины, — морозно вымолвил Корвин, — и пусть смерть наблюдает за вами, но не берет себе.

Тем временем Медейра в сопровождении соплеменников — было их человек семь — подошла к Четери. От нее исходили знакомое живое любопытство и при этом смятение и недоумение. Она то и дело вертела головой по сторонам.

— Счастье встретить тут тебя, моя соплеменница, и вас, мои соплеменники, — сказал Четери на языке тимавеш и тоже расставил руки в приветствии. — Будьте моими гостями.

Он шагнул к Медейре и они обнялись — как при расставании на краю долины тимавеш.

— Ты узнал меня, ергах, — радостно сказала она. От нее пахло лесом и мхами. — Твои ученики сказали мне, что ты ослеп, но ты узнал, — и она потянула его за плечо, чтобы он склонил голову, и надела ему на шею что-то легкое, как перышко. — Хида получила твой подарок и обрадовалась ему. Но сказала, что у тебя все есть, и потому от нее подарок — перо птицы викиду, что всю жизнь проводит в полете. Знак легкости. Хида сказала напомнить тебе, что легкость в сердце, ергах.

— Я благодарен ей, — ответил он, склонив голову.

— Тебе удивительно, что мы здесь, я знаю, но такова воля Хиды, — Медейра отступила от Чета и повернула голову к Жрецу. От нее потянуло все большим недоумением. — И тебя я помню, хоть волосы твои были не огненные, а черные. Ты ли это, неши Макс?

— Я — бог в его теле, — невозмутимо ответил Жрец. Медейра не удивилась, закивала. — Хида говорила, что так может быть, — сказала она. — Она говорила, что в теле неши нашу землю посетил бог чужого мира. Ты добрый бог, бог в теле неши Макса?

— Я стараюсь быть справедливым богом, — ответил он, и она кивнула.

— Что же привело вас сюда? — спросил Четери.

— Хида велела нам прийти сюда, изучить твой мир, выучить язык, ибо нам жить вместе. Она сказала, раз миры наши теперь связаны, надо и нам уметь общаться, а не только вам, — и она снова завертела головой. Подняла одну ногу, другую. Спутники ее так же крутили головами и что-то обсуждали:

Совсем нет живых домов, — слышалось Четери.

И какое огромное поселение…

А ергах смотри в какой одежде!

Не могу смотреть, меня как эти ящеры сюда донесли, я чуть со страха не умер…

Медейра к спутникам не прислушивалась. Она снова подняла ногу, другую. Потрясла руками.

— Тебе непривычно здесь? — мягко спросил Четери.

— Да, ергах, — вздохнула она. — Я привыкла к отклику земли и древ вокруг. Привыкла ощущать течение силы Хиды в мире. А здесь я словно глуха и слепа, словно моя кожа стала грубой древесной корой, что не способна чувствовать. Но Хида сказала, мне на пользу будет побыть вне леса. Что нам придется из леса выходить и я должна разуметь, каким может быть мир. А, — она оживилась, — наша сестра по племени Алина тоже здесь?

— Она живет далеко, — объяснил Четери, — но приходит сюда каждый вечер через… — он задумался, подбирая слово на языке тимавеш, — чудесную дверь. Вы с ней завтра вечером увидитесь.

— Мое сердце ждет этой встречи, — и Медейра приложила руку к груди.

Трое Мастеров и Жрец молча слушали их общение, спутники Медейры — громко перешептываясь под пение ночных птиц. Кто-то из тимавеш щупал деревья, кто-то — камни фонтана и воду в нем.

— И ты порадовала мое сердце, появившись здесь, — искренне сказал Четери. — Я сделаю все, что нужно, Медейра. На сколько вас Хида отпустила сюда?

— Она сказала, сколько понадобится, чтобы я увидела и поняла ваш мир, ергах, — ответила девушка, которая ошеломленно разглядывала дворец. — Она сказала, что позовет меня, когда придет пора вернуться. И что мне полезно увидеть то, каким может быть мир и каким мы сможем сделать наш. Ох как велик твой мир, Четери, и какие огромные здесь поселения и дома!

Четери смотрел, как пульсирует избытком жизненных сил ее аура, как вита ее чуть ли не плещет через край. Столько молодости, столько сил, столько рвения. Слишком много для маленькой долины, Хида права.

— Будь моей гостьей столько, сколько нужно, — попросил он. — Мой дом — твой дом, Медейра, здесь всегда для тебя будут покои, и я найду человека, который обучит тебя нашему международному языку.

— Спасибо, ергах, — серьезно сказала Медейра. — Но мне не терпится увидеть мир. Мы побудем у тебя, посмотрим на твое поселение и пойдем к следующему. Ты дашь нам проводника, Четери? Я понимаю, что ты не можешь быть нам проводником. Твои ученики рассказали нам, что здесь ты правитель этого большого поселения. Одекра ведь тоже не сама за вами приглядывала, а меня попросила.

— Конечно, — откликнулся Чет, уже прикидывая, кого бы нанять для этой нелегкой миссии. — Будет вам и проводник, и повозка, в которой вы сможете ездить от поселения к поселению быстрее, и документы…

Последнее он произнес на языке Песков, и Медейра недоуменно повторила:

Документы?

Это как свитки, в которых написано, кто ты, чтобы вас не задержали стражи, — объяснил он.

Она снова закивала.

— Нам много предстоит узнать, я знаю. Не бойся, ергах, мы не будем обузой тебе. — Она покосилась на Мастеров, которые с удовольствием плескали себе в лица из фонтана и подставляли руки под струи, чтобы напиться. Ворон, глядя на них, тоже не выдержал, сел на край фонтана, опустил руку в воду и улыбнулся мягко, будто его поцеловали в ладонь. — Я знаю, что нужно вам поговорить. Твои ученики долго ждали, пока Хида ответит им. И мне нужно быть с вами, слушать вас, говорить словами Хиды. А спутники мои, если дашь им место, где они могут переночевать и поесть, пойдут отдыхать.

— Их проводят в покои и тебе подготовят, — ответил Четери. — Это как ваш гостевой дом, но их много и они внутри дворца, — объяснил он, глядя на то, как девушка задумалась, пытаясь понять незнакомое слово.

Махнул рукой, и от стены отделились невидимые до этого фигуры ночных слуг и служанок. — Проводите моих гостей, — сказал он. — Они издалека и не знают наш язык, поэтому покажите им, как чем пользоваться. Дайте одежды, помогите вымыться и принесите подкрепиться.

— Будет сделано, Владыка, — ответил главный среди ночных слуг, и они все поклонились. Повернулись к гостям.

— Прошу следовать за нами, уважаемые гости Владыки.

— Идите за ними, — сказал Чет тимавеш. — Уклад у нас отличается от вашего, но как мы учились пользоваться вашими вещами, так и вы научитесь пользоваться нашими. Они не смогут объяснить, но покажут. А завтра мы с вами поговорим обо всем.

Гости потянулись ко дворцу, и от всех них шло ощущение совершенно детского любопытства и восторга напополам с настороженностью. Медейра пошла с ними, что-то объясняя и словно уговаривая, довела их до входа во дворец и направилась обратно. Шла она легко, но видно было, что то и дело норовит подтянуть босую ногу выше, что ей непривычно ходить по мраморным плитам двора.

— Чисты, как дети, — задумчиво сказал рядом Жрец.

— Да, — согласился Четери. — Хида знает, что делает, надеюсь? Им тяжело будет спотыкаться об этот мир.

— Хида хочет лучшего для мира своего, — отозвался Ворон. — И мы, по крайней мере, знаем теперь, что она жива.

Четери повернулся к Мастерам.

— Рад видеть вас, — он обнял каждого, как брата. — Надо ли вам отдохнуть, освежиться перед разговором?

— Не надо, — откликнулся Ити, а Киноли кивнул.

— Лучше мы быстрее расскажем, что узнали, — проговорил Юнеди.

— Тогда, — он вновь повернулся к стене, где ждали ночные слуги, — накройте сейчас нам стол в парке, в мраморной беседке у апельсиновой рощи. И проследите, чтобы никто не беспокоил нас.

Он не стал добавлять «кроме моей жены», потому что Свету и так никто бы не осмелился остановить, вздумайся ей пойти к мужу в любое время дня и ночи.

Через несколько минут все они рассаживались за большим столом в круглой беседке, сквозь колонны которой струились ветерки. Парочка из них соткались в анодари, зачирикали, и Медейра ахнула, засмеялась счастливо и легко, как ребенок, которому показали фокус. А на слуг, которые расставляли кушанья, она поглядывала внимательно.

— Они служат тебе, как мы — Ледире и Хиде, — сказала она наконец осторожно. — Они почитают тебя, да?

— Да, — не стал спорить Четери, — но у нас больше живет людей, чем у вас, Медейра. И часть из них платит другим людям, чтобы те делали за них работу по дому. Иначе не заняться своим делом.

— Понимаю, — с облегчением и радостью ответила неши. — Прости, Четери. Но я усомнилась, не рабы ли это, как у тха-норов империи, и расстроилась этому.

— Не бойся спрашивать, — сказал он. — Наш мир не идеален, и я не идеален, Медейра. В нашем мире было рабство, но сейчас его нет. Однако тут есть и злые люди, и подлость, и преступления.

Она вздохнула.

— Во всех мирах так, так говорила Хида. Человек всегда человек.

За неспешной трапезой драконы рассказали Четери, как они добрались до полосы блуждания. Рассказали на языке тимавеш, чтобы понимала Медейра. А Черный Жрец, усевшийся тут же, словно скрывшийся в тень от колонны и ведущий себя так тихо, что про него можно было забыть, все тоже понимал.

— Как ты и говорил, Мастер, тимавеш на нас вышли на следующий день, — говорил Юнеди. — На нас не нападали, присматривались, а мы, как заметили людей, выждали немного, чтобы рассмотрели нас, и я крикнул то, что ты мне написал:

«Мы посланники от Четери, вашего соплеменника, красноволосого исполина. Принесли весть Ледире и Хиде и всем добрым людям неши, что в нашем мире сокрушили четырех чудовищных богов этого мира».

Люди выступили из леса, оказались среди них и мужчины и женщины, и жестами предложили нам пойти за ними. Они были очень воодушевлены и улыбчивы, и оглядывали нас с восхищением. Долго мы шли до их поселения, встречая следы охоты и собирательства. А затем, когда мы вошли в удивительное поселение Тес, нас облепили дети и стали приветствовать взрослые так, будто мы были сыновьями всех этих людей, вернувшимися домой.

Медейра слушала их внимательно, не перебивая.

— И когда нас отвели в дом-дерево, к нам набежало все поселение, — хохотнул Киноли. — Нас осмотрели, ощупали, нашли у меня бантру и знаками попросили показать, что это такое. Пришлось наиграть и напеть. После этого я пел, пока голос не охрип, потому что требовали еще и еще.

Вспомнив об инструменте, дракон снял его с пояса и принялся почти неслышно перебирать струны.

— Им перепадает мало развлечений, — усмехнулся Четери, вспоминая оглушающее гостеприимство тимавеш. — А ты, Ити, что делал?

— Строил глаза девушкам, как всегда, — ответил за друга Киноли.

— Каждый делал что умеет, прямо как ты заповедовал, учитель, — откликнулся Ити невозмутимо. Медейра засмеялась, и Чет улыбнулся. В них троих тоже было виты с избытком.

Юнеди продолжил:

— К вечеру пришла одна из старших жриц, она назвалась Одекра. Постаралась объясниться с нами, но не смогла, и тогда поманила нас за собой. К озеру, как оказалось, про которое ты говорил, Мастер. На улице уже звучали барабаны — в нашу честь устроили праздник.

— На праздники тимавеш горазды, — согласился Четери. Ему пребывание у лесных людей вспоминалось с нежностью.

— Мы один за другим прыгнули в озеро. И вышли оттуда уже со знанием языка.

— А что показало вам озеро? — спросил Четери, ибо тайн между учениками и учителем быть не могло.

— Мне, — сказал Ити, — семью, но дальнюю, через много лет.

И все посмотрели на него с удивлением.

— Мне, — ответил Киноли, — моих учеников. У меня будет своя школа, и будет она в Лонкарре, у Мири.

— А мне, — проговорил Юнеди задумчиво, — то, что я в этот мир еще вернусь.

— Хида учит, что озеро не предсказывает будущее, — все же вмешалась Медейра, и тон ее сейчас был не юной восторженной девушки, а жрицы, глубокий и спокойный. — Оно показывает то, что может произойти, если вы пойдете одним путем и не пойдете другим. Или то, что уже произошло, если это важно для вашего будущего. Оно не видит будущее, оно строит его, исходя из того, что есть в вашей голове и памяти.

— Хорошая вещь, — донесся из тени голос Ворона. — Надо будет у себя тоже устроить такое.

И все чуть подобрались, вспомнив, что их слушает бог.

Слуги закончили выставлять на стол кушанья и растворились среди деревьев, наблюдая за Владыкой, чтобы пойти по мановению его руки. А Юнеди продолжал рассказывать.

— В этот вечер Хида с нами так и не поговорила. «Ледира ослабела после того, как чудовищные боги выпили энергию из Хиды и ее детей, — сказала нам Одекра, когда мы, наконец-то, стали понимать речь тимавеш, — и просыпается теперь редко. И неизвестно теперь, когда Хида наберет силы, чтобы говорить устами Ледиры в следующий раз. Но она почуяла ваше появление и послала мне видение, чтобы я отправила воинов вам навстречу. Вы теперь наши соплеменники, и потому, пока не можете поговорить с ней, живите как мы, Тес для вас открыт. А вечерами мы все будем петь песни и молитвы, чтобы больше дать Ледире и Хиде сил, и ждать, пока она проснется».

— Они пели еще пять дней, — сказал Киноли, снова рассеянно принявшийся наигрывать на бантре, — и только на шестой к вечеру позвали нас в дерево-храм, к старой Ледире. И там богиня говорила с нами ее голосом. Она приняла твой подарок, мешочек с семенами фруктовых деревьев, и сказала, что ты, как и ее сын Вета-Океан, знаешь, чем угодить матери. Сказала, что он таскал ей растения с других миров, и был так быстр, что успевал за мгновение слетать туда и обратно, пока они не закрывались.

— А затем, — подхватил Юнеди, — она сказала, что ты знал, что ей захочется посмотреть нашими глазами на бой. И попросила дать ей возможность это сделать. И сказала, что ей понравилось и она ответит на твои вопросы. Она бы ответила и так, потому что ты член ее племени, но отвечать тому, кто сразил ее злейшего врага, ей особо приятно.

И Юнеди, остановившись на секунду, смочил горло водой. Еда, фрукты, мясо стояли на столе нетронутыми — все были увлечены разговором.

— И она ответила, Мастер. Но сказала, что мы можем не запоминать ответы. Что она пошлет с нами Медейру, которая является одной их тех, чьими глазами она смотрит, чьими устами говорит, чьими руками действует, и та передаст тебе ее ответ так, как если бы Хида сама говорила с тобой.

— Что же передала тебе Хида? — спросил Четери у Медейры.

И та закрыла глаза и приложила кончики пальцев ко лбу, туда, где, как помнил Четери, был нарисован красный полумесяц рогами вверх и точка над ним. Многое бы он отдал, чтобы увидеть, есть он или нет на ее лбу сейчас, и одета ли она в такую же красную рубаху с бахромой и широкими рукавами и пестрые штаны.

А когда Медейра открыла глаза, то заговорила не своим голосом, а глубоким и звучным голосом Хиды-Роженицы.

— Знала я, что не забудете вы обо мне, — говорила она, — и если будете живы, то выполните свои обещания. Жаль, что ты не можешь прийти теперь на Лортах, Четери. Увидела я глазами твоих учеников, как сразил ты Нерву-паука, и поняла, что достоин ты награды и моей благодарности. Но не могу я дать тебе ни своей силы — не будет она работать в другом мире, ни части доспеха моих детей — все они убьют тебя, так мощны. Нет у меня достойного подарка, но я пошлю тебе подарок красивый и полезный. Отдаст Медейра тебе семена дерева капоши. Каждый раз, когда идет дождь, на нем набухают цветы и звонят как маленькие гонги, а после дождя закрываются, собирая в себе нектар, что через семь дней становится напитком, который укрепляет детей и стариков, а сильным дает покой и терпение. Нектар этот хранится в темноте, как мед, долгие годы, а если выставить его на солнце, то через пять декад превращается в сладкое вино, веселящее разум. Капоши быстро растут, и в давние времена целые провинции жили засчет торговли вином из капоши.

— Да, этот подарок для меня, — сказал Четери с улыбкой, протягивая руку. И Медейра сняла с пояса что-то и положила ему в ладонь- мешочек, в котором угадывалось несколько десятков крупных бугристых семян.

— Я еще жива, — продолжила Медейра, вновь поднеся пальцы ко лбу, — и дети мои живы. Но зло не ушло из нашего мира. Вы не зря опасаетесь — одна из теней наших врагов выжила и смогла спрятаться в холме, в коконе силы, оставшемся от долгого нахождения там богов-врагов. Потому и не могу я освободиться — если бы она была мертва, то все путы бы ослабли и могла бы я порвать их, даже ослабленная тем, что перед выходом высосали вражеские боги меня почти досуха. А сейчас не могу — завязаны путы на кокон силы в холме, и он подпитывает тень, а тень стабилизирует его, и путы крепки. Тень сейчас спит. Если верно я понимаю божественную природу моих врагов, а я много тысяч лет изучала ее, то пройдет какой-то десяток лет, и поделится она на четыре личинки и затем будут расти они долгое время, пока опять не станут богами с той же памятью, с которой они уходили на Туру.

— Этого нельзя допустить, — морозно окутали сидящих слова Ворона. — Нужно убить эту тень.

— Убить тень ту под силу только мне, — словно услышала его Хида. — Ибо находится она не в материальном слое, а в энергетическом, и кокон тот подвешен на мою силу и старую силу богов и их жертв, и продолжает она ее тянуть — и никак мне не перекрыть ее. Никто из людей убить ее не сможет. Даже если снести холм, она останется зреть в энергетическом слое.

— А если кто из наших богов выйдет на Лортах и уничтожит ее? — вопросил Четери.

— Никто не рискнет после того, что стало со мной, — качнул головой Ворон. — Да и не пропустит единственный портал бога, схлопнется. Тура снова останется без первоэлемента.

— Плохо, — проговорил Четери. В голове он уже искал пути решения. И уж думал — может все же пойти на Лортах, потренироваться там жить без стихийного зрения, слепым, на слухе и ощущениях, и попробовать взять еще одно оружие кого-то из богов, и попробовать поразить эту тень?

Медейра спокойно ждала, держа пальцы на лбу.

— Одно дает надежду, — продолжила она голосом богини, — ждать возрождения вражеских богов не меньше сотни лет, если только им не помогут созреть быстрее. Но все равно несколько десятков лет у нас есть. Да и я уже, пусть слаба, долго смогу продержаться. Сила моя растет, а не падает. Раньше ей питались четыре бога, а сейчас малая тень. Пусть по капле, но растет сила, и буду я пытаться освободиться и через год, и через пять. Но мне все равно понадобится помощь. Старое оружие богов сильно, и по-прежнему пронзает меня несколько копий бога-Омира, и по-прежнему стягивают меня сети бога-Нервы.

— Герой, — проговорил Четери, и захлестнуло его и понимание, и черная тоска, и смирение, и ярость. — Лортаху нужен герой.

— Мой народ мал и нет среди них того, кто способен помочь мне, — гулко сквозь волны тоски слышал он. — Но ты, Четери, обещал мне помощь, обещал помощь и Воплощение Смерти, который гостил в моей долине. Так как пророчество наше связано с тобой, воин-Четери, то ты и будешь тем, кто исполнит его. Кто найдет для нас освободителя…

Чет ощутил, как внимательно смотрит на него Жрец и поднял на него лицо, глядя прямо в тьму. Такую же тьму он ощущал в себе. И на мгновение захотелось ему шагнуть прямо в пустоту, хаос и безвременье, что смотрели на него, потому что не будет больше ничего — а, значит, и жить больше незачем.

Искушение коснулось его и отступило.

«Я справлюсь», — сказал он себе ли, богу ли.

«Я тебя все равно не приму, — невозмутимо ответил бог. — Миру ты нужен, мой брат по оружию. Просто оставь другим героям возможность тоже проявить себя».

…Того, -продолжала Медейра-Хида, — чья сила и уравновешенность позволят взять в руки артефакты с моих храмов и части моего оружия, разбросанных по всему материку. Какие-то уже поглотило море, какие-то слишком мощны для любого смертного. Но есть те, что вынесет смертный, и в которых достаточно энергии, чтобы позволить мне вырваться, сломать оружие, сдерживающее. И тогда я освобожусь, уничтожу тень и освобожу своих детей. И будет Лортах вновь свободным, вернется в равновесие. Ищи его, Четери. Не спеши, время еще есть. Но ищи. Год ищи, пять ищи, десять — пророчество притянет его к тебе рано или поздно, так и знай. Иногда достойному надо созреть. Найдешь его — пусть приходит ко мне. Я скажу ему, где лежат артефакты и как их брать.

— Но как узнать того, кто сможет взять артефакты Хиды? — спросил Четери задумчиво. Слабость, захлестнувшая было, отступила и напоминала о себе горькой тенью на периферии сознания.

— Вот, — Медейра сунула руку куда-то, вытащила что-то большое, с кокос, каплевидное, тоже светящееся витой, мягко и тепло, как растения вокруг. — Это дерево Хиды, хидавари, оно дает ростки в присутствии ее самой или в присутствии людей, что способны взять ее артефакты. Раньше так выбирали жрецов и жриц в храмы.

Чет принял каплю двумя руками. На ощупь она тоже ощущалась, как кокос — жесткая, шершавая, слоисто-волокнистая кожура, — была тяжелой, а под кожурой, туго натянутой, было столько виты, что покалывало пальцы.

— Вот у тебя и появилась еще одна задача, да, брат по оружию? — почти весело спросил его бог.

Четери хмыкнул. В душе, все еще скрытой тьмой, на миг словно проглянул свет и снова потух.

— Я благодарю Воплощение Смерти за то, что сказал мне про просьбы военачальника, что обосновался на равнине, — продолжила Медейра голосом Хиды. — Его душа полна принципов его богов, но нужда, зависимость и отчаяние позволят работать с ним. И если ему нужна пища, он за нее заплатит. А юной спутнице твоей передай, Четери, — сказала она, — что не знаю я ответа на ее вопрос. Не бывало у нас такого, чтобы человек растворялся в стихии бога. Но пусть помнит, что намерение, подкрепленное настойчивым действием, ведет к победе. Или по крайней мере позволяет не поддаваться отчаянию.

Она отняла пальцы ото лба.

— Спасибо тебе, что стала для нас голосом Хиды, — проговорил Четери. — Это важная информация, про которую завтра я буду оповещать всех правителей нашей планеты. И задачу я свою понял. И выполню ее, Медейра.

От юной неши потянуло благодарностью и восхищением.

— Ну что же, — задумчиво проговорил Жрец, — и мои братья и сестры все слышали, думаю, так что надо мне подняться к ним. Отдыхайте, воины, а твой путь, дочь другого мира, пусть будет легким на нашей Туре. Мои вороны приглядят за тобой. А ты, брат мой по оружию, — он мгновенно оказался за спиной у Четери и хлопнул его по плечу, — не упрямься и вспоминай, что помогало тебе выходить из тьмы ранее. Я, конечно, стану приходить к тебе и в посмертье выпить с тобой вина, но туда ты всегда успеешь и рано или поздно ты там будешь. Не спеши. Вдруг жизнь еще может тебя удивить, брат?

Чет обернулся — а Жрец, превратившись в крупный силуэт ворона, истекающего тьмой, взмыл из беседки и растворился среди потоков стихий.

Вернувшиеся Мастера и гостья принялись за еду, а Четери сидел, глядел на них стихийным зрением и крутил в руках перо. А затем сам проводил друзей-учеников и Медейру до покоев.

— Мастер, — сказал Юнеди перед тем, как открыть дверь в покои, снял с пояса что-то и протянул Четери, — это отдал тебе однорукий военачальник иномирян. Он сказал, что это его плата и это самое дорогое, что у него есть. И что он не раз спасал ему жизнь.

Четери коснулся вещи с осторожностью, ибо не видел того, что там было, и едва не порезался. Нащупал еще осторожнее, взял.

— Кинжал из хитина? — спросил он, прикидывая вес в руке и едва заметно касаясь лезвия. На коже проступила кровь, но он тут же залечил ранку. — Хороший. Солдатский, без перевеса и украшательств. Будет пополнением в моей оружейной. Но зря он отдал, — и Чет с сожалением цокнул языком, трогая острейшее лезвие. — Такие сильные вещи не должны висеть в оружейных. Они должны работать и делать свое дело.

«Как и ты», — пронеслось в его голове то ли голосом Ворона, то ли его собственным голосом. И он едва заметно усмехнулся.

— Но это показывает, что у этого Тмир-вана есть понятия о чести, — сказал он. — Что же, возможно, с ними и действительно выйдет что-то построить общее.

Когда Ворон поднялся к Ши, там уже были все — ждали его в одном из цветочных павильонов брата. Сезон Желтого брата подошел к концу, и оттого богиня была с ним особо ласкова, а сам он — слегка печален. Крайный же поглядывал на Серену с едва сдерживаемой дикой радостью, и Жрец, глядя на это, и завидовал, и удивлялся тому, что не понимает это у него в душе той черной злости, которую он испытывал ранее, считая, что должна она принадлежать только ему.

— Мы все слышали, — сказал Воин ему и протянул чашу с медовухой.

— Хорошая придумка эти тени, однако, — задумчиво проговорил Желтый. Остальные удивленно посмотрели на него, и он пояснил. — Практичная. Может, и нам такие сделать? Мы теперь знаем, как.

Взоры обратились к Серене, которая сидела рядом с ним в его цветах, и на голове ее был венок из майских цветов, сплетенный лично Желтым.

— Возможно, нам и нужны помощники, — согласилась она. — И второй шанс на случай нашей гибели. Но может помощников нам брать из тех людей, кто вырос над миром? Раз думаем мы, что люди — первая ступень к новым богам, задуманная Отцом?

И все снова повернули головы, теперь вниз, на далекую светлую Тафию.

— Это нужно обдумать, — с любопытством проговорил Желтый.

— Я себе его заберу! — тут же заявил Красный радостно.

— Не спеши так, — Жрец мрачно посмотрел на него, и Воин ему подмигнул — мол давай, подеремся!

— Я бы тоже забрала, — улыбнулась Серена, — но у нас свобода воли, брат. Он сам решит, хочет ли.

— И все же, — прервал воодушевление Михаил, все не расстающийся со своей питомицей — она ворчала у него с плеча, кусая родителя за ухо, а он только морщился, но гладил по соскальзывающей лапке. — Тень жива. Враги наши могут возродиться. Кто знает, что это за герой, что сможет пойти туда и помочь Хиде освободиться? Ты знаешь? — и он взглянул на Воина.

— Если подумать, мы все знаем, — ответил он. И боги один за другим кивнули, глядя на юг Рудлога, где продолжалось уничтожение иномирянской армии.

— Но созреть он действительно должен, — покачал головой Жрец. — Не готов пока.

— Ну что же, — вздохнула богиня, — время еще есть.

— Время еще есть, — подтвердил Желтый.

Глава 11

30 мая, Дармоншир, Люк

Чем можно заняться двум змеям, у которых и так немало дел, чтобы задолбаться окончательно?

Люк с матерным шипением обвил торчащий свечкой небольшой корабль и потащил его в сторону. Рядом с ним Тамми рывками двигал обломок сухогруза. Синяя, сияющая на солнце вода становилась мутной, прыскали прочь стаи рыб, обосновавшиеся в пробитых трюмах кораблей. В полукилометре отсюда, качаясь на больших волнах, ждали несколько мелких катеров береговой охраны из тех, что во время великого шторма, поднятого боем богов, находились на суше. Они ждали на случай, если при передвижении кораблей обнаружатся тела погибших моряков, чтобы достать и захоронить по-человечески.

Люк искренне надеялся, что им повезет и ни с чьими останками они не столкнутся.

Пахло морем, рыбой и разогретым на солнце старым железом. То и дело меж кораблями, веселясь, пролетали воздушные мелкие духи — они играли рядом с большими собратьями.

Маль-Серена готова была предоставить еще больше продовольствия, но эмиратские листолеты, и так летавшие туда-сюда без передышки, все равно не могли быстро перевезти объем, нужный для посевной и кормления людей на освобождаемых территориях. У Маль-Серены сохранилась часть флота, которую успели увести в закрытые бухты, которые сделала безопасными защита великого духа Ив-Таласиоса. Воды вокруг острова очищали сейчас по просьбе царевны Агриппии морские духи.

Но нужно было ускорить процесс и для Инляндии. Поэтому Люк вызвал Тамми, и сейчас они чистили проход к порту Виндерса. Часть тяжелых кораблей сдвинуть с места было невозможно, но змеи, покружив сверху над заливом, обнаружили, что проход, пусть кривой, к берегу меж застывшими затонувшими гигантами можно проложить. А заодно и оттащить до сих пор лежавшие на боку, но каким-то чудом не затонувшие на глубинах суда на отмель к одному из островков залива — чтобы их штормом или ветром не пригнало на освободившийся проход.

Люк собирался попросить о помощи воздушных духов. Но их ему предстояло спрашивать и о другом, и он трусливо откладывал это несмотря на то, что ему то и дело казалось, что за ним выжидательно, забавляясь, следят множество глаз. Иногда он, поднимая лицо к небу, даже замечал росчерки перламутра в небе — но то ли они были слишком быстры, то ли Люк не хотел, чтобы они узрели, что он видит их и понимает, что его ждут в гости.

«После дня рождения Марины», — пообещал он себе.

Да, до ее праздника оставалось чуть больше недели, а он, бесконечно занятый делами, перелетами, снабжением территорий, которые освобождала инляндская армия, помощи в поиске и зачистке отбившихся инсектоидов, делами Нижнего мира и контактами с Ренх-сатом все никак не мог заняться подготовкой.

Ну конечно же, она поймет, и конечно же, он найдет, что ей подарить — помимо обязательных драгоценностей. Но время летело со свистом, армия приближалась к Лаунвайтскому Великому графству — области, расположенной вокруг столицы. По сведениям разведки, иномиряне из столицы ушли полностью, и на зачистку ее оставалось две-три недели. Люку казалось, что он не успевает ничего, что стоит решить одно большое дело, как на него сваливаются еще десять.

Благо, Майлз из своих подчиненных выделял на военное управление городками толковых людей. Это снимало часть нагрузки с Люка. Быть Венсану министром обороны, однозначно, кого бы ни выбрала корона. Тамми вон тоже говорит о нем с восхищением и бесконечным уважением.

Разве что сам Майлз не захочет.

«Ты не же хочешь», — пронеслось у Люка в голове, и он, уныло мотнув головой, приноровившись, подхватил вместе с змеистым лордом Робертом длинное судно и потащил его к мели.

«Потому что я ничего не успеваю. Потому что даже не успеваю искать людей, которые возьмут на себя часть работы. И гребаный Лортах… заложники, которых надо вернуть, а ответственность за этот пласт работы лежит на мне».

«Тебе же это нравится», — словно услышал он ироничный голос Марины и хмыкнул, признавая ее правоту. Но это не меняло его целей — жить свободной жизнью и дать такую жизнь ей.

Мысли его вернулись ко вчерашнему дню — вчера он лично наведался в Тафию, чтобы убедиться, что собранные для возвращения заложников жрецы будут переданы Ренх-сату. Туда же прилетел Нории.

Тафия спешно готовилась к приему туринцев, угнанных в другой мир. Люк и Нории стояли у колонны разрушенной обители и смотрели вниз — на развертываемый международными силами лагерь и полевой госпиталь с кухнями, на волонтерские палаточные городки. Пахло травой из трех чанов, кипящих на кострах на склонах холма, землей и человеческим потом.

Жители города, который возвращался к обычной жизни, уже, похоже, привыкли, что из портала то и дело появляются группы пленных туринцев, а туда уходят отряды пленных лорташцев. Сейчас же на склоне холма сидело несколько десятков иномирян в темных жреческих одеждах. Заросшие, исхудавшие, но с посохами в руках — посохи изымали при пленении, как вероятное оружие, но теперь для достоверности их вернули владельцам.

За пленными следили несколько драконов и служителей Триединого, тафийская стража, а также пара десятков нейров-иномирян. Ренх-сату через связного, исправно появлявшегося тут каждый день, было отправлено сообщение, что жрецы все собраны. И он в тот же день вместе с ответом прислал два мешка сильно пахнущей чем-то, похожим на липу и дурман, травы. И велел остаться в Тафии Арвехши, который знал, как ее варить.

Сейчас связной, уже освоившийся, ходил меж чанами с кипящим зельем, и на выкрики в его адрес со стороны жрецов внимания не обращал.

— Можно пить! — крикнул он, и к нему пошли иномиряне. Те, что должны были поить жрецов травой.

— Шей тими хешосиз! — пытался было крикнуть кто-то из старших жрецов и выплеснул кружку, но его скрутили и заставили выпить под ропот и проклятия — было понятно, что это проклятия — остальных.

Жрецы пили. Кто с покорностью, кто со злостью — но пили. И один за другим валились на землю, засыпая. И затем их, подхватывая под локти, поднимали двое иномирян и уносили в портал.

В здании ниже проходил последний инструктаж почти сотенный отряд спецназа и наблюдателей. Он был собран из военных разных стран, которым пришлось экстренно, за семь дней, выучить с помощью бывших дар-тени основы языка, чтобы не только мочь общаться с норами, которые знали туринские языки, но и самим понимать, что говорят простые жители и наемники. Обучение должно было продолжаться и в твердыне Ренх-сата. С ними же шли несколько финансистов и советников по разным сферам — от земледелия до скотоводства и добычи полезных ископаемых. Были там и разведчики, конечно же — куда без них.

Отряд двинулся в портал сразу после того, как занесли в него последнего жреца и как нейры перенесли на Лортах еще два ящика с оружием и боеприпасами — договоренности следовало выпонять. Люк смотрел на проходящих мимо него собранных людей — были там и мужчины, и с десяток женщин, — на то, как они увешаны оружием, и желал им удачи.

Теперь все зависело от того, сможет ли Ренх-сат задурить жрецам головы так, чтобы они не вспомнили о проигрыше своих богов, а помнили только о бое, который якобы продолжался до сих пор и требовал новых жертв из жителей Туры.

Несколько жрецов из переданных сегодня должны были оставаться у Ренх-сата в замке до той поры, пока не выйдут на Лортах отряды Вечного Ворона, направляющиеся за жителями его долин. Эти жрецы должны были сопроводить будущих подданных Ворона по прокнесии Волаши, убедив его кнеса, что это тоже жертвы для богов. А для отвлечения Волаши Ренх-сатом готовились диверсии.

Дар-тени должны были прибыть сразу после того, как Ренх-сат сообщит, что внушение жрецам удалось.

Последние туринские бойцы тащили за спинами несколько плотных сумок, набитых золотом для Ренх-сата. Золото для него дали Пески. Нории предложил это Люку сразу после переговоров с генералом.

— Мы же притягиваем золото, — объяснил он, — у нас его очень много. Так много, что Ангелина требует выводить его на рынок постепенно, чтобы не обесценить. Поделиться с нашим врагом, если это будет на пользу ему, я смогу.

Два сундука с золотом уже унесли на Лортах нейры, и чтобы поднять каждый, понадобилось восемь человек. И теперь вот несли ему еще монеты и слитки.

— Почему у меня такое ощущение, что мы ему платим дань? — с иронией спросил Люк у Нории, провожая взглядом широкоплечего йеллоувиньца с заплечной опечатанной сумкой.

— Мы платим за спокойствие, — качнул головой Нории. — Нам проще заплатить одному врагу, который готов быть заплаткой на портале и защищать эту местность от остальных, чем решать вопрос со всеми тха-норами.

— Ты прав, — признал его светлость. — И я надеюсь, что все это не зря, Нории.

— Мы всегда можем прийти туда армией, — напомнил дракон. — И, возможно, из-за того, что одна из теней богов жива, нам придется прийти.

Люк поморщился. Он уже узнал про то, что ученики Владыки Четерии вернулись из Лортаха и принесли от местной богини весть, что враги Туры не добиты. Его светлость очень не любил незаконченные дела. Но тут, то ли к его облегчению, то ли, к сожалению, от него ничего не зависело.

Проход к порту расчищался бодренько. В Виндерсе ждал Майки с докладом. Инженеры прямо сейчас осматривали разрушенные причалы порта, с которых смыло все оборудование, решая, что надо сносить окончательно, а что можно срочно отремонтировать и пустить в дело. На берегу то и дело образовывались стайки зевак, подбадривающих хвостатых герцогов криками и аплодисментами, шумели толпы ребятишек, прибежавших посмотреть на двух чуд небесных, и полиция вынуждена была поставить заграждение, потому что волны от движения судов (или их падения, когда они выскальзывали из колец и рушились всей массой в воду) вполне могли перемахнуть через набережную и смыть кого-нибудь в море. Виндерс оживал, почти во всех домах уже дали электричество, ударными темпами восстанавливались водопроводы и канализация, и люди, выдохнув, снова выходили на работу, а в обед и вечерами прогуливались по набережной, на которой о прошлых катастрофах напоминали только клинья трех широких трещин, уже подсыпанных гравием до уровня тротуара.

А Люк думал о том, что вечером вернется домой, к Марине, и будет неплохо полежать в горячей ванной, слушая супругу — ей в горячее уже было нельзя, — и хотелось бы выпить стопку доброго коньяка, но и ее нельзя. Но ему все равно будет хорошо, в том числе и потому, что время еще есть. Что только после ее дня рождения он полетит наверх, к перламутровым рекам и вечным ветрам, и будет пытаться вернуть свою жизнь, которую задолжал. И, возможно, вернуть ее не удастся — а тогда честно будет предупредить Марину.

Но только после ее праздника. Она так спокойна сейчас и так расслабленна, что он многое бы отдал за то, чтобы не нарушать ее покой.

Ему, конечно же, не верилось, что великий дух на самом деле заберет его жизнь, и с небес Люк уже не вернется — зачем тогда спасать было, когда умирал? Да и казалось ему, нет, он четко ощущал, что вечные ветра относились к нему с симпатией и любопытством, как к забавному младшему брату. Но мало ли, что взбредет в голову непостижимому тысячеглавому духу. Распоряжаться своей жизнью Люк предпочитал самостоятельно.

«Лукассс! Перехватиссс!»

Люк метнулся к Тамми, которого пузатенький рыбацкий корабль, перевернувшись, придавил ко дну, обвил корпус хвостом, потянул на себя, и снова вдвоем они кое-как отволокли его, наполовину заполненного водой, на отмель, под подбадривающие крики с берега.

«Давай последний, — проговорил Люк собрату по хвосту, — и полетим поохотимся. Иначе сил до вечера растащить все не хватит».

«Прекрассное предложение, — ответил лорд Таммингтон и неаристократично облизнул раздвоенным языком морду. — Я, признаться, и медузу бы сейчас съел, Лукас».

«Попробуем найти что-то более питательное», — проворчал Люк. И они вновь взялись за дело.

Вечером этого же дня, когда он летел над морем к Вейну, мечтая о горячей ванной, его взгляд выхватил на мелководье знакомые очертания. Люк, не веря своим глазам, спустился ниже. И да, это была она. Его яхта. Полузасыпанная песком, воткнувшаяся носом в дно, полузатопленная — торчала лишь часть кормы с винтом, рулями и ярко-красной площадкой для ныряния, по которой он ее и узнал.

Люк, хотя натрудился сегодня до тумана в глазах, поддел ее клювом, выковыривая из песка — и, конечно же, наглотался его. Отплевываясь, обхватил яхту хвостом — после здоровенных кораблей она показалась легкой, как перышко, — подождал, пока из разбитых иллюминаторов вытечет вода с песком, — и потащил к Реджтауну, курортному небольшому городку, расположенному в паре километров от Вейна, в котором действовал лагерь для беженцев.

Он опустил ее на берег там, где раньше были причалы для яхт, и обернулся человеком, вдыхая свежий запах моря, водорослей, горячего песка и зелени. Старый дом сторожа причала был на месте, хотя граница стены, удерживаемой Ив-Таласиосом, прошла в паре метров от него, и море, смывшее пляж, плескалось совсем близко, упираясь в каменное основание. Но Люк не успел к дому подойти — дверь открылась, и старый моряк сам, прихрамывая, направился к яхте.

— Ха. Ха. Нашли свою девочку, ваша светлость? — спросил он, приближаясь. Протянул руку, и Люк пожал ее.

— Как видишь, ждала меня, — с нежностью ответил Люк, разглядывая цифры на потертом, треснувшем борту. — А ты что же, уже вернулся, Пьер?

Они закурили.

— Да ну. Да ну. — Привычно проворчал старик, выпуская дым и тоже рассматривая яхту. Он еще постарел, но глаза светились счастьем человека, давно нашедшего свое дело и обретшего покой. — Я и не уезжал, ваша светлость. Старый я уже уезжать, а если бы море меня взяло, так душа моя давно в нем, значит, судьба такая. Зато на волну посмотрел, — и он показал рукой куда-то высоко в небеса. — Такая волна была, что неба не видно было. Когда бы я еще такую увидел? Да. Да.

Покурили еще, глядя то на яхту, но на море с торчащими остовами кораблей.

— Возьмешься? — спросил Люк и кивнул на яхту, из иллюминаторов которой продолжала течь по бортам вода пополам с песком.

— Да уж руки чешутся, — хохотнул старый моряк и показал те самые руки, морщинистые, крепкие, с желтоватыми от табака ногтями. — До завтра позову кой-кого, мы вам опоры соорудим. А уж там залетите, поставите нам ее, будем колдовать. Сделаем лучше, чем была. А вы, — он хитро покосился на Люка, — имя-то не придумали?

— Имя есть, — усмехнулся Люк и с наслаждением выпустил дым в небеса. — Марина.

— Самое то имя для яхты, — одобрил Пьер. Похлопал ладонью по корме, как по крупу лошади, послушал звук. — Почистим, ваша светлость. Имя выпишем, как для любимой женщины, не беспокойтесь. А вы летите, не волнуйтесь. Наслышан я… да все тут в Реджтауне наслышаны, что дел у вас много.

Люк опустился перед замком Вейн уже в сумерках. Здесь морем пахло едва-едва, зато сильно — теплым камнем и деревом, травой и цветами. Снова закурил, оглядывая свои владения. Замок жил: горели окна и на кухне, и в библиотеке — возможно, там засела Рита с книгами по медицине, — и в госпитале на втором этаже слева, и в «детском саду» справа. Покои врачей, драконов и отдел безопасности Леймина находились на втором этаже с обратной стороны стороны. Темно было в покоях матушки и Риты на третьем этаже, зато светились покои Берни — неужто братец вернулся погостить? — и Мартина с Викторией. И на четвертом было темно — значит, Марины либо нет, либо спит.

Где-то в стороне садовники поливали цветочные клумбы и кусты, те, которые стоило поливать не в дневную жару, а в ночь, когда становилось прохладнее. Было тихо и мирно.

Люк поднял голову — и встретился глазами с взирающей на него с высоты змеептицей, чье тело и хвост в сумерках растеклись на полнеба. Он поклонился и снова посмотрел на нее. Одна из голов великого духа клацнула клювом.

— Я прилечу, — пообещал Люк тихо. — Дайте мне еще десять дней. Я прилечу.

Птица мигнула перламутром и растаяла в серебристых потоках. Он улыбнулся, глядя туда, вверх, потому что сияли и тянули к себе они так, что заслезилось в глазах.

Открылась дверь замка. По ступеням спустилась мама, и он, затушив сигарету, подошел к ней, склонился, чтобы она поцеловала его в щеки, сам поцеловал ей руки. После смерти Луциуса ему все было страшно, что она истает, замкнется в себе, и потому он старался уделять ей время и был таким внимательным, каким никогда до этого не был. Раньше мама опекала его, а теперь он опекал мать.

— Хороший вечер, правда? — сказала леди Лотта, оглядывая и мирный лес, и мирный замок.

— Что-то случилось? — спросил он ее, потому что в тоне ее была легкая рассеянность.

— Пришло письмо от секретаря отца, — ответила она, и Люк даже не сразу сообразил, о ком она говорит. — Он ранен, находится сейчас в Стополье.

Его светлость вдохнул.

— Серьезно ранен?

— Пишет, что жить будет, — ответила леди Шарлотта и выжидательно взглянула не него. — Виталист его подлатал, на днях переправят в столицу.

— Что он там забыл вообще, в Стополье, — проворчал Люк. — Разве он не должен плести интриги у королевского трона?

Стополье было городком на Юге, в котором находилось большое поместье Кембритчей. Собственно, сам городок со всеми окружающими полями и выпасными лугами, лесами и реками принадлежал Кембритчам. Но он был захвачен иномирянами, как и все центральная часть Юга Рудлога.

— Ты же с ним не поддерживал связь? — проговорила леди Лотта. Без обвинений, как факт.

— А ты — да? — уточнил Люк, доставая сигарету. Он никак не мог понять, как ему относиться к тому, что мама, которой так тяжело было в браке, которая искренне любила Луциуса и горевала по нему, спокойно продолжает общение с Кембритчем-старшим, от которого он, Люк, ее избавил.

— И я, и Берни, и Рита, — проговорила леди Лотта рассеянно. Поймала его изумленный взгляд. — Что? Он все-таки и их отец, Люк. И они достаточно младше тебя, чтобы он постарался не настолько испортить отношения с ними, как вышло с тобой. Он всегда рвался к власти, к тому, чтобы род Кембритч блистал, и тебя он передавливал, что вкупе с его длительными отсутствиями не могло вызвать в тебе любви к нему.

— А ты, мам? — спросил он с неловкостью. — Ты любила его?

— Нет, — она пожала плечами. Повернулась лицом к цветам, вдохнула глубоко. — Но я уже говорила, он не так плох, как тебе кажется, Люк. Не хорош, это да, в нем много недостатков. Но и не плох.

— Например, чем? — скептически вопросил его светлость.

— Например, — она грустно улыбнулась, — он умеет держать данное слово. И он не виноват, что не обрел счастья со мной. У него была другая цель, ее он достиг. А плата… плата у каждого своя.

Она замолчала, и Люк ощутил, что не время сейчас для расспросов, что ничего она не скажет.

— Так что там со Стопольем? — спросил он, чтобы разбавить паузу. Он так и не закурил.

— Секретарь его пишет, что он всю войну в поместье ходил телепортом. Дал кров местному сопротивлению под щитом дома. Снабжал их, раненых велел принимать. Раз сходил, два, десяток, а там то ли решил вспомнить военное прошлое, то ли кровь Красного в жилах сыграла, подал прошение о заморозке своих должностей, да там и остался. В вылазки стал ходить с ополченцами и партизанами. И в последнюю пошел четыре дня назад — с запада наступала рудложская армия, и они решили помочь, выгнать иномирян из города. Вот и выгнал, получил арбалетную стрелу в плечо. А она с ядом, парализовало его наполовину. Пока вызвали виталиста, пока вытянули яд, чуть не умер. Вот лежит, восстанавливается. Королева ему, говорят, награду пожаловала.

— Отец? — изумился Люк. — Ты говоришь о графе Джоне Уильяме Кембритче, матушка, о том самом, который кривился, когда видел пыль на раме от зеркала? Да он перчатки надевает, чтобы перил в общественных зданиях не коснуться!

— Он уже герцог, — сказала мама лукаво, словно поддразнивая Люка. — Королева пожаловала землями и титулом. За героическое самоотверженное участие в освобождении юга, — она вздохнула и добавила. — Исполнил-таки свою мечту.

— Да он ходил-то туда, чтобы политических очков заработать, — проворчал Люк, все не в силах справиться с услышанным. — Мам, ну ты же знаешь отца. Ну какой из него боец? Он же в Королевское Военное Училище поступил, чтобы карьеру сделать. Ты сама говорила.

Леди Лотта улыбнулась.

— Вот так бывает. Может быть, — она посмотрела на него внимательно, — я иногда бывала несправедлива к нему? Или он тоже всю жизнь был не на своем месте, сынок? Может и цель у него была ложной?

— Навестишь его? — спросил Люк тяжело.

— Да, — безмятежно откликнулась леди Лотта. — Берни с Ритой тоже хотят. Мы все-таки с ним не чужие люди, Люк.

— Может и замуж снова за него выйдешь? — буркнул он в раздражении. Мама укоризненно посмотрела на него, в глазах ее мелькнула боль, и он тут же раскаялся. — Прости, мам. Я иногда дурак. Прости.

Она поманила его, чтобы он наклонился, и потрепала его по голове, поцеловала в лоб. Никогда-то она не могла злиться на него и всегда, всегда прощала.

— И ты навести, — сказала она. — Вам нечего больше делить, Люк.

— Я подумаю, — ответил он. — Я пока не готов, мам.

Леди Лотта не стала спорить, лишь погладила его по руке, подхватила под локоть и повела к замку.

— Пойдем. Ты наверняка голодный.

— Еще как, — вздохнул Люк, которому дневная охота на косяки сельди хоть и позволила утолить голод, но уже казалась далекой-далекой. — А Марину ты не видела?

— Ирвинс сказал, что твоя жена уже спит, — улыбнулась леди Шарлотта. — Ей тяжело, Люк.

— Я понимаю, — откликнулся его светлость, который все же уже соскучился по жене, и он хотел и поцеловать ее с оттягом, и погладить налившееся тело, и погреться об нее.

— Ты где? — потормошила его леди Шарлотта. — Засыпаешь на ходу?

— Почти, — усмехнулся Люк. — Ты что-то говорила?

— Хотела поужинать с тобой, но не буду. Попрошу накрыть тебе в твоих покоях, — твердо решила леди Лотта. — Я говорила о том, что Ирвинс сообщил, что тебе письмо из Тафии. От этого Ренх-сата. Он оставил его в корреспонденции в твоем кабинете. Но сначала поешь! — строго приказала она, потому что он заспешил. — Обещай, что сначала поешь, Люк, — и она отпустила его руку, чтобы он взбежал на крыльцо. — Дел всегда будет много!

— А ты? — все же спохватился он, что ведет себя как непочтительный сын.

— А у меня все хорошо, — улыбнулась Лотта. — Все дети дома. Берни приехал, завтра навестим отца. Я прогуляюсь вокруг замка, посмотрю на розы, и вернусь. Спокойной ночи, Люк.

— Спокойной ночи, мам, — вздохнул он, прошел через дверь, которую ему открыл Ирвинс.

— Ваша светлость, — поклонился дворецкий.

— Моя, — уныло согласился Люк. — Ирвинс, велите накрыть мне ужин в моих покоях. И принесите туда корреспонденцию.

— Будет сделано, ваша светлость, — немедленно отозвался дворецкий.

Марина действительно спала. Окно было открыто — ей теперь было мало воздуха, да и так она показывала, что ждет его, если он задерживался допоздна.

Он не стал к ней прикасаться, чтобы не будить — ему все казалось, что она гораздо больше устает, чем он, несмотря на все его заботы, — и прошел в ванную. И там, лежа в горячей воде, даже чуть задремал, глядя в потолок. Курить было нельзя, пить было нельзя, и он досадливо-расслабленно шевелил пальцами, играя с ветерками.

— И секса тоже скоро не будет, — проворчал он, но так, для порядка. С занятиями любовью приходилось быть все осторожнее, и скоро, пожалуй, придется вообще от него отказаться. — Останутся только дела, — и Люк прикрыл глаза. — Черт бы их побрал, эти дела.

Давно ли он так же лежал в этой ванной, в первый раз приехав в Вейн после шестилетнего отсутствия? Давно ли он был глупцом, который считал, что герцогство отнимет у него свободу? Сейчас он все бы отдал, чтобы остаться просто герцогом. Дармоншир он потянет, однозначно. Дармоншир его не поглотит. А Инляндия — да.

Люк махнул рукой, отсылая ветерки, встал и, накинув халат, отправился в гостиную. Там было уже накрыто: нежнейший сливочный лососевый суп пах божественно, отбивная под соусом из шпината истекала паром, на кофейном столике стояли чайнички с кофе и чаем, сливки и сладкое. На столике для корреспонденции лежал свиток от Ренх-сата и еще несколько писем.

Люк сел, налил себе кофе, откинувшись в кресле, взял свиток и принялся читать.

'Сообщить тебе, колдун Дармоншир, что все семь десятки жрецы, что вы найти, я смочь заставить поверить, что боги еще биться. Они считать, что боги требовать вернуть люди с ваш мир, чтобы взять их в жертва. Среди те, кого прислать вы, быть семнадцать старший жрец, и это есть хорошо, ибо им вера больше. Я отправить в разные стороны семнадцать раньяр, каждый несет старший жрец и один-два младший жрец как его свита, и мой верный нор с три нейры, чтобы следить за жрец. Они облететь по несколько прокнесия каждый, а в ближайший они быть уже сегодня. Все они сказать веление богов и про то, что боги велеть мне вернуться сюда, чтобы подготовить переход жертв для них. Вы быть готовы, что кнесы и старшие жрецы здесь мочь послать проверка, потому что есть среди них подозрительный и не верящий? Вы сделать, как мы договориться, что каждый, кто выйти к вам, быть тоже напоен травой хешозис и направлен ко мне?

Жрецы, что летать в прокнесия, должны вернуться в моя твердыня. Так я быть уверен, что действие трава не закончиться и они не вспомнить все.

Твое золото я получить. Военные люди прийти. Сегодня же в города моей прокнесии пойдут мои люди искать лазутчики, купцы и музыканты, которые будут искать ваши люди в маленькие поселения. Повторить, что мне нужна пища, колдун. Без пищи я не удержу твердыня и вы не увидите свои люди'.

Люк перечитал письмо и взял второе — оно оказалось от Нории.

«Сегодня, — писал брат по воздуху, — драконы, что охраняют портал, поймали уже двоих жрецов-разведчиков, что вылетели сюда на раньярах. Их, как мы и оговаривали, напоили травой и передали иномирянам. Полагаю, это только начало, Люк».

Его светлость, оставив ответ на завтра — потому что глаза уже слипались, и ничего вразумительного он написать уже не мог, — поужинал и нырнул в постель к горячей Марине. И рядом с ней, так и не проснувшейся, привычно быстро расслабился и заснул.

* * *

Не бывает облачных гор, по которым можно ступать ногами. Если ты не ветер, конечно.

Люк в человеческом обличье поднимался по гигантскому облаку вверх, а внизу, далеко под ним расстилалась Тура. Иногда подъем шел легко, иногда приходилось карабкаться, цепляясь за выступы в туче, и он выдыхался, отдыхал, глядел вниз — там, внизу у кромки синего-синего моря стоял в сумерках крошечный замок Вейн, в котором спала — Люк точно знал, что спала, — Марина.

Ему показалось даже, что он видит крошечный пульсирующий огонек — ее яркое страстное сердце, — как вдруг в голову пришла отрезвляющая мысль.

А что, собственно, он тут делает? И вообще делает?

Не успел он додумать эту мысль, осознать, что он гол, как младенец, и что руки его подозрительно светятся, как гора под ним шевельнулась, вытянулась, свилась гигантскими кольцами — и он, оставшись на одном из колец, увидел, как смотрит на него сверху гигантский серебристый змей с сияющими голубым глазами.

— Зачем пришшшел, змеенышшш? — прошелестело вокруг и в голове Люка. — Хочешь знать, когда и как умрешшшь?

— Не хочу, — честно ответил Люк. — Тем более, что сначала надо бы понять, как я родился, — змей засмеялся, и Люк попятился. Попробовал взлететь, но его швырнуло обратно на облако-кольцо. И он понял, поклонился прямо в змеином обличье.

— Кто ты, великий змей? Я не видел таких, как ты прежде.

— Это потому, что меня не сущшшествует, — ответил змей так снисходительно, будто Люк задал дурацкий вопрос. — Я — ментальная категория. Я — род Инлия Белого. Ты — во мне, и я — это ты.

Люк начал раздражаться.

— Никогда нельзя сказать прямо, да? Зачем эти намеки?

— Потому чтошшш всссе уже сссказано, — так же снисходительно пояснил змей. — Но чтобы усслышшшать, надо принять сссвою судьбу. — Он поддел носом Люка и поднял высоко-высоко, снова обращаясь в гору, вокруг которой разливалось серебристое сияние.

Люк обернулся.

За его спиной стояло зеркало. А в нем отражался не он, Люк, а Луциус Инландер. Молодой, с прямой спиной, без складок у опущенных уголков рта, с рыжиной поярче, чем помнил Люк. Он смотрел на Люка и Люк смотрел на него. Шагнул вперед — и Луциус шагнул вперед, протянул правую руку — и Луциус протянул левую к нему. И вдруг сквозь его черты проступило Лицо его, Люка, и стало очевидно, насколько же они похожи.

— Да ну нет, — тоскливо сказал Люк.

— Прими свою судьбу, — эхом откликнулся Луциус и рассеялся серебристым сиянием. Оно подступало со всех сторон, окутывая Люка, а изнутри он был и зол, и азартен, и возбужден.

— Прими! — зашелестело со всех сторон.

— Да как же вы досстали! — оскалился Люк и зашипел в ответ. — Как же вы меня вссссе досссстали! — И он, шагнув к краю пропасти, раскинул руки и упал вниз, в бесконечное серебристое сияние.

…и проснулся в своей постели рядом с Мариной. Успокоенно нащупал ее рядом, не удержался, погладил по налитой груди и встал, чтобы подойти к окну.

Голубоватая луна пряталась в едва уловимой серебристой дымке, стояла глубокая ночь. Неудержимо захотелось покурить и он тихо вышел из спальни. И долго курил, стоя на балконе в пижамных штанах.

Когда он вернулся, проснулась Марина.

— Полетать захотелось? — спросила она сонно. Он, чуть озябший, нырнул к ней и сразу согрелся.

— Покурить, — ответил он. — Детка…

— Ум?

— Мне надо на пару дней сходить в свой дом в Иоаннесбурге. Доделать кой-какие дела. Решить, что будет со слугами. Хочешь со мной?

— Почему бы и нет, — улыбнулась она ему в грудь. — Я бы сходила туда, где все началось. А к Милокардерам мы сможем выйти? Там нет сейчас иномирян?

— Попрошу проверить, — пообещал он. Он ей все бы пообещал.

— К Василине загляну, Катю навещу, позову на день рождения…

Люк напрягся, и Марина подняла глаза к нему.

— Что такое? — сказала она тем самым нежным голосом, которым она когда-то спрашивала у него, как его сломанная ею нога. Глаза ее в темноте словно наливались грозой.

Боги, сказать или нет. Сказать или нет. Да он лучше будет пятью странами управлять, чем решать сейчас, как лучше сделать.

Она тихо засмеялась и едва заметно вонзила в его спину свои коготки.

— Спи, — попросила она и поцеловала, чуть прикусив губу.

Знает или нет? Сказать или нет?

Она заснула, закинув на него ногу — ей так было легче спать на боку, иначе мешал живот, — а он, несмотря на усталость, долго не мог еще заснуть. И не из-за чудесного сна, а из-за того, что его любимая женщина, сама не ведая этого (или ведая?), в очередной раз провела его опасной и крутой тропинкой адреналина.

За это он ее и обожал.

Глава 12

31 мая, Дармоншир, Марина

С утра мой муж поднялся раньше меня и был молчалив и задумчив. Пока я совершала утренние процедуры, пару раз выходил — кажется, покурить, потому что я слышала сладковатый и притягательный запах табака, — а затем застыл в дверях нашей спальни, наблюдая, как я, сидя перед зеркалом будуара, промокаю полотенцем волосы, остриженные для Ангелины почти под ноль. Форму им кое-как придал парикмахер, и сейчас на голове у меня торчал задорный ежик. Собственно, как и у моих сестер, за исключением Алины.

Я смотрела на Люка через зеркало — в темных брюках с высокой талией, в белой рубашке и серебристом жилете он был невозможно шикарен. И я невольно улыбалась, поглядывая на него с затаенным любопытством.

Мне нравилась эта игра. Нравилось то, что он сейчас пробует воду осторожно, не зная, с какой стороны подойти ко мне, как поступить. Нравилось наблюдать, как он борется с собой — старые привычки и натуру не заткнешь.

Он наблюдал, как я сбрасываю пеньюар, как накидываю платье. Живот мой, выросший до средних размеров тыковки, поддерживаемый высоким бельем и специальным эластичным поясом, скрылся под голубым хлопком. Этикет дворца требовал чулок, и я покрутила их в руках, раздумывая, позвать ли горничную или попробовать самой.

— Позволь мне, — проговорил Люк и подошел. Опустился на колено, взял один, скользнул тонким нейлоном по вытянутой ноге, прижал резинку к коже бедра. Надел второй, положил ногу на плечо себе, поцеловал ступню и отпустил. И так и остался стоять передо мной.

Я вдохнула запах табака и его туалетной воды и прикрыла глаза.

Раньше бы это все закончилось жаркой и быстрой любовью, но мое состояние уже требовало осторожности и не позволяло безумств. Да и сама я была тяжеловатой и чуть отекшей, и на завтрак нужно было уже выходить…

Любопытство скреблось во мне весенней кошкой, но я не спешила открывать ему дверь.

— Я принес тебе кое-что, — проговорил он хрипло и сунул руку в карман брюк.

— Ну конечно, — пробормотала я, глядя на длинную нить жемчуга. Почти такую же, какую подарил он мне в Лесовине, но жемчуг был мельче, с горошину, и черным. Люк потянулся надеть ее мне на шею, но я покачала головой, взяла ее, покрутила в руке, пропустила меж пальцами, глядя, как жадно он смотрит на нить в моих руках. И Люк поднялся, но далеко отходить не стал.

— Ты знаешь, что когда я искал вас, я опрашивал всех, кто вас знал? — заговорил он наконец, глядя на меня сверху вниз.

— Конечно, — ответила я.

— Среди них была и твоя подруга, — уточнил он. — Катерина Симонова.

Он так и стоял в двух шагах от меня, и я вдруг поняла, почему. Он боится. Боится, что я брошусь либо к двери, либо к окну, и ждет, чтобы перехватить.

— Она рассказывала, — улыбнулась я.

Напряжение в воздухе достигло предела. Он смотрел на меня, я на него.

— Я переспал с ней, — наконец выговорил он, не отводя взгляд и будто пригвождая меня к кровати, заставляя оставаться на месте. Я почувствовала легкие поглаживания в области висков — будто кто-то оглаживал норовистую кобылу, готовую пуститься вскачь. — Как Евгений Инклер. Возможно, она меня не узнает, но я бы на это не надеялся.

Я позволила себе маленькую забаву — паузу после его слов. Я вдохнула напряжение, которое разлилось вокруг, я насладилась его страхом из-за того, что может сейчас случиться, и своим ликованием, потому что он не стал хитрить, не стал проворачивать каких-то комбинаций, чтобы я не узнала, а просто рассказал. И ответила:

А я знаю, Люк. Катя мне рассказала еще давно, еще когда мы с ней первый раз встретились.

— Черт, — он тряхнул головой, приходя в себя, и я рывком, тяжело оттолкнувшись обеими руками от кровати, поднялась и шагнула к нему. Накинула на шею ему нить черного жемчуга, обвила раз и два и потянула на себя.

Он криво улыбался, в глазах его плескало возбуждение, и я жадно, собственнически впилась ему в рот поцелуем, накрепко затягивая нить, так, чтобы она впилась в кожу, показывая, что он мой и что я все же ревную, хотя и давно пережила эту новость.

— Не имеет значения ничего, что было до меня, — пробормотала я ему в губы, когда у него перехватило дыхание. — Но всегда, всегда, слышишь? Всегда рассказывай мне о таких вещах!

И для подтверждения своих слов куснула за нижнюю, отпуская нить, которая скользнула на пол. Он зашипел и, схватив меня за затылок, поцеловал сам — о да, я знала, как свести его с ума.

— Детка, ты… — он скомкал мне подол платья, с силой провел ладонями над кружевом чулок и замер, переводя дыхание и чуть отстраняясь. Губы у него подрагивали. Я обожала, когда у него подрагивали губы.

— Осторожно, — шепнула я, расстегивая пуговицу на его брюках и вытаскивая рубашку. Опустилась аккуратно на колени, прижалась губами к его животу, ощущая, как подергиваются мышцы от моих прикосновений и посмотрела на него снизу вверх. — Осторожно еще можно, Люк.

Брачный браслет постреливал остренькими разрядами. Яростное чувство собственничества полыхало внутри ярким пламенем — в такие минуты мне хотелось оставить на муже как можно больше своих меток. И он никогда не был против. Как и сейчас — когда глядя потемневшим взглядом, расстегивал молнию на брюках.

Впрочем, потом, опустив меня на кровать, он вернул долг сполна.

Платье безбожно помялось, чулок поехал, да и на завтрак мы опоздали. Нужно было заново освежиться — что мы и сделали, отходя еще от нашей игры.

В спальне, когда мы вернулись из душа, пахло ветром, влагой и солью. Черная нить лежала на полу, и Люк, подняв ее, с наслаждением потерся о темные зерна щекой. Я снова села за зеркало будуара, а он подошел и застегнул колье в три оборота на мне.

Холодные зерна, горячие пальцы. Изумительное ощущение.

— Ты так красива, — сказал он, и, склонившись, лизнул мне затылок вниз к ожерелью. Коснулся его зубами и отпустил.

На шее мужа от жемчужной нити осталась красная полоса, и Люк, все поглядывая на меня в зеркало шальными глазами, попробовал залечить ее сам. Как и прокушенную губу. С губой он справился, но на шее бледноватая уже расходящаяся в зеленоватый полоса осталась.

— Чуть попозже окончательно растянется, — проговорил он, поймав мой взгляд.

— Надень рубашку с высоким воротничком, — посоветовала я со смешком, кутаясь в мохнатый теплый халат. Обожаю это чувство эйфории после пролета на эмоциональных качелях.

Он действительно пошел в гардероб, вернулся, застегивая пуговицы на рубашке под подбородок. Встретился со мной взглядом. Я скептически посмотрела на измятое платье и тоже пошла в свою гардеробную — теперь взяла белое.

Тело чуть поднывало, но мне было хорошо. А значит — все на пользу.

— Если бы тебя не было, Марина, — сказал он проникновенно, когда я вернулась, — я бы сдох от тоски.

— Я бы тоже, — откликнулась я нежно. — Кто бы мне еще позволил так вести себя, Люк?

Он усмехнулся, но глаза его сверкнули той же эйфорией, что испытывала я.

31 мая, Иоаннесбург, Зеленое крыло

Майло Тандаджи был очень, очень занят. Освобождаемые на юге Рудлога территории требовали больших усилий со стороны внутренней разведки. Выявлялись рудложцы, сотрудничавшие с врагом, вызнавалось, по доброй воле они это делали или под принуждением. Вместе с армией в лесах Севера и дубравах, растущих по берегам рек на степном Юге, искали схроны иномирян, отлавливали их самих. Работали с пленными, выясняя положение и полезность в деле возможного будущего обмена.

Лично Тандаджи отбирал агентов, которые вместе со спецназом пошли на Лортах в твердыню к Ренх-сату. В Зеленое крыло уже был доставлен образец напитка, лишающего памяти, и Тандаджи велел научному отделу изучить его — флора Лортаха и по рассказам принцессы Алины казалась очень перспективной для задач разведки.

Агентам, ушедшим на Лортах, предстояло не только обеспечивать лояльность Ренх-сата, но и собирать данные о мире — о его политическом строе, силе и слабости всех правителей, о его ресурсах и перспективах. Пусть портал и находился в соседних Песках, все страны Туры словно получили в соседи несколько десятков непредсказуемых государств — и нужно было понимать, что от них ждать и как в ними взаимодействовать, если Ренх-сат не выполнит свою роль барьера между Турой и Лортахом.

А еще остро стоял вопрос о возвращении пленных с Лортаха, и все разведки мира, включая вотчину Тандаджи, замерли в выжидании. Идея послать жрецов с известиями, что боги все еще бьются здесь и требуют вернуть всех пленников с Туры им на жертвы, придуманная Дармонширом, была, как обычно, слегка безумной. Но за это Тандаджи его и ценил. Она вполне могла сработать.

На случай, если не сработает, если кнесы другого мира узнают, что их обманывают и решат отыграться на заложниках, спешно создавалась международная армия, которая сможет оперативно, в течение суток войти в портал и разойтись по материку в попытке спасти тех, кого не успели убить из страха или злобы. Это уже была задача военных, и координацией со стороны спецслужб занимался Игорь, как руководитель внешней разведки, но и Тандаджи должен был быть в курсе.

Он опять почти не появлялся в кругу семьи. Таби терпела, понимала, но он видел, как она обижается и грустит, и все чаще задумывался о заместителе. А лучше о двух.

Этим он и поделился с Игорем на днях. Достойных кандидатур на местах было много, он сам бы назвал с десяток, кого можно было вывести из полевой работы и поставить на замещение, но в том-то было и дело, что выдергивать того, кто блестяще справляется на своем участке, оставляя там дыру, не хотелось.

— Возьми Вершинина, — предложил Стрелковский сразу же. — Зря что ли ты ему подполковника после событий в бункере выписал? Дорофея Ивановна о нем отзывалась в превосходной степени. Умен, верен, принципиален, патриот, аристократ. И не женат, что важно, семья не будет отвлекать. Гибкости не очень много, но это нарабатывается. Люджина же наработала, хотя тоже военная и прямолинейная.

Тандаджи, допивая горький кофе, посмотрел на него с благодарностью.

— Поговорю с ним, — он закрыл глаза на мгновение. — Спасибо, Игорь Иванович. А то что-то я замотался.

— И к Поляне присмотрись, пока его не сообразили сманить в помощники к Кляйншвитцеру, — посоветовал Стрелковский. — Вернется с Юга и хватай, сажай на контакт такой, чтобы ему слезть не хотелось. Ситников однозначно уйдет в Пески, ты его к Управлению при всем желании не прикрепишь, иначе Владыка Четерии тебе точно голову откусит.

— Этот может, — не стал спорить Тандаджи. Он бы и поборолся за Ситникова, но после войны богов проникся к Четери небывалым уважением и думал, что лучше пожертвовать сейчас одним из лучших магов, зато через несколько лет или десятков лет этот маг вернется в Рудлог и будет передавать искусство боя дальше уже здесь. — А Поляна еще маловат для заместителя.

— Маловат, — согласился Стрелковский. — Но можешь взять его адъютантом.

— Заскучает, — качнул головой Тандаджи. — Он склонен к полевой работе.

— Согласен. Но он из той породы людей, которых легко привязать ростом, Майло. Сам видишь, парнишка амбициозен, он у тебя тут карьеру сделает, если по рукам бить не будешь. Заменит тебе Кембритча.

— Этого никто не заменит, — с легкой сентиментальностью ответил Тандаджи. — И про Поляну ты тоже прав, Игорь. Воспитать его можно, если дурь в нужное русло направлять, — и он, приняв решение, поднял трубку. — Андрей Юрьевич? Передавайте командование бункером помощнику. Езжайте в Зеленое крыло. Разговор к вам есть.

Игорь поднялся было, чтобы уйти, но Тандаджи, слушая ответ, махнул ему рукой, мол, подожди. Положил трубку.

— Ты мне помог, и я тебе помогу, — сказал он. — Отправь Люджину в отпуск. Неладное с ней, видишь?

— Вижу, — не стал отрицать Стрелковский. — Неладное — это мягко сказано. Я уже и так, и этак. Не хочет она. Не силой же увозить, Майло.

— Можно и силой, — невозмутимо сказал Тандаджи. — Иногда с такими как Люджина и нужно силой, Игорь, чтобы сберечь.

Стрелковский невесело кивнул и вышел. А Тандаджи кинул взгляд на шкаф с личными делами сотрудников. Большинство из них хранились в архиве Управления, но копии тех, кого он особо отмечал, или тех, кто занимался секретными делами, были у него. В шкафу, который никто, кроме него самого, безопасно открыть не мог.

Дармоншир, которого Тандаджи по привычке называл Кембритчем, позвонил не так давно и сообщил, что прямо сейчас находится в покоях своей супруги во дворце Рудлог и с удовольствием навестит начальника, если тот уделит ему минутку.

— Тридцать секунд, — мрачно сказал Майло в трубку, и бывший подчиненный хохотнул и пообещал:

— Я управлюсь в десять, начальник.

— И не секундой больше, — предупредил Тандаджи и положил трубку. И улыбнулся. Кембритча он будет видеть рад.

Скоро ли у него затребуют изъять личное дело герцога по запросу инляндской стороны? Лаунвайт вот-вот будет свободен, и как только окружающие земли тоже зачистят, то самому Кембритчу, как невольно взявшему на себя управление территориями на время их освобождения, придется встречаться с Его Священством, который вместе с монахами и служителями до сих пор оставался в Храме Всех Богов Лаунвайта, объявлять дату коронации и собирать на нее всех белых аристократов.

И если только бывший подчиненный не взбрыкнет — а он может — придется историю коронованного правителя Инляндии подчищать…

А вот и Люк собственной персоной.

Тандаджи Кембритча не видел давненько, и поразился, как тот заматерел. Он по-прежнему изображал вальяжность, но проглядывало сквозь нее нечто даже подавляющее.

И цвет глаз тидусса поразил — Майло впился в них взглядом и едва заметно покачал головой, напоминая себе, что мир полон чудес, и с одним из них он сейчас беседует.

— Я не вовремя, да? — спросил бывший подчиненный, бухая на стол подношение — большую бутыль коньяка и упаковку эмиратских сигар. Он выглядел на удивление довольным, правда отчего-то коснулся высокого воротничка и заулыбался, будто там у него инъекция эндорфина была припрятана.

— Сейчас никогда не вовремя, — проговорил Майло, вставая и подавая руку. Посмотрел на коньяк. — Ты в курсе, что на стоимость этой бутылки можно дом в пригороде купить?

Кембритч усмехнулся, пожимая ему руку и сверкая белыми зубами.

— Не преувеличивай. Мне все равно больше нельзя, а тебя подкупить хочется, — он тут же достал из кармана пачку сигарет, кинул на стол. Майло, не спрашивая, почему нельзя — мало ли как беднягу семейная жизнь перекрутила — подвинул к нему пепельницу, сел, указал садиться, и тот сразу же закурил.

— При жене в помещении нельзя, так хоть при тебе покурю, — сообщил Люк, и Тандаджи понимающе качнул головой. Таби тоже стала непримирима к запахам, а табака иногда очень хотелось, как и чего покрепче.

— Чем обязан? — спросил Майло, сплетая руки на столе.

— Может, я соскучился по твоему плохому кофе, начальник, — усмехнулся нынешний герцог Дармоншир, претендент на престол Инляндии, герой и освободитель. Оглянулся. Встал, щелкнул чайником. Посмотрел на рыбок. — Ты их так и не кормишь? Хотя, — он присмотрелся к Тандаджи, — похоже, ты и себя-то не кормишь.

Майло молчал, наслаждаясь вынужденной паузой в работе. Взял из упаковки сигару, отрезал кончик, прикурил, набрал в рот дыма. Чайник гудел. Дармоншир, подойдя к окну, остановился полюбоваться парком, положив руку в карман и с наслаждением затягиваясь сигаретой. Оглянулся, взглянул непривычно светлыми глазами, став так пугающе похожим на Луциуса Инландера, что у Тандаджи мороз по позвоночнику прошел.

— Я тоже скучал по тебе, Кембритч, — признался он, наконец.

— Стареешь, Майло? — удивился герцог. — Сентиментальность раньше тебе была не свойственна.

— Наверное, — не стал спорить тидусс, и Люк посмотрел на него уже внимательней и с пониманием. — Тебя не хватает в моей службе безопасности.

— У меня теперь своя есть, — то ли похвастался, то ли пожаловался герцог.

— Наслышан, — усмехнулся Тандаджи. — Что хотел попросить у меня? Просто так ты ко мне не заглянул бы.

— Да, верно, — герцог невесело усмехнулся. Подошел к столу, стряхнул пепел в пепельницу. — Времена такие. Майло, у меня действительно важное дело…Ты не подскажешь мне контакты тату-мастера, который делал татуировки моей леди Дармоншир?

Тандаджи многое ожидал. Но не этого. И бывшего подчиненного, отвлекающего его по ерунде, захотелось придушить.

— Это государственная тайна, Кембритч, — желчно ответил он.

— Буду должен, — пообещал герцог иронично. — Хотя я тебе и так со всех сторон должен, да.

— Подожди немного. Корона списывает все долги, — с намеком ответил Тандаджи. И Люк, поморщившись, с досадой махнул рукой.

— Так что? Поделишься?

— Даже не буду спрашивать, зачем тебе это, — проговорил Майло, подходя к шкафу. Достал одну из папок, не вынимая сигары изо рта, выписал адрес, телефон и имя на листок, сунул Люку.

— И не надо, — развеселился герцог, отправляя записку в карман. — Я по-прежнему хочу, чтобы ты жалел, а не радовался, что я у тебя больше не работаю. И еще, Майло…

— Да, ваша светлость? — откликнулся Тандаджи, садясь в кресло и вновь выпуская дым. Сигара пахла летом и корицей.

Люк, словно раздумывая, что сказать дальше, затушил сигарету. Но остался стоять.

— Младшая сестра моей супруги рассказала, что твой дом раздавлен и твоя семья живет во дворце.

— И это довольно удобно, несмотря на печальные обстоятельства, — с каменным лицом ответил Тандаджи.

— Как ты смотришь на то, чтобы переехать на Императорский переулок? — спросил его собеседник небрежно. — Два этажа, двенадцать комнат, огромная кухня, выход через визиотелепорт к Милокардерам, в одноэтажное поместье с прудом и садом, где можно сделать площадку для детей и внуков…

— Конкретнее, Кембритч, — сухо потребовал тидусс. И положил сигару на край пепельницы.

— Дело в том, — Люк вновь потянулся к пачке, — что этот дом заслуживает того, чтобы в нем жили, Майло. А я, при всем желании, вряд ли буду посещать его чаще, чем раз в несколько лет. Как герцог Дармоншир и родственник королевской семьи я при официальных визитах буду гостить в этом дворце. А как частное лицо, если очень захочется, я могу и снять себе дом. Я заберу к себе прислугу, за две недели из него вывезут мои вещи, и вы с семьей сможете переезжать. Тебе и с работы до него десять минут на машине. Короче, — он покрутил сигарету в пальцах, — я дарю тебе свой дом, Майло.

Тандаджи поджал губы. Он понимал, что делает Кембритч.

— Я в состоянии купить своей семье жилье, ваша светлость. Не родовой дом семи поколений Кембритчей, конечно, но вполне достойный.

Люк наклонился, упершись ладонями в стол.

— Ты когда-то вытащил меня из дерьма, Майло. Благодаря тебе я жив. Считай, что это мое спасибо.

И тон его сейчас был абсолютно серьезным.

— Ты уже отработал все, что должен, — отозвался тидусс.

— Тогда мой подарок твоей семье, — проговорил Люк, и было совершенно очевидно, что он не отступит.

— И взятка начальнику госбезопасности одной страны от официального лица другой, — напомнил Тандаджи.

Люк ухмыльнулся.

— Я поставил в известность королеву Василину, Майло. Она согласна оформить это так, будто корона выкупила дом у меня и подарила тебе за верную службу. Ее секретарь через две недели передаст тебе бумаги.

Тандаджи покачал головой. Собственно, убеждать людей он Кембритча учил лично.

— Нам не место там, Дармоншир, среди красных герцогов, графьев и князей.

— Не скромничай, Майло, — ответил Люк и закурил снова. — Есть у меня подозрение, что не пройдет и года, как ее величество дарует тебе титул за верную службу. А если нет, — он с удовольствием выпустил дым, — выйдешь на пенсию, и я подарю тебе титул дармонширского барона. Но, полагаю, Василина справится быстрее.

Тандаджи откинулся на спинку кресла, разглядывая бывшего подчиненного. Дом Люка он помнил прекрасно — и да, Таби и матушке будет там и где разойтись, и где развернуться. Но особняк стоил столько, сколько он и за десять лет службы бы не заработал, при том, что зарабатывал он очень неплохо.

— Ты понимаешь, в какую ситуацию меня ставишь? — проговорил он.

— Понимаю, — не отвел взгляд Кембритч. — Не надо воспринимать это как милостыню, Майло. Ты мой друг, даже если ты так не думаешь, и ты действительно сделал для меня столько, что я по гроб жизни не расплачусь. Хочешь, я взломаю тебе мозг и заставлю тебя думать, что ты рад и счастлив, Майло?

Тандаджи дернул уголком рта.

— Спасибо, — сказал он. — Я рад и счастлив, высокородный ты засранец.

Люк хмыкнул и удовлетворенно выпустил дым в потолок. А затем вытащил из кармана ключи и положил на стол.

— Все комплекты и магические схемы охраны будут там в комнате безопасности, — сказал он. — Моя охрана передаст твоей все коды.

Тандаджи кивнул.

— А теперь катись, Кембритч, — проговорил он, — твои тридцать секунд закончились. И спасибо. Я так понимаю, что ты сжигаешь мосты?

Люк посмотрел на него тяжело и болезненно.

— Ты всегда был слишком умен, Майло, — проговорил он. — Моя нынешняя жизнь меня устраивает, но надо раздать долги, потому что я не знаю, что ждет меня дальше.

* * *

Люка на парковке для гостей дворца уже ждал автомобиль, который за ним выслали из особняка. Марина осталась пообщаться с семьей, а он, засвидетельствовав Василине свое почтение и пожав руку Байдеку, направился к своему дому.

Аристократический квартал, прижатый одной частью к реке, а другой — к дворцовому парку, война почти не задела, но площадь Седрика Победоносца все еще была закопчена и разбита, как и дома вокруг. Долго еще будет и здесь, и по миру, аукаться эхо войны.

Марина уже связалась с Симоновой и должна была поехать к ней на обед в сопровождении своих гвардейцев. Дом Катерины находился на Медовой улице, что тоже располагалась в придворцовом, аристократическом районе города, который так и назывался «Старый город», и ехать оттуда до особняка Кембритчей было минут десять. Да, Марину сопровождала охрана и ее ждал автомобиль с водителем, но этикет требовал, чтобы Люк засвидетельствовал подруге жены свое почтение. Этикет же требовал, чтобы он лично представил жену прислуге, поэтому он планировал вечером заехать за Мариной сам, отпустить охрану и доставить ее домой.

— Кате сильно досталось по жизни, — сказала Марина ему утром, когда они все-таки добрались до завтрака. — Она очень дорога мне, я планирую дружить с ней до конца жизни и надеюсь, что она с детьми иногда будет гостить у нас в Вейне. И я знаю, что я так же дорога ей. И ей будет больно от этой ситуации. Не хочу ее подвергать этому.

— Я могу… попробовать заставить ее забыть, — осторожно ответил Люк.

Марина внимательно посмотрела на него. Но не стала говорить, что это недостойно и недопустимо.

— Мне бы не хотелось, чтобы моя подруга что-то подобное применяла ко мне, — вздохнула она, — поэтому надо иначе. Но как?

Явление хозяина в особняк ждали — домоправительницу предупредили с утра письмом. Впрочем, ему недолго оставалось быть здесь хозяином.

— Я благодарю вас всех за службу, — проговорил он, когда поздоровался с выстроившейся встречать его прислугой. — За то, что сохранили мой дом. И я прошу вас всех подумать, готовы ли вы перейти на службу в мой замок в Дармоншире, потому что через две недели тут будет новый хозяин. Марья Алексеевна, — он обратился к расстроенной домоправительнице, по совместительству поварихе, — я соскучился по вашим оладьям. Только они поддерживали во мне жизнь. Не хотите уйти ко мне в Инляндию готовить?

— Да у вас там небось свой шеф-повар командует, — проворчала повариха. Люк к ней испытывал слабость — она в его разгульные годы его опекала, как беспутного, но любимого внука, и он ее воспринимал пусть не как бабушку, но как няню точно.

— Пойдете второй экономкой и будете замещать шефа в его выходные, — усмехнулся Люк. — Ну как, согласны?

— Да что ж вы торопите, милорд, — покачала головой она, — дайте подумать. Тут у меня дети, и внуки, и подруги. Тяжко переезжать в моем возрасте, а телепортом не находишься, дома-то у меня его нет. Но и новых хозяев искать тяжко. Вы-то хозяин славный, а тут к кому попадешь, неизвестно.

Остальные слуги тоже выглядели расстроенными и озадаченными. А вот заскучавшие безопасники не раздумывали — сразу дали согласие.

— Андрей, разузнайте, открыта ли сейчас лаборатория на Персенной, 12? — попросил Люк у охранника.

— Сделаю, милорд, — ответил тот, не удивившись, и тут же пошел выполнять.

— А что же миледи? — спохватилась Марья Алексеевна. — Мы же думали, познакомимся с ней.

— Вы с ней знакомы, — сказал он легко, потому что у всех слуг был магический контакт на нераспространение информации. — Помните, здесь останавливались девушки, у которых машина не заводилась?

— Постойте-постойте как, — она сложила руки на груди. — Так как же это? Так это та Марина под личиной была, выходит? У вас, милорд, на нее сразу глаз блестеть начал, я-то вас знаю! Так неужто это ваша леди?

— Она, — усмехнулся Люк. — Ужинать здесь будем, Марья Алексеевна.

— Ну хоть так, — проворчала она. — А не верится, что вы остепенились, милорд, я ж тут с вами все пять лет была… сколько раз в храмах масло лила, чтобы вас хорошая девушка к рукам прибрала…

— Мне самому не верится, — усмехнулся он. — Вашими молитвами, Марья Алексеевна, не иначе, и женился. У нее, кстати, день рождения восьмого июня. Как раз приготовите ей свой яблочный торт… никто лучше вас не готовит его.

— А вы не льстите, — строго сказала домоправительница и погрозила ему пальцем. — Торт я приготовлю, так уж и быть. И в замок схожу, посмотрю, как там что устроено, осилю ли. А уж потом дам свое согласие. А пока и здесь работы много. Вот проводим вас с супругой послезавтра и будем вещи собирать.

Люк заглянул в свой кабинет — предстояло разобрать бумаги, в том числе рабочие, хранящиеся в сейфе — часть нужно было уничтожить, часть передать Тандаджи. Через полчаса заглянул охранник и сообщил:

— Открыта, милорд. Работает ежедневно до восьми вечера.

— Что же, отлично, — Люк взглянул на часы. — Благодарю, Андрей.

Люк, направившись в свои покои на первом этаже, выглядевшие так, будто он отсюда и не уезжал, постоял несколько минут у окон в пол, глядя на то, как мирно колышет ветер зеленую пшеницу. В этой части Юга все было спокойно, но охранники были готовы отключить визиотелепорт, выводящий на поля Милокардер, если бы была опасность, что с дома в полях могут войти сюда иномиряне.

Он бы так и стоял, переживая погружение в прошлое, если бы не поджимало время.

Люк открыл дверь в комнату, в которую слугам ходу не было, и там перед зеркалом вновь наклеил себе светлые волосы и усы. Переоделся в одежду попроще, взял документы на имя Евгения Инклера, и, выйдя из дома под взглядами слуг, означающих «опять хозяин взялся за старое», уже на другом автомобиле отправился в сторону лаборатории.

Там его явлению удивились так, будто он воскрес из мертвых. И результаты искали долго. Но нашли. Он забрал, поблагодарил, и раскрыл конверт прямо в машине.

На листе бумаги было именно то, что он ожидал. Если переводить с медицинского языка на рудложский, то образец А, то есть мама, и образец Б, то есть отец, являлись родителями ему, Люку.

Он усмехнулся и отложил конверт. Его бы это убедило. Если бы не одно но. Если бы Люк сам лично не видел, как кровь, взятая у Марины под личиной, убедительно показала, что к королевской семье его будущая жена отношения не имеет. Просто потому, что Алмаз Григорьевич создал такое вот заклинание. А Черныш Данзан Оюнович с Алмазом работал много и плотно и дружил с ним многие десятки лет. Так что корни их работы могли быть похожи.

Черныш, насколько Люк знал, должен был быть уже передан в Бермонт. И можно было бы с ним поговорить, попробовать выторговать для него преференций за новые сведения, если они есть и он, Люк, не морочит себе сейчас голову.

Но, в конце концов, это ничего не меняло, кроме того, что Люку опять не дали разгадки и эта тайна продолжала нависать над ним вопросительным знаком.

Марина

Странно чувствовать себя чужой в родных покоях — я успела после воцарения Василины вновь привыкнуть к ним, — как и в родном городе. Сейчас я настолько уже влилась в Вейн, что мне не хватало его каменных стен и теплых ковров, гобеленов и подсвечников в нишах. А может, дело в том, что там я была хозяйка, а здесь я всегда была кем угодно, только не хозяйкой.

Сейчас я часто навещала дворец Рудлог, и, пожалуй, у меня было ощущение, будто я навещала родительский дом. Только вместо мамы тут была Василина.

Маму мы с ней тоже проведали — погода стояла прекрасная, и мы прошли на кладбище. Принесли цветов, посидели, посмотрели на могилу. Мой отец был похоронен в склепе чуть левее, и я прошла к нему, глядя на портрет на стене.

Я редко ходила сюда. Я его не помнила, от него во мне было только отчество и еще особая привязанность мамы. А отцом я считала Святослава Федоровича — именно он был с нами, сколько я себя помнила.

С родней отца мы не общались, собственно, как и с родней герцога Ставийского, отца Ангелины и Василины. И если они были отставлены от двора потому, что знали о том, что Ставийский завел фаворитку, и через него влезли во власть, то семья моего отца не очень одобряла то, что он стал фаворитом мамы, а потом и ее мужем.

Я спрашивала у мамы, почему мы не общаемся с бабушкой и дедушкой по отцу.

— Они обвинили меня, что я проклята и привела их сына к гибели, — ответила она.

Впрочем, как оказалось потом, не так уж они были далеки от истины. Сейчас в живых не было ни старшей родни Ставийского, ни моего отца, и не хотелось думать о том, что мы действительно приносили несчастья тем, кого касались.

Иоаннесбург после лесов и моря Дармоншира казался мне тяжеловесным и громким. Мне не хватало ветров и соли, пространства и неба. Я любила этот город, я была кровью и плотью от него, мой первопредок заложил здесь первый кремлин и воткнул в землю свой меч, сказав: «Здесь я буду ставить трон свой» и «От гор до гор будет простираться мое Красное поле». Но душой я была уже в Дармоншире, чье небо и море, чья земля и чей хозяин давали мне свободу и силу.

После обеда, попрощавшись и с сестрой, и с племяшками — меня все поражало, как они быстро стали расти, — я села в автомобиль в сопровождении капитана Осокина и еще одного гвардейца и отправилась к Кате. Ограду дворца уже почти починили, за ней отмывали и перекладывали площадь, и я, проезжая мимо сгоревшего парка и дальше, по площади влево, впервые осознала, насколько же близко враг подобрался к моей сестре.

Катин новый дом был прелестен, и я снова отметила, насколько он уютнее и теплее серого и острого особняка Симоновых. И сама Катя будто расцвела — когда она вышла ко мне из глубины дома, я поразилась: она была в длинном светло-зеленом платье на широких бретелях, темные волосы заплетены в короткую косу, и вся она была такая контрастная, розовенькая, с блестящими зелеными глазами, что захотелось ее потискать от умиления.

— Да ты светишься, Кэти, — сказала я, с удовольствием обнимая ее. И разглядывая. — Выглядишь, как будто тебе четырнадцать. А крылья покажешь?

В переписке она писала, что теперь, после коронации Корвина Черного, у нее устойчиво стали проявляться крылья.

Она рассмеялась и заставила полупрозрачные крылья проявиться за спиной. Пару раз взмахнула ими, поднявшись чуть над полом — горничные, что-то натиравшие в гостиной, дворецкий старательно изображали, что ничего не происходит.

— Только я летать пока боюсь, — призналась она, — так, вечерами иногда в саду тренируюсь. А какой у тебя уже живот, — она осторожно протянула руку. — Можно?

— Можно, — согласилась я. — Все постоянно хотят потрогать, представляешь?

— Бабушка говорила, это потому, что в беременной женщине плещет сила Синей, — рассеянно объяснила Катя, положив чуть прохладную ладонь мне на живот и прислушиваясь. — Люди инстинктивно хотят кусочек ее благословения… — она потаенно улыбнулась и отняла руку. — С детьми все хорошо, Марин. И я еще плохо различаю разные стихии, но силы в них много.

— Да уж знаю, — я сама погладила живот. — У меня в мужьях медицинский сканер. И сама я под круглосуточным присмотром. А ты же раньше так не могла?

Катя подхватила меня под руку.

— Не могла. А теперь могу. Меня тянет теперь что-то подправить, посмотреть в организме, если чувствую, что не так, — объяснила она, ведя куда-то через дома. — В сад пойдем, — объяснила она, — там солнце, девочки в бассейне купаются, а мы поболтаем. Поплаваем, если захочешь.

— Может и захочу, — задумчиво проговорила я. — У нас там море рядом, но оно пока грязное и опасное, не искупаться. Хожу иногда во дворец в наш спа-центр или к Ангелине, у нее там бассейнов много. Только купальника я не взяла.

— У меня есть, — отозвалась Катя. — Так вот, барон Макроут, это темный, с которым я столкнулась в бункере, сказал, что во мне пробудился дар темной целительницы. И недавно нанес мне визит и передал мне записи своей бабушки. Многое мне рассказал, но обещал, когда вернется с Лортаха, поискать еще ее записей и записать самому все, что она умела. Он сказал, что это необычный дар и далеко не все темные женщины его имели. И что особенностью его является как раз потребность всех вокруг лечить… но сила эта не бесконечна, она будто накапливается по капле, и потом руки колоть начинает. Как кого подлечу — отпускает, надо ждать, пока снова накопится. У меня уже и слуги обследованы, и их дети…

— Хорошо, что у тебя есть у кого поучиться, — заметила я.

— Саша, — это имя она произнесла с улыбкой, — говорит, что как окончательно зачистит иномирян, вернется в университет ректором и подготовит представление ее величеству… твоей сестре. О том, что нужно открывать отделения родовой магии. Что пусть кто-то сильнее, а у кого-то капля крови первопредка в жилах, но минимальным умениям можно научить всех, а там уже обучать по уровню владения стихией. И что пока все аристократические дома хранят свои тайны и обучаются на дому, теряются целые пласты полезной информации.

Мы вышли в яркий, зеленый сад. Дом обнимал его светлыми крыльями, цвели яблони и вишни. А посреди сада в голубой восьмерке бассейна под присмотром няни в детской, неглубокой части плескались девочки. Они обрадовались, запищали «тетя Марина, тетя Марина, привет!», но вылезать не стали. Я бы тоже не стала.

— Пойдешь учиться? — спросила я, усаживаясь на софу и с наслаждением вытягивая ноги. То ли после Катиных касаний, то ли после наших с Люком упражнений утром, они будто стали чуть менее отекшими.

— Возможно, не в этом году, — отозвалась она, тоже садясь рядом. — Старшая в школу должна пойти, хочу быть с ней. Да и Саша обещал купить поместье, там надо будет все обустроить. Заодно восстановлю знания, подготовлюсь, чтобы экзамены сдать. Знаешь, — задумчиво сказала она, — я поняла, что никому ничего больше не хочу доказывать. И никуда не тороплюсь.

Горничная дернулась было налить в стаканы вишневого лимонада из запотевшего кувшина, но Катя остановила ее жестом, взглядом попросила отойти подальше, и сама налила и подала мне стакан.

Лимонад был сладко-кисленьким и дети от него решили порезвиться в животе — это ощущалось, как слабые толчки изнутри во все стороны. Солнце грело, Катины дети визжали, трава и деревья были зелеными, а небо — мирным, и я еще больше расслабилась, глядя на белые облачка, лениво двигающиеся в лазури.

— И правильно, — согласилась я, щурясь на солнце, и Катя, заметив это, подправила белый зонт над моим шезлонгом. — Просто жить жизнь — это ведь тоже прекрасно, Кать. Особенно после того, как роскошь просто жить у нас чуть не отобрали.

Мы много болтали в этот день, переоделись в купальники и плавали, перекусили тут же, в саду, прогуливались меж деревьев, и было мне хорошо и тепло.

— Может, погостите до моего дня рождения в Вейне? — попросила я ее. — У нас там госпиталь, твоя помощь как раз будет кстати, и ты сможешь потренироваться. А матушка Люка курирует целый приют, что образовался у нас в замке, девочкам будет интересно играть, думаю. И твой Александр вполне может вас навещать там. Мартин и Виктория уже ушли в расположение армии, конечно, но иногда все равно заглядывают, можно будет подгадать, чтобы и они там были…

Катя подумала и согласилась.

— Я думала куда-то уехать, — призналась она. — Мать моя меня снова нашла. Я ее выставила, конечно, но не хочу, чтобы она пугала девочек.

— Что требовала? — спросила я тяжело.

— Да как обычно, денег. Как обычно, сказала, что я не понимаю своих задач и что она будет добиваться опеки над девочками. Или я должна выйти замуж за того, кто готов их воспитывать. Потому что я алкоголичка и недееспособна.

— А ты… — осторожно спросила я.

— Нет, — она покачала головой. — Больше нет. С пробуждением темной стихии во мне почти не думаю об алкоголе. Не скажу, что совсем не тянет, Марин, иногда хочется. Говорят, — она печально усмехнулась, — что не бывает бывших алкоголиков и наркоманов. Мы всегда настоящие, только в паузе. Сорваться легко. Но я хочу, чтобы моя пауза была до конца жизни.

Я тут же подумала о Люке.

— Замени чем-нибудь, — предложила я. — Нам на учебе в колледже говорили, что одна зависимость компенсируется другой. Правда, это непроизвольно происходит. Ну, алкоголики часто, когда завязывают, на сладкое подсаживаются. Бывает, игроманят или шопоголизм прорезается… это на зоны быстрого удовольствия и расслабления завязано.

— Да другая у меня тоже есть, — и Катя кивнула на пачку сигарет, лежавших на столике. — Это я при тебе не курю, чтобы не дразнить, и при детях стараюсь нет.

— Хочешь, Кэти, — проговорила я осторожно, — я сделаю так, чтобы твои родственники от тебя отстали?

— Не надо, Мариш. Оказалось, — она улыбнулась, — что я вполне могу с ними справиться самостоятельно.

К вечеру на ужин мы переместились в столовую. Девочки, отужинав, ушли гулять на улицу с няней в ближайший парк, а мы, наболтавшись обо всем на свете, рассматривали старый альбом, оставшийся у Кати со школьных времен. В темно-красной школьной форме, с хвостом светлых волос, я-школьница казалась себе нынешней совершенным ребенком. А было-то все это каких-то восемь лет назад. Мы смотрели альбом, смеялись, вспоминали одноклассников, обсуждали мальчишек и учителей, и было в этом что-то ностальгическое — я словно стала проваливаться туда, в ту, допереворотную жизнь. Ведь не случись переворота, моя история сложилась бы совсем иначе.

И, скорее всего, в ней не нашлось бы места Люку. Даже если бы мы встретились — например, на скачках. Возникло бы между нами такое же напряжение? Позволила бы мама мне встречаться с ним — со всех сторон недостойным кандидатом?

Конечно же нет.

Я посмотрела на часы. Люк должен был вот-вот подъехать.

— Кать, — сказала я. Она подняла на меня глаза — веселая от воспоминаний, улыбающаяся, и меня кольнуло — может, не надо? — Кать, помнишь Евгения Инклера?

Она наморщила лоб — не вспомнила сразу — но через несколько секунд кивнула.

— Это мой муж, — сказала я. И поспешила, глядя как в ужасе расширяются ее глаза. — В смысле, прямо вот он, Лукас Дармоншир. Он, понимаешь, работал на Зеленое крыло и искал информацию о нас для разведки, вот так и вышел на тебя. Под маскировкой.

— Марина, — проговорила она растерянно. — Но мы же… Но я же… Да как это вообще может быть⁈ Да если бы я знала, я бы никогда…

Я выдохнула.

— Знала бы, что он нас найдет и я втрескаюсь в него по уши? — спросила я, и она неуверенно улыбнулась. — Ситуация, конечно, затейливая. Но мы ее переживем. Переживем же, Кать, да? — Она все смотрела в пол, качая головой. — Помнишь, мы же были влюблены в Задорова, и даже ссорились из-за этого, но пережили же это? Тем более, — сказала я заговорщическим голосом, — теперь-то ты знаешь, как мой муж хорош. И почему я в него влюбилась.

Она засмеялась — и с облегчением, и с неловкостью.

— И что, — спросила она обреченно, — он сейчас приедет за тобой?

— Минут через пятнадцать, — кивнула я, глядя на часы.

— И как мне ему в глаза смотреть? — вздохнула она.

Я погладила ее по руке.

— Как и ему тебе. Как и все в таких случаях в высшем обществе, Кать. Все будем делать вид, что ничего не было. Ко всеобщему спокойствию.

Люк появился через положенные пятнадцать минут — когда Катя уже покурила, оставив меня в гостиной, чтобы успокоиться. Появился с букетом цветов, коробкой шоколада и подарками для девочек, вручил цветы хозяйке.

— Катя, — сказала я, чувствуя себя слегка идиотически, — хочу тебе представить моего мужа, герцога Лукаса Бенедикта Дармоншира. Его ты знаешь под именем Евгения Инклера. Люк, — я повернулась к мужу, — а Катерину ты уже знаешь.

— Очень рад возобновить знакомство, — невозмутимо, но со слегка уловимой иронией, чуть разбавившей напряжение, проговорил мой Люк и поцеловал Кате руку. — Приношу свои извинения, что ввел вас в заблуждение и обманул, но это все было на благо следствия и страны.

— Конечно же, герцог, — сказала Катерина и очень аристократично улыбнулась.

— Мой лорд, я пригласила Катю с детьми погостить у нас, — продолжила я не менее светски.

— Буду очень рад, — ответил Люк с такой безупречной деликатностью, что мне захотелось его расцеловать.

— Обязательно приеду, — пообещала Катя. И я выдохнула. Ритуал был закончен.

На прощание, когда Люк попрощался и ушел к машине, подождать, пока мы попрощаемся, Катя крепко-крепко обняла меня.

— Мне все равно стыдно перед тобой, — шепнула она тяжело.

— Мне бы тоже было стыдно, — сказала я честно, — но это ничья не вина, а, скорее, случайное недоразумение. А мы, Кать, столько пережили, что не позволим каким-то недоразумениям влиять на нашу жизнь, правда?

— Правда, — прошептала она. Мы расцеловались, и я пошла к машине, к мужу. На душе было легко.

Мы не говорили с ним о произошедшем. Достаточно было взглядов. «Все хорошо?» — спросил он меня поднятыми бровями. «Все хорошо», — ответила я улыбкой.

На обратном пути я поглядывала то на Люка, то в окно и поглаживала живот — не первый раз замечала, что при появлении мужа дети оживляются, как от сладкого. Он заложил круг, словно считал, что я хочу проехать через город, посмотреть на Адигель. И я смотрела — на следы войны, на людей, которые среди иссеченных пулями домов гуляли, работали, жили, заходили в магазины…

— О чем думаешь? — спросил он меня, поймав мой взгляд. Протянул руку, погладил живот, и там затихли.

Я пожала плечами.

— О том, как быстро я отвыкла от Иоаннесбурга. Я так приросла к Вейну и морю, что не вижу себя больше нигде. А еще о том, что хотелось бы заглянуть в свою больницу, поздороваться с Эльсеном. Это хирург, с которым я работала, Люк. Возможно, заеду завтра, у тебя же остались еще дела?

— Нужно разобрать бумаги, — кивнул он. Помолчал. — Я построю тебе в Дармоншире медицинский университет, Марина. И отдельную больницу, если захочешь.

Я засмеялась, одновременно и благодарно, глядя на него снисходительной нежностью.

— Построишь, конечно, — я протянула руку и пощекотала ему затылок. — Ты же не можешь без дела, Люк.

Наконец, мы свернули на Императорский переулок. Рудлог сейчас не был империей — но когда-то назывался так. Давно, во времена первых Рудлогов, завоевывавших окружающие народы огнем и мечом, присоединявшие к себе княжества, царства и кханства, идущие на Север и на Юг, в горы и к морю. Но за тысячи лет различия почти сгладились, территориальное деление много раз менялось, народ стал говорить на едином языке, и остались только местные культурные особенности. И имена, и местные диалекты — на Юге имена часто заканчивались на о, на Севере были шипящими, жесткими. Кханы, старые княжеские рода и цари, не несущие в себе кровь Красного воина, заменились на герцогов и князей, являющихся его потомками. И тем самым стал Рудлог единым королевством. А вот память о старых временах осталась в названиях — и в полном гербе Рудлога, где на крылах сокола до сих пор было восемь больших гербов и семнадцать малых — всех тех земель, которые и растворились уже, но которые и делали когда-то Рудлог империей.

Люк затормозил у ворот. Те распахнулись, и он вкатил машину внутрь. За ними заехала машина сопровождения. А у дверей особняка нас встречала прислуга, часть из которой должна была перейти в Вейн.

Вечером мы с Люком вышли на поля у Милокардер. Нам накрыли столик, поставили пузатый чайничек с чаем, и удалились. И мы, ужиная, сидели на широкой скамье, обнявшись, укутавшись в плед, смотрели на горы, на ледниках и пиках которых еще оставались следы и трещины от битвы богов, и черную луну, восходящую над ними, и тихо разговаривали.

— Не жалеешь, что отдал дом? — спросила я. — Я обожаю этот вид. С детства любила выходить из дворца в нашем имении у Милокардер. Там у меня тоже были лошади, им тут было привольно, — и я положила голову на плечо Люку.

— Мне тяжело с ним расставаться, но я не жалею, — отозвался он. Я поцеловала его в щеку, уже колючую от щетины. — Майло будет ему хорошим хозяином. Дому нужны те, кто будет в нем жить. Вид… вид можно сделать и из Вейна. Я сделаю тебе в Вейне выход на эти поля. Куплю здесь, у Милокардер, еще один дом и сделаю.

— Вам бы все меня баловать, ваша светлость, — проговорила я с ироничным упреком.

— Это я компенсирую тебе то, что ты меня почти не видишь, — объяснил Люк.

Я вздохнула, потерлась носом о его плечо, зарылась в него лицом, прижавшись покрепче.

— Но ведь дела когда-нибудь придут в порядок, да? У нас будет время друг для друга, Люк?

— Конечно, Марина, — соврал он. Но я не стала ничего говорить — только вздохнула еще раз и прижалась еще сильнее, глядя на горы.

В конце концов, мой муж действительно очень хотел, чтобы это стало правдой.

Конец 13 тома

Май 2025- октябрь 2025

Content

Королевская кровь-13. Часть 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 3.1

Глава 4

Глава 4.1

Глава 4.2

Глава 5

Глава 5.1

Глава 5.2

Глава 6

Глава 7

Глава 7.1

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12