Махер Керри

Жизнь в белых перчатках

Жизнь в белых перчатках: [роман]

Керри Махер

Эта книга для тебя, папа. Ведь ты всегда веришь.

Kerri Maher

THE GIRL IN THE WHITE GLOVES

В сказках рассказываются вымышленные истории. А я — настоящий живой человек. Я существую. Если бы история моей жизни, жизни реальной женщины, была бы однажды рассказана, люди наконец-то узнали бы, какая я на самом деле.

Грейс, княгиня Монако

Если Грейс смогла выйти за князя, значит, это может каждая американская девушка. Я уверена, что однажды мы совершенно честно скажем: «Они поженились и жили долго и счастливо».

Маргарет Майер Келли

Пролог

Март 1955 года

— Напомни еще разок, зачем мы здесь? — спросила у Грейс Пегги, приставив ладонь козырьком над солнцезащитными очками, за которыми скрывались светлые глаза.

Хотя была только весна, солнце на Ямайке уже палило вовсю, скорее по-летнему. На холмы Голливуда такая испепеляющая жара обрушивалась лишь в июле.

— Сестричка, родная, мы в раю. Мне кажется, бессмысленно спрашивать зачем. Просто наслаждайся. — Рассмеявшись, Грейс сняла трубку кремовобелого телефона, чтобы заказать кувшин ананасового сока.

Она совсем было собралась попросить еще и дайкири из местного рома, но немедленно вспомнила, что Пегги недавно говорила о желании слегка сбавить обороты, да и самой Грейс следовало держать в голове скорый приезд Хауэлла Конанта с его фотоаппаратами, а еще — церемонию вручения «Оскара» в этом месяце. Конечно, ей премия не достанется, ведь всем совершенно ясно: престижную статуэтку увезет домой Джуди Гарленд за роль в фильме «Звезда родилась».

Но даже номинация — настоящее признание, которое Дор Шэри, глава «Метро-Голдвин-Майер»[1], не сможет долго игнорировать, пусть даже «Деревенскую девушку» создали не на его студии и съемки в этом фильме не входят в ее драгоценный контракт с «Эм Джи Эм». Если Шэри хочет, чтобы Грейс была в его команде, ему придется пойти на некоторые жертвы. Даже он должен понимать, что она растеряет всю свою звездность, если засовывать ее во всякие дурацкие фильмы вроде «Зеленого огня» просто потому, что их снимает его компания. Ну а Олегу Кассини, который заверяет, что хочет быть с ней всегда, до самой смерти, придется ради этого обуздать свою невыносимую ревность. Она не собирается покорно принимать подобные вещи, слишком уж упорно в последнее время пришлось ей трудиться. Это ее жизнь, ее карьера. Необходимо доказать Шэри и Олегу, что ее, Грейс Келли, нужно воспринимать всерьез. После семи лет, проведенных под прицелом объективов кинокамер и фотоаппаратов, она кое-что знает о той силе, которой они обладают, и Хауэлл Конант — прекрасное орудие, чтобы помочь ей управляться с этой силой.

Пегги ушла в их пляжный домик, оставив Грейс в одиночестве на каменном патио, с которого открывался вид на бесконечный пляж — целые мили белого песка, слившегося в объятии с дугой нежно плескавшейся синей воды. Ощутив босыми пятками песчинки, она пошевелила пальцами ног с ненакрашенными ногтями.

Подбоченившись, Грейс прищурилась от белого полуденного света и сделала глубокий вдох, чувствуя, как плечи сами по себе поднялись, когда легкие наполнились горячим соленым воздухом. Вот какая она, свобода!

В голове всплыло воспоминание о прогулке по набережной Оушен-Сити — песчинки между пальцами ног, шум Атлантического океана, доносящийся с пляжа, крики чаек над головой. Там, в этом длинном и узком городке штата Нью-Джерси, где, сколько Грейс себя помнила, ее семья проводила каждое лето, девушка когда-то тоже чувствовала себя свободной. Когда она гуляла, j а не сидела внутри их прохладного оштукатуренного дома в испанском стиле с куклами или книгой, родители оставляли ее в покое, думая, что дочка катается на велосипеде или на серфе. Но без присмотра взрослых Грейс долгими часами играла с друзьями в русалок и пиратов, а когда подросла, приспособилась прятать книгу в сумке под полотенцем и долго крутить педали, мчась по Бэй-авеню. Оказавшись далеко от дома, там, где брат и сестры не могли за ней шпионить, она подолгу спокойно читала в тени зонта.

Но сейчас на этом пляже Грейс целиком и полностью располагала собой. Ей некого было дурачить и некого баловать, кроме себя, и она была полна решимости наслаждаться таким положением вещей вместе со старшей сестрой, которой совсем не мешала передышка. Хлопнув в ладоши, Грейс направилась к домику с криком:

— Пегги! Давай искупаемся, вода просто божественная!

Это была замечательная неделя. Волны океана — теплые, местное население — куда дружелюбнее всех жителей Лос-Анджелеса или Нью-Йорка, с которыми ей доводилось встречаться. Везде, куда ни кинешь взгляд, — тропические цветы всевозможных оттенков оранжевого, розового и красного. Повсюду громоздились горы фруктов. На каждом рынке она съедала манго или апельсин на палочке, все идеально очищенное и разрезанное.

Даже Пегги, которая дома все глубже погружалась в уныние, повеселела. Грейс радовалась, видя, что сестра не заказывает пиво или ром в их любимом ресторанчике, том самом, где подавали изумительную курицу по-ямайски, которой они все никак не могли наесться. Это было нечто вроде погружения в местную действительность, следующий шаг после заведения с земляным полом и пластмассовыми столиками и креслами под навесом, сплетенным из банановых листьев. Но Хауэлл убедил девушек рискнуть:

— Мой друг-журналист сказал, что это лучший ресторан на острове.

Грейс очень гордилась собой, впервые сходив туда, и на следующее утро написала Хичкоку письмо, где шутила, что Лиза Фермой, чопорная героиня «Окна во двор», могла бы благосклоннее отнестись к шатающемуся по всему миру фотографу Джеффрису, раз уж жительницы Филадельфии Грейс и Маргарет Келли, будучи на Ямайке, вполне способны есть цыпленка в остром соусе руками.

Хауэлл не уставал запечатлевать на пленку все — купание, праздную негу, застолья, смех — с неизменно рябящей где-то на заднем плане водой.

— Настоящая Грейс Келли, — приговаривал он, с недоверчивым одобрением качая головой, — у себя дома и в своей собственной шкуре. Никто прежде не видел настолько искренней звезды, настолько честной.

Она не могла дождаться, когда он проявит снимки, и очень хотела их увидеть.

Ближе к концу недели, на закате Грейс сидела с Хауэллом и Пегги во внутреннем дворике, наслаждаясь великолепными гамбургерами, которые по-прежнему оставались ее любимой едой, несмотря на все остальные блюда мира, пусть даже и вкуснейшие.

— Хочу поблагодарить тебя, — сказал Хауэлл. Они чокнулись: он — кружкой с ромом, она — стаканом воды. — Я думал, снимать тебя на протяжении всего отпуска рискованно. Раньше никто так не делал. Но теперь у меня возникло ощущение, что, когда люди увидят мои фотографии, это положит начало новой моде.

— Думаю, я убила двух зайцев одним выстрелом, — согласилась Грейс.

Сытая и довольная, она разленилась, чувствуя, как волосы прилипают сзади к шее от влажного ночного воздуха.

— И что же это за два зайца? — спросила Пегги, вроде бы внезапно припомнив вопрос, который задала еще в начале этой недели и который забылся за мирным течением жизни на острове: «Напомни еще разок, зачем мы здесь?»

— Во-первых, я хотела расслабиться и вырваться из Голливуда, — ответила Грейс, — ну и во-вторых, обеспечить Хауэлла обложкой для журнала «Коллиерз Уикли», раз уж он меня об этом попросил. Я просто не знала, когда еще смогу это устроить, и посмотри, как здорово вышло, что ты тут с нами. Без тебя нам бы ни в жизнь не съесть ту курицу…

— И не найти потрясающий пляж на другой стороне острова, — согласилась Пегги.

— А если в процессе нам удастся кое-чему научить Шэри, так это только к лучшему, — многозначительно подняв бровь, добавил Хауэлл.

— Выходит, Хауэлл, теперь ты считаешь меня настолько коварной? — спросила Грейс, с невинным видом склонив голову набок — этот трюк она с большим успехом проделала перед множеством кинокамер. Инженю. Как же Грейс ненавидела это слово, практически ставшее ее вторым именем! Что ж, по крайней мере, она научилась извлекать выгоду из этих манер юной скромницы.

Хауэлл рассмеялся и опрокинул в себя остатки рома.

— Ох, Грейс, горе мужчине, за которого ты выйдешь! У него против тебя никаких шансов.

— Не переживай за ее будущего мужа, Хауэлл, — сонно проговорила Пегги. — Женщины семьи Келли всегда уступчивы, когда дело касается мужчин. Папочка об этом позаботился.

Грейс сдержалась, чтобы не поморщиться. Меньше всего на свете ей сейчас хотелось вспоминать о Джеке Келли. Уж на него-то нынешняя фотосессия впечатления не произведет. На него вообще ничто не производит впечатления.

Той ночью ей неважно спалось, а на следующий день во время съемки она была какой-то отсутствующей, руки и ноги как ватные. Словно силы, которые, казалось, переполняли ее всю эту неделю, вдруг вытекли из нее.

Стоило ей высунуть голову из воды, Хауэлл припал на одно колено в волнах и всем телом подался влево, спрятав лицо за камерой с 35-миллиметровым объективом.

— Отлично выглядишь, Грейс! — воскликнул он. — К тому же ты умнее и талантливее, чем все считают. Подумай, какая физиономия станет у Шэри, когда он увидит, что ты завоевала «Оскар»!

И всего лишь на кратчайший миг, который потребовался фотоаппарату, чтобы щелкнуть затвором, губы Грейс изогнулись в легчайшей улыбке и она вдруг поверила, что невозможное возможно.

Глава 1

1969 год

Сорок… Никогда прежде не возникало у нее в день рождения искушения убежать и спрятаться. Впрочем, до этой даты оставалось еще несколько месяцев, но Ренье, дети и персонал дворца уже хотели знать, какие празднества желает по такому поводу устроить ее светлость.

— Никаких! — заявила она Ренье, когда черный «мерседес» вез их на очередной официальный ужин.

Ей казалось, что в последние дни они видели друг друга только в маленьких закрытых пространствах во время коротких промежутков между разнообразными мероприятиями.

— Ну что ты, Грейс, это на тебя непохоже, — удивился муж, накрывая ее ладонь своей.

Она вытащила руку и положила к себе на колени, обтянутые чесучой персикового цвета. Завтра с утра описание ее платья появится в постоянных колонках всех газет. Обозреватели сосредоточатся на том, как искусно сшит и мастерски вышит ее наряд, почти не упомянув о книгах, которые она читала сегодня спозаранок детям в больнице, или о долгих часах, проведенных ею за подготовкой предстоящего Гала-бала Красного Креста, когда приходилось практиковаться в утомительном искусстве дипломатии, следя, чтобы ни одному жертвователю не наступили на любимую мозоль и все важные персоны получили свою порцию лести.

— Прости, Ренье, — произнесла Грейс, задействовав свои самые нежные интонации. — Кажется, я просто… не в себе.

Когда дело касалось мужа, она всегда старалась напустить тумана, и такая стратегия себя оправдывала. Его не интересовали ни глубина чувств жены, ни ее мысли. Долгое время Грейс терзало неприятное чувство, что он то и дело недопонимает ее и при этом вовсе не горит желанием понять. Однако недавно она осознала, насколько легче от этой его ограниченности делается ее жизнь в Монако. Раз муж ни о чем не спрашивает, то и объяснять, что к чему, совершенно незачем. Сэкономленные таким образом силы можно сберечь для ситуаций, в которых у них возникают разногласия.

— Не постараешься ли прийти в себя к двенадцатому ноября? — спросил он. — Ведь нашим подданным наверняка захочется в этот день воздать почести своей княгине. Боюсь, они не поймут, если никаких празднеств не состоится.

Его тон был довольно терпеливым, но Грейс знала, что это изменится, если она не пойдет на попятный в течение недели. А пока что Ренье лишь свел темные брови и поджал пухлые губы в обиженной улыбке, означавшей, что он, конечно же, понимает, почему ей не хочется делить со всем княжеством настолько интимный момент своей жизни, но им обоим известно, что наилучшим из всех возможных вариантов будет все-таки пойти на это.

И все же Грейс сильнейшим образом ощущала всю иронию ситуации с этим ее днем рождения! Ведь если Ренье поднимет вокруг него много шума, то ее сочтут возвеличивающей саму себя зазнайкой, а ее нелегкий труд во имя княжества уйдет еще глубже в тень. Она предстанет эдакой Марией-Антуанеттой с сумкой от «Эрме» и в бриллиантовой тиаре. Но если ничего не устраивать, а просто отправиться с семьей поесть бургеров, одевшись в любимые джинсы с джемпером (ее старая подруга и любимый модельер Эдит Хэд называла это нарядом простушки), то подданные ее изысканного княжества останутся недовольны тем, что она не постаралась им угодить, — они ведь ожидают, чтобы их княгиня всегда выглядела как картинка из журнала мод.

Грейс одновременно удивляло и угнетало, что после почти тринадцати лет брака с монархом ей все еще приходится иметь дело с этой «уловкой-22». Не далее как на прошлой неделе она посещала больницу, отремонтированную и модернизированную ею с той же тщательностью и заботой, с которой большинство женщин обставляют собственные жилища. Благодаря ее хлопотам это медицинское учреждение из захудалой богадельни превратилось в клинику, оборудованную по последнему слову науки. Зная, что во время посещения онкологического отделения ее будут фотографировать, Грейс надела аккуратный летний костюм с юбкой и кеды из шамбре, которые повернутая на моде двенадцатилетняя Каролина иначе как уродливыми не называла. Княгиня попросила фотографов не снимать ее ноги, объяснив, что надела спортивную обувь, а не туфли на каблуках, чтобы навестить как можно больше пациентов и не угодить при этом в ортопедическое отделение.

Она думала, что шутка разрядит обстановку, но заметила, что некоторые медсестры нахмурились, а одна даже покачала головой, чтобы выказать Грейс неодобрение.

Эта сестра была очень пожилой, ее загорелое лицо избороздили глубокие морщины — такой след за долгие годы оставили на нем многочисленные летние деньки, проведенные на пляже.

При виде этой обычной, зачастую противоречивой, реакции на свое появление Грейс подавила вздох. Благоговение перед ее материнством смешивалось с осуждением избранных ею методов воспитания. Благодарность за благотворительную деятельность — с неприятием ее гардероба. А восхищение красотой княгини, самое сильное чувство, которое та вызывала у подданных, вступало в конфликт с неприязнью к ее происхождению: она прибыла из-за океана, из страны, которую здесь не любили за великодержавные замашки и сговор с Францией, стремящейся держать Монако под башмаком.

Подобная смешанная реакция была, с точки зрения Грейс, лучше откровенной враждебности, которую Ренье ощущал на заре их брака и использовал как повод запретить в княжестве фильмы с ее участием. Однако она отчаянно надеялась, что однажды монегаски действительно примут ее как свою, как одну из них, независимо от ее деятельности в качестве княгини. Получить от них признание оказалось куда сложнее, чем от кинозрителей, которых она когда-то жаждала очаровать своим актерским талантом.

Но потом одна из самых молодых медсестер, которая говорила по-французски с сильным акцентом, хихикнула и показала на собственные разношенные белые туфли со словами:

— Тут вы не одиноки, ваша светлость.

Грейс ответила самой теплой улыбкой, на которую только оказалась способна:

— Спасибо за понимание.

Возможно, благодаря молодому поколению она все же сможет почувствовать себя здесь как дома.

— Делай, как считаешь нужным, Ренье, — с легким вздохом сказала Грейс, зная, что пойти на эту уступку все равно придется, а значит, нечего и тянуть. Она научилась и кое-чему еще: сдаваться всегда, когда это возможно, и чем быстрее, тем лучше. При такой тактике все идет гораздо более гладко, а неприятных споров становится куда меньше. — Уверена, Марта и Мередит, — упомянула она обеих своих секретарш, — устроят славный праздник.

— А чего-то особенного тебе хочется? — спросил Ренье, в знак одобрения заговорив с теплыми двусмысленными интонациями.

Она внутренне содрогнулась, надеясь, что после ужина он будет слишком измотан и неспособен ни на что, кроме сна.

— Мира во всем мире? Единения всех людей доброй воли? — отшутилась она, мастерски уклонившись от игривого намека, так же как много лет назад уклонялась от амурных поползновений Хичкока и всех остальных.

Тогда она даже не подозревала, какой замечательной подготовкой к жизни в браке станет Голливуд, и боялась, что все выйдет в точности наоборот.

Ренье криво усмехнулся, и его тонкие усики приподнялись с правой стороны.

— Я думал о чем-то таком, к чему сможет прикоснуться каждый. Как насчет того, чтобы открыть для публики садик с твоими любимыми цветами? Или показать ей статуи на набережной?

— Пожалуйста, Ренье, не нужно ничего делать для меня или от моего имени. — Грейс старалась, чтобы в голосе звучали одновременно встревоженные и смущенные нотки, и надеялась, что разговор не выйдет из-под контроля. — Если это так необходимо, сделай какое-нибудь пожертвование в мою честь. Идея с садиком, возможно, и неплоха. Или новое крыло библиотеки, или цикл общедоступных бесплатных спектаклей…

— Чтобы ты могла в них блеснуть? — с легкой иронией в голосе спросил он.

Грейс засмеялась, прилагая усилия, чтобы смех был веселым и искристым:

— Ну уж нет! Кому захочется видеть такую старушку на сцене? — И пусть шпилька в собственный адрес вызвала у нее мимолетный укол сожаления, это ощущение быстро прошло, когда стало ясно, что разговор удалось закончить.

Ренье кивнул и отвернулся к окну, глядя в залитый неоновыми огнями вечер.

Как же Грейс ненавидела эти огни, каждый из которых был как ожог на броской прибрежной красе ее новой родины! Слава богу, Ренье в конце концов одумался и притормозил строительство очередного уродливого объекта.

— Не забудь про очки, — напомнил он, когда машина остановилась в конечной точке маршрута, где их поджидали люди и телекамеры.

Грейс частенько вообще забывала, что на ней очки, ведь удовольствие четко видеть больше чем на пять футов перед собой казалось совершенно естественным, когда очки сидели у нее на носу. Но Ренье всегда напоминал, что ей следует избавиться от них, прежде чем появиться на людях.

— Спасибо, дорогой, — ответила Грейс на автомате.

Она сняла очки в черепаховой оправе и убрала в лежавший между супругами неброский кожаный футляр. Мир немедленно расплылся, а когда перед ней раскрылась дверь, Грейс обрадовалась привычному взрыву фотовспышек, который послужил оправданием тому, что она прищурилась, ожидая, когда Ренье подаст ей руку и уведет в темноту.

* * *

Мало что действовало на нее так успокаивающе, как вид собственного опрятного письменного стола. Со всеми этими канцелярскими принадлежностями — ручками, чернилами, промокашками, скрепками и другими инструментами для ведения корреспонденции, аккуратно разложенными по коробочкам в выдвижных ящиках, — столешница, глянцевый массив лакированной древесины, так и манила к себе. Все тут было так ясно и просто, что Грейс испустила вздох облегчения.

Поскольку никаких дел на этот день у нее не было, княгиня блаженствовала, надев поношенные мягкие джинсы с хлопчатобумажным джемпером, скинув обувь и забравшись в свое уютное кресло. Она взяла стопку бумаги и любимую перьевую авторучку, которую дядя Джордж подарил ей в 1947 году, когда она уезжала с Генри-авеню в Американскую академию драматических искусств. Как все качественные вещи, ручка писала не хуже, чем двадцать два года назад.

«Я хочу, чтобы ты писала мне обо всех своих приключениях, — сказал тогда дядя Джордж. — Даже о самых сомнительных», — добавил он конспиративным шепотом, отчего мать Грейс испепелила его раздраженным взглядом. Племянница же по-девчоночьи хихикнула, едва ли понимая, о каких это сомнительных приключениях идет речь.

Воображение. Теперь она беспокоилась, что Каролина унаследовала эту напасть. И в отличие от ее собственной матери, у которой на самом деле почти не было причин беспокоиться за дочь, княгиня имела все основания для тревоги за своенравную Каролину. Еще даже не подросток, но уже сущее наказание. И думать не хотелось, какой девочка может стать к семнадцати годам, тому возрасту, когда Грейс покинула дом. Кроме того, мир так сильно изменился, что о сравнительно невинных шалостях ее собственной юности можно забыть. Она поежилась при мысли об искушениях, поджидающих старшую дочь. Нельзя забывать и о стервятниках-папарацци, которые всегда наготове со своими камерами.

И хотя у Грейс было много более насущных дел, она решила уделить несколько минут, чтобы черкнуть дяде Джорджу в Калифорнию, рассказать о последних забавных случаях с детьми и поинтересоваться, как он отмечал свое сорокалетие. Дядя всегда был для нее источником вдохновения, возможно, и сейчас он подкинет какую-нибудь идею для праздника, которого ей так не хотелось.

Час за часом проходили в умиротворенной, плодотворной тишине. Проголодавшись, она побрела в кухню, которую по ее настоянию оборудовали в княжеском крыле дворца — прислуге запрещалось туда входить без особого приглашения. Там она сделала себе бутерброде арахисовым маслом и вареньем и съела его, прислонившись со скрещенными ногами к кухонному столу и глядя в большое окно на сверкающую сапфировую синеву Средиземного моря, которое сливалось на горизонте с более бледной небесной голубизной.

На периферии зрения с обеих сторон виднелись крутые склоны их части Лазурного Берега; зелень карабкалась по ним все выше и выше, перемежаясь красными черепичными крышами, приютившимися среди растений, и древней каменной кладкой. Воду усеивали белые яхты всевозможных размеров, хотя с такого расстояния, да еще с высоты, все они казались примерно одинаковыми, исключая лишь исполинское судно Аристотеля Онассиса «Кристина О». В это время суток солнце было ярко-белым и блестело на воде тысячами крохотных переливающихся драгоценных камней.

Запив свой липкий сладкий ланч стаканом холодного молока, Грейс, что случалось с ней редко, ощутила, что жизнь, пожалуй, хороша. Семь лет назад, в шестьдесят втором, она официально распрощалась с кинематографом, очень страдая оттого, что пришлось отказаться от роли Марии у Хичкока. С тех пор она выстроила свою жизнь таким образом, чтобы утро было отведено под корреспонденцию и встречи, в основном посвященные ее собственным детям и благотворительности — больнице, Красному Кресту, Всемирной ассоциации друзей детей и основанному ею процветающему фонду покровительства искусствам. Ей нравилось поддерживать танцоров и артистов, такая работа приносила удовлетворение, пусть даже и не затрагивая ту же часть души, что актерство. Она не смела признаться в этом никому на свете, ведь последнее, чего ей хотелось, чтобы кто-то счел ее неблагодарной.

Днем же Грейс старалась быть как можно ближе к детям. Через несколько часов они с четырехлетней Стефи отправятся на еженедельные музыкальные занятия, которые посещают и другие матери Монако со своими ребятишками; потом пойдут на детскую площадку и вернутся домой поужинать с Каролиной. Грейс любила их простые совместные ужины. Лапша, морковка, рыбные палочки, картошка фри, веселье и смех — ей нравилось вести себя с дочерьми на американский манер, позволяя всякие вольности и нарушая этикет. Жаль, конечно, что Каролина уже почти переросла эти глупые маленькие радости, но Грейс собиралась держаться за них как можно дольше.

Она гнала из головы мысли об Альби, о его школе и спортивных тренировках, потому что думать об этом было слишком мучительно. Сын возвращался поздно, совершенно обессиленный, и был способен лишь поцеловать ее в щеку и рухнуть в постель. А как ему понравилось бы ужинать с матерью и сестрами — в конце концов, он ведь всего лишь, одиннадцатилетний мальчик! Ей бы очень хотелось, чтобы сын был с ней.

Увидятся ли они вечером с Ренье? Сложно сказать… Она постаралась не зацикливаться на этом вопросе, ответ на который неизбежно разочаровывал.

Стоило вернуться к письменному столу, как зазвонил личный телефон Грейс.

— Алло! — сказала она, и сердце зачастило, как всегда в эти доли секунды между ее репликой и ответом с того конца провода.

Кто это может быть? Не несет ли звонок надежды на побег, на спасение?

— Грейс? Это Пруди. Как дела? — Голос подруги звучал бодро и жизнерадостно, она по-американски тянула гласные.

Похоже, ее радовало, что удалось дозвониться до Грейс с первого раза. Подруги болтали по телефону почти двадцать лет, с тех самых пор, как закончились барбизонские[2] деньки, когда они жили по соседству. Грейс была очень благодарна за то, что в мире существует этот кусок пластмассы, позволяющий поддерживать связь через континенты и океаны.

Она с резким выдохом откинулась на спинку кресла. Ее радовала беседа с подругой. Это напоминало побег, пусть маленький и недолгий.

— У меня все хорошо, Пруди. Грех жаловаться, вот только через несколько месяцев стукнет сорок. Ренье пристает с подарком и празднованием.

— Ты понимаешь, что говоришь сейчас как настоящая принцесса? Ну или княгиня? — поддразнила Пруди.

— Знаю, причем как самая противная из них. Но все равно. На то, что становишься старше, так просто не наплюешь. Что ты делала в свое сорокалетие?

— Пошла в кино и слопала в темноте ведерко попкорна, потом вернулась домой и выпила бутылку очень хорошего красного вина.

— Ты хочешь сказать, что Артур ничего для тебя не устраивал?

— Я ему запретила. Будь осторожнее со своими просьбами. На твоем месте я бы заказала путешествие в Индию. Ты же любила ездить во всякие экзотические места. Или там в Египет. Посмотреть одно из семи чудес света.

В голове у Грейс затрубил слон, а его уши захлопали на ветру. Когда-то она проделала путь в Африку, чтобы сняться в кино с Кларком Гейблом и отпраздновать свой двадцать третий день рождения во Французском Конго.

— Знаешь, ты права, — проговорила она, ощущая, как что-то внутри разжимается при мысли о возможности вновь на время стать той девушкой. Потом то, что разжалось, снова стянулось в твердокаменный узел. Ренье предпочитал не ездить дальше Штатов, а поехать в Индию в одиночку значило заставить вопросительно приподняться великое множество бровей. Однако Грейс все равно сказала Пруди, мимолетно задавшись вопросом, догадается ли старая подруга, что она лжет: — Я подумаю об этом.

Они еще немного поговорили о том, кто чем занимается. Грейс было очень интересно послушать о набеге Пруди в мир флористики. Ее композицию из веток и ягод в большой вазе даже выставили на праздники в мэрии города, на самом видном месте, и это, конечно, было большой честью. Грейс всегда любила цветы и узнавала о них все больше, в тесном сотрудничестве с главным садовником работая над восстановлением зеленых насаждений вокруг дворца.

— То, что случилось с Жозефиной, просто ужасно, правда? — внезапно спросила Пруди.

Грейс на миг растерялась:

— С Жозефиной?

— Бейкер. Помнишь, мы давным-давно познакомились с ней в «Копакабане»[3]?

— Неужели я могла забыть? С ней чудовищно обошлись. — В груди кольнуло от несправедливости, как и в тот миг, когда она узнала, что одну из величайших певиц мира не пустили в снобистский клуб из-за цвета кожи. — А что еще с ней случилось?

— Я прочла в газете, что ее выселили из дома во Франции. Из этого ее шато.

— Что?! — негодующе воскликнула Грейс, стиснув трубку телефона.

— И ее, и всех детей, — сообщила Пруди.

Грейс выдвинула нижний ящик письменного стола, где хранилась огромная адресная книга в потертом матерчатом переплете, со множеством засунутых между листами конвертов и визиток. Она была уверена, что где-то здесь есть и телефон Жозефины, поэтому, лизнув пальцы, принялась пролистывать страницы.

— Грейс? Ты еще тут? — раздался у уха голос Пруди.

— Тут, тут, — рассеянно ответила она. — Пытаюсь найти телефон Жозефины. Есть какой-то старый номер с фамилией Бейкер, но это точно не она, но… Ага! Есть. Я нашла ее самую свежую рождественскую открытку.

Похоже, и телефон на открытке был указан самый свежий. Оставалось надеяться, что его не отключили. Пруди рассмеялась на другом конце провода.

— Вот она, Грейс, которую я знаю и люблю, — проворковала она, — а не та, что куксится из-за дня рождения. Давай-ка, разберись с этим, тигрица.

Несколько дней ушло на телефонные разговоры с агентами по недвижимости, которые говорили на таком местном французском, что она с трудом разбирала слова, с жандармами департамента Дордонь, где находилось шато Жозефины, а еще с ее бывшими соседями, и сочувствующими, и, совсем наоборот, предубежденными, которые называли певицу не иначе как лю негро. Грейс злилась на них — и на себя за то, что допустила, чтобы Жозефина стала всего лишь знакомой, с которой обмениваются рождественскими открытками. Она точно знала, почему так произошло, именно поэтому не могла себя простить и все настойчивее старалась найти старую подругу и помочь ей.

Бесстрашная и вольнодумная обладательница длинного списка наград за сценические и музыкальные заслуги, а еще — высшей награды Франции за подвиги во Второй мировой войне, и это если не упоминать тянувшегося за ней длинного шлейфа разбитых сердец, Жозефина Бейкер была для Грейс постоянным напоминанием о том, чем она сама не является. Еще она знала, что Ренье относится к Жозефине скептически, но не столько из-за ее скандальных выступлений, сколько из-за многочисленных приемных детей, которых она усыновляла и удочеряла во всяких дальних странах вроде Японии и Колумбии.

Такое положение вещей было ошибкой, и ее следовало исправить, поняла Грейс с необычайной решимостью. Она ощущала эту решимость всем своим существом, каждой клеточкой тела.

Когда до Жозефины наконец удалось дозвониться, Грейс обнаружила, что треплет языком в надежде на прощение, почти как в исповедальне:

— Ах, Жозефина, мне так жаль, что мы с тобой потерялись. Как только я услышала, что случилось с тобой и с детьми, то сразу попыталась выйти на связь. Чем я могу вам помочь?

— Грейс! Какой сюрприз! Не ругай себя! Господи, да разве тебе не приходится править целой страной? — Приятельница рассмеялась мягким музыкальным смехом. Ее голос, несмотря на долгие годы жизни вне родины, звучал все так же неизменно, по-американски. — Расскажи же мне о себе и своих замечательных детях.

Грейс привычно перечислила основные факты: растущий интерес Альби к легкой атлетике, увлечение политикой, зарождающееся у Каролины, свободолюбие малышки Стефи. А потом сказала:

— А мне интересно побольше узнать о твоих детях, поэтому нам надо взглянуть на календари и запланировать встречу. Но сперва я хочу понять, где вы сейчас живете и не нужно ли тебе… чего-нибудь.

Это был скользкий момент. Ей не хотелось позволять себе слишком уж многое, чтобы не смутить свою подругу, настоящую легенду. Но и оставаться в стороне, когда этой самой легенде грозило стать бездомной, она тоже не могла.

— Ты всегда была очень доброй, Грейс.

— Мне хотелось бы быть не только доброй. Лучше бы я была более надежной подругой, — отозвалась Грейс.

— А ну цыц! — цыкнула Жозефина. — Теперь вот что. Обратиться к тебе с просьбой разместить у себя весь мой выводок я не могу, хоть ты и живешь во дворце.

— Но что, если я подышу тебе другое жилье? Достаточно большое, где-нибудь неподалеку и…

— За разумные деньги.

— С этим мы разберемся попозже. Я бы хотела помочь тебе, чем только сумею. — Грейс помолчала. Сердце громко колотилось в груди, отдаваясь в ушах. — Если ты примешь помощь, — добавила она. — Я пойму, если ты не сможешь или не захочешь этого сделать.

Несколько мгновений на другом конце провода было тихо. Ожидая ответа, Грейс сжимала трубку. Когда Жозефина заговорила, ее голос стал тише, грустнее, тверже:

— Я не могу думать об этом как о милостыне, Грейс. Я должна буду тебя отблагодарить.

— Ты отблагодаришь меня, если снова станешь петь. — «Это я должна тебя отблагодарить, Жозефина» — вот что, если начистоту, ей следовало бы сказать. Но она понимала, что тогда возникшая между ними неловкость лишь усилится. — Ты пела в последнее время?

— Ну… я как раз собиралась снова начать.

— Очень рада это слышать, — проговорила Грейс, и все ее тело наполнилось чувством благодарности, от которого хотелось мурлыкать.

* * *

Собрав достаточно информации, Грейс решила попытаться обработать Ренье. Она оставила эту тему до того времени, когда дети будут уже в постелях, и подала мужу ужин из его любимых блюд.

За жареным цыпленком он заметил:

— На этой неделе ты выглядишь повеселее. Уже подумала насчет дня рождения?

Грейс аккуратно вытерла с нижней губы блестящую каплю соуса из эстрагона и положила наглаженную белую салфетку обратно к себе на колени. Она нарочно не сняла костюм из букле, в котором до этого посещала Красный Крест, желая напомнить мужу о пользе, что приносит Монако от его имени.

— Кажется, я чувствую себя более счастливой, когда помогаю людям. — Грейс улыбнулась, потом испустила глубокий вздох и спросила: — Ты помнишь Жозефину Бейкер?

Конечно, — кивнул он. — Мне всегда нравились ее песни, и она прекрасно себя показала во время войны. Вы с ней вроде бы дружили раньше? — Он улыбнулся жене, и в этой улыбке промелькнуло все лучшее, что только было в его сердце: милосердие, пламенное стремление изменить Монако к лучшему, отцовские чувства к детям, желание дать им самое лучшее.

— Да, дружили, и мне очень жаль, что я не поддерживала эту дружбу, во всяком случае до недавнего времени, — ответила Грейс. Муж вроде бы был в доброжелательном настроении. Казалось, сейчас самое время обратиться к нему с просьбой. — Недавно я узнала, что ей нужна помощь. Понимаешь, ее вместе с детьми выгнали из дома в Дордони.

Ренье нахмурился:

— Ты о ее радужном племени?

— Не надо так их называть. — «Ну вот, начинается, — сказала она себе. — Сохраняй спокойствие».

— У нее двенадцать детей разных национальностей. Ей приходилось продавать билеты в свой замок и демонстрировать этих детишек, как зверей в зоопарке, лишь бы сводить концы с концами.

— Вряд ли она обращается с детьми как со зверями, Ренье. И вообще, как ты можешь такое говорить? Разве животные аз твоего собственного зоопарка для тебя не важнее всего на свете? — «Осторожнее, Грейс, — мысленно предупредила она себя. — Ему известно, что ты не разделяешь его любви к дворцовому зоопарку, и тебе совершенно не нужно, чтобы он занял оборонительную позицию». — В любом случае, — продолжила она, тряхнув головой, чтобы отогнать рассуждения о зоопарках, — Жозефина старается наглядно продемонстрировать, что люди всех цветов кожи и разного происхождения могут счастливо жить вместе. Очень правильная идея, с моей точки зрения. А билеты она продавала в свой сад.

— Раз тебе так нравится, дорогая, можешь в это верить, но это будет всего лишь твоим убеждением, а не истиной.

Ох, до чего же он бывал норой высокомерным и снисходительным! Грейс велела себе не терять самообладания.

— Ты всегда говоришь, — осторожно продолжила она, — что хочешь, чтобы в мире и процветании жил весь народ Монако, а не только те, у кого много денег. И я разделяю с тобой эту миссию.

— И еще ты хочешь помочь Жозефине Бейкер. — Трудно было понять выражение его лица. На нем читалась смесь презрения к взглядам певицы на материнство и задумчивости. Он явно размышлял над словами Грейс.

— Да, — произнесла она, наконец разыгрывая свою козырную карту. — Для меня это стало бы самым замечательным подарком на день рождения. Дом для моей подруги неподалеку от Монако, гарантирующий, что национальное достояние Франции и Америки будет в целости и сохранности.

Она попала в нужную тональность: Ренье откинулся в кресле, прижав указательный палец правой руки к губам. Его взгляд затуманился, как всегда в минуты раздумий.

— Я посмотрела кое-какую недвижимость, — рискнула Грейс.

Ей нравилось быть хорошо подготовленной к разговору. Ренье выслушал ее рассказ о прелестной вилле в Рокебруне, расположенной на том же холме, что и Ларвотто, но чуть выше. Потом Грейс медленно выдохнула и замолчала в ожидании.

— Хорошо, — наконец согласился он, — если это тебя обрадует… Но нам следует придумать и еще какой-нибудь подарок, который я смогу вручить тебе в присутствии наших подданных.

Грейс вскочила со своего места, обежала вокруг стола и поцеловала Ренье в щеку, а потом опустилась у его кресла на колени, держа мужа за руку. Она чувствовала себя по-настоящему счастливой, грудь словно наполнилась пузырьками, которые шипели и поднимались вверх, будто в бокале шампанского.

— Можешь подарить мне все, что тебе захочется.

Он улыбнулся и провел пальцем по ее подбородку. Впервые за долгое время от этого прикосновения по ее спине пробежала дрожь, похожая на дрожь вожделения; Она поцеловала мужа в губы и сильнее сжала его руку, прошептав:

— Спасибо тебе.

Князь повернулся в кресле, потом соскользнул с него на пол. Теперь они оба, коленопреклоненные, стояли лицом друг к другу. Ренье обнял Грейс и прижал к себе, они снова поцеловались. Она закрыла глаза и глубоко погрузилась в воспоминания, ища похожий момент, похожие ощущения, а когда нашла, то крепче поцеловала мужа и позволила ему уложить ее на пол.

Глава 2

1949 год

Ее голос по-прежнему отказывался ей подчиняться. Проклятье! Он все еще звучал очень гнусаво. Грейс снова включила электрический чайник и положила ложку соли в белый с голубым фарфоровый заварник, который купила в Чайна-тауне почти сразу после того, как перебралась в Нью-Йорк. Он совсем не подходил к чашкам из настоящего китайского сервиза, привезенным ею из дома матери (изящных, из тонкого фарфора с розовыми и золотыми цветами), но ничуть не хуже служил с тех самых пор, когда она переехала в эту каморку на Шестьдесят третьей улице. Пусть на деньги, заработанные ею в качестве модели, можно было позволить себе целый чайный сервиз от «Тиффани», эти разнородные посудины полностью ее устраивали, будто иллюстрируя сочетание двух образов жизни: на Генри-авеню и куда более авантюрного, городского.

Когда вода закипела, Грейс наполнила ею заварочный чайник и помешала в нем палочкой для еды, приобретенной в том же магазине Чайна-тауна, самого южного района острова Манхэттен. Магазин находился над рыбной лавкой, там ужасно воняло водорослями и треской, но зато, как всем было известно, в нем продавались самые дешевые предметы домашнего обихода, необходимые каждой девушке из «Барбизона», чтобы обустроить свое жилище.

— Нет смысла подбирать утварь с одинаковым орнаментом, пока не встретился подходящий мужчина, — рассудительно заявила Пруди за завтраком прошлой осенью, обращаясь к Грейс и еще нескольким девушкам.

Грейс налила себе полную чашку соленой воды, набрала немного в рот, потом запрокинула голову и прополоскала горло, затем сплюнула в поджидавшую миску. Повторила это два раза и снова попробовала декламировать, начав с давно любимого монолога Корделии из «Короля Лира», чтобы вложить себе в уши и в голосовые связки английское произношение:

К несчастью, не умею

Высказываться вслух. Я вас люблю,

Как долг велит, — не больше и не меньше.

Вы дали жизнь мне, добрый государь,

Растили и любили. В благодарность

Я тем же вам плачу: люблю вас, чту

И слушаюсь[4].

Потом она переключилась на «Факелоносцев» дяди Джорджа, стараясь приспособить к роли американки Флоренс Мак-Крикет эти протяжные гласные и рубленые последние слоги. Как всегда, Грейс старалась произносить звуки от живота, находившегося ох как далеко от всех отверстий, которые промыла соленая вода. Она полоскала горло, чтобы через него проходило как можно больше голоса. Самым главным было «перестать говорить от носовых пазух», как это сформулировал Дон. Он предложил ей пачку сигарет, чтобы добиться более низкого, утробного звучания, но она вежливо отказалась. Голос можно тренировать, а вот белыми зубками и чистой, по счастью, кожей рисковать никак нельзя. Грейс довелось повидать на своем веку слишком много красивых молодых женщин, которые прямо-таки пожелтели от этих табачных палочек. Чего уж там, если бы ей давали пенни за каждую мать подружки, в которой стало практически невозможно опознать обворожительную невесту с фотографии двадцатилетней давности, то работать моделью, чтобы заплатить за квартиру, стало бы незачем.

Она делала успехи и без сигаретного дыма. Голос определенно вибрировал в ушах и в груди на октаву ниже, чем год назад. А сегодня в произношении и интонациях внезапно зазвучало нечто новое, возможно напоминающее голос Кэтрин Хепбёрн, но все же не совсем. Этот голос по-прежнему принадлежал Грейс Келли, только какой-то улучшенной. Улучшенной, более взрослой, более сексапильной, уверенной, утонченной. Более.

На этом, пожалуй, лучше остановиться, чтобы нечаянно не сглазить. А еще перед свиданием с Доном обязательно нужно вымыть голову и сделать прическу. Вот бы ей такую же роскошную гриву волос, как у Хепбёрн, вместо собственной унылой швабры! Благодарение богу, что существуют бигуди. Она намерена использовать все способы прихорошиться, которые только сможет найти.

Выйдя из-под душа в отделанную розовой плиткой ванную комнату, наполненную паром, Грейс с радостью увидела Пруди и Кэролайн, которые, склонившись над белыми раковинами, поправляли макияж. Завернутая в полотенце, она подошла к ним.

— Ну, дамочки, привет! — воскликнула Грейс, обнимая Кэролайн влажной рукой.

Подруга с беззлобной досадой отмахнулась.

— Осторожно, Келли, это же кашемир, — заметила она, имея в виду свой нежно-голубой джемпер.

По тому, как он льнул к изгибам тела Кэролайн, ясно было, почему ту так часто приглашают работать моделью. Джемпер красиво контрастировал с ее темными волосами.

— До чего приятный оттенок! Новый? — спросила Грейс.

— Красивый, правда? Подарок от «Блумингдейла» за сегодняшнюю съемку, — ответила Кэролайн, крутнулась, чтобы показаться Грейс, и снова склонилась перед раковиной. — И я его заслужила. Это было омерзительно, особенно из-за руки мистера Шумейкера, которая после каждого дубля оказывалась у меня на заднице.

Грейс покачала головой и закатила глаза, негодующе произнеся:

— Ах, Груби, Груби, Груби, когда же жизнь тебя хоть чему-то научит?

Пруди хихикнула:

— Его что, правда зовут Груби?

— Да, — засмеялась Грейс. — В жизни не видела, чтобы человеку так подходило его имя.

— Безнадежный старина Груби, небось, и не подозревает, что некоторые из девушек, работающих на него постоянно, занимаются бегом просто для здоровья, — сказала Кэролайн.

— От одного такого, может, и убежишь, но разве не врежешься с разбега в другого? — спросила Пруди.

— Хотелось бы врезаться в кого-нибудь хорошего. Помните капитана Джозефа А. Трусса? «Копакабана», прошлые выходные? Он говорил, что каждый день бегает в Центральном парке. Ммммм… — протянула Кэролайн, будто только что надкусила плитку любимого шоколада.

— Может быть, мне следует к нему присоединиться?.. — задумалась Грейс, стягивая полотенце с головы и проводя по волосам расческой.

— Всегда найдется место для еще одного парня, — улыбнулась Кэролайн.

— Но ведь ты почти помолвлена с Доном, — заметила Пруди.

Она бывала порой слегка чересчур правильной даже в ущерб себе: всегда дома после отбоя, никогда не опаздывала ни на одну из своих секретарских работ, которые для подстраховки брала помимо актерских. Грейс ценила и разделяла многие прагматичные привычки Пруди, но порой слышать морализаторство подруги совсем не хотелось.

— Почти, но не совсем, так? — произнесла Грейс, скорее в пику Пруди, чем еще с какой-то целью.

Подруга покачала головой и ввернула:

— Мне придется начать звать тебя Сфинкси.

— А с чего ей хотеть выйти за Дона? — требовательно спросила Кэролайн. — Грейс может заполучить кого угодно. Каждый раз, когда мы где-нибудь появляемся, как минимум трое разных мужчин, куда более успешных, чем мистер Ричардсон, и лучше одетых, норовят поставить ей выпивку.

— Выпивка — не любовь, — заявила Грейс, раскрыла сумочку с бигуди и, выбрав одну из самых маленьких палочек, принялась наматывать на нее прядь волос, а потом закрепила резинкой.

— Вот именно, — подтвердила Пруди. — Зачем менять любовь на веселье в «Копакабане»?

— Затем, что это же веселье, — ответила Кэролайн. — И кто сказал, что Грейс действительно любит Дона? Я вот сомневаюсь в этом, Грейс. Думаю, ты просто очарована мыслью, что один из первых твоих учителей актерского мастерства так тобой увлекся, что теперь ухаживает.

— Не вижу ничего плохого в том, что мне это льстит, — стала защищаться Грейс, накручивая на бигуди следующую прядку.

— Так ты любишь его или нет? — Кэролайн спросила это с таким пылом, как будто от ответа зависело что-то важное в ее собственной жизни.

— Безу-у-умно! — протянула Грейс и хихикнула.

— Ты невыносима, — объявила Пруди, и Кэролайн с ней согласилась.

Грейс улыбнулась подругам, а потом сообразила, что забыла использовать в разговоре свой новообретенный голос. А ведь все это время можно было тренироваться! Впредь не следует вести себя так легкомысленно.

По правде сказать, она действительно любила Дона. Неизвестно, в чем тут дело — то ли в его сумрачном шарме, то ли в разнице в возрасте (Дон был на одиннадцать лет старше), то ли в том, как он нес свое длинное худощавое тело (в голове немедленно возникал образ шейного платка со свободным узлом), — но Дон Ричардсон пленил Грейс с того мгновения, когда его взгляд впервые упал на нее в учебном классе Академии.

Он терпеливо дождался, когда она закончит его курс, а потом пригласил в ресторан «У Каца», чтобы «обсудить ее последующие занятия», но Грейс знала, что преподаватель мечтал о ней весь семестр. А она мечтала о нем. И до чего ж восхитительно и тревожно было сидеть напротив этого мужчины с копной черных волос, падавших на большие черные глаза, мужчины, который так много знал о театре и Нью-Йорке! Они ели деликатесы, горячие сэндвичи с полосками острого, вкусного мяса с горчицей, зажатого между двумя ломтями темного хлеба. Ну что оставалось девушке в такой ситуации? Конечно, она его поцеловала. Ощущая, как между ними вибрировал жар того, что вполне могло сбыться, восемнадцатилетняя Грейс впервые в жизни познала настоящее вожделение.

В тот пасмурный, снежный мартовский день, когда Дон наконец уложил ее к себе в постель, она была как никогда благодарна славному впечатлительному пареньку из Оушен-Сити, который прошлым летом оказал ей громадную услугу, лишив девственности. Хотя тогда, конечно, Грейс не отнеслась к потере невинности так наплевательски. А когда паренек уехал в Йель и стало ясно, что они не подходят друг другу, ее сердце было разбито. Ну как можно выйти за мужчину, настолько заинтересованного акциями и облигациями, что единственное бродвейское шоу, которое он видел в своей жизни, даже не доставило ему удовольствия?

Поняв это, Грейс сразу отправилась к исповеди и призналась священнику по другую сторону железной решетки в грехе похоти, хотя, конечно, воздержалась об упоминании о том, что она пошла у похоти на поводу, уж на это у нее ума хватило. За подобный прагматизм ей следовало благодарить мать, Маргарет Майер Келли. Та хоть и перешла в католицизм, чтобы выйти за Джона Б. Келли, но родители, немецкие иммигранты, растили ее лютеранкой. Это мать сказала Грейс, когда та готовилась к первому в жизни таинству исповеди: «Тебе незачем говорить священнику обо всем. Некоторым вещам лучше остаться между тобой и Богом».

Грейс никогда не признавалась в этом своим друзьям-католикам, но влияние на ее отношения с Богом подросткового либидо волновало ее куда меньше, чем то, что в результате она похоронила в памяти торжественное обещание, которое дала себе еще в детстве: сделать имя на сцене так же, как дядя Джордж. У нее был и другой дядя, актер водевиля, Грейс никогда не тянуло к нему так, как к утонченному, начитанному дяде Джорджу. Старший брат отца был единственным на всю семью человеком, который преуспел в жизни благодаря творческому таланту, а не рукам. Он взял Пулитцеровскую премию за «Факелоносцев»! Даже отец, член олимпийской команды по гребле, признавал, что это впечатляющий результат.

Так что нет — какими бы плотскими ни были ее чувства к Дону, Грейс о них не жалела, ведь они стали продолжением ее любви к театру. Однако выходить за Дона она не спешила. Какая-то ее часть — пусть и совсем небольшая — желала знать: каково встречаться с богатым мужчиной вроде одного из тех, что присылают ей выпивку, когда они с подружками выходят вечерами поразвлечься? Но все это было слишком сложным и слишком личным, чтобы пытаться объяснить Кэролайн и Пруди. Поэтому она сменила тему:

— Хватит обо мне, девочки. Что вы собираетесь делать вечером?

— Дорогой! — приветствовала она Дона в фойе «Барбизона».

Невысокие пальмы в горшках придавали экзотический шарм этому в остальном строгому и солидному помещению, единственному на все двадцать три этажа пансиона, куда допускались мужчины. Черные лакированные туфли-лодочки Грейс стучали по сверкающему чистотой полу, а легкие нижние юбки под верхней, шифоновой, щекотали голени. Гладкая сумка из телячьей кожи качнулась на сгибе локтя, когда девушка продела одну ладонь, обтянутую перчаткой, под руку Дона и нежно поцеловала его в щеку красными губками.

— Боюсь, теперь тебе понадобится платок, — усмехнулась она, кивком указав на след от помады и поднимая бровь.

Все журнальные специалисты по макияжу говорили, что губы, во избежание таких следов, надо сильно пудрить, но ей просто не хотелось подолгу возиться со своим лицом. К тому же Дон уже приучился всюду брать с собой носовые платки с монограммой, которые она подарила ему как раз для подобных случаев. Он стер пятно от помады и заметил:

— Твой голос звучит иначе.

— Правда? — проворковала Грейс.

Значит, она не ошиблась. Эта мысль слегка вскружила ей голову.

— Это хорошо, — сказал Дон.

Он выглядел напряженно, как иногда бывало ему свойственно.

«Могу в этом поклясться», — подумала Грейс, чувствуя, как ее захлестывает горячая волна желания.

Дон улыбнулся, тоже поцеловал ее в щеку, а потом предупредил:

— Но тебе придется его модулировать. Сейчас он какой-то чересчур… смахивает на голос Лоренса Оливье.

— Зануда, — улыбнулась она, хотя сердце камнем ухнуло куда-то вниз живота.

В том, что касалось влечения, у них царила полная гармония, а вот статусом они друг другу не соответствовали. Грейс нужно было получить свою первую крупную роль. Тогда он понял бы, что они больше не учитель и ученица, независимо от того, что там написано в руководстве для преподавателей Американской академии драматических искусств.

На одной из Пятидесятых улиц Манхэттена они встретились с двумя парочками — друзьями Дона по театру, жизнь которых крутилась между участием в спектаклях и разными другими работами, вроде учителя на замену или бармена, — в ресторане с клетчатыми скатертями за несколькими бутылками кьянти и громадными тарелками с куриным пармиджано и чесночным хлебом. Сервировано все это было очень по-домашнему. Грейс наслаждалась легким подпитием, отказавшись, впрочем, от добавки алкоголя, зная, что иначе с утра не избежать головной боли, и надеясь, что несколько стаканов воды, выпитой вместо вина, помогут делу.

Потом они отправились в джазовый клуб «Бёрд-ленд». Там было многолюдно, но, по счастью, Дон знал кое-кого в этом заведении, и их компанию пропустили без проблем.

— Наверное, вначале придется постоять, — сказал им высокий ирландец в двубортном костюме.

В маленьком зале было так накурено, что Грейс едва разглядела трубача в передней части сцены, хотя меланхоличные медовые звуки его инструмента пронзали дымный воздух и ласкали ей слух.

Она неделями читала об этом новом ночном клубе и вот впервые оказалась в нем. Музыка не разочаровала, пусть даже Чарли Паркер по прозвищу Птаха[5], в честь которого назвали заведение, в тот вечер не выступал. Поговаривали, что он появлялся тут нерегулярно из-за пристрастия к героину.

Во время перерыва освободился столик на двоих, и они все вшестером уместились за ним, добыв дополнительные стулья и заказав бутылку виски. Грейс позволила себе крохотную порцию янтарной жидкости. Впрочем, виски без льда и содовой не слишком ей нравился, так что жертва была невелика. Откинувшись на руку Дона, лежавшую на тонкой деревянной спинке ее стула, она закрыла глаза и вся отдалась во власть музыки. Мелодия была знойной, медленной; фортепиано, труба, саксофон и ударные гармонично сливались в едином ритме, которого она никогда прежде не слышала и все-таки слышала постоянно, по всему Нью-Йорку: во всех клубах от Виллиджа до Гарлема, на пластинках в крошечных квартирках и в пентхаусах, на углах улиц, где Музыканты в надежде на мелочь клали перед собой шляпы.

Форди, шофер их семьи и единственный, кроме дяди Джорджа, человек из домашних, который неизменно был с ней добр, научил Грейс всегда бросать в эти шляпы всю лишнюю мелочь. Однажды, когда Грейс было  около пяти лет, он, забирая ее из Филадельфийского музея искусств, протянул через водительское окно два хрустящих доллара.

«Брось в чехол вон тому парню», — пояснил Форда, указывая на контрабасиста, расположившегося на широкой каменной лестнице. Тот выводил на струнах какую-то печальную, но все же жизнелюбивую мелодию. Она бросила купюры в раскрытый футляр и смотрела, как зеленые с белым бумажки, порхая, упали к монеткам по одному центу и пятакам, лежащим на красном бархате. В тот день Форди оказался самым щедрым к музыканту. Мужчины вроде ее отца в дорогих пальто и фетровых шляпах, которые без ущерба для себя могли бы бросить в раскрытый футляр куда больше денег, проходили мимо, не удостоив контрабасиста даже взглядом.

Потом, в машине, Форди объяснил ей своим бархатным голосом: «Никогда не знаешь, Грейс, где побывал такой парень. Может, он проделал сюда путь из Нового Орлеана или Чикаго, а может, живет тут, где-то на этих самых улицах, и откладывает, откладывает каждый грош, чтобы добраться до Гарлема. Твоего дядю Джорджа поддерживали в его пути на сцену, а незнакомцев вроде этого музыканта приходится поддерживать нам».

Ох, до чего же она скучала по Форди!

Открыв глаза, она увидела на противоположной стороне клуба непонятную суматоху. Приехала чета каких-то знаменитостей, и люди вставали, уступая ей свои места. Грейс не узнала платиновую блондинку, но поджарый молодой человек показался смутно знакомым. Вспомнить его она не смогла и шепнула в ухо Дону:

— Кто это?

— Джек Кеннеди, — ответил Дон, — и, наверное, одна из его актрисуль. Ему нравятся блондинки.

Ага, значит, это — один из тех массачусетских Кеннеди, о которых вечно твердил отец.

— Откуда ты знаешь, что ему нравятся блондинки? — спросила Грейс.

— Все, кто имеет отношение к театру, знают Джека, — пояснил Дон. — Или о Джеке. Точно так же, как все предыдущее поколение знало его отца, Джо. Он теперь в Конгрессе, но, насколько я понимаю, его готовят к гораздо большему.

Отец Грейс всегда восхищался Джо Кеннеди и его честолюбивой семьей. «Это показывает, на что способен ирландец, решивший прижать средний класс к ногтю» — говорил он по разным поводам, к примеру, когда старший брат Грейс, Келл, выиграл «Бриллиантовый вызов», престижную гребную гонку для одиночек, которую устраивали в английском городе Хенли в рамках королевской регаты.

Самому отцу в 1920 году не разрешили участвовать в этой гонке на том основании, что он ирландец и католик. Отец обрадовался бы, приведи она домой мужчину вроде Джека Кеннеди, но знакомить ли его с Доном?

Уводить подружек от обсуждения их отношений, может, было и несложно, но вот с ним самим такие штучки не проходили, особенно если учесть, что они встречались уже целый год. Скоро Дон должен был окончательно развестись, и пару раз он вскользь касался темы следующего брака: «Сомневаюсь, что твои родители примут в качестве мужа своей дочери еврея. Или все-таки примут? Ирландцы ведь тоже, как и мы, подвергались дискриминации, во всяком случае в Америке. Это может помочь обрести взаимопонимание».

И в постели, когда длинные пальцы их рук сплелись меж собой в поощряющем танце: «О-о, Грейс, мне ничего не остается, кроме как жениться на тебе!»

И хотя в обоих случаях сердце Грейс неистово трепетало от радости, она сочла, что мудро будет держать рот на замке. Если она чему и научилась, пока росла эффектной блондиночкой в Ист-Фоллсе, штате Пенсильвания, так это тому, что молчание — золото. Девушке недостаточно быть просто хорошенькой. Если она хочет мужского внимания — и не абы какого, не того, что с избытком можно получить у любого прилавка с мороженым, а настоящего, которое пойдет ей на пользу, — следует быть молчаливой.

Грейс не знала, почему мужчин так беспокоит женская честность. Она лишь усвоила, что это так, и прекрасно научилась понимать, когда вместо слов лучше засмеяться или промолчать, не раскрывая своих карт. Неважно, с каким мужчиной приходилось иметь дело, напористым и самодовольным, вроде отца, или более артистичным и склонным к самокопанию, вроде Дона. Молчание работало с любым.

Остаток вечера она провела, слушая джазовый квартет и наблюдая, как присутствующие наблюдают за Джеком Кеннеди. Это было очень забавно. Огромное количество народу задавалось вопросом, что же в нем есть такое, чего нет в них. Но Грейс об этом не думала. Ей было интересно, сравним ли ее талант с талантом трубача на сцене, и если да, то куда ее приведет такое положение вещей.

Когда публика захлопала после окончания соло на трубе, мысли Грейс унеслись — как это частенько бывало, стоило лишь ей оказаться на каком-нибудь представлении, — к давним грезам: она стоит на сцене и кланяется под аплодисменты и свист толпы. Сцена просторнее школьной, где они вместе со старшей сестрой Пегги сыграли великое множество ролей. Но теперь Пегги, обожаемая отцом, который звал ее Ба, вышла замуж и родила, поэтому сцена принадлежит Грейс. И это самая грандиозная из всех сцен — бродвейская. Грейс чувствовала, как вибрирует под ногами жесткий черный пол, а сама она стоит, слушая гром оваций, и улыбается благодарной улыбкой. В зале все, кого она любит, они гордятся ею, отец с матерью сидят в первом ряду. О, каким же счастьем станет понять, что ее упорный труд не пропал зря и принес плоды!

В своем воображении она еще раз присела в реверансе с букетом изысканных роз и всей душой почувствовала, что наконец-то все сделала правильно.

Глава 3

Она велела себе не расстраиваться из-за того, что родители не могут приезжать на каждое представление, в котором она участвовала на втором году обучения в Академии. Спектаклей было очень много, больших и маленьких, призванных продемонстрировать таланты выпускников. Отчасти они являлись внутренними мероприятиями для «дебютантов», чтобы приглашенные агенты, режиссеры, бывшие студенты и известные артисты могли оценить новый урожай взращенных в Академии талантов. Именно так заметили некоторых актеров, к примеру Грегори Пека, и Грейс возлагала на эти представления большие надежды.

Ей хотелось бы, чтобы родители увидели ее Трейси Лорд из «Филадельфийской истории», но у матери в клубе было мероприятие, которое планировалось месяцами, поэтому Грейс знала, что никто из домашних не приедет. Однако спектакли — это не только аплодисменты и поздравления от родителей. Ей нравилось играть, нравился сам труд актерства, ремесло, которое позволяло оставить в гримерке собственное «я» и выйти на сцену, перевоплотившись в кого-то совершенно иного: изнеженную пенсильванку, назойливую и крикливую фрау-домохозяйку, даже в Калибана, чудовище из «Бури». В театре возможно все. Она может быть кем угодно. Во время спектакля все это сходилось воедино, без начала и конца, без новых указаний, которые могли отвлечь ее от серьезнейшего дела: превращаться в кого-то другого.

Незаметная и тихая, она коротала часы своего астматического детства, полного смущения оттого, что ей никак не потягаться с Пегги и Келлом — спортсменами, «золотой девочкой» и «золотым мальчиком», — разыгрывая себе в утешение пьески со своими куклами. А позже устраивала маленькие представления каждый раз, когда ее навещал дядя Джордж: тогда Грейс знала, что ей обеспечена внимательная аудитория. Вот так она училась актерству и режиссуре. Счастливее всего она бывала, когда погружалась в эти воображаемые миры. А потом обнаружила, что может сделать это своей профессией! Ей просто не удавалось представить себя кем-то еще.

«Это трудная жизнь, — однажды предупредил ее, старшеклассницу, дядя Джордж. — Много отказов. Долгие изнурительные часы репетиций с актерами, которые играют лучше тебя, и режиссерами, которые всегда считают, что ты недостаточно хороша. Если тебя привлекает еще какая-нибудь профессия, лучше выбери ее».

«Просто я влюблена в театр, дядя Джордж, — ответила она срывающимся от чувств голосом. — Мне больше ничто так не нравится».

Сейчас, в двадцать лет, это по-прежнему оставалось правдой. Даже работа моделью, которая приносила ей деньги на оплату «Барбизона» и жизнь в Нью-Йорке, не шла ни в какое сравнение с театром. Конечно, это была веселая и относительно несложная работа, вознаграждавшаяся и наличными, и комплиментами, однако она оставалась просто способом свести концы с концами и не зависеть от родителей. Она не была искусством.

В сердце Грейс жили всего две мечты. Во второй она в хорошеньком сарафанчике стояла рядом с высоким красивым мужем и держала на руках спеленатого младенца. Однако этот образ никогда не вставал в воображении настолько же ясно, как сцена. По мнению Грейс, дело тут было в том, что она не знала, кто же он, этот мужчина. Ее мысленному взору он рисовался темноволосым и темноглазым, но его черты расплывались. Позже она пыталась вписать в картину семейного счастья Дона, и результат заставлял ее волноваться, вызывая одновременно радость и тревогу. Она не знала, откуда такая двойственность: то ли оттого, что Дон был тем самым, предназначенным ей мужчиной, то ли, наоборот, оттого, что он им не был. В результате она полностью сосредоточилась на работе, лишь бы не думать об этом. К счастью, в последнее время у нее не было недостатка в ролях.

Стояло морозное мартовское утро, и Грейс в двух шерстяных свитерах, самом теплом своем пальто, перчатках на подкладке, шарфике и шапке спешила от метро к Карнеги-холлу, где шли занятия Академии. Всякий раз, открывая тяжелую дверь под центральной из пяти арок, образующих вход в это величественное здание с самой красивой кирпичной кладкой, которую она видела в жизни, Грейс чувствовала, как ее переполняют предвкушение, удовлетворение и счастье находиться именно здесь.

Спектакль устраивали в Лицейском театре, в зале на пятьсот с лишним зрителей, на крупнейшей сцене из всех, где Грейс доводилось выступать. Что ж, по крайней мере, там будет дядя Джордж. Его вера в племянницу очень много значила для Грейс — а еще это именно его следовало благодарить за поступление в Академию, ведь когда она не успела вовремя подать документы, дядя потянул за нужные ниточки. Грейс была уверена, что поедет в Беннингтон с замечательной театральной программой в составе школьной труппы, но не попала туда, только подумать, из-за плохих оценок по математике!

«Я в силах устроить прослушивание, — сказал ей дядя Джордж, — но все остальное зависит только от тебя».

Когда пришло письмо о том, что она зачислена, дядя прислал ей дюжину роз на длинных стеблях. Грейс не смогла удержаться, подошла к окну спальни и, глядя в сторону Беннингтона, скорчила гримасу и высунула язык. «Я тебе покажу!» — мысленно пригрозила она.

Утверждение на главную роль в «Филадельфийской истории» стало еще одним шагом в нужном направлении. Грейс наслаждалась иронией ситуации: ведь она была ирландской католичкой из Ист-Фоллса, отец которой сколотил внушительное состояние на строительстве. Девушкой, которую ни за что бы не приняли в семью Лордов, сколько бы золотых медалей ни завоевали ее отец или брат. В том, что ей досталась роль, сделавшая знаменитостью Кэтрин Хепбёрн, Грейс виделся еще один, очень личный повод для иронии: отец главной героини, Сет Лорд, обходился с дочерью очень строго. И пусть он постоянно отчитывал Трейси вовсе не за то, за что получала нагоняи Грейс, последняя все равно чувствовала сильную связь со своей героиней, которая тоже старалась произвести хорошее впечатление на любимого папу. Поэтому Грейс, вопреки обыкновению, не отрешилась от себя, а, наоборот, привнесла в образ Трейси собственные черты и чувства. Совсем немного, но их хватило, чтобы сделать героиню реальной, не выдав своих сокровенных чаяний. Во время репетиций, повторяя свои реплики и как можно более естественно, взаимодействуя с товарищами по ремеслу, она словно шла по натянутому канату, но теперь была довольна результатом.

В день спектакля, сидя в гримерке Лицейского театра, которую она делила с двумя актрисами — Дженет, всего годом старше ее, но загримированной для роли матери Трейси, и Бриджет, игравшей бесшабашного фотографа Элизабет Имбри, — Грейс разнервничалась и даже ощутила облегчение оттого, что родителей не будет, потому что боялась растеряться на сцене. Если это заметит дядя Джордж, ничего страшного, он поймет. А если она провалится, то как-нибудь доучится в Академии, вернется домой и выйдет за хорошего парня-католика с темными глазами и блестящим будущим. Никто из тех, кто покровительствовал искусствам на широком величественном филадельфийском бульваре Бенджамин Франклин Паркуэй, не додумался бы до чего-то более мудрого.

«Возьми себя в руки, Грейс. Ты всю жизнь этому училась. Ты готова». Закрыв глаза, она замедлила дыхание, сосредоточившись на том, как воздух наполняет нос и легкие, а потом покидает их, — упражнение для концентрации, которое им показывали еще на первом курсе: «вдо-о-о-ох, вы-ыдох, вдо-о-ох, вы-ыдох…»

Потом вдруг пришло время начинать. Она сняла очки и дала глазам время приспособиться к тому, что они видят лишь на шесть-семь футов вперед. Этого вполне хватало, чтобы делать, что нужно. Каждый раз, когда кто-то из участников спектакля оказывался за пределами этого расстояния, ее тонко настроенные уши восполняли то, что упускали глаза.

Выйдя на сцену, Грейс почувствовала жар софитов. Согретая ими, она ощущала, как перед сценой волнуется зрительское море. Декорации особняка Лордов стали ее единственной реальностью, и она поняла, что готова. Удивительно, но так всегда случалось через долю секунды после начала спектакля. Между первой сценой, где ее героиня бросает мужа, и последней, где она вторично выходит за него же после комичных ухаживаний еще двоих воздыхателей, Грейс совершенно забыла себя. Она не осознавала, что произносит затверженные слова, просто двигалась и разговаривала с другими актерами. Именно для этого она и жила. Ради этих бесконечных мгновений, когда она растворялась в ком-то еще, пусть и так схожем с ней самой.

Внезапно шквал аплодисментов разрушил чары. Теперь ей хотелось бы лучше видеть зрителей, но разглядеть удавалось лишь мазки телесных, темно-синих и серых тонов. Потом, почти сразу, по рядам прошла волна — это все поднялись для оваций. Сердце Грейс разрывалось, а тело трепетало от восторга. Она едва ощущала дрожь подмостков под ногами. Ей казалось, что ее несет куда-то вверх, что она умеет летать.

Потом под одобрительные восклицания и хлопки кто-то открыл в гримерке бутылку шампанского, а дядя Джордж крепко обнял Грейс.

— Я очень сильно горжусь тобой, — сказал он.

Затем отошел на расстояние вытянутой руки, с восхищением улыбнулся племяннице, и ямочка на его щеке стала глубже.

Уильям Уигли, красивый и щеголеватый дядин… Грейс точно не знала, кто именно, вернее, как его называть. В семье о нем говорили как о камердинере или об «этом типе», и Джордж никогда никого не поправлял.

«Как там этот твой тип, Уильям?» — спрашивал отец, если вообще вспоминал о наличии у брата «типа».

Когда Уильяму случалось появиться на семейных торжествах, его представляли дядиным «другом», но Грейс знала, что даже этот неопределенный термин удручающе неадекватен. Когда Джордж ездил в Филадельфию, Уильям его не сопровождал, но частенько присутствовал на семейных мероприятиях, если они проводились в Нью-Йорке, и всегда был очень добр с Грейс. Она обняла его со словами:

— Спасибо, что пришли, Уильям.

— Ты была просто великолепна, Грейс, — тепло ответил он. — Одновременно и смешила, и трогала до глубины души. Мои поздравления!

— Я знаю, как много спектаклей вы смотрите, так что это высокая оценка, — откликнулась Грейс, склоняя голову в знак признательности.

Уильям обладал энциклопедическими знаниями о театре, в том числе о каждом опубликованном сценарии, от Бена Джонсона до Теннесси Уильямса. Больше всего он любил поэзию, а в последнее время бредил Джеймсом Болдуином и Робертом Лоуэллом. Они с дядей видели все нью-йоркские постановки, и на Бродвее, и вне его.

Дядя Джордж и Уильям пригласили ее на праздничный ужин.

— И, конечно, прихвати Дона, — подмигнув, добавил дядя.

Грейс, просияв, приняла приглашение. До чего же здесь, в ее кругу, проще смотрят на определенные вещи! Совсем не так, как дома. Еще одна причина любить театр.

Перед тем как уйти к себе в гримерку, она подошла к кучке соучеников, которые смеялись, держа в руках бокалы с шампанским.

— Молодец, Грейс! — приветствовала ее Джулия Пулман. — Отличный спектакль.

Остальные радостно согласились и присоединились к поздравлениям, с энтузиазмом чокнувшись шампанским. Исключением стала разве что первокурсница по имени Фэй, которая без единого приветственного слова неохотно подняла бокал и протестующе скривила губы.

Неделю назад Грейс случайно подслушала, как Фэй с насмешкой и ненавистью в голосе назвала ее «девушкой с обложки». Грейс знала, что кое-кто в Академии завидует ее успеху за пределами Карнеги-холла и тому, что, благодаря своей работе моделью, она зарабатывает достаточно, чтобы наслаждаться хорошей одеждой, ужинами и клубами. Похоже, некоторые пытались убедить себя, что зелен виноград. Сколько она себя помнила, кто-нибудь обязательно делал язвительные замечания насчет того, как она выглядит, и ей пришлось научиться их игнорировать. Но ее задевало, что некоторые верят, будто всех своих успехов она добилась исключительно из-за внешности.

Она трудилась ежечасно и ежедневно, либо зарабатывая на жизнь, либо оттачивая свои актерские навыки. Даже их отношения с Доном, их совместные вечера в городе часто сводились к театру, заставляли ее не расслабляться и постоянно совершенствоваться. В их романе не было ничего общего с историями о соблазнении преподавателя ради всевозможных благ, которые, она не сомневалась, рассказывали у нее за спиной некоторые девушки. Быть с Доном значило постоянно принимать вызов. Она всегда, всегда чувствовала, что должна производить на него впечатление. Грейс всерьез надеялась, что спектакли вроде сегодняшнего докажут, что она вовсе не просто девушка с обложки. «Будь реалисткой, — говорила она себе. — В Академии полно замечательных людей, и все они усердно трудятся, чтобы стать хорошими артистами».

Но все же, что бы там ни говорила себе Грейс, отношение Фэй ее задело. Весь вечер, сперва на ужине, среди тостов и радостных планов на будущее, а потом и в объятиях Дона, слова соученицы без ножа резали ее радость, напоминая, какой долгий путь ей еще предстоит пройти, чтобы доказать: она способна на большее, чем кажется со стороны.

— Ты ведешь себя как параноик, Дон, — сказала Грейс, поправляя на нем синий галстук, который подарила ему для этой поездки в клуб вместе с ее родителями. Потом положила руку ему на грудь и, приподнявшись на цыпочки, целомудренно поцеловала его в щеку.

Дверь в гостевую комнату была закрыта, но лучше не рисковать, разжигая пламя вожделения. Вчера вечером они уже и так едва не нашумели, когда Грейс пробиралась в полночь к нему в комнату: прах бы побрал эти скрипучие половицы!

— Я не параноик, — мрачно проговорил Дон, проводя костлявым указательным пальцем между шеей и воротником. Он терпеть не мог галстуков. — С тех пор, как мы приехали, твой отец сказал мне от силы десять слов. И на уме у него только гребная гонка, предстоящая твоему брату.

— Но, Дон, это же Хенли! А если Келл снова выиграет, то уже во второй раз. Это, знаешь ли, почти что подвиг.

— Мне нет дела до академической гребли, Грейс. Меня интересуешь только ты. А Келл не нашел ничего лучшего, чем придраться к твоему голосу, с которым ты работала столько времени. Хотел бы я послушать, как он пытается убрать из своего голоса эти его интонации потомственного каменщика.

«Не обращай внимания, Грейс!» — твердила она себе, хотя в ее груди разгорались негодование и желание встать на защиту родных. Похлопав Дона по лацканам пиджака, она пожала плечами и сказала уже вслух:

— Они такие, какие есть. Мы же не собираемся их переделывать.

— Тогда хорошо, что ты от них уехала, — пробормотал он.

Свет позднего утра заливал просторный обеденный зал клуба, на другом конце которого пианист за «Стен-веем» наигрывал попурри из Роджерса и Хаммерстайна. Их компания — Дон с Грейс, ее родители, Пегги с мужем, Джорджем Дэвисом, ну и Келл с Лизанной — восседала за круглым столом возле окон, так что можно было любоваться вишнями и яблонями в самом разгаре их весеннего цветения.

Пегги и Джордж успели основательно заняться второй «Кровавой Мэри», пока родители неспешно потягивали первую. Лизанна была еще слишком мала, чтобы пить, а красивый, с волевой челюстью Келл во время тренировок придерживался спартанской диеты. Дон ждал, когда ему принесут очередную «Мимозу», а Грейс пила лишь кофе и свежевыжатый апельсиновый сок. У нее было предчувствие, что ей вскоре может понадобиться трезвый ум, однако неловкая тишина за столом уже заставила ее пожалеть о таком выборе напитков. Может быть, Дон все-таки не параноик?

— Лиззи, — обратилась Грейс к младшей сестре, посчитав жизнь старшеклассников самой безопасной темой для разговора, — как тебе в этом году история? У вас же ведет миссис Конье? Раньше она на некоторые уроки одевалась пилигримкой. Она до сих пор так делает?

— Похоже, у нее есть склонность к театральности, — вставил Дон, стараясь поддержать разговор.

Лизанна, проглотив кусок яйца бенедикт, произнесла:

— Она молодцом. До сих пор наряжается и все такое. Но мне больше нравится математика у мисс Уэверли.

— А что вы изучаете в этом году? Геометрию? — спросила Грейс.

Ее нервировало молчание, в котором все остальное семейство позвякивало серебряными столовыми приборами о фарфор тарелок.

Лизанна запила яйцо молоком и ответила:

— Ага. Геометрию.

Снова воцарилось молчание.

— Удивительно, до чего же вы, девочки, все похожи, — сказал Дон, ловя взгляды Пегги и Лизанны.

У девушек были те же белокурые волосы, тонкие носы и нежный румянец, что и у Грейс. И черты лица, и оттенок кожи явно выдавали в них сестер, дочерей своей матери: пусть волосы Маргарет Майер Келли и потемнели с годами, они сохранили золотистый оттенок и к концу лета выгорали до светло-русого. Келл же унаследовал отцовский прямой нос, жемчужные зубы, широкую улыбку и более темные волосы — хотя гораздо светлее, чем у Дона, как заметила Грейс сейчас, когда они все вместе сидели за одним столом.

— Плохо только, что на этом их сходство и заканчивается, — пробурчал отец, не поднимая глаз от тарелки с остатками яичницы и сосисок.

Грейс увидела, как Дон дернулся вперед и открыл рот, чтобы ответить, поэтому легонько коснулась под столом его руки и жизнерадостно произнесла:

— Да, я никогда не умела так ловко управляться с теннисной ракеткой, как Пегги, или с клюшкой для лакросса, как Лизанна.

Дон бросил на нее неодобрительный взгляд. Ладно, с этим она разберется позже.

— Ты всегда хорошо плавала, — весело возразила Пегги. — И дольше всех задерживала дыхание.

— Спасибо, Пегги, — проговорила Грейс, благодарная сестре за заступничество, пусть даже в семье и бытовало колкое замечание, что легкие Грейс куда сильнее ее рук.

«Это результат практики, — напомнила себе она. — Никто ни разу не воздал мне должное за те долгие часы, когда я тренировала легкие, училась задерживать дыхание и не кашлять».

— Папа, — произнесла Пегги тем одновременно игривым и укоризненным тоном, который лишь она одна на всем белом свете позволяла себе в разговоре с отцом, — не забывай, в выпускном альбоме Грейс предсказано, что она станет звездой. — И, повернувшись к Дону, добавила: — Не обижайтесь на нашего папу. Он никогда не понимал, что значит быть актером или актрисой.

Грейс впервые за день искренне улыбнулась сестре, чье имя не раз красовалось в первых строках программок спектаклей, которые ставили в старшей школе Стивенса.

— Уверена, Грейс рассказывала вам о брате Джека, Джордже, — с мягкой улыбкой на губах заметила мать.

Дон с благодарностью кивнул:

— Более того, мы встречались с Ним на прошлой неделе. Потрясающий человек! Ни за что бы не сказал, что он взял Пулитцеровскую премию. Большинство в такой ситуации зазнались бы, но Джордж такой, что скромнее и не бывает.

Уши Грейс запылали от смущения. Надо было предупредить Дона, чтобы он не упоминал о встрече с дядей Джорджем…

— Выходит, — сурово поглядел на нее отец, — дяде ты представила Дона раньше, чем отцу? Ясно, как оно теперь делается.

Дон посмотрел на Грейс виноватыми глазами, будто прося прощения. Муж Пегги, который давно научился помалкивать на семейных сборищах Келли, прикончил свою «Кровавую Мэри» и поднял два пальца, делая официанту знак повторить.

— Нет, папа, — засмеялась Грейс, — ничего подобного. Просто дядя Джордж умудрился достать нам всем билеты на «Хватай свою пушку, Энн», — солгала она. На самом деле они ходили на «Трамвай “Желание”», но у нее было подозрение, что отец не одобрит такой выбор.

Джек Келли не ответил. Да, он всегда любил наказывать молчанием.

— Итак, Дон, что вы делаете, чтобы оставаться в форме для работы на сцене? — вступил в перепалку Келл.

— Мне нравится бегать, — ответил тот. — Бег хорошо прочищает голову.

— Я бегаю только для тренировок, — сообщил Келл. — Никогда не понимал бега ради бега. Пробежав несколько миль, я, наверное, умер бы от скуки.

«Все потому, что у тебя не хватает воображения, чтобы себя развлечь, Келл», — подумала Грейс и пошутила вслух:

— Боже, может, нам лучше поговорить о политике?

Засмеялись только Пегги и Джордж-Дон до конца завтрака не произнес больше ни слова, в то время как Джон и Келл ругали «проклятых евреев и педиков, которые разводят в газетах коммунистическую пачкотню». Это заставляло Грейс краснеть от неловкости и избегать взгляда Дона.

Позже, прогуливаясь вдвоем с Грейс по окрестным извилистым улочкам и поднимаясь по пологой Генри-авеню, тот кипел от злости, сжимая в карманах кулаки и втягивая голову в плечи.

— Ладно, забудем о гостеприимстве. Но неужели они не соображают, что говорят гадости о собственном родственнике?!

— Сомневаюсь, что они хоть что-то понимают о дяде Джордже, — сокрушалась Грейс, которая настолько расстроилась из-за отцовских высказываний, что с трудом подбирала слова. — Прости, что я спровоцировала этот разговор, Дон. Мне правда очень жаль.

— Да прекрати ты за все извиняться, Грейс! — воскликнул он, вторя уроку, который она усвоила еще на первом курсе Академии: «Никогда не извиняйтесь за свое выступление, ни до него, ни после. Не будьте предубежденными к своей аудитории». — Ты не виновата, что твоя семья — кучка ограниченных… — Дон замешкался, вероятно ища слово, одновременно точное и достаточно вежливое, а потом припечатал: — Ирландцев.

Грейс кивнула.

— Это точно, — нервно проговорила она, чувствуя, как сердце сжимается в кулак: так всегда бывало в последнее время, если Дон что-то не одобрял в ней. — Но, надеюсь, на твоих чувствах ко мне это не отразится.

Дон остановился и притянул Грейс к себе. В окружении каменных фасадов домов, многие из которых были построены ее семьей, она стеснялась слишком уж явственно проявлять свою приязнь к нему. К счастью, он понял это и не стал целовать ее на улице.

— Напротив, — сказал он, — это только заставляет меня еще сильнее тобой восхищаться.

Как бы Грейс хотелось оказаться с ним сейчас на суматошной нью-йоркской улице! Там она бы поцеловала его как следует. Стискивавший сердце кулак ослабил свою хватку, и она удовлетворилась тем, что зацепилась мизинцем за мизинец Дона. Тот склонился к ней и быстро чмокнул в щеку.

Когда они вернулись к дому, Форди приветствовал их у боковой калитки. Его доброго лица было почти не видно, потому что он стоял повесив голову.

— Грейс, я могу на несколько минут позаимствовать твоего друга? Мне нужно кое-что ему показать, и, похоже, твоя матушка хочет поговорить с тобой наедине.

Горло перехватило от страха. Форди пытался отвлечь Дона, но ее так просто не проведешь.

— Конечно, — согласилась она, выпустив руку Дона и сказав ему: — Увидимся буквально через несколько минут.

По передней расхаживал — нет, скорее, даже вышагивал — отец, а мать при виде дочери вскочила с обитого ситцем диванчика и бросилась к ней, размахивая каким-то листом бумаги:

— Разведенный, Грейс? Нет, даже не разведенный! А до сих пор женатый!

Девушка остолбенела. Она вырвала листок из рук матери и увидела, что это документ из нью-йоркского суда.

— Где ты это взяла? — спросила она тем тонким дрожащим голоском, который был у нее до Академии.

— Тебя не касается где! — тихо и мрачно отрезала мать. — Ты знала?

Никакие занятия по актерскому мастерству не помогли бы Грейс сейчас убедительно соврать, тем более отцу с матерью.

— Да, — признала она. — Но, мама, они много лет живут врозь. Развод — просто формальность.

— Для суда — может быть, но не для Бога! — выплюнула Маргарет.

Грейс никогда не видела мать настолько рассерженной. А отец прекратил расхаживать по комнате и жег дочь взглядом, остановившись на расстоянии нескольких шагов.

— И это еще не упоминая о тех донжуанских принадлежностях, которые припрятаны у него в сумке, — закончила мать.

На глаза Грейс навернулись слезы. «Боже милостивый, она нашла еще и французские штучки — хоть я и говорила, что незачем их брать, потому что я не собираюсь спать с ним под родительской крышей». Чтобы не расплакаться, она крепко стиснула зубы.

— Обратно в Нью-Йорк ты не вернешься, — выдала мать, отчетливо выговаривая каждое слово.

Это было уже слишком.

— Но, мама, Академия! Мне всего ничего до выпуска! — воскликнула Грейс. — И работа! У меня вот-вот должен начаться цикл модельных съемок!

— Пегги на несколько дней съездит с тобой в Нью-Йорк, чтобы ты закончила с оставшимися репетициями и выступлениями, но ночевать ты всегда будешь здесь. Если бы твой отец настоял на своем, ты вообще не вернулась бы в это логово разврата. А с модельными агентствами придется покончить.

— Ты всю жизнь живешь в мирке своих фантазий, хватит уже, — добавил отец неожиданно высоким голосом. — Куколки, игры! — прорычал он, качая головой. — Мы слишком долго тебе потакали. Спустись уже с небес на землю, Грейс. Одно дело — мечтать о сцене, и совсем другое — притащить сцену к себе домой. Актерство, девочка моя, это не настоящая жизнь. Если ты хочешь и дальше им заниматься, тебе придется доказать, что у тебя есть голова на плечах и ты обеими ногами стоишь на земле.

Грейс не могла больше этого выносить. Рыдания прорвали плотину, она закрыла руками лицо, побежала к себе в комнату, бросилась на кровать и рыдала так отчаянно, что ее чуть не стошнило. Несколько часов в доме стояла тишина, если не считать тех звуков, которые издавал Дон, вместе с кем-то (Грейс надеялась, что с Форди, а не с Келлом) поднявшийся в гостевую спальню. От рыданий кровь болезненно и громко пульсировала в голове.

Встав и как можно тише приоткрыв дверь, Грейс увидела в щелку коридор, ведущий в комнату для гостей. На ее пороге, сложив руки на груди, стоял брат и, судя по всему, наблюдал, как Дон укладывает свои вещи в сумку. Почувствовав унижение за себя и за Дона, Грейс подавила новое рыдание и бесшумно прикрыла дверь, а потом без сил съехала на пол. Когда шаги двух человек простучали по коридору, вниз по лестнице и стихли за входной дверью, ей почудилось, что сердце на самом деле раскололось пополам. Грейс смотрела, как из гаража задним ходом выехала на подъездную дорожку машина, как она вырулила на пустынную Генри-авеню и поехала по ней прочь.

Она гадала, взглянул ли Дон вверх, чтобы увидеть ее, потому что из-за потемок разобрать, что он там делает, было невозможно. «Даже если сцена — действительно не так называемый реальный мир, — мысленно вскричала она, и к глазам снова подступили слезы, — это единственный мир, в котором я хочу жить!»

И как могло быть иначе, если жизнь, которой она жила, привела ее прямиком в театр и тот принял ее с распростертыми объятиями?

Глава 4

— Грейс, милая, — заговорщицки проворковал дядя Джордж, крепко обнимая племянницу, — расскажи мне обо всем.

Стоял жаркий майский денек, и она читала драму Артура Миллера «Все мои сыновья» в тени громадного зонтика перед сверкающим синевой бассейном клуба. Ее измученным глазам радостно было видеть дядю Джорджа.

— Не могу представить, что бывает и хуже, — прошептала Грейс, отложив пьесу и подтянув колени к подбородку.

— Я могу, — изрек дядя.

Не люби и не уважай она его так сильно, его жизнерадостный и несколько покровительственный тон взбесил бы ее. Однако вместо этого Грейс удивленно вопросила:

— Ты ведь это не серьезно?

Джордж поднял глаза к куполу зонтика, очевидно собираясь с мыслями. Он был для нее как оазис в пустыне. В его приятной внешности отчасти проглядывали черты отца Грейс, однако дядина безупречная кожа не была испорчена долгими годами на стройплощадках под палящим летним солнцем, где папа рявкал на работяг, раздавая распоряжения. Темные волосы Джорджа отросли достаточно, чтобы было видно, как они слегка вьются, и он аккуратно зачесывал их назад. В белой льняной рубашке с короткими рукавами и наутюженных хлопчатобумажных брюках Джордж Келли выглядел эталоном летней элегантности.

— Не забывай, — сказал он, — ты все-таки окончила Академию. И, могу добавить, с необыкновенным успехом.

— Но не смогла появиться на выпускной церемо-нии, — заметила она.

— В твоем резюме не будет указано, присутствовала ты на церемонии или нет, — возразил дядя Джордж. — И ни один режиссер не спросит тебя об этом.

— И ни один из них не пригласил меня на кастинг для своей следующей пьесы.

— Бывает, таких предложений приходится подождать, — сказал он. — И ты молода. Тебе нужно учиться и заслужить уважение.

— Разве я не сделала это в Академии?! — возмущенно взвыла Грейс, снова теряя надежду и обижаясь.

Дядя Джордж хохотнул:

— Ну-ну, притормози! Кое-кто из известных мне лучших актеров начинал с маленьких ролей в крохотных театрах. Они трудом прокладывали себе путь наверх. Поумерь свои ожидания.

Грейс стиснула зубы. Раздражало не только понимание дядиной правоты, но и осознание, что виноват в ее нетерпении отец, требовавший «победы любой ценой». Как раз сейчас, когда она зализывала раны, он находился с Келлом на реке Шуйлкилл, в хвост и в гриву погоняя брата в процессе подготовки ко второй победе у Хенли.

— Проклятье, дядя Джордж! Если бы ты вытащил меня отсюда, я согласилась бы даже полы в театре подметать! — Еще хоть один званый обед или прием в саду, который ей придется посетить вместе с матерью, — и она просто сойдет с ума.

— Так уж вышло, что я могу оказаться твоим билетом отсюда, — сказал Джордж и ухмыльнулся, когда она, подавшись вперед, с надеждой схватила его за руку. — Обратно в Нью-Йорк мне тебя пока не перетащить, но, вероятно, удастся пристроить на лето в театр округа Бакс. Там собираются ставить «Факелоносцев», и раз уж я думаю, что из тебя выйдет замечательная Флоренс Мак-Крикет, то готов замолвить за тебя словечко. Но, конечно, тебе придется пройти прослушивание.

— О! — воскликнула Грейс, сжимая его руку. — Правда, дядя? Думаешь, мама с папой меня отпустят?

Он с преувеличенной укоризной посмотрел на нее:

— Ты всерьез считаешь, что я стал бы искушать тебя таким предложением, не переговорив для начала с ними?

После этих слов племянница стиснула его в восторженных объятиях:

— Ты самый лучший!

— Да, я такой, правда же?! — Его голос звучал беспечно, лихо, и Грейс очень хотела бы знать, как дяде это удается.

— Когда мне ехать?

— Ну-ну, придержи лошадей! Тебе придется все лето ездить туда из дому, и то при условии, если ты получишь роль. Полтора часа в один конец. Это означает, что нужно будет поздно ложиться и рано вставать. Но я не смог убедить твоих родителей разрешить тебе жить вместе с труппой.

Сердце Грейс на миг упало, но потом она сообразила, что общество Форди скрасит ей эти поездки.

— Итак, ты сможешь отблагодарить меня, получив хорошую роль, — подытожил Джордж. — Я попросил режиссера к тебе присмотреться.

Неделю спустя Грейс праздновала свое утверждение на роль Флоренс Мак-Крикет в «Факелоносцах» и «Жене врача». А еще — на роль поменьше, Мариан Алмонд в «Наследнице». Это в некотором отношении было даже важнее участия в дядиных пьесах, поскольку означало, что ее взяли не только из-за родства с именитым драматургом.

Чтобы отметить победу, Джордж повез племянницу выпить шампанского, а потом — в «Маску и парик», старейший во всей Филадельфии зал для музыкальных представлений, который он любил еще с тех пор, как в компании таких же старшеклассников хохотал там над труппой, исполнявшей отрывки из «Микадо». Грейс впервые за долгое время снова почувствовала себя раскрепощенной, благодарной, радостной. Ей не терпелось узнать, что же будет дальше.

Она упорно трудилась все лето, ежедневно проходя проверку на прочность, трясясь на кожаных сиденьях удобного черного семейного седана, потная, вымотанная и восхищенная после дневных нагрузок. Пока Форди ехал на юг по темной автостраде, где фары их автомобиля были единственным источником света на многие мили вокруг, Грейс вновь мысленно проживала день, проведенный в театре, где до нее блистали Хелен Хейз и Лилиан Гиш. Здание этого театра когда-то служило мельничным амбаром.

— Форди! — воскликнула она своим новым голосом, который действительно стал для нее органичным. Грейс могла регулировать его на любой громкости. — Это ни на что не похоже. Утром мы репетируем наши реплики в тенечке на улице. Как будто мы Пэк и Боттом из «Сна в летнюю ночь», хотя, конечно, мы — не они. Мы — Мак-Крикеты, но ощущения похожи. Потом, ближе к обеду, мы идем в дом и работаем на сцене, и ты не поверишь, несколько там жарко. На нас направляют вентиляторы, которые либо так шумят, что нам друг друга не слышно, либо крутятся слишком слабо, и тогда от них никакого толку. Но всем все равно. Это часть очарования театра в Баксе. Кондиционеры включают, только когда есть публика, — это входит в цену билета. — И она рассмеялась.

— Нужно, чтобы зрители были довольны, — согласился Форди, улыбаясь Грейс, которая по вечерам всегда садилась на пассажирское сиденье рядом с ним.

Она ненавидела обычай, требовавший располагаться сзади, пока ее возят туда-сюда. Форди не возражал, когда у нее не имелось желания разговаривать, если ей просто хотелось посидеть с закрытыми глазами, пока знойный ночной воздух врывается в опущенное окно, и мысленно сочинять письма Дону, из которых, впрочем, лишь одно действительно было написано.

По большей части к вечеру она так уставала, что засыпала, едва они доезжали до Генри-авеню. Днем, во время репетиций, времени на письма не было, а по воскресеньям мать строго следила, чтобы она посещала церковь и после шла вместе с ней в клуб на ланч. Время на себя у нее оставалось только в воскресенье днем, тогда она обычно дремала или шла с Лизанной в кино, или встречалась с дядей Джорджем, чтобы побеседовать о пьесах.

Дон прислал несколько писем, все — на адрес театра, чтобы мать не могла наложить на них лапу. И хотя они были полны любви, поддержки ее летних начинаний и надежды на ее скорое возвращение в Нью-Йорк, сам он при этом казался Грейс очень далеким.

Летний театральный сезон поглотил Грейс сильнее, чем вся предыдущая деятельность на этом поприще. Ее миром стали актеры, декораторы, музыканты и все, кто участвовал в постановках, а всё за пределами округа Бакс… ну, просто не существовало. Воскресные вылазки с семьей казались путешествием на другую планету, какую-то ненастоящую, не имеющую отношения к реальному миру. Только на руку такому положению вещей был и ее все менее платонический флирт с Полом Валле, убийственно красивым главным декоратором, к тому же художником, который готовил сейчас свою первую зимнюю выставку в Нью-Йорке.

Грейс провела Форди на генеральную репетицию «Жены врача», потому что, как ее это ни бесило, папа с мамой ни за что не одобрили бы его присутствие в зрительном зале на премьере.

— Так что посмотришь спектакль раньше них, — сказала она, шаловливо поднося палец к губам: мол, только тихо! — Вместе с дядей Джорджем и Уильямом.

Когда немногочисленная разношерстная публика, аплодируя, повскакивала с мест, сердце Грейс забилось так быстро, что стало трудно дышать. Пришло облегчение, пальцы товарищески сплелись с пальцами стоявших рядом артистов, они все вместе вскинули руки над головами, а потом позволили им упасть. Во время поклонов она ощущала какие-то совсем новые для себя эйфорию и счастье. Да бывала ли она вообще счастлива прежде? Почему-то все, что до сих пор казалось ей счастьем, виделось теперь пустячным. И как-то сразу стало ясно, что ураган жара и энергии, который бушевал сейчас у нее в груди, был той реальностью, в погоне за которой она проведет теперь всю оставшуюся жизнь.

Форди подарил ей букет розовых и голубых гортензий, сопроводив это поцелуем и словами:

— Ты великолепна, Грейс! У тебя талант.

— Ты оказала честь моему сценарию, Грейс, — сказал дядя Джордж. — Думаю, этот спектакль вернет тебя на дорогу из желтого кирпича.

Уильям, сияя гордостью и радостью, вручил большую коробку в красивой обертке и проговорил:

— Это от нас обоих.

Там оказался диплом Академии в красивой полированной золотой рамке. Со слезами на глазах Грейс проговорила:

— Не могу дождаться, когда повешу его в своей нью-йоркской квартире…

Позже, улучив момент после вечеринки для труппы, Пол поцеловал ее так жадно, что ей захотелось провести с ним ночь на матрасе, который просто-напросто валялся среди живописных полотен и подрамников на полу его студии. Не жди ее Форди с автомобилем, она, быть может, так и поступила бы, ведь крепкое, сильное тело художника казалось именно тем, что нужно, чтобы дать выход беспокойной энергии, переполнявшей ее той ночью. Но Форди ждал, а она по-прежнему находилась в Пенсильвании, на территории отца.

Однако, как сказал дядя, она уже была в пути. Черт, в этом не оставалось никаких сомнений!

Глава 5

— А это от чьего кавалера? — вслух удивлялась Пруди, занося в кухню коробку с розами, обнаруженную перед дверью в их квартиру. — Клянусь, Грейс, у-нас ваз не хватит!

— Придется взять у мистера Чина на углу, — отозвалась Грейс, ища в сумочке любимую помаду и прохаживаясь в новых туфлях на каблуках по паркету их шестикомнатной квартиры.

На кухонном столе уже стояли две вазы с розами. Она посмотрела на красные лепестки, покачала головой и пожаловалась:

— У этих мужчин нет воображения!

Куда более впечатляющий букет из экзотических растений — орхидей и каких-то веточек с розовыми листьями, она никогда раньше таких не видела, — от Асмира Казми давно завял, да и его самого в последнее время нигде не было видно.

В конце сентября он сказал, что у него дела в Париже, и обещал быстро вернуться в Нью-Йорк. Но уже Хэллоуин, чуть больше чем через две недели на Бродвее состоится премьера «Отца», и, судя по всему, он пропустит дебют Грейс. Она и сама не понимала, почему так волнуется, — ведь не влюблена же она в этого темноволосого плейбоя с длинными ресницами. Впрочем, его внимание льстило и давало желанную передышку от общества дельцов и законников, с которыми она встречалась, выходя с подругами в свет. На их первое свидание Асмир повез ее кататься на лодке по Гудзону, а не потащил в «Вальдорф», «Плазу» или один из популярных ресторанов, понатыканных по всему Манхэттену, где господа из элитных пригородов ощущают себя в высшей степени аи courant[6], с покровительственным видом ведя под руку актрису.

После краха отношений с Доном ее на некоторое время отвратило от актеров. Когда она в конце лета вернулась в Нью-Йорк, только-только получив роль Берты в шедевре Стриндберга (ее партнером стал ни много ни мало сам великий Рэймонд Мэсси), то в первый же вечер встретилась с Доном. Встреча была тайной и оттого казалась еще слаще. После окончания сезона в Баксе, когда дядя Джордж предложил ей пройти прослушивание на роль в «Отце», она, не сказав родителям ни слова, села в поезд, а потом в ожидании результатов ожесточенно вязала шарф для Лизанны и пинетки для крохотной дочери Пегги. Ради того, чтобы просто скоротать время, она как раз собралась замахнуться на свитер для себя, но тут позвонил режиссер:

— Вы произвели на нас впечатление, мисс Келли. С нетерпением ждем вас на репетициях.

Грейс потребовалось все ее самообладание, чтобы не закричать: «Спасибо вам, спасибо! Это лучшая новость за весь день, за всю неделю, за весь год!»

Сбросив звонок, она немедленно позвонила дяде Джорджу и требовательно спросила:

— Что мы скажем маме с папой?

— Я как раз об этом думал, — отозвался он.

И, в точности как детектив из романов Агаты Кристи, разъяснил ей свой план: она будет жить в одной квартире со своей консервативной подругой из «Барбизона» Пруди Вайс, которую любит мать Грейс. Они поселятся в небольшом доме со строгим швейцаром — конечно, у дяди есть на примете подходящий — и с гостевой комнатой для членов семьи на случай, если тем захочется заехать и проверить, как у девушек обстоят дела с добродетелью.

Задыхаясь от тревоги и надежды, она объяснила все это родителям после семейного ужина дома, в Оушен-Сити, потому что именно в такой обстановке отец бывал спокойнее и великодушнее всего. «Но лучше тебе не встречаться с этим молодчиком Доном Ричардсоном», — тем не менее буркнул он. «Папа, — легким, небрежным тоном солгала Грейс, — я его месяцами не вижу. И если я что-нибудь поняла за лето, так это то, что буду слишком занята в театре, чтобы с кем-то там встречаться».

Мать скептически подняла бровь, но они с отцом разрешили Грейс поехать. По правде говоря, этим она была обязана Келлу. В июле тот снова выиграл соревнования в Хенли, и отец пребывал в прекрасном настроении, воспарив духом над всеми и вся. То, что не имело отношения к сыну и гребле, никак его не затрагивало, а потому побег Грейс в Нью-Йорк едва ли заслуживал большего, чем простое отцовское предупреждение:

Она еще даже не распаковала чемоданы в своей новой квартире на Шестьдесят шестой улице, когда Дон постучал в ее дверь, взял за руку и утащил в одно из их старых пристанищ. Поэтому первые ночи Грейс провела не в новой постели, а в давно знакомой. В то утро, когда она собиралась на первую репетицию, Дон застегнул на ней платье и смотрел с кровати, как она вставляет серьги, надевает очки и поворачивается к нему со словами:

— Как я выгляжу?

— Как будто собралась в «Блумингдейл», а не на работу.

Игнорируя раздражение, она игриво показала ему язык, подхватила сумочку и, поцеловав его в щеку, вышла в свежее сентябрьское утро. Она всегда знала, как одеться, и поэтому не позволила словам Дона посеять в ней сомнения. Но все же такое замечание из уст бывшего учителя подпортило ей настроение. Грейс знала о его недовольстве тем, что она так долго жила вне Нью-Йорка и, как он выразился, «выполняла папочкины приказы». Дон не мог принять то, что ей нужно родительское одобрение, и намеревался продолжать в том же духе. Он говорил: «Не понимаю, зачем ты так часто ездишь домой». И: «Ты востребованная модель, тебе даже не нужны их деньги, зачем тогда утруждаться?» А еще: «Чтобы стать настоящей актрисой, тебе придется отказаться от загородного клуба». На подобные замечания она отвечала пожатием плеч да порой твердым тоном напоминала: «Они — мои родители, Дон».

Однажды, когда Грейс это сказала, он поинтересовался:

— Ты когда-нибудь задумывалась, кем могла бы стать, будь у тебя другие родители?

— Зачем мне об этом задумываться? — спросила она, искренне шокированная. — Без них я не была бы мной. Со всем хорошим и плохим, что во мне есть.

Она увидела, как напряглось лицо Дона, когда он сжал зубы и покачал головой.

— До сих пор я не говорил тебе, но, считаю, ты должна об этом знать, — слишком напористо проговорил он. — Твой брат звонил мне и пригрозил, что изобьет меня веслом, если мы не прекратим встречаться.

— Зачем ты говоришь такие вещи? Келл не бандит.

Однако тихий голосок внутри (где же он обитал? в голове? в животе? в сердце?) прошептал: «Ты же знаешь, это может оказаться правдой».

— Можно вывезти парня из Филадельфии…

— Замолчи, Дон! — отрезала Грейс, разозлившись сильнее, чтобы заглушить этот голосок. — Ладно, ты не можешь смириться с моим успехом, но…

— Успехом? — засмеялся Дон. — Одна постановка на Бродвее, по-твоему, уже успех? Давай хотя бы дождемся рецензий, хорошо?

Тут Грейс схватила сумочку с ночными принадлежностями, выскочила из квартиры и захлопнула за собой дверь. «Подожди!» — воскликнул тоненький голосок внутри, но она все равно ушла.

В тот же вечер Дон позвонил, извинился, а через несколько дней, не получив от нее никаких известий, приехал в театр с коробкой ее любимых французских шоколадных конфет — запрещенный прием, конечно, ведь он был знаком с половиной труппы, и Грейс пришлось мило общаться с ним у всех на глазах. В тот же вечер он ухитрился напроситься в компанию, в которой она собиралась ужинать. Грейс пыталась этого избежать, но все равно каким-то образом оказалась в кабинке между Доном и секретаршей режиссера, краснощекой женщиной с облупившейся помадой по имени Ханна Симпсон. Грейс мужественно беседовала с ней на протяжении всего ужина, узнав все о ее детях-старшеклассниках, сыне и дочери, которые тоже хотели стать артистами, и престарелом отце с деменцией (тот, к вящему огорчению ее мужа, жил с ними в Квинсе). Отказываясь от вина, которое ей предлагали, она почувствовала чуть ли не отвращение, когда Дон зашептал ей на ухо:

— Мне правда очень жаль, Грейс, прости. Я уверен, отзывы будут великолепными. Ты теперь собираешься наказывать меня вечно?

Тогда она повернулась к нему и увидела на его лице ту же глупую влюбленность, что у всех тех парней, с которыми ей пришлось иметь дело, взрослея. А она-то думала, что Дон совсем другой! Но он был всего лишь старше и от этого почему-то казался еще более жалким. От того, чтобы отшатнуться от него или положить всему конец одной резкой фразой, ее удержало лишь слово, которое он использовал: «наказывать». Ведь именно так она думала о собственном отце и весной, и много-много раз в детстве: что он предпочитает наказывать ее молчанием. Разве сейчас она не поступала таким же образом с Доном? Пусть ей и не нравилось слушать, как критикуют ее родственников, но уподобляться им она тоже не собиралась. В конце концов, она затеяла всю эту историю с Нью-Йорком ради того, чтобы быть собой — настоящей Грейс Келли. Той Грейс, которую родители наконец-то смогут разглядеть, зауважать и полюбить.

Изогнув губы в извиняющейся улыбке, она под столом коснулась его руки и проговорила:

— Прости, что я в последнее время такая сумасшедшая. Просто я беспокоюсь из-за спектакля и… ну, в общем, немного не в себе.

Дон откликнулся с видимым облегчением:

— Очень тебя понимаю, ведь это такой большой прорыв. А нервничать нормально, это здоровая реакция. Но ты сыграешь великолепно, Грейс. Так же, как в округе Бакс. Даже лучше.

— Спасибо, Дон. Твои слова много для меня значат.

Так и было. Но это ничего не меняло.

Их маленький обмен любезностями удачно подвел к тому, что, когда Дон попытался увезти ее к себе на такси, она сказала:

— Не сегодня, Дон. Я ужасно вымоталась, мне нужно выспаться, иначе завтра я не смогу репетировать.

Потом ей пришлось отказать ему еще несколько раз, и он понял намек. Помогло и то, что, в последний раз явившись к ней без предупреждения, Дон увидел на почетном месте в центре обеденного стола вазу с великолепным букетом Амира. Урок был усвоен: связываться с коллегами по ремеслу рискованно. Тут нужна осторожность.

Хорошо, что ее театральная карьера пошла в гору, иначе Грейс куда сильнее разочаровалась бы. Но она находила совершенное и полное успокоение, выходя каждый вечер из метро на углу Сорок пятой и Бродвея, когда белые огни театров еще только загорались в осенних сумерках. Весь октябрь постановка по кусочкам собиралась воедино, пока Рэймонд Мэсси и Мэди Кристиане, которая играла ее мать, оживляли пьесу на сцене, где гуляли сквозняки. Это была самая большая сцена из всех, что видела Грейс, — и все они, актеры, словно понемногу подрастали и становились более статными, в точности как ей виделось в мечтах, — а ведь вначале, стоя на сцене, она казалась себе крохотной. Но пьеса обретала плоть и кровь, связи между ее персонажем и персонажами Рэймонда и Мэди устанавливались и крепли, декорации занимали свои места за ней и вокруг нее, и Грейс уже чудилось, что на сцене она становится больше.

За четыре дня до премьеры, двенадцатого ноября, она отпраздновала свой двадцатый день рождения в ресторане «Сарди» с Рэймондом, Мэди, дядей Джорджем, Пруди, Кэролайн, еще несколькими подружками по «Барбизону», которые до сих пор жили в городе, и их молодыми людьми. Не желая осложнений, она отправилась на свой юбилей холостячкой, чувствуя себя на миллион долларов в новом черном платье из «Сакса» с пышной шифоновой юбкой и декольте как у балерины. Скучая по матери — которая, впрочем, через несколько дней должна была вместе с отцом приехать на спектакль и для повторного празднования дня рождения в тесном семейном кругу, — Грейс надела еще и подаренное той на восемнадцатилетие жемчужное колье. Вечеринка вышла искрометной, полной возбуждения из-за приближающейся премьеры «Отца», со множеством тостов за здоровье и профессиональные успехи именинницы.

— Спасибо, дорогие, — сказала Грейс, задув свечи на шоколадном торте. — С вами, такими талантливыми и заботливыми, я чувствую себя сегодня самой везучей девушкой в Нью-Йорке, а значит, и в мире. Надеюсь, через пять дней вы будете думать обо мне так же хорошо, как я о вас.

Пока гости потешались над ее самоуничижением, Грейс подняла бокал с шампанским;

— За самых лучших из всех друзей!

Она почувствовала тепло на сердце, потому что знала; друзья не станут любить ее меньше, если спектакль — или она сама — провалится. Грейс относилась к ним точно так же. Однако где-то на задворках сознания мелькнули чьи-то насмешливые слова «девушка с обложки», и в горле встал тревожный комок, словно все, чем она наслаждалась этой ночью, было незаслуженным, украденным и вовсе ей не принадлежащим.

* * *

Брук Аткинсон написал в «Нью-Йорк таймс», что во время бродвейского дебюта Грейс показала себя «чарующей и податливой».

— Это потрясающе, Грейс! — сказала ее подруга детства Мари Рэмбо за кока-колой и чизбургерами в оживленной закусочной на следующий день после премьеры.

Вместе с остальной труппой Грейс не спала всю ночь, ожидая газетных откликов. Рухнув в шесть утра в постель, не смогла сомкнуть глаз, к одиннадцати проголодалась и позвонила подруге на работу, чтобы пригласить ту на ланч.

— Податливая… — хмурилась Грейс. — Что это вообще значит?

— То есть «гибкая». Это комплимент.

— Думаю, я предпочла бы быть дерзкой. Как Кэтрин Хепбёрн. Или Марлен Дитрих.

— Тогда тебе, наверное, нужно пересмотреть свои взгляды, — заметила Мари.

— Почему? Почему я не могу быть собой и при этом быть дерзкой?

— Потому что ты выглядишь как балерина, а не как тетка в брючном костюме, вот почему.

Грейс думала над этим парадоксом, жуя картошку Фри.

— Таких двужильных женщин, как балерины, днем с огнем не сыскать.

Мари закатила глаза:

— Боже, да ты сегодня настроена спорить. Радуйся отзыву, Грейс! Это положительный отзыв! И я бы сказала, что для первого выступления на Великом Белом Пути[7] ты показала себя фантастически.

Вечером, чуть взбодрившись от последовавшего за поеданием чизбургеров глубокого трехчасового сна, Грейс обнаружила в своей гримерке громадный букет из хризантем, роз и физалисов. К нему прилагалась написанная почерком Асмира записка: «Ни пуха ни пера! Забронировал столик в “Дельмонико”».

Никаких тебе «Пожалуйста, составьте мне компанию» или «Не согласитесь ли вы со мной поужинать». Асмир не разводил церемоний, и его уверенность чрезвычайно подкупала.

Прежде чем выйти для участия в первой сцене, Грейс мельком увидела его сидящим в ложе, с устремленным вниз оценивающим взглядом. К счастью, свет был слишком ярок, а ее собственное зрение — слишком слабым, чтобы наблюдать за ним, произнося свои реплики; тем не менее она чувствовала на себе его взгляд, передвигаясь по сцене, будто между ними возникла сокровенная и недозволенная связь; ей подумалось, что из-за этого ее игра стала чуть более дерзкой.

После, когда она надевала перчатки и гадала, стоит ли вообще идти в «Дельмонико» — возможно, лучше всего держать Асмира на расстоянии, просто наслаждаясь издалека его восхищением, — один из рабочих сцены постучал в дверь и просунул в гримерку голову:

— Мисс Келли? Вас ждет машина у служебного входа. Подслоями пальто и платья ее тело мгновенно и ярко отреагировало на это сообщение и все, что оно подразумевало. Она хотела привлекательного, загадочного Асмира. А он, похоже, точно знал, как ее соблазнить.

— Очень рад, что вы смогли ко мне присоединиться, — сказал он, целуя кончики ее затянутых перчатками пальцев.

— Ну, похоже, вы не оставили мне выбора, — ответила она. Вопросом это не было.

— Со мной у вас всегда будет выбор, — сообщил Асмир, усаживаясь за столик и прикрывая колени белой салфеткой. — Но я намерен информировать вас о своих желаниях.

— И чего же вы желаете, мистер Казми?

— Чтобы самая прекрасная и талантливая молодая актриса Нью-Йорка сегодня со мной отужинала, — улыбнулся он, и лишь увидев эту улыбку, которая с головой выдала его нетерпение, Грейс поняла, как Асмир на самом деле молод.

Она где-то читала, что Казми двадцать шесть, но черные волосы и темные глаза придавали ему вид человека без возраста. Разоблачала его только улыбка.

— Нелепо говорить такие вещи, когда в спектаклях играют Вивьен Ли и Джин Тирни, — сказала она, усаживаясь и тоже застилая колени салфеткой.

Асмир движением руки отмел это скромное заявление:

— Вам нужно научиться ценить себя, мисс Келли. Сегодня вы прекрасно выступили. Знайте себе цену! Такая уверенность очень привлекательна в женщинах.

«Не для всех мужчин», — отметила она про себя.

В любом случае у нее возникло ощущение, что подобные качества Асмир ценит только в любовницах, а в жены захочет взять совсем другую женщину.

«Только вряд ли он собирается сделать мне предложение», — подумала Грейс, заказывая бокал шампанского и начиная расслабляться.

Удивительно, впрочем, что сделать ее своей любовницей Асмир также не пытался. Перед тем как он опять уехал из Нью-Йорка, они встречались еще дважды и оба раза целомудренно ужинали, а потом, после единственного поцелуя, такси увозило ее домой. К собственному изумлению, это принесло ей облегчение. У нее было чувство, что, если он пойдет дальше, она не откажет, и это приведет к проблемам. Грейс уже представляла, как влюбляется в него, как ее затягивает на его орбиту, как хочет все большего и не понимает, почему он не может удовлетворить это желание. Даже при существующем положении вещей ей уже хотелось большего — не конкретно от него, а от мужчины такого типа вообще, от мужчины, который не пугается ее взглядов и стремлений, а, наоборот, способен их оценить, заставив ее забыть обо всех сомнениях относительно себя самой.

В тот вечер, во время представления «Отца», когда родители, Лизанна и Келл сидели в зрительном зале, все внутренности Грейс будто завязались в тугой узел. Отчасти ей даже хотелось видеть за кулисами Дона, ведь он, единственный из всех знакомых актеров, знал ее семью и мог понять, как она нервничает. Возможно, тогда ей стало бы легче. Впервые за все эти годы ее в буквальном смысле слова стошнило перед выходом на сцену.

«Соберись, Грейс, — приказала она себе. — Покажи им, на что ты способна». Но когда на кону стояло столько всего, сделать это было сложно. Провал не только уменьшит ее шансы на новые роли, но и докажет отцу, что она именно такая, какой он всегда ее считал: слабачка, младшая сестра Идеальной Пегги, его обожаемой Ба. А бонусом подтвердит недоброжелателям из Академии, что она действительно всего лишь девушка с обложки.

В очередной раз возблагодарив Бога за плохое зрение, Грейс умудрилась отыграть пьесу, не имея ни малейшего понятия как. Она знала, что говорит нужные слова и делает правильные движения. За кулисами и в антракте Рэймонд Мэсси и другие коллеги утверждали, что это ее лучший спектакль. Раньше она думала, что поймет, если сыграет особенно хорошо, но в тот вечер будто оказалась в ином измерении, двигаясь и говоря как во сне. Собственные реплики доносились словно издалека.

Когда зрительный зал одобрительно взревел, сон растаял, все вокруг внезапно стало вполне реальным, звуки включились на полную мощность, и Грейс чуть не оглушили аплодисменты. Зрители вскакивали на ноги, свистели. Актеры вскинули вверх сцепленные руки, ожидая, когда режиссер тоже выйдет на поклон, и, стоя в общей цепочке, она щурилась в зал и никак не могла отыскать там родителей. Все было в серебристо-черной дымке, Грейс, чувствуя вибрацию аплодисментов, начинавшуюся от пола сцены и поднимавшуюся по ногам в грудь, улыбалась так широко, что заболели щеки.

Потом вся семья сгрудилась вокруг нее в гримерке.

— Ты играла потрясающе! — воскликнула Лизанна.

И даже Келл не удержался:

— Я впечатлен, Грейс. Отличная работа.

Мать крепко обняла ее, благоухая духами «Шанель номер пять», и шепнула на ухо:

— Прекрасно, просто прекрасно… — Затем отошла на расстояние вытянутой руки и заявила во всеуслышание: — Кто бы мог подумать, что малютка Грейс Келли из Ист-Фоллса проложит себе путь на Бродвей!

А отец, к удивлению дочери, процитировал «Таймс»:

— «Чарующая и податливая Грейс Келли». Впрочем, не то чтобы кто-то в нашем городе читал нью-йоркскую прессу.

Сердце отчаянно сжалось в безмолвном протесте, но она ничего не ответила.

В открытую дверь гримерки вошел Рэймонд Мэсси и остановился, увидев собравшихся.

— Грейс, я уязвлен! — пошутил он, демонстративно хватаясь за сердце. — Почему ты не пригласила меня на свою вечеринку?

Благодарная за такое вмешательство, она, задыхаясь, сказала:

— Рэймонд, это мои родные, они приехали прямиком из Филадельфии. — И представила каждого по отдельности.

Обмениваясь рукопожатием с отцом, Мэсси жизнерадостно проговорил:

— Джек, я сто лет тебя не видел. Даже не знал, что Грейс — твоя дочь. Как ты, черт подери?

Глаза Грейс широко раскрылись, и она спросила:

— Так вы знакомы?

— Встречались на армейском турнире по гольфу после войны. Конечно, твой отец всех нас побил, — со своим обычным добродушием ответил Рэймонд. Потом, обращаясь непосредственно к Джеку, сказал: — Ты, должно быть, очень гордишься своей юной Грейс.

— Я горжусь всеми своими детьми, Рэймонд. Ты слышал, что Келл этим летом второй раз победил в Хенли?

Рэймонд удивленно поднял бровь, а Грейс и Дизайна обменялись снисходительными взглядами, говорящими: «Ну что тут поделаешь? Папа есть папа». Мать улыбнулась, будто вторя словам «Я горжусь всеми своими детьми». Под жесткой броней корсета Грейс почувствовала отцовское пренебрежение, будто удар кинжала в живот. «Мне предстоит еще долгий путь». Эта мысль одновременно возмущала и успокаивала, возвращая в детство, в мир без запутанных и зачастую противоречивых чувств мужчин вроде Дона и Амира или коллег по ремеслу вроде Фей и Рэймонда.

Там, в детстве, она освоила все правила и знала, как себя повести, чтобы получить то, что ей хочется, — в разумных пределах, конечно, неизменно в разумных пределах. Благоразумие и приличия — вот два тирана создавшего ее мира.

Глава 6

1951 год

Грейс начала чувствовать себя настоящей обманщицей. По правде говоря, она испытывала искушение позвонить своему агенту, Эдит ван Клеве, и требовательно спросить: «Ну что вы со мной возитесь?! Во имя всего святого, вы же представляете Марлона Брандо, а я не получала приличных ролей аж с сорок девятого года!» Но вместо этого она сказала нечто подобное Салли Парриш, подруге и коллеге по модельному бизнесу с барбизонских времен, с которой они теперь вместе снимали квартиру на Шестьдесят шестой улице.

— Что ты такое говоришь, Грейс? Ты же постоянно работаешь! — Салли протянула ей стакан с холодной содовой.

Была суббота, конец мая выдался удушливо-жарким, из тех, когда в городе пахнет мусором и одежда весь день прилипает к спине. Все окна были распахнуты, все вентиляторы крутились, но по телу все равно струился пот.

— Да, конечно, на телевидении. Но это же не театр, — возразила Грейс.

— Все равно лучше, чем ничего. И не забывай, ты еще снималась в кино.

Сниматься в фильме «Четырнадцать часов», проведя два головокружительных дня поздней осени в солнечном Голливуде, вместо того чтобы дрожать от холода на улицах Нью-Йорка, а потом отправиться на премьеру в новом платье от Диора, было радостно. Но она уже устала от того, что все ссылаются на эту эпизодическую роль, которая ни к чему не привела, как на доказательство ее успеха. В любом случае, чтобы ее звезда взошла в Голливуде, нужно подписать контракт с какой-либо студией, которая всецело ею завладеет. Как быть открытой для предложений нью-йоркских театров, продавшись в рабство Голливуду?

— Ты трудишься больше, чем все, кого я знаю, включая врачей и адвокатов, и рабочих часов у тебя тоже больше, чем у них, — гнула свою линию Салли. — Все будет, Грейс. Просто расслабься. Чайник, на который смотришь, никогда не закипает и все такое.

Грейс пригубила прохладную пузырящуюся соду и почувствовала, как та шипит во рту. Ей было себя жалко, и на этом все. А поскольку она терпеть не могла себя жалеть, то вдобавок еще и злилась.

С тех пор как она получила роль в «Отце», прошло почти два года, и ее не пригласили больше ни в одну бродвейскую постановку. Нет, театральные труппы, в которых она работала уже два июля, были прекрасны, это все равно что на несколько замечательных жарких недель стать членом большой шумной семьи. На самом деле очень скоро она собиралась поехать в Денвер, в отлично себя зарекомендовавший Элитч-театр. Но хотя в Нью-Йорке Эдит и устраивала для нее всевозможные прослушивания и ее несколько раз даже приглашали повторно, ролей Грейс так и не получила. «Вечно я подружка невесты…»

Каждый раз, когда она учила реплики, а потом старательно наряжалась, чтобы произнести их на прослушивании в театре, у нее в груди били барабаны надежды. И каждый раз после этого она день-другой испытывала осторожную радость, сидела дома, читала и вязала, выходя лишь для долгой прогулки по парку да рано утром в магазин, чтобы не пропустить звонка. А потом обнаруживала, что роль отдали кому-то другому, и старалась успокоиться, делая вечерние вылазки в город. От шампанского и флирта на время становилось лучше, но наутро она неизменно просыпалась с тяжелым чувством. После первого десятка отказов Грейс стала просто оставаться на весь день в постели, и ее волосы делались свалявшимися, а конечности казались набитыми ватой.

Постоянно находились причины — Эдит называла их «пояснениями», — по которым Грейс не могла возразить, потому что в большинстве случаев проблема заключалась не в ее актерской игре, а в ней самой. Слишком хорошенькая для роли. Слишком тихая. Слишком холодная. Слишком высокая. Недостаточно пышная. Недостаточно опытная. Чересчур молодая. Особенно ей нравилось, когда о ней говорили: «Она великолепная актриса, просто не подходит для этой роли». И что прикажете с этим делать?

Что ни делай, все бесполезно.

Неужели она так скоро достигла пика своей карьеры? Да и что это за пик такой — несколько летних театров и одна бродвейская постановка? Это скорее холм, чем гора. Между тем телевидение просто засыпало ее предложениями. Она понимала, что должна бы радоваться, потому что платили там хорошо, а телеспектакли, которые шли и прямом эфире, даже чем-то напоминали настоящий театр. Репетиции проводились на сцене, декорации и костюмы всегда мастерили на совесть, акты были длинными и прерывались несколькими рекламными вставками. Там не было никаких повторных дублей, как в рекламных роликах, с которыми она постоянно имела дело, или в кино, где ей однажды довелось сняться. Как и в театрах, актеры на телевидении работали по принципу «сделай или умри»: лишь одна попытка, чтобы сыграть все как следует, чтобы своими голосами, своей пластикой тронуть сердца тысяч людей, замерших в этот вечер перед телеэкранами.

Мысли об этих зрителях, которых было куда больше, чем мог вместить даже самый огромный театр, отчасти служили ей утешением. Но жалкие аплодисменты операторов, костюмеров, гримеров и других членов съемочной группы, раздававшиеся после того, как режиссер кричал: «Снято!», все же не могли сравниться с овациями живых залов. А еще — хотя в этом снобизме Грейс могла признаться только самой себе — в телевизионных драмах было нечто дешевое и ширпотребное, особенно из-за запускавшихся между актами роликов с рекламой моющих средств и зубной пасты, в некоторых из которых снялась она сама! Ей было любопытно, что думают зрители, когда вначале видят ее в костюме принцессы, или домохозяйки тридцатых годов, или куртизанки эпохи Тюдоров, а потом, в перерыве, — в фартуке с оборочками, нахваливающую новейшее средство для мытья посуды. Конечно, если зрители вообще замечают такие мелочи! Нет, несмотря на то что у телевидения много общего с театром, это далеко не одно и то же. У телевидения никогда не будет того веса, той связи с Аристофаном, Шекспиром или даже Ноэлом Коуардом, которая есть у театра.

Пегги и Лизанна были очень милы, смотрели все программы, в которых она участвовала, и всегда по-доброму, по-сестрински звонили на следующий день, чтобы сказать, как им понравилась передача и то, как Грейс в ней сыграла. Дядя Джордж тоже успевал увидеть большую часть ее телевизионных работ и тоже звонил с поздравлениями. У Грейс создалось впечатление, что за передачами с ее участием следит и мать, потому что по телефону она всегда произносила что-нибудь вроде: «Постановка, которую показали на днях по телевизору, такая грустная! Даже не знаю, как ты в ней сыграла и не впала в депрессию». Или: «Не знаю, дело в тебе или в нашем телевизоре, но вчера тебя было едва слышно! Может, тебе надо говорить погромче?» Но иногда Грейс перепадали и драгоценные похвалы от матери: «Спектакль, который передавали вчера вечером, мне очень понравился. И ты была там такая красивая!»

Однажды Грейс совершила ошибку, спросив у отца, смотрит ли он шоу с ее участием, и услышала в ответ равнодушное: «Я включаю это проклятый ящик только ради бейсбола». Спектакль на Бродвее отец игнорировать не мог и должен был появиться там в какой-то момент, хотя бы чтобы не выглядеть дурно в глазах своих друзей.

Однако, как это ни иронично, именно он навел Грейс на мысль, которая внушила ей новую надежду. Она ненадолго заехала в Ист-Фоллс перед тем, как отправиться в Денвер. За ужином отец ворчал, что потерял контракт на строительство здания, который отдали другой фирме, располагавшей более серьезными связями по всей священной Главной Линии[8].

«Связи… — подумала Грейс. Может быть, она не случайно получила свою лучшую роль, когда только закончила Академию, и ее имя появилось в выпускных списках и на кончиках языков преподавателей, у которых были хорошие связи. — Может, мне нужно еще поучиться… и наработать новые связи».

Помимо мысли, что благодаря известному учителю перед ней откроются новые двери, ей импонировала идея снова стать студенткой. Конечно же, ей есть чему поучиться, и, вероятно, наставник сумеет расшифровать «пояснения» Эдит и превратить их во внятные инструкции, которым она будет следовать.

По счастью, Нью-Йорк предлагает множество возможностей. Ли Страсберг произвел настоящий фурор своим «Групповым театром», пусть даже Грейс и не думала, что способна выдержать так называемые методы этого господина. Она слышала, что Страсберг со своими коллегами Шерил Кроуфорд и Гарольдом Клурманом призывали студентов черпать из собственных резервуаров боли и страдания, чтобы играть трагические роли. За исключением роли Трейси Лорд в Академии — которая, в конце концов, была комической, а не душераздирающей и трагедийной — каждая новая роль была для Грейс не поводом упиваться ею, а побегом от собственной боли. И посмотрите, куда этот метод, судя по всему, привел Мэрилин Монро, до абсурда талантливую красотку, по слухам почти не показывавшуюся на работе. Но были и другие педагоги, отколовшиеся от «Группового театра», например Стелла Адлер и Сэнфорд Мейснер, которые, возможно, подойдут ей больше.

Перед отъездом в Денвер оставалось как раз достаточно времени, чтобы подыскать себе преподавателя на осень, но действовать нужно было быстро. Смыв холодным душем с тела ночную липкую нервную пленку, она влезла в льняное платье и поехала на метро в Академию, а там постучалась в кабинет Дона. Периодически встречаясь то тут, то там в городских клубах и на вечеринках, они постепенно и совершенно неожиданно смогли подружиться после того, как их роман закончился. У Грейс было ощущение, что Дон готов снова влюбиться в нее, если она даст повод, он ревниво следил за ее кавалерами, но она ясно дала понять, что теперь у них исключительно платонические отношения. В последние несколько месяцев он встречался с Джуди, эксцентричной и обворожительной девушкой-скульптором, которая жила в Сохо. Когда им доводилось оказаться в одной компании, Грейс наслаждалась ее обществом.

— Ну до чего же приятный сюрприз! — просиял Дон, открыв дверь и увидев, кто пришел.

— Мне нужен совет насчет нового учителя.

Они отправились в кондитерскую за углом, взяли слоеные пирожные с кофе, и Грейс рассказала Дону, что хочет продолжить учебу.

— Я уж думал, ты никогда не попросишь.

— Речь не о тебе, Дон. У тебя я уже научилась всему, чему могла, — поддразнила она.

— Тут ты не права, — твердо мотнул головой Дон. — Но я согласен: тебе действительно нужно учиться.

Она почувствовала себя уязвленной этим его заявлением, но что поделаешь — это ведь Дон, а ей… ей действительно нужна помощь.

— Только не предлагай Страсберга, — сказала Грейс.

Вскинув руки ладонями вперед, Дон заметил:

— Уж поверь, я не настолько плохо тебя знаю.

Грейс широко улыбнулась. Потому-то она и пришла именно к нему. А он добавил, обрадовав ее еще сильнее:

— На самом деле я только что разговаривал об этом с Арти и Грегом.

Артуром Миллером и Грегори Пеком, предположила Грейс. Она прочла в бюллетене для выпускников, что оба они недавно пришли в Академию, чтобы провести там короткие курсы актерского мастерства.

Потом беседа свернула на достоинства актерских школ Страсберга, Адлер и Мейснера в сравнении с идеями Уты Хаген, которые в значительной степени легли в основу курса Академии. Под конец Дон пообещал позвонить Сэнфорду Мейснеру и замолвить за нее словечко, а потом Грейс выплыла на шумный тротуар, чувствуя, что жизнь опять обрела цель и смысл.

* * *

Предвкушая осенние занятия с Сэнди Мейснером, который по рекомендации Дона взял ее на свой курс, Грейс позволила себе канителиться в Денвере, днем — под его голубыми небесами, а по вечерам — в теплице талантов, именуемой Элитч-театр. В первую же неделю у нее завязались отношения с актером по имени Джин Лайонс. Почти сразу после знакомства он выдал:

— Кто бы подумал, что мы, ребята из Пенсильвании, будем ведущими актерами летней труппы аж на Западе, а?

Их общее детство на берегах Атлантики (он — из Питсбурга, она — из Ист-Фоллса) помогло Джину почувствовать себя как дома. Загорелый, с выгоревшими волосами после долгих походов по горам, он был грубоват, даже когда пытался вписаться в более благовоспитанное общество, и, в точности как отец Грейс, затаил на это общество обиду. Грейс прекрасно осознавала, что ее точеный носик, тщательно отработанная осанка и подправленный голос позволяют ей сливаться с самой рафинированной публикой. Люди всегда удивлялись, обнаружив, что она одна из этих самых Келли, а тех, кто не знал семью, шокировало открытие, что она католичка ирландского разлива. Она редко упоминала, что семья ее матери прибыла из Германии, потому что сама постоянно об этом забывала, так основательно Маргарет Мейер преобразилась в Маргарет Келли. Общение с Джином затронуло какую-то струнку в душе Грейс, и та стала упиваться своим положением аутсайдера.

— Может, в искусстве и полно определенного рода отверженных, но они всегда создают собственную мафию интеллигентщины, — саркастично заявил Джин. — А как насчет нас, публики из картофельно-мясной Америки? Мы им покажем, Грейс!

Скажи нечто подобное ее отец, Грейс захотелось бы кинуть в него упомянутой картошкой. Но после многочисленных отказов в Нью-Йорке она интуитивно склонялась к точке зрения Джина. «Да, — думала Грейс, — надо им показать». К тому же она понимала, что имеет в виду Джин: он не собирался утирать интеллигенции нос, скорее просто хотел, чтобы эта интеллигенция принимала его как равного, — именно к этому стремилась всегда и сама Грейс.

Джин был полной противоположностью Асмиру и другим состоятельным мужчинам, которые ухаживали за ней в Нью-Йорке, но в то же время так не походил на Дона и прочих знакомых артистов, что она нарушила клятву не связываться с актерской братией.

В постели он оказался поразительно энергичным и мужественным, без всякого жеманства. Его поцелуи были долгими, глубокими, он открывал глаза, только чтобы бросить взгляд на ее тело, пока его руки бродили по ее маленьким грудям и стройным бедрам. Из-за того, что в моде были фигуры в виде песочных часов, Грейс затягивалась в корсеты и всегда беспокоилась, какое впечатление произведет ее тело без коррекции тщательно подобранной одеждой: где надо — подложено, где надо — утянуто; переживала, что мужчину может разочаровать отсутствие даже намека на пышность. Но Джин стонал от удовольствия, видя и осязая ее наготу. Он и в сексе был несколько грубоват, не стеснялся пускать в ход зубы, словно зная, что Грейс не какая-нибудь фарфоровая кукла и способна принять это и хотеть этого, что где-то в ней живет роковая женщина, в образе которой она никогда ни перед кем не предстанет. Ее будоражила возможность играть такую роль.

Им приходилось таиться, потому что официально Джин все еще оставался женат, хоть и ждал признания брака недействительным. Секретность делала положение одновременно и более безопасным, и более рискованным. Безопасным потому, что ей не приходилось отвечать на вопросы театральных сплетников насчет их отношений, и рискованным из-за опасности быть застигнутыми вместе, а еще из-за того, чем могло грозить их совместное будущее. Она отнюдь не желала повторения истории, которая произошла с Доном и ее родней. Правда, Джин хотя бы был католиком, но ведь его первой женитьбы скрыть не удастся. Однажды в пятницу утром, когда Грейс, предаваясь лени после вечера в компании друзей, решила поспать подольше, ее разбудил телефонный звонок.

— Эдит, — хрипло сказала Грейс, посмотрев на часы и увидев, что нет еще даже восьми, — здесь на два часа меньше, чем у вас.

— Я боялась, что ты уйдешь на весь день, и решила действовать наверняка. У меня тут на связи Джей Кантер с предложением, которое может оказаться тебе на руку. Выслушай его.

Хотя раньше Грейс разговаривала с Джеем Канте — ром всего один раз, перед тем как начать работу в «Четырнадцати часах», очень недолго, она знала, что Эдит и Джей представляют Марлона Брандо — в театре и кинематографе соответственно. Заинтересованная, она села в Кровати и закутала ноги простыней, радуясь, что Джин отсыпается после вечеринки у себя дома.

— Грейс?! — с жаром начал Джей.

Она и забыла, какой невероятно молодой у него голос, не то что у прагматичной Эдит, которая говорила с Грейс как трижды побывавшая замужем тетушка, знающая, что именно должна услышать ее подопечная, и никогда не темнящая. Брандо подписал контракт с этим мальчишкой? Но она сочла, что доверия прославленного артиста и ее собственного агента достаточно, чтобы поговорить с Джеем, поэтому старалась слушать внимательно, хоть это и было сложно без кофе, когда еще никуда не делась усталость от ночных возлияний, песен и танцев.

— Грейс, до чего же приятно снова с тобой беседовать! Хотел бы я добраться этим летом до Денвера и посмотреть твои спектакли!

«Типичный льстец», — подумала она, ожидая, что будет дальше.

— Хоть я и знаю, что ты отдала сердце театру, у меня есть для тебя предложение о съемках, которое, мне кажется, сможет тебя заинтересовать. Заметь, прежде чем ты начнешь возражать, хочу сказать, что прекрасно понимаю твою позицию относительно контрактов со студиями и уважаю ее, — с удивившей ее убежденностью произнес Джей. — И для этой картины тебе не придется ничего подписывать.

В данном заявлении Грейс послышалась скрытая угроза, что в следующий раз ситуация изменится, но она придержала язык и просто мягко проговорила:

— Я тебя слушаю.

— Хорошо-хорошо. Итак, тебе предстоит играть главную роль с Гэри Купером у режиссера Фреда Цин-немана. Может, ты еще не слышала о Циннемане, но он уже создает себе имя, делает потрясающую смесь из авангарда и более коммерческого материала. Он хочет, чтобы у его нового фильма были атрибуты театральности, и поэтому мы с Эдит, конечно, сразу подумали о тебе, как и он сам, когда увидел твои кинопробы. Помнишь, ты их делала несколько лет назад? В любом случае, если участвует Куп, думаю, дело верное.

Грейс почувствовала, как пульс зачастил, а щеки разрумянились. Гэри Купер был одним из отцовских любимцев. И Джей упомянул главную роль, что казалось маловероятным, ведь это будет лишь второй ее фильм. Может, это уловка, чтобы выманить ее из Нью-Йорка, но все же…

— О чем кино? — ровным голосом спросила она, стараясь ничем не выдать растущего волнения.

Кантер откашлялся:

— Ну, это вестерн. Но, обрати внимание, я сказал, что Циннеман хочет снять нечто большее, чем простой вестерн. Если хочешь знать мое мнение, это будет фильм вроде тех, где погружаешься в самые темные глубины души.

Джей задал ей непростую задачу. Она призадумалась: уж не отказала ли Циннеману основная кандидатка на главную роль, вынудив его обратиться к запасному варианту? Но разве это имеет значение? Карьера как раз и строится на таких возможностях. Однако разве карьера в кинематографе — то, чего она хотела? Нет. Но все же…

— Звучит интригующе, — сказала Грейс.

— Я получу сценарий по авиапочте и перешлю тебе, — сообщил Джей. — И, боюсь, твой ответ будет нужен мне не позднее среды.

Да-да, какая-то актриса явно отказалась от роли. Интересно, кто она.

— Жду не дождусь, когда смогу его прочесть, — проговорила Грейс.

— Шикарно, шикарно, — с явным облегчением сказал он. — Думаю, он тебе понравится. Заметь, я действительно так думаю.

Грейс засмеялась: откуда этому молодому человеку знать что-то о ее вкусах? Но она постаралась, чтобы в ее смехе прозвучало одобрение, как будто он только что отпустил весьма удачную шутку посреди вечеринки.

Выяснилось, что сценарий ей нравится. Очень. Она прочла его целиком за один присест, выпив кувшин чая со льдом и закинув ноги на диван. Грейс видела себя в роли Эми Кейн и не могла не признать, что при мысли об афишах с собственным именем, развешенных повсюду в метро и на каждом кинотеатре, у нее слегка захватило дух. Гэри Купер и Грейс Келли. «Мы им покажем».

Джей был прав, говоря о некоторой театральности сценария и погружении в темные глубины души. Мужской. Женской, как выяснилось, тоже, хотя женщину никто не упоминал. Ее героиня, Эми Кейн, после тяжелой внутренней борьбы с демонами собственного прошлого в конце фильма спасала персонажа Гэри Купера. Это импонировало Грейс. Уже в процессе чтения она стала прикидывать, как по-разному можно сыграть Эми. Когда она позвонила Джею сообщить, что сценарий ей понравился, и спросить о графике съемок, его голос навел на мысли о туго сжатой пружине, готовой вот-вот распрямиться:

— Я так рад, что тебе понравилось! Я это предчувствовал. Спасибо, что так быстро отозвалась. Ты великолепно справишься с ролью, Грейс. Идеальный следующий шаг твоей карьеры, который позволит тебе впредь работать только с лучшими режиссерами и актерами. Встречу тебя в аэропорту в последние выходные июля. Познакомишься с Фредом, костюмы подберем, всякое такое.

— Так скоро? — Ее вдруг обуяли сомнения. Почему она вообще согласилась на это предложение?

— Это всего на пару дней.

— Да, хорошо, но… когда начнутся съемки? Сколько времени они займут?

Теперь она думала о курсе Сэнфорда Мейснера, который собиралась пройти осенью. И о Джине. Всю прошлую неделю они обсуждали совместное будущее. Он упомянул возможный переезд в Нью-Йорк. А теперь выясняется, что она сама окажется в Калифорнии.

— Максимум несколько недель, а начнутся сразу после Дня труда[9], — ответил Джей.

«Конечно, это же не навсегда. Не о чем и беспокоиться», — подумала Грейс.

— К концу сентября мне нужно быть в Нью-Йорке, чтобы начать занятия с Сэнфордом Мейснером, — сообщила она.

— Уверен, с этим проблем не возникнет, — проговорил Джей, хотя ей показалось, что он сказал бы все что угодно, лишь бы убедить ее сесть в самолет. Получалось, что теперьу нее появились обязательства, пусть они и существовали пока только в ее душе.

На следующий день Грейс явилась к Джину с черничными кексами, кофе и пивом вдобавок.

— Это на опохмелку, — сказала она, выставляя перед ним свои дары.

Накануне вечером перед спектаклем Грейс не успела поделиться с ним новостями, затем все опять загуляли, и стало не до того. К тому же Джин опять напился, чем разозлил ее.

— Ты лучше всех, Грейс, — зевнул он, открывая пивную бутылку.

Пробка щелкнула, раздалось шипение. Джин быстро ожил и, прежде чем Грейс успела начать разговор, уже принялся целовать ее, а потом завалил в постель. Она не сопротивлялась, радуясь отсрочке. «Нужно ему сказать», — твердила она себе, когда ее голова покоилась у него на груди, а их ноги сплелись. По утрам, когда Джин не набирался до бесчувствия, ей нравилось быть с ним больше всего.

— Мне позвонили насчет съемок, — полуутвердительно сказала она.

— И?

— Ну, я делала кинопробы… давным-давно, для фильма «Такси». По ним Генри Хэтэуэй и вышел на меня, когда снимал «Четырнадцать часов», и Фред Циннеман тоже, кажется, их видел. Он хочет в сентябре снимать меня в вестерне с Гэри Купером.

— Ну, это просто отличные новости, чтоб их черти драли… — с глумливыми ковбойскими интонациями протянул Джин.

Грейс хихикнула. Он порой бывал очень славным.

— Думаешь, надо соглашаться?

Она даже не знала, зачем задает этот вопрос, раз предложение о съемках уже принято. Но ей нужно было… что? Его одобрение? Разрешение? Подтверждение?

— Не понимаю, кобылка, при чем тут я-то, — сказал он, не выходя из образа ковбоя.

Грейс села и рассмеялась, легонько подтолкнув его ногой:

— Я серьезно, Джин.

— И я, — уже нормальным голосом ответил он. — Это твой шанс. Я никогда не стану мешать тебе.

Ей почему-то отчасти захотелось, чтобы он попытался помешать, хоть это и было безумием.

— Это хороший шанс, — кивнула она.

— Тогда что ты сидишь с такой вытянувшейся физиономией?

Он улыбнулся ей открытой и доброй улыбкой, и Грейс подумала, как же любит это лицо. Ей не хотелось расставаться с Джином.

— Просто мне очень скоро придется лететь в Калифорнию, — сказала она, — и я слышала, что павильонные съемки обычно тянутся целую вечность. А еще я переживаю, не опоздаю ли вернуться в Нью-Йорк к началу занятий с Сэнфордом Мейснером.

Все это было чистой правдой, но Грейс вдобавок надеялась, что упоминание Нью-Йорка напомнит ему о совместных планах, пусть и не окончательных.

— На твоем месте я бы пропустил занятия ради фильма с Гэри Купером. Это же сам Гэри Купер! Куп.

Он сказал это с невероятной уверенностью, словно тут не могло быть никаких вопросов. И Грейс позавидовала ему. А еще почувствовала разочарование. Неужели он даже не спросит, когда они увидятся в следующий раз?

— Хорошо, — кивнула она, соглашаясь с его словами. — Тогда…

Как бы это сформулировать? Или лучше просто спросить?

— Ты, наверное, не захочешь ненадолго поехать в Калифорнию?

Глаза Джина широко раскрылись, потом он крепко зажмурил их и потер, будто бы только что проснулся, а потом посмотрел на Грейс:

— Мне нравится здесь, на Западе. Мне тут свободнее, я люблю это чувство.

«Так вот что ты любишь?» — мелькнуло у нее в голове.

— Но, — многозначительно продолжил он, — мне нужно с браком разобраться и еще всякие дела сделать. Так что посмотрим.

Похоже, по ее виду стало ясно, что она пала духом — по ощущениям, вполне в буквальном смысле, внутри словно что-то оборвалось и с размаху ухнуло вниз, — потому что, подняв на нее глаза, Джин сказал;

— Эй, ну не грусти! Ты будешь сниматься в одном фильме с живой легендой, а у меня начнется хождение по мукам.

Невольно рассмеявшись, она проговорила:

— Ну, если смотреть с такой точки зрения…

Тогда Джин поглядел на нее внимательнее и взял ее руку в обе свои:

— Если удастся, я вырвусь в Калифорнию. Обещаю. Всю жизнь мечтал сесть на шею самой хорошенькой девушке на свете.

— Прекрати! — велела она, хотя на самом деле хотела, чтобы он вечно продолжал в том же духе. Это замедляло ощущение падения.

— И еще самой талантливой, — добавил он. — Как ковбой произнес бы слово «талантливая»?

Грейс снова сползла в постели вниз, чтобы пальцы ее ног встретились с пальцами Джина, потом потянулась и взъерошила его спутанные светлые волосы.

— Мне все равно, как он произнес бы это, — шепнула она и поцеловала Дина, упиваясь мгновенной реакцией его тела на прикосновения, тем, с какой страстью он ответил на поцелуй и посадил ее сверху, впившись пальцами в нежную плоть ее бедер. В такие моменты она всегда знала, как сильно он ее хочет, и находила огромное удовольствие в своей власти над ним.

Глава 7

Компания «Юнайтед Артистс», занимавшаяся съемками, поселила Грейс в отель «Шато Мармон» на бульваре Сансет. Длинношеий коридорный со срезанным подбородком вручил ей ключи и сказал почтительно, но и с вызовом:

— На прошлой неделе там останавливался Богарт.

Мол, а вы, дамочка, кто такая?

Может, Грейс и была новичком в Голливуде, но даже она знала, что «Шато Мармон» то и дело становился пристанищем для разных звезд первой величины. Говоря по совести, когда Джей сообщил, где ей предстоит жить, у нее дыхание перехватило от восторга. Не в пример всяким низеньким и кривеньким домишкам, сколоченным из древесины и оштукатуренным, белое здание отеля действительно походило на шато или даже на небольшой замок. Внутреннее убранство в стиле ренессанс гармонировало с балками и панелями из темного дерева, железными люстрами, драпировками с геральдическими лилиями и стрельчатыми арками.

Ее номер оказался просторным, с большой кроватью, отдельной гостиной и панорамным окном, из которого открывался потрясающий вид на окрестности. Взгляд блуждал по заросшим соснами зеленым холмам с цветными вкраплениями разношерстых построек: среди них были и розовые в испанском стиле, и белые в греческом, и современные. Все главные дороги окаймляли вездесущие пальмы, улицы в любой час шумели моторами автомобилей с глянцевито поблескивающими яркими кузовами.

А над всем этим возвышался купол невероятного калифорнийского неба, которым она так восторгалась, когда была здесь в последний раз. Казалось, оно больше, чем в других местах, хоть Грейс и понимала, что это ерунда, небо — оно небо и есть. Но в Калифорнии его светлая голубизна производила впечатление абсолютно безграничной.

Однако этот вид не успокаивал. В то первое утро Грейс, которая плохо спала ночью, стояла у окна, вцепившись в лацканы махрового халата, глядела в разверзнутую перед ней бездну и чувствовала себя совершенно разбитой. Она заказала завтрак в номер и попыталась еще поспать, хоть и знала, что из этого ничего не выйдет. Какой-никакой аппетит был только к кофе и соку, сочетание которых означало бунт пищеварительной системы, пусть даже сок выжимали из апельсинов, растущих на этих самых холмах. Калифорния казалась абсолютно сюрреалистичной.

Грейс хотелось бы, чтобы с ней был Джин, но он занимался своими делами в Нью-Йорке. Всего пару дней назад они вместе ужинали, а казалось, уже прошел месяц. Джин сказал, что скоро будет «на Западе», — теперь ей нравилось, как он это говорил, обозначая одним-единственным словом весь этот край солнца, апельсинов и странных фальшивых «шато».

По дороге в студию она попыталась вязать в присланной за ней машине, но никак не могла сосредоточиться на пряже цвета фуксии. Плохой знак. Обычно вязание ее успокаивало. Прибыв к павильону с частично установленными декорациями с гобеленовой сумкой, набитой принадлежностями для вязания, в очках, Грейс почувствовала себя настоящей деревенщиной, пусть даже и одетой в накрахмаленную белую блузку, темно-синюю юбку-брюки и балетки на веревочной подошве — наряд, методично подобранный в соответствии с «калифорнийским стилем» в интерпретации журнала «Вог».

Рука Гэри Купера была мозолистой (именно такой ей и представлялась рука его героя шерифа Кейна), а рукопожатие — крепким, но не слишком сильным. Вокруг рта и над бровями на его загорелой коже залегли глубокие морщины. Он с готовностью приветствовал Грейс улыбкой и словами:

— Рад наконец-то с вами познакомиться, мисс Келли.

— А я с вами, мистер Купер, — ответила она, удивляясь, что вообще заставила себя заговорить и надеясь, что голос не выдаст ее нервозность.

— Пожалуйста, зовите меня просто Куп.

Гэри показался ей добрым. По возрасту он был близок к ее отцу, тем не менее Грейс предстояло сыграть его жену. Она улыбнулась и кивнула:

— А вы зовите меня Грейс. Пожалуйста.

После этого они приступили к работе. Сидя в режиссерском кресле напротив Грейс, Купера, Томаса Митчела, Ллойда Бриджеса и Кэти Хурадо, кудрявый Фред Циннеман попросил каждого в нескольких фразах описать, каким тот видит своего героя и как хочет его сыграть. Грейс была очень благодарна за такой подход к делу еще и потому, что он давал ей возможность не только лучше понять каждого персонажа, но и разобраться с тем, как его представляют актеры, а как — сам Фред. Он даже посоветовал Гэри не играть шерифа слишком уверенным человеком, сказав со своим легким австрийским акцентом:

— Уилл Кейн — человек, который действует на пределе своих возможностей. Я хочу видеть перед камерой не Гэри Купера, а мужчину, готового умереть, чтобы спасти свой город, даже если этот город повернулся к нему спиной.

Благодаря этому замечанию Грейс почувствовала себя лучше и, когда пришел ее черед, заговорила медленно и неуверенно, опасаясь, что ее точка зрения прозвучит слишком нескромно, ведь она считала свою героиню главной в фильме:

— Эми Кейн — новобрачная, которая хочет начать жизнь с чистого листа, выйдя замуж и забыв о насилии, сопровождавшем ее ранние годы. А потом обнаруживает, что бежать от прошлого невозможно, и чувствует опустошение.

— Вот именно, опустошение, — сказал Фред, встретившись глазами с Грейс и удерживая ее взгляд, — но она также находит в себе стержень, когда понимает, что должна прийти на помощь мужу. Она не может бежать. Она должна сражаться.

— Да!.. — выдохнула Грейс, осознав, что их с режиссером видение Эми во многом совпадает.

Слово «стержень» большинство людей использовало бы для описания персонажа Кэти Хурадо, самостоятельной и обольстительной владелицы салуна Хелен Рамирес, но когда Фред произнес его применительно к Эми, у Грейс почти перестало крутить живот. Ей все еще требовалось понять, как играть Эми в паре с мужчиной, который куда старше и опытней, да еще в непривычной обстановке. Работа на телевидении научила Грейс корректировать мимику и голос, которые перед камерой казались более резкими, чем на сцене, но большой экран — совсем другое дело. Она надеялась лишь на то, что Циннеман и Купер сумеют направить ее в нужное русло. По крайней мере, Грейс вроде бы смогла настроиться на позитивный лад.

Голливудская машина по производству слухов умудрилась приписать ей связь чуть ли не со всеми артистами, за исключением Джина, единственного, с кем у нее действительно был роман, неизменно песоча ее в колонках о светской жизни. Стоило ей, здороваясь, поцеловать кого-то из актерской братии на вечеринке и уж тем более в ресторане за отдельным столиком, как какой-нибудь сидевший в засаде фотограф фиксировал этот момент и публиковал с заголовком: «Что происходит между Грейс Келли и Гэри Купером?» (или Марлоном Брандо, или Грегори Пеком).

Некоторые сплетни, впрочем, задевали за живое. Судя по всему, кое-кто из ее бывших однокашников по Академии решил скормить прессе пикантные истории из ее прошлого. В одной статейке рассуждали о готовности Грейс прокладывать себе путь наверх через постель, ссылаясь на ее связь «с одним из преподавателей Академии» и цитируя ее неназванного соученика, сказавшего: «Всем известно, что Келли готова на все, лишь бы получить роль. Если она нацеливалась на какую-нибудь роль, у всех остальных шансов не было». Эта колкость привела Грейс в ярость, ее захлестнуло гневом, хотя раньше казалось, что она оставила подобные приступы в прошлом, садясь на самолет в Калифорнию. «Одним из преподавателей» был Дон, и она его любила! Он стал первым после дяди Джорджа человеком в ее жизни, с которым она могла обсуждать то, что действительно дорого ее сердцу. Конечно же, она была к нему неравнодушна! И она упустила гораздо, гораздо больше ролей, чем получила. Сколько раз она тосковала по утрам в постели, зализывая раны, нанесенные ее самолюбию! Но статьи представляли ее безжалостной гарпией, ни дня в своей жизни не страдавшей.

— Это безумие, — сказала она дяде Джорджу, когда они сидели в очень традиционном доме у поля для гольфа в Палм-Спрингс, куда он перекочевал недавно вместе с Уильямом. Благодаря кондиционеру тут царила благословенная прохлада. — Похоже, газетчики и их источники сочиняют что хотят!

— Если бы ты подписала контракт со студией, там дали бы окорот прессе, — ответил Джордж.

— Неужели ты хочешь, чтобы я дала какой-нибудь студии столько власти над собой? Да, студия может контролировать то, что попадает в газеты, но тогда у меня не будет права голоса насчет того, что она сообщит репортерам.

— Боюсь, студии в нашем деле необходимы, — пожав плечами, проговорил он.

— Должен же быть другой путь, — покачала головой Грейс и пригубила розовый лимонад.

— Фамильная строптивость Келли! — засмеялся Джордж. — Мне это нравится. Посмотрим, что ты сможешь сделать.

— Строптивость у меня по обеим линиям, — уточнила Грейс. — Майеров тоже трусоватыми не назовешь.

— Совершенно верно, — согласился Джордж. — Но будь осторожна, Грейс. Многие актеры пытались противостоять студиям и проиграли. Не уверен, что оно того стоит.

— Знаю, знаю, Бетт Дэвис и все такое… — Грейс закатила глаза.

— Грейс, — твердо сказал Джордж, — Бетт Дэвис очень высоко ценилась, когда пыталась избавиться от контракта, и потерпела поражение. Ее почти уничтожили.

— Я планирую избежать подобной участи, не подписывая этих проклятых контрактов, — сказала Грейс, выпрямляя спину и по-новому складывая салфетку на коленях. — И в любом случае, когда съемки закончатся, я полечу в Нью-Йорк работать с Сэнфордом Мейснером и постараюсь вернуться на Бродвей. Голливуд не для меня. Начнем с того, что я не выношу жару.

Носить в павильоне костюм Эми Кейн было ужасно. Последние несколько недель Грейс провела в многослойной одежде из толстого хлопка и шляпе: снимались сцены в пыли. Носоглотка саднила, говорить правильно было трудно. Хуже того, она чувствовала, что плохо справляется с работой. Фред снова и снова переснимал сцены с ее участием, и даже после его слов «Снято! Хорошо» ей казалось, что он не в восторге. Вначале она обращалась к нему за советами, но он всегда был так поглощен работой с операторами и декорациями, что времени на Грейс у него почти не оставалось.

— Ох уж эта решимость молодости… — легкомысленно протянул дядя Джордж. — Мне бы хотелось, чтобы ты была в Калифорнии, неподалеку, Грейс. Народ здесь куда… терпимее к не таким, как все. Обнаружилось, что тут я больше ко двору, чем в Филадельфии с ее провинциальным мышлением и даже чем в Нью-Йорке, хоть он и претендует на космополитизм.

— Но разве тебе не везет с молодой публикой Нью-Йорка? Ты же в одной обойме с Эдит Уортон[10].

— Боюсь, для Артура Миллера и Теннесси Уильямса[11] я слишком стар. Да, я знаю Нью-Йорк Эдит Уортон, там я принят, насколько это вообще для меня возможно. А вот вам, более молодым, я неинтересен. Здесь же я в своей тарелке.

Грейс стало неуютно из-за этой меланхолии, обычно не свойственной дяде.

— А где Уильям? — спросила она. — При нем ты всегда пободрее.

— Ну, он пошел предаваться новообретенной страсти к гольфу, — ответил Джордж. — Оттого-то мы тут и поселились. — Он махнул рукой на бесконечную зелень за внушительными окнами.

— Ясно, — проговорила Грейс. — Ты тоже играешь?

— Иногда. По большей части мне нравится проводить время в одиночестве.

— У тебя вызревают какие-то новые проекты? — с энтузиазмом поинтересовалась Грейс, действительно желая услышать ответ, но еще и надеясь вывести дядю из печального настроения.

Ей не повезло.

— А знаешь что? — сказал Джордж, поднимаясь с дивана и тем самым прекращая разговор. — Я проголодался, а Мария сообщила, что сделала к ланчу свой знаменитый салат с крабами и авокадо.

Дурная слава, которая благодаря газетчикам пошла о Грейс и ее любовных похождениях, оказалась такой громкой и всепроникающей, что просочилась в филадельфийскую прессу. И не успела Грейс оглянуться, как родители прислали Лизанну погостить у нее в «Шато Мармон» в качестве компаньонки. Сестры Келли провели на бульваре Сансет пару веселых вечеров, а потом старшей пришлось уехать на натурные съемки в засушливую калифорнийскую глушь.

— Ты не попадешь в неприятности, пока меня не будет? — с понимающей полуулыбкой спросила Грейс.

Накануне вечером Лизанна отчаянно флиртовала с помощником официанта в ресторане, располагавшемся во внутреннем дворике «Шато». Сама Грейс недавно обнаружила, что «Шато» с высокими стенами, густой живой изгородью из олеандров и бугенвиллей и главным входом, через который пускали далеко не всякого, — одно из немногих мест, свободных от представителей прессы. Возможно, «Юнайтед Артисте» оказали ей большую услугу, поселив именно сюда, в своего рода сейф, куда запросто не проникнешь. Поэтому она стала чаще здесь обедать и ужинать.

— Обещаю каждое утро ходить в церковь и каждый вечер читать Библию, — отшутилась Лизанна.

Грейс открыла было рот, чтобы сказать, как разозлятся родители, если сочтут, что она разлагает младшую сестру, но Лизанна оборвала ее:

— Да расслабься ты! Все со мной будет в порядке. И в любом случае никто тут не знает, кто я такая. Я могу делать что захочу и не переживать о родителях.

В этом был смысл. Грейс даже позавидовала сестре.

А сама она под безжалостным палящим солнцем изо всех сил старалась воплотить перед камерами образ Эми, вдохнуть в него жизнь, наполнить каждое слово и каждый жест разочарованием и отвагой своей героини. Но это было сложно. Фред продолжал отпускать реплики вроде: «Перебор» или «Слишком слабо», и Грейс никак не могла разобраться, что к чему. А у Купа и Кэти все получалось так легко… О, как же она завидовала пылкой беспечности Кэти! Ее спина была прямой, как шест, но движения оставались плавными и мягкими, а низкий выразительный голос мог в мгновение ока из самоуверенного стать соблазнительным, и наоборот.

Под конец особенно изнурительного дня, когда Грейс смыла с лица и волос пыль и собралась без ужина рухнуть в кровать, в дверь ее гостиничного номера постучали. Плотнее завернувшись в халат, она открыла и увидела Кэти в облегающем темно-синем платье с уложенными волосами и накрашенными губами.

— Давай сходим выпить, — предложила она.

— Замечательная идея, но… — проскрипела Грейс, голос которой пострадал от сухой жары.

— Отговорки не принимаются, — грозя пальцем, заявила Кэти. — Встречаемся внизу через десять минут.

С этими словами она удалилась, оставив Грейс гадать, что заставило коллегу навести на себя такой лоск ради выпивки в салуне заштатной провинциальной гостиницы, где они остановились. Гостиница эта напоминала декорации Дикого Запада на территории киностудии «Уорнер Бразерс», где снимались некоторые сцены, и сперва казалась очаровательной. Однако теперь в конце каждого дня Грейс ловила себя на том, что ей хочется сбежать в какое-нибудь место посовременнее и пороскошнее. И что она многое отдала бы за шикарный ресторан с кондиционером и джин-тоником в хрустальных бокалах. Словно в знак протеста, она надела джинсы, туфли без каблуков и футболку с коротким рукавом, наплевав, что такой наряд демонстрирует ее фигуру как она есть: слишком ровную там, где должны быть изгибы, слишком хрупкую там, где предполагаются выпуклости. Вдобавок Грейс нацепила на нос очки в черепаховой оправе «кошачий глаз».

Кэти ждала ее, сидя у стойки на высоком круглом табурете с кожаной обивкой. Многие члены съемочной группы тоже были в баре или ресторане, но из ведущих актеров никто больше не присутствовал, и Грейс это порадовало. Усевшись справа от Кэти, она заказала джин-тоник и слегка приободрилась, когда его быстро подали в красивом тяжелом стакане. Кэти пила нечто прозрачное со льдом, Грейс попыталась угадать, что это, но сообразила, что слишком плохо знает коллегу, чтобы делать какие бы то ни было предположения.

— Тебе идут очки, — заметила Кэти. — Очень жаль, что ты не можешь надевать их во время съемок.

— И не говори, — согласилась Грейс, хотя работать полуслепой давно вошло у нее в привычку. Во время съемок обходиться без очков оказалось еще проще, чем на сцене, потому что все было к ней ближе. Такие вот маленькие радости.

— Вероятно, если бы ты видела лучше, то сумела бы немного расслабиться, — предположила Кэти.

Грейс вздохнула:

— Так заметно, что я напряжена?

Кэти сочувственно улыбнулась:

— Прости, но я поэтому и позвала тебя выпить в такое место. — Она обвела взглядом обитое деревянными панелями помещение, где пахло застарелым дымом и виски. — Подумала, тебе не повредит слегка развеяться.

Услышав в заявлении Кэти намек на критику, Грейс ощетинилась. Она слышала нечто подобное все чаще и чаще, об этом писали в газете, говорили в летнем театре, и до нее доходило, будто что-то такое проскакивает даже в «примечаниях» Эдит. Реплики о том, что она выглядит замороженной или напряженной (в более доброжелательной версии — сдержанной и аристократичной), были даже смешны, учитывая ее происхождение. Может, отец и сколотил состояние на стройматериалах, но в жилах ее семьи течет кровь ирландских католиков, и этого ничем не перешибить.

Как бы там ни было, ей не нравилось, что к ней приклеивают ярлыки, начиная с тех времен, когда в Академии ее называли девушкой с обложки. Все эти ярлыки не имели с ней ничего общего. Ей нравилось думать, что в правильном платье и с правильным сценарием она сможет сыграть как Кэти в «Ровно в полночь». Это как раз и означало быть разносторонней актрисой.

— Я развеялась. Спасибо, — сказала Грейс, понимая, что смысл ее слов противоречит интонации. А потом добавила уже мягче: — Я просто очень устала.

— Раньше я тоже говорила, что устала, если дела шли не так, как мне хотелось, — сообщила Кэти.

Грейс и рада была бы на нее разозлиться, но коллега говорила ровным голосом, без всякого ехидства и явно хотела помочь.

— Ну, — начала Грейс, — я действительно устала, но ты права, это и отговорка тоже. Если честно, я толком не понимаю, что я тут делаю. — Стоило начать, как слова полились сплошным потоком. — Персонаж Купа для меня слишком пожилой, до сих пор я снялась только в одном фильме, и вот оказываюсь у режиссера, у которого не находится на меня времени, а на самом деле мне хочется вернуться в Нью-Йорк, прослушиваться там на роли в спектаклях и надевать по вечерам пиджак, будь он проклят. Ведь уже, мама дорогая, сентябрь на дворе. Ненормально в такое время помирать от жары.

Кэти засмеялась:

— Ну вот, наконец-то показалась настоящая Грейс Келли. С этой девушкой мне хочется сойтись поближе. Я, кстати, согласна, что твоя героиня слишком молода для Купа, но разве такие вещи не происходят сплошь и рядом? Разве молодые красотки не оказываются в паре с мужчинами поопытнее и постарше? Как будто девушкам нужно, чтобы ими руководили и направляли их.

— С такой точки зрения я не смотрела, — призналась Грейс. Но Кэти была права: взять хоть Хамфри Богарта и Лорен Бэколл (да и Ингрид Бергман, раз уж на то пошло). Или Вивьен Ли и Кларка Гейбла. — Только вот непохоже, чтобы Фред или Куп были заинтересованы в том, чтобы меня направлять, — подчеркнула она.

— Так не проси их, а займись этим сама.

— Это, конечно, очень вдохновляет, — вздохнула Грейс, — но я понимаю, что мне нужно еще многому учиться.

Она чувствовала себя раскисшей, словно под кожей у нее не было ничего, кроме воды, никакого костяка. Кэти же производила впечатление человека, кожа которого куда толще и под ней скрывается литой скелет.

— Разве кто-то из знаменитых американских учителей актерского мастерства не сказал, что нужно просто играть каждую роль вот отсюда? — Кэти постучала во груди, там, где сердце.

— Это сказал Ли Страсберг, — уточнила Грейс, — но не все с ним согласны. Лично я — нет. Мне нравится играть тех, кто совсем на меня не похож, притворяться другими людьми. — Говоря это, она снова почувствовала себя той пятилетней девочкой, которая при помощи мягких игрушек, кукол и картонных коробок превращала свою спальню в волшебные дальние страны.

Кэти пожала плечами:

— Можно играть непохожих на тебя людей, но лишь до тех пор, пока ты способна услышать биение их сердец в своем сердце. Что Грейс Келли может дать Эми Кейн?

— Это очень хороший вопрос.

— Так что тебе мешает?

— Ожидания. — Она не успела даже подумать, а ответ уже слетел с ее губ. — Я снимаюсь в фильме с легендарным Гэри Купером. Люди ждут от меня… я даже не знаю…

— Что ты будешь сиять, как звезда?

— Да, чего-то в этом духе.

Кэти допила свой загадочный напиток и сделала бармену знак, чтобы он принес еще.

— Что ты пьешь? — спросила Грейс.

— Текилу. У них есть хорошая, из Мексики.

Грейс никогда не пробовала текилы со льдом. Казалось, это что-то ужасно экзотическое и изысканное. Когда Кэти принесли заказ, Грейс увидела надетый на край стакана большой ломоть лайма. Кэти подтолкнула к ней стакан:

— Попробуй и закуси лаймом.

Когда Грейс поднесла стакан к губам, там звякнули льдинки. Прозрачная жидкость словно огнем обожгла пересохшее горло, а потом губы ужалил сок лайма.

— Ты, Кэти Хурадо, более сильная женщина, чем я, — закашлялась Грейс, ставя стакан перед новой подругой.

— Не более сильная, — возразила Кэти. — Просто… более крепкая.

Грейс не слишком поняла, в чем разница, но не собиралась этого признавать. Так или иначе, она радовалась компании Кэти и тому, что не лежит сейчас в постели с накрученными на бигуди волосами, бесполезно и нервно вопрошая себя, что принесет завтрашний день. Продолжая разговор, они обнаружили, что в детстве любили одни и те же фильмы («Газовый свет» был у обеих безусловным фаворитом), и делились забавными историями о жизни актеров за пределами сцен и съемочных площадок. Кэти рассказала одну особенно уморительную, о том, как во время очередной вечеринки Кэри Грант устроил клоунаду, завершившуюся жонглированием.

— Ты ни за что бы не поверила, что это тот же человек, который играл в «Дурной славе» и «Филадельфийской истории».

Их смех прервался, когда к ним подсел Куп с мокрыми волосами, пахнущий лосьоном после бритья.

— Простите за вторжение, леди, но, кажется, мне пора наконец-то угостить вас обеих выпивкой.

— Да ну, Куп! — отозвалась Грейс. Чуть захмелевшая, с Кэти в качестве союзницы, она действительно расслабилась и была не прочь пофлиртовать. — Я думала, вы никогда не предложите.

Потом они около часа все втроем сидели за столом, где к ним присоединились другие участники съемок, смеялись, обменивались остротами, пили текилу и ели бифштексы с печеной картошкой и салатом в соусе рокфор. Это было именно то, чего ей недоставало в Голливуде, — настоящее товарищество, сопровождаемое ощущением, что все они — члены одной семьи, пусть даже и на короткое время. Такое ощущение обычно (и часто почти сразу) возникало у театральной труппы, особенно в летних театрах.

Хотя после еще одного джин-тоника и мексиканского пива под стейк Грейс и перестала пить, она все равно набралась смелости исполнить номер вроде тех, которыми развлекала когда-то друзей по «Барбизону» и Академии. Все началось с того, что Куп, дразня, припомнил ей появление на съемочной площадке в очках и с сумкой, полной вязальных принадлежностей:

— Тогда я повернулся к Тому и говорю: «Ну и ну, у нас тут школьная училка в модном наряде».

На это Грейс ответила хорошо отработанной имитацией персонажа Евы Арден, мисс Брукс, всеми любимой саркастичной учительницы английского языка из растянувшегося на много лет радиосериала. Через пару минут истории о необходимости очков все ее слушатели сползли под стол от хохота.

Отправляясь в постель гораздо позже, чем следовало бы, Грейс впервые за очень долгое время чувствовала себя довольной. Возможно, дядя Джордж о чем-то догадывался. Возможно, в конце концов ей все-таки удастся полюбить Голливуд.

Глава 8

— У вас нынче утром радостный вид, — бодро сказала Грейс.

— У вас нынче утром радостный вид, — ответил на это Сэнфорд Мейснер, Сэнди, с грубоватым бруклинским акцентом, а потом кивнул ей и улыбнулся.

— У вас нынче утром радостный вид, — снова проговорила она, позволив, чтобы в ее по-прежнему жизнеутверждающий тон просочилось сомнение.

— У вас нынче утром радостный вид, — отворачиваясь от нее, с ноткой сарказма сказал Сэнди.

— У вас нынче утром радостный вид, — чуть вопросительно произнесла Грейс.

— У вас нынче утром радостный вид, — с открытой неприязнью заявил Сэнди, подбоченившись.

— У вас нынче утром радостный вид. — Грейс шагнула к нему, протягивая руку, но тут же ее отдергивая. Теперь она ощущала неподдельное сомнение, и ее тело реагировало соответственно: в груди разбухала паника.

— У вас нынче утром радостный вид. — Теперь в этих словах сквозила настоящая враждебность. Сэнди раздраженно воззрился в потолок.

— У вас нынче утром радостный вид… — Тише, с мольбой.

— У вас нынче утром радостный вид! — с криком развернулся к ней Сэнди.

Не раздумывая, Грейс отступила на шаг, открыла рот для следующей реплики и смогла лишь прошептать:

— У вас нынче утром радостный вид.

Сэнди выждал мгновение… другое… третье… потом повесил голову, вздохнул и осмелился нерешительно шагнуть вперед. Неловко потрепав Грейс по спине, он пробормотал извиняющимся тоном:

— У вас нынче утром радостный вид.

Грейс подняла на него глаза, сердце колотилось где-то в горле.

— У вас нынче утром радостный вид.

На этот раз Сэнди не ответил, и они по меньшей мере две минуты смотрели друг на друга. Грейс испытующе вглядывалась в глаза учителя, ее губы сжались, а подбородок почти дрожал. Она пропускала сквозь себя все чувства этой сценки — что и было целью данной стадии ее обучения, когда слова практически не имели значения в сравнении с настоящей эмоциональной связью актеров.

А потом Сэнди в мгновение ока преобразился, рассмеявшись искренним довольным смехом:

— Молодец, Грейс. Просто молодец. Именно это вы должны вспомнить, когда на неделе окажетесь перед камерами.

«Но как, Сэнди?» — хотелось ей спросить. Она очень быстро полюбила очкарика Сэнди Мейснера, который оказался удивительно простым и непринужденным человеком, особенно для светила подобного масштаба. Его уроки были поразительными и захватывающими, но Грейс не понимала, как приспособить «У вас нынче утром радостный вид» к «Сверчку за очагом» Диккенса, ее следующей телевизионной постановке. Занятия были недостаточно долгими, чтобы тратить время на расспросы, к тому же ей совсем не хотелось выглядеть безнадежной тупицей. Дон пообещал — постепенно она поймет, что к чему. И поэтому во время мытья посуды или прогулок по Центральному парку среди осенних листьев Грейс продолжала размышлять, как использовать новые навыки в работе на телевидении или на немногочисленных театральных пробах, которые Эдит умудрялась для нее устраивать.

Ее поддерживало то, что Джин находился в городе. Его брак аннулировали, а значит, он стал холостым и свободным, но они продолжали скрываться. Причину этого Грейс объяснила ему как-то вечером, когда они ели пиццу с содовой за углом школы Мейснера «Театр по соседству», в котором Сэнди давал ей уроки.

— Я не могу рисковать: вдруг родители опять запрут меня дома.

— И как они, по-твоему, это сделают? Ты же взрослая женщина.

Грейс знала, что он прав, и все же страх не исчезал. Как и неприятное воспоминание о том, что их отношения с Доном начали разваливаться после точно такого же разговора.

— Они не воспринимают меня как взрослую женщину, — ответила она.

— Так заставь их, Грейс. Финансово ты от них не зависишь. Ну что они способны сделать или сказать, чтобы испортить тебе жизнь?

Ковыряя вилкой корку, оставшуюся на бумажной тарелке, она проговорила:

— Может, ты и прав.

В воображении Грейс много-много раз восставала против родительской власти, прокручивала в голове разговор, отстаивая свой новый образ жизни и в итоге говоря решительное «нет». Эта сцена всегда наполняла все ее тело могущественной энергией, от которой хотелось вырваться из помещения и побежать. Иногда такой же эффект Грейс получала от занятий с Сэнди, и она заметила, что именно в подобных случаях тот бывал особенно ею доволен. А вот упражнения, где приходилось манерничать, хныкать или унижаться, всегда приходилось повторять еще и еще.

— Я наверняка прав, — сказал Джин. — Тебе нужно просто повернуть тумблер в своей прекрасной головке, понять, что ты самостоятельная, и не давать им больше тобой распоряжаться.

Общаться с Джином было куда приятнее, когда он не пил, а его воодушевляющие речи, произнесенные в трезвом виде, звучали куда добрее, чем все, что когда-либо говорил Дон. Грейс встретилась с ним именно в этом заведении потому, что тут не подавали алкоголь. Будь Джин навеселе, он бы просто пробормотал: «Да не переживай ты, я объясню твоему папаше, куда нужно засунуть католический идеал женщины», а потом и вовсе сменил тему. Отчасти из-за его пьянства она и не спешила затевать разговор с родителями, потому что и сама не знала, сколько еще продлятся их отношения, хотя не готова была признать это вслух и уж точно — в разговоре с Джином.

— Легче сказать, чем сделать, но ты прав, — ответила она. — Я это понимаю.

Он прижался лбом к ее лбу:

— Это трудно, Грейс. Я это понимаю. Думаю, нам, детям из католических семей, которых растили, прививая чувство вины, особенно сложно отстаивать себя и свои желания. Потому-то я так долго оставался женатым. Чувство вины и ожидания.

— А вот интересно, что этому противопоставить? — спросила Грейс. — Противоположность вины — невинность, этого добра мне тоже не надо.

— Лучше искать не противоположность, а противоядие, — предложил Джин. — Например, гордость и независимость.

— Лучше уравновешенность и независимость.

— Для тебя это подходит. Ты уравновешенная, Грейс, что и делает тебя такой прекрасной актрисой.

Он поцеловал ее над бумажными тарелками, и Грейс чувствовала себя радостной и счастливой, пока Джин не предложил встретиться с друзьями в баре. Ей хотелось закончить их совместный вечер сейчас, а не через несколько часов, когда Джин так наберется, что едва сможет поймать такси до дома.

— Как насчет того, чтобы поехать ко мне и лечь пораньше? — возразила она, обнимая Джина за талию и цепляясь большими пальцами за его ремень настолько многозначительно, насколько осмеливалась в людном месте.

Теперь они стояли на тротуаре и целовались, а мимо мчался вечерний поток машин.

— Только сперва по глоточку пропустим, — сказал Джин.

«Ты не способен ограничиться глоточком», — подумала она, а вслух сказала, снова прижимаясь к нему:

— Я не могу. Завтра рано вставать. У меня вначале урок с Сэнди, а потом репетиция.

— Какая же ты хорошая, — проговорил он, и Грейс знала, что это и похвала, и начало его отказа.

Повеселиться с друзьями для него соблазнительнее, чем покувыркаться с ней в постели и пораньше уснуть. Это ранило ее в самое сердце.

— Ранняя пташка зернышко клюет и так далее, — сказала она, выпуская его ремень и отступая на шаг. — Но, если ты пока не хочешь завершить свой день, я пойму. — Это было неправдой, но отреагировать иначе казалось немыслимым.

Они помолчали. Потом Джин поймал ее руку, сжал, а после снова поцеловал Грейс.

— Ты самая лучшая. Тебе это известно? Завтра позвоню.

Грейс навсегда запомнит этот миг как миг осознания того, что она ни за что не станет рисковать отношениями с родителями ради Джина. Хотя и расстаться с ним она была пока что не готова. Еще не время.

1951 год плавно перетек в 52-й. Грейс удобно организовала свою нью-йоркскую жизнь, еженедельно встречаясь с Сэнди и много работая: благодаря Эдит до лета ей предстояло участвовать в дюжине телепостановок! Фильм «Ровно в полдень», казалось, навеки застрял на стадии монтажа, его выход на экраны не ожидался раньше июля, а потому гипотетический прорыв, который могла принести ей роль Эми, откладывался на необозримое будущее. Между тем она получила роль в комедии «Продолжение следует», первое представление которой должно было состояться в апреле в Бут-театре. Грейс с самого начала знала, что особых лавров в этой постановке не снискать, но взяла роль, просто чтобы выйти на сцену.

— Правильно, Грейс, молодец! — одобрил ее решение дядя Джордж. — Каждая роль считается.

Пока на город упорно надвигалась зима, Грейс обнаружила, что придумывает все больше и больше поводов проводить время не с Джином, а с подругами. Как-то раз они с Салли, Пруди и Кэролайн засели в «Копака-бане», ели, слушали джаз и отчаянно хохотали, вспоминая барбизонские деньки.

— О чем мы вообще думали? — вопрошала Кэролайн, колотя ладонью по столу и пытаясь понять, почему Же они так послушно следовали всем строгим требованиям пансиона.

— Я боялась, что меня заставят вернуться домой, — сказала Грейс, и две ее подруги кивнули.

— В те времена это было единственное подходящее жилье для девушек вроде нас, — добавила Пруди.

— В те времена? — насмешливо переспросила Салли. — Да это же было всего три года назад!

— Неужели? — мечтательно переспросила Пруди.

Грейс подтвердила:

— Да, хотя, по ощущениям, прошло гораздо больше времени.

Но при этом она прекрасно понимала, что в некотором отношении ее жизнь совершенно не изменилась.

— Только не оглядывайтесь, — Кэролайн подалась вперед, поставила локти на белую скатерть и заговорила тихим заговорщицким голосом, — но сюда только что пришел Дин Мартин.

— Ты серьезно думала, что после таких слов мы не оглянемся? — буркнула Пруди, чья голова немедленно повернулась ко входу, а глаза устремились к вошедшему.

Грейс не нужно было менять позу, чтобы тоже посмотреть на темноволосого певца в смокинге, который вел под руку восхитительную платиновую блондинку в сверкающем черном платье. Однако она не стала, как подруги, провожать пару взглядом до столика, потому что сразу узнала ту, что вошла следом: Жозефину Бейкер, певицу, выглядевшую волшебно в платье с синим отливом, как перо павлина, и головной повязке, украшенной настоящими павлиньими перьями. Ее спутника, привлекательного молодого человека во фраке, Грейс не узнала.

Послушать Бейкер год назад предложил ей дядя, и теперь пластинки певицы были в числе ее самых любимых. Появление этой живой легенды взволновало Грейс куда сильнее, чем посещение клуба Дином Мартином. В конце концов, Жозефине пришлось преодолеть столько трудностей, чтобы стать той, кем она стала! Предельно устав от нетерпимости и предубеждений, с которыми приходилось сталкиваться в родной стране, певица эмигрировала во Францию и стала одной из самых востребованных звезд парижского кабаре. К тому же сыграла важную роль в движении Сопротивления во время Второй мировой войны, что восхищало Грейс даже больше, чем голос этой поразительной женщины.

Хотя подруги продолжали сплетничать о Дине Мартине, его последних пассиях и перспективах в профессиональной сфере, Грейс полностью переключилась на Жозефину. Ей очень редко так сильно хотелось познакомиться со звездой, но она ужасно стеснялась. Кто она такая, чтобы заговорить с великой Жозефиной Бейкер? Да, она снялась в одном фильме с Гэри Купером, но он даже еще не вышел в прокат, а телевизионные работы, принесшие ей какую-никакую известность, казались сущей ерундой по сравнению с тем, чего достигла певица.

— Грейс! — пропела Труди, помахав рукой у нее перед лицом и тем самым возвращая в реальность.

— Грезишь о Дине? — хихикнула Кэролайн.

— Вовсе нет, — ответила Грейс. — Я хочу познакомиться с Жозефиной Бейкер, но не знаю, как это сделать.

— Ты? — поразилась Кэролайн. — Грейс Келли, воплощенная коммуникабельность?

— Да ну? — переспросила Грейс, удивленная тем, что ее можно счесть коммуникабельной.

— Ты с кем угодно можешь заговорить, — согласилась Пруди.

Салли кивнула:

— А какое впечатление ты производишь! И вообще у тебя крепкие нервы.

Несколько приободрившись от веры подруг в ее способность завязывать знакомства, Грейс допила вино и встала:

— Тогда ладно. Пожелайте мне удачи.

Расправив плечи, Грейс на подкашивающихся йогах двинулась к столику миссис Бейкер, чувствуя, как тонкая ткань нижней юбки шуршит вокруг лодыжек. Потом она вдруг оказалась прямо у столика, и слова сами слетели с ее губ.

— Простите, — начала она, стараясь поймать взгляды миссис Бейкер и ее спутника, которые с удивлением смотрели на нее, — но я просто не могу уйти отсюда, пока не познакомлюсь с вами и не скажу, как много для меня с самого детства значит ваша музыка. Меня зовут Грейс Келли.

Миссис Бейкер благосклонно улыбнулась, протянула руку и проговорила своим низким красивым голосом:

— Рада знакомству, мисс Келли. Я где-то вас видела. — Прищурившись она разглядывала лицо Грейс, спросила: — Вы поете?

Грейс рассмеялась и покраснела.

— Едва ли. Боюсь, пока я училась в Академии, мои оценки за пение были самыми низкими. Нет, я работаю на телевидении и еще моделью. Один раз выступала на Бродвее и надеюсь выступить еще. И, пожалуйста, зовите меня Грейс.

Миссис Бейкер прищелкнула пальцами:

— Точно! Я видела вас в телевизионной версии «Лебедя» Мольнара. Вы играли там принцессу, верно?

Раскрасневшись еще сильнее, Грейс кивнула:

— Да, верно.

— Вы великолепно сыграли!

— Не могу выразить, как много для меня значит ваша похвала! — произнесла Грейс.

Это, пожалуй, был лучший комплимент из всех, что ей доводилось слышать. Она едва верила своим ушам.

— Почему бы вам к нам не присоединиться?

— О-о, спасибо, миссис Бейкер! — запинаясь, ответила Грейс. Внимание этой женщины волновало сильнее расположения любого мужчины. — Но я тут сегодня с подружками и не могу их бросить.

— Ну так тащи их сюда, — велела певица, — и зови меня Жозефиной.

— Правда?

— Правда, — с уверенным кивком подтвердила Жозефина.

Чувствуя неожиданную легкость в ногах, опьяненная возбуждением, Грейс вернулась к своему столику, чтобы спросить у подружек, не хотят ли те присоединиться к Жозефине Бейкер. Они, конечно, хотели, и работники «Копакабаны» любезно помогли им со стульями. Все перезнакомились. Привлекательный спутник певицы оказался Карлосом Родригесом, недавно приехавшим из Гаваны. Жозефина настояла на том, чтобы купить всем выпивку, и, не сводя взгляда с Грейс, подняла бокал:

— За новых друзей!

Пока Жозефина была в Нью-Йорке, они встретились еще несколько раз. Хотя по возрасту певица и годилась Грейс в матери, она с такой молодой необузданной энергией интересовалось последними, часто скандальными новинками джаза, кинематографа и театра, что Грейс с трудом за ней поспевала. Казалось, дни и ночи певицы расписаны по минутам, она делила время между выступлениями, обедами и выпивкой, и Грейс начинала светиться от гордости каждый раз, когда Жозефина представляла ее своей подругой. И, похоже, они действительно подружились. Они даже поговорили о Джине, причем настолько откровенно, как раньше Грейс и не снилось.

— Расскажи мне побольше об этом твоем Джине, — попросила Жозефина как-то вечером, когда они потягивали мартини в «Клубе-21». — Если не возражаешь, скажу, что ты кажешься мне слишком юной, чтобы зацикливаться на одном-единственном мужчине. Только не сейчас, когда ты так молода и красива. Ведь, где бы мы ни были, мужчины перестают беседовать со своими женами и подружками и провожают тебя взглядами, когда ты проходишь мимо.

— Ничего подобного! — искренне запротестовала Грейс, смущенная столь лестными словами.

— Ты должна замечать! — заявила Жозефина.

Грейс покачала головой:

— Я стараюсь обращать внимание только на тех, кто в данный момент со мной. И к тому же подозреваю, что, когда иду куда-то с тобой, люди смотрят на тебя. Силы небесные, да ты же сама Жозефина Бейкер!

Ее старшая подруга нахмурилась:

— Мое имя известно уже не так, как прежде. В некотором отношении в двадцатые годы народ был терпимее, чем сейчас. А в тридцатые и сороковые мы все объединились против очевидного зла: вначале — бедности, потом — Гитлера.

Отсутствующе глядя вдаль блестящими подведенными глазами, Жозефина зубами сняла с зубочистки в бокале последнюю оливку и принялась жевать ее. Интересно, о чем она думает, мимолетно заинтересовалась Грейс, но не решилась спросить. После минутной паузы певица снова переключилась на нее:

— Итак, Джин Лайонс. Рассказывай.

— Знаешь, Жозефина, похоже, я больше не могу быть с ним. При этом мы вместе заняты на телевидении в «Молодом богаче». Это по рассказу Фицджеральда, там про пьяницу и девушку, которая его любит, и это просто ужасно, ведь то же самое можно сказать обо мне и Джине.

— Не припоминаю такого рассказа, — сказала Жозефина, — хотя я всегда считала, что в Скотте есть что-то от зацикленного на себе мудака. Напомни, чем там всё кончилось?

Грейс не могла не рассмеяться над тем, как запросто новая подруга раскритиковала одного из самых известных писателей Америки, будто он просто парень с соседней улицы.

— А как вообще все обычно заканчивается у Фицджеральда? — сокрушенно спросила она. — Трагично.

Хорошо во всем этом лишь то, что в этой постановке мне легко следовать инструкциям Сэнди насчет того, чтобы думать об эмоциях своей героини. Они все уже есть у меня в голове, далеко ходить не надо. — Она не добавила, что ненавидит роли, которые запирают ее в ловушке собственного мозга.

Жозефина мгновение разглядывала Грейс, а потом проговорила:

— Джин действительно именно тот, кто тебе по-настоящему нужен?

Такой простой вопрос. Но все же… Грейс никогда не рассматривала с этой точки зрения ни Джина, ни кого бы то ни было еще.

— Я… я… — запинаясь, промямлила она. — Я не знаю.

Жозефина легонько постучала указательным пальцем по кончику носа Грейс:

— Вот это, ма cherie[12], тебе и нужно выяснить.

Когда спектакль «Продолжение следует» дали около дюжины раз и сняли с репертуара, стоял май, и Джин оказался именно тем, кто по-настоящему нужен Грейс, потому что лучше любого другого знал, как забыть о неприятностях. Теперь, когда Жозефина вернулась в Париж, это было особенно важно.

— Хоть я и знала, что постановка вовсе не шедевр, — говорила Грейс, пока они ехали на такси в «Копакабану», — мне все равно хотелось бы, чтобы она продержалась чуть подольше.

— Просто подожди, пока выйдет «Ровно в полдень», — утешающе сказал Джин.

— Я устала ждать, Джин! Мне двадцать два года, и я жду с тех пор, как мне стукнуло семнадцать.

Джин по-доброму рассмеялся:

— Ну, знаешь, это всего пять лет. И двадцать два — это молодость.

— Ты так говоришь, как будто сам глубокий старец, а тебе всего тридцать один!

— Ну и слава богу, что так. У меня пока что тоже не произошло большого прорыва. Ты должна вспомнить, зачем всем этим занимаешься.

— И зачем же, Джин? Скажи мне ты, потому что я забыла.

— Ты занимаешься этим, потому что тебе нравится застарелый запах дыма в гримерках и холодный воздух на сцене, согретый только огнями прожекторов. И то, как твои шаги эхом отдаются от дерева, пока не сооружены декорации.

Да, она действительно это любила. А еще любила аплодисменты: их страстно жаждали все лучшие актеры, хоть и никогда не признавались в этом вслух, а некоторые даже заходили так далеко, что притворялись раздраженными этой драгоценной благодарностью зала. Но сейчас подобные вещи казались недосягаемыми.

— Ох, Джин, а если у меня никогда не получится?

Он засмеялся, обнял ее, и Грейс опустила голову ему на плечо.

— Ты должна больше думать о том, для чего именно тебе нужно, чтобы у тебя получилось. А между тем найди способ наслаждаться процессом достижения цели.

В «Копакабане» они с Джином часами танцевали под громкие звуки духового оркестра и даже остались посмотреть комедию, которая начиналась глубокой ночью. Потом, ранним утром в такси, под боком у тихо похрапывающего Джина, по дороге к нему домой, Грейс спрашивала себя, что значит для нее последовать его совету вместо того, чтобы постоянно сокрушаться из-за того, что цель еще не достигнута.

Занятия с Сэнди действительно доставляли ей удовольствие, да и работа на телевидении тоже по большей части нравилась. Даже когда не радовал сценарий, она упивалась сотрудничеством с остальными актерами, их совместным стремлением к общей цели. Ей нравилось просыпаться каждое утро, зная, что у нее есть работа, за которую хорошо заплатят. И все же, как бы сильно ни любила все это Грейс, ей чего-то недоставало. Она плохо понимала, чего именно, но все равно снова и снова погружалась в привычные грезы о себе, стоящей после спектакля на огромной сцене и понимающей, что ее наконец-то разглядели.

Глава 9

Грейс смотрела на себя в «Ровно в полночь», и это от-давало сюрреализмом. Она редко видела себя в телепостановках, потому что они шли в режиме реального времени, и предпочитала думать о них как о спектаклях, как о чем-то эфемерном. Ведь каждый спектакль живет лишь в определенном временном отрезке и исчезает, едва отзвучит последняя реплика. Иногда она вместе с другими актерами просматривала записи передач, но быстро поняла, что обычно это превращается в способ самоутвердиться, покритиковать себя так, чтобы коллеги начали тебя хвалить. «О-о, как ужасно я выгляжу в этой сцене! Только взгляните на мое лицо!» И кто-нибудь обязательно ответит: «А мне кажется, вполне убедительно. И сколько страдания в позе…»

В темном кинотеатре, одетая в новое просвечивающее платье с открытыми плечами от Бальмена, столь непохожее на одежду Эми Кейн, Грейс затаила дыхание уже на вступительных титрах, зная, что ее героиня появится в одной из первых сцен, там, где она выходит за персонажа Купа, шерифа Кейна. Украдкой покосившись на Купа, сидевшего слева от нее в великолепном фраке, она увидела, что он не отводит взгляда от экрана, и взяла с него пример. Но ее собственные светлая кожа и волосы, от которых прямо-таки исходила аура невинности, казались какими-то неправильными, диссонирующими. Грейс знала, что ее внешность должна была стать наивным контрапунктом мстительным планам убийства, вынашиваемым заговорщиками, но при этом все время думала, что сыграла неправильно: тут слишком слащаво, там слишком горько. И на экране она выглядела такой большой! Спрятать собственную игру было невозможно.

И все же в конце первой сцены с Грейс Кэти Хурадо нежно сжала ей руку. Грейс опустила глаза и увидела, что ее пальцы впились в подлокотник кресла. Прикосновение Кэти удивило ее. Грейс взглянула на соседку. Та улыбалась, будто говоря: «Это трудно, я знаю».

Благодаря присутствию Кэти смотреть все остальное было легче. По правде говоря, когда прошел первый шок, Грейс обнаружила, что полностью погрузилась в происходящее на экране. Равномерный перестук в саундтреке, сопровождающий черно-белое действо и наводящий на мысли и о цоканье копыт, и о тиканье часов, отсчитывающих оставшееся до полудня время, обладал гипнотическим действием. Куп был само совершенство, и через несколько минут фильм так поглотил ее, что она даже забыла, чем все там кончается. В сцене финальной перестрелки Грейс наблюдала за Эми Кейн, словно за кем-то совершенно посторонним. Эта блондинка в шляпке не могла быть ею, нет, это была жена шерифа Кейна, и Грейс гордилась ею.

Когда занавес зашуршал, скрывая экран, свет зажегся и все зааплодировали, дезориентированная Грейс огляделась по сторонам, плохо понимая, на каком она свете. Все остальные хлопали и кивали друг дружке, так что она тоже присоединилась, отпуская сердечные похвалы увиденному в фильме.

Когда на сцену вышел Фред, раздались аплодисменты вперемежку со свистом, каких Грейс никогда не слышала даже в театре, — хотя, может, дело в том, что сейчас она находилась в зрительном зале, а не перед ним. Это не была овация из ее грез, но все происходящее брало за душу. В груди кипела и бурлила пьянящая смесь гордости, солидарности и благодарности. Грейс не могла дождаться, когда же этот фильм посмотрят все, кого она любит. А еще она обнаружила, что очень даже не прочь вновь испытать нечто подобное.

* * *

— Ну как, мама, тебе понравилось? «Ровно в полдень», — спросила Грейс.

Она не могла больше терпеть и к тому же нервничала оттого, что мать не сразу подняла эту тему. Воодушевление премьеры прошло, и теперь Грейс тревожилась, что скажут о фильме ее друзья и, в первую очередь, члены семьи.

В понедельник они с мамой обедали в Филадельфии. Форди забрал Грейс из маленькой квартирки возле театра «Бакс Кантри Плейхаус», где та играла в спектакле «Акцент на молодость», прежде чем вернуться в Нью-Йорк. Она знала, что родители ходили на «Ровно в полдень» накануне вечером. Но с того момента, как Форди высадил ее из машины и они с матерью заказали вальдорфский салат с курицей, Грейс и Маргарет Келли говорили лишь о детях Пегги и работе Келла.

В противоположность матери, Форди,<пкоторый посмотрел фильм в вечер премьеры неделю назад, позвонил Грейс на следующее же утро. Он одобрительно присвистнул:

— Благодаря тебе у этой картины появился класс, Грейс. Без тебя это было бы совсем мрачное кино. Не могу дождаться, когда увижу тебя в следующей роли.

Держа трубку у уха и благодаря Форди за то, что он пошел на фильм в первый же вечер, она чувствовала, как из глаз льются слезы признательности.

— Очень хорошее кино, Грейс, — ровным тоном ответила мать. — Я, конечно, видела не так много вестернов, но твоего отца впечатлила режиссура. Он сказал — для вестернов необычно, чтобы горожане отвернулись от своего шерифа. Но, боюсь, я не поняла, в чем смысл этой музыки и этих звуков лошадиных копыт.

«Забудь о музыке, мама! Тебе понравилось, как я сыграла?» — подумала Грейс, но вслух произнесла:

— Думаю, Циннеман пытался передать ход времени.

— Да-да, теперь мне ясно, — нетерпеливо проговорила мать. И наконец прозвучало: — Так здорово было увидеть тебя в такой большой картине, Грейс. Мы с отцом очень гордились. И все в городе посмотрели фильм и сказали нам, как ты там великолепна, как поразительно, что малютка Грейс Келли сыграла с самим Гэри Купером!

— Спасибо, мама! — Грейс ухватилась за похвалу, чувствуя, однако, что прозвучала она суховато. Было совершенно ясно, что мать больше всего радует одобрение многочисленных друзей семьи.

— Как по-твоему, ты еще будешь сниматься в кино?

В вопросе явно слышался подтекст: «Потому что я могла бы и привыкнуть быть матерью кинозвезды».

— Посмотрим, что мне предложат, — пожала плечами Грейс, не желая потакать матери.

— Твой отец говорит, что в кино платят гораздо больше, чем в театре.

— Я занимаюсь этим не ради денег. — Обсуждать с матерью контракты со студиями тоже не хотелось.

— Нет? — нахмурилась мать. — Но, похоже, ты уже неплохо зарабатываешь. Платье у тебя чудесное.

Грейс опустила глаза на свое платье-рубашку с широким поясом жизнерадостного лососевого цвета. Стоило надеть его для примерки в магазине «Бонвит Теллер», каку нее сразу поднялось настроение.

— Спасибо, мама.

— Ты сейчас встречаешься с кем-нибудь? — спросила мать, отправляя в рот ложку курятины с грецкими орехами и жуя.

«Конечно, мама, ты предпочла бы поговорить об этом».

— Всерьез ни с кем, — ответила Грейс, и это, к сожалению, было правдой.

Ее отношения с Джином висели на волоске, особенно после июньской ссоры на актерской вечеринке в Филадельфии, где она играла в «Парковом театре». Грейс надеялась, что ему удастся очаровать продюсеров, чтобы те взяли его в труппу, но Джин сильно надрался, и его исполнение песни «Кабриолете бахромой на крыше» никого не вдохновило.

«Такое веселье не для меня, Джин!» — закричала на него Грейс, когда они вернулись к ней в квартиру. «Да ты не распознаешь веселье, даже если оно тюкнет тебя по башке!» — заорал он в ответ, хлопнул дверью и босиком ушел в ближайший отель, потому что был слишком горд — или слишком пьян, — чтобы вернуться за ботинками.

— Ну, надеюсь, ты скоро кого-нибудь найдешь, — пожала плечами мама. — Тебе нужен кто-то, кто будет о тебе заботиться, Грейс. И ты всегда говорила, что хочешь детей.

— Ну да, — согласилась дочь относительно той части, которая касалась детей.

Замечание, что кто-то должен о ней заботиться, ее рассердило. Все ее возлюбленные постоянно твердили ей, какая она независимая, ведь так? Что за ирония… Однако она чувствовала тупую боль в животе, когда этим летом, будучи в Оушен-Сити, строила песочные замки с шаловливыми белокурыми карапузами Пегги или читала им книжки о приключениях малышки Мэдлин в Париже.

Грейс раздраженно проговорила:

— Мама, ты же сама не выходила замуж, пока тебе не исполнилось двадцать шесть. А до этого прекрасно заботилась о себе сама. Ты была тренером женских команд в Пенсильвании. Папа всегда говорит, что ты несколько раз ему отказала, прежде чем согласиться выйти за него.

Хотя отец и часто вспоминал об этих многочисленных отказах, похваляясь тем, как упорно ему пришлось потрудиться, чтобы завоевать Маргарет Майер, целеустремленность матери всегда производила на Грейс куда большее впечатление.

Мать похрустела салатом, потом промокнула губы салфеткой и лишь тогда произнесла безапелляционным тоном:

— Я просто ждала своего часа. А когда вышла замуж, сразу оценила то, что теперь обо мне есть кому позаботиться. Твоему отцу нравится все делать самому, и моя жизнь стала куда легче, стоило мне позволить ему это.

Почему-то ее слова мало вязались с представлениями Грейс о заботливом муже.

— Понятно, мама, — только и сказала она, опуская взгляд на часы.

Осталось полтора часа, а там уже не будет невежливым извиниться и поехать обратно в Нью-Йорк.

* * *

— Вчера вечером по телевизору снова передавали «Молодого богача». Я посмотрел, — сообщил Сэнди в начале ее второго года обучения. — И вы снова произвели на меня впечатление, Грейс. Вы сыграли там просто исключительно. А знаете почему?

— Потому что я чувствовала тесную связь со своей героиней, — ответила она, предвкушая, что такой ответ обрадует учителя по двум причинам: во-первых, это правда (а ложь Сэнди чувствовал великолепно), а во-вторых, он всегда делал упор на такой связи.

Мейснер учил ее искать ответы на вопросы: что чувствует ее героиня? Чего она хочет? Насколько хорошо Грейс ее понимает?

— Совершенно верно, — кивнул Сэнди, наклоняясь и вглядываясь в ее лицо сквозь толстые стекла очков в черной оправе.

Они слегка увеличивали его глаза, и Грейс всегда казалось, будто он смотрит на нее через микроскоп. Иногда у нее возникало ощущение, что ее собственные очки служат защитой от его испытующего взгляда, хотя он редко позволял ей надевать их во время уроков, твердя:

— Вы должны практиковаться в тех же условиях, которые будут перед камерой или на сцене.

— Ясно, вслепую, — полушутя отвечала она.

— Что мы можем сделать, чтобы со всеми вашими героинями устанавливалась такая же связь, как с Паулой? — Он моргнул, и это было единственным движением; в остальном он застыл как статуя, ожидая реакции Грейс.

Ей очень хотелось найти идеальный ответ. Или хотя бы приемлемый. Но правдивый ответ, заключавшийся в том, что она так здорово понимала Паулу, потому что во многих отношениях была ею, а как быть кем-то еще, точно не знала, определенно не годился. Сказать правду было невозможно, и поэтому ученица перефразировала совет учителя:

— Мне нужно найти что-то общее со своими героинями. И попытаться понять, что ими движет.

— Именно так, — одобрил Сэнди, по-прежнему не отводя взгляда. — Такой подход заставит режиссера верить, что вы сможете сыграть роль. И вы научитесь этому, Грейс. Научитесь. Это вопрос времени и практики, а там станет известно, что вы не только хорошая актриса, но еще и надежны. Я редко работал с такими пунктуальными, рассудительными и внимательными людьми, как вы.

Рассудительная. Пунктуальная. Внимательная. Качества, которые хороши скорее для домохозяйки, чем для актрисы.

Порой ей хотелось быть птицей-подранком вроде Мэрилин Монро или бой-бабой наподобие Кэтрин, словом, яркой личностью, которая заставляет людей обратить на себя внимание. Ее единственной внушительной чертой был рост, из-за которого она и не получала ролей. Но она была благовоспитанной барышней из Филадельфии и посылала на дни рождения учителям коробки со сливочными помадками домашнего приготовления. Она сочла, что отчасти именно поэтому Сэнди описал ее как «внимательную». К таланту это не имело никакого отношения.

Грейс старалась радоваться тому, что по-прежнему получает работу на телевидении, что у нее появился еще один шанс сыграть женщину с Дикого Запада в «Убийстве». И Сэнди, и Дон признали, что там она держалась естественнее, чем в «Ровно в полночь». Грейс и сама ощущала это по тому, как гладко давались ей и реплики, и жесты. Даже Кэти Хурадо позвонила ей после этой телепостановки и сказала: «Хорошая работа, Грейс».

Сказать, что она была удивлена, когда в самом конце сентября ей позвонил Джей Кантер, значит не сказать ничего.

— Грейс? Кинопробы, которые ты делала на этой дрянной студии в сорок девятом, все еще приносят свои плоды. Джон Форд хочет, чтобы на этой неделе ты приехала в Калифорнию сделать пробу в цвете. Заметь: он затеял ремейк «Красной пыли», а играть там будет не кто иной, как Кларк Гейбл, звезда оригинального фильма. Снимать он хочет в Африке.

— Нет… — выдохнула Грейс.

Кларк. Гейбл? Африка? Она не могла вообразить лучшей комбинации при отсутствии слов «Элиа Казан»[13] и «Бродвей».

— Да, — засмеялся Джей, — да-да-да, пташка Грейс.

Грейс нравилось, когда он так ее называл. В ответ она стала звать его пташкой Джеем.

— Бог мой! Должна признаться, я не нахожу слов. — Сердце колотилось где-то в горле.

— Тебе нужно произнести всего одно слово, и я забронирую билет на самолет.

— Да! — сказала она.

* * *

Джон Форд проводил пробы лично.

— Он не хочет терять время, — сказал ей по телефону Джей утром накануне поездки в студию.

Впрочем, никто не сказал бы с уверенностью, о чем думает режиссер: у его круглых очков были тонированные стекла, а спокойное лицо с высоким лбом и сильно отступившей линией редеющих волос казалось непроницаемым.

— Спасибо, мисс Келли, — произнес он, когда Грейс прочла отрывок из роли Линды Нордли.

Она очень много думала об этой роли, пока летела из Нью-Йорка в Лос-Анджелес, и на ум приходил только один вывод: чтобы понять Линду, ей следует признать, что у них есть одна общая цель — произвести впечатление на Кларка Гейбла.

Похоже, этого оказалось достаточно. Когда на следующий день она плавала в бассейне отеля «Бель-Эйр», куда ее поселила компания «Эм Джи Эм», явился коридорный с красным телефоном на чрезвычайно длинном шнуре, поставил его на шезлонг и дал ей знак, что нужно ответить на звонок. Замотавшись в полотенце, Грейс уселась и поднесла к уху нагретую солнцем трубку:

— Алло?

— Ты справилась, Грейс! Форд хочет дать роль тебе. На этот раз придется подписать контракт, но не беспокойся — я позабочусь, чтобы он тебе подошел и чтобы у тебя оставалось время для работы в Нью-Йорке. Поздравляю, пташка Грейс! Это настоящий прорыв. Ты на правильном пути.

Все это было так здорово, что Грейс даже не стала возражать против контракта — когда угодно, только не сегодня! Она немедленно позвонила дяде Джорджу и предложила встретиться в ресторане «Муссо и Фрэнк». В одной из мягких красных кабинок они с Джорджем и Уильямом отметили ее успех красным вином и слабо прожаренным стейком.

— Трудно поверить, что это вино сделали в сотне миль к северу отсюда, — прокомментировал Уильям, любуясь темно-красной жидкостью в своем бокале.

— Когда я был в твоем возрасте, — обратился Джордж к Грейс,»w все калифорнийские вина считались пойлом. Удивительно, как меняются времена.

— Это вино всего на одну ступень выше пойла, — изрек Уильям, щурясь на свой стакан. — Ну, может, на две ступени. Но иногда терпкое красное вино — это именно то, что надо.

Он подмигнул Джорджу, тот усмехнулся в ответ, и Грейс покраснела, поняв, что это какая-то их интимная шутка.

Откашлявшись и подняв бокал, Уильям провозгласил:

— За Грейс!

Джордж и Грейс чокнулись с ним.

— Мы очень тобой гордимся, — сказал дядя Джордж.

— И ждем не дождемся сплетен о Кларке Гейбле, — ехидно подхватил Уильям.

Грейс засмеялась и выпила вино, действительно оказавшееся терпким. Оно соответствовало настроению. Свой двадцать третий день рождения она будет встречать в Африке! С Кларком Гейблом и Авой Гарднер. Любопытно, приедет ли к Аве муж, Фрэнк Синатра? Поразительно, но она не нервничала, чувствуя только радостное возбуждение, как будто в ее жилах пузырилось шампанское.

Пока она с дядей и Уильямом с удовольствием ели, пришли, держась за руки, Спенсер Трейси и Кэтрин Хепбёрн. Грейс увидела их первая, положила руку на дядино предплечье и радостно сжала его. И она, и Уильям, и все вокруг уставились на парочку, которая следовала к своему столику в центре ресторана. Кэтрин и Спенсер, похоже, не замечали этого, они смеялись и болтали с метрдотелем, как старые друзья. Они еще не успели сделать заказ, а им уже принесли по коктейлю: Спенсеру вроде бы «Олд-фэшн», а Кэтрин — «Буравчик». Когда они остались вдвоем за столиком и уткнулись в меню, все остальные посетители ресторана снова переключились на свои тарелки.

— Ты тоже когда-нибудь будешь вот такой, — сказал дядя Джордж.

Грейс засмеялась:

— Вряд ли. Ты мне льстишь.

— Ты в десять раз ее красивее, — заявил Уильям.

— Исключительно в глазах смотрящего, — ответила Грейс. — И я знаю, что уж точно не в десять раз ее талантливее.

— Не позволяй своей врожденной скромности помешать тебе доказать, что тут ты ошибаешься, племянница, — предостерег Джордж.

— Очень постараюсь, — ответила Грейс, впервые за всю жизнь почувствовав, что дядя с Уильямом, возможно, правы.

Две недели спустя курьер доставил контракт в ее нью-йоркскую квартиру. Джей и его босс, Лев Вассерман, пообещали сделать его приемлемым для Грейс, но она даже представить не могла, как, ради всего святого, сумеет хотя бы наезжать в Нью-Йорк, если обязуется в течение семи лет делать на «Эм Джи Эм» три картины за год! Кипя от ярости, она позвонила Джею и заявила:

— Я хочу сниматься в кино год через год. Иначе я вообще не смогу играть в театре.

Джей колебался.

— А еще скажи им, — добавила Грейс, — что соблазнять меня деньгами бессмысленно, потому что на телевидении и моделью я зарабатываю больше, чем они предлагают или даже могут предложить. И в любом случае дело не в деньгах, — сказала она, припоминая, что говорила матери то же самое несколько месяцев назад. — Дело в том, чтобы быть той актрисой, на которую я училась.

— Я попытаюсь, пташка Грейс, — сказал Джей тоном, который совсем ее не порадовал.

Однако на следующий день он позвонил и сообщил, что на студии со всем согласились.

— Они действительно всерьез хотят тебя заполучить, Грейс. Никогда раньше не видел, чтобы Дор Шэри соглашался на что-то подобное.

С довольной улыбкой повесив трубку, Грейс должна была признать, что чувствовать себя востребованной очень приятно. «Я могла бы привыкнуть к этому», — подумала она, а потом отправилась собирать вещи.

Глава 10

1974 год

Стоя под ласковым майским солнцем на широкой изогнутой лестнице в обществе Фрэнка Синатры и Риты Гэм, своей давней соседки и коллеги по Голливуду, Грейс чувствовала жар белых мраморных плит. Они смотрели на сотни людей, собравшихся в каменном дворе, за которым простирались ренессансные арки галереи Геркулеса, одной из самых любимых Грейс частей дворца: колонны, изящные арки, цветные фрески, изображающие мифических богов и героев. Большая часть двора была застелена зеленым рулонным газоном для пикника-барбекю в техасском стиле, посвященного серебряному юбилею Ренье.

— Я так и не понял, какое отношение жареная свинина имеет к Монако, — сказал Фрэнк, держа в руках сэндвич, с которого капал острый мясной сок, — но это лучшая кормежка, которая была у меня за пределами Штата Одинокой звезды[14].

Грейс засмеялась, довольная, что радуются не только ее друзья, но и монегаски. Они ели, смеялись, детишки играли в метание подковы и катались на пони, все вокруг сияли удивлением и восторгом. После того как Грейс восемнадцать лет пробыла их княгиней, они наконец-то — наконец-то — приняли ее. В прошлое Рождество, когда они с Ренье сидели в этом самом дворе и раздавали подарки всем живущим в Монако детям, как было заведено у них с первого года брака, она заметила, что ее стали благодарить даже бабушки и дедушки. На протяжении многих лет они отмалчивались или приветствовали Грейс весьма натянуто, а вот ее мужа — сердечно. Но и весь прошлый год, и сегодня даже самые старые монегаски подходили к ней с широкими улыбками и горячими объятиями. «Merci, votre Altesse Serenissime. Nous sommes si heureux que vous soyez ici». «Спасибо, ваше высочество. Мы так рады, что вы тут».

Не сомневаясь больше в их любви и уважении, Грейс чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы рискнуть, устраивая праздник, посвященный двадцатипятилетию Ренье на престоле.

— Мне хотелось устроить что-то новенькое, — объясняла она Фрэнку и Рите. — Один из лучших отпусков мы с Ренье провели несколько лет назад на ранчо в Техасе. Нам хотелось хоть отчасти разделить эту радость со всем Монако.

Даже по прошествии всех этих лет ей неловко было говорить «наши подданные», особенно в компании старых друзей, она даже обнаружила, что вообще избегает этого словосочетания. Проснувшись утром с подушкой под головой и пальцами в складках мягкой хлопчатобумажной ночной рубашки, она чувствовала себя просто Грейс Келли из Филадельфии. Сама мысль о каких-то «подданных» была абсурдной.

Но вот они здесь, согреваемые мягким июньским солнцем. Грейс поймала взгляд Ренье — тот был внизу, помогал какому-то мальчугану целиться из игрушечного ружья в жестяного быка. Он подмигнул жене, и на миг ей снова стало двадцать шесть, как в тот день, когда она увидела своего князя, а он увидел ее. Темноволосый красавец, самый светский из всех мужчин, что встречались ей в жизни. Она никогда не слышала таких приятных комплиментов.

«По каждому из ваших фильмов чувствуется, как вы умны. Именно это делает вас особенно прекрасной… Из всех женщин, что я знаю, у вас самый острый глаз, вы лучше всех отличаете то, что по-настоящему модно, от побочных тенденций… Не могу даже вообразить, что вы во мне нашли…»

В конце пятьдесят пятого года они активно переписывались, и в письмах Ренье было так много куртуазной лести! Интересно, подумалось ей, где они теперь, эти письма. Во время нескольких волн дворцовых реконструкций и реставраций очень многое было куда-то переложено и утрачено. А комплименты, похоже, пропали вместе с письмами. Грейс понимала, что подмигивания вроде недавнего были просто спектаклем, игрой на публику, имитацией любви для сторонних наблюдателей. Эти мимолетные мгновения никак не связывали их друг с другом.

Грейс снова переключила внимание на дворец, который привыкла считать собственной версией театра «Глобус». Открытый всем ветрам, довольно компактный. «Каким маленьким, — подумала она, — он показался, когда я увидела его в первый раз!» Каждая из его частей была признана помочь членам семьи Гримальди играть свои роли.

С галереи Геркулеса их светлости могли смотреть вниз на своих подданных, благосклонно махать им, представлять новых наследников или руководить страной в годину испытаний и лишений. Они были не настолько далеки от своего народа, как короли и королевы Англии в Букингемском дворце. Грейс устраивала такая небольшая дистанция между ними и людьми, которые, оставив все дела, приходили отдать дань уважения своим правителям. Пусть медленно, но она все же осознала, что ее роль — смягчать эффект средневековых бастионов и вздымающихся вверх от скалы стен древней крепости. Грейс находила иронию в том, что ее манеру держаться прежде считали ледяной и неприступной, а теперь ценили за понятность народу и искренность.

А еще дворец, как и театр, был очень многогранен. С тех пор как она тут поселилась, этот двор преображался множество раз. И пусть в его основании всегда будет лежать европейский замок, построенный завоевателями и князьями, сегодня тут было техасское ранчо, ужасно похожее на настоящее, с деревянными изгородями, тюками сена и даже маленьким коричневым амбаром, где могли поиграть дети. Каждый мужчина Монако сменил берет на ковбойскую шляпу, каждая женщина повязала вместо шелкового шарфика красную бандану. Сегодня все кого-то изображали, забыв на время о своих реальных личностях и реальных проблемах, сбежав в фантазиях в иные страны к иным людям, и Грейс всем своим существом ощущала, что этот побег оказался для них таким же чудом, каким неизменно бывал для нее.

Извинившись перед Ритой и Фрэнком, Грейс воссоединилась с мужем. Она передавала подносы с арбузами и помогала Альберу, пока тот давал уроки кадрили. Даже Каролина веселилась с друзьями, она улыбалась, болтала и ела. Оживленная Стефи бросалась от одного развлечения к другому с яркой вертушкой, крепко зажатой в кулачке, пробуя все подряд и беспрерывно жуя кукурузу, а дочурка Кэри Гранта, Дженнифер, с упоением бегала за ней. Грейс улыбнулась. Кэри много лет работал с психоаналитиком, но, похоже, его спасительницей стала маленькая Дженнифер. Его любовь к дочери казалась почти осязаемой.

Она надеялась, что Кэри с семьей, как и Жозефина Бейкер с детьми, а также множество других ее друзей наслаждаются праздником. У нее едва хватило времени поздороваться с ними. Что ж, она утешалась тем, что завтра у них будет поздний ужин в более приватной обстановке в Рок-Ажель, благословенном убежище, которое находится всего в получасе езды по дороге к городку Ла-Тюрби.

В какой-то миг показалось, что добрая половина гостей собрались на сцене в дальнем конце двора. Стоя плечом к плечу, десятки бронзовых от загара монегасков учились танцевать тустеп. Ренье нашел потную смеющуюся Грейс в компании немолодых женщин, взял ее за руки под улюлюканье и крики окружающих, а потом удивил всех, умело проплясав с нею вокруг сцены. Они неделями разучивали этот танец именно для такого случая и, несколько раз чуть не сломав пальцы — и у него, и у нее на ногах, — наконец вполне его освоили.

Пока все аплодировали, Ренье чмокнул Грейс в щеку, а она прикрыла глаза. Всего лишь на краткий миг. Но время словно растянулось, позволив ей напитаться теплом и радостью этого мига. Ей ужасно хотелось, чтобы этого было достаточно.

— Это триумф, милая! — провозгласила мать, когда они обе вытянули уставшие ноги на оттоманках в уютной гостиной семейного крыла дворца.

Поднос с чайником травяного чая стоял между ними на стеклянном столике, и пар поднимался от него в вечерний воздух, становящийся прохладным. Через несколько часов им предстояло переодеться и вновь появиться на публике во время фейерверка, а сейчас они наслаждались долгожданной и столь необходимой передышкой.

— Хотя должна признать, — продолжала Маргарет, — что у меня были сомнения. Барбекю? Но вышло изумительно, просто изумительно! Я слышала, как люди тут и там хвалили еду, развлечения, все на свете! Славно вышло, Грейс.

— Спасибо, мама.

Грейс упивалась похвалами матери. Хотя их отношения едва ли можно было назвать идеальными, в последние годы что-то изменилось к лучшему. Мать стала с ней мягче. Грейс внезапно превратилась в самого благополучного из детей Келли, всяко благополучнее Пегги, которая слишком много пила, хоть и постоянно клялась завязать, и Келла, чьи хождения налево практически положили конец его браку. И Маргарет обнаружила, что ей, вне всякого сомнения, приятнее всего проводить время в обществе своей второй дочери.

Грейс же, со своей стороны, стала больше понимать и ценить мать, изведав трудности воспитания бунтарки Каролины и волевой Стефании под голодным недремлющим оком папарацци.

Несколько минут мать с дочерью удовлетворенно молчали, попивая чай. Грейс знала, что Каролина и Альбер прилегли подремать перед тем, как появиться на фейерверке (этого требовал от них долг). Им разрешили после этого провести ночь в городе. Отправляясь на вечеринки, старшие дети редко уходили из дому раньше десяти вечера, и она начала уже с этим смиряться, особенно когда они были вместе: Грейс чувствовала, что присутствие Альби влияет на Каролину умиротворяюще. Стефани со своими маленькими подружками ушла в кино, чтобы немного расслабиться и отдохнуть после веселой суматохи этого дня.

Ренье навещал свой зоопарк, что всегда приводило его в более умиротворенное состояние духа. Грейс по-прежнему не понимала, как все это карканье и подвывание может помочь расслабиться, — ведь обезьяны и попугаи не имеют ничего общего с теплым, полным жизни телом любящего пса, устроившегося у тебя на коленях. Один из ее собственных карамельных пуделей дремал сейчас, уютно угнездившись у нее под ногами, и был весьма доволен жизнью. Но, даже не понимая, она уважала потребности Ренье и осознавала, что зоопарк ему необходим. Да и, честно говоря, от мысли, что он занят чем-то, после чего ей не придется сбивать ему давление, становилось как-то легче.

— Вы уже решили, как быть с бакалавриатом Каролины?

Вопрос матери насчет итогового экзамена, для сдачи которого дочери нужно будет записаться на специальную учебную программу, возник довольно-таки случайно, но его бьющая наотмашь практичность убила редкую безмятежность момента.

— Мы с Ренье все еще это обсуждаем, — уклончиво ответила Грейс, жалея, что месяц назад позвонила матери и со слезами излила на нее все свои страхи и разочарования по поводу того, что Каролина отправляется учиться в Париж.

Последние четыре года дочь училась в Аскоте, в католической школе-интернате Святой Марии, куда принимали исключительно девочек, и это только прибавляло беспокойства. Теперь же старший ребенок пожелал учиться в парижском Институте политических исследований, однако, чтобы туда поступить, требовалась степень бакалавра, причем с самыми высокими оценками. Получить нужную степень в школе Святой Марии было невозможно, поэтому Каролину приняли в парижский лицей Дам де Сен-Мор, и возник вопрос, где она будет жить.

Одно дело — гулять поздно вечером по Монако, где принцесса-подросток известна, обожаема и относительно защищена, и совсем другое — в любом другом городе, где к ней моментально слетятся стервятники со своими фотоаппаратами и своим враньем. В надежде защитить Каролину и, может быть, направить ее на верный курс, уберечь от вечеринок, чреватых неприятностями вроде тех, в которые она недавно попала, Грейс хотела пожить с ней в Париже, взяв с собой и Стефанию, которую можно записать в ближайшую школу. Одна только мысль растить дочерей в любимейшем городе заставляла Грейс трепетать — ведь жить в Монако было уютно, но и беспокойно, к тому же бесконечно выполнять одни и те же хорошо освоенные обязанности казалось скучным. Ей хотелось новых задач, новых стимулов.

Но Ренье считал, что Грейс, как всегда, перегибает с опекой. «Каролину раздражают твои бесконечные хлопоты», — постоянно твердил он, хотя часто бывал при этом несправедлив.

Ради всего святого, да она даже не возражала, чтобы Каролина ходила по клубам Монте-Карло, и это в неполные восемнадцать лет! Грейс почти вопреки себе понимала, что Ренье избаловал дочь и отсюда многие проблемы в ее поведении; с самого рождения у нее было все, что только можно пожелать, и даже сверх того.

— Ты ведь знаешь, что права, — подчеркнула Маргарет, прерывая размышления Грейс. — Не дай ему заставить тебя передумать.

— Мама, пожалуйста, давай не будем сейчас говорить об этом.

Но от слов матери и того, что за ними стояло, в животе словно завязался узел. Впрочем, через несколько минут она задремала от усталости прямо на диване, и сказанное забылось.

Следующее, что почувствовала Грейс, были руки Ренье, когда тот, усевшись рядом с ней, приподнял ее ноги и положил себе на колени. От него пахло сеном, морским ветром и чуть-чуть пометом множества животных — и домашних, которых привезли на праздник, и более экзотических, из его зоопарка. В руке он держал стакан с бренди. Грейс хотелось бы, чтобы муж помассировал ей ступни, но с тех пор, как подобное случилось в последний раз, прошло уже много лет.

— Вроде бы все прошло хорошо, как выдумаете? — спросил он жену и тешу.

Сонная Грейс открыла глаза и чуть приподнялась так, что ее ноги соскользнули с коленей Ренье куда-то ему под бедро. Похоже, он был в добром расположении духа.

— Я даже не сомневаюсь, — уверенно ответила Маргарет. — Праздник имел дикий успех.

— Похоже, все хорошо провели время, — задумчиво проговорил Ренье. Потом он похлопал себя по мягкому животу и добавил: — Хотя не уверен, что все эти специи со мной согласятся.

— Я забыла поесть, — сказала Грейс. Стоило ей об этом подумать, как в животе заурчало. — В самом деле, я голодна.

— А вам не кажется, что разные чили — это некоторый перебор? — спросил Ренье.

Грейс услышала, как изменился его тон, и знала, почему это произошло: они с матерью не польстили ему, не выказали достаточного восхищения сыгранной им ролью. Теперь Ренье возжаждал что-нибудь раскритиковать. Пальцы на ногах Грейс поджались. Ей почти захотелось, чтобы муж, как это случалось, проспал часть празднества, и поэтому не мог много о нем сказать. Давным-давно она поняла, что Ренье умышленно засыпает на мероприятиях, и пришла в ужас. Время от времени задремать в опере — это еще ничего, но закрыть глаза во время монолога Гамлета (сидя в государственной ложе, ни больше ни меньше!) — уже верх грубости. Когда Грейс попыталась предложить мужу бодрствовать во время важных событий, чтобы не обижать хозяев, тот безразлично ответил: «Пусть получше стараются не дать мне заснуть».

За прошедшие годы она так привыкла практиковаться во лжи («Мой бедный Ренье так устает от трудов на благо народа Монако, что просто выключается в театре!»), что почти забыла, как все обстоит на самом деле. Верить в собственные слова было гораздо легче.

— Я люблю чили! — воскликнула Маргарет, которая, как было известно Грейс, так и не смогла внушить собственному мужу любви к красному, белому и зеленому чили.

Непонятно, то ли мать нарочно сказала это, чтобы позлить Ренье, то ли ей просто надоело утихомиривать мужей.

— Давайте не будем переживать из-за деталей, ведь в целом все вышло грандиозно, — мягко произнесла Грейс. Меньше всего на свете ей нужна была напряженная обстановка перед следующей частью праздника, поэтому она продолжила: — Сэндвичи со свининой и жареные цыплята пошли на ура, и, думаю, теперь каждый в Монако сможет прилично станцевать кадриль. Ты отлично вел меня по танцполу, милый, — кладя ладонь на руку мужа, проворковала она.

Мать встала, подошла к окну и остановилась там спиной к дочери и зятю.

— Я даже умудрился не отдавить тебе ноги, — сказал Ренье, явно напрашиваясь на следующий комплимент.

— И не только это, ты был великолепен, — с теплой улыбкой проговорила Грейс то, что ей полагалось сказать, и чувствуя, как в памяти стирается вся радость от танца.

— Мороженое собственного приготовления тоже оказалось настоящим хитом, — добавила Маргарет, по-прежнему стоя у окна. — Дети никак не могли им наесться.

Грейс засмеялась, благодарная за поддержку.

— Я так рада, что Ренье велел сделать в два раза больше мороженого, чем сперва планировалось!

Это распоряжение дала поварам она, но что значит истина по сравнению с миром, воцарившимся во дворце?

Князь улыбнулся, будто вспомнив, как отличился, сообразив про мороженое, и отсутствующе похлопал жену по ноге. Несколько секунд все трое молчали, а потом Ренье спросил:

— Маргарет, как дела с борьбой Келла за пост мэра?

Мать Грейс резко втянула в себя воздух, повернулась к сидящим на диване и напряженным голосом ответила:

— Она пока что на самых ранних стадиях.

Грейс адресовала мужу взгляд, означавший: «Я расскажу тебе об этом, когда мы будем наедине», и тот, вняв, оставил эту тему, а она снова порадовалась, что так удачно потешила его эго. Иначе разговор с матерью мог принять кошмарный оборот.

Гораздо позже, после оглушительного, но зрелищного фейерверка и нескольких обязательных кругов по танцполу — сплошь в вальсах, гораздо менее выразительных, чем кадриль, Ренье спросил:

— Почему твоя мать так сердита на Келла?

Любимые серьги в виде перышек, украшенные жемчугом и бриллиантами, звякнули о тонкое фарфоровое блюдечко, где хранились самые любезные сердцу Грейс украшения. Она ответила:

— Ну, знаешь, с тех пор как Келл разъехался с женой, он носится по всей Филадельфии кругами, будто сумасшедший.

Жена Келла, Мэри, вполне закономерно дала ему отставку уже добрых пять лет назад, и все надеялись, что он подустанет распутничать. Но Пегги, выпив слишком много коктейлей на крестинах, как-то сказала Грейс по телефону, что все стало только хуже. «А еще все эти слухи, что его последняя пассия — на самом деле мужчина, переодетый женщиной». Однако посвящать сегодня Ренье в это Грейс не намеревалась, поэтому сказала:

— И мать вне себя от того, что он никак не одумается, хотя на кону стоит его политическая карьера. Она полагала, что он спохватится ради сохранения доброго имени Келли, но этого не произошло, и теперь она надеется на повышение ставок. Мол, ради большой должности он опомнится. Но он не опомнился. Пока что.

Грейс всем сердцем сочувствовала брату. Если Келл — гей, то ему сейчас приходится очень непросто: ведь он уже женат, у него шестеро детей и несчастная, вымотанная жена. Лучше, как дядя Джордж, сразу выбрать свой путь в жизни, чем запутывать дело, притворяясь кем-то, кем на самом деле не являешься. Однако даже в Голливуде, где народ совсем не такой нетерпимый, как в Филадельфии, очень многие мужчины считали, что должны жениться и делать то, чего от них ожидают.

Келл всю жизнь делал все, чтобы соответствовать отцовским ожиданиям, — Хенли, Олимпиада, менеджмент фирмы «Келли. Кирпичные работы», — но Джону Б. Келли-старшему все было мало. Две победы в Хенли для него недостаточно хороши, что уж говорить о бронзовой олимпийской медали. До поры до времени Грейс завидовала похвалам, которые отец расточал в адрес Келла, но потом осознала, какую цену платит за это брат, — ему приходилось постоянно добиваться чего-то большего, большего, большего. Ей стало ясно, что они с Келлом не слишком-то отличаются, с одинаковой свирепой настойчивостью преследуя свои цели в надежде заслужить отцовское восхищение. Грейс гадала, почему же тогда жизнь Келла разваливается на части так, что это очевидно всякому, а ее собственные кризисы никому не видны. Откуда взялось подобное различие?

Когда она втирала в кисти рук густой крем на основе масла ши, сзади подошел Ренье и поставил перед ней черную бархатную коробочку. Грейс, сидевшая перед зеркалом, стоящим на туалетном столике, подняла взгляд на его отражение и произнесла:

— Это было необязательно.

— Нет, обязательно, — улыбнулся он.

Дыхание перехватило, горло сжал спазм. А ее-то весь день одолевали злые мысли про мужа! Она открыла рот, намереваясь что-нибудь сказать, но Ренье не дал ей такой возможности. Он склонился к столику и побарабанил пальцем по коробочке:

— Открой.

Крышка открылась с мягким хлопком, и под ней обнаружился тонкий серебряный браслет с двумя подвесками: ковбойским сапожком и числом двадцать пять. Обернувшись к мужу, Грейс воскликнула:

— Ренье, он прекрасен! Спасибо!

— Понятно, что ты в любой момент можешь пойти в «Картье», — сказал Ренье, — но там врядли найдется что-нибудь из настоящего техасского серебра.

Грейс покачала головой и сглотнула, чтобы справиться с подступающими эмоциями. Подобные ситуации сбивали с толку: просто радоваться подарку не удавалось, ведь моменты вроде этого можно было пересчитать по пальцам, и они не имели никакого отношения к ее повседневной жизни. Потом в ней поднялось чувство вины за то, что про себя она постоянно критиковала мужа. А еще этот неизменный, приводящий в отчаяние вопрос: кто он, настоящий Ренье? Тот, кто осыпает ее комплиментами и подарками? Или тот, кто постоянно чем-то недоволен? Казалось невероятным, что это один и тот же человек.

Она вытащила браслет из коробочки и надела на руку. Подвески весело звякнули. Грейс коснулась щеки мужа и поцеловала его:

— Спасибо. Лучшего подарка и вообразить нельзя.

Он тоже поцеловал ее, тепло, но сухо, и вернулся в их широкую кровать, с каждой стороны от которой на тумбочках лежали стопки книг, журналов и стояли полупустые стаканы с водой. Грейс задумалась, действительно ли она собирается прожить всю оставшуюся жизнь в этом браке, с мужчиной, который, похоже, считает, что браслет может заменить любовь, истинную любовь. Она жаждала того понимания, на которое Ренье вроде бы был способен… увы, много лет назад. Ей хотелось, чтобы он сказал по-настоящему искренне: «Я люблю тебя, моя милая Грейс. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Что сделает тебя счастливой?»

Ей было сорок четыре года, и она чувствовала себя молодой. Встречая на улице интересного мужчину, она ловила себя на том, что внутри шевелится вожделение, — но и только, без всяких попыток что-то предпринять по этому поводу. А когда Грейс смотрела фильмы, особенно снятые Хичкоком или с Одри Хепбёрн, которая где-то на полгода старше ее, в груди вздымалась такая зависть, что, казалось, ребра вот-вот в буквальном смысле треснут под ее давлением.

Грейс легла в постель. Ренье расположился там с журналом о спортивных автомобилях, а она обозревала распростершуюся между ними белую простынь. Способна ли страсть исцелить все недуги их брака? Что будет, если нарушить границу и, переместившись на его сторону постели, сорвать через голову хлопчатобумажную ночную рубашку и поцеловать мужа — сперва в щеку, чтобы оценить, насколько его интересует все происходящее? Грейс вздохнула, вспоминая, что произошло, когда она проделала нечто подобное где-то около года тому назад. «Не сегодня», — сказал Ренье, не отрывая глаз от своего журнала. Кто-то мог бы тут же позабыть о подобном отказе, но она помнила и снова пережила этой ночью чувство, будто ее изо всех сил ударили под дых. Пусть это был всего один миг, но ему предшествовало столько других, похожих моментов, что Грейс словно нанесли последний, решающий удар, от которого она почти задохнулась.

Так что она тоже взяла журнал из стопки с ее стороны и невидящим взглядом уставилась на слова и иллюстрации, составляя в голове список дел на следующий день. По крайней мере, поочередное вычеркивание пунктов такого списка принесет ей успокоение, и это лучшее, на что она, похоже, может сейчас рассчитывать.

Глава 11

Первое, что сделала Грейс в их «дамский уик-энд» в Париже, — повела Каролину и Стефи в кино.

— Только мы должны пойти инкогнито! — объявила она.

И, к изумлению дочерей, открыла сундук, набитый джемперами, юбками и брючками, оставшимися от тех дней, когда фотографы увековечивали каждый ее шаг за стенами дома. Друзья всегда подшучивали над ней за нежелание избавляться от старья и любовь к старомодной одежде.

— Сегодня мы будем ретробарышнями, — сказала Грейс.

Несмотря на восьмилетнюю разницу в возрасте (Каролине было семнадцать, а Стефи — девять), обеих девочек, похоже, одинаково взволновала игра, которую так решительно затеяла их мать, и они принялись наряжаться с тем же азартом, с каким малышками играли в переодевание. Грейс накинула на голову платок, от которого слегка пахло ее старыми духами, и завязала его под подбородком, а потом надела тонкое шерстяное пальто, которое, помнилось, купила в «Саксе» после того, как закончила Академию. От слабого запаха и ощущения легкого пальто на плечах ее захлестнули воспоминания — поцелуи Дона, Карнеги-холл промозглым нью-йоркским утром, дымящийся кофе из ближайшей сетевой кофейни… Тряхнув головой, Грейс попыталась освободиться от этих образов и вернуться в настоящее, к своим дочкам.

— Ну как? — спросила она, крутнувшись перед ними в надежде на одобрение.

— Мам, надень еще их, — попросила Стефания, пристраивая на нос Грейс собственные солнцезащитные очки в розовой пластмассовой оправе.

— Идеально! — взвизгнула Каролина, которая сейчас на все сто процентов была самой собой, для довершения образа собирая свои темные волосы в хвостик.

Дочери выглядели великолепно, хотя совсем не так, как обычно. Каролина надела розовый кашемировый джемпер, из-под которого торчал воротник рубашки поло. С круглыми солнечными очками Грейс она казалась воплощением американской опрятности. Грейс никогда бы не сказала ей этого, но дочь немного напоминала туристку, девушку из Калифорнии в Городе огней[15]. Стефи выбрала залихватский берет и черную юбку, добавив джинсовую куртку сестры, которая была великовата для ее детской фигурки, но отлично служила для маскировки.

— Отлично, первая фаза операции «Великий Гэтсби» завершена, — заключила Грейс.

Потом они хихикали в лифте, пока Стефи возбужденно болтала с лифтером мсье Дюбуа, объясняя, что они затеяли.

— Bonne chance[16], — сказал он, коснувшись шляпы, когда мать и дочери вышли из лифта, стараясь держаться спинами к мраморному вестибюлю и двум дежурившим прямо за дверью папарацци — те напоминали бессменных часовых.

Затем они служебными коридорами направились к черному ходу.

Оказавшись на широком тротуаре под свежим весенним ветерком, Стефи и Каролина дали пять вначале друг дружке, а потом и Грейс, сердце которой отчаянно трепыхалось в груди. Она радовалась, если удавалось организовать нечто подобное. Такие редкие мгновения, когда княгиня Монако могла устроить какую-нибудь веселую проделку вместе с обеими своими дочерьми. Грейс хотелось наслаждаться каждой секундой. Когда она протянула девочкам руки и почувствовала, как их пальцы сплелись, на глаза навернулись слезы. «Не дури», — велела она себе, стараясь совладать с эмоциями.

Стефи принялась насвистывать песенку из фильма «Волшебник страны Оз»: «Мы идем встретиться с волшебником…»

В кинотеатре им удалось пробраться в самый центр ряда красных бархатных кресел, где были их места. У каждой имелось по кулечку с конфетами. Только тогда Грейс сняла платок и воскликнула:

— Мы сделали это!

— А завтра можно опять так же? — спросила Стефания, которая, судя по голосу, уже сожалела, что часть их приключения осталась позади.

Грейс понимала ее чувства, но была полна решимости выжать из этого замечательного дня каждое мгновение счастья до последнего.

— Возможно, — ответила она, — но давайте не переживать насчет завтра. Будем наслаждаться этим днем.

Так они и поступили. Роберт Редфорд и Миа Фэрроу великолепно сыграли Джея Гэтсби и Дейзи Бьюкенен. Каролина недавно проходила роман Фицджеральда на уроках американской литературы в школе Святой Марии, и хотя многое из того, что происходило, было недоступно пониманию Стефи, Грейс не сомневалась, что младшая дочь получает удовольствие от атмосферы вечеринок и костюмов эпохи сухого закона, так удачно воспроизведенного в фильме.

— Это было та-ак здорово!.. — выдохнула Стефи, когда на экране замелькали титры.

— Да, просто замечательная экранизация книги, — рассудительно согласилась Каролина.

— Действительно, гораздо лучше той, которая вышла, когда я была в твоем возрасте, — отметила Грейс, вспоминая игру Алана Лэдда и Бетти Филд.

Она считала тот фильм сносным, но не более того. С кем же они ходили его смотреть? С Доном? С Мари? С Пруди? Просто не верилось, что она могла такое забыть. Сегодняшний поход с дочками она точно не забудет.

Как только пришло время обсудить учебу Каролины, чары разрушились. Грейс не поднимала эту тему до следующего дня, и приступила к ней с величайшей осторожностью.

— Правда, будет здорово, — начала она, — если мы втроем сможем чаще устраивать такие приключения?

Каролина помедлила с ответом. Они расположились в гостиной, где антикварная мебель удачно сочеталась с удобными широкими диванами. Каролина лежала на одном из них, спустив одну ногу на персидский ковер и листая «Мари Клэр». Заговорив, она даже не взглянула на Грейс:

— Мама, мы с тобой обе отлично знаем, что вчера было исключение, а не правило.

— Не понимаю, почему бы не сделать это правилом, — не смутилась Грейс.

— Я знаю, к чему ты клонишь. Осенью, когда я начну учиться в лицее, ты хочешь жить со мной. Но мне семнадцать. Столько же, сколько было тебе, когда ты уехала в Нью-Йорк.

— Когда я уехала в Нью-Йорк, то была никем, — сказала Грейс. — И фотографы не поджидали у «Бар-бизона», когда я совершу промах.

— Везло же тебе!

Страницы мелькали. Дочь просто не могла читать так быстро. Она хоть картинки-то успевает разглядеть?

— Везло, ты права. Мне очень не по себе от того, какой жизнью тебе приходится жить, Каролина. Правда. Позволь мне помочь тебе, защитив тебя.

— Мам, мне не нужна защита.

«Еще как нужна!» — подумала Грейс.

— Мне была нужна в твоем возрасте, — сказала она, надеясь помочь делу, переведя разговор на себя. — Родители постоянно присылали мне в компаньонки Пегги или Лизанну, и мне это нравилось.

Это было правдой, во всяком случае отчасти. Ей действительно нравилось общество сестер. Но ей не нравилась убежденность родителей в том, что ей нужна помощь, и поэтому занимать теперь такую же позицию по отношению к собственной дочери было особенно трудно. Она прекрасно понимала, каково это — хотеть свободы, не сомневаясь в собственной способности с этой свободой справиться. Проблема заключалась в том, что родители продолжали относиться к Грейс как к несмышленышу, когда она уже доказала, что может жить самостоятельно — зарабатывать себе на жизнь, платить за квартиру, покупать одежду и все остальное. Повторять эту ошибку со своими девочками она не собиралась, но Каролина отнюдь не была такой же самостоятельной. Глядя на нее, Грейс видела малышку, которая до сих пор сутулится за столом, хнычет, добиваясь своего, и тратит слишком много денег на Елисейских Полях. Может, это ее вина в том, что дочь стала такой избалованной, во всяком случае по отношению к деньгам, — небеса ведают, что она не была таким прижимистым родителем, как Маргарет и Джон Келли, а все потому, что шопинг был одним из немногих способов смягчить сердце дочери. Суть, однако, заключалась в том, что Грейс просто не могла допустить, чтобы Каролина жила одна, как она сама в этом возрасте.

О, как бы ей хотелось, чтобы в Париже все было как в «Барбизоне»: строгие правила относительно визитов джентльменов и комендантский час! В школе Святой Марии идеальными козлами отпущения были монахини и строгие учителя. Грейс трусливо пряталась от возмущения дочери за школьными правилами, втайне им радуясь. Когда она предложила Ренье найти в Париже пансион вроде «Барбизона», тот фыркнул:

— Каролина не какая-нибудь девица из семьи среднего класса, которая учится на секретаршу, Грейс.

— Как и я! — огрызнулась в ответ Грейс.

Во время этой ссоры, особенно неприятной, забылось все их единение, возникшее во время серебряного юбилея.

— Я предупреждал тебя снова и снова, — сказал тогда Ренье, — но ты никогда ко мне не прислушивалась, Если Каролина сорвется с цепи, тебе будет некого винить, кроме себя. Ты должна вести себя с ней так же, как я с Альбером. Оставайся твердой и последовательной, и все будет хорошо.

Грейс почувствовала, как в груди вспыхнул гнев, горячий и мятежный, не смогла сдержаться и ляпнула:

— Спасибо, доктор Спок!

— Ну вот, как всегда, — буркнул Ренье, тон которого стал резким и раздраженным. — Ты вообще не способна переносить критику и бросаешься на каждого, чье мнение не совпадает с твоим.

Она едва не закатила глаза. Ей всю жизнь приходилось выслушивать наставления и критику: от учителей актерского мастерства, режиссеров, даже от коллег по цеху. Ей даже нравилась обратная связь — в тех случаях, когда она бывала полезной. А не нравилось ей, когда муж, который должен быть равноправным партнером, обращается с ней, словно… с кем-то менее значительным. Хотя, конечно, в сравнении с ним она таковой и была. Ей не довелось родиться принцессой, герцогиней или графиней. Она была дочерью каменщика из Филадельфии. «Лучше подумать об этом в другой раз, — сказала себе Грейс. — Сейчас перед тобой твоя дочь».

— Я готова, мама, — заявила Каролина, роняя журнал на пол и садясь прямо. Она подалась вперед, уперлась локтями в колени и добавила: — Папа считает, что я уже достаточно взрослая. Он в меня верит.

У Грейс перехватило дыхание. Это было очень похоже на Ренье — подбадривать Каролину словами о том, как он ее любит и верит в нее. Он всегда использовал при этом первое лицо единственного числа. Слишком много времени ушло у Грейс на то, чтобы осознать разницу и оценить эффект одного-единственного малюсенького местоимения. J’adore, je te fais confiance[17], и никогда Nous adorons, on te fais confiance[18]. Как будто только он любит детей! Грейс же всегда старалась выступать с мужем единым фронтом и говорить «мы», «нам», «наш». Она пришла в ярость оттого, что Ренье переложил на нее этот неприятный разговор, потому что, как он сказал: «Это ты этого хочешь».

— Мы с твоим отцом довольно долго обсуждали данный вопрос и сошлись на том, что совсем одна жить ты не можешь, — ровным тоном сказала Грейс Каролине, потому что так оно и было. — Вопрос в том, с кем тебе жить. Со мной и Стефи, тут, в этом доме, или… в другом месте.

С «другим местом» все обстояло непросто. Что это за место? Ренье предложил, чтобы Каролина жила с друзьями семьи — Корветтами, у которых был славный дом совсем неподалеку от лицея. Грейс подозревала, что Ренье не хочет, чтобы его жена вместе с дочерями жила в Париже, в первую очередь из-за жены, а не из-за Каролины.

— Как это будет выглядеть? — спросил он. — Моя супруга удирает от своих подданных и мужа в Париж?

Грейс заверила, что они с девочками будут приезжать во дворец каждые выходные. Ренье сказал, что подумает, а она все никак не могла поверить, что ждет разрешения мужа на то, чтобы что-то сделать. Сразу всколыхнулись удушающие воспоминания юности обо всех ситуациях, когда ей нужно было разрешение сделать что-то для себя важное. Например, начать работу в ресторане «Чаттербокс» в Оушен-Сити, поехать учиться в Академию, вернуться в Нью-Йорк после расставания с Доном. А когда разрешений от родителей уже не требовалось, их место заняла компания «Эм Джи Эм». Да наступит ли хоть когда-нибудь время, когда ей не нужно будет ни у кого просить разрешения на то, что ей нравится?! Этот вопрос ошеломил ее.

— Только больше никаких монастырей! — взмолилась Каролина.

— Хорошо, — кивнула Грейс. В голосе дочери ей слышалось собственное отчаяние, и на миг она даже позавидовала подростку-Каролине, которой разрешено выражать свою досаду способами, недозволенными взрослой женщине вроде нее самой. — Хотя тебе, похоже, нравилось в школе Святой Марии, пусть она и при монастыре, — с ободряющей улыбкой рискнула сказать она. — У тебя появились там хорошие подруги, ты стала отличной наездницей. И кто бы мог подумать, что Лондон сделает из тебя такую модницу!

Грейс понадеялась, что напоминание о беззаботном соперничестве с дочерью на почве парижских и лондонских нарядов поможет разрядить обстановку.

Каролина печально улыбнулась, будто вспоминала о событиях, произошедших годы, а не от силы несколько месяцев назад.

— Пожалуйста, мама, я просто хочу ощущать себя свободной.

Грейс преодолела короткое расстояние между их диванами, села рядом с дочерью и накрыла ее руку своей.

— Я знаю, дорогая. Я прекрасно знаю, что именно ты чувствуешь. И обещаю помочь.

Ей нужно было всего лишь придумать, как помочь Каролине, чтобы стать к ней ближе, при этом не вызвав враждебности Ренье. Непростая задача. Но Грейс чувствовала себя способной решить ее и пойти еще дальше. В конце концов, была весна, а когда-то прежде весной в ее жизни часто происходили перемены к лучшему.

Глава 12

1952 год

— Вы правда сделали заказ на суахили? — спросил Кларк Гейбл.

Грейс покраснела и хихикнула. Голос Кларка звучал в точности как во всех его фильмах, покровительственно и немного гнусаво. С такими особенностями речи мало кому удастся оставаться сексапильным, но ведь это же Кларк Гейбл: темные волосы, загорелое лицо, аккуратно подстриженные усы и так далее. И плечи у него широченные, как с удовольствием заметила Грейс. Роскошный типаж, даром что по возрасту годится ей в отцы.

— У меня было довольно много времени в самолете, чтобы поучить этот язык, — ответила она, расстилая на коленях салфетку.

— Грейс мастерица по части подражания, так что меня не удивляет, что у нее и к языкам талант, — добавила Ава Гарднер, с которой Грейс пару раз встречалась на вечеринках в Голливуде. Приятно было вновь ее увидеть, да еще в таком прекрасном настроении, да еще с мужем, Фрэнком Синатрой.

— Не мог же я упустить шанс совершенно бесплатно повалять дурака в Африке, — сказал Фрэнк Кларку, когда тот удивленно приветствовал его в холле их отеля.

— Я должен это увидеть! — заявил Кларк, не сводя с Грейс своих знаменитых глаз.

Та, смутившись, снова покраснела и уткнулась взглядом в салфетку. Неужели она действительно здесь, в Африке, снимается в фильме Джона Форда с Кларком Гейблом, ужинает в обществе Авы Гарднер и Фрэнка Синатры?

— Ой, нет, — затрясла головой она, глядя в тарелку и чувствуя, как пылают щеки, — мне нужно выпить гораздо больше, чтобы начать кого-нибудь изображать.

— Ну так, ребята, тогда давайте нальем ей еще! — воскликнул Кларк, схватил со стола бутылку вина и наполнил до краев и без того почти полный бокал Грейс.

— Мистер Гейбл, в городе, откуда я родом, для мужчин вроде вас, которые пытаются споить дам, есть специальное название, — приняв вид благовоспитанной леди, жеманно проговорила Грейс.

— Дорогуша, вы сможете называть меня, как вам угодно, если сегодня вечером изобразите нам Гэри Купера.

Грейс сглотнула:

— Там видно будет.

Фрэнк поднял свою бутылку с пивом:

— Отлично сработано, Кларк!

Их вечер продолжился в том же веселом ритме под самым звездным небом, которое когда-либо видела Грейс, — в раскинувшейся над головами черноте теснились мириады крошечных белых огоньков. Компания расположилась в плетеных тростниковых креслах патио, наслаждаясь знойной ноябрьской ночью. Невозможно было поверить, что вдень отъезда Грейс из Нью-Йорка там шел снег, и вот она уже сидит здесь, одетая в льняное платье. Еще сложнее было поверить в то, что через несколько дней ей исполнится двадцать три года. В каком-то отношении она чувствовала себя совсем девчонкой, жаждущей одобрения Кларка Гейбла и переживающей из-за того, что может и не получить его, и при этом одновременно казалась себе древним существом с единственным желанием уйти и хорошенько выспаться перед предстоящей работой. Сейчас она предпочла дать волю девчонке, а потому выпила ровно столько вина, сколько нужно, чтобы расслабиться, и зевала, прикрывая рот рукой.

Перед тем как они прикончили десерт, Грейс приняла вызов Кларка, изобразив почти бессловесную пародию на Купера в роли шерифа Кейна, от которой все смеялись до упаду.

— Да! — воскликнул Фрэнк, одобрительно хлопая в ладоши. — Думаю, он именно так и выглядел.

— Как будто у него запор? — смеялась Ава.

— Это ты сказала, моя радость, не я. — И он страстно поцеловал жену в губы.

Находчивость и остроумие актеров создавали на съемочной площадке замечательную обстановку. Хотя для съемки большинства сцен требовалось множество дублей, потому что Джон Форд оказался таким же взыскательным, как Циннеман, никто не жаловался. Ведь было так приятно посидеть в тени раскидистых кенийских дубов или посмотреть животных в загонах и узнать побольше об этих слонах, обезьянах и даже львенке от худых местных жителей, которые за ними ухаживали. Кожа этих мужчин, как отметила Грейс, была настолько черной, что Форди и Жозефина по сравнению с ними казались почти такими же белыми, как она сама.

Еще нескольких местных жителей наняли, чтобы помогать режиссеру на съемочной площадке, и Грейс чувствовала себя очень неловко от того, как с ними обращались. Когда один из них, всегда приходивший в свежевыглаженной белой рубашке и брюках защитного цвета, задал вопрос оператору, тот отбрил его со словами:

— Если будет время, потом объясню.

Грейс сильно сомневалась, что это «потом» когда-нибудь наступит.

Все великолепные рестораны, в которых они питались, были заполнены исключительно белыми иностранцами вроде нее, а работали там чернокожие, молча наполнявшие стаканы водой, убиравшие тарелки, подававшие верхнюю одежду. Грейс было интересно, что сказала бы об Африке Жозефина.

Грейс больше всего нравилось ночевать в гостиницах: тамошние кровати и температура воздуха в номерах годились для жизни куда лучше, чем так называемые роскошные хижины возле реки, где они иногда спали. Но хижины были хороши тем, что помогали Грейс и другим актерам проникнуться духом своих персонажей, которые жили в непривычной для них дикой африканской среде, — конечно, за исключением Кларка, постоянно игравшего мужчин, способных легко справляться с лишениями, а потом привести себя в порядок лучше какого-нибудь опрятного интеллектуала, лишив того шансов завоевать сердце девушки.

Грейс гадала, сможет ли когда-нибудь сыграть роль вроде той, что досталась Аве. Та, знойная и ироничная, носила капри и блузки, расстегнутые именно так, чтобы выглядеть чувственной, ее короткие волосы являли взорам как раз такую шею, которую всякий мужчина захочет целовать и целовать, спускаясь губами к ключицам. У Грейс были подозрения, что подобная роль самой ей светила только на Бродвее, где рамки амплуа не столь жестки, как в кино, и артисты могут вырваться из накатанной колеи. Чтобы блистать в качестве героини-любовницы на большом экране, у нее была недостаточно пышная грудь, и неважно, что она умела говорить с хрипотцой, как будто выкуривала за день пачку сигарет. «Это просто не твое, Грейс. Не будь такой глупышкой», — казалось, твердил в ее голове целый хор знакомых голосов.

Для съемочной группы настали хорошие времена: днем они продуктивно работали на съемках «Мо-гамбо», вечерами ели, пили, шутили, играли в карты и шарады. Так прошли день рождения Грейс, День благодарения и Рождество, накануне которого был день рождения Авы, который тоже принес много радости. Однако к концу года ощущение новизны происходящего стало притупляться. Дело в том, что сценарий, честно говоря, был так себе, к тому же все подустали и начали скучать по удобствам своих американских домов. Грейс и сама грезила о своей ванне с ножками в виде птичьих лапок, наполненной горячей водой.

Все гадали, вытащат ли фильм режиссура Форда такая звезда, как Гейбл, ну и, конечно, сделанный по мере сил скромный вклад всех остальных. Стояла жара, все нянчились с укусами насекомых или больными животами, ставя под подозрение ту или иную пишу либо отказываясь от коктейлей со льдом, если бедный официант не мог дать гарантию, что воду для них трижды прокипятили. Фрэнк, которому было особо нечем себя занять, стал пить слишком много пива, раздражая Аву своим желанием постоянно держать ее при себе, когда она не участвовала в съемках.

— Мне нужно немного побыть одной, понимаешь? — сказала она Грейс в дамской комнате гостиницы, старательно крася полные губы вишневой помадой и поправляя глубокое декольте, чтобы оно выглядело особенно эффектно.

Грейс подвела губы коралловой помадой, одернула кружевную юбку-карандаш и устало подумала, что разница в цветах и стилях отражает также и разницу между ними самими — как на экране, так и вне его.

Как-то в один из первых вечеров пятьдесят третьего года Грейс и Кларк остались одни за ресторанным столиком, на белой скатерти которого еще стояла посуда после недавнего ужина. Кларк курил одну из своих сигар, распространявшую вокруг запахи табака и гвоздики.

— Как твои дела, Келли? — спросил он, глядя не на Грейс, сидящую за два стула от него, а на завитки белого дыма, выпущенные им в ночь.

— У меня все хорошо, спасибо.

Она помолчала, внезапно ошутив, что в животе порхают бабочки. Не стоило признаваться Кларку Гейблу, что иногда по утрам ей до сих пор приходится щипать себя, чтобы убедиться: все это происходит на самом деле, а не во сне, она именно там, где она есть, именно с теми людьми, которые ее окружают.

— Мне нравятся фильм и все в нем, и каждый день я получаю какие-нибудь новые сведения. Ты знал, например, что слоны узнают себя в зеркале и избегают есть листья с определенных деревьев, потому что не любят муравьев, которые там обитают?

Кларк усмехнулся:

— Твой энтузиазм просто восхищает, Келли.

Это прозвучало как-то… не то чтобы покровительственно, нет. Скорее, ностальгически.

— А как насчет тебя, Кларк? Ты получаешь удовольствие? — спросила Грейс.

— Здешнее общество для меня интереснее съемок, — ответил он, чуть улыбаясь. Эта полуулыбка выглядела одновременно и сладкой, и горькой. — Ты не забыла, что я уже снимался в этом фильме больше двадцати лет назад? Когда тебя второй раз снимают в одном и том же кино, понимаешь, что ты динозавр. А чтобы ты выглядел моложе, тебе подбирают партнерш того же возраста, что и в прошлый раз.

— А мне кажется, это говорит о том, что ты не сдаешь своих позиций, — возразила Грейс. — И разве не здорово думать о том, что все мужчины твоего возраста хотели бы оказаться на твоем месте?

Кларк засмеялся и поднял глаза к небу:

— На самом деле это не так. Не совсем так. Я — фантазия, так же как и ты. Дамы хотят быть со мной, джентльмены хотят быть мной. Но только те два часа, пока идет фильм. А после его окончания все с радостью расходятся по домам к своим супругам и мясным рулетам.

Она подняла бровь:

— Ты хочешь сказать, что и сам бы пошел домой к мясному рулету?

— Может быть, — ответил он, а потом рассмеялся (явно над самим собой) и добавил: — Не слушай меня, Келли. Я просто старый болтун.

Вдохновленная их внезапной доверительностью Грейс спросила:

— А как ты думаешь, что я за фантазия?

— Это легко. Ты — светская девушка-недотрога. Слишком прекрасная, чтобы действительно добиваться тебя, но в интимные моменты своей жизни мужчины будут думать о тебе всякие гадости.

— Они же вроде бы счастливы со своими мясными рулетами?

— Ты поймала меня, Келли. Да, они счастливы. Но в минуты недовольства они могут предаваться фантазиям о ледяной Грейс Келли и о том, как могли бы заставить ее оттаять.

— Оттаять? Какой ужас. Неужели меня действительно так воспринимают?

— Это хорошо, Келли. Мало кто из девушек может делать то, что делаешь ты. Вивьен могла, но в версии погорячее, она словно готова была ошпарить того, кто подойдет слишком близко. — Он произнес это с таким восхищением, что Грейс страшно захотелось понять, чем оно вызвано.

— А на твой взгляд, я могла бы сыграть роль вроде Авиной?

— Пойми, ты задаешь неправильный вопрос. Тебе надо бы спросить, для чего тебе нужна такая роль. Ведь ты — недосягаемая, ценный трофей. Зачем становиться соседской девчонкой?

— Потому что это вызов, который интересно принять, — честно призналась она. — Я хочу быть разносторонней актрисой.

Тут Кларк добродушно расхохотался, и Грейс почувствовала себя двенадцатилетней дурочкой.

— У каждого из нас есть свои ограничения, — сказал он. — Когда-нибудь ты поймешь, что тебе незачем размениваться на то, чего у тебя нет. Достаточно того, чем ты обладаешь. — И он глубоко затянулся сигарой.

Они еще несколько минут посидели в молчании, и Грейс расстраивалась из-за того, что не может придумать слов, благодаря которым она показалась бы не такой молодой и наивной. Кларк докурил сигару, с довольным видом затушил ее и повернулся к Грейс со словами:

— Пора в постель.

Его взгляд задержался на Грейс лишь на миг дольше, чем следовало, и она почувствовала, как каждый дюйм ее кожи словно охватило пламя. Интересно, каково ей было бы, если бы эти широкие плечи ритмично двигались над ее плечами? Внезапно ощутив себя прекрасной, желанной, могущественной, она посмотрела на Кларка в ответ, надеясь, что в ее взгляде отчетливо читается приглашение. Служебный роман с Кларком Гейблом? Да какая же девушка устоит перед такой перспективой?

Но он зевнул, поднялся, положил ей на плечо большую теплую ладонь и произнес:

— Спокойной ночи, Келли.

Потом, не глядя на нее больше, он направился в сторону своего номера, оставив Грейс недоумевать, что же, ради всего святого, произошло сию минуту между ними.

• • •

После этого случая Кларк держался еще более от-страненно, как будто внезапная близость, возникшая, когда они остались наедине — и которая благодаря приложенным им усилиям никогда не повторится, — повернула внутри него какой-то тумблер. Теперь он неукоснительно придерживался тона доброго дядюшки, давал непрошеные советы, трепал ее по плечу или по голове и не упускал случая поддразнить. Грейс тоже подтрунивала над ним в ответ, но это было утомительно.

И, если совсем уж по совести, обескураживало. Конечно, она не воображала себя в роли подруги жизни кинозвезды такого масштаба, но мысль о флирте, о сбитых простынях и встающем над саванной солнце была так убедительна и соблазнительна, что Грейс казалось, словно она оплакивает конец романа, который никогда не начинался.

«Когда-нибудь твое воображение доведет тебя до беды», — когда-то сказал ей отец. «Скорее, оно разобьет мне сердце», — думала Грейс, когда вместе с остальными летела из Найроби в Лондон для завершения съемок.

К середине марта она вернулась в моросящий дождем Нью-Йорк, причем впервые в жизни была не в восторге от этого. Привычные занятия с Сэнди, телепостановки, прослушивания на Бродвее с неизбежными ранящими отказами, дотлевающие воспоминания о Доне и Джине, не говоря уже о других невесть куда подевавшихся поклонниках и влюбленных, — все это навевало тоску. Грейс обнаружила, что жаждет вернуться к будоражащей гонке последних месяцев, когда ее сбил с ног голливудский сон про Джона Форда, Кларка Гейбла и Африку, и вдобавок выяснилось, что она нужна «Эм Джи Эм» так сильно, что там готовы даже пересмотреть их драгоценный контракт, лишь бы ее не перехватила какая-нибудь другая киностудия.

Ее держали на плаву мысли о предстоящей осенью премьере «Могамбо», о воссоединении с коллегами по съемкам. А пока она твердила себе, что нужно прекратить воображать, как Джей вот-вот позвонит и предложит ей великолепный новый сценарий. С чего бы вдруг? Он наверняка слишком занят для возни с трудной клиенткой, продолжающей говорить «нет» Голливуду ради возможности прослушаться у нью-йоркских режиссеров, которым и даром не нужна. К тому же он только что женился. Еще одна свадьба, думала Грейс с раздражением, о котором она никому не сказала ни словечка, понимая, что это определенно неподобающее чувство. Еще более оскорбительной ситуация становилась оттого, что молодая жена Джея, Джуди Балабан, дочь президента «Парамаунт Пинчере», была на три года моложе Грейс. Да ради всего святого, неужели ей суждено быть не только неудачливой бродвейской актрисой, но и старой девой вдобавок?

Обычно Грейс не была склонна себя жалеть, но, подолгу гуляя ранней весной пятьдесят третьего года в Центральном парке и мечтая, чтобы на ветвях деревьев и кустарников поскорее появились розовые и белые цветы и зазеленели листья, она спрашивала себя: «Ну почему не я? Что со мной не так?»

«Почему ты не можешь стать похожей на Пегги?» — звучал в голове непрошеный ответ, произнесенный голосом отца, а иногда — голосом Кларка Гейбла, и это было так абсурдно, что она начинала смеяться. Да и сам по себе вопрос был абсурдным — даже более абсурдным, чем в детстве, когда он казался правомерным, а порой даже абсолютно уместным. Тогда сестра оказывалась королевой каждого бала, звездой любого соревнования, любой спортивной команды. На ее туалетном столике в беспорядке громоздились призы и наградные ленты, которые отец периодически сгребал, садясь возле кровати Пегги и пускаясь в воспоминания о том, как гордился своей Ба, когда та победила в каком-либо забеге или получила какой-нибудь вымпел за заслуги перед школой.

Теперь, однако, Грейс спрашивала себя: «А кто сейчас Пегги?» Ведущая активную светскую жизнь филадельфийская жена, мать двух милашек-близняшек Мэг и Мэри. Она так занята теннисом, дочерьми, которых нужно беспрерывно возить на всевозможные кружки и частные уроки, и общением с коллегами Джорджа и друзьями по загородному клубу, что у нее едва ли остается время хотя бы написать сестре. А еще, напомнила себе Грейс, это не Пегги только что вернулась из Африки.

И все же… Почему она до сих пор завидует сестре?

«Чужой газон зеленее только с виду. Прекрати».

Поэтому она собрала волю в кулак, отправилась на свадьбу Джея и обнаружила, что влюбилась в его молодую жену, шумную веселую блондинку, до смешного прагматичную в отношении «индустрии», всю жизнь ее окружавшей. Просто она познакомилась со многими знаменитостями, еще не зная, что они знамениты, и ее не удивляло, когда Монтгомери Клифт или Люсиль Болл заскакивали на огонек за сочувствием, чтобы выпить чайку или чего-нибудь покрепче. Для нее они были просто людьми. Не будь Джей так явно влюблен в невесту, Грейс могла бы счесть, что им движет холодный расчет, ведь человеку его профессии выгоден брак с хорошей приятельницей многих звезд, но он смотрел на Джуди с таким обожанием, что сомнений в его чувствах не возникало.

Грейс понравилось, что Джуди — настоящая патриотка Нью-Йорка, которая больше всего на свете любит, потягивая коктейли, наслаждаться выступлением Кей Томпсон в «Плаза» или посещать по средам утренние спектакли на Бродвее, когда там дают новинки.

— Надеюсь, Джей не захочет перевезти меня на Левый берег, — сказала она Грейс при первом знакомстве. — Вряд ли я смогу расстаться с «Баром Бемельманс». Если мне становилось грустно, я говорила матери: «Пойдем поболтаем с Мэдлин», и она везла меня в «Карлайл»[19]. Конечно, никакой Мэдлин там не было, но казалось, что она в любой момент может войти! В общем, мама брала мартини, а я — горячий шоколад, и бармен клялся, что Мэдлен пила в Париже точно такой же. Я до сих пор иногда заказываю горячий шоколад. Конечно, после мартини.

Она засмеялась, и Грейс засмеялась вместе с ней, потому что «Карлайл» был одним из ее любимых мест, и по той же причине: настенная роспись Людвига Бемельманса так напоминала картинки из любимой детской книжки, что и не хочешь, а вспомнишь шаловливую малышку Мэдлин, вечно нарушавшую правила и доставлявшую столько хлопот учительнице мисс Клавель. Сидя среди причудливых рисунков Бемельманса, Грейс никогда не чувствовала себя сиротливо или одиноко.

Они быстро стали звать друг дружку пташкой Джуди и пташкой Грейс, и эта новая дружба стала ярким событием весны, когда город наконец-то постепенно расцветал. К маю по всему Риверсайд-парку уже вовсю цвели вишневые деревья, и Грейс как раз вернулась с прогулки по продуваемой ветром западной набережной с чувством, что в жизнь может войти что-то новое, свежее, когда зазвонил телефон.

— Пташка Грейс?

— Приве-ет, пташка Джей. Как ты себя чувствуешь в этот чудесный весенний денек?

Он засмеялся:

— Рад слышать твой веселый голос.

— Ну, я вытряхиваю из волос розовые лепестки, и тут звонит мой агент, надеюсь, с хорошими новостями, так что я решила примерить счастливое выражение лица.

— Так уж вышло, что у меня правда есть хорошие новости. Ты ведь знаешь Альфреда Хичкока, да?

Пульс Грейс бешено зачастил.

— Конечно, я знаю его фильмы. Мне нравится «Дурная слава». Тот, кто любит Ингрид Бергман так же сильно, как я, не может не знать режиссера, который так талантливо раскрыл ее артистизм.

— Ну так он просит тебя участвовать в пробах для его следующего фильма «В случае убийства набирайте “М"». Правда, для этого «Эм Джи Эм» придется уступить тебя на время «Уорнер Бразерс», но не думаю, что тут возникнут проблемы. Хичкок видел твою старую пробу для «Такси» и, похоже, считает, что ты можешь стать его следующей Ингрид.

— Нет… — с трудом выдохнула она. Ноги вдруг стали ватными.

— Да. Заметь, ты в точности на нее похожа. Вы обе…

— Если ты скажешь «ледяные блондинки», я тебя убью, пташка Джей.

— И в мыслях не было говорить ничего подобного.

Я собирался сказать «белокурые дамы высочайшего класса».

Грейс засмеялась, хотя и сомневалась, что этот вариант хоть чем-нибудь лучше.

— Когда мне ехать?

Глава 13

Грейс впервые встретилась с Альфредом Хичкоком в июне в одном из многочисленных непримечательных зданий, разбросанных по обширной территории студии «Уорнер Бразерс». Она слышала, что Хичкок странный, хотя никто не смог объяснить, в чем заключается эта странность. Говорили разве что о его полноте при низком росте, о скабрезном юморе, но сами по себе эти качества назвать странными нельзя, поэтому Грейс не знала, чего ей ожидать. Чтобы не спотыкаться и вообще не оказаться в неловком положении, она надела очки вместе с бирюзовым платьем от Диора, и поэтому первое, что сказал ей мистер Хичкок со своим специфическим гнусавым британским произношением, было:

— Мне никто не говорил, что вы носите очки.

Грейс моментально сняла их, и все за спиной режиссера поплыло.

— Мне не обязательно их надевать, — извиняющимся тоном ответила она.

Он оценивающе нахмурился, потом спросил:

— Вы прочли сценарий?

— О да, и еще в прошлом году смотрела спектакль. Он великолепен.

— Вот именно, — кивнул Хичкок, поворачиваясь к ней спиной и сцепляя за спиной пухлые ручки.

Его седые волосы были подстрижены так коротко, что их даже не нужно было напомаживать. По аккуратно выглаженным коричневым шерстяным брюкам и старомодному жилету поверх сшитой на заказ рубашки можно было сказать, что режиссер весьма щепетильно относится к своей внешности. Она задалась вопросом, как это сочетается с тем, что он, по слухам, человек больших страстей.

Режиссер вошел в частично оборудованный съемочный павильон, который выглядел как гостиная, которую не до конца обставили мебелью, поднял взгляд на большие камеры, размещенные на штативах и подъемных механизмах, и пожаловался:

— Они хотят, чтобы я снимал в стереоскопическом формате. Как будто я делаю ужастики для утренних сеансов. — Тут он фыркнул.

— Это уж точно не про вас, — заверила его Грейс. — Студии требуют от своих звезд всяких странных вещей. Наверное, хотят так продать больше билетов, а вырученные деньги снова вложить в нас, чтобы мы могли снимать еще больше.

— Довольно оптимистичная точка зрения для актрисы, которая сопротивлялась подписанию контракта со студией.

«Как он об этом узнал?» — подумала она.

Однако у нее уже возникло ощущение, что Альфред Хичкок выясняет каждую деталь о людях, оказавшихся в его орбите. От такого ничего не укроется. «Помни об этом, Грейс», — сказала она себе и, сомневаясь, возразила:

— Возможно. Но в конце концов я решила, что это меньшее из зол.

— Гм, — неопределенно пробормотал он. — Вас не смутит сцена, в которой вашу героиню пытаются убить? — В его голосе прозвучал тончайший намек на сладострастие.

Впрочем, Грейс порадовало, что, произнося это слова, он не глядел на нее. Заподозрив, что ее нарочно пытаются сбить с толку и это — часть проверки на пригодность для роли, она ответила:

— Ну ведь на самом-то деле меня не убьют, правда?

Режиссер, улыбаясь, повернулся к ней, между толстыми губами показались мелкие зубки.

— Нет, мисс Келли, не убьют. Но это будет отталкивающая сцена, и я собираюсь снять ее с неприкрытым варварством. Люди станут говорить о том, как я ее поставил.

Кожа Грейс немедленно пошла мурашками. Она никогда бы не подумала, что низенький толстенький человечек с мягкими, округлыми чертами лица вдруг может стать так похожим на волка. Но все же не испугалась. Ее увлекла и глубоко заинтересовала работа этого режиссера, в последние двадцать лет так блистательно распоряжавшегося лучшими талантами: конечно, Ингрид, а еще Кэри Грант, Лоренс Оливье, Джоан Фонтейн и Марлен Дитрих. Если она получит эту роль, то будет сниматься с Рэем Милландом и Робертом Каммингсом.

— Если вы пытаетесь напугать меня, мистер Хичкок, — проговорила Грейс, выпрямляя спину, — то моя работа, в которой нужно принимать вызов, воплощая всевозможные сценарии и сцены, ничуть меня не пугает.

Явно удивленный ее отвагой, Хичкок поднял брови и кивнул с… что это было — одобрение?

— Тогда начнем. Рэй! — И потом, гляди ей прямо в глаза, сказал: — И, пожалуйста, зовите меня Хич.

Грейс возблагодарила Бога, что ей не предложили делать пробу сцены убийства, которую ей только что описали. Хич попросил ее и Рэя Милланда сыграть в наполовину обставленном мебелью павильоне первую сцену фильма, а потом предложил прочесть ту часть роли, где она тайком разговаривает по телефону с любовником. Роберта Камминга, чтобы подавать ответные реплики, в студии не было, поэтому Грейс приходилось проговаривать их в голове в том темпе, который казался ей правильным, и лишь потом произносить свои.

Второй неожиданностью после парадоксальной личности режиссера для Грейс стал электрический разряд, пробежавший между нею и Рэем Милландом, когда они пожали друг другу руки. У Рэя были черные волосы и длинные острые черты лица. Он необычайно изящно управлялся со своим высоким телом. В серых фланелевых брюках и накрахмаленной белой рубашке с короткими рукавами, с роскошным баритоном и британским произношением, Рэй казался идеальным воплощением любезного английского джентльмена. Он был на два десятка лет старше Грейс, но вовсе не выглядел на свой возраст, потому что явно заботился о здоровье и внешности.

Ей сразу стало ясно, что Хичкок заметил их взаимное притяжение: он бросил на них недвусмысленный понимающий взгляд вроде тех, которыми взрослые смотрят на ворующих печенье детей, как бы обещая: «Я никому не скажу». Но, как напомнила себе Грейс, Рэй, к сожалению, был уже довольно давно женат на женщине по имени Мюриэль Вебер. Это был один из самых долгих браков в кинематографических кругах, а у Грейс не было намерения играть такими вещами. Ей просто хотелось бы не ловить на себе этих его оценивающих взглядов, которые согревали ей руки, и шею, и то место ниже пупка, безошибочно передающее в ее самую сокровенную суть сигналы о том, что она хочет кого-то, того, кто тоже хочет ее.

Прилетев обратно в Нью-Йорк, Грейс осознала, что гнала от себя мысли о Рэе на протяжении всего рейса.

Когда в конце июля она вернулась в Голливуд, чтобы приступить к съемкам, стало ясно, что он тоже о ней думал. Спустя всего три наполненных мучительного влечения дня на съемочной площадке он пригласил ее выпить и сказал, что у них с Мюриэль есть «договоренность».

Грейс сидела, скрестив ноги, на круглом барном стуле в «Формозе», не спеша попивая белое вино, а Рэй прислонился рядом с ней к стойке со стаканом скотча в руке, и серебряная пряжка его черного кожаного ремня была всего в нескольких миллиметрах от ее коленей.

— Договоренность? — сглотнула Грейс, чувствуя, как пересохло в горле. — Должна сказать, теперь я почувствовала себя чем-то вроде зарубки на столбике кровати. — Вот бы еще от этого ее перестало тянуть к Рэю!

Он наклонился к ней, и пряжка прижалась к коленной чашечке:

— Я люблю свою жену, Грейс. И наших детей, и жизнь, которую мы вместе создали. Так что я нечасто прибегаю к этой договоренности. Только когда чувствую, что оно того стоит.

Он был так близко! От него пахло табаком, мятой и каким-то пряным одеколоном, который она не могла распознать. Грейс не хотела никого так сильно со времен Африки, когда ее преследовал образ Гейбла. И, как и тогда, она понимала, что в этом случае возможен лишь кратковременный роман, который не приблизит ее к тому, что есть у Пегги. Она мечтала о семейной жизни все время, когда не мечтала о ролях на Бродвее. Но и театры, и кирпичный дом с широким газоном на миллион миль отстояли от «Формозы» и этого мужчины, физическая близость которого заставляла ее забыть себя от вожделения. Ей не было дела до всего этого, когда рядом стоял Рэй Милланд, и потому она отвела его в свой номер в «Шато Мармон», где, по счастью, им ничто не грозило.

То, что она делила постель с исполнителем главной роли, стало ее волшебной тайной, о которой хорошо было подумать в минуты покоя. Гладкие, нежные руки Милланда оказались откровением, уничтожившим застарелую ностальгию по грубым прикосновениям Джина. Она была совершенно уверена, что никто больше не знает об их свиданиях, но не сомневалась, что уж Хичу-то наверняка все известно. По счастью, он, кажется, тоже твердо намеревался хранить этот секрет.

— Бог мой, он был таким сексапильным! Мне хотелось, чтобы он хотя бы посмотрел в мою сторону, но он вечно был весь в делах, — сказала о Рэе Миллан-де Рита Гэм, когда они сидели в ее маленьком внутреннем дворике и ели тосты с помидорами.

Стоял воскресный день, и Рэй был дома, с женой и детьми. Грейс познакомилась с Ритой этом летом, на вечеринке, и они сразу нашли общий язык. Рита работала с Рэем в прошлом году на съемках фильма «Вор», и Грейс с облегчением поняла, что его «договоренность» не распространялась на Гэм, хотя и на экране, и вне его та была куда более пылкой и порывистой, чем Грейс Келли. И пусть Грейс знала, что Ритин брак с Сидни Люметом, молодым режиссером и знатоком сцены, получился не очень счастливым, она все же не думала, что приятельница изменяет мужу.

— Он и есть сексапильный, — согласилась Грейс, скрывая свою тайну даже от Риты.

Не годится кому-то ее выдавать. В конце концов, они с Ритой подружились совсем недавно, а ей, Грейс, всегда нужно время, чтобы понять, кому можно доверять, а кому нет.

— Ты что, покраснела? — широко раскрыв глаза, с игривым любопытством спросила Рита.

«Ох, нет!» Похоже, когда дело касается Рэя Мил-ланда, ей не стоит доверять собственному телу.

— Может быть, — признала Грейс, отпивая глоток воды, просто чтобы что-то делать.

— Ну, если кто-то и в состоянии о себе позаботиться, то это ты, — сказала Рита, вставая, чтобы налить себе еще стакан холодного белого вина. — Понимаешь? Ты даже почти не пьешь.

— Мне нравится полностью владеть собой, — ответила Грейс. — И просыпаться по утрам свеженькой.

Ей вспомнились времена Джина, когда она за компанию с ним пила больше, чем сейчас, и жалела об этом каждое утро. Даже когда у нее не бывало настоящего похмелья, она просто чувствовала себя туповатой и вялой.

— Вот видишь? Именно это я и имею в виду, — проговорила Рита. — Немногие девушки нашего возраста способны вывезти подобную связь. Посмотри хоть на бедную Мэрилин, а ведь она старше.

— Мне не показалось, что ее проблема именно в вине, — сказала Грейс.

Она встречалась со знаменитой блондинкой лишь дважды, на вечеринках, в частности у Джея и Джуди в Нью-Йорке, где было совсем немного народу. В Мэрилин проглядывало что-то бесконечно милое, словно в спасенном котенке, которого нужно то и дело гладить. Она в прямом смысле свернулась калачиком на диване рядом с Джуди, скинув обувь, и все мужчины в комнате жадно внимали ее рассказу о Бетт Дэвис и съемках фильма «Все для Евы». Но сильнее всего Грейс потрясло, что Мэрилин постоянно извинялась за все, начиная с того, что она устала, и кончая необходимостью воспользоваться туалетом. Мало того, она просила прощения за свою роль в фильме «Как выйти замуж за миллионера», который только должен был появиться в этом году, но уже вызвал феноменальный ажиотаж.

Грейс очень радовало, что в Академии ее заставили избавиться от привычки оправдываться. Ей было любопытно, учили ли Мэрилин тому же в «Актерской лаборатории», где та брала уроки. Возможно, учили, но побороть старую привычку она не смогла. Или — и Грейс казалось, что это предположение ближе к истине, — рассыпалась в извинениях для того, чтобы привлечь к себе как можно больше внимания: они были частью образа Мэрилин.

— Мне кажется, она какая-то потерянная, — добавила Грейс.

Рита пожала плечами. Она не была сплетницей и этим еще больше нравилась Грейс. Вероятно, ей и можно сказать про Рэя Милланда, но точно не сегодня. А приятельница сменила тему:

— Так что ты решила насчет вечеринки у Элизабет?

Грейс вздохнула. Вечеринка у Элизабет Тейлор. То, что ее пригласили, было важным событием. Но голливудские вечеринки усложняли Грейс жизнь, потому что их устраивали постоянно. Все время где-нибудь проходила вечеринка — или целых пять. А поскольку дома и отели, где их устраивали, были разбросаны по довольно большой территории, чтобы попасть туда, приходилось потрудиться: привести себя в порядок, все просчитать, вызвать такси… Во всяком случае, таким образом поступало большинство. Грейс пила так мало, что могла бы и сама сесть за руль, но тогда возникали проблемы на парковке, где ее машину постоянно запирали другие, недостаточно трезвые водители, и выехать было невозможно — она уже пару раз попадала в такую ловушку.

И вот наконец вы на месте. Даже если там царит невыносимая скука, вежливость требует остаться хотя бы на несколько часов. Если вся компания желала куда-то передислоцироваться, снова возникали проблемы с машиной и с перемещением на новое место, сопровождаемые страхом, что в конечной точке маршрута вас подкараулят жуткие газетчики, жаждущие узнать, с кем вы проводите время. Все это изматывало. А народ еще удивлялся, почему она больше не выбирается на такие мероприятия! Провести ночь с любовником куда соблазнительнее.

— Я даже не знаю, — вздохнула Грейс, взъерошивая пальцами свои тонкие волосы, чтобы подчеркнуть, сколько возни с ними будет перед вечеринкой. Довольно много, к сожалению. — А ты?

— Мне нужна работа, так что я пойду, — ответила Рита. — И Сидни тоже собирается.

«Значит, это правда». Грейс стало любопытно, придут ли Рэй с Мюриэль, и если да, то значит ли это что-нибудь. Должно быть, у Тейлор большой дом. Во многих особняках Лос-Анджелеса легко заблудиться.

— Наверное, пересижу тут, — сказала Грейс.

Рита пожала плечами:

— Как хочешь. — А потом вздохнула: — Вот бы Сидни не захотел пойти.

— Он может пойти один, — заметила Грейс.

Рита посмотрела на нее взглядом, который означал «ах, если бы!», закатила глаза к небу и проговорила:

— Погоди, вот выйдешь замуж, Грейс… И неожиданно обнаружишь, как состоявшийся мужчина, за которого ты вроде бы выходила, превратится в мальчишку, нуждающегося не только в жене, но и в матери.

Грейс вернулась в номер отеля, долго принимала ванну, а йотом уселась с книжкой на кровать. Вскоре время подошло к полуночи, и она, зевая, выключила свет. Окажись она на вечеринке с Ритой, наверняка решала бы сейчас, остаться или уйти, ведь где-то, вероятно, уже началось более блестящее гульбище. Голливуд прекрасно может обойтись без нее. Он будет и дальше буйствовать, эйфорически хохоча в ночи, и эхо окрестных золотых холмов станет до бесконечности преумножать этот смех.

* * *

— Я надеялся увидеть тебя вчера у Лиз! — рыкнул утром ей на ухо Рэй Милландза столиком на съемочной площадке, где он пил кофе со слоеными язычками.

Грейс засмеялась, как никогда довольная тем, что ее глаза не обведены темными кругами, неизбежно появляющимися после вечеринок.

— Иногда я не прочь просто почитать, Рэй, — сказала она и положила на бумажную тарелку булочку с фруктовым джемом; — И вообще, если ты так сильно хотел меня увидеть, может, и к лучшему, что я не пришла.

— Мюриэль там не было, — отреагировал Милланд на намек.

— Но нас могли увидеть другие, — прошипела она и раздраженно отошла в сторону.

Ну почему бы ей не найти себе приятного неженатого мужчину и обходиться без всех этих ухищрений?

В тот день они снимали сцену перед попыткой убийства, когда герой Рэя, по фильму муж Грейс, звонит ей среди ночи, чтобы вытащить из постели и позволить персонажу Энтони Доусона, Чарльзу Суону, подкравшись, напасть на нее. Грейс много раз перечла эту сцену, и некоторые режиссерские ремарки ее тревожили. Она была рада, что как следует отдохнула, потому что смогла перед началом съемок собрать в кулак всю свою смелость и подойти к Хичу.

Терпеливо стоя рядом, пока он заканчивал разговор с одним из операторов, она раздражалась из-за перепалки с Рэем и нервничала в ожидании момента, когда можно будет изложить свои соображения Альфреду, чтоб его, Хичкоку. К собственному удивлению, она вдруг поняла, что решила поговорить о ремарках только после того, как Рэй стал капать ей на мозги насчет вечеринки. Просто Грейс была по горло сыта всеми этими мужчинами, которые не понимают элементарных вещей. А в фильме она надеялась изменить к лучшему один момент, поэтому и решила отказаться от своего обычного молчания.

Закончив с оператором, Хич повернулся к ней:

— Доброе утро, Грейс. Надеюсь, ты сегодня в порядке? Не очень утомилась?

— Если ты насчет вечеринки, Хич, то, наверное, обрадуешься, услышав, что я провела вчерашний вечер в постели с книгой.

— Рад? — причмокнул он. — Я очень разочарован этим.

— Хич, — поговорила она с притворным ужасом, — ты имеешь в виду, что предпочел бы, чтобы я болталась по всему Голливуду, а не отсыпалась перед работой над твоей картиной?

— Лишь потому, что мне приятно наблюдать, как ты болтаешься, дорогая моя, — ответил он с волчьей улыбкой, которая тем не менее почему-то наводила на мысли о добром дядюшке.

Такое удавалось одному только Хичу.

— Ну, ты вполне можешь это вообразить, иначе какой толк в фантазии?

— Хорошо сказано, Грейс, хорошо сказано.

Хоть признавать это было и неприятно, его редкие похвалы наполняли сердце Грейс гордостью. Ей нравилось слышать их, а еще нравилось, как он порой удивляется тому, что Грейс Келли, ссылаясь на детство в семье каменщика, начинает ругаться, словно работяга со стройплощадки. Грейс знала, что он ею заинтригован, и это было замечательно: значит, есть надежда, что ее идеи воспримут всерьез.

— Я хотела обсудить кое-что в сценарии, — сказала она со всем апломбом, на который только была способна.

— Да?

— Это насчет сцены, где меня разбудил телефонный ЗВОНОК:

— И?

— Ну, в сценарии говорится, что я должна встать и надеть халат.

— А ты предпочла бы разгуливать перед камерой в трусиках?

Этой дерзостью он пытался вывести ее из равновесия, но она не собиралась этого допускать.

— Конечно, нет.

— Да уж догадываюсь. Мне никогда бы не пришло в голову поставить даму, к тому же такую же католичку, как я, в столь компрометирующее положение.

Почему-то она в этом усомнилась, но не дала сбить себя с толку:

— Но ведь леди вроде Марго не станет спать в нижнем белье. И накидывать халат, чтобы пройти к телефону в другую комнату, тоже не станет. Ведь дело происходит среди ночи, и она считает, что одна в квартире, помнишь?

— И что же ты предлагаешь? — спросил Хич, в голос которого прокралась крошечная нотка нетерпения.

— Чтобы я спала в симпатичной и достаточно скромной ночной рубашке, а потом пошла в ней отвечать на звонок.

Хич решительно задрал нос, видимо, чтобы посмотреть на нее свысока, потому что даже в туфлях без каблуков она была почти с него ростом. Грейс заметила, что несколько членов съемочной группы осторожно поглядывают на них, и задалась — пожалуй, слишком поздно — вопросом, что случается с теми, кто пытается вмешаться в работу Хичкока. По тому напряжению, которое сгустилось в воздухе, она предположила, что ничем хорошим такие вещи обычно не заканчиваются. Однако режиссер, похоже, задумался над ее словами, поэтому она добавила:

— Просто твой фильм должен быть идеальным, Хич.

Не хочется, чтобы женщины в кинотеатрах удивлялись, почему Марго утруждает себя надеванием халата, ведь это отвлечет их от истории.

По-прежнему стоя с задранным носом, Хич выждал несколько секунд, выдержав идеальную паузу, которая сделала бы честь самому Сэнфорду Мейснеру.

— Ну… я определенно не хотел бы давать дамочкам, оторвавшим мужей от телевизоров и затащившим их в кино, повод пожалеть о своем выборе. Посмотрим, как эта сцена будет смотреться в твоем варианте, Грейс. Тут ведь, знаешь ли, придется еще и о расчете времени подумать. Нужно посмотреть, как долго длится сцена без застегивания халата.

Потом он развернулся на каблуках и двумя пальцами поманил оператора.

Грейс вздохнула и почувствовала, что у нее снова забилось сердце. Она это сделала.

После того как эстетика сцены была просчитана, а ее ритм отрегулирован, Хич больше не предлагал Грейс надеть халат, и сцену сняли. Грейс не помнила, когда в последний раз так гордилась собой. Весь оставшийся день она словно парила в облаках.

На следующую ночь, в постели, Рэй Милланд сказал ей:

— Знаешь, ты ведь устроила настоящий переворот. Хич никогда никого не слушает. Он либо действительно очень сильно тебя уважает, либо так же сильно хочет с тобой переспать.

Голова Грейс по-прежнему непринужденно лежала у него на груди, когда она проговорила:

— Меня возмущает и убеждение, что интимные отношения исключают уважение, и предположение, что он станет меня слушать, только если захочет со мной секса.

— Полегче, тигрица!

— Был бы ты женщиной, совсем по-другому воспринял бы собственные слова.

— Тогда хорошо, что я не женщина. — А потом Рэй в своей обычной возмутительной манере притянул Грейс к себе и поцеловал долгим глубоким поцелуем. — Я, к примеру, — выдохнул он, — не испытываю к тебе ничего, кроме уважения и безграничного желания в очередной раз вступить с тобой в интимную связь.

Грейс подумала, что сейчас самое время замолчать и получить удовольствие.

Глава 14

Как она и предполагала изначально, их роман с Рэем Милландом оказался четко привязан к определенному времени и месту. Его желание оказалось не таким безграничным, как он заявлял, что, говоря по совести, вполне устраивало Грейс. Лето подходило к концу, ей предстояло вернуться в Нью-Йорк, чтобы прослушаться на роль Роксаны в «Сирано де Бержераке», а напряжение от необходимости скрывать встречи с коллегой по съемке утомляло чем дальше, тем сильнее. Она дала Рэю возможность мягко расстаться с ней за ужином с шампанским с устрицами («Мюриэль всегда так мила со мной и детьми… Было таким счастьем работать с тобой над фильмом») — потому что наслаждалась видом этого обходительного джентльмена, который явно чувствовал себя весьма неловко. С великодушным пониманием Грейс избавила его от скорбей, и их последняя совместная ночь оказалась достаточно примечательной для того, чтобы пожалеть, что она — последняя.

В завершающие знойные недели лета, во время подготовки к прослушиванию для «Сирано» и съемок в нескольких телепостановках, она пошла на вечеринку и познакомилась там с Олегом Кассини, модельером, платья которого восхищали ее, когда она видела их на страницах журнала «Вог». С тонкими усиками на загорелом лице и с зачесанными назад волосами он выглядел как азартный плейбой и подошел бы на роль какого-нибудь автогонщика, способного отвлечь главную героиню от истинной любви к Тому, Дику или Гарри. Прибавьте к этому непринужденный смех, смутный континентальный акцент (изначально он был русским, но после того, как Олег долго жил в модных столицах Запада, смягчился до общеевропейского) и великолепное чувство юмора — и вы получите полную противоположность Рэю Милланду, который по сравнению с ним выглядел занудой. Он был старше Грейс на шестнадцать лет, но на шесть лет моложе Рэя и в сравнении с последним казался чуть ли не мальчишкой.

Грейс стала привыкать иметь дело с мужчинами постарше. Из-за того, что она так часто оказывалась с ними под прицелами камер, для нее стало естественным испытывать романтические чувства к ним, а не к ровесникам, которые виделись ей совсем юнцами. Меланхоличный, рассудительный Марлон Брандо был особым случаем, потому что казался куда старше своих лет. Но молодые люди вроде очень славного и талантливого Пола Ньюмана, которого она знала по совместной работе над несколькими телеспектаклями? Нет уж, спасибо. Когда в барбизонские времена другие девчонки — всего на несколько лет моложе, чем она сейчас, — рассказывали о свиданиях с этими молодыми актерами, они щебетали о пицце и китайской еде навынос, съеденной сидя на полу, который недурно было бы подмести. Все это совершенно не привлекало Грейс.

Она предпочитала состоявшихся мужчин.

За чаем в «Плазе» старая приятельница Мари Рэмбо не без умысла упомянула при ней о статье в журнале для семейного чтения «Ридерз дайджест», где предполагалось, что девушки, предпочитающие мужчин постарше, испытывают противоестественные чувства к собственным отцам.

— Мое влечение к зрелым мужчинам вовсе не имеет отношения к… эдипову комплексу, Мари, — ответила Грейс. — Во мне нет ничего от Электры.

— Нет, я вовсе не думала, что у тебя такие чувства к отцу, — сказала Мари. — Но твой папа, он, ну… всегда был для тебя важен. Тебе хочется произвести на него впечатление.

— Не понимаю, к чему ты клонишь, — заявила Грейс. Ее кожу пощипывало от раздражения, а еще из-за неуютного воспоминания о том, как польстила ей похвала Хича. Пусть тот и не был никогда ее любовником, его одобрение в каком-то смысле казалось важнее одобрения Рэя Милланда. В случае с Хичкоком важную роль играл авторитет режиссера, но Грейс знала, что, будь они оба ее возраста, их мнение вообще значило бы для нее куда меньше. Однако вслух она запротестовала: — Ну, и Олег не произвел впечатления на отца. Папе противен его «европейский образ жизни», — пародируя отца, она сделала голос на октаву ниже и изобразила пальцами в воздухе кавычки вокруг последних слов. — И это еще не упоминая двух разводов Олега.

Мари хихикнула:

— Я просто так, Грейс. Просто прочла статью и думала, что тебе тоже будет интересно. Не расстраивайся. Если ты счастлива, то я и счастлива за тебя.

— Я счастлива, — сказала Грейс и почувствовала себя еще счастливей, обнаружив, что это действительно так.

Ее жизнь опять наполнилась возможностями, и она чувствовала, что за углом поджидает нечто восхитительное. Однако разговор с подругой заставил Грейс отдалиться от Олега и начать противиться его ухаживаниям. Даже когда он начал присылать цветы, она отказалась с ним поужинать, хоть и в полной мере наслаждалась его попытками привлечь к себе внимание (надо заметить, весьма затратными). Ее квартира напоминала теперь цветочный магазин. Как и Асмир несколько лет назад, Олег питал пристрастие к необычным букетам. Он прислал ярко-розовую орхидею с почти неприлично зеленой сердцевиной — стрелицию — и цветущую ветвь какого-то редкого сорта вишни прямиком из Южной Америки.

Потом, за несколько дней до прослушивания для «Сирано», Грейс проснулась с мерзкой простудой. Она перепробовала все: ежевечерние горячие ванны, какие-то лекарства с металлическим привкусом, обильное горячее питье с лимоном и медом, даже гнусную штуковину под названием «чайник для промывания носа», которую порекомендовал Дон. Пытаясь ею воспользоваться, Грейс неизменно начинала давиться и брызгать слюной, а из ноздрей текла гнусная вязкая жижа. Однако голос так и не пришел в норму к нужному сроку. К тому же с недосыпа она видела хуже, чем обычно. После прослушивания ей даже не перезвонили.

Неужели Бог наказывал ее за беспутное поведение? В ней вдруг взыграло католическое воспитание, заставив ее почувствовать себя безнадежной грешницей. Возможно ли, что Грейс не берут в бродвейские спектакли из-за того, как она распоряжалась собой в личной жизни? Но это же просто нелепо, мысленно возражала себе Грейс. Достаточно посмотреть на звезд Бродвея, половина которых — настоящие моральные банкроты! По сравнению с ними ее немногочисленные интрижки с женатыми мужчинами выглядят совершенно невинно. К тому же, в очередной раз сказала Грейс себе, когда она выйдет замуж, то ни за что не станет изменять. Тогда в чем же проблема? Почему бы просто не дать ей роль, будь она неладна?

Пока она пребывала в таком вот подавленном настроении, Олег — красивый, одинокий (хоть формально и нет), артистичный Олег — прислал ей еще одну тяжелую вазу с ароматными цветами, на этот раз присовокупив к ней забавный стишок: «Красная роза, синий василек, Грейс Келли, пожалуйста, дайте мне намек». Внизу он приписал: «Надеюсь, Вам лучше и вскоре мы сможем вместе поужинать». Грейс, согнувшись пополам, расхохоталась. Она смеялась, пока не закашлялась и ей не пришлось сесть. Честное слово, он ей нравился так сильно, как давно не нравился никто. И возможно, Бог с умыслом посылает ей этого мужчину вместо роли на Бродвее.

Она планировала действовать осторожно, ведь это не какие-нибудь шуры-муры на съемочной площадке. Олег — восходящая звезда в мире моды, и за каждым его движением внимательно следят и светские, и артистические круги Нью-Йорка. Да и она сама тоже набирает популярность, ведь рекламирующие «Могамбо» афиши с ее лицом висят повсюду, куда ни кинь взгляд. Нью-йоркские репортеры менее настырны, чем их голливудские собратья, но роман между модельером и кинозвездой непременно станет для них настоящим праздником души.

Итак, она согласилась отужинать с Олегом, но, наслаждаясь тем, что в кои-то веки у нее на руках все козыри, написала ему, что свидание придется отложить, пока ей не станет получше и не пройдет премьера «Могамбо».

А после этого Грейс оказалась перед самым замечательным выбором за всю свою карьеру, замечательным настолько, что не могла не заподозрить, что Бог не только простил ей все грехи, но и полностью одобряет ее действия.

Пташка Джей позвонил сказать, что ей предложили сразу две роли, между которыми придется выбирать, потому что съемки будут происходить одновременно. Первая — роль Эди Дойл в фильме «В порту», который снимает в Нью-Йорке лично Элиа Казан. На главную мужскую роль он взял Марлона Брандо. Второй вариант — Лиза Фермой (в паре с Джеймсом Стюартом) в триллере Хича под названием «Окно во двор». Хотя действие фильма и происходит в Нью-Йорке, снимать его планировалось на голливудской студии. Хич намеревался собрать самые большие в мире декорации, чтобы в точности воссоздать двор между двумя многоквартирными зданиями.

Предстояло принять непростое решение. Пытаясь определиться, она не могла ни есть, ни спать. Полагаться на сердце в данном случае было нельзя: оно начинало биться быстрее при мысли о каждом фильме.

Она советовалась со всеми — с Доном, Ритой, Сэнди, Жозефиной, Джуди, Джеем, Мари и даже с Пегги, пока та жарила для своей семьи свиные отбивные на другом конце провода. Голоса разделились точнехонько пятьдесят на пятьдесят. Сказать по правде, Джей и Сэнди отказались голосовать, предложив выбрать ту роль, которая сильнее в ней отзывается. Вначале понять это было невозможно, поэтому Грейс принялась читать и перечитывать сценарии, постепенно ощущая все большую близость с Лизой Фермой.

Это ее удивило. Без сомнения, предложи ей Джей такой выбор год назад, она в мгновение ока остановилась бы на «В порту». Даже думать не пришлось бы. В конце концов, ведь сценарий был написан по успешной бродвейской постановке, а съемки давали возможность поучиться у легендарного Элии Казана. К тому же играть предстояло девушку из среды рабочего класса, так непохожую на саму Грейс.

Однако эта роль была куда меньше роли Лизы Фермой. Когда она читала сценарий Хича, то отчетливо слышала собственный голос, произносящий реплики Лизы. Это пришло само по себе. И хотя сыграть Эди было бы непросто и именно поэтому интересно, Грейс толком не видела себя в этой роли, плюс могла предсказать, что герой Марлона полностью затмит ее героиню. Если она собирается выбрать роль, которая пойдет на пользу ее дальнейшей карьере, нужно остановиться на предложении Хичкока. Она уже почти приняла решение, когда режиссер сам позвонил ей, окончательно склонив чашу весов в свою пользу. Низкий голос Хича донесся до нее через всю страну:

— Это твоя роль, Грейс. Никому, кроме тебя, ее не сыграть. Я знаю, у тебя предложение от Элии, слова против него не скажу, потому что не испытываю к его таланту ничего, кроме уважения. Но ты и есть Лиза Фермон.

Все, включая Джея и Сэнди, были довольны, когда она взяла роль в «Окне во двор». Казалось, до сих пор они сидели, затаив дыхание и надеясь, что Грейс сделает правильный выбор. Пташка Джуди и пташка Джей чествовали ее в своей уютной квартире за несколько дней до того, как она улетела обратно в Голливуд, и Джей сказал:

— Хич сделает, из тебя звезду, Грейс. Я рад, что ты не стала рисковать с Казаном.

Джуди взмахом руки отмела замечание мужа:

— Не говори так, Джей. Она и там была бы великолепна.

— Конечно, — согласился Джей, и Грейс видела, что он серьезен. — Но, думаю, зрители были бы сбиты с толку. Они стали бы спрашивать: «Кто такая эта Грейс Келли?» А благодаря Хичу они легко ответят на этот вопрос.

«Не слишком легко», — с надеждой подумала Грейс.

Нечто в радостном возбуждении Джея насчет того, что Альфред Хичкок превратит ее в ту самую Грейс Келли, заставляло ее скрипеть зубами и вызывало желание изменить решение. Но роль Эди Дойл уже взяла Эва Мари Сейнт, и передумывать было поздно.

* * *

На красной ковровой дорожке, расстеленной в честь премьеры «Могамбо», зябким осенним вечером Кларк Гейбл расхваливал Грейс прессе, а Ава крепко обняла ее. В кои-то веки фотографы вели себя сдержанно и любезно, и Грейс чувствовала себя очаровательной и желанной.

— Тебе верится, что мы начали сниматься в этом фильме год назад? — спросила она Аву, когда они не спеша пили шампанское из фужеров с золотым ободком.

— Да, точно. А тебе верится, что мы были в Африке? — отозвалась та.

— Ты из Африки попала прямиком к королю Артуру! — засмеялась Грейс. — Жду не дождусь, когда увижу тебя в роли Гвиневры.

Следующий фильм с участием Авы, «Рыцари Круглого стола», должен был выйти к концу года,

— А ты — в логово Хичкока, — сказала Ава. — Слышала, ты собираешься снова у него сниматься?

Они возбужденно болтали о предстоящих проектах. Ава даже призналась Грейс:

— Знаешь, я немного тебе завидую. У Хичкока Не было музы со времен Ингрид Бергман. И только посмотри, что он сделал для ее карьеры.

Грейс вспыхнула, чувствуя жар в голове и в груди. Она не думала о Бергман, когда делала свой выбор, но Ава была права. Ее слова только подтверждали правильность принятого решения.

Потом подошел Фрэнк, обнял жену и тепло поцеловал ее в щеку. Однако Ава продолжала смотреть в глаза Грейс и, похоже, была недовольна внезапным появлением любвеобильного мужа. Они втроем светски побеседовали, а затем настало время смотреть фильм. Кларк, как заметила Грейс, по-прежнему старался держаться от нее подальше. Вначале он, конечно, поприветствовал ее поцелуем в щеку, но на этом и все. Она мысленно пожала плечами. Теперь ей стало ясно: его отстраненность подтверждала, что тогда между ними проскочила какая-то искра.

Когда свет в кинотеатре стал меркнуть и разговоры публики сменились тишиной, Грейс почувствовала, как в груди растет радостное возбуждение. Она невольно признавала: ей нравится сидеть в зрительном зале и смотреть на результаты собственной работы, что категорически невозможно, если играешь в спектакле. А так она одновременно и актриса, и часть публики. Пока Грейс наблюдала за своей игрой в третьем полнометражном фильме и видела себя на экране вместе с Кларком и Авой, что-то в ней пробудилось. «Вот она — я».

Ее игра была хороша. Она помнила, что происходило в ее голове до и после каждой сцены, но помнила также, как отрешалась от всего остального, когда целлулоидная пленка на камере перематывалась с одной катушки на другую, а сама она становилась на эти минуты Линдой Нордли. И теперь результат этой внутренней самодисциплины был налицо, потому что публика пришла в восторг. На этот раз даже отец вынужден будет признать, что Грейс хорошо справилась. Несомненно.

«Сирано» и сцена, казалось, остались бесконечно далеки от удобного кресла в кинотеатре, откуда она смотрела на себя в тот вечер. Первое свидание с Олегом произойдет всего через несколько дней. А там уже подоспеют и новые съемки у Хича. Что это так трепещет у нее внутри, уж не счастье ли? Бабочки вылупляются из коконов, внутри которых им пришлось слишком долго просидеть взаперти.

Глава 15

В последнее время во всем Голливуде — а может, и во всем мире — Грейс особенно наслаждалась обществом художницы Эдит Хэд, чуть ли не единственного человека, которому Хич доверял готовить костюмы для своих фильмов, и Грейс понимала почему. Темноволосая, с короткой прямой челкой, в очках с толстой черной оправой, Эдит отличалась практичностью, толковостью и безупречным вкусом.

За обедом в ресторане «Муссо и Фрэнк» они обсуждали сцену, которую предстояло снимать: Лиза Фермой сообщает герою Джима Стюарта, Джеффу Джеффрису, что намерена провести ночь в его крохотной квартирке. Речь шла о наряде Лизы, который должен быть соблазнительным, но пристойным, универсальным, но женственным. Найденную Эдит плоскую прямоугольную сумку от «Марк Кросс» Грейс считала гениальным штрихом. Эта вещица демонстрировала практичность героини. Но вместе с тем и ту поверхностность, которой ее бойфренд терпеть не мог и которая заставила его еще более скептично относиться к мысли, что Лиза способна мотаться с ним по свету, пока он делает свои снимки, приносящие ему многочисленные награды. О таких поездках Джефф говорил: «Недосыпаешь. Редко моешься. А иногда пища приготовлена из того… на что ты смотреть не захочешь, даже когда оно еще живо». Грейс и Эдит хорошенько посмеялись над этим за салатом и стейками.

— Что вообще заставило этого бедного паршивца связаться с Лизой? — рассуждала Эдит.

— Похоть, — ответила Грейс, и они расхохотались.

— Может, лучше спросить, почему Лиза хочет быть с Джеффом, — сказала Эдит. — Что он может предложить ей, кроме богемной жизни, которой она на самом-то деле не хочет? И он не похож на человека, сжигаемого похотью, потому что постоянно пресекает ее заигрывания.

— О, это я как раз понимаю, — усмехнулась Грейс. — Тебе не доводилось хотеть кого-то, кто держит тебя на расстоянии вытянутой руки? Это очень эффективный метод соблазнения. — Она подумала о Доне и Джине. И о Кларке.

— Нет! — отрезала Эдит.

— Тогда, наверное, мне есть чему у тебя поучиться не только в плане одежды.

Впрочем, в действительности Эдит приняла от Грейс несколько подсказок относительно образа Лизы Фермой, который Хич полностью отдал им на откуп. Актриса вдохновила художницу сделать платье для первой сцены как можно более воздушным, и та создала потрясающее черно-белое платье с пышной юбкой, которая со сказочным шорохом струилась вокруг ног, как волшебная пыльца. Верх платья плотно охватывал талию и плечи, придавая фигуре стать балерины. Грейс присовокупила к этому собственные жемчужные бусы с серьгами, и Эдит воскликнула:

— Вуаля! Настоящая Лиза Фермой. В этом платье никто даже не заметит, что у тебя плоская грудь.

— Ну, ты ведь просто волшебница, подложила там ровно столько, сколько нужно, — восхитилась Грейс, благодаря усилиям Эдит чувствовавшая себя фигуристой и знойной.

— Тут никакого волшебства, — ответила Эдит. — Я предпочитаю думать о себе как о мастере портновской хирургии.

Грейс поежилась:

— Не люблю скальпели. Лучше буду думать о тебе как о фее-крестной.

— Не смей называть так меня вслух, если тебе дорога карьера, — пригрозила Эдит, направляя на Грейс свои блестящие ножницы из нержавеющей стали.

— Биббиди-боббиди-бу, — поддразнила ее Грейс, напев фрагмент песенки феи-крестной из мультфильма про Золушку.

— Эй! А ведь никто даже не догадывается, какая ты строптивица, Грейс Келли, — изрекла Эдит вроде бы раздраженным тоном, в котором, однако, музыкой звучали нотки уважения и удивления, согревшие душу Грейс.

Они с Ритой сняли квартиру на Свитцер-авеню в Западном Голливуде и подолгу прогуливались среди холмов вокруг близлежащего «Шато Мармон» в промежутках между съемками, пробами и другими делами, с потом выгоняя пропитавшее кожу напряжение трудовых будней киноиндустрии.

В их простой квартире, одной из тысячи подобных, расположенных в кубических зданиях на улице, обсаженной цветущими пурпурным цветом палисан-драми и миниатюрными пальмами, они по очереди готовили нехитрые трапезы и оставляли друг дружке сообщения о телефонных звонках, которые писали красной ручкой в желтом блокноте, хранившемся возле телефона на кухне. Возле имен симпатичных им людей они рисовали довольные рожицы и пляшущие фигурки, авозле несимпатичных — сердитые физиономии. Рита не поднимала эту тему, а Грейс не любопытствовала, но Сидни жил в Нью-Йорке. Грейс редко записывала в блокнот сообщения Ритиного мужа. Зато вестей от Олега Кассини становилось все больше.

Раз или два в неделю он присылал письма, а еще звонил и развлекал Грейс рассказами о «Персидской комнате» и «Копакабане», катках в Центральном парке и рождественских витринах сетевых универмагов. Каждый раз, вешая трубку, она чувствовала в теле напряжение, которое редко ослабевало само по себе, и нужно было что-то делать, например пойти на прогулку, почитать увлекательный роман или поработать. Накрывавшее ее чувство явно было страстным томлением, но Грейс толком не понимала, что ее влечет: Олег или Нью-Йорк.

Подписание договора на аренду квартиры стало для нее своего рода капризом, протестом против жизни в отеле, которой она была сыта по горло. Хотелось иметь такое место, где можно самой варить по утрам кофе и овсянку и хранить кое-какие фотографии и личные вещи, не таская их за собой с побережья одного океана на побережье другого всякий раз, когда появляется новая работа. Но, едва перенеся свои чемоданы в спальню и разложив их содержимое по полочкам шкафа, купленного в одном из антикварных магазинов Калифорнийской долины, Грейс вдруг почувствовала, как у нее перехватило дыхание.

Она осела на кровать, и в ее груди теснились страх и грусть. Грейс говорила себе, что это глупо, что иметь квартиру в Лос-Анджелесе очень практично и это вовсе не значит, что она не вернется в Нью-Йорк. На самом деле она просто счастливица, ведь у нее хватает средств на то, чтобы таким образом сделать жизнь более удобной. Разве важно, сколько времени ей предстоит проводить в этой квартире? Имеет значение лишь то, что время съемок станет для Грейс чуть приятнее, если она будет знать, что у нее есть место, которое немного напоминает дом и где можно принимать друзей.

И ей в самом деле нравилось работать с Хичем. Каждый день съемок подтверждал это: она училась у Хича так же, как в Академии или у Сэнди, и узнавала от него ничуть не меньше. Он учил ее сдержанности, учил молчанию, которое обладало громадной силой и на сцене, и в кадре, учил, как продемонстрировать камере нужное количество эмоций, ни в коем случае не переигрывая. Однако он относился к ней не просто как к ученице; не воспринимая как равную (Хич никого не считал равным себе, что, как ни странно, лишь добавляло ему шарма), он явно полагал ее заслуживающим доверия профессионалом, мнение которого имеет значение. У них даже возник некий утренний ритуал, когда они обменивались шуточками про католиков. Хичкок ужасно радовался, если Грейс рассказывала анекдот, которого он никогда не слышал. Больше всего ему нравился тот, в котором мать-настоятельница идет на рынок и хочет купить для нужд монастыря сто десять бананов. Продавец говорит ей, что выгоднее приобрести сто: двадцать пять штук, а настоятельница отвечает: «Что ж, полагаю, лишние пятнадцать мы сможем съесть». А когда он рассказал ей, как две монахини ехали на велосипедах по булыжной мостовой, Грейс заметила:

— Ох, Хич, я же ходила в католическую школу для девочек. Чтобы меня удивить, тебе придется постараться.

Режиссер так расхохотался, что она даже испугалась, не задохнется ли он.

Грейс заново переживала все это в выходные, с наслаждением пересказывая каждую деталь в гостях у дяди Джорджа. Теперь, когда у нее тоже было чем поделиться, их разговоры больше не напоминали диалоги между наставником и его протеже, приблизившись к беседе двух равных собеседников.

— Ах, Грейс, — сказал Джордж однажды прохладным ноябрьским днем, когда вскоре после Дня благодарения они сидели у него дома в Палм-Спрингсе за остатками праздничного ужина, пока Уильям дремал, — я так рад, что ты нашла наконец-то человека, который ценит твой немалый талант.

— Ты хочешь сказать, нашла кого-то помимо тебя, — отозвалась она.

— Ну да. Мнению членов семьи никогда не доверяют так, как мнению посторонних. Поправка, — быстро добавил он. — Мы никогда не верим, если родные нас хвалят. Зато, если ругают, верим немедленно.

— Гм, — кивнула Грейс, согретая хлебной начинкой индейки и пониманием. «Какая жалость, что ты не мой отец», — чуть не сорвалось у нее с языка, но вместо этого она задумчиво проговорила: — Может, когда они плохо о нас говорят, мы начинаем хотеть стать непохожими на них.

— В моем случае так оно и есть, — кивнул Джордж, — но я всегда думал, что с тобой все по-другому.

— И как же?

— Ты по-прежнему ищешь их одобрения.

— А как же иначе? — спросила она. — Это же мои родители, мои сестры и брат.

— Возможно… иные предпочтения помогли мне заглушить их голоса у себя в голове, — стал рассуждать Джордж. — Видимо, у тебя все не так, потому что ты женщина, которая хочет того, чего приучены хотеть все женщины.

Грейс вздохнула и бросила взгляд на свои руки, на безымянный палец без кольца:

— Иногда мне хочется, чтобы все было по-другому.

— Никогда не отказывайся От своей правды, — сказал дядя. Потом, не дожидаясь ответа, взял со стола бутылку белого вина и вновь наполнил бокалы. — Оно отлично идет с тыквенным пирогом. И я хочу больше услышать о Джимми Стюарте.

Еще одной приятной неожиданностью этих съемок стало то, что их отношения с Джимом, по счастью, не имели ничего общего со служебным романом. С самого начала он вел себя исключительно профессионально, при знакомстве пожал ей руку и похвалил роли в «Ровно в полдень» и «Могамбо».

— Если ты думаешь, что она хорош© там сыграла, подожди, пока не увидишь «…набирайте “М”», — вмешался Хич, потому что этот фильм еще не вышел в прокат.

Грейс точно не знала, в чем тут дело — то ли в поглощенности Джима ролью героя, который держит ее героиню на расстоянии, то ли в его хорошем воспитании, — но он всегда оставался для нее всего лишь коллегой, ни разу не попытавшись стать кем-то иным. С тысяча девятьсот сорок девятого года он был женат на Глории Мак-Лин, но это вряд ли что-то значило — Грейс не нужно было далеко ходить за доказательствами, достаточно вспомнить Дона, Джина или Рэя Мил-ланда. И все же, когда Глория приехала навестить Джима на съемках и тот приветствовал ее нежным поцелуем в щеку, у Грейс возникло чувство, что эта пара обрела друг в друге нечто настоящее, те любовь и сердечную близость, что будут длиться вечно.

А потом ей стало казаться, что она влюбляется в Олега. Они встретились, когда Грейс нагрянула на неделю на Восточное побережье, чтобы навестить семью и проверить, как обстоят дела в Нью-Йорке. После ужина они пошли танцевать, и Олег, крепко прижав ее к себе, промурлыкал прямо в ухо:

— Когда же ты будешь моей, та cherie[20]? Я истомился по тебе.

И Грейс впервые за невесть какое долгое время почувствовала, как между ней и мужчиной медленно раскручивается длинная бархатная лента романтики. Вдобавок ей нравилось, что Олег не актер. Да, в своей сфере он был-настоящим творцом и потому понимал и честолюбие Грейс, и художественную сторону ее души, но не имел отношения к киноиндустрии, и этот факт делал отношения с ним более желанными и многообещающими.

Однако именно поэтому она и не спешила бросаться в объятия Олега. Ей не хотелось ставить под угрозу прогресс, которого она явно добивалась в «Окне во двор», ради обещавшего стать страстным романа с модельером. Точно так же ей не хотелось рисковать возможным будущим с Олегом, отвлекаясь от него на «Окно во двор». Грейс находила его весьма привлекательным, упивалась его интеллектом и остроумием и даже обнаружила, что думает о нем чуть ли не всегда, когда остается одна, представляя нежные разговоры и поцелуи, которыми надеялась с ним обменяться. «Подожди, — говорила она себе, когда тело начинало вибрировать от желания, — подожди. Веди себя на этот раз по-другому, и тогда, быть может, все выйдет иначе. Окончится иначе. Или, возможно, не окончится вовсе».

Пока что Грейс старалась сосредоточиться на заботе о себе, стремилась как следует организовать свою жизнь, чтобы, когда наступит время полностью переключиться на Олега, та не полетела бы под откос, как бывало прежде. Квартира в Лос-Анджелесе — хороший шаг на этом пути, как и съемки уже второго фильма у любимого режиссера. Еще она наняла человека, который занимался в Нью-Йорке ее финансами и так строил бюджет, чтобы в будущем ей удалось снять на Манхэттене другую квартиру, побольше и получше.

Проведя полдня в книжном магазине в Лос-Фелис, она принесла домой несколько томиков очаровавших ее стихов, а еще — последнее издание «Поваренной книги Бетти Крокер» и «Радость приготовления пищи». И на следующее утро испекла им с Ритой к завтраку черничных кексов.

— Боже, Грейс, они восхитительны! — сказала Рита, протягивая руду за очередным пышным сладким кексом.

— Вкусно, правда? Моя мать никогда не готовила ничего подобного на завтрак, — ответила Грейс, решив наладиться третьим кексом и налить себе еще чашку кофе. — Помню, все мое детство по утрам была овсянка. Ну, кроме Рождества.

Мысль, что можно печь самой, не отправляясь в пекарню на углу и не посылая туда кого-то еще, была сродни откровению.

* * *

Хич закончил съемки в январе 1958 года, и Грейс не могла дождаться, когда увидит готовый фильм. У нее было ощущение, что во время работы над ним произошло нечто совершенно особенное, и причиной этому — не вечеринки с совместной выпивкой, а то, что каждый, кто участвовал в съемках, полностью выкладывался, используя на всю катушку все свои навыки и таланты. Благодаря этому сожаление, которое она мимолетно испытала, отказавшись от роли Эди Дойл в фильме «В порту», давно ушло. Более того, благодаря «Окну во двор» давняя обида на Бродвей начала проходить, ее острота сглаживалась.

В обществе Хичкока, Джима и Эдит Грейс чувствовала, что ее ценят, как никогда не ценили в пору сценических выступлений и даже в первые дни учебы в Академии, ведь у Дона не находилось для нее достаточно добрых слов.

Порой, в редкие драгоценные моменты неподдельного оптимизма, Грейс думала, что «Окно во двор» может просуществовать очень долго. При всей своей любви к театру она знала, что великие фильмы живут куда дольше, чем постановки, даже если те очень надолго оставляют в репертуаре. Правда, некоторые картины переснимают заново, как, например, пересняли «Красную пыль», превратив в «Могамбо», но воссоздать магию других немыслимо. «Волшебник страны Оз», «Унесенные ветром», «Газовый свет» — эти фильмы снова и снова показывают по всему миру, и, следовательно, занятые в них актеры наслаждаются самой долгой карьерой в истории кинематографа.

Возможно, «Окно во двор» станет одним из таких фильмов. Время покажет.

Между тем Джей сказал, что в «Эм Джи Эм» хотят, чтобы Грейс перед возвращением в Нью-Йорк снялась в маленькой роли для «Парамаунт Пикчерс», и она без проволочек согласилась, потому что работа в «Мостах у Токо-Ри» давала ей редкую возможность осчастливить «Эм Джи Эм» маленькой нехлопотной ролью, вдобавок обеспечивавшей афиши, на которых ее имя соседствовало с именем всем известного Уильяма Холдена. Фильмы о войне снимались для ветеранов, которые хотели вспомнить свою славу времен Второй мировой и Корейской войн, это совсем не то, что «Окно во двор», но Грейс постаралась увидеть в этой работе нечто вроде исполнения патриотического долга. А в качестве приятного бонуса оказалось, что фильм понравился отпу.

— Наконец-то кино из тех, которое я смотрю и понимаю, а не вычурная дурацкая поделка этого олуха Хичкока, — сказал он, когда Грейс по телефону рассказала родителям о новой роли.

Такое замечание разбудило в ней ту юную мятежницу, которая в семнадцать лет упаковала всю свою жизнь в чемоданы, чтобы перебраться в Нью-Йорк. Швырнув трубку, она подумала: «Да что ты знаешь об искусстве, нетерпимый обыватель?!» Но спустя несколько дней ярость улеглась, и натянутые нервы начали привычно звенеть, заставляя чувствовать тревогу и растерянность, не давая видеть положительные моменты сложившейся ситуации, хотя Грейс очень этого хотелось.

Возвращение в нью-йоркскую зиму стало долгожданной сменой картинки, особенно если учесть, что оно сулило всепоглощающий роман с Олегом Кассини. Проснувшаяся в Грейс мятежница решила безоглядно влюбиться в него — и будь оно проклято, родительское неодобрение его разводов и русских корней!

Все начиналось плавно, с нескольких совместных ужинов и танцев, а потом наступил решительный момент: самое неожиданное и необычное свидание из всех, на которые она когда-либо ходила. Наказав ей надеть джинсы, а не вечернее платье, Олег, чтобы устроить «настоящий сюрприз», затащил ее в такси и отвез в бруклинскую пивнушку, где они, заказав пиво, смотрели, как поджарый молодой черноволосый парень по имени Ленни Брюс вышел на маленькую сцену, взял микрофон и исполнил комическую сценку, заставившую всех присутствующих хватать воздух ртом и держаться за бока. Она не веселилась так с детства, когда дядя Джордж брал ее с собой на кукольные спектакли и другие маленькие театральные постановки, которые давали по всей Филадельфии, — они ходили туда только вдвоем, скрываясь от неодобрительных взоров ее родителей-спортсменов.

— Как ты о нем узнал? — спросила Грейс Олега, широко раскрыв глаза, изумляясь и восхищаясь тем, что этот искушенный человек знал все не только о французском вине и Коко Шанель, но и о выступлениях полуподпольных комиков по городским окраинам.

— Мне нравится разговаривать с теми, кто у меня работает, с мужчинами и женщинами, которые режут ткань и строчат на швейных машинках. Они рассказывают, где в городе самая лучшая еда и самые лучшие развлечения. И посмотри-ка, ни одного фотографа! — Он обвел рукой прокуренный бар, скорее всего бывший подпольный клуб времен сухого закона, где теперь яблоку было негде упасть из-за толпы богемного народа, плевать хотевшего на Мэдисон-авеню.

Никто из этой публики даже не смотрел на них с Олегом, не говоря уже о том, что фотографов действительно не было. Взволнованная и радостная, она ухватилась за недавно сказанные Олегом слова:

— А что за еду хвалят твои швеи? Я проголодалась.

Он взял ее за руку и отвел в новое такси, а потом шепнул водителю, куда ехать, не сказав ей об этом ни словечка, сколько она ни умоляла. Ехали долго, Грейс даже стала нервничать — куда он ее везет? Но тут вдали показались знаменитое колесо обозрения и «американские горки», и она, повернувшись к Олегу, спросила:

— Кони-Айленд? В феврале?

— Я думал, ты хочешь, чтобы тебя удивили, — ответил он.

— Я поражена, — выдохнула она.

Когда они вышли из такси перед пиццерией «То-тонно», пронизывающий холодный ветер завыл у нее в ушах, и она услышала, как неподалеку разбиваются о берег волны. Вот уж где Грейс не ожидала оказаться сегодня вечером! Однако в пиццерии их приветствовали показавшиеся невероятными ароматы томатного соуса с травами, дрожжей, сыра и горящих углей. Воздух был влажным и горячим, и замерзшие щеки стало покалывать от тепла. Они уселись, заказали пива. Олег сказал официанту что-то по-итальянски, и тот немедленно принес корзинку теплых маслянистых хлебных палочек.

— Наверное, это самое вкусное, что я ела в жизни, — с полным ртом сказала Грейс. Она все никак не могла остановиться и съела почти все содержимое корзинки, а следом и свою половину пиццы.

Олег довольно засмеялся:

— Мне нравится, когда у девушки есть аппетит!

Он закурил и с сытой улыбкой откинулся на спинку стула.

Грейс вытерла руки и губы, наверное, сотой по счету крохотной салфеточкой и вздохнула с тем облегчением, которое наступает только после большого удовольствия.

— Но сейчас я вряд ли смогу пошевелиться, — в свою очередь, засмеялась она.

— Какая жалость! — сказал Олег, стряхивая пепел в стеклянную пепельницу, а потом наклонился вперед и тихо проговорил: — Ведь я подумывал еще об одном сюрпризе.

Грейс решила, что мощная реакция ее тела на эти слова — знак от Бога, особенно если учесть, как она наелась. Потом они долго ехали обратно на Манхэттен и всю дорогу целовались, их пальцы скользили по губам, вдоль шеи, зарывались друг другу в волосы сперва в такси, а затем и в пустом лифте; и, наконец, едва переступив порог шикарного жилища Олега и закрыв за собой дверь, они немедленно повалились на пол.

Глава 16

— Я хочу эту роль, Джей, — сказала Грейс твердо. Она пригласила своего агента на чай одного, без Джуди, чтобы тот понял: это деловой визит, ее намерение сыграть Джорджи Элджин в киноверсии «Деревенской девушки» (Ута Хаген получила «Тони»[21]за эту роль в бродвейской постановке) убийственно серьезно. Джорджи — героиня совсем другого типа, ни тебе блеска, ни походов по дорогим магазинам, хотя, благодарение Богу, костюмами будет заниматься Эдит Хэд. Но с Джорджи Элджин все было иначе, чем с Эди Дойл из фильма «В порту», потому что Грейс видела себя в этой роли. Начать сниматься означало снова оставить Нью-Йорк ради Голливуда, причем как раз когда их отношения с Олегом только-только набирали силу. Но она нутром чуяла, что оно того стоит, — и не потому, что может помочь ей прорваться на Бродвей. Она хотела сняться в этом кино ради него самого. Поразительно, но давняя мечта о Бродвее ослабила свою хватку и уже не была такой привлекательной, как прежде. Возможно, это более зрелый подход — стремиться в те области, в которых ты востребована.

— Я знаю, что ты ее хочешь, пташка Грейс, и, думаю, ты будешь в ней великолепна, но в «Эм-Джи-Эм» не горят желанием и дальше уступать тебя другим студиям, — сказал Джей, прежде чем взять очередное печеньице с изящно расписанного цветами фарфорового блюда.

— Тогда попроси их прислать мне сценарий, который стоит того, чтобы его рассмотреть, — ответила Грейс.

— Они считают, что уже прислали.

— Они прислали совершеннейшую чепуху, Джей, и тебе это известно. «Токо-Ри» еще довольно безвредный фильм, но «Зеленый огонь»? Я тебя умоляю. Это же ничем не лучше бульварного приключенческого романчика за десять центов.

— Грейс, фильмы, которые ты делала у Хичкока, пока не вышли в прокат, зрители еще не видели тебя в главных ролях. Ты становишься все более известна, но раз нет просмотров и рецензий, это просто неясная молва и домыслы. Ты не в том положении, чтобы распоряжаться. Пока еще нет.

— Что ж, это честно, — буркнула она, немного сбавляя обороты.

Джей по-прежнему выглядел белокурым парнишкой, которому только в теннис с дружками играть, но быстро становился важным игроком на поле Голливуда. Он знал, о чем говорит, однако его прямота раздражала Грейс.

— Я знаю, ничего другого ты от меня и не ожидала, — проговорил он, улыбаясь. К, его губам прилипли крошки.

— Вообще-то я больше привыкла к тому, что ты льстишь мне, чтобы заставить что-либо сделать, — без ехидства заявила Грейс.

В конце концов, так и было, и в подобных случаях она довольно охотно соглашалась на его предложения.

— Тогда мы, кажется, достигли новой точки наших взаимоотношений, — улыбнулся Джей.

Грейс сердито вздохнула:

— Ты можешь хотя бы попытаться добыть мне эту роль?

— Сделаю все, что в моих силах! — поклялся он, и она ему поверила.

Однако спустя два дня Джей позвонил со словами:

— Ничего не вышло. Они хотят, чтобы ты снялась в «Зеленом огне», а потом в других картинах «Эм Джи Эм-».

— Но это нелепо! Они только что уступали меня «Парамаунт Пикчерс» для «Токо»!

— Между нами говоря, они еще и беспокоятся насчет твоего имиджа. Джорджи Элджин — роль довольно невзрачная. Никакого блеска.

— Это смехотворно. Как ты только что отметил, люди видели меня только в трех фильмах. У меня еще нет имиджа.

— Мы с тобой оба знаем, что он у тебя есть, Грейс. И на студии знают, какой тебя видит Хич. Они же смотрели плакаты и рекламные ролики.

— Я не хочу, чтобы на меня навешивали ярлыки. Мне всего двадцать четыре года. Если меня видели только в ролях модно одетой франтихи, что же я буду делать, когда мне стукнет сорок?

— Ты не первая актриса, которая задает этот вопрос.

— Прекрати изображать из себя китайское печенье с предсказаниями и будь моим агентом.

— Я и есть твой агент, пташка Грейс. И моя работа заключается в том, чтобы ты не оставалась без работы, а это значит, что тебе следует быть реалисткой. Кинобизнес жесток к женщинам старше тридцати, но, когда настанет время, мы перейдем и этот мост.

— Я сейчас покажу тебе, что значит быть реалисткой, — заявила она. Где-то в животе вспыхнул жар и волной поднялся к щекам. Слишком много в ее жизни людей — мужчин, похоже, это всегда мужчины, — которые говорят, кто она такая и что ей делать. Наверное, ей стоит все же попытаться стать чуть более похожей на собственного отца, от которого ничего не добиться запугиваниями. — Можешь сказать Дору Шэри, чтобы он изменил мой адрес у себя в записной книжке. Я откажусь от квартиры на Суитцер-авеню, если не смогу сыграть в «Деревенской девушке». Я все равно нацелилась снимать квартиру попросторнее на Манхэттене, там я на телевидении больше заработаю. Пусть шлют рождественские открытки сюда.

— Ты уверена, пташка Грейс?

— Абсолютно, — отрезала она, чувствуя, как в теле пульсирует кровь.

— Хорошо, — с каменным лицом произнес Джей, — я передам тебе его ответ.

Посмотрев великолепную постановку балета «Спящая красавица», Олег и Грейс расположились за тихим столиком в задней части «Персидской комнаты». Олег увлеченно слушал рассказ Грейс о ее телефонных переговорах с Джеем. Когда она закончила, он поцеловал ее в губы, поманил официанта и распорядился:

— Два бокала «Поль Роже», s’il vous plait[22], чтобы мы могли поднять тост за принцессу викингов Грейс Келли.

Грейс хихикнула:

— Прекрати.

— Почему? Я восхищен твоим присутствием духа, пусть даже мне придется летать в Лос-Анджелес, чтобы с тобой повидаться. — И он демонстративно вздрогнул от притворного ужаса, упомянув их общий самый нелюбимый город.

— А ты прилетишь? — Пульс Грейс участился, когда она представила себя и Олега в ее излюбленных злачных местах Голливуда, а потом — на Суитцер-авеню. Придется прикупить красивых простыней и мебели. — Мне еще интересно твое мнение насчет квартиры побольше, — добавила она в надежде, что Олег поймет намек.

— Квартира побольше, бесспорно, подойдет восходящей звезде, которая захочет приезжать в свой стильный pied-a-terre[23] в промежутках между съемками в отмеченных наградами фильмах.

— Ты как фразу из журнала прочел.

Он вздохнул, неожиданно и печально:

— Прости. Я просто провел весь день в редакции «Вог».

— Но ведь это замечательная возможность!

— Так и есть, — согласился Олег. — Но выматывает. Еще и потому, что я встал до рассвета, наводил последний блеск на летнюю коллекцию.

— Как ты можешь думать о лете, когда идет снег и воздух пахнет каштанами?

— Использую воображение. — Он постучал указательным пальцем по виску. — Мне всегда отлично удавалось отгородиться от окружающего мира и предаваться фантазиям.

Узнав в этом описании себя, Грейс прониклась к Олегу еще более сильными чувствами. Она понимала, что тянется к нему не только телом, но и душой; такого не бывало с ней со времен романа с Доном, и она осознавала, какая это редкость. Вопреки хорошим манерам Грейс положила руки на скатерть, потянулась к нему и проворковала:

— Что это за фантазий, мистер Кассини?

Он не спеша тоже подался вперед, зеркально повторив ее позу так, что их носы едва ли не соприкасались над уединенным столиком:

— Буду более чем счастлив продемонстрировать их вам чуть позже, принцесса викингов.

Остаток ужина прошел в искрящемся флирте и все усиливающемся предвкушении, обострявшемся от каждого прикосновения. Когда они наконец добрались до квартиры Олега, он страстно поцеловал Грейс, потом, дразня, отстранился и проговорил:

— Насколько я помню, ты хотела увидеть мои фантазии.

Грейс открыла рот, чтобы ответить, но обнаружила, что от вожделения лишилась остроумия. Олег засмеялся, взял ее за руку и повел в свою домашнюю студию, которая располагалась в угловой комнате с видом на город; Снаружи стоял живописный зимний вечер: там и тут светились уличные фонари и окна домов, небо было темно-фиолетовым, с тяжелыми тучами, обещавшими снегопад еще до наступления утра.

Олег включил светильник, который залил комнату розовым светом. Он сделал Грейс знак сесть в шезлонг у стены, а сам подошел к рабочему столу, взял оттуда несколько листов плотной бумаги и вручил ей. На первом листе оказалась изображена она сама: высокая, худая, в белом костюме с эффектным воротником, на втором — тоже она, в раздельном купальнике; этот рисунок заставил ее покраснеть. Третий рисунок назывался «Оскар», на нем Грейс была в эффектном голубом платье без бретелек.

Она уже открыла рот, чтобы сказать, что с «Оскаром» Олег поспешил, но он перебил ее, заявив твердо и хрипло:

— На будущий год.

Грейс впервые ощутила, что ее упорный труд высоко оценен, и это было совершенно новое чувство. На глаза навернулись слезы. Сморгнув их, она прошептала:

— Спасибо тебе.

Олег забрал у нее рисунки, аккуратно положил на пол, забрался к Грейс на шезлонг и поцеловал ее с такой нежностью, что одна из недавних слезинок сбежала по щеке вниз. К сладости его прикосновений примешалась соленая нотка.

— Что бы ты сделала, если бы тебе разрешили сыграть в «Деревенской девушке» в случае твоего согласия на роль в «Зеленом огне»? — спросил ее по телефону Джей.

Цена. У всего есть цена. Но Грейс ее заплатит. Она ожидала худшего.

— Решено. — Был ее ответ.

И меньше чем через неделю уже сидела с Ритой в их кухне на Суитцер-авеню. Несколько предыдущих дней пронеслись в вихре. Она бегала по магазинам и наводила дома порядок к приезду Олега. Он обещал прилететь, но Грейс уже успела пожалеть об этом. Она хотела его видеть почти больше всего на свете — однако все усилия нужно было сосредоточить на «Деревенской девушке». Но она справится, научится совмещать любовь с работой, с искусством, думала Грейс, и чихать на отца, которому она даже не удосужилась позвонить, чтобы сообщить о своем возвращении в Голливуд.

— Похоже, Бинг Кросби не хотел, чтобы мне дали эту роль, — сказала Грейс Рите. — Он считает, что я слишком молода и неопытна для нее.

— Вдобавок ты еще и слишком красива для нее. Но не все ли тебе равно? Ты докажешь, что он ошибается.

— Проблема в том, что я боюсь: а вдруг он прав? Вдруг я действительно слишком неопытная?

— Элизабет Тейлор, когда она сыграла в «Национальном бархате», было всего одиннадцать, а Джуди Гарленд в «Волшебнике страны Оз» — семнадцать.

— Но они были детьми, это совсем другое дело.

— Не вижу разницы. Это всего лишь доказывает, что великолепно сыграть можно в любом возрасте и с любым количеством опыта.

Грейс вертела на столе свой стакан чая со льдом. Приятное ритмичное шуршание сопровождалось веселым позвякиванием ледяных кубиков. Но Риту это, похоже, сводило с ума, потому что она накрыла руку Грейс своей, останавливая подругу, и проговорила:

— Думаешь, Лиз и Джуди не опасались перед началом съемок, что роли им не по зубам?

Грейс скептично подняла бровь, глядя на Риту:

— Ладно-ладно, может, Элизабет Тейлор не опасалась. Но это только потому, что она…

— Элизабет Тейлор.

— Ты знаешь, что я пытаюсь сказать! — зарычала от нетерпения Рита.

— Знаю, и я тебе благодарна, — вздохнула Грейс. — Но я приложила столько усилий, чтобы добиться этой роли и чтобы студия меня отпустила. Не хочу никого подвести.

— Да забудь ты обо всех! — категорично отрезала Рита. — Единственный человек, которого тебе нельзя подвести, — ты сама. Сыграй так, чтобы ты могла гордиться, и плюнь на остальных.

«Если бы все было так просто», — подумала Грейс, но спорить не стала, ведь подруга изо всех сил старалась ее поддержать.

— Ты права, — сказала Грейс. — И вообще, что понимает Бинг Кросби?

На самом деле она предполагала, что понимает он очень многое. К тому же он был в этом фильме более значимой фигурой, чем она. Роль, которую ему предстояло сыграть, как бесцеремонно заявляли наименее деликатные источники киноновостей, до неловкости мало отличалась от его собственной жизни. Его герой, Фрэнк Элджин, некогда был популярным театральным артистом и певцом, но потом алкоголь взял над ним верх. Потом он получил последний шанс вернуться на сцену, потому что режиссер, Берни Додд, возможно, единственный в Нью-Йорке еще верил в него. Додд (его играл Уильям Холден, и Грейс рада была вновь встретиться с ним после «Токо-Ри») полагал, что все беды Элджина от его чересчур заботливой жены Джорджи. К концу фильма Фрэнк вынужден признать собственные грехи, а Додд скрепи сердце начинает понимать правду о Джорджи.

Бинг, чья карьера в последние годы пошатнулась из-за избытка вечеринок и женщин, не хотел, чтобы кто-то встал на пути у его собственного возвращения. Не говоря уже о «принцессе с Главной линии». Именно так, по словам Джея, певец воспринимал Грейс, что доказывало, как мало он о ней знал. Будь она на самом деле принцессой с Главной линии, ее родители, возможно, постарались бы разглядеть дочь и ценить ее достижения.

Грейс надеялась, что Рита права и Бинг быстро изменит свое мнение, поняв шикарную иронию ситуации, в которой оба они будут играть собственных антагонистов. Ведь пусть даже личная жизнь Бинга и имела много общего с жизнью его героя, для публики он по-прежнему оставался благополучным певцом с приятной внешностью; человеком, чьи песни действовали как прикосновение царя Мидаса. Было в роли Джорджи нечто, привлекавшее Грейс сильнее всего и заставлявшее верить, что она сыграет хорошо, несмотря на собственную молодость, которую можно спрятать при помощи грима и нарядов, подобранных ее драгоценной Эдит: то, с каким непониманием встретилась эта женщина. Многие годы она беззаветно любила и поддерживала мужа, терпела дурное обращение и от Фрэнка, и от людей вроде Додда, в точности как Корделия из «Короля Лира», давно и нежно любимой Грейс трагедии. Поэтому Джорджи ушла в себя и вылупилась из своего кокона печали, лишь когда в ней наконец-то увидели ту непоколебимую женщину, которой она была на самом деле.

Привлекало ее и место действия фильма. В «Деревенской девушке» рассказывалось о театре — первой любви Грейс. «Нет ничего загадочнее и тише темного театра… в беззвездную ночь», — говорит Джорджи Элджин Берни Тодду на пустой сцене. Эта реплика проникла в душу Грейс, в самую ее сердцевину, держала и не отпускала. Пусть она играла роль Джорджи не на сцене, но все это было настолько близко к театру, насколько вообще возможно для фильма, если это не кинематографическая интерпретация Шекспира или Чехова. И в неожиданно счастливом финале именно театр и вдохновенный труд на его ниве и его вдохновением спасли Фрэнка Элджина, а вместе с ним и Джорджи. Грейс надеялась, что это тоже поможет им с Бингом сблизиться.

Пробные прогоны не всегда проходили удачно. Бинг суетился и нервничал. Ища ему оправдания, Грейс твердила себе, что он просто глубоко входит в роль. Но когда при знакомстве он едва пожал ей руку, Уильям Холден поднял брови и бросил на Грейс взгляд, говорящий: «И это все, на что он способен?» Грейс старалась вести себя профессионально, произносить реплики и следовать указания Джорджа Ситона, который в сравнении с Альфредом Хичкоком положительно казался безъязыким. Но он вообще вел себя сдержанно и больше всего говорил с актерами о силе сценария, что не удивляло Грейс, ведь Ситон был не только режиссером, но и писателем. Собственно, это именно он адаптировал для кино сценарий «Деревенской девушки», написанный Клиффордом Одетсом.

По прошествии недели, когда предварительная читка окончилась и начались непосредственно съемки, Бинг уселся со своим обедом возле Грейс, которая ела и читала «Нью-Йоркер», надев очки. Возможность носить очки в этой роли очень ее радовала. В них она прекрасно видела, куда идет.

Тарелка Бинга оказалась зеркальным отражением тарелки Грейс: гамбургер с американским сыром, помидором и горчицей плюс зеленый салат. Увидев это, Грейс улыбнулась:

— Вижу, вы тоже любите гамбургеры.

— Просто обожаю, — ответил Бинг с какой-то тоской, положив руку на сердце, — только вот они мне больше не подходят. Но все же… когда я увидел их сегодня в меню, не смог не взять себе один.

Грейс заговорщицки ухмыльнулась:

— Обещаю, что никому не скажу.

Кросби улыбнулся, посмотрел на свою тарелку, потом снова на Грейс. Сейчас его взгляд нельзя было назвать иначе как щенячьим, и от этого Бинг словно помолодел лет на десять.

— Прошу прощения, — сказал он, — что был ходячим воплощением старого актера с тяжелым характером. Мне не следовало сомневаться в ваших талантах.

Грейс с облегчением вздохнула:

— Я очень благодарна вам за это, Бинг. А я, конечно, в ваших талантах ни на миг не усомнилась, — сказала она со смехом, чтобы он понял: это комплимент, а не выволочка.

Бинг тоже усмехнулся:

— Надеюсь, я смогу доказать, что достоин вашей веры в меня.

— Похоже, этот фильм — риск для нас обоих.

— Для вас — потому что люди перестанут видеть в вас девушку с обложки?

Она видела, что ему искренне интересно и он не имеет в виду ничего плохого, но словосочетание «девушка с обложки» вывело ее из равновесия в точности как в те времена, когда его использовала однокашница по Академии, доказывая, что Грейс никогда не бывать настоящей актрисой. Ей не хотелось вновь испортить едва налаживающиеся отношения с Бингом, объясняя, что его слова прозвучали высокомерно, но и быть нечестной не хотелось тоже, поэтому она ответила:

— Нет, о таком результате я как раз мечтала бы. Риск, наоборот, в том, что публика не сможет увидеть во мне кого-то помимо девушки с обложки.

— А-а, — протянул он, по-видимому на миг погрузившись в собственные мысли, а потом, внезапно вернувшись в реальность, с опаской добавил: — Было бы хорошо, если бы я не понимал так отчетливо, на какой риск иду, участвуя в этих съемках.

— Тогда нам необходимо постараться сделать все как можно лучше, — сказала Грейс, — чтобы вы спокойно спали по ночам.

— Должен признать, что стал спать лучше, зная, что вы играете Джорджи.

У Грейс потеплело на душе.

Следующая неделя прошла продуктивно. Грейс наслаждалась, сознавая, что верно играет Джорджи и не разочарует ни саму себя, ни Бинга, ни кого бы то ни было еще. Она получала удовольствие и от общения с Эдит, которая насмешливо заметила:

— Не такая уж радость одевать тебя для этой роли, Грейс. Где вызов, если мне не приходится превращать твою долговязую фигуру в подобие песочных часов?

Угнетает, когда из красивой женщины приходится делать несчастную.

— Взбодрись, Эдит! Хич писал мне, что, вероятно, будет делать фильм во Франции. Такой, как он выразился, игристый. Разве не весело?

— Хич? Игристый? Должно быть, он влюбился!

— Надеюсь, не в меня! — рассмеялась Грейс.

Эдит одарила ее предостерегающим взглядом, и Грейс швырнула в нее один из бесформенных свитеров Джорджи Элджин. Потом взяла одну из тех практичных коричневых туфель, которые ей приходилось носить на съемках, и пошутила:

— Надену-ка их на следующую встречу с Хичем. Это наверняка излечит его от влечения, если он его ко мне питает.

Эдит фыркнула:

— Либо он попросит тебя нарядиться монашкой и травить самые грязные анекдоты про католиков.

И они обе просто покатились со смеху.

В конце недели прилетел Олег, и Грейс встретила его в аэропорту. Стояли теплые розовые сумерки, она приехала на спортивном красном кабриолете, в любимых круглых солнцезащитных очках и повязав вокруг головы шарф от «Эрмес» так, как ему нравилось. Пристроив чемодан на заднем сиденье и поцеловав ее в щеку, Олег тоже надел очки от солнца, сплел пальцы на затылке и заявил:

— Может быть, мне тут и понравится. Когда я уезжал из Нью-Йорка, там дул жуткий ветер.

— Олег, милый, погода — часть своеобразия Нью-Йорка, — мурлыкнула Грейс. — Не надо наговаривать на нее.

Но сама вынуждена была признать, что начинает привыкать к калифорнийскому солнцу среди зимы и наслаждаться его теплом и светом.

На следующий день Грейс взяла выходной, и они катались на ее машине по холмам, устроили пикник с холодным цыпленком и белым вином, потом ленились в ее заново обставленной квартире, в основном валяясь в постели, а затем уселись во внутреннем дворике с Ритой и Сидни, который приехал несколько дней назад. Эти двое хорошо ладили, и они так хорошо веселились все вместе, попивая приготовленный Сидни шипучий лимонад и обмениваясь новостями об общих знакомых по Нью-Йорку, что Грейс и Олег едва не проворонили время, на которое заказали столик в клубе при отеле «Амбассадор».

За ужином с устрицами и нью-йоркскими стейками — они просто не смогли удержаться, увидев это блюдо в меню, — разговор шел о предстоящих проектах и показах Олега, а потом наконец добрался до работы Грейс.

— Ну и как оно — работать с Бингом Кросби? — спросил Олег, кладя вилку с ножом и вытряхивая из серебряного портсигара сигарету.

— Вначале не все шло гладко, но теперь мы подружились.

Она рассказала Олегу о тревогах Бинга и о том, как тот изменил свое мнение о ней. Олег прикурил сигарету, глубоко затянулся, потом выпустил дым в сторону от Грейс, зная, что она не любит этой его привычки, и отрывисто произнес:

— Быстро он.

— Что быстро?

— Передумал насчет тебя.

Грейс показалось, что кожу на шее сзади пощипывает, как будто от какой-то угрозы. Олег словно бы намекал на что-то, но она не могла сообразить на что. Обычно он всегда вел себя участливо, и она ожидала от него чего-то вроде: «Ну конечно! Как он вообще мог в тебе сомневаться?»

— Небось, взглянул на тебя и сразу понял, как ему повезло, вот и все, — добавил Олег без своих обычных одобрительных интонаций.

— Я чувствую, ты пытаешься мне что-то сказать…

— Да ладно тебе, Грейс. Уверен, Бинг так же хорошо, как я, знает о твоей склонности к мужчинам постарше, с которыми ты снимаешься.

Ощущение, которое начиналось как покалывание иголочек внизу затылка, теперь расползлось, будто сыпь, по всему телу. Грейс точно не знала, что именно Олегу известно о ее закончившихся романах, а его осуждающий тон был неприятен. В конце концов, вряд ли он сам достался ей девственником.

— Олег, неужели ты веришь всему, что пишут в газетах? — спросила она.

Он снова затянулся сигаретой и, не отвечая, стряхнул пепел в серебряное блюдечко на столе.

— Милый, — самым бархатным своим голосом проговорила Грейс, — всем известно, что я влюблена в тебя.

— В этом городе фантазий такие вещи не имеют значения.

— Ты вроде бы говорил, что мог бы тут прижиться, — проронила она, гадая, не обкидало ли ее на самом деле крапивницей. Ей до дрожи хотелось закончить этот разговор.

Он вновь не ответил, но его молчание было таким же агрессивным, как брань или пощечина.

— Олег, журналисты будут писать обо мне, — продолжила Грейс, — но все это ложь. Пожалуйста, пожалуйста, скажи мне, что сумеешь не обращать на нее внимания. Я хочу быть только с тобой, — закончила она и, многообещающе положив руку ему колено, заглянула в глаза, надеясь выразить взглядом всю глубину своей любви.

Прошло больше времени, чем ей хотелось бы, но в конце концов Олег накрыл ее руку своей, нежно сжал пальцы и с виноватым вздохом сказал:

— Прости меня, Грейс. Просто у меня не было ни к кому таких сильных чувств… уже очень давно.

Грейс с облегчением вздохнула:

— И у меня тоже.

Нежно поцеловав его в губы, она подумала: «Бедолага. Мне нужно быть с ним побережнее, у него такое ранимое сердце».

Олег удивленно улыбнулся.

— Какая приятная новость! — И поцеловал ее в ответ.

«Надеюсь, он тоже будет со мной бережен», — мелькнуло в голове у Грейс.

Глава 17

Прямо из Лос-Анджелеса Грейс полетела в Бого-ту, столицу Колумбии, на съемки «Зеленого огня». Ей хотелось бы так же предвкушать встречу с Южной Америкой, как это было с Африкой, но у нового фильма отсутствовал тот потенциал, а у его актерского состава — та взаимная приязнь, которые отличали работу над «Могамбо».

Олег предложил поехать с ней, и она отказалась — разговор у них вышел очень деликатный. Но он, похоже, был сильно занят работой в Нью-Йорке и не испытывал особых сомнений в преданности Грейс, а потому не стал спорить или, хуже того, пытаться заставить ее почувствовать себя виноватой из-за отъезда.

В Колумбии было жарко и полно насекомых, на съемочной площадке — невероятно пыльно. Принимая по вечерам душ, Грейс приходилось намыливаться дважды, прежде чем сбегавшая в слив вода становилась чистой.

Она каждый день говорила себе, что это цена за участие в «Деревенской девушке». Иногда она с сарказмом думала: «Дор Шэри должен радоваться, что я католичка по воспитанию и мыслю соответственно»

К счастью, через десять дней страдания закончились, а потом она вернулась в Голливуд для завершения съемок.

— Во всем этом был один положительный момент, — сказала Грейс Рите, когда они сидели, задрав ноги, в своем прекрасном, защищенном от москитов внутреннем дворике. — Я пришла в восторг от возвращения в Калифорнию. Просто дождаться не могла, когда самолет сядет, я приеду сюда, увижу тебя и схожу в бар «Мармон».

— Выпьем за это! — предложила Рита, чокаясь с ней стаканом коктейля «Лонг Айленд» на основе ледяного чая, приготовленного в честь возвращения подруги.

Завершение работы над «Зеленым огнем» радовало еще сильнее благодаря тому, что в мае планировалась поездка во Францию для съемок следующего фильма Хичкока под названием «Поймать вора», главную мужскую роль в котором предстояло сыграть не кому-нибудь, а самому Кэри Гранту.

— Даже если меня посадят на цепь, я все равно сорвусь с нее и уеду с тобой на юг Франции, моя радость, — заявил Олег, когда она сообщила, куда поедет дальше.

Грейс засмеялась и не стала пытаться его отговорить. Она и сама собиралась пригласить его. При одной мысли об Олеге, Хиче, Кэри и весне на Ривьере Грейс сияла от радости.

На премьере «В случае убийства набирайте “М”» Рэй Милланд вел себя как истинный джентльмен. Их роман ушел так далеко в прошлое, что, пока они запросто целовали друг друга в щеки, а потом слегка провокационно позировали перед камерами, между ними не проскочило ни единой искры. «Должно быть, я по-настоящему полюбила Олега», — подумала Грейс.

На этот раз на красной дорожке ей, в отличие от былых премьер, уделили куда больше внимания. Стоило лишь замелькать вспышкам, как журналисты принялись тыкать ей в лицо своими микрофонами и засыпать вопросами.

— Ожидать ли нам, что мистер Кассини подарит вам кольцо?

— Вы предвкушаете работу с Кэри Грантом?

— Вы уже собираетесь продавать свою нью-йоркскую квартиру?

Грейс старалась отделываться вежливыми, но расплывчатыми ответами.

— Я слишком занята, чтобы думать о переездах.

— Мистер Кассини замечательный человек, но мы с ним пока в самом начале пути!

— Мне невероятно повезло, что мистер Хичкок дал мне шанс сыграть с прекраснейшими ведущими актерами. — С этими словами она слегка коснулась руки стоявшего рядом с ней Рэя Милланда.

Усаживаясь в зале, чтобы наконец посмотреть фильм, Грейс чувствовала себя совершенно вымотанной.

Но усталость мигом испарилась, когда зазвучали арфы и барабаны, и под эту драматичную мелодию Дмитрия Тёмкина на экране появились вступительные титры. Ее имя, имена Рэя и других участников съемок были написаны заглавными золотыми буквами с неровными краями на фоне телефонного диска — белого, с черными и многозначительно красными символами. Увидев себя на экране, Грейс впервые не съежилась и не почувствовала инстинктивного желания отвести глаза.

Костюмером в этом фильме была не Эдит, а Мосс Марби, и сработал он абсолютно безупречно. Его наряды так и играли на фоне солидной лондонской квартиры — взять хотя бы красное кружевное платье Грейс, безупречный контрапункт обстановке, который недвусмысленно говорил о страстях, бушующих под благообразными личинами персонажей. Во время сцены, когда ее героиня встает с постели, чтобы ответить на звонок, без халата, Грейс рискнула посмотреть на сидящего через проход Хича и очень обрадовалась, что он быстро взглянул на нее в ответ и подмигнул.

К концу сеанса Грейс едва могла дышать. Если этот фильм настолько хорош, трудно даже вообразить, каким прекрасным окажется «Окно во двор».

А потом буквально в мгновение ока она очутилась во Франции, в ресторане расположенного на холме средневекового городка Сен-Поль-де-Ванс. С ней были Олег, Хич, Кэри Грант и его жена Бетси Дрейк, Джон Уильямс и Бриджит Обер, а на столе во всем своем великолепии разместились паштет, оливки, устрицы, багеты, розовое вино и шампанское — и это только первая перемена блюд! Режиссер заранее предупредил всех, что в обед они празднуют свой общий успех.

— Это место — настоящая жемчужина, Хич, — сказал Кэри, который уже обзавелся сильным загаром для роли Джона Роби, ранее известного как Кот, пытающегося избавиться от своей былой славы похитителя драгоценностей. — Как ты его нашел?

— Андре Базен упомянул его при мне.

И вправду волшебное место, молча согласилась Грейс. В стороне от шума и суеты городов, прямо на побережье сияющего синевой Средиземного моря. Ресторан не из тех, что можно непочтительно упомянуть в журнале для путешественников.

Да и сам по себе Сен-Поль-де-Ванс был сокровищем, выложенным булыжником. Его узкие каменные здания карабкались вверх по склону достаточно высоко, чтобы из них открывался захватывающий вид на окрестные холмы и города.

С тем же голодом, с которым упивалась здешними деликатесами, Грейс вглядывалась в раскинувшуюся перед ней панораму: виноградные лозы, вьющиеся по оливковым холмам вдалеке, маленькие коттеджи фермеров с пасущимися вокруг козами и овцами, роскошные отели и песчаные пляжи у воды, кремовые шато среди тенистых деревьев, тут и там виднеющиеся на склонах. Здесь она по-настоящему ощущала, что находиться во Франции — не то что в Ницце или Каннах, где пальмы и роскошные магазины немного напоминали Голливуд. Это сходство очень удивило ее. Даже жилые улицы этих городов с их прячущимися за оградами домами, сумбурно разбросанные по выжженным солнцем прибрежным холмам, напоминали о землях, пролегающих между Суитцер-авеню и «Шато Мармон».

— Я хотел должным образом поблагодарить тебя за то, что ты вышел из отставки, — обращаясь непосредственно к Кэри, добавил Хич, и в его голосе слышалась добродушная ирония.

По тому, как прозвучало слово «отставка», показалось, что здесь замешана какая-то их общая давняя шутка.

Кэри поднял бокал:

— Как я мог отказаться от такого сочетания: любимый режиссер, Прованс и возможность сыграть перевоспитавшегося злодея в паре с несравненной мисс Келли?

— Вы мне льстите, — проговорила Грейс, чувствуя, как к щекам приливает кровь.

— Кэри всегда берет роли, если предстоит сыграть с одной из ведущих актрис, — заметил Хич. — Это, моя дорогая, своего рода крещение.

— Может, нам нужно завести тебе специальный воротничок, каку священника, — сказала Бетси, искоса, с ухмылкой глядя на мужа.

— Я всегда думал, что он мне пойдет, — безмятежно отозвался Кэри.

Грейс подумала, что в ее партнере по фильму есть что-то чересчур лощеное. Хотя и не вызывающий антипатии, он настолько преуспел в искусстве быть учтивым и многоопытным Кэри Грантом, что казалось, словно под этой оболочкой не осталось никакого содержания и, если оболочка треснет, рассыплется вся прекрасная статуя.

Когда он ей улыбнулся, она почувствовала исходящую от него теплоту, впрочем довольно поверхностную. Грейс трудно было объяснить это даже самой себе, но она видела наглядный пример того, как опасно слишком долго быть кинозвездой, своего рода предостережение. Впрочем, ни Кларк, ни Рэй, ни Куп не производили на нее такого впечатления, хотя снимались так же давно, как Кэри. Ей стало любопытно, в чем же загвоздка с мистером Грантом.

Грейс наблюдала за Олегом. Не проявятся ли признаки той тревожной ревности, которая терзала его несколько месяцев назад? Но, когда Хич спросил его об ателье и о том, собирается ли он работать во Франции или просто будет при Грейс, он выглядел совершенно спокойным.

— Я собираюсь мотаться в Париж и обратно. По сути, я должен бы поблагодарить вас за то, что вы дали мне повод приехать сюда и заняться делами, которыми я до сих пор пренебрегал.

Обед продолжался в том же праздничном настроении, пока внутренний дворик не накрыла тень здания и все не наелись до отвала.

На следующий день явилась Эдит Хэд с сундуками платьев от лучших парижских кутюрье, и когда Грейс еле-еле застегнула то, что с самой узкой талией, заметила:

— Могу я предложить, чтобы Хич устроил следующий пир на весь мир уже после окончания съемок?

Грейс знала, что Эдит права, и не только потому, что некоторые платья оказались слишком тесны, — из-за тяжелой пищи и изобилия вина она была какой-то вялой, хотя накануне вовсе не чувствовала себя пьяной. Сегодня с самого утра она питалась лишь кофе и фруктами. Ей хотелось быть достойной костюмов Эдит. Они выглядели так изысканно, а роль избалованной светской львицы Фрэнсис Стивенс требовала изрядного количества нарядов. Грейс хотелось получить удовольствие от каждого из них, и поэтому она наказала себе старательно следить за тем, что ест, какой бы соблазнительной ни была местная кухня.

Последующие дни и недели отличались фантастическим совершенством. Все, включая съемки и то, чем кормили всех, кто в них занят, пикники с Олегом, долгие прогулки по окрестным фруктовым садам и пляжам, купания ранним утром и поздним вечером, чтобы не загореть так же сильно, как Кэри, хотя Грейс и признавалась себе, что вначале ее кожа стала бы цвета вареного омара, — все это благодаря роскоши и элегантности окружающей реальности напоминало чудесный сон. И пусть в строгом смысле этого слова Грейс и Олег были не дома, они прекрасно устроились, с удивительной легкостью добившись идеального баланса между работой и любовью.

Ежедневно участвуя в съемках в обществе Хича и Кэри, Грейс наслаждалась каждым мгновением брызжущего непринужденным остроумием фильма, который они делали, пока Олег день или два работал в Париже или не так далеко, в Каннах или Ницце. Потом они встречались в конце дня, чтобы поужинать, а иногда и потанцевать или сходить в театр. В выходные дни брали напрокат велосипеды, собирали все для пикника и ехали осматривать окрестности. Как-то раз купались голышом в холодном пруду, окруженном дикой лавандой.

Хотя Олег больше не был религиозен, однажды в воскресенье он повез ее в город Ванс на мессу в часовню Розер, где сквозь витражные окна, выполненные по эскизам Анри Матисса, на голову священника, таинственно бормотавшего молитвы на латыни, лились яркие лучи голубого, зеленого и желтого света. Когда они, преклонив колени во время молитвы «Отче наш», произносили на древнем языке слова, выученные еще в детстве, которое прошло за много тысяч миль друг от друга, Олег взял Грейс за руку, и она почувствовала себя по-настоящему благословленной Богом. Вот она, та самая жизнь, для которой Грейс предназначена, и она благодарила Всевышнего за то, что он указал ей это.

Ближе к концу съемок они сидели за поздним ужином в ресторанчике, знаменитом своим кассуле[24], и Грейс, вздохнув, спросила:

— А нам обязательно возвращаться?

— Я как раз об этом же думал, — ответил Олег, — Этот месяц во Франции стал одним из лучших в моей жизни. У меня никогда не было столько творческих идей, я никогда не работал так продуктивно и, я£г он сжал под столом ее руку, — никогда так не влюблялся.

Грейс опять вздохнула:

— Так жаль, что я не смогу остаться здесь и работать.

— Почему же? Мы сделали бы нашим главным местом жительства Ниццу и оставили за собой квартиры в Нью-Йорке и Калифорнии.

— Нашим? — произнесла Грейс, не в силах скрыть надежду.

При одной мысли об общем с Олегом главном месте жительства не где-нибудь, а на юге Франции у нее дух захватило от восторга.

— Ты тоже этого хочешь? — спросил он все так же серьезно и искренне.

— Больше всего на свете, — сказала Грейс. Но так ли это было? Она жаждала быть с Олегом, хотела, чтобы дни ее поисков и неустроенности завершились, и поэтому добавила: — Но не думаю, что у меня хорошо получится жить сразу в трех местах.

— С этим можно разобраться позже, — мягко проговорил Олег. — Пока что достаточно знать, что мы хотим одного и того же.

— Действительно?

— Действительно.

Наклонившись к Грейс, он нежно поцеловал ее в губы, и она почувствовала, что этот поцелуй сулит ей все, о чем только можно мечтать.

Глава 18

Когда Грейс и Олег вернулись в Штаты и вместе посетили голливудскую премьеру «Окна во двор» в августе 1954-го, о них узнали все, кто до сих пор не знал. Для этого события Грейс и Эдит выбрали платье — отголосок того, что надето на Лизе Фермой в первой сцене с ее участием. Тех же цветов, но как бы в зеркальном отображении: широкий белый воротник-пелерина, демонстрирующий ключицы и кожу под ними — ровно настолько, насколько нужно, а дальше — плотный черный атлас, обтягивающий сверху и струящийся внизу длинной свободной юбкой. Руки и плечи покрывал загар, приобретенный на юге Франции, и Грейс нравилось, как белые перчатки контрастируют с теплым оттенком ее кожи.

Весь вечер она чувствовала воодушевление — оттого, что наконец-то вот-вот увидит долгожданный фильм, что появилась на премьере под руку с Олегом. Даже позировать фотографам было — приятно, ведь ее наполняла гордость. Фильм не разочаровал. Во время съемок Грейс подозревала, что в нем будут напряжение и щекочущая нервы загадка, и не ошиблась в этом. Порой она втайне поражалась дерзости собственной игры и даже надеялась, что ей теперь удастся изменить сложившееся мнение о Грейс Келли. «Инженю больше нет», — думала она. Когда в кинотеатре, разрушая чары, зажегся свет, зрители повскакивали на ноги и принялись аплодировать. Все в зале обменивались поцелуями и искренними поздравлениями, и Грейс была на седьмом небе от счастья.

— Ты сыграла великолепно, — шепнул ей на ухо Олег.

Однако на следующий день, когда Грейс мечтательно перемещалась по кухне на Суитцер-авеню, готовя простой ужин для них с Ритой, позвонила Пегги и сразу взяла быка за рога:

— Ты говорила маме с папой про Олега?

— Ну да, я о нем упоминала, — сказала Грейс, чувствуя, как аппетит отступает под наплывом тошноты.

— Ну так вот, они прочли утренние газеты, увидели ваши фотографии, мама позвонила мне и спросила, что происходит.

Грейс вздохнула, удивляясь, каким спокойным вышел звук, хотя ее чувства были далеки от спокойствия. Этого-то она и боялась. В разговоре с матерью она упомянула Олега лишь однажды и очень коротко, перед отъездом во Францию. Чтобы неизбежные расспросы не спугнули ее растущего чувства, Грейс никак не намекнула на их близость, и теперь боялась, что совершила серьезную ошибку.

— И что сказала мама? — спросила она Пегги.

— Для начала поинтересовалась, не связалась ли ты опять с евреем.

Грейс застонала:

— И что ты ответила?

— Ответила, что не знаю.

— Пегги!

— Ну что? Я и правда не знаю.

— Если честно, Олег не слишком религиозен. Он рос в русской православной семье, а это почти что католики.

— Ах да, папа сказал, что слышал, что Олег русский. Коммунист.

Грейс: уронила голову на руки. Похоже, ей следовало получше обхаживать родителей и не давать им обзаводиться таким количеством нелепых идей, от которых они потом не желают избавляться. Выпив для подкрепления сил чашку кофе, она вновь глубоко вздохнула и позвонила матери.

— Мама, я так по тебе скучала! Не могу дождаться, когда вы посмотрите «Окно во двор».

— Твой отец хочет знать, когда выйдет фильм про войну с Уильямом Холденом.

— Вроде бы в декабре, — ответила Грейс, обескураженная уверткой матери. И добавила, не видя смысла тянуть, ведь обе они знали, зачем она на самом деле звонит: — А еще я мечтаю кое с кем вас познакомить.

— С мистером Кассини?

— Мама, он чудесный! Такой умный, и успешный, и добрый. Он…

— Он что, русский?

— По рождению да. — Грейс казалось, что кровь забурлила у нее в жилах и теперь ее распирает изнутри. — Но, мама, его семья бежала из России. Он вырос в Италии и переехал в Америку лет двадцать назад.

Мать хранила молчание, видимо раздумывая.

— Мне нравятся его модели, — сказала она наконец. — Пару месяцев назад я видела в журнале несколько его платьев. Но твой отец…

Лучик света, крохотная надежда, которую внушили Грейс эти слова, наполнили ее душу облегчением, поэтому она перебила Маргарет, не дав той сказать ни слова об отце:

— Приезжай в Нью-Йорк, мама. Походим по магазинам, и я представлю тебе Олега. — Она надеялась, что добавлять «только без папы» ни к чему, это и так ясно. — А еще я подыскиваю новую квартиру и буду рада твоим идеям.

— Ну, — проговорила мать, и Грейс поняла, что на том конце провода уже приводится в действие новоиспеченный план, — мне нужно взглянуть на календарь и переговорить с твоим отцом. На днях я тебе перезвоню.

* * *

Когда Грейс с матерью подошли к столику в «Палм Корт», который зарезервировали для чаепития, Олег встал и галантно поцеловал затянутую в перчатку руку Маргарет Келли.

— Теперь я вижу, откуда у Грейс эта очаровательная привычка всегда носить белые перчатки, — сказал он, отодвигая для нее стул.

Грейс едва могла дышать. Хоть они с матерью довольно приятно провели день в больших магазинах вроде «Сакс», «Бергдорфс» и «Бонвит Теллер», ей никак не удавалось перестать нервничать и суетиться.

— Для леди важно следить за собой и быть на высоте, — сообщила Маргарет Олегу. — То, как она заботится о своих руках, — отличный показатель ее самоуважения.

Грейс помнила этот урок еще с детства. Странно было снова его услышать. Теперь она надевала перчатки просто по привычке, даже не задумываясь. Они были необходимым аксессуаром к любому ее наряду, пусть даже недавно ей стало известно, что ее неизменные перчатки стали темой для обсуждения модных журналов.

— Я полагаю, — продолжила мать, — что модельеру следует знать такие вещи.

Грейс внутренне съежилась, но улыбнулась.

Невозмутимый Олег радостно проговорил:

— Конечно же, я это знаю, миссис Келли. Я очень серьезно отношусь к благополучию дам и много думаю о том, как одеть их для каждого момента их жизни, уместно и элегантно.

Маргарет, не зная, как вести себя с человеком, который не встал на дыбы от одной из ее колкостей, спряталась за меню и сосредоточилась на нем. Следующий час прошел в напряжении, разговор быстро перескакивал с темы на тему: новые фильмы (Грейс ни в одном из них не снималась); погода; какую собаку Грейс следует завести (мать настаивала на бладхаунде, а Олег — на том, что нужно подобрать бездомную). Под конец заговорили о выпечке на пятиярусной подставке, кто какую больше любит: пирожные с лимонным кремом, или печенье, или вообще сэндвичи без корок. Грейс захотелось сбежать от матери в Дубовый зал, располагавшийся чуть дальше по коридору, и там основательно напиться. Однако у них была назначена встреча с риелтором и просмотр квартиры на Семьдесят четвертой улице.

— Он не для тебя, — бросила мать, как только они остались наедине, вернувшись в квартиру, где Грейс пока что жила.

Дочь окинула взглядом свою мебель, простую и однотонную, и поняла, что ее обстановка ничего не говорит о Грейс Келли. Говоря по правде, тут было полно всего, что некогда стояло на Генри-авеню, например журнальные столики и кресла, которые мать сбагрила ей, когда несколько лет назад переделывала свой дом. Грейс сделала мысленную пометку, обставить следующую квартиру так, как нравится именно ей.

— Мама, нам обязательно говорить об этом сейчас?

Я вымоталась, — сказала Грейс, сбрасывая туфли-лодочки и закидывая ноги на диван.

— Ты должна услышать это, Грейс, — заявила Маргарет. — Он недостаточно мужественный для тебя. Он целыми днями думает о дамских нарядах.

— Ты имеешь в виду, что он недостаточно мужественный для папы? — спросила Грейс. — Я-то думала, что работа Олега покажется замечательной любой женщине.

— И это его замечание насчет перчаток! — сказала мать, скривившись, будто попробовав что-то омерзительное на вкус.

— А с ним-то что не так?

— Он льстец, Грейс. Он ненастоящий.

— Я не согласна, — возразила Грейс, понимая, что в ее голосе звучит мольба, и будучи не в силах это изменить. — Ты встретилась с ним всего один раз. Ты не дала ему настоящего шанса.

Маргарет покачала головой:

— Мне всегда хватает одного раза. Я все поняла насчет Дона Ричардсона и все понимаю про Олега Кассини.

Грейс ничего не ответила. Ей хотелось заплакать, но делать это в присутствии матери она отказывалась.

— Но, — мать испустила вздох, — тебе ведь уже не восемнадцать. Ты и сама убедишься, что я права.

Делу не помогло и то, что Олега совершенно не заботило мнение Маргарет Майер Келли.

— Я знаю, что не понравился ей, — сказал он два вечера спустя, когда они ехали на такси в оперу. — И не сомневаюсь, что для тебя это большое разочарование. Но, на самом деле, какое это имеет значение? Мы взрослые люди. Ты — независимая женщина.

«Неужели?» — засомневалась Грейс.

Она чувствовала некоторую независимость, когда подписывала документы на новую квартиру на Пятой авеню, нанимала декоратора и вырезала из журналов снимки понравившихся ей комнат. А потом Грейс наконец-то взяла щенка.

Когда подруга Салли сказала, что у ее приятеля-заводчика есть на продажу пудель из последнего помета, Грейс ухватилась за такую возможность и привезла маленького Оливера к себе домой. Крошечный кучерявый черный комочек дрожал и скулил всю ночь на лежанке в кухне, поэтому она свернулась клубочком рядом с ним на старом диване, и они урывками спали вместе до утра.

Наутро одуревшая от бессонной ночи Грейс стояла на Мэдисон-авеню с кульком рогаликов, едва помня, как она их купила. Оливер вопросительно посмотрел на нее с другого конца поводка, Грейс встретилась с ним взглядом и заплакала. Потом подхватила его на руки, влетела в дом, взбежала по лестнице, ворвалась в свою старую квартиру — новую придется еще несколько месяцев приводить в порядок — и разрыдалась. Что она наделала? Она не может заботиться об этом маленьком создании. Она не состоялась как театральная актриса и не может — просто не может — выйти за того, кого не одобряют ее родители. Это превратило бы ее жизнь в сплошное страдание. Так что не такая уж она, в конце концов, независимая.

Пока Грейс плакала, Оливер лизал ей пальцы на ногах. Потом она подхватила его на руки и дала ему облизать свои влажные щеки. Затем глотнула едва теплого кофе, откусила от рогалика, встала и наполнила кормушки: одну — водой, другую — кормом, который звонко сыпался в керамическую емкость, заставив малыша в предвкушении завилять хвостиком. Глядя, как он с головой нырнул в свою мисочку, Грейс улыбнулась. Но на сердце лежала тяжесть, в груди горел пожар, и трудно было сделать глубокий вдох.

Сидя за кухонным столом, она взяла телефон и позвонила самым близким нью-йоркским друзьям — Джуди с пташкой Джеем, Пруди, Дону и Аве с Фрэнком, которые как раз были в городе, — с просьбой приехать, прихватив какой-нибудь еды навынос и вина, и приготовиться к ее любимой игре в шарады. Они устроили спонтанную веселую вечеринку и все по очереди гладили Оливера, а потом выводили его по серьезным собачьим делам, пока шла нешуточная игра в шарады. Слава богу, никто не спросил, где Олег. Когда вечером Грейс упала в постель, Оливер удовлетворенно прикорнул у нее в ногах, и она подумала, что, быть может, все в конце концов наладится.

Но когда на следующий день они с Олегом шли по Центральному парку, а рядом трусил Оливер, Кассини вдруг резко произнес:

— Я слышал, у тебя вчера была вечеринка.

— Ну, это начиналось не как вечеринка, но, наверно, в конце концов что-то такое как раз и вышло, — ответила Грейс, и что-то у нее в животе мучительно сжалось от чувства вины, ведь Олега она не пригласила.

Хуже того — как она объяснила бы ему, зачем собрала у себя гостей? Ведь ей требовалось почувствовать, что жизнь может быть счастливой и без него.

— Мне казалось, что ты вчера допоздна занят на работе, — быстро добавила Грейс в качестве извинения: уж это действительно было полной правдой.

— Да, — ответил он, — но мог бы попытаться освободиться пораньше.

Она поцеловала его в щеку, надеясь побыстрее закончить этот разговор:

— Прости, милый. В следующий раз обязательно так и сделаем. Ты же знаешь, что больше всего на свете мне нравится быть с тобой.

— А как Дон, он хорошо провел время? — гнул свое Олег.

«Ой-ей-ей», — подумала Грейс, и все внутри у нее теперь бурлило и булькало при виде этих знакомых признаков ревности, которые ни с чем не спутаешь. Некоторое время они отсутствовали, и вот появились опять.

— Олег, когда дело касается Дона, тебе не о чем тревожиться. Он просто старый друг. — Грейс не понимала, откуда Кассини вообще узнал о вечеринке.

— Он мигом тебя в постель уложит.

— Ничего подобного, в этом смысле он меня вообще не интересует.

— Да ну? Знаешь, что он сказал, когда мы встретились в «Метрополитен»? Он подошел очень близко, чтобы больше никто не услышал, и спросил, любишь ли ты до сих пор, когда тебе щекочут коленки сзади.

— Что?! — Вопрос сорвался с ее уст, прежде чем она успела себя остановить.

— Он — ревнивый и завистливый тип, Грейс. Мне не нравится, что ты приглашаешь его на вечеринки, особенно когда они происходят на твоей территории и народу немного. От этого создается ложное впечатление.

«Это Дон ревнивый? Да кто бы говорил!» — захотелось ей крикнуть.

— Дон — просто друг, который многие годы помогал мне и был ко мне добр. Я не могу взять и выбросить его из своей жизни, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Теперь он для меня скорее учитель, вроде Сэнди или Хича. Ты ведь не ревнуешь к ним, правда?

— Я не в восторге от того, как Хич поглядывает на тебя, когда ты не смотришь, но он слишком важен для твоей карьеры, чтобы от него избавляться.

— Избавляться?.. — Беседа быстро выходила из-под контроля.

— И ты никогда не спала с Хичем или Сэнди, — бесцеремонно заявил Олег. — Во всяком случае, мне ничего об этом не известно.

— И что это должно означать? — Ее лицо пылало даже несмотря на холод, а руки дрожали.

Грейс пожалела, что рассказала Олегу о своих бывших любовниках, но вначале он так ее поддерживал, так понимал! Ей и в голову не приходило, что в дальнейшем он может использовать эту информацию против нее. Она наверняка больше никогда не совершит такой ошибки.

— Это означает, что я не знаю, что на самом деле было у тебя со всеми этими мужчинами на всех этих съемках. А теперь ты пригласила Хауэлла Конанта, чтобы он фотографировал тебя на Ямайке? В купальнике? Да ладно тебе, Грейс, что я, по-твоему, должен об этом думать?

— По-моему, ты должен доверять мне, Олег.

Оливер потянул поводок, пытаясь заставить Грейс идти дальше по дорожке, но она словно приросла к месту.

— Как я могу тебе доверять, если ты хочешь позировать как какая-нибудь фривольная натурщица для пин-ап открыток?

Грейс закатила глаза:

— Как ты мог такое сказать, Олег? Конечно, Хауэлл не будет снимать ничего подобного! Я хочу сделать кое-что совсем новое.

— Ты хочешь продемонстрировать публике, что ты вовсе не ледяная королева. Ладно, но для этого необязательно становиться шлюхой!

Все ее тело окоченело.

— Как ты меня назвал? — прошептала она и увидела на его лице сожаление и нечто еще. Похожее на панику.

— Прости меня, Грейс. Я неправильно выбрал слово.

Оливер не нашел лучшего момента, чтобы броситься на пучок травы и заскулить. Олег посмотрел на него, нахмурился, потом потянулся к руке Грейс, и та немедленно ее убрала. Она хотела отвернуться и уйти, но приросла к месту. Сердце колотилось так громко и быстро, что Грейс почти лишилась способности мыслить. Хотя какая-то ее часть опасалась, что он прав — что-то в ней всегда восставало против правил, которым ее учили в детстве, — она не могла заставить себя стыдиться этого так, как хотел Олег.

— Грейс… — взмолился он тихо.

Не встречаясь больше с ним взглядом, Грейс старательно смотрела на Оливера. Как она сможет так сильно любить Олега после того, что он только что ей сказал? Как она может до сих пор хотеть, чтобы Олег обнял ее, как в тот вечер, когда он показал ей рисунок платья для премии «Оскар»? Должно быть, он думал о том же самом, потому что произнес:

— Скоро объявят номинантов на премию киноакадемии, и я чувствую, что ее дадут тебе за роль в «Деревенской девушке». Я понимаю, кто ты на самом деле, Грейс. Ты самая талантливая женщина из всех, кого я знаю.

Наконец она подняла на него глаза:

— Лестью таких слов не загладить.

— Дай мне возможность искупить вину. Пожалуйста.

Преодолев желание сбежать, Грейс нагнулась и взяла Оливера на руки, держа его, как младенца. Он зевнул, демонстрируя крохотные острые зубки и высунув язычок. Обнимая щенка, она немного успокоилась.

— Давай отведем его домой, — сказал Олег, протянул руку и вначале потрепал уши Оливера, а потом погладил его мягкую головку.

— Я сама отведу его домой, — поправила Грейс. А потом, почти задыхаясь от нахлынувших чувств, добавила: — Я позвоню тебе, когда вернусь с Ямайки.

Глава 19

1975 год

По виду конверта нельзя было заподозрить, что в нем содержится нечто важное, но едва Грейс прочла напечатанное на пишущей машинке письмо от английской журналистки по имени Гвен Робинс, как остро ощутила, что сейчас у нее в руках новые возможности. Гвен связалась с Грейс, чтобы сообщить, что пишет ее биографию, сосредоточившись главным образом на годах, посвященных карьере в кино, и узнать, нельзя ли взять у нее интервью. Она предъявила все сведения о своей профессиональной квалификации и о будущем издателе книги, и все это вместе говорило о ней как о заслуживающей доверия писательнице, пусть даже Грейс никогда раньше не видела ничего из ее произведений.

К Грейс не в первый раз обращались с подобной просьбой, но, поскольку все публикации об их семье носили либо лубочный, либо поверхностный характер, они с Ренье стали весьма осторожно относиться к интервью. Однако не вся сплошь пишущая братия состояла из аморальных типов. Например, совсем недавно Грейс беседовала с молодым Дональдом Спото, серьезным американским историком кино, очарованным творениями Хичкока, и была под впечатлением от глубины и широты его знаний, а также оттого, какие умные вопросы о режиссере он задавал. Она даже предложила написать предисловие к будущей книге.

Грейс держала в руке хрустящий листок формата А4, сложенный в три раза, чтобы он поместился в конверт, и чувствовала странную тягу к женщине, написавшей это письмо. В его тоне было что-то молящее, даже самоуничижительное. «Я хочу убедиться, что располагаю верными фактами, — писала Гвен. — Лишь вам известна правда… Я не намереваюсь писать разоблачительную книгу. Я презираю бумагомарак, которые становятся лагерем перед вашей резиденцией».

Сразу отвечать Грейс не стала, но на следующий день выбрала время, вернулась к письменному столу и предложила Гвен прислать ей черновик рукописи. Она не очень понимала, во что ввязывается, и поэтому нервничала. В худшем случае, как ей стало известно за все эти годы, потом можно просто не ответить. Но, получив фотокопии нескольких сотен страниц будущей книги, Грейс с наслаждением в них погрузилась.

Гвен писала в том дружеском, разговорном стиле, который так нравился многим женщинам. Чтение ее книги напоминало обед с хорошим другом — и она определенно отлично подготовилась. Описание Генри-авеню было таким точным, что Грейс даже засомневалась, не слетала ли Гвен туда из Лондона, чтобы увидеть все своими глазами. Ее оценки ролей Грейс заставили ту рассмеяться — кинокритиком Гвен точно не была. Радовало и то, что не была она и голливудской жительницей, потому что, когда повествование дошло до Дона, Рэя Милланда, Джина и Олега, Грейс пришлось притормозить. Может, сама Гвен никогда и не жила в Голливуде, но определенно пообщалась с кем-то из тамошнего народа.

Грейс задумалась, кто мог столько всего о ней наболтать. «Скорее всего, это Дон», — с сожалением подумала она. С годами в нем появилось что-то от брюзгливого трепача, к тому же ей казалось, что он недоволен окончанием ее карьеры, приняв это событие чересчур близко к сердцу. После нескольких писем, где он оспаривал ее решение оставить актерство, Грейс была вынуждена несколько отдалиться от Дона и позволить их переписке заглохнуть.

Кого еще интервьюировала Гвен, на самом деле не имело значения. Многие знали, что происходило в начале пятидесятых годов, и по прошествии лет уже не считали нужным держать язык за зубами, поэтому их рассказов хватило на целую книгу. А Гвен — что ж, она просто пыталась сделать свою работу, это Грейс было ясно.

Однако она тревожилась по поводу Ренье. Он никогда не простит ей, если выйдет книга, описывающая ее добрачные амурные приключения, — особенно если станет известно, что Грейс читала черновик и ничего не сделала. Этот материал существенно отличался от тех интервью, которые мать дала во времена ее помолвки каждой крупной американской газете. Потом Ренье, в ту пору еще ухаживавший за ней, сказал: «Ты не можешь контролировать, что говорит о тебе мать» и «Право же, Грейс, может, у них там дурной вкус, но она едва ли говорила что-то гривуазное. В ее интервью сплошные недомолвки». А теперь, Грейс не сомневалась, он требовательно спросит: «Как ты выглядишь после всего этого? И как выгляжу я?» Он сможет увидеть в этой книге лишь прошлое, которое он изгнал из княжества вместе с ее фильмами, когда они поженились. Неважно, как там Гвен описала свой замысел: ее книга была откровенной и обнажала неудобную правду о любовных похождениях Грейс, на которые мать благоразумно напустила туману.

Грейс с удивлением обнаружила, что ей хотелось бы изменить книгу и ради себя самой. В конце концов, она ведь отреклась от всего, что когда-то любила, ради того, чтобы стать княгиней. Ничего хорошего не выйдет, если самые запутанные истории из ее актерского прошлого всплывут сейчас и затмят собой все ее труды на благо княжества в качестве Грейс Монакской или, хуже того, дадут ее дочерям право вести себя так же, как когда-то она сама! «У тебя были романы с женатыми мужчинами?» — скажет Каролина, а Грейс только и сможет смотреть ей в лицо, на котором прочтет обвинение, разочарование и облегчение разом. Нет, нельзя допустить, чтобы это случилось.

Выполняя свои обязанности на протяжении следующих нескольких дней, Грейс думала, что же ей делать с Гвен. Ей очень хотелось спросить у дяди Джорджа, как поступить. Бедный, непонятый, оклеветанный дядя Джордж! И бедный Уильям Уигли, которого год назад даже не пригласили на похороны Джорджа. Ему пришлось незаметно прокрасться в церковь, постоять в задних рядах и уйти до того, как все закончится, будто он вор, тайком явившийся вернуть украденный драгоценный камень. Грейс подумала, что надо бы не забыть написать ему и пригласить погостить летом в Рок-Ажель.

Нервы были натянуты, она избегала говорить на эту тему с Ренье и думала, что лучше бы ей не отвечать на письмо Гвен, не ввязываться в эту историю. Когда третье утро подряд началось с кусочка подсушенного хлеба и чая, потому что желудок больше ничего не принимал, Грейс решила, что у нее есть лишь один путь: попытаться воззвать к Гвен как женщина к женщине.

Она послала журналистке приглашение в Монако, которое та незамедлительно приняла. За неделю до ее приезда Грейс встретилась с Мари за обедом в Париже, где давняя подруга как раз отдыхала с семьей, и поймала себя на том, что за едой не переставая говорит и говорит, как беспокоится о дочерях, книге Гвен, возможной реакции Ренье и еще куче проблем, связанных с ее работой в княжестве. Неожиданно Мари положила вилку и пылко произнесла:

— Ты должна что-то придумать для себя, Грейс. Какое-то занятие, которое поможет тебе вспомнить, кто ты такая на самом деле. А то ты словно растворилась в тех, кто тебя окружает.

— Я знаю, кто я такая, Мари, — возразила Грейс, пытаясь перевести все в шутку, потому что иначе боялась расплакаться.

Знание о том, кто она на самом деле, пронизывало ее до мозга костей, тех самых усталых и измученных костей, которые ей так хотелось пристроить в каком-нибудь мягком и уютном месте. Она знала, кто она есть. Кем она была.

— Наверное, «вспомнить» — неподходящее слово, — проговорила Мари, размышляя вслух, — потому что люди меняются. Я знаю, что ты уже не звезда Голливуда. Но ты можешь быть кем-то большим, чем княгини Монако?

Грейс расхохоталась:

— Большим, чем княгиня?

— Думаю, ты отлично понимаешь, о чем я. — На этот раз подруга смотрела на нее серьезно, подняв брови и сжав губы в тонкую линию.

— Понимаю, — сказала Грейс. Потому что именно так оно и было.

Она до сих пор тосковала по актерской карьере и за минувшие два десятилетия не нашла ей никакой реальной замены: не годилось ни покровительство искусствам, ни благотворительность. Ни даже материнство, хотя Грейс никогда не признала бы этого вслух, ведь кто в этом мире способен понять, что, хоть она и любит своих детей — и ее любовь к ним, конечно, самая мощная сила в ее жизни, — материнские хлопоты никогда не давали ей того, что давало актерство?

Но в целом Мари была права. Грейс почти растворилась в своих ролях Матери, Княгини, Жены. Она сомневалась, что переживет следующие двадцать лет, если не найдет — и скоро! — новую роль, помимо роли сорокапятилетней женщины из Филадельфии, замужней матери троих детей, супруг которой, так уж вышло, еще и князь.

— Я подумаю об этом, — сказала она, пообещав это и себе самой, а не только подруге детства, одной из немногих, кому она доверяла, потому что они знали Грейс Келли, когда ничего еще не началось.

* * *

Однажды пасмурным днем, когда Ренье уехал по делам, Грейс встретилась с Гвен Робинс за чаем с булочками. Та оказалась лет на десять старше, и возраст был ей к лицу. В густых каштановых локонах появилась седина, теплые задумчивые глаза смотрели из-под густых бровей.

— Я очень благодарна, что вы согласились со мной встретиться, — сразу начала Гвен, пожимая руку Грейс.

— Нет, это вам спасибо за то, что вы спросили моего мнения относительно моей биографии, — ответила Грейс. — Текст очень хорош.

«Это важная роль, — пронеслось у нее в голове. — Смотри не провали ее».

Гвен, казалось, была удивлена:

— Это много для меня значит…

Грейс жестом пригласила ее сесть. Они расположились в самой простой комнате, где дети играли машинками и куклами, пока не выросли. Хозяйка надела тонкие шерстяные брюки, простой джемпер и очки, и выглядела куда менее официально, чем гостья, явившаяся в темно-синем платье по колено, — идеальный выбор, если понятия не имеешь, что надеть. Грейс почувствовала облегчение, увидев, что писательница немного волнуется, не зная, чего ожидать. Это должно было помочь Грейс с воплощением ее плана.

Наливая чай и предлагая Гвен блюдо с булочками и сэндвичами, она объясняла, в каком она — по большей части — восторге от книги, а Гвен краснела от смущения, благодарила и хвалила булочки с коринкой, лучшие из всех, что ей доводилось пробовать за пределами кафе при лондонском чайном магазине «Фортнум и Мейсон».

Потом Грейс перешла к делу:

— Но в вашей книге есть один момент, который меня беспокоит. — Она сделала паузу, и по напрягшимся плечам Гвен увидела, как к той вернулась отступившая было тревога. — Видите ли, я беспокоюсь о моих дочерях. Я потеряю в их глазах весь свой авторитет, если они узнают… некоторые вещи о моем прошлом. Например, про Джина Лайонса и Рэя Мил-ланда. То, что между нами было, право же, совершенно личное дело, и я не стала бы этим делиться ни с одним биографом. Мало того, я ни в чем не призналась даже лучшим подругам, ведь так и поступали леди в наши дни, верно? Но я отвлеклась. Суть вот в чем: как я могу просить дочерей держаться подальше от мужчин определенного типа, если они узнают, что у меня была совершенно противоположная привычка? Мне хотелось бы спасти их от тех душевных мук, которые испытала я сама.

— Но разве такое реально? Уберечь наших детей от ошибок? — с неподдельным любопытством спросила Гвен.

— Может, и нет, — признала Грейс. — Но я наверняка способна уберечь их от неловкого положения. И заодно Ренье с Рэем Милландом, раз уж это меня касается. Понимаете, мистер Милланд с супругой поселились во Франции, неподалеку отсюда, и мы время от времени встречаемся с ними в обществе. Мы все можем оказаться в весьма неудобной ситуации, если всплывет история о той давней ошибке, которую мы с мистером Милландом совершили. Уверена, вы понимаете, Гвен. У вас есть роскошь частной жизни, и я уверена, вы особенно это цените, будучи писательницей с воображением, способным так точно описать жизни тех из нас, кто почти не обладает этой роскошью.

«Хватит болтать», — велела себе Грейс. Она много чего еще могла сказать, но почувствовала, что пока на этом надо остановиться. Пусть усвоится уже сказанное.

Гвен задумчиво попивала чай, держа блюдечко под чашкой. Для такого случая Грейс использовала фарфоровый сервиз «Серебряный юбилей». Пусть сейчас Гвен и не смотрела на число «25», выведенное серебром на тонких чашечках (в очертании цифр угадывался профиль мужа Грейс), она явно заметила, из чего пьет. Сейчас ее непонятно что выражающий взгляд был устремлен на одну из розочек обивки дивана, на котором сидела Грейс: лодыжки ног скрещены, руки со сплетенными пальцами покоятся на правом колене.

— Я могу это понять, — сказала писательница, ставя звякнувшую чашку обратно на блюдце.

— Как я рада! — с улыбкой откликнулась Грейс.

— Это, должно быть… так сложно, — проговорила Гвен, явно тщательно подбирая слова. — Я наблюдаю за тем, как развивается современная журналистика. Она отбрасывает все приличия.

— Не все журналисты такие, — рассудительно заметила Грейс, увидевшая для себя возможность и моментально воспользовавшаяся ею, — только бессовестные папарацци и другие ловчилы.

Гвен кивнула. У Грейс усиливалось ощущение, что они на одной стороне: своенравные девчонки в школьной столовой, которые делятся сэндвичами и историями об учителях.

— Единственная проблема в том, что я не понимаю, как мне восполнить удаленные страницы, — сказала Гвен.

— Ну, — Грейс испустила глубокий вздох облегчения, — в этом я могу помочь. За громадную услугу, которую вы мне окажете, я дам вам эксклюзивное интервью. Вы сумеете заглянуть в мою настоящую жизнь. Я хочу, чтобы люди читали вашу книгу!

Проведя с Гвен два часа, Грейс чувствовала себя триумфатором. Она пребывала в таком воодушевленном и радостном состоянии, что даже решила посвятить во все детали Ренье, который на следующий вечер вернулся в Монако. Поэтому после ужина, когда он сказал, что хочет навестить свой зоопарк, Грейс вызвалась пойти с ним. Ренье подозрительно посмотрел на нее, ведь она годами не ходила туда по доброй воле, но не стал возражать. Когда он предлагал ей посмотреть то на попугая, то на обезьяну-игрунку, Грейс, как в первые годы их брака, изображала горячий интерес; впрочем, тогда она действительно хотела заинтересоваться всем этим. Сейчас притворяться было куда сложнее. Уже когда они медленно шли к выходу из зоопарка, она спросила:

— Угадай, кто пил вчера со мной чай?

Гордясь собой, она во всех подробностях рассказала Ренье о Гвен и ее книге, однако чувствовала себя все более обескураженной, потому что муж не улыбался, слушая ее.

— Откуда ты знаешь, что ей можно доверять? — спросил он, когда Грейс закончила.

Он остановился, и Грейс остановилась тоже.

— Я просто уверена, — ответила она.

— Женская интуиция, — саркастично заявил Ренье, переводя взгляд с жены обратно, на буйство листьев и воды вокруг его бегемотов.

Внутри Грейс что-то со звоном лопнуло, как перетянутая гитарная струна.

— Думаешь, у твоих драгоценных животных есть хоть что-то, кроме интуиции, Ренье? Ты выказываешь им больше уважения, чем мне, твоей жене.

Он издал на удивление многострадальный вздох. Выносить это сил не было. Наконец он неохотно согласился:

— Хорошо, если ты ей доверяешь, я готов тебе подыграть.

«А если нет… Ладно, лучше просто об этом не думать», — решила Грейс и почувствовала, как в душе у нее что-то сдвинулось.

Это немного походило на былую уверенность, на отвагу, которая в свое время привела ее в Академию, в Голливуд, на Ямайку и даже в Монако. Не об этом ли спрашивала Мари? «Ты можешь быть кем-то большим, чем княгиня Монако?» Способна ли она возродить ту женщину, которой была когда-то и которую так долго игнорировала?

Глава 20

1955 год

Фотографии, которые сделал Хауэлл Конант, и не могли появиться. быстро, но «Коллиерз Уикли» отложил их публикацию на июнь. Вернувшись с Ямайки в свою просторную, свежеотремонтированную квартиру на Пятой авеню, Грейс поразилась нахлынувшему чувству одиночества, несмотря на множество букетов по всем комнатам, присланных Олегом в качестве извинения за ту ревнивую тираду, о которой она думала неделями.

Подбежавший Оливер стал лизать ей ноги, и она, усевшись на один из красивых персидских ковров и прислонившись к бархатному дивану, стала трепать ему мягкие уши и целовать кучерявую макушку. Потом оглядела комнату, богато украшенную и обставленную, как и подобает комнате кинозвезды, — дизайнер интерьеров заверил, что все журналы захотят опубликовать у себя фотографии ее жилища. Оливер забрался на ее вытянутые ноги и млел От ласк.

— Я тоже скучала по тебе, малыш, — прошептала Грейс, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

Не значит ли это, что из всех живущих в Нью-Йорке она больше всех скучала по своей собаке?

Не менее чем в четырех комнатах начал звонить телефон — она не могла припомнить, сколько именно аппаратов теперь у нее установлено. Испугавшись, что это Олег, она позволила своей горничной Грете ответить, и через минуту та вошла и тихонько сообщила, что ей звонит Эдит Хэд. Обрадованная Грейс сняла трубку и прижала ее плечом к уху, продолжая гладить Оливера.

— Я так рада, что это ты, — сказала она.

— Дор просто сволочь! — выругалась Эдит. — Слышала, они даже не оденут тебя для «Оскара».

Грейс вздохнула:

— Да. Они… ну, приостановили действие контракта.

— Потому что ты снимаешься в хороших фильмах, а не в той дряни, которую они тебе подсовывают? — Эдит пробормотала несколько отборных эпитетов, а потом добавила: — Тогда к добру, что моя швейная машинка на ходу. И у меня есть для тебя идеальное платье.

Грейс не решалась заговорить, опасаясь, что ее подведет голос.

— Ох, Эдит, — выдохнула она наконец, — спасибо тебе.

— Не позволяй им взять над тобой верх, Грейс! Ты всегда была очень сильной. Когда ты выиграешь приз за фильм, в котором они почти что запретили тебе сниматься, им придется сожрать свой контракт. — Я не выиграю, Эдит, — сказала Грейс. — Выиграет Джуди. Это всем известно.

— В этом городе ничего никогда нельзя знать точно, Грейс. Ничего и никогда. Посмотри хоть на Одри, которая выиграла в прошлом году с «Римскими каникулами», а роль Джорджи Элджин впечатляет куда сильнее, чем роль принцессы. Слушай, вручение «Оскара» всего через неделю. Когда ты сможешь прилететь?

Вдохновленная дружеским участием Эдит, Грейс не спускала Оливера с колен, пока заказывала билеты на самолет и звонила друзьям, приглашая их на ужин в честь новоселья, который она решила устроить перед тем, как лететь на Запад. Ей необходима была вечеринка перед следующим мероприятием: вечерней встречей с Олегом в «Баре Бемельманс». Впрочем, даже жизнерадостная стенная роспись создателя Мэдлин не могла поднять ей настроение.

Когда они с Олегом уселись друг напротив друга за угловым столиком, она произнесла:

— Пока меня здесь не было, я думала и думала, и я просто больше так не могу.

Олег плотно сжал губы, потом оттопырил нижнюю и выдохнул, а потом вытащил серебряный портсигар, прикурил сигарету, затянулся и лишь тогда ответил:

— Я приготовил для тебя платье.

Все перед ее глазами мгновенно затуманилось от слез.

— Я не смогу его надеть… иначе мне будет слишком грустно, — хрипло прошептала она, снова благодаря небеса за Эдит, единственного модельера, чье платье, возможно, позволит ей не думать о том, что сшил Олег.

Неожиданно Кассини словно воодушевился, затушил сигарету и сказал:

— Лучше не грусти. Будь счастлива со мной. Я люблю тебя, Грейс.

— Я знаю, Олег, — ответила она, чувствуя, как растет внутри решимость.

Ей не хотелось напоминать ему об истинных причинах, которые привели к нынешнему положению вещей, потому что не было сил переживать все заново. То, что хранила верность Олегу и даже ни разу не взглянула на другого мужчину с тех пор, как связала себя с ним во Франции, не играло для него роли. Или, во всяком случае, казалось ему недостаточным. Да, в прошлом у нее были другие мужчины, но она выбирала каждого из них и была ему верна до самого расставания. Даже отец не заставил ее сожалеть о принятых ею решениях, и уж тем более она не позволит Олегу это сделать.

— Мне больно представить, что ты выйдешь замуж за кого-то, кого выберут твои родители, — продолжал Олег. — За мужчину, который вынудит тебя отказаться от карьеры ради того, чтобы ходить босой, беременной и в допотопном фартуке.

Грейс рассмеялась:

— Я никогда не соглашусь на такое, Олег. Тебе следовало бы знать меня лучше.

— В том-то и проблема, Грейс. Я слишком хорошо тебя знаю.

Грейс тихо закипала, сидя на своем стуле. Проклятье, да где же ее выпивка?

Ага, вот и она! Едва официант отошел, она сделала большой глоток текилы со льдом, думая о Кэти Хурадо. Что та сказала тогда о разнице между «сильной» и «крепкой»? Грейс не могла припомнить, но благодаря текиле чувствовала, что сочетает в себе оба этих качества, которые уж точно сегодня ей понадобятся.

— И кто же тогда оденет тебя для «Оскара»? Эдит, наверное?

«Вот оно, — подумала Грейс, как будто нуждалась в напоминаниях. — Вот почему между нами все кончено». Олег терпеть не мог присутствия Эдит в ее жизни точно так же, как не выносил мужчин, с которыми она играла в кино, и приходил в ярость из-за ее старых романов. Он хотел быть единственным на все времена человеком, у которого есть право одевать ее и укладывать в постель.

— Я не твоя кукла, Олег, — сказала Грейс.

Олег прикурил новую сигарету и глубоко затянулся.

— Тоже верно. Ты не моя кукла, — наконец проговорил он. — И, надеюсь, никогда не будешь чьей-то еще.

Едва она открыла рот, чтобы сказать, что его ревность не знает границ, он поднял палец, останавливая ее, и добавил:

— Это не потому, что я хочу, чтобы ты принадлежала мне, — хотя я хочу, но это уже неважно, — а потому что вопреки себе я восхищаюсь тобой, Грейс. Мне бесконечно больно, что тридцатого марта ты не наденешь мое платье, но я уважаю твое решение. Я понимаю причины, по которым ты его приняла, и то, что за ними стоит, даже если ты сама не понимаешь.

Этот ответ, который показался Грейс одновременно и достойным признанием поражения, и раздражающе покровительственной отповедью, напомнил Джеффа Джефферса из «Окна во двор». И Берни Тодда из «Деревенской девушки». Черт, да он напоминал ей чуть ли не всех главных героев всех фильмов, которые она видела или в которых снялась. Уж конечно, он мог бы сказать что-нибудь получше.

Не желая продолжать все тот же старый спор с мужчиной, которому она была всем сердцем предана больше года и которого, вопреки всему, все еще любила, Грейс изобразила на лице грустную улыбку и произнесла:

— Спасибо, Олег.

Она уже не могла дождаться, когда вернется домой, к Оливеру, сядет на полу в кухне и возьмет его на колени, хотя ее разбитое сердце будет истекать кровью. Но вместо этого она заказала еще текилы и завела натужную светскую беседу о летней коллекции Олега, пока они не распрощались, глядя друг на друга остекленевшими глазами и обменявшись поцелуями в щечку, почти так, словно всегда были всего лишь близкими друзьями.

* * *

Солнечный свет и привычный порядок жизни в Лос-Анджелесе сразу начали подлатывать ее разбитое сердце. В Нью-Йорке она уходила из дому и часами гуляла с Оливером, чтобы только не снять трубку и не позвонить Олегу. «Это не приведет ни к чему хорошему», — твердила она себе. Если они воссоединятся, то за первоначальным всплеском облегчения и романтики — к которому она стремилась, как умирающий от жажды стремится к воде, — для них обоих последует возвращение в прежнее несчастное состояние.

Надев солнечные очки, Грейс выбрала время, чтобы встретиться за трапезой с дорогими друзьями и поплавать в сверкающей бирюзовой воде бассейна «Шато». Направляясь на примерку к Эдит, она чувствовала себя радостной и даже воодушевленной, но платье цвета розовой гвоздики, которое отложила для нее дизайнер, показалось до странности ярким.

— Не могу поверить, — сказала Эдит, отступая и с изумлением глядя на Грейс.

— Это платье лучше подошло бы Рите, — согласилась Грейс, внутри которой поднималась паника. — Но что же тогда надеть мне?

— Твое платье мятного цвета, — без колебаний заявила Эдит.

— То атласное, которое я надевала на премьеру? — спросила Грейс. Она любила это платье. Возможно, оно было самой любимой ею вещью из наколдованных Эдит, ее феей-крестной.

— А к нему вот это, — сказала Эдит, протягивая пару длинных белых перчаток. — И те твои висячие жемчужные сережки. И никаких ожерелий, — добавила она, постукивая по губам авторучкой. — Мы хотим подчеркнуть эти молочно-белые плечи и ключицы. А волосы зачешем назад и поднимем.

— Биббиди-боббиди-бу! — сказала Грейс.

Эдит нахмурилась:

— Думаешь, фея-драже могла вырасти на завтраках из маринованной селедки и рогаликов? Я так сильно сомневаюсь.

— Волшебство есть волшебство, — отозвалась Грейс.

Эдит наставила на нее тонкий палец:

— Чтобы мне до главного события никаких вечеринок! Пей много свежевыжатого апельсинового сока и воды. Выспись. Похоже, тебе это необходимо. У тебя все в порядке?

— Мы с Олегом расстались, — мрачно буркнула Грейс.

— Хорошо, — похвалила Эдит, недолюбливавшая Олега. Сама она вышла замуж во второй раз — за художника-постановщика Уиарда Инена. — Ты не была его музой, и все же он был тобою одержим. — Она поцокала языком и покачала головой. — Пусть найдет себе другую девушку, чтобы ее одевать. Какую-нибудь более покладистую.

— Эдит, я когда-нибудь встречу мужчину, который будет меня понимать?

— Возможно, — осторожно ответила Эдит, и Грейс услышала сомнение в ее голосе. — Но вначале ты должна сама себя понять.

— Но я понимаю, — заявила Грейс.

Элит ласково провела ладонью по ее руке, сперва вверх, а потом вниз.

— Ты еще слишком молода, чтобы действительно понять себя, — с теплом в голосе сказала она. — Но сейчас не нужно ни о чем таком беспокоиться. Сон и сок — вот все, что тебе надо на ближайшие два дня.

Грейс постаралась следовать совету подруги, добавив в распорядок дня еще несколько купаний в бассейне, долгую прогулку среди холмов и ужин (стейк и салат) с Ритой в «Муссо и Фрэнк».

— Мы едим с божьими одуванчиками, — пожаловалась Рита.

— Шесть вечера — самое разумное время для ужина, — сказала Грейс, отрезая себе кусочек мяса.

— Если тебе шестьдесят, — возразила Рита, гоняя свой салат по тарелке.

— Мне надо сегодня рано лечь, — объяснила Грейс, — Не хочу завтра выглядеть как чучело.

— Ты никогда не сможешь выглядеть как чучело, Грейс, — заверила Рита.

— Будь реалисткой, Рита.

— Ладно-ладно, — согласилась подруга. — Не могу поверить, что Джуди здесь даже не будет. До чего не вовремя решил родиться этот ее младенец!

— Я слышала, что ей в роддом пришлют целую съемочную группу, прямо в палату, — сказала Грейс. — Представляешь себе? Это же ужасно. Если бы я не могла красиво пройти по проходу в одном из платьев от Эдит, то предпочла бы сделать заявление постфактум.

— Наверное, она пытается продемонстрировать, что она — живой человек, а не картинка из модного журнала, — предположила Рита.

Грейс с большим сомнением посмотрела на нее.

— Чего ты? Я всегда стараюсь хорошо думать о людях, — сказала подруга. — Кроме того, мне ее жаль. У нее были трудные времена.

— Это точно. Как ты думаешь, неприятности Джуди — от ранней славы? Или они все равно бы начались, независимо от обстоятельств?

— Судьба или свободная воля? Я всегда склоняюсь к свободной воле, — проговорила Рита.

— А я вот не уверена, — протянула Грейс, думая о своих родителях. Они создали ее из себя, из собственных плоти и крови. Но они еще и воспитали ее. Отделить одно от другого было сложно.

Она зевнула.

— Не пора ли тебе в постель? — спросила Рита. — Я иногда пропускаю этот момент, и тогда, даже если придавлю подушку еще до восьми, к полуночи как штык просыпаюсь.

— Хорошая мысль, — признала Грейс, снова зевая и прикрывая рот тыльной стороной ладони. Она совершенно вымоталась.

Однако стоило ей лечь в кровать, как сон улетучился, и Грейс принялась ломать голову над вопросами, которые остались после разговоров с Эдит и Ритой. Она ведь понимает себя, разве нет? И она отличается от своих родителей, не правда ли? Она — Грейс Келли, вопреки всему, что бы там Джон и Маргарет Келли ни думали о своем третьем отпрыске. Или она — Грейс Келли благодаря тому, что они о ней думают и какой ее сделали?

В конце концов ее совершенно неожиданно утешил и погрузил в сон образ Джуди Гарланд, получающей «Оскар» за лучшую женскую роль в больничной палате, с новорожденным младенцем на руках.

Глава 21

Уильям-Холден, получивший «Оскара» как лучший актер прошлого года за роль в фильме «Лагерь для военнопленных № 17» и игравший вместе с ней и Бингом в «Деревенской девушке», искренне улыбнулся, когда прочел надпись на маленькой белой карточке:

— Грейс Келли!

Грейс застыла на миг ей показалось, что она не может дышать и ее сердце в прямом смысле перестало биться. Потом, когда вокруг раздались аплодисменты и поздравления, она поняла, что должна идти. Сдвинув к локтю руки, затянутой в перчатку, маленькую атласную сумочку на цепочке, она преодолела небольшое расстояние до сцены и, ошеломленная, улыбающаяся, взяла у Уильяма золотую статуэтку.

У нее не было заготовленной речи. Грейс смотрела в расплывающийся перед глазами зал, где сидели актеры, актрисы, режиссеры, продюсеры, операторы — Бинг, Кэри и Хич, Фрэнк и Ава, Кэти, Рита, Кларк и Одри, которой эта награда досталась в прошлом году, — аплодирующие ей с искренней радостью, и понимала, что самое сильное чувство, которое она сейчас испытывает, — благодарность. Она стояла на этой сцене благодаря их поддержке. Их, и Дона, и Сэнди, и пташки Джея. И Форди. И дяди Джорджа. Она так надеялась, что он сейчас смотрит трансляцию! (И что, ради всего святого, говорит в эту минуту у себя в больничной палате Джуди Гарланд? Хорошо, что на нее сейчас не направлена камера и она может ругаться, как ей заблагорассудится.)

В мозгу вихрем кружились имена, образы и фразы, но Грейс никак не могла ухватить те, что подойдут к случаю, не могла расположить слова в нужном порядке. Ей не хотелось расстроить кого-нибудь, забыв поблагодарить его лично! Пресса жестока к артистам, которые случайно не упомянули в речи своих матерей или супругов.

К счастью, как раз когда аплодисменты стихли, ей на ум пришло несколько слов.

— Я очень волнуюсь и не могу выразить, что я чувствую на самом деле, — сказала она, гадая, как звучит ее голос для зрителей, которые сидят сейчас здесь, в переполненном зале, или дома перед телевизорами. Ей самой он казался напряженным, задыхающимся. — Я могу только от всего сердца поблагодарить всех, кто сделал это возможным для меня.

Вероятно, больше всего она была признательна Эдит — за то, что та нарядила ее в платье, придающее силы.

Происходившее потом напоминало вихрь расплывчатых образов. За сценой ее обнимали и целовали десятки людей, и, не успев даже понять этого, она уже позировала с Марлоном, который взял «Оскара» за роль «В порту».

— Мы только что сделали Джея самой большой голливудской шишкой, — шепнул он ей на ухо, и при мысли о своем агенте они оба хихикнули.

Грейс не могла дождаться, когда сумеет обнять и Джея, и пташку Джуди, но этого предстояло ждать еще несколько часов. А пока ее фотографировали, фотографировали и опять фотографировали, репортеры задавали бесконечные вопросы, а потом она чуть не отбила ладони, аплодируя, когда картина «В порту» выиграла в номинации «Лучший фильм».

Из всех добрых слов, которые говорили ей в тот вечер, приятнее всего было услышать похвалу Бинга:

— Просто глупо мечтать о партнерше красивее и отважнее тебя, Грейс. Продолжением своей карьеры я обязан тебе.

— Нет, — серьезно сказала Грейс. Ее холодные пальцы дрожали в его теплых ладонях. — Это мне с тобой повезло, Бинг. Ты дал мне шанс, и я всегда буду благодарна тебе за это.

— Придется нам согласиться, что тут мы с тобой не согласны, деточка, — ответил Бинг. — Но мы можем взять да и сфотографироваться вместе. Шэри хочет делать ремейк «Филадельфийской истории», но с песнями. Я сказал ему, что роль, которую играла Кэтрин, нужно отдать тебе.

— Но я не умею петь! — запротестовала Грейс.

К тому же, даже получив «Оскар», она не могла вообразить себя на месте Кэтрин Хепбёрн. Что это пришло Бингу на ум?!

— Ничего страшного, — проговорил он. — Не забивай этим свою хорошенькую головку. Скоро поговорим. — Поцеловав Грейс в щеку, Бинг оставил ее стоять в одиночестве до следующего льстеца с уймой планов.

Позже, принявшись с Авой и Фрэнком за блюдо с жареным цыпленком, она почувствовала облегчение от Авиных слов:

— Поздравляю, Грейс. Бедная Джуди, правда?

Она была первой за весь вечер, кто упомянул Гарланд, и Грейс стало еще легче.

— Еще бы! — воскликнула она. — Ужасно за нее переживаю.

— Перестань, — сказал Фрэнк. — Вы, дамы, вечно переживаете. Ты победила честно и справедливо, Грейс. Не позволяй никому говорить, что ты сыграла хуже Джуди.

— Уж он-то знает, — кивнула Ава, и Грейс не смогла понять, есть ли сарказм в этом намеке: Фрэнк в прошлом году победил в номинации «Актер второго плана» за роль в фильме «Отныне и во веки веков».

— Уж я-то знаю. Спасибо тебе большое! — отрезал Фрэнк, и Грейс решила, что разумнее сменить тему.

— Ну, я рада, что хотя бы ты что-то сказала, — обратилась она к Аве. — Все остальные старательно избегали говорить о Джуди Гарланд.

— Ну и радуйся пока этому, — буркнул Фрэнк, — потому что, можешь не сомневаться, завтрашние газеты ни черта эту тему не обойдут.

Ава отмахнулась от кликушества мужа и устремила на Грейс взгляд своих густо подведенных глаз:

— Ну, куколка, что ждет оскароносную актрису дальше?

— Ничего, если только в «Эм Джи Эм» не откажутся от приостановки моего контракта. Они мне даже нового платья сегодня не предоставили, из чего можно сделать вывод, насколько сильна их вера в меня.

Фрэнк со злорадством улыбнулся:

— Вот теперь и посоветуй им, что сделать с этим контрактом.

— Там будет видно, — отозвалась Грейс, которая подозревала, что в отношениях с Шэри самая большая надежда у нее на Бинга. Они поговорят как мужчина с мужчиной и так далее.

Однако на следующее утро выяснилось, что Шэри прислал ей прелестный букет цветов с запиской: «Мои поздравления. Давайте поговорим в ближайшее время».

Грейс парила в облаке поздравлений, предложения от режиссеров, продюсеров и других актеров сыпались как из рога изобилия. Ее приглашали работать и в Лос-Анджелесе, и в Нью-Йорке, хотя речь шла лишь о съемках. Похоже, ее мечта о Бродвее по-прежнему оставалась несбыточной. Когда-то она думала, что Голливуд может помочь ей получить роли на сцене, что Бродвей — просто еще одна более высокая вершина той же самой горы. Теперь она увидела, что театр — отдельный хребет, который до сих пор окутан плотным, непроглядным туманом. Впрочем, следовало признать, что вид с того места, где она сейчас стояла, был довольно-таки захватывающим.

А еще ей следовало бы понимать, что это ненадолго. Уже через пару дней, пролистывая в приемной дантиста свежий номер журнала «Маккол», она наткнулась на статью о номинантах на «Оскара», в которой цитировался не кто иной, как ее отец: «Если говорить о моих детях, то я всегда думал, что наше имя однажды прославит Пегги».

Грейс хотелось забраться под одеяло своей большой новой кровати в прекрасно обставленной квартире на Пятой авеню — и эту кровать, и эту квартиру она рассчитывала делить с Олегом, тоска по которому внезапно навалилась на нее с той же силой, что и в первые дни после разрыва.

Она гадала, знает ли мама об отцовском заявлении, ведь одно дело — шутить в кругу семьи, что папа предпочитает Пегги, и совсем другое — сообщить об этом в общенациональном журнале. После поручения «Оскара» Грейс несколько раз беседовала с матерью, и та всегда взахлеб выражала свою гордость: «Ты действительно сыграла лучше Гарланд, милая». «Дамы из нашего клуба планируют обед в твою честь, так что, пожалуйста, освободи воскресенье перед Днем поминовения». «Я всегда знала, что все эти годы в Академии окупятся». «Что дальше, дорогая? Теперь тебе все пути открыты!» И даже отец сказал ей прямо в глаза (или, по крайней мере, прямо в ухо, ведь разговор шел по междугородней связи): «Поздравляю, Грейс. Я впечатлен». «Двуличный… мерзавец», — подумала она.

Разумеется, несколько репортеров позвонили, чтобы поинтересоваться, что она думает насчет отцовского замечания, и Грейс была как никогда благодарна своей актерской выучке, позволившей ей издать деликатный смешок и недрогнувшим голосом проговорить:

— О-о, папочка, как всегда, шутит.

Фрэнк Синатра не ошибался: настало время, когда ей пришлось противостоять лавине статей и мнений возмущенной публики, недовольной тем, что победа не досталась Джуди Гарланд. Сама Джуди любезно прислала букет розовых пионов в качестве поздравления, и Грейс немедленно от руки написала ей открытку с благодарностями и отправила ее вместе с самым прекрасным одеяльцем для новорожденного, которое ей только удалось купить.

Она пыталась не обращать внимания на все эти разговоры, но получалось скверно, ведь возможность победить даже не приходила ей в голову, ни к чему подобному она не готовилась. Широко распространилась точка зрения, что Грейс не должна была победить, и она с горечью думала, будто все вокруг тоже считают, что, раз уж победа не досталась Джуди, торжествовать должна Пегги, и вообще сговорились между собой. В результате она чувствовала себя хуже некуда; так плохо ей не было уже много лет. Даже от доброго замечания Хича: «Не позволяй маловерам испортить тебе настроение. Ты — моя священная корова» — настроение поднялось лишь примерно на час. Если так, почему в своей следующей картине, черт возьми, он снимает Дорис?

Труднее всего было сохранять радостное выражение лица, помогая Лизанне организовывать ее июньскую свадьбу, пока Олег фотографировался по всему Манхэттену, и каждый вечер при нем находилась новая красотка. Итак, младшая сестра выходит замуж, а отец по-прежнему отдает предпочтение старшей сестре. И Келл, конечно, остается недосягаемым «золотым мальчиком».

В ту весну трещины в броне Грейс заметила лишь ее давняя подруга Мари. Они вместе стояли в большом саду при церкви в Ист-Фолле, вокруг бегали детишки в одежде пастельных тонов, охотясь за пасхальными яйцами.

— Все вокруг не так замечательно, как может показаться, — сухо сказала Мари. — Где-нибудь через пару минут начнутся слезы оттого, что брат или сестра нашли больше яиц, а в течение двух часов, когда эйфория окончится, все дети до последнего будут не в себе, и матерям придется сделать то, что каждая из нас клянется никогда не делать, а именно усадить чад перед телевизором и немного вздремнуть, потому что накануне мы легли слишком поздно, распихивая яйца по всему дому. Мужья же тем временем отправятся играть в гольф.

Грейс засмеялась:

— Ты всегда знаешь, что именно мне надо услышать.

— Ох, это я еще не упомянула, что окорок будет стоять в духовке и пересушится в ожидании, когда вышеупомянутые мужья вернутся по домам, благоухая виски и сигарами, — добавила Мари.

Грейс засмеялась еще сильнее.

— Но папочки, конечно, окажутся в глазах детишек героями, потому что принесут с гольфа еще шоколаду, чтобы окончательно перебить аппетит детям перед окороком.

— Звучит замечательно, — сказала Грейс, утирая слезы со щек.

— Просто мечта, — невозмутимым тоном согласилась Мари, и Грейс на миг почувствовала благодарность за свою собственную жизнь со всеми ее неприятностями.

Ясно было, что, предложи она поменяться проблемами, подруга в тот же миг согласится и даже глазом не моргнет.

* * *

Грейс не собиралась возвращаться на юг Франции всего через год после съемок «Поймать вора», во многом оттого, что понимала: воспоминания о лучших моментах романа с Олегом будут подстерегать ее в каждой бутылке вина, каждом уличном бистро и на каждой мощеной улочке. Но первое мая застало ее над Атлантикой в кресле первого класса, и солнце садилось в до неприличия оранжево-розовое небо. Она летела на кинофестиваль в Каннах, где должны были отметить фильм «Деревенская девушка».

За прошедшие с Пасхи недели ее жизнь вроде бы перестала быть такой неопределенной. Студия «Эм Джи Эм» возобновила контракт, и теперь Грейс могла сыграть в «Лебеде»: эту пьесу Мольнара переделал для кино лично Дор Шэри, он же выступал в качестве продюсера. Была еще и упомянутая Бингом версия «Филадельфийской истории», переписанная и положенная на музыку к тому времени, как Грейс села в самолет, и обещание роли Мэгги в фильме «Кошка на раскаленной крыше» сразу после того, как одноименная пьеса сойдет со сцены на Бродвее. Грейс чувствовала своего рода мстительное удовлетворение оттого, что становится популярной актрисой благодаря киноверсиям бродвейских постановок. Все началось с «Деревенской девушки», продолжится «Лебедем» и «Кошкой…», и как знать, какие еще возможности представятся ей потом?

Неожиданно быстрому заживлению сердечных ран способствовало и тайное, но весьма приятное внимание темноволосого загадочного красавца Жан-Пьера Омона, который тоже собирался в Канны. Он позвонил ей ни с того ни с сего, чтобы поздравить с «Оскаром», и у них завязалась непринужденная, порой прерываемая громким веселым смехом беседа, продолжившаяся за ужином и выпивкой.

Они говорили о пуделях, пирожных, давних совместных работах на телевидении и недавних в кино. «Давай оставим это в тайне», — сказала Грейс, проснувшись наутро в его смятой постели перед тем, как им предстояло лететь во Францию на разных самолетах. Он согласился. У Грейс возникло ощущение, что они оба осознают и принимают временный характер их отношений. Он был первым человеком, с которым она занималась любовью без мыслей о будущем и находила в подобном романе удивительную свободу и удовольствие. В нем можно было получить мимолетное наслаждение, вроде как от песочных замков, пока их не разрушит набежавшая волна.

В поезде из Парижа в Канны Грейс краснела, вспоминая ночь с Жан-Пьером, надеялась, что никто этого не замечает, и вязала теплый плед, чтобы на девичнике подарить его Лизанне. Она представляла, как младшая сестра с мужем будут холодными вечерами вместе кутаться в ее подарок, сидя у камина с книгой или за просмотром любимой телепередачи, но мысли то и дело убредали в сторону куда более фривольного времяпровождения, которое планировали они с Жан-Пьером.

Грезы оборвались, когда Глэдис, баронесса де Сезо-ньяк, с которой она познакомилась во время съемок фильма «Поймать вора», предложила вместе пообедать в вагоне-ресторане. При упоминании о еде Грейс внезапно почувствовала голод, согласилась и отложила вязанье.

Вагон-ресторан представлял собой позвякивающий, гудящий улей актеров и сотрудников разных студий, которые направлялись на фестиваль. Они с Глэдис присоединились к Оливии де Хэвилленд и ее мужу, Полу Галанте, редактору журнала «Пари Матч». Трапезу начали с хрустящего морковного салата с редисом, разговора о фильмах, которые им больше всего хотелось бы посмотреть, и сплетен про обойденных вниманием кутюрье и романы на стороне. К облегчению Грейс, никто не смотрел на нее искоса, не задавал наводящих вопросов, и она почувствовала себя в безопасности при мысли, что ее роман с Омоном остается тайным, как им обоим и хотелось.

Когда принесли главные блюда и Глэдис с Оливией принялись болтать о совместных планах, Пол повернулся к Грейс со словами:

— Рад, что мы встретились. Это избавляет меня от попыток найти вас при помощи чертовых телефонов, на что ушло бы не меньше недели.

— Правда? — с опаской поинтересовалась Грейс.

Ясно было, что Пол чего-то хочет, а ее расписание и так трещало по всем швам от рекламных интервью, фотосессий и ужинов. Те немногие драгоценные часы, которые остались свободными, ей хотелось сберечь для себя и, в особенности, для встреч с Жан-Пьером.

— Понимаю-понимаю, — проговорил Пол, словно бы прочтя ее мысли. — У вас совсем нет свободного времени. Я это учитываю. Но речь не просто о какой-то старой идее. Вы слышали о Монако?

Грейс кивнула:

— Слышала. Вообще говоря, я недавно прочла в «Кольере» интервью с князем этой страны. Князь Рейнор? Я правильно запомнила?

— Князь Ренье, — непринужденно поправил ее Пол. — Он молод, очень остроумен и, как вы можете представить, самый завидный жених в Европе.

Она засмеялась:

— Могу вообразить, как герцогини со всех сторон наседают на него со своими аристократическими дочками!

Пол хохотнул:

— Вот именно. Ну и наша французская читающая публика очень им увлечена, а мы ищем способы сильнее заинтересовать эту самую публику фестивалем. И я подумал, что может послужить такой цели лучше, чем встреча царственной особы Голливуда с нашей местной царственной персоной?

Такая лесть показалась Грейс настолько уморительной, что она чуть не выплюнула кусок стейка, который жевала в это время. Восстановив самообладание, она проговорила:

— Вы, должно быть, шутите. Голливудская царственная особа, как вы изволили выразиться, происходит из многодетной семьи бывших каменщиков и цирковых артистов. Чем я могу заинтересовать настоящего князя? Более того, если вы хотите устроить ему встречу с гранд-дамой Голливуда, вам лучше попросить свою супругу переговорить со своей коллегой по фильму «Унесенные ветром». Вивьен получила «Оскара» три года назад.

Явно позабавленный, но ничуть не обескураженный Пол решительно заявил:

— Мисс Ли прекрасна, это правда, но она была бы ожидаемым выбором. Сегодня ваш звездный час, вы — нынешняя обладательница статуэтки, и — уж простите, что я так бестактно на это указываю, — именно вас чаще всего называют принцессой.

— Вы хотите сказать, ледяной принцессой, — нахмурилась Грейс.

— Нет. — Пол был тверд. — Так было до «Деревенской девушки». Теперь люди видят вас иначе.

Грейс не сомневалась, что он нарочно льстит, чтобы добиться своего, и в данный момент не была уверена, есть ли ей до этого дело. К тому же Пол, похоже, хорошо понимал, какой ей хочется предстать перед публикой, и это было замечательно, раз уж он редактор большого влиятельного журнала. Да и идея избежать обычных увеселительных мероприятий тоже ее прельщала.

— Я пока не даю своего согласия, — предупредила Грейс, — но расскажите поподробнее, что вы задумали.

Глава 22

Князь Ренье опоздал почти на час. Грейс надела платье из цветастой тафты, которое никому не нравилось. По словам пташки Джуди, она напоминала в нем грушу. Красивый розовый костюм, предназначенный для этой встречи, оказался мятым, а погладить его не представлялось возможным: все горничные Франции до последней в этот день бастовали. Лично делая Грейс прическу (потому что многие парикмахеры бастовали тоже), Глэдис велела ей не беспокоиться.

— Это просто статья в журнале со сплетнями, который не читает никто за пределами Франции, — пояснила она. — К июлю он исчезнет из продажи, и все забудется.

Но сейчас, осматривая с князем Ренье его сады в окружении своры фотографов, Грейс беспокоилась, потому что все, похоже, шло наперекосяк. На крутых поворотах по дороге во дворец она чуть не распрощалась со своим завтраком. Это было так ужасно, что у нее не было сил наслаждаться ошеломляющими красотами этой маленькой страны… «Excusez-moi, principaute!»[25] Поначалу Грейс даже была довольна тем, что князь задерживается, ведь это давало ей возможность прийти в себя.

Но время шло, и лишь один человек извинился перед ней за непростительное опоздание князя. Грейс не могла понять, почему его обед в Кап-Ферра нельзя было рассчитать с той же тщательностью, с которой она составила свой собственный очень плотный график. Она-то не опоздала! Что ж, ей предстоит еще успеть на ужин, и она успеет, даже если придется покинуть Монако до возвращения князя. «И вообще, — раздраженно думала Грейс, — дворец тут так себе, по сравнению с Букингемским или Версалем так и просто коттедж какой-то». Лучше всего в нем было его расположение — каменная крепость на вершине отвесной скалы, выступающей прямо из Средиземного моря, достаточно внушительная, чтобы заставить пиратов восемнадцатого века хорошенько призадуматься. Но его внутренние помещения были унылыми и маленькими. Темноватый тронный зал, где она сейчас сидела, едва ли заслуживал такое громкое название.

Как раз в тот момент, когда она в который раз посмотрела на часы, собираясь сказать, что с нее довольно, вошел князь Ренье. Протягивая руку, он устремился к ней с искренним смущением и раскаянием на лице и заговорил еще во время рукопожатия:

— Я прошу прощения, мисс Келли, мне страшно неловко. Я целый час пытался вырваться, но… — Он покачал головой. — Не буду утомлять вас деталями, тем более что у вас осталось так мало времени до отъезда. Пожалуйста, примите мои глубочайшие извинения и позвольте вас сопровождать.

Его искреннее сожаление было таким неожиданным, что застало Грейс врасплох. А голос у князя оказался музыкальным, многоуровневым, как хорошо настроенная виолончель, да еще и с британским прононсом — чего она тоже не ожидала, предполагая, что у Ренье французское произношение. Обезоруженная и слегка растерянная, она ответила:

— Спасибо, ваше высочество. — Ее проинструктировали, что к князю нужно обращаться именно так. Одновременно она склонила голову и присела в книксене, который наверняка одобрили бы монахини ее детства, и услышала, как вокруг защелкали фотоаппараты. — Буду очень рада.

— Какое облегчение! Очень вам благодарен, мисс Келли. И пожалуйста, зовите меня Ренье.

— Пожалуйста, зовите меня Грейс, — проговорила она в ответ и подумала: «Как странно звать князя по имени».

Он с улыбкой кивнул, предлагая взять его под руку. Грейс продела ладонь ему под локоть и поняла, что в своих туфлях на каблуках чуть выше его — или, может быть, в лучшем случае такого же роста. Кто-нибудь должен был предупредить, чтобы она надела обувь на плоской подошве! Не день, а сплошное бедствие, если говорить о внешнем виде. Впрочем, князя это не касалось — в своем темном костюме с пастельным галстуком и в солнечных очках он выглядел свежим и бодрым. В Монако определенно никто не бастовал! Грейс только хотелось бы, чтобы у него не было этих тонких усиков, слишком уж напоминавших ей об Олеге.

— У вас просто чудесный сад, — похвалила она, надеясь, что этот комплимент убедит князя в отсутствии обиде ее стороны.

— Рад, что он вам понравился, — ответил Ренье.

Грейс уловила в его голосе нервозный пыл. — Вы были на стене? Там тоже растут прелестные цветы.

Грейс покачала головой, и князь немедленно повел ее из мрачного тронного зала в украшенную разноцветными фресками галерею Геракла, которая сейчас, на второй взгляд, показалась ей довольно симпатичной. Они спустились по роскошной подковообразной лестнице и оказались во внутреннем дворе.

— Должен признаться, — сказал князь на ухо Грейс, — я не люблю сам дворец как таковой. Он слишком темный, и у меня с ним связаны не лучшие воспоминания. А вот его земли я люблю. Солнце — самое главное достояние Монако, и я стараюсь наслаждаться им при каждом удобном случае.

Грейс согласилась, однако ее поразило, с какой готовностью он критикует собственный дворец и говорит о неприятных воспоминаниях — ведь это очень личная тема.

— Совершенно согласна насчет вашего солнца, — ответила она. — Впервые я радовалась ему в прошлом году, когда неподалеку отсюда снималась в фильме…

— «Поймать вора», — подхватил Ренье. — Я его видел. На вас там приятно посмотреть, если мне будет позволено так выразиться. Знаете, ведь сцена, где вы с Кэри Грантом на пикнике, снята совсем неподалеку, туда меньше чем полчаса езды на машине.

— Неужели?! — Грейс приятно было это узнать.

Она моментально почувствовала себя более непринужденно, даже как-то по-домашнему, в этом странном каменном замке.

— И я живу на вилле, очень похожей на ту, где жил Джон Роби, — сказал князь. — Я предпочел бы принять вас там. Но журналисты хотели, чтобы наша встреча состоялась здесь, хотя, мне кажется, на вилле можно было бы сделать гораздо больше хороших снимков.

— Так вы здесь не живете? — удивленно спросила Грейс.

— Нет-нет, — ответил он. — Это мой офис.

— Ничего себе офис! — Грейс демонстративно обвела рукой все вокруг.

Оценив ее иронию, Ренье усмехнулся:

— Именно поэтому мне и нужно то, что вы, американцы, называете убежищем. Но, думаю, съемочная площадка, сделанная для великого Альфреда Хичкока, может произвести такое же обескураживающее — или, лучше сказать, неправдоподобное — впечатление на того, кто не работает на ней каждый день.

— Очень верная мысль, — кивнула Грейс. Потом, внезапно припомнив первую встречу с Хичем, засмеялась и добавила: — На самом деле просто удивительно, к чему может привыкнуть человек. К тому времени, как Альфред Хичкок взялся за съемку «В случае убийства набирайте “М”», он так привык к съемочным площадкам и кинематографии, что принял в штыки предложение делать стереоскопический фильм. Во всем этом замечательном оборудовании он не способен был увидеть ничего, кроме скучной обязаловки. А потом совершенно не возражал против создания декораций, воссоздающих сразу два здания в центре Нью-Йорка для фильма «Окно во двор».

— Человек — существо, которое ко всему адаптируется, — сказал Репье, и Грейс нашла это самоутверж-дающее философское заявление неожиданным и волнующим.

Ренье остановился, и Грейс огляделась по сторонам. Разговор так увлек ее, что она не замечала окружающих пейзажей, но от места, где они сейчас стояли, захватывало дух. Позади остался сад, которого она не видела прежде, там пышно цвели розы всех оттенков — от розового до красного, а впереди виднелась увитая плющом низкая каменная стена на краю крутого обрыва. Если Грейс смотрела вниз, то видела красные крыши и узкие улочки, натянутые между окнами бельевые веревки и повозки с осликами на дорогах. Если она поднимала глаза, то видела синюю линию горизонта, где глубокая лазурь воды встречалась с голубизной неба. А по краям располагались прибрежные земли — словно написанное Сезанном лоскутное одеяло из зеленых, желтых и кремовых кусочков.

— Как красиво! — выдохнула Грейс, поднеся козырьком ко лбу затянутую в перчатку ладонь, чтобы защитить глаза.

— И никогда не устареет, — согласился Ренье.

Они стояли, смотрели, любовались, и Грейс постепенно осознала, что этот момент увековечен группой мужчин с фотоаппаратами, которые следовали за ней с тех пор, как она вышла из машины.

Забавно, но на несколько минут она о них забыла.

— Я слышал, — проговорил Ренье, и его губы сложились в кривоватую улыбку, — что вы будете играть принцессу Александру в фильме по пьесе Мольнара «Лебедь»? Я видел ее в Лондоне несколько лет назад и должен признать, что оценил, как хорошо автор понимает абсурдность и трагедию жизни в монаршей семье.

— Да, бедная Александра не может быть с мужчиной, которого на самом деле любит, потому что против этого восстала вся ее семья. Но замечу, что это проблема многих семей, не только королевских. Думаю, поэтому пьеса находит живой отклик у такого количества людей.

— Трогательно, — сказал Ренье, отворачиваясь от Грейс и закладывая руки за спину. Теперь он снова смотрел на раскинувшийся перед ними вид. — Однако мать Александры третирует всех вокруг, чтобы вернуть трон своей семье, и я думаю, это типично именно для монарших кругов.

В голове у Грейс пронеслось множество вариантов ответа. Можно было снова напомнить, что и простые смертные часто поступают как героиня пьесы, используя родных в качестве инструментов для достижения своей цели; спросить, что именно в такой ситуации «типично для монарших кругов»; заявить что-нибудь наглое, взяв за основу вычитанную где-то информацию, что мать Ренье вела себя так же, как мать Александры. Но прежде, чем она успела что-то сказать, необходимость в ответе отпала благодаря одному из фотографов:

— Вы просили предупредить вас ближе к пяти часам, мисс Келли. Уже почти пора.

— Да, большое вам спасибо, — вежливо кивая, ответила она. К собственному удивлению, Грейс обнаружила: ей жаль, что ее время с князем Монако истекло.

Снова поворачиваясь к нему, она проговорила: — К сожалению, я должна вернуться в Кайны.

— Да, вас ждет ваше собственное королевство, — без всякой иронии, уважительно произнес Ренье.

Она рассмеялась, услышав этот лестный комментарий, и ответила:

— Полагаю, и ваше тоже.

— У меня всего лишь княжество. В Монако нет короля, — добродушно поправил Ренье. Потом грустно улыбнулся и, как показалось Грейс, тоже покраснел, отводя взгляд. Сквозившие сейчас в его поведении скромность и грусть задели в ней какую-то струну. — Тем не менее вы правы, меня всегда что-то да ждет, — добавил он, — и в самое неподходящее время.

Князь взял обе ее руки в свои, сухие и теплые. Его пожатие было твердым, а когда их глаза встретились, Грейс почувствовала, как электрический ток взаимного влечения побежал вверх и вниз от ладоней, а щеки окрасил горячий яркий румянец.

* * *

Через несколько дней после возвращения в Нью-Йорк из Франции Грейс сидела за новым письменным столом. У ее босых ног на новом ковре дремал Оливер. По контрасту со всевозможными роскошными новшествами в интерьере Грейс надела чуть ли не самые старые свои джинсы и мягкий шерстяной свитер, сохранившийся еще с барбизонских дней. Перед ней на столе стояли письменные принадлежности, лежала наготове стопка конвертов, а в руке она держала свою верную авторучку, подарок дяди Джорджа.

Нужно было написать куче народу — Жозефине, Мари, Рите. Лишь они и знали о ее короткой сладкогорькой интрижке с Жан-Пьером, которой по обоюдному согласию решено было положить конец. Произошло это при последней встрече на балконе ее номера люкс за совместным поеданием круассанов. Еще писем от нее ждали дядя Джордж и Хич. Какое счастье, что пташки Джей и Джуди устраивают сегодня вечеринку, где можно будет просто увидеться и обменяться новостями с большинством нью-йоркских друзей!

Однако она вдруг обнаружила, что первым делом взялась за письмо князю Ренье. Чтобы его сочинить, не понадобилось много времени, слова крутились в голове с того момента, когда Грейс села в самолет, чтобы вернуться в Штаты. Она написала:

Дорогой князь Ренье!

Спасибо Вам за Ваше гостеприимство в Монако. Я поймала себя на том, что с тех пор, как вернулась домой, думаю о Ваших садах, прекрасных видах и Вашем обществе.

Убеждена, что мой визит в Ваше княжество поможет мне сыграть принцессу Александру. У меня не было возможности упомянуть об этом в нашей беседе, но я уже играла ее однажды, пять лет назад, в телевизионном спектакле. Боюсь, та версия принцессы была несколько незрелой, поэтому я рада возможности снова сыграть ее, став несколько старше — а теперь еще и познакомившись с князем, который правит европейской страной; во многом того же желают для Александры ее родные (пусть с их желаниями, как Вы проницательно заметили, и связаны многие сложности).

В благодарна Полу Галанте за наше знакомство, жаль, времени на разговор оказалось так немного, хотелось бы побеседовать подольше.

С наилучшими пожеланиями на это солнечное лето, искренне Ваша,

Грейс

К ее удивлению, ответное письмо от князя пришло всего через несколько дней. Оно было написано на длинном хрустящем листе бумаги с двумя буквами R, обычной и в зеркальном отображении, под красной короной.

Дорогая Грейс!

Это я должен благодарить Вас за то, что, несмотря на очень плотный фестивальный график, Вы нашли время посетить мое маленькое княжество.

После Вашего отъезда я наконец-то посмотрел «Деревенскую девушку», и теперь мне совершенно ясно, почему Вас наградили за этот фильм. Роль Джорджи Элджин очень сильно отличается от тех, которые Вы исполняли у мистера Хичкока.

Должен признать, что, наблюдая за Вами, мистером Купером и мистером Гейблом, был поражен тонкостью и чуткостью, с которыми Вы играли. Я совершенно забыл, что вижу Грейс Келли, и был поглощен судьбой миссис Элджин. Примите мои поздравления — Вы целиком и полностью заслужили все одобрительные отзывы, которые получили за эту роль. Предвкушаю, как увижу Вашу принцессу Александру, и не сомневаюсь: все, что бы Вы ни привнесли в эту роль, станет лишь следствием Вашего таланта, а не посещения Монако, хоть мне и нравится льстить себя мыслью, что Вам там понравилось.

В том, что касается более долгих бесед, совершенно с Вами согласен. Надеюсь, нам удастся поговорить подольше. Дело в том, что во время каникул я планирую посетить Соединенные Штаты, ведь, как бы я ни любил солнце Монако, время от времени мне нужно от него отдыхать. Подозреваю, что снежное Рождество — именно то, в чем я нуждаюсь, чтобы с новой силой оценить потом все преимущества своего княжества.

Возможно, нам удастся встретиться, если мой визит состоится? А пока я буду с нетерпением ждать еще одного Вашего письма. Скажите, когда начнутся съемки «Лебедя»? Работаете ли Вы над чем-то еще?

Искренне Ваш,

(просто) Ренье

Предложение переписываться так озадачило ее, что показалось сюрреалистическим. Грейс вспомнилась та искра, которая проскочила между ними при расставании. Без сомнения, Ренье тоже это почувствовал, и она восхищалась, что он никак не упомянул о произошедшем, хоть и гадала, вспоминалось ли ему об этом так же часто, как ей. Что ж, решила Грейс, от одного письма вреда точно не будет. Одна мысль, что они могут стать друг для друга кем-то большим, чем друзья по переписке, казалась смехотворной…

И все же… ну зачем бы князю ей писать, не имея намерений определенного рода? Она достаточна знала жизнь, чтобы понимать: мужчины не станут тратить время или деньги на женщину, от которой ничего не хотят, а у князей свободного времени даже меньше, чем у большинства остальных мужчин.

«Не забегай вперед, — сказала себе Грейс. — Просто радуйся, что он католик и никогда не был женат». С этой мыслью она взялась за авторучку, чтобы написать ответ. А потом положила ее на место. Лучше не спешить и скрыть свой энтузиазм. Она немного подождет, а потом напишет ему.

Глава 23

Дорогой Ренье!

Прошу прощения за то, что долго не отвечала на Ваше чудесное письмо, но моя младшая сестра Лизанна совсем недавно вышла замуж, и я только теперь могу перевести дух. Господи, у меня было столько хлопот! Во время свадеб моих старших брата и сестры я была куда моложе, многого от меня не ожидалось, и сейчас я оказалась совершенно не готова к многочисленным обязанностям сестры невесты! Конечно, я наслаждалась каждой минутой торжества, к тому же молодой муж такой надежный и во всех отношениях безупречный, что лучше и желать нельзя. Я очень рада за сестру.

Вы спрашиваете, работаю ли я над чем-нибудь еще. Что ж, отвечу, что этим летом я решила отдохнуть. В прошлом году у меня был совершенно сумасшедший график, и мне нужен перерыв. Я собираюсь вместе с семьей насладиться «джерсийским побережьем», как это тут называют. В детстве меня привозили туда каждое лето. Я очень люблю строить песочные замки, есть мороженое и отправляться спать, чисто вымывшись после целого дня купания и чтения.

Потом начнутся съемки «Лебедя». Они будут проходить сразу в Калифорнии и Северной Каролине. Еще предполагается, что я сыграю Мэгги в фильме «Кошка на раскаленной крыше», но это случится, только когда эта пьеса сойдет с брод-вейской сцены. Пока что она хит сезона, и кто знает, как долго еще продержится такое положение вещей? «Эм Джи Эм» по-прежнему присылает мне сценарии, а я по-прежнему вежливо отказываюсь, но знаю, что должна быть осторожной, чтобы на студии не рассердились на меня и не приостановили опять мой контракт. К счастью, «Лебедь» — это проект самого Дора Шэри, а он король «Эм Джи Эм», так что сейчас он мною доволен. Еще Бинг Кросби хочет видеть меня в своем следующем фильме, который тоже будет сниматься на «Эм Джи Эм». Не знаю, что Вам известно о том, как работают контракты в мире кино, но по сути это подлая штука, я такого не пожелаю даже злейшему врагу.

Надеюсь, я не утомила Вас таким подробным письмом об обыденной в конечном счете реальной жизни Грейс Келли. И, разумеется, была бы рада получить в ответ рассказ о реальной жизни Его Высочества Князя Монако. На что она похожа на самом деле? И помните, для меня это исследование, ведь мне предстоит сыграть принцессу Александру.

Искренне Ваша,

Грейс

Р. $. Безусловно, я буду очень рада возможности с Вами повидаться, если Вы приедете в Соединенные Штаты. Праздничный Нью-Йорк божественен. Об этом даже поется во всех песнях.

Дорогая Грейс!

Судя по описанию, у Вас насыщенная и чудесная жизнь, и я буду счастлив, если Вы станете делиться со мной ее подробностями. Боюсь, что повседневное существование князя, вся страна которого куда меньше Манхэттена, будет иметь бледный вид по сравнению с жизнью принцессы экрана, чьи владения обширны, как земли, по которым она путешествует, чтобы создавать свои фильмы, и многочисленны, как кинотеатры, где эти фильмы показывают. Но раз Вы просите, я попытаюсь. В интересах исследования.

Большинство моих дней посвящены деловым встречам и телефонным переговорам. Порой я общаюсь с теми, кого узнали бы обычные читатели газет, вроде Рене Коти или Аристотеля Онассиса. Но в основном я встречаюсь с действительно важными людьми, чьи имена мало кто знает, но чье влияние в Европе велико, — это советники, чиновники, послы. Главная задача, которую я поставил для себя как правитель, — перенести эту прекрасную скалу из Средневековья в двадцатый век.

Кстати о старинных постройках: я начал по-новому видеть свой дворец с тех пор, как Вас там пофотографировали. (Вы читали статью в «Пари Матч»? По-моему, она неплоха.) Что, если, подновив и украсив его, в него удастся вдохнуть жизнь, в точности как это произошло от Вашего присутствия? Полагаю, однажды мне придется жить там круглый год, став настоящим князем, который правит прямо из своего дворца. Но я все откладываю этот день, ведь тогда придется признать, что я — взрослый мужчина, такой же, как мой отец.

Поздравления и наилучшие пожелания Вашей сестре. Надеюсь, ее брак будет освящен счастьем и детьми. А еще я почитал о джерсийском побережье, которое Вы упомянули, и теперь гадаю, в чем оно похоже на французские пляжи и чем от них отличается. Пожалуйста, расскажите мне о нем, чтобы я мог увидеть его Вашими глазами. О своей предстоящей поездке напишу подробнее, как только буду знать детали.

Искренне Ваш,

Ренье

Дорогой Питер Пэн,

неужели Вы и правда так боитесь повзрослеть? Я должна полагать, что правящий князь, регулярно встречающийся с президентом Франции, вынужден считать себя взрослым, но ведь бывает, короны носят порой и маленькие дети, так что это вообще не показатель. К счастью и к несчастью, я несу груз взрослой жизни с тех пор, как в семнадцать лет впервые покинула дом. Я всегда ценила свободу этого этапа своей жизни, но все-таки часто гадала, чего лишилась, не продлив детство, как сделали многие мои подруги, которые остались с родителями, играли в волонтерскую работу и никогда не жили самостоятельно, плавно переместившись из отчего дома в мужний.

Ничего себе, как я с Вами искренна! Вопросы такого рода я не поднимаю даже с самыми близкими подругами, и вот пожалуйста, мы сейчас обсуждаем их в переписке. Надеюсь, Вы не сочтете мое поведение неподобающим.

Позвольте я для поднятия настроения лучше порассуждаю об отличиях французских пляжей от нью-джерсийских. Полагаю, главное заключается в том, что на моей стороне Атлантики носят скромные купальные костюмы! А еще тут есть пиво. И хот-доги. В Нью-Джерси не увидеть ни одной обнаженной груди, ни одной бутылки охлажденного вина, ни одного багета. Какая жалость! Может, сама прихвачу что-нибудь такое, когда отправлюсь туда на следующей неделе.

Зато и у нас, и у вас есть мороженое. Благодарение за это доброму Богу.

Ваша ужасно проголодавшаяся

Грейс

Дорогая проголодавшаяся!

Пожалуйста, не переставайте писать мне о своих сокровенных чувствах. Знаю по себе, когда пишешь, избавляешься от того, что гнетет, а если есть возможность отправить всю эту писанину кому-то неравнодушному, чувствуешь себя не так одиноко — а я очень неравнодушен, Грейс. Надеюсь, Вы можете сказать то же самое и о себе.

К тому же я восхищаюсь Вашими независимостью и решимостью, хоть и ощущаю некую грусть, некое подозрение, что Вы упустили нечто ценное, чем наслаждаются другие девушки Вашего возраста, — тот беззаботный жизненный этап, когда женщина уже перестала быть ребенком, но еще не стала женой и матерью. Возможно, Вы могли бы пережить нечто подобное позднее, не в ранней юности, а, например, сейчас? Надеюсь, у моих будущих дочерей будет несколько беззаботных лет — ведь так чудесно путешествовать и знакомиться с разными сокровищами этого мира, правда? В этом возрасте человек одновременно обладает уже умом взрослого, чтобы читать об истории и природе, и восприятием ребенка, чтобы восхищаться всем этим.

Однако я понимаю, что Вы имеете в виду, когда пишете о грузе взрослой жизни, и сожалею, что он так рано лег на Ваши плечи. Мои собственные родители разошлись, когда я был еще мал, и их чувства друг к другу можно описать как ненависть, да и то только в хорошие дни. В плохие дни они были жестоки друг к другу, а мы с сестрой всегда оказывались под перекрестным огнем. Взросление ребенка происходит быстрее всего и становится особенно болезненным, когда он оказывается пешкой в игре собственных родителей. Так что есть еще одна вещь, которую я надеюсь дать своим будущим детям, — это свобода от моих неврозов. Однако закончить свое письмо на такой ноте я не могу!

Прихватили ли Вы на пляж вино и багет? Хотелось бы увидеть фотосвидетельства этого в светских колонках европейских газет. Возможно, Вы положите начало новой моде, хотя должен признать, что и холодное пиво на песчаном пляже кажется мне весьма уместным.

Жаждущий и Ваш

Ренье

Дорогой жаждущий,

оказывается, в знойный летний день пиво легче сохранить холодным. Бутылки меньше, и их проще запихать в сумку-холодильник. Может, правда в том, что французы на самом деле пьют тепловатое вино? Пишу и смеюсь над этой мыслью. А еще я люблю гамбургеры — сильнее, чем багеты, ветчину и даже сыр бри. Вчера мой отец жарил их у нас во внутреннем дворике, и я съела ДВА, причем была в мокром купальнике и с песком между пальцами ног. Нет, думаю, не стать мне в скором времени законодательницей европейских мод, слишком уж много во мне от той части света, где я родилась и выросла.

А теперь, Ваше Высочество, я должна очень серьезно с Вами поговорить. Почему это только Вашим дочерям дозволено будет наслаждаться безмятежным жизненным периодом, так красноречиво описанным в предыдущем письме? Печально думать о мальчике, который все это пропустит из-за того, что будет стоять в очереди за короной (последнее слово я использую как в буквальном, так и в переносном смысле, ведь мой собственный отец вовсе не князь, однако обременил своего сына короной, колючей, как терновый венец). И, конечно, подобные странствия и чудеса были бы противоядием той родительской жестокости, которую пришлось пережить Вам. Я восхищена тем, что Вы хотите дать своим детям настоящее детство, ничуть не похожее на Ваше.

По правде говоря, Ваши слова заставили и меня задуматься, какого детства я хочу для своих будущих детей и чем оно должно отличаться от моего.

Мне бы хотелось, чтобы они росли свободными от родительских ожиданий — или, во всяком случае, от моих собственных. Окружающий мир, конечно, всегда и во все вторгается, правда? Но, наверное, очень здорово расти, понимая, что у твоих родителей нет любимчиков и они любят тебя таким, какой ты есть. Мне кажется, ни у одного из нас не было в детстве подобной защищенности. И все же вот они мы — возможно, закалившиеся в испытаниях нашего детства. Думаю, я не променяла бы силу, которую в нем обрела, на приволье, о котором мечтала.

Скоро я вернусь в Нью-Йорк, а потом полечу в Северную Каролину. Предвкушаю знакомство с Алеком Гиннесом. Может быть, Вы видели его на сцене или на английском телевидении? Так замечательно, что его первым американским фильмом станет «Лебедь»! И жду не дождусь, когда начну работать с Агнес Мурхед и слушать ее рассказы про Орсона Уэллса! Пожалуй, мне не жаль покидать пляж и возвращаться к работе.

Искренне Ваша загорелая

Грейс

Дорогая загорелая!

Надеюсь, это письмо дойдет до Вас, где бы Вы ни были, хоть у меня и нет Вашего адреса в Северной Каролине… и, пожалуйста, расскажите мне об этом штате. Должен признать, что самая южная часть страны, где Вы живете, для меня загадки. Такое ощущение, что она куда дальше от Европы, чем на самом деле. Я видел фотографии сельскохозяйственных угодий, проток и деревьев, которые в прямом смысле сливаются с травой и ручьями, и все это производит очень чужеземное впечатление.

Алека Гиннеса я видел в нескольких английских фильмах — его Феджин в «Оливере Твисте» прекрасен, как и другой герой Диккенса, имя которого я забыл, из «Больших надежд». Каково это — работать с артистами, чьи имена так широко известны? Нервничает ли хоть когда-нибудь такая королева экрана, как Вы? Я порой волнуюсь перед самыми важными встречами, особенно если мне предстоит чего-то добиваться и придется что-то изобразить, «сыграть». «Играть» я не люблю и никогда не смогу делать то, что делаете Вы, с таким самообладанием (хотел написать «с такой грацией», но решил, что это будет дешевый каламбур)[26].

Я близко к сердцу принял Ваши слова про мальчиков и девочек. В моем мире само собой разумеется, что с ними обращаются по-разному. Но Вы, конечно, правы: и те, и другие достойны детства без родительских ожиданий и тревог. И мальчикам, и девочкам нужно вырабатывать характер и исследовать мир. От невзгод никуда не деться, но лучше всего, когда родители не становятся их дополнительным источником. Мне жаль, если Ваши родители не смогли сделать для Вас этого, но, как Вы заметили, в результате Вы стали той, кто Вы есть. А Вы просто потрясающая.

Еще должен сообщить, что, отправившись на пляж во время выходных, взял с собой пиво вместо вина. Это стало откровением! Думаю, в Вашей части света, как Вы ее описываете, я буду чувствовать себя как дома. Мои планы оказаться на противоположном берегу Атлантики обретают форму, и, не исключено, через несколько недель мы встретимся в Лос-Анджелесе. Возможно ли это? Я часто думаю, как славно было бы обсуждать все эти материи в личной беседе.

С нежностью,

Ренье

Дорогой нежный Ренье!

Каких только игр со своим именем я не повидала за всю жизнь! «Грейс, мне сердце грей». «Грейс улетает в дальний рейс». Меня называют даже «Божественная Грейс», что, будучи католичкой, я считаю богохульством. А родители, помнится, говорили: «Грейс, не грезь!» Вообще, наградив меня таким именем, они преподнесли отличный подарок писакам разных таблоидов.

Ида, конечно же, я до сих пор нервничаю! Но когда я только начинала, было куда хуже. Пока снимали «Ровно в полдень», я места себе не находила; наверное, можете вообразить, каково это — никому не известная актриса в паре с великим Гэри Купером! Сейчас, впрочем, бабочки у меня в животе ведут себя гораздо спокойнее. Но даже если бы я была постоянно тревожащейся барышней, Алек и Агнес мигом привели бы меня в порядок. Эти двое просто неиссякаемый источник чудесных историй, которым, увы, не отдать должное в письме, слишком уж они многочисленны и уморительны. С нетерпением жду Вашего приезда, чтобы пересказать их лично.

Кстати о приезде. Могу сказать, что съемки «Лебедя» затянутся на целую вечность; мы уже отстаем от графика. Поэтому, пожалуйста, не сочтите меня злодейкой, если я скажу, что мне больше по душе Ваш план приехать на рождественские каникулы. Наш режиссер, Чарльз Видор, очень взыскателен и вообще педант, и, если Вы приедете, пока я буду сниматься в Калифорнии, не думаю, что у нас найдется время для спокойного и долгого общения. Но, полагаю, в декабре мне удастся устроить себе настоящий отпуск в Нью-Йорке.

С надеждой,

Ваша Грейс

Глава 24

— Ты целых полгода состоишь в переписке?! — Судя по тому, что Рита использовала одно из подхваченных у Алека английских выражений, она явно была потрясена.

— Я сама удивлена этим сильнее всех, — сказала Грейс.

В это неожиданно холодное декабрьское утро они пили горячий чай в своей квартире на Суитцер-авеню. К собственному восторгу Грейс, на ней все еще была фланелевая ночная рубашка, которую она подоткнула вокруг себя и сидела на диване, словно в теплом коконе. В углу комнаты стояла маленькая елочка, украшенная гирляндой белых огоньков и разноцветными стеклянными шарами.

— И он собирается знакомиться с твоей семьей? — переспросила Рита. Грейс только что поделилась с ней этой информацией. — Причем не когда-нибудь, а именно на Рождество? Как будто Рождество и без того не самое напряженное время в большинстве семей! Вы пригласите к ужину князя?

— Формально его пригласят к нам Остины. Я не рассказала тебе об этом? — Рита, до сих пор изумленно таращащая на нее глаза, покачала головой.

Грейс засмеялась, припоминая детали. — Значит, так, Эли и Рассел Остины — старые друзья моих родителей. Они живут по соседству, я их с детства знаю. Приятная пара, и дети у них приятные, хоть я никогда особенно с ними не сближалась. Хотя кое в чем они ведут себя довольно странно. Им всегда нужно все самое новое и самое лучшее, что только есть на свете, в то время как мои родители обычно выжидают, прежде чем что-нибудь приобрести, чтобы понять, окупятся ли вложения. И они любят вечеринки. Поэтому, когда они этим летом ездили во Францию, то вбили себе в головы обязательно посетить в Монако Гала-бал Красного Креста.

Грейс снова громко расхохоталась, припоминая рассказ Пегги. Слушая его, она представляла пухленькую Эди, даму средних лет, и любителя сигар Рассела, вынашивающих этот план на поле для гольфа в Ист-Фоллс.

— И раз уж они видели в «Пари Матч» фотографии, на которых меня сняли вместе с Ренье, то взяли и написали ему, что они хорошие друзья семьи Грейс Келли и хотят всего лишь попасть на Гала. «Можно ли им приобрести билеты?»

— Нет! — воскликнула Рита.

— Да! — взвыла от смеха Грейс. — Можешь вообразить такую самоуверенность? Но еще смешнее то, что он ответил «да». Ну, или так ответил этот отец Такер, которому Ренье доверил свою жизнь. Он даже не задал никаких вопросов! Просто сказал, что друзья Грейс — наши друзья, и вот вам два билета на самую грандиозную вечеринку в Европе. Даже я на ней не была.

— Похоже, ты сможешь там побывать, — присвистнув, сказала Рита, — стоит тебе лишь захотеть.

Грейс утерла слезы со словами:

— Может быть. Но суть не в этом. Суть в том, что Остины и его светлость князь Монако теперь лучшие друзья. А моя мать даже ради спасения собственной жизни неспособна запомнить, что речь о Монако. Она постоянно говорит «Марокко».

На этот раз засмеялась Рита:

— Похоже, Рождество выйдет скорее как в комедиях Фрэнка Капры, чем как на литографиях фирмы Карье и Айвза.

— Ох, я очень на это надеюсь. Нужно, чтобы Ренье увидел, как оно все есть на самом деле.

— Почему-у? — смущенно протянула Рита.

— Просто так, — так же смущенно ответила Грейс, касаясь плеча подбородком и хлопая ресницами.

— Грейс Патриция Келли, наверняка ты это не всерьез, — произнесла Рита, искренне скандализированная.

— Насчет чего?

— Этот рождественский ужин ведь не прелюдия… к чему-то более серьезному, нет?

Грейс пожала плечами и вопреки желанию широко улыбнулась.

— Ты же едва знаешь этого парня!

— Мне кажется, что из-за этих писем я знаю его лучше, чем когда-либо знала Джина или Олега. А еще у меня возникло ощущение, что отсутствие личных встреч дало мне шанс быть с ним честнее, чем я была с любым из мужчин в моем прошлом. Ну и… физиология не вмешалась и не испортила все, как часто случается. Странно, правда, что в письмах легче быть честной, чем когда стоишь с человеком лицом к лицу.

— Что-то скрыть в переписке тоже легче, — заметила Рита. — У вас обоих была куча времени, чтобы подать все так, как хочется.

— Знаешь, Рита, я достаточно взрослая, чтобы видеть разницу между правдой и притворством. Я ничего перед ним не изображала, и верю, что и он передо мной тоже.

— А что говорят твои родители?

— Он же князь! Ну что они могут сказать?!

Говоря по правде, хоть Маргарет Келли и не была способна даже ради спасения своей жизни выучить слово «Монако», она трепетала, переполненная планами и волнениями. А отец сказал: «Он королевских кровей, католик и никогда не был женат. Если ты не пустишь в ход все свои женские трюки, мне придется проверить, все ли у тебя в порядке с головой». Но она не собиралась делиться этим с Ритой, которая, казалось, была совершенно потрясена, узнав о таком до невозможности целомудренном романе.

Потом Рита улыбнулась и пожала плечами:

— По крайней мере, тебе не двадцать два, черти бы драли этот прекрасный возраст, как было мне, когда я встретила Сидни. Мы были младенцы. А Ренье старше тебя всего на несколько лет, не то что все остальные стариканы, с которыми ты водилась до него, — пошутила она.

— Спасибо, что нашла во всем этом хорошую сторону, — добродушно отозвалась Грейс.

Она знала, что Рита просто заботится о ней; в конце концов, подруга же видела, как тяжело ей приходилось с Олегом. Грейс точно так же старалась оберегать Риту, наблюдая, как сказались на той сперва брак, а потом и развод с Сидни. Она не знала, как отнестись к новому кавалеру подруги, Томасу Гинцбергу, разве что всем сердцем понимала стремление к роману с мужчиной, не имеющему отношения к киноиндустрии. Изо всех сил стремясь к тому, чтобы сойтись с подругой во мнениях, она сказала только:

— А еще он нравится мне по той же причине, по которой, в числе прочих, тебе нравится Том. Он не актер, не режиссер и не продюсер.

— Но Том — издатель и редактор журнала. Он целыми днями работает с творческими личностями и поэтому вроде как понимает, что к чему, ты согласна?

Кажется, Рита заметила, что брови Грейс начали разочарованно хмуриться, и быстро добавила:

— Но вообще да, я согласна. Никаких киношников нам с тобой больше не надо. — Она подняла свою чашку с чаем и провозгласила тост: — За новые приключения!

Грейс набрала в легкие побольше воздуха и подхватила:

— За новые приключения!

Очень правильные слова. Она сама не сказала бы лучше.

* * *

Съемки «Лебедя» так затянулись, что Грейс пришлось отложить уроки пения, которые она затеяла, чтобы петь дуэтом с Бингом в музыкальном ремейке «Филадельфийской истории», который в конце концов решено было назвать «Высшее общество». Ради этих уроков ей придется раньше, чем хотелось бы, мчаться в Нью-Йорк, отпраздновав Рождество в Филадельфии, но она решила пока не предупреждать об этом Ренье, чтобы темные тучи не омрачали той радости, которую они оба чувствовали в связи с его приездом. В любом случае, как знать, что их ждет? Все может пойти совсем не так, как мечтается. Грейс не собиралась ради него менять свой рабочий график. Пока еще.

Потому что в последнее время она думала — и думала, и думала — именно об этом. Ее профессия актрисы стала камнем преткновения для Олега. Как он ни гордился ею, понимая ее стремление выразить себя через творчество (потому что и сам был творческим человеком), ему все равно не нравилось, когда работа Грейс их разделяла. Олег не выносил, что она сотрудничает с другими модельерами, например с Эдит, или целует перед камерой других мужчин, или допоздна работает с людьми, которые, возможно, в прошлом были с ней связаны.

Она понимала, почему мужчин это так нервирует. Во время свадьбы Лизанны Келл даже сказал ей, что, если она не хочет до старости лет носить фамилию Келли и умереть старой девой, ей лучше отказаться от Голливуда. «Мужчины не любят, когда их жены в центре внимания, а все успешные актеры, насколько мне известно, те еще ребята».

А когда они с отцом вальсировали на танцевальной площадке, тот высказался еще откровеннее: «Ты сейчас в расцвете лет, Грейс, и мы с твоей матерью проявляли терпение, пока ты развлекалась. Не пора ли остепениться и забыть обо всей этой чепухе с актерством?»

Грейс всегда знала, что ее собственная мать, некогда преуспевавшая в качестве университетского тренера, оставила работу, чтобы стать миссис Джон Б. Келли. По-видимому, без всяких сожалений.

Ренье казался Грейс человеком, с которым она может обсудить свою карьеру. Они обсудили уже многое, и то, как он говорил о детях, всколыхнуло у нее внутри нечто первобытное. Прочтя его слова о детстве без ожиданий и тревог, она повела Оливера на прогулку в Центральный парк и там ловила себя на том, что с трудом сдерживает слезы.

И все же, несмотря на лесть Ренье насчет бескрайних владений Грейс, ей казалось, она догадывается, что он может сказать про ее карьеру. Он был мужчиной. Она знала стольких мужчин, начиная с собственного отца. И до самого последнего времени считалось, что актрисы немногим лучше шлюх — особенно в Европе. Мужчина вроде Ренье захочет в жены скорее Лизу Фермой или Фрэнсис Стивенс, чем Грейс Келли, пусть даже Грейс Келли могла идеально сыграть этих светских львиц.

А еще Ренье был первым мужчиной, чье внимание не заставляло ее нервничать, чего она совершенно не понимала. Ведь он же, ради всего святого, князь! Их роман наделал бы божие шума в семье и в прессе, чем отношения с каким угодно мужчиной, включая Кларка Гейбла (или, применительно к сегодняшним реалиям, Марлона или Монтгомери). Но у Грейс было ощущение, что они могут стать друг для друга пристанищем в этой буре.

Его письма определенно играли для нее такую роль — теплые, полные сердечных тайн, они всегда были у нее в карманах или в сумочке. Не только их присутствие служило буфером между ней и остальным миром; Ренье действительно написал совсем недавно: «Мне хочется думать, что я мог бы защитить Вас от излишнего внимания, так Вами порицаемого. Будучи князем, я обладаю некоторыми инструментами, чтобы держать на расстоянии людей, которых не хочу подпускать близко. Существует еще и чудо побега. Я был бы рад показать Вам те уединенные места, которые повидал и где имел удовольствие жить, целиком и полностью оставаясь самим собой».

Ей так этого хотелось — быть собой. И она чувствовала, что могла бы позволить себе эту роскошь с Ренье, который, похоже, в отличие от Олега понимал, как она любит родителей, хотя те, судя по всему, не всегда отвечали ей тем же и в той же степени. Понимал он и то, что было невдомек Джину, — ее стремление к уравновешенной, размеренной жизни, куда вернулась бы часть еще детской религиозности.

Князь как никто другой сопереживал ей, потому что лишь бумаге она доверила свои страхи и чаяния. В одном из писем Грейс даже призналась, что не знает точно, какая мать из нее получится, пусть даже ей и хочется иметь детей, — вот как далеко она зашла в Своих откровениях. В ответ Ренье заверил: «У Вас доброе сердце и широкая душа — а это определенно основа основ материнства». Грейс очень хотелось Верить, что он действительно понимает ее, и Хотя порой приходили сомнения, как можно что-то узнать о ней из нескольких писем и одной встречи, она гнала их прочь мыслями: «У него есть интуиция и чувствительность. Разве не этого ты всегда хотела?»

Со всеми этими беспрерывно крутящимися в голове мыслями, от которых Грейс так нервничала, что потеряла аппетит, она прибыла в Филадельфию накануне Рождества.

Форди встретил ее на железнодорожном вокзале объятиями и поцелуями в обе щеки.

— А вот и наша оскароносная девочка! — сказал он с гордостью и такой нежностью, что Грейс, не звонившая ему неделями, почувствовала себя негодницей.

— Форди, ты не должен так мне льстить, — возразила она.

— Ты заслужила это, Грейс. Ты упорно трудилась, чтобы этого добиться. Я тобой горжусь.

Она села с ним рядом в новый «линкольн».

— Как ты, Форди? Расскажи мне про жену и дочку.

Потом она слушала рассказы о его жене, которая работала в церкви, и о дочери, которая весной заканчивала колледж (тут пришлось достать ежедневник, открыть его на мае и быстро черкнуть «Форди — подарок на выпускной»).

— Она могла бы стать кем угодно, — сказал Форди о дочери, — но хочет быть учительницей тут, в Филадельфии. Хочет помогать детям, которым, как считают остальные, ничем не поможешь. — Его голос был теплым и осип от чувств. — Но сперва она решила поехать в Монтгомери и посмотреть, какую пользу можно там принести.

Живот у Грейс скрутило от волнения другого рода, и она спросила:

— Но она там в безопасности?

Всего несколько недель назад негритянка по имени Роза Панке отказалась занять сиденье в задней части автобуса, как это предписывал закон Алабамы. На недавней вечеринке в Лос-Анджелесе, где подавляющее большинство присутствующих сочувствовали миссис Панке, Грейс назвала белых южан-законодателей и так называемых законопослушных граждан расистскими свиньями, но очень волновалась бы, если бы ее ребенок отправился туда, чтобы участвовать в очередном автобусном бойкоте. Со времен дела «Браун против совета по образованию», признавшего, что раздельное обучение белых и цветных детей противоречит конституции, в южных штатах было так неспокойно, что вспышки насилия, казалось, происходили ежедневно.

— Я не мог запретить ей ехать, раз ей этого хочется, — сказал Форди. — Да у меня и желания такого не возникло. Я бы и сам поехал, если бы мог.

Грейс уловила скрытый подтекст: Форди не может позволить себе поехать. Ему приходится продолжать возить ее родителей, чтобы дать своей дочери свободу выбора.

— Ты очень храбрый, — проговорила она, с удивлением услышав, что и ее голос сел от восхищения и грусти.

И откашлялась, жалея о невозможности дать Форди то, в чем он так нуждался: определенную сумму, которая позволила бы ему уволиться и быть с дочерью. У нее хватило бы средств, но родители убили бы ее. Грейс почувствовала жгучий стыд оттого, что у нее не хватает смелости бросить ради Форди вызов родителям.

Как всегда дипломатичный, Форди перевел разговор на другие темы: прокладку новых дорог через город и выставку экспонатов из Древнего Египта, которую он недавно видел в музее. А потом, быстрее, чем Грейс успела к этому подготовиться, они оказались на Генри-авеню.

Хотя родители всегда украшали дом к праздникам, на этот раз они превзошли сами себя. Запах хвои был таким сильным и свежим, что Грейс даже призадумалась: неужели мать дожидалась вчерашнего дня, чтобы разместить повсюду сосновые ветви и безделушки? Или все это регулярно меняется? Ягоды на расставленном тут и там остролисте были налитыми и блестящими, клетчатые бантики — аккуратными. Должно быть, в этом году мать одержала верх над отцом и запретила никогда не нравившуюся ей «безвкусную» мишуру. По этому поводу на елке, которая в этот раз оказалась как минимум на фут выше, чем в прошлый раз, и пышнее, было несколько дополнительных гирлянд с белыми огоньками. Под ней расположились многочисленные подарки, профессионально упакованные в блестящую фольгу с цветными лентами, явно купленные в самых роскошных магазинах, которые Маргарет, видимо, посетила в Нью-Йорке: «Бергдорф», «Сакс» и «Тиффани». Новая стереосистема негромко играла рождественские мелодии, услаждавшие слух в дополнение к элегантным праздничным деталям, воздействовавшим на другие органы чувств.

— До чего тут славно! — сказала Грейс, почувствовав невероятное желание съесть испеченного матерью печенья: мягкого, с искрящейся сахарной посыпкой и остренькими кусочкам имбиря. Как по волшебству, на журнальном столике оказалась тарелка, поэтому Грейс нагнулась и взяла печеньице. Откусывая, она тут же вновь почувствовала себя пятилетней девочкой, которую переполняет восторг от праздников и всего, что они с собою несут. — Как всегда-, вкусно; мама.

Маргарет Келли, одетая в темно-зеленое приталенное платье, с ниточкой жемчуга на шее, сплела пальцы на уровне талии.

— Вижу, у тебя всего два чемодана, — заметила она, наблюдая, как Форди несет их по лестнице в бывшую детскую Грейс. — Что ты собираешься надеть завтра?

— Кое-что подходящее к случаю, мама. Не переживай, — ответила Грейс небрежным тоном, хотя внутри у нее все переворачивалось, когда она представляла себе новую встречу с князем. — В любом случае, раз я понравилась князю в том ужасном платье из тафты, наверное, завтра можно надеть что угодно.

Тут вошел отец, держа в правой руке бокал из уотерфордского стекла, в котором плескался виски.

— Нас тут особами королевской крови не удивишь, — сказал он и нагнулся поцеловать Грейс в щеку.

Грейс не понимала, взволноваться ей еще сильнее от этой его невозмутимости или, наоборот, расслабиться. К счастью, Ренье принадлежал к монархам католического вероисповедания, а не протестантского, как однокашники отца по Хенли, по-прежнему им презираемые, хоть его сын и побил их дважды.

— А как там насчет того, что ты вроде бы должна сыграть ту же главную роль, что была у Кэт Хепбёрн? Не так давно старик Уильям подшучивал надо мной на-счет этого на благотворительном вечере.

— Папа, — ответила она, не сумев скрыть досаду, — я давным-давно, рассказывала тебе про «Высшее общество».

— И не один раз, — многозначительно добавила мать, и Грейс была благодарна ей за поддержку.

Отец допил виски и произнес:

— Пожалуй, мне куда интереснее познакомиться с князем, чем смотреть, как моя дочь изображает кого-то другого.

При этих словах мать в прямом смысле закатила глаза. Да что творится в этом доме, почему мама так нетерпелива с отцом? Грейс отчаянно захотелось, чтобы этот разлад не бросился завтра никому в глаза. Хотя она и сказала Рите, что хочет, чтобы князь увидел ее жизнь, как она есть на самом деле, правда заключалась вот в чем: у нее не было сомнений, что Ренье не захочет иметь с ней ничего общего, узнав подноготную семьи Келли. Отец непременно об этом позаботится.

Как ни иронично, но в такой ситуации ее основной надеждой было восхождение по социальной лестнице, которое родители культивировали, сколько она себя помнила. Грейс всегда ненавидела этот культ и то, как ради него отец с матерью добивались совершенства от каждого из своих детей, но есть одна вещь, которую амбициозный основатель фирмы «Келли. Кирпичные работы» делать не станет. Он не станет гладить против шерсти князя.

Во всяком случае, она цеплялась за эту надежду.

Глава 25

После того как подарки были распакованы, а кофе с кусочком того самого вкуснейшего рождественского кекса, который Грейс обожала румяным, намазанным маслом и клюквенным джемом, с тех пор как научилась самостоятельно доносить пищу до рта, выпит, ей пришлось провести несколько утомительных часов, пока вокруг нее суетилась Бетси, мамин парикмахер. Маргарет утверждала, что за работу в рождественское утро той заплатили вчетверо против обычной суммы. Но Бетси, чей белокурый начес не внушал Грейс никакого доверия, казалась энергичной и довольной. Грейс твердо сказала ей, что хочет выглядеть естественно.

— Конечно, золотко, — с местным акцентом заверила Бетси.

Вначале Грейс прикидывала, сколько времени понадобится, чтобы уничтожить конструкцию, которую Бетси предположительно соорудит у нее на голове, но потом обрадовалась: выяснилось, что та и впрямь вполне способна придать прическе естественный вид. По правде сказать, волосы Грейс давно уже не выглядели такими пышными и полными жизни, и поэтому она согласилась завтра купить в салоне целый арсенал средств для ухода, чтобы в последующие недели самостоятельно заниматься головой. Так она скрасила Бетти Рождество.

С праздничным настроением, чувствуя себя хорошенькой, пусть ее до сих пор и подташнивало от волнения, Грейс спросила у матери, не нужна ли той помощь.

— Ты с ума сошла! Последнее, что нам нужно, — чтобы это платье испачкалось до приезда князя. — Маргарет, одетая сегодня в красное шерстяное платье, всмотрелась в дочь и сказала: — Кстати о платьях, твое мне нравится. Где ты его купила?

— В «Саксе», — ответила Грейс, опуская взгляд на широкую юбку кремового платья из плотной парчи, с пуговицами-жемчужинками по спинке, округлым отложным воротничком и рукавом три четверти. Над правой грудью она приколола брошку — блестящий красный венок.

— Оно очень… простое, — заявила Маргарет.

Грейс подозревала, что даже ее мать не в силах произнести слово «целомудренное», не рассмеявшись… или не плюнув.

— Рада, что тебе нравится. И все здесь тоже выглядит чудесно.

По всей комнате тут и там были расставлены стеклянные конфетницы с орешками, ирисками и другими сластями, графины с вином и виски, а обрывки праздничных оберток и прочий утренний мусор убран вместе с новыми игрушками племянниц и племянников Грейс, словно его и не бывало, — правда, без подарков елка выглядела теперь чуть-чуть сиротливо. Утром, когда все роскошные бумажные упаковки и ленты отправились в мусорные мешки, мать посетовала, что князь не приехал, как она надеялась, в рождественский сочельник. Но надетая на елку юбочка тоже была очень красивой, ее сшила вручную еще бабушка Грейс.

— Не могу поверить, что забыла попытаться приготовить что-нибудь из того, — говорила между тем Маргарет, нервно оглядывая комнату, — что обычно подают в его родном Марокко.

— Не в Марокко, а в Монако, мама, — в миллионный раз поправила ее Грейс.

— Да, конечно…

Грейс понимала, что ей еще неоднократно придется делать это.

— Может быть, лучше не напоминать князю о его стране, пока он тут, — как могла мягко предложила она, но Маргарет Келли все равно смерила ее острым и неодобрительным взглядом. — В любом случае, — добавила Грейс — не думаю, что нужно подавать какие-то монакские блюда. Князь приехал за американским Рождеством. Это же отдельное удовольствие — отметить праздник по обычаям чужой страны.

Вскоре прибыли брат и сестры Грейс с супругами — и без детей, которые, вероятно, пребывали в коматозном состоянии в доме Пэгги, под присмотром еврейской бабушки.

— Мне нравится такая версия рождественского ужина, — сказала Пегги. Лед в ее стакане для коктейля громко звякнул. — Взрослая еда, и посуду слуги моют.

Грейс подумалось, что слуг как раз многовато: мать наняла для кухонных работ целую армию, считая, что так удобнее, и возражать не имело смысла.

Час визита князя близился, и Грейс чувствовала, что ее плечи напрягаются все сильнее, а в ушах стоит звон, из-за которого сложно было слышать какие-то другие звуки и вообще на чем-то сосредотачиваться. Но вот сквозь эти помехи до нее донесся дверной звонок, все вокруг неожиданно стало слишком громким, а собственное тело — пожалуй, даже слишком расслабленным. Святые угодники, да что же с ней такое?

Отец пошел открывать. Брат Келл и Лизанна с мужем, которые до сих пор сидели, поднялись, и вся их компания выглядела до нелепости официально, когда вошел князь Ренье в сопровождении Эди и Рассела Остинов и священника, который был известен Грейс как отец Такер, доверенный советник князя.

«Пришло время шоу», — подумала Грейс, набирая в грудь побольше воздуха и задерживая дыхание.

— Добро пожаловать! — жизнерадостно воскликнул отец, пожимая руку Ренье. — Счастливого Рождества!

— И вам тоже счастливого Рождества, — ответил тот с широкой улыбкой, отвечая на рукопожатие и касаясь свободной рукой предплечья атлетически сложенного отца Грейс. Тот был на несколько дюймов выше гостя, но это не имело значения — в присутствии Ренье комната будто наполнилась присущими ему теплотой и сердечностью. Грейс успела забыть, как музыкально звучит его голос с чарующим английским произношением.

Когда все обменялись рукопожатиями и перезнакомились, откуда-то как по волшебству возникли две девушки из тех, что наняла Маргарет. Одетые в черные платья с белыми фартуками, они бесшумно приняли у гостей пальто, перчатки и шляпы, и Грейс была благодарна матери за мудрое решение. Сама Грейс стояла позади, у камина. Когда всех представили, она шагнула вперед, застенчиво проговорив:

— Здравствуйте, Ренье. — Они самым естественным образом пожали друг другу руки и расцеловались в обе щеки. — Так замечательно, что вы сегодня составили нам компанию.

От его прикосновения Грейс почувствовала, как по телу побежали мурашки предвкушения. Ренье смотрел на нее лишь на миг дольше, чем полагается, и в его очень темных глазах отражались озорные рождественские огоньки. Значит, она все запомнила правильно. Между ними есть какое-то притяжение.

Потом Ренье словно бы вспомнил, где он находится, откашлялся и сказал:

— Позвольте представить вам отца Фрэнсиса Такера, который очень рад вернуться на родину в Рождество нашего Спасителя.

Седовласый священник лет шестидесяти выступил вперед, чтобы пожать Грейс руку.

— Монако, конечно, очаровательно в Рождество, — произнес он низким и добрым, но грубоватым голосом, — но, должен признать, я обрадовался возможности вновь оказаться дома. — Потом он переключился на украшенный камин и сказал матери Грейс: — Ваш вертеп просто прекрасен, миссис Келли.

Та, просияв, отозвалась:

— О-о, спасибо, отец Такер. Это венецианский вертеп. Мы с Джоном купили его, когда после войны путешествовали по Италии.

Разглядывая вручную раскрашенного младенца Иисуса и остальные фигурки персонажей библейской сцены через очки в роговой оправе, отец Такер заявил:

— Просто удивительное мастерство!

— Могу я предложить вам выпить, Ренье? — спросил отец Грейс, явно чувствовавший облегчение оттого, что его попросили обращаться к князю по имени, без титулов.

Ренье попросил виски с содовой, и вечеринка началась. Скоро комната наполнилась громкими беседами и смехом. Грейс изумляло, насколько естественным выглядит все происходящее. Потягивая пряный имбирный эль, она все меньше нервничала и даже начала получать удовольствие от того, что творилось вокруг. Поразительно, но Ренье словно бы годами был другом дома; казалось, он-то начал получать удовольствие сразу.

Во время коктейлей Грейс умышленно держалась от него подальше, потому что знала: благодаря матери за ужином они будут сидеть рядом. Когда подошло время первой перемены блюд, Грейс с радостью опустилась на знакомый мягкий стул, который будто придал ей новых сил. Испустив вздох облегчения, она расстелила на коленях красную льняную салфетку. Ренье, вытаскивая свою салфетку из золотого кольца, наклонился к Грейс и сказал на ухо:

— Наконец-то мне удастся провести немного времени с красивой женщиной, ради которой я сюда приехал.

Она улыбнулась, потому что слышать это было лестно:

— Очень приятно видеть вас снова. Счастливого Рождества.

Ренье взял под столом ее руку, нежно пожал, отпустил и сказал певучим тихим голосом, напоминавшим звучание саксофона в самых низких регистрах:

— Счастливого Рождества, моя дорогая. Слов нет, до чего я рад быть здесь.

Хотя за ужином они и разговаривали, их реплики были лишь частью общей застольной беседы. Грейс успокаивало то, что отец избегал острых тем вроде недавних событий в Алабаме, смерти Джеймса Дина и компании по переизбранию Эйзенхауэра после его сердечного приступа осенью. Вместо этого в беседе коснулись планов об открытии Диснейленда, куда Джек и Маргарет намеревались свозить внуков, и новой вакцины от полиомиелита, которая, по словам Маргарет, могла избавить мир от этой «ужасной болезни». Джек и Келл с удовольствием разнесли на все корки нью-йоркский бейсбольный клуб «Янкиз» и хвалили «Бруклин Доджерс», победивший их в первенстве страны. Примечательно, что Ренье внес в разговор на эти чисто американские темы свой вклад, сделав остроумные и толковые замечания.

Перед тем как переместиться в гостиную, где был сервирован десертный шведский стол — печенье, пирожные и мороженое, — Грейс сказала Ренье:

— Поразительно, сколько вы знаете про американские парки развлечений и спорт.

— Я читаю не меньше пяти газет ежедневно, — объяснил он, — в том числе и «Нью-Йорк таймс». Хотя должен признать, что стал внимательнее относиться к новостям, касающимся сферы развлечений, после того как мое внимание привлекла одна американская актриса.

Грейс почувствовала себя теплой и мягкой, будто растаявший свечной воск, и понадеялась, что улыбка и румянец покажут Ренье, как она ему благодарна.

После десерта отец Такер с извинениями удалился спать, как и родители Грейс с Остинами, дружно твердя, что им пора на боковую, а молодежь пусть непременно гуляет дальше.

— Как насчет партии в бридж? — предложила Пегги, и все согласились.

Сестры Грейс принялись устанавливать испытанные карточные столы, давая ей возможность остаться наедине с Ренье. Он взял ее за руку, и она снова ощутила, как от этого прикосновения по телу побежали искры.

— Надеюсь, завтра у нас найдется время побыть вдвоем, — сказал князь. — Может, устроим пикник? Погода на диво хороша, а я так люблю свежий воздух.

— Превосходная идея! — оценила Грейс. — Будет просто замечательно сбежать от всех на некоторое время. Я соберу все для пикника.

Последующие часы прошли в дружеском соревновании, и Грейс очень радовалась, что Ренье идеально вписался в компанию. Он будто вырос где-то по соседству. Все ввосьмером обменивались туманными шуточками о том, у кого какие карты на руках, а Ренье смешил остальных до упаду историями о крупье и дилерах Монте-Карло — обычных монегасках, которых он считал своими друзьями.

— Боже мой, — сказала Пегги, — ни за что бы не догадалась, что вы выросли во дворце.

Ренье ответил, широко улыбнувшись:

— Вот лучший комплимент, который вы только могли мне сделать. Никогда в жизни не хотел быть неприступным князем.

Эти слова отозвались в душе Грейс. Она улыбнулась: как здорово Ренье ладит с ее сестрами! К часу ночи все старательно скрывали зевоту, и Ренье сказал, что ему пора спать.

— Вызвать вам такси? — спросила Грейс, смутившись, что не подумала об этом раньше.

— Не о чем беспокоиться. Меня ждут на улице.

— Все это время? — ахнула Пегги.

— Мой человек хорошо экипирован, — улыбнулся Ренье;

Грейс бросила взгляд в окно и была потрясена, что до сих пор не заметила большого черного «мерседеса», припаркованного на улице неподалеку от их подъездной дорожки, — слишком уж ее занимало происходящее внутри дома. Силы небесные! Она и вообразить не могла, как нужно экипировать взрослого мужчину, чтобы тот провел в автомобиле целых шесть часов.

— В следующий раз, — сказала она, — пожалуйста, пригласите его в дом. В самом крайнем случае он мог бы посидеть в кухне, где тепло и полно еды.

Ренье с улыбкой ответил:

— Это замечательная идея, — но у Грейс возникло смутное ощущение, что князю по большому счету все равно, где будет находиться его шофер. Однако вечер был слишком хорош, чтобы переживать из-за подобной мелочи.

Брат и сестры снова оставили их наедине, когда Ренье надевал свое мягкое толстое пальто. Обняв Грейс одной рукой за талию, он подошел к ней поближе, и она смогла различить слабый мускусный запах лосьона после бритья. Это был соблазнительный аромат, и Грейс закрыла глаза, вдыхая его и разрешив себе впитывать исходящее от Ренье тепло. Она чувствовала, как внутри растет желание, и не сомневалась, что вот сейчас он поцелует ее в губы, но вместо этого он запечатлел на ее щеке нежный, томительно долгий поцелуй и прошептал прямо в ухо:

— Жду не дождусь, когда же наступит завтра.

* * *

На следующий день Грейс чувствовала себя несколько неловко из-за двух мужчин в костюмах и тяжелых зимних пальто, расположившихся на клетчатом одеяле в четырех или пяти ярдах от них с курицей и спагетти в картонных коробках из местного ресторана. Она как раз распаковывала корзинку, которую собрала для них с Ренье, положив туда то, что, как ей показалось, больше всего понравилось ему накануне, и бутылку белого бургундского. Ей пришлось спросить:

— Это те же люди, которые ждали вас вчера вечером?

— Жорж — да. Куда бы я ни шел, при мне всегда должен быть хотя бы один человек, — с тем же равнодушным смирением ответил он. — Вопрос безопасности, вы же понимаете.

— Конечно, — ответила Грейс, чувствуя себя дурочкой из-за того, что раньше не замечала охрану.

— Это странно, но они мне как родственники, и все же я едва замечаю, что они все время со мной. Мы редко разговариваем, хотя я доверяю им свою жизнь.

— Такое положение вещей не кажется вам специфическим?

— Мне трудно ответить, ведь я никогда не жил иначе, — сказал он, а потом, нахмурившись, добавил: — Но многие мои друзья согласились бы с вами. Специфическая жизнь, да.

Грейс чувствовала, что из-за этой специфичности ему приходилось терять друзей, и возлюбленных, конечно, тоже. Ей было известно о его длительных и болезненных отношениях с французской актрисой по имени Жизель Паскаль, но она не хотела ничего о них выведывать, точно так же, как не хотела, чтобы Ренье начал задавать ей вопросы о Джине или Олеге.

— Мне жаль это слышать, — сказала она. — Я сама не всегда жила на виду у публики и могу сказать, что у артистов тоже жизнь специфическая.

И пусть обычные люди клянутся всем на свете, что хотели бы оказаться на месте одного из нас, на самом деле это не так.

«Меня послушать, так я мало чем отличаюсь от Кларка Гейбла. Веду такие же речи пресыщенного и утомленного человека», — печально подумала она. У нее ушло несколько лет на то, чтобы понять: собрат по ремеслу был прав.

— И все же даже в ваших глазах моя жизнь выглядит странно?

Грейс бросило в жар от смущения при мысли, как прозвучал ее недавний вопрос.

— Нет, я имею в виду… — запинаясь и нервничая, проговорила она, но потом все-таки решила, что лучше всего быть честной. — На самом деле да. Меня повсюду сопровождают журналисты, а не телохранители.

— А могли бы вы смириться с присутствием телохранителей в вашей жизни? Если вместе с ними в нее вошли бы всякие другие, хорошие моменты.

Вопрос явно не был праздным. Ясно как день, Ренье просто тщательно выбирал слова, чтобы в случае чего дать ей путь к отступлению. Неужели происходило то, на что так надеялось ее недавно исцелившееся сердце? Она боялась вновь отдать его кому-то, как когда-то Олегу, и, наверное, поэтому в ушах звенело и теснило грудь. Грейс вздохнула и ответила:

— Думаю, да, могла бы. В жизни я много к чему приспосабливалась.

— Несомненно, приспосабливались… — Ренье игриво улыбнулся и закончил: — Но грациозно.

Она хихикнула:

— Ну, Ренье, вы-то точно можете придумать что-то получше!

Эта шутка, напомнившая об их переписке, разрядила обстановку. Они пили вино с пряностями из термоса, ели печенье, смеялись и разговаривали, и так прошел час.

— Я очень рад снова встретиться с вами, Грейс Келли, — сказал Ренье и так внимательно посмотрел ей в лицо, что она смутилась и перевела взгляд на то, что осталось от угощения.

— Я тоже, — согласилась она.

— И ваша семья тоже была очень добра ко мне и очень гостеприимна. Вчерашняя беседа с вашим отцом доставила мне удовольствие.

«Что ж, ты первый из моих ухажеров, кто может сказать это о себе!» Хотя слово «ухажер» совершенно не подходило для описания Ренье.

— Мои родственники чудесно провели время, — заверила его Грейс. — Мама чересчур суетилась перед вашим приездом, но, пока шел вечер, постепенно расслабилась, я точно знаю.

— Она превосходная хозяйка, — сказал Ренье. — Еда была вкусной, обстановка — домашней и непринужденной. Я знаю из нашей переписки, что ваша жизнь была более… сложной, чем я наблюдал вчера вечером, но мои собственные несчастные родители не могли собрать гостей без того, чтобы все закончилось слезами.

Ее сердце наполнилось сочувствием к мальчику, которым когда-то, судя по всему, был этот мужчина. Она положила ладонь на его руку:

— Наверное, тяжело расти в такой обстановке.

— Понимаете, моя мать, Шарлотта, была незаконнорожденной. Ее отец, принц Луи Второй, влюбился в красивую дочку прачки, и у них родился внебрачный ребенок — что не улучшило отношений князя с собственным отцом, его светлостью князем Альбертом. Альберт делал все, чтобы не признать мою мать, но, когда стало ясно, что Луи ни за что не женится на другой женщине и не произведет на свет законного наследника, ему пришлось сдаться, иначе Монако прибрали бы к рукам французы.

Тут Ренье сделал паузу, чтобы посмотреть на реакцию Грейс.

— Продолжайте, — сказала она, чувствуя облегчение оттого, что услышала эту историю из его собственных уст. — Я кое-что читала о Монако… — «Вернее, именно об этой истории», — мысленно добавила она. — И знаю, что, если у князя не будет наследников, оно отойдет Франции.

Ренье определенно порадовало, что она произвела подобное исследование. Он с улыбкой кивнул:

— И конечно, князь и княгиня не могли допустить, чтобы это произошло. Однако не предполагалось, что моя мать станет правящей княгиней. Когда прадедушка Альберт передал корону моему деду Луи, ясно было, что тот в свою очередь передаст ее мне, а не моей матери. И, видимо, чтобы все еще сильнее усложнилось, моя старшая сестра считает, что правила бы Монако лучше, чем я.

Грейс ахнула, потому что об этом не читала нигде.

— Она пыталась вас свергнуть?

— Ходили такие слухи, но доказательств нет. Мы с ней не близки. — Он говорил резко, с очевидной обидой.

Эта история заткнет за пояс мелкие поводы для зависти в клане Келли, подумала Грейс. В их случае на карте не стоит судьба страны.

Сжав руку Ренье, она проговорила:

— Теперь мне еще понятнее, почему вы хотите дать своим детям беззаботную юность.

Князь, который до этого полулежал, сел прямее и вытащил свою руку из-под ладони Грейс, чтобы заправить ей за ухо все еще упругую выбившуюся прядку.

— Когда я с вами, то чувствую, что вы меня… понимаете, — сказал он, задержав у ее щеки ладонь, теплую и какую-то… обнадеживающую.

Грейс закрыла глаза и снова вдохнула запах его одеколона — сегодня более насыщенный, — в котором смежались нотки сосны, кардамона и цитруса.

— И я тоже, — шепнула она.

Странно, но, хотя они и обменивались игривыми комплиментами, хотя Грейс безусловно тянуло к Ренье, их отношения были несопоставимо целомудреннее ее предыдущих связей. Эта мысль крутилась у нее где-то на задворках сознания, пока они еще где-то час прогуливались и беседовали, а их руки периодически соприкасались. Несмотря на холод, она не надела перчаток, надеясь, что от контакта кожи к коже по телу снова пробежит дрожь. Ей хотелось понять, достаточно ли сильно их тянет друг к другу. Несколько лет назад Грейс решила бы, что нет, что этот легкий порыв влечения не идет ни в какое сравнение с вожделением, которое она испытывала к Кларку, Рэю или Олегу. Зачем бы ей соглашаться на меньшее?

Но все эти былые страсти не принесли ничего, кроме душевной боли. Ее действительно тянуло к Ренье, особенно сексапильным казался его голос, и — ах, как он мог ее рассмешить! И не теми банальными шуточками, которыми легко вызывают смех мужчины ее профессии, а забавными аллюзиями, понятными им обоим, а порой уморительными наблюдениями за тем, что происходит вокруг. Например, когда они увидели мужчину, который игриво боролся в парке Макмайкла со своим золотистым ретривером, Ренье насмешливо заметил:

— Пожалуй, у них получатся отличные щенки, вы согласны? Хотя, должен признать, сука подошла бы для этих целей больше.

Неожиданно услышав такой циничный комментарий, Грейс очень смеялась; ей вспомнился один уличный театр, куда ее частенько водил дядя Джордж, когда она достаточно подросла для этого. То, что Ренье не был снобом, несмотря на обстоятельства его рождения, произвело на нее хорошее впечатление.

По мере того как проходил день, ей все сильнее и сильнее хотелось, чтобы Ренье поцеловал ее. Ее удивляло, что он до сих пор этого не сделал, ведь возможность представлялась неоднократно, и Грейс гадала, что же его останавливает. Если Ренье таким образом пытался разжечь в ней страсть, то преуспел, хотя ее чувства были какими-то совершенно девичьими, на удивление невинными. Она и сейчас изнемогала, вспоминая о пылких объятиях других мужчин. Но в ее тяге к Ренье было нечто бодрящее, чтобы не сказать захватывающее, — Грейс воодушевляли мысли об их общем будущем, их детях, о совместной жизни до глубокой старости. Ведь через несколько лет вожделение все равно неизбежно угаснет. Ей ни разу не доводилось видеть давно женатых супругов, которые выглядели бы так, будто готовы в любую минуту утащить друг друга в постель. Нет, вовсе не в страсти секрет долгих отношений. Общие ценности и схожее чувство юмора — вот что может связать двоих людей на всю жизнь.

Она чувствовала, что нашла все это в Ренье Гримальди. «В князе Монако», — скептично подумала она. Что ж, если в придачу к счастливому замужеству она станет княгиней, в этом ведь нет ничего плохого! Можно смириться с телохранителями, если у нее будет муж, дети и все те прелести семейного очага, о которых Грейс так долго мечтала.

Непроизвольно в голове замелькали одиозные колонки светской хроники, раздались шепотки с вечеринок, на которые ее не пригласят, распространяющие домыслы о ее выборе: «Из девушек с обложки — в княгини», «Грейс Келли мало быть царицей Голливуда», «Принцесса Хичкока предпочла ему другого».

«Прекрати, — сказала она себе. — Ты же знаешь, что нет никакого смысла интересоваться всей этой ерундой».

Пока она размышляла об этом, лежа в мягкой уютной кровати родом из детства, в дверь постучали, и голос отца спросил:

— Можно к тебе?

— Конечно, — ответила Грейс, садясь и свешивая босые ноги с кровати.

Она не припоминала, когда отец в последний раз переступал порог ее спальни. Да случалось ли вообще такое когда-нибудь? Кажется, она знала, чем вызвано столь редкое событие, и тревожное, но не расстроенное выражение отцовского лица это подтверждало. Он развернул кресло, стоявшее возле письменного стола, так, чтобы сидеть лицом к Грейс. Отец был таким высоким, что кресло казалось до смешного маленьким.

— Я воспитывал тебя так, чтобы ты стала умной девочкой, — сказал он, сперва посмотрев на собственные зажатые между колен руки, а потом на нее. — Так что, думаю, ты догадываешься, о чем я собираюсь поговорить.

— Это ведь касается Ренье, да, папа?

— Ты знаешь, что да.

— Я люблю его, — проговорила Грейс.

Так странно, что в первую очередь ей пришлось признаться в этом не кому-нибудь, а именно отцу!

— Ну, это хорошо, потому что тот священник сказал мне вчера вечером о планах Ренье просить твоей руки.

— Папа, девушкам нравится, когда предложение им делают неожиданно, — сказала Грейс, чувствуя одновременно тревогу и раздражение.

В детстве она регулярно сбегала от отцовских лекций, отсиживаясь в туалете якобы с больным животом или заявляя, что совершенно вымоталась и хочет лечь пораньше. А потом укрывалась в этой самой комнате с книжками, куклами и мечтами о жизни далеко-далеко от Генри-авеню.

— При обычных обстоятельствах я бы с тобой согласился, — ответил отец, — однако сейчас они какие угодно, только не обычные. Мы с твоей матерью все обсудили и сошлись на том, что мне нужно спросить тебя, прежде чем дать свое… разрешение.

— А он просил у тебя разрешения?

— Пока нет.

— Но ты хочешь удостовериться, что я соглашусь?

Отец кивнул, и Грейс почувствовала внезапный прилив благодарности. Он давал ей шанс при желании уклониться от брака. Он готов был сам сообщить Ренье плохую новость в мужском разговоре.

— Так замечательно, что ты спросил, папочка, — сказала Грейс. Она глубоко вдохнула, очень медленно выдохнула и лишь после этого добавила: — Но я собираюсь согласиться.

Джек откинулся на спинку кресла, которое заскрипело под тяжестью его длинного костистого тела. Он скрестил руки на груди и изучающе вгляделся в лицо дочери:

— Ты уверена, Грейс? Как давно ты вообще знакома с этим парнем?

«С этим парнем»! Будто речь о каком-то баскетболисте, желающем пойти с ней на выпускной. «Я все еще не соответствую твоим стандартам, папа!»

— Мы переписывались больше чем полгода. Иногда отсылали по два письма в неделю, — напомнила она отцу. — И когда увиделись после такой переписки, я убедилась, что все это время в моем сердце росло чувство к Ренье.

Джек Келли потер подбородок двумя пальцами. Грейс увидела, как он, не разжимая губ, провел языком по зубам. Помолчав немного, отец проговорил:

— Что ж, я не пожелал бы лучшего для любой из моих дочерей. Католик, никогда не был женат, не сильно тебя старше, преуспевающий, умный и — такие вещи трудно игнорировать — королевских кровей. Никогда не загадывал такого мужа ни для одной из вас, но, раз уж есть возможность, не стану отрицать, что это куда лучше какого-нибудь исполнителя главных ролей, который неизбежно оказался бы англосаксом и протестантом.

— Так ты одобряешь? — Сердце Грейс барабаном колотилось в груди, и этот бой громко отдавался в ушах. Ей хотелось отцовского одобрения, очень хотелось.

— Одобряю, — сказал Джек, и Грейс, не раздумывая, вскочила с постели и бросилась ему на шею.

— Спасибо, папа!

Отец обнял ее в ответ:

— Я желаю тебе всяческого счастья, Грейси. Мы всей семьей тобой гордимся.

Его объятие было таким крепким и любящим, что по щеке Грейс скатилась слеза облегчения, которую она едва успела вытереть, прежде чем отец отстранился.

Глава 26

На следующей неделе произошло столько важных событий, что Грейс не покидало ощущение, будто она что-то упускает из виду, будто жизнь все быстрее от нее ускользает. Тот факт, что она систематически не высыпалась, только усугублял положение; каждый вечер она решала, что выкроит на сон не меньше девяти часов, но потом вдруг обнаруживала, что лежит в постели, прислушиваясь к тому, как внутри у нее раскачивается маятник чувств, переходя от ослепительного счастья к тошнотворному страху.

Лучше всего было в Нью-Йорке, куда Ренье с ней поехал. Ей предстояло брать уроки вокала для музыкального фильма с Бингом, и эта перспектива, тревожившая ее прежде, поблекла в сравнении с новыми заботами. Там, в любимом городе, Ренье наконец-то поцеловал ее перед дверью квартиры на Пятой авеню, и Грейс с радостью обнаружила, что он знает в этом толк, понимает, как гладить ее по щекам и спине, пока их губы соприкасаются. Они довольно долго целовались, но Грейс не пригласила его зайти, хотя ее тело буквально вибрировало от вожделения и исследовательской жажды.

Во второй вечер Ренье, пригласив ее на ужин в ресторан отеля «Уолдорф-Астория», где остановился, был нервным и рассеянным. А потом вроде бы рассердился, столкнувшись со знакомым врачом, который вместе со своей медсестрой напросился погулять с ними в Центральном парке. Грейс подозревала, что знает, отчего он не в настроении, — после разговора с отцом прошло уже два дня, и она даже начала гадать, когда же Ренье собирается задать ей главный вопрос (если он вообще намерен это сделать!).

Наконец на Парк-авеню он схватил Грейс за запястье и буквально прыгнул на проезжую часть перед запряженной лошадьми каретой, оставив врача вместе с медсестрой стоять на переходе и ждать зеленого света. Затем отвел ее в самую южную часть Центрального парка, подошел к ней вплотную, нежно взял ее руки в свои и проговорил:

— Дорогая Грейс, простите, что сегодня вечером из меня такой неважный спутник. Это только из-за того, что я ужасно нервничаю, потому что хочу попросить вас — самую умную, состоявшуюся и красивую женщину из всех, кого я встречал, — стать моей женой. Вы выйдете за меня, Грейс? Пожалуйста, скажите «да».

Он походил на ребенка, который просит у Сайты какую-то особенную игрушку, и любовь к нему взорвалась в сердце Грейс, будто фейерверк.

— Да, Ренье. Да! Я за вас выйду.

Тогда он поцеловал ее. Всего в третий раз с момента их знакомства. Почему-то оттого, что они целовались лишь несколько раз, их роман еще больше напоминал волшебную сказку, которую ей так не хотелось себе рассказывать: о ней, экранной «принцессе», встретившей князя из такой далекой и прекрасной страны, что их отношения будто разворачивались на страницах детской книжки. Невинность их любви словно делала эту сказку реальностью, и Грейс казалась самой себе обновленной, точно ее прошлое стало неважным. А может, его просто никогда и не было.

* * *

Из-за чувства, что их любовь будто стирает прошлое, требование пройти гинекологическое обследование стало для нее особенно неприятным.

— Тебе нечего бояться, — сказал Ренье на второй день их помолвки. — Это просто чтобы убедиться, что ты можешь иметь детей.

Грейс посмотрела вниз, на свои руки. На левой теперь было колечко с бриллиантами и рубинами, которое Ренье накануне надел ей на палец со словами:

— Настоящее кольцо пока еще не готово, прости. Но я надеюсь, тебе будет приятно поносить пока это, временное. Я так хотел сделать тебя своей, что не мог больше ждать ни дня.

Они сидели у нее в квартире, завтракали в столовой за сияющим и практически никогда не используемым обеденным столом, и Грейс теребила край своего жакета от Диора, мимолетно призадумавшись, удастся ли ей забрать этот стол с собой в Монако, — ведь она так долго колебалась и мучилась, прежде чем его выбрать. Однако более актуальные эмоции бурлили в ней, как горячая, пузырящаяся смесь в ведьмином котле. Какая-то ее часть возмущалась предстоящим осмотром, полагая его абсурдным, — ведь если Ренье любит ее и хочет на ней жениться, то не о чем больше и говорить. Сможет она иметь детей или нет, не имеет никакого значения. Но ведь Ренье как-никак был князем. Он совершенно четко дал ей понять, что правитель Монако должен произвести на свет наследника, чтобы княжество сохраняло свою независимость. Грейс была достаточно практичным человеком, чтобы понимать: брак для Ренье — не только веление сердца, но и важнейшее деловое предприятие, пусть даже ей это ужасно не по душе.

Говоря по правде, она куда сильнее гипотетического бесплодия (ведь, в конце концов, ее мать родила четверых, старшая сестра — двоих, да и Лизанна почти наверняка уже забеременела) боялась, что князю донесут о ее утраченном целомудрии. Грейс была практически уверена, что ему и так об этом известно, в точности как она знает о его многолетнем романе с Жизель Паскаль и о том, что он, соответственно, тоже не девственник. Но смириться с тем, что обо всем узнают вдобавок его врач и священник — и, вероятно, осудят ее, как когда-то осудил Олег? Нет, нужно как-то выяснить, важен ли в данном случае этот аспект.

— Ты уверен, что только это имеет значение? — спросила она Ренье. — Могу заверить, я совершенно здорова. — Ох, да скажи все как есть, пронеслось у нее в голове. Незачем начинать брак с обмана. — Просто я… — «Ради всего святого, да говори уже», — подумала она.

Ренье снисходительно улыбнулся, и Грейс поняла, что он рад видеть, как она старается быть честной.

— Я знаю, Грейс, — спокойно проговорил он. — И если уж говорить совсем начистоту, только рад. Мне нравится твоя независимость, не говоря уже о твоей прельстительности, и ты не обрела бы таких качеств, если бы всегда была пай-девочкой. Клянусь, врача интересует вовсе не это.

«Слава богу», — подумала Грейс, и ей почти сразу стало легче.

— Хорошо, — сказала она вслух.

Обследование как таковое мало чем отличалось от обычного ежегодного медосмотра с добавлением множества вопросов, касающихся репродуктивной истории семьи. На следующее утро, когда Грейс встретилась с Ренье и отцом Такером, никто из них осмотра не упомянул. Видимо, она соответствовала всем требованиям, потому что следующая карта, касающаяся деловой стороны будущего брака, была раскрыта почти немедленно. Отец кричал ей в трубку:

— Этот средиземноморский сукин сын хочет за тобой два миллиона долларов! Как будто моей дочери недостаточно, ему еще и приданое подавай. Силы небесные, вообще-то через несколько дней наступит тысяча девятьсот пятьдесят шестой год!

— Но, папа, — начала она, жалея, что Ренье не предупредил ее об этом пункте брачного контракта, хотя о необходимости подписать этот документ сообщить успел. Сегодня она должна была получить копию. Получается, у отца его копия уже на руках? Иначе откуда бы ему знать про приданое? — Папочка, не забывай, князь Ренье из европейского правящего дома, а у них там все не так, как у нас.

— И даже не спрашивай меня насчет твоей матери, — гнул свое отец. — Она вне себя из-за того, что свадьбу нельзя устроить в Филадельфии.

Что ж, по крайней мере, к этому Грейс была готова. Перед тем как уехать в Нью-Йорк, она даже поднимала эту тему в разговоре с матерью, но та от возбуждения предстоящей помолвкой, кажется, не услышала ни слова.

— Папочка, чтобы все получилось, нам всем придется пойти на какие-то компромиссы…

— Два миллиона долларов — это не компромисс, Грейс! Это грабеж средь бела дня. Ты вообще уверена, что у этого парня есть хоть какие-то свои деньги? На что ему наши два миллиона?

Это было уже слишком. Грейс умудрилась быстро свернуть разговор, сославшись на репетицию «Высшего общества». Идти туда действительно нужно было, но больше всего на свете ей сейчас хотелось свернуться калачиком под одеялом и расплакаться. Или уснуть. Это ведь всего лишь деньги. Что они могут значить по сравнению с целой жизнью с мужчиной, который сделает ее счастливой? Когда ей в следующий раз представится такая возможность и представится ли вообще? Этой пришлось ждать так долго…

Но у нее не было времени предаваться горю. Грейс надела свои зимние перчатки и немного утешилась от вида собственных рук, обтянутых коричневой кожей, и проступавшего из-под нее временного помолвочного кольца. Она по-прежнему была самой собой.

В перерыве между уроками пения она позвонила Мари, которая, по счастью, могла встретиться с ней за обедом. Пребывая в эйфории, Грейс уже позвонила нескольким самым близким подружкам и сообщила им о помолвке, но теперь с одной из них следовало хорошенько побеседовать. И сегодня, когда Грейс в любой момент могла расплакаться, ей был нужен кто-то, кому можно признаться в страхах и разочарованиях относительно медосмотра и брачного контракта и рассказать, как повел себя отец, узнав о приданом. Они договорились встретиться у Грейс дома, потому что ей было не вынести даже мысли о назойливых репортерах, которые станут за ней охотиться. Она заказала еду в близлежащем китайском ресторане, открыла бутылку вина, а когда Мари пришла, крепко обняла ее.

— Как поживает будущая княгиня? — спросила старинная подруга. — Со времен «Барбизона» ты проделала такой долгий путь!

— Я скучаю по тем временам, — ответила Грейс, пусть и не совсем правдиво. Она скучала скорее по ощущению из тех деньков — ощущению, что все возможно, что она молода и впереди у нее куча времени.

— С тобой все в порядке, Грейс? — спросила Мари озабоченным голосом.

Зачем она вообще позвонила подруге? Неужели чтобы действительно признаться в своих страхах и удрученности? Эти чувства затопили ее и, как бурные воды, плескались внутри, грозя накрыть с головой. Если открыть шлюзы, станет намного легче!

Грейс улыбнулась и сглотнула.

— Конечно, со мной все в порядке, — проговорила она. — Я просто вымоталась.

И, пока они пили вино и ели палочками лапшу с овощами и свинину с грибами, принялась забрасывать Мари вопросами, лишь бы избежать разговора о собственной жизни. Когда подруга о чем-то спрашивала, Грейс уклонялась от ответов. «Нравится ли родителям Ренье?» А разве он может не нравиться? «Ты еще не объявила о помолвке, а пресса уже на тебя набросилась. Я могу чем-то помочь?» О, это не самое страшное! «Ты счастлива?» Счастливее и быть не может.

Пока они ели, явился посыльный с большим конвертом, на котором красовался герб Ренье, и Грейс точно знала, что в нем. Отложив его, она закончила трапезу, хотя содержимое конверта все время будто насмехалось.

— Грейс, точно все в порядке? — спросила Мари.

«Ей можно обо всем рассказать, — подумала Грейс. — Наверное, она поймет. Но кто вообще способен понять моего отца? И то, каково, прах его побери, быть невестой князя?»

— Точно, — ответила она, нервно теребя шов по краю бледно-голубой льняной салфетки. — Прости, что отвлекаюсь.

Грейс знала, что Мари чувствует: под поверхностью ее слов скрывается еще одна правда. Едва заметно подняв бровь, подруга, кажется, соображала, что сказать.

— Если тебе нужна моя помощь, Грейс, я тут. И помогу с чем угодно.

— Спасибо, — ответила Грейс осипшим от чувств голосом. Она откашлялась и добавила: — Похоже, вдобавок ко всему у меня еще и сенная лихорадка.

— Береги себя, Грейс. Я серьезно. Поспи. Съешь яблоко. Позвони и другим подружкам.

— Постараюсь, — сказала Грейс, внезапно ощутив острое желание выставить чрезмерно заботливую гостью. Из-за Мари она чувствовала себя неловко. — На самом деле я бы, может, прилегла прямо сейчас.

— Отличная идея, — поддержала Мари, гладя ее по руке.

Однако, стоило той уйти, Грейс тут же открыла недавно доставленный пухлый конверт. Там был контракт. Пробежав по нему глазами, она быстро нашла раздел, против которого возражал отец, и стала просматривать дальше, ища упоминания о запрете на актерскую работу. Ничего такого не было, однако Грейс не могла вздохнуть с облегчением, потому что обнаружила другой ужасно неприятный сюрприз: если семья по каким-то причинам распадется, дети в любом случае останутся в Монако у Ренье, а ей придется отказаться от всех прав на них. Внутри снова поднялась буря.

Грейс закрыла глаза и стала медленно, размеренно дышать, наполняя грудь воздухом. А еще молилась, как не молилась с тех пор, когда была еще маленькой девочкой, которая верила, что Бог направляет каждый ее шаг на верную стезю. Теперь она знала, что переставляет ноги сама, но сейчас, в этот самый миг, ей нужна была вся помощь, которую только можно получить. В сознании рисовались картины с ней самой, Ренье и их детьми, золотистыми от солнца, липкими от рожков с мороженым, наслаждающимися той «беззаботной порой жизни», которой не было у них с Ренье и которой они обязательно хотели порадовать собственное потомство. Буря в груди немного унялась.

Вечером, перед тем как пойти ужинать с Ренье, она готовилась позвонить отцу, надев свои лучшие боевые доспехи — изумительное платье из зеленой парчи от Эдит, жемчужные бусы на шею, бриллиантовые серьги в уши и белые перчатки на руки. К этому времени отец должен был уже успеть пропустить порцию виски, а может, и не одну.

— Папа, — сказала она, сразу приступая к делу, — я сама выплачу приданое.

— Нет, — твердо сказал отец и через миг добавил: — Что скажут люди?

— Никто не узнает, — ответила она.

— У тебя действительно есть такая сумма?

Она упивалась бы звучавшим в его голосе удивлением, в котором было больше уважения, чем смущения, если бы опять не разозлилась. «Да, папочка, мама приучала меня к бережливости — не зря ж мне вечно приходилось донашивать вещи за Пегги, — пока ты внушал, что нужно быть лучшей всегда и во всем. И я слушала. Училась».

— Я в состоянии с этим разобраться, — произнесла она вслух и подумала: «Теперь ты будешь мною гордиться?»

На другом конце провода воцарилось молчание, лишь брякали льдинки о край стакана. Потом отец сглотнул, прокашлялся и сказал более мягким тоном:

— Так уж вышло, что мы с твоей матерью как раз говорили об этом, когда ты позвонила. Мы можем дать за тобой приданое, если Ренье согласится устроить свадьбу в Филадельфии.

Грейс чуть не засмеялась над той провинциальной манерой, в которой ее родители пытались вести переговоры. Свадьба не могла состояться нигде, кроме Монако, но Маргарет Келли, похоже, не понимала, что весь мир ждет венчания в далекой сказочной стране, которой Грейс скоро станет править вместе со своим мужем.

Родители, похоже, предали забвению тот факт, что это ее свадьба, а не их. «Хотя тут, пожалуй, удивляться нечему», — с горечью подумала она. Не сомневаясь в своей правоте, Грейс так же энергично, как обсуждала с Джеем «Эм Джи Эм», настаивала на том, что заплатит сама, только бы родители не вмешивались. К тому же в контракте было для нее кое-что поважнее места свадьбы, и она не собиралась растрачивать собственный капитал на то, что не порадует никого, кроме отца с матерью.

— Папа, место определено, — сказала Грейс настолько мягко, насколько позволили ее сжатые зубы. — Венчание должно состояться в Монако. Не позовешь ли маму?

В тот же миг мать сняла трубку у себя в спальне, но не приветствовала Грейс ни словечком, только громко фыркнула.

— Мама, только подумай, как это великолепно — венчаться в кафедральном соборе с видом на Средиземное море, среди картин и скульптур, которые старше, чем Колокол Свободы[27]. Это будет так эффектно, так оригинально, и ты будешь матерью невесты, самой значимой из всех присутствующих женщин. Подумай только, что скажут об этом важные дамы из загородного клуба!

Она затаила дыхание, ожидая ответа.

Некоторое время было тихо. Потом заговорил отец. Он запальчиво заявил:

— Грейс права, Маргарет. Я говорил тебе раньше то же самое.

Подумать только! Казалось, от одной только перспективы этой свадьбы весь мир перевернулся вверх тормашками.

— Хорошо, — сказала Маргарет, и Грейс знала, что губы матери поджаты. — Я понимаю, что осталась в меньшинстве.

— Спасибо за понимание, мамочка! — обрадовалась Грейс. — Нам с тобой нужно поскорее посмотреть весеннюю коллекцию платьев. Хочу, чтобы для каждого мероприятия у тебя был самый красивый наряд!

Она услышала, как мать повесила трубку, и на линии остались только они с отцом.

— Я не могу допустить, чтобы ты заплатила этому парню, — заявил он. — Это просто неправильно. Как и то, что он требует приданого.

Игнорируя доводы отца, которого явно было не переубедить, Грейс перешла к плану «Б».

— Как насчет того, чтобы мы оба внесли по миллиону? Я не знаю, сколько у тебя денег, но уж точно не хочу, чтобы вам с мамой пришлось ужаться на старости лет. Зато, если у тебя возникнет желание пожаловаться своим друзьям, ты всегда скажешь, что отдал мужу Грейс целое состояние, чтобы сбыть ее с рук.

Она надеялась, что теперь можно и пошутить немножко, даже скрестила средний и указательный пальцы на левой руке, пока правая крепко сжимала трубку. Оливер терпеливо сидел у ее ног и вилял хвостиком в надежде, что его скоро покормят.

— Это так ты заключила контракт с Дором? — спросил отец.

— Примерно так. Да, — ответила она, снимая перчатку и почесывая Оливера за ухом. Он лизнул ей запястье.

— Тогда ты в большей степени моя дочь, чем мне до сих пор казалось. Решено, Грейс. Надеюсь, он того стоит.

— Стоит, папа. Вот увидишь.

Одно дело сделано, на подходе второе.

* * *

С шампанским и устрицами было покончено, и теперь перед ними стояли бокалы с гранатово-красным вином, пока они ожидали праздничного жаркого. Грейс едва ли могла позволить себе хоть кусочек этого сытного блюда после многочисленных праздничных обедов, вечного недосыпа и недостатка физической активности — из-за репортеров пришлось отменить даже долгие прогулки на свежем воздухе. В разговоре возникла короткая пауза, и Грейс поняла, что сейчас самое время поднять интересующий ее вопрос.

— Мне сегодня принесли посылку, — сообщила она так непринужденно, как только смогла.

Ренье с извиняющимся видом улыбнулся ей:

— Мне так жаль, что нашему счастью мешает бессмысленная бумажная волокита.

«Да-да, та самая бессмысленная бумажная волокита, от которой зависит моя дальнейшая жизнь», — подумала Грейс, но вслух спокойно произнесла:

— Спасибо тебе, дорогой. Я согласна. Все это сводит с ума: Хочу, чтобы ты знал, что папа был не в восторге насчет приданого, но я помогла ему одуматься.

— Я знал, что у тебя получится, — сказал Ренье, и Грейс услышала облегчение в звуках его голоса. Ей удалось избавить его от множества неприятных споров, и она надеялась, что теперь наступил самый подходящий момент для ее просьбы. — И хочу, чтобы ты знала, — продолжил он, — что, если бы это зависело от меня, мы обошлись бы без всех этих мудреных мероприятий. Но таковы требования княжества.

Грейс кивнула.

— Я целиком и полностью понимаю, к тому же знаю, как упорно ты трудишься, чтобы осовременить Монако. — Она накрыла рукой его ладонь, и он немедленно сплел ее пальцы со своими. Жест был теплым и многообещающим.

— Такое счастье, что я тебя нашел, — улыбнулся он.

Она наклонилась, поцеловала его в щеку — и задержалась, тихонько, многозначительно дыша ему в ухо и чувствуя, как напрягается его тело. Потом, отстранившись, кокетливо пригубила вино и проговорила:

— Боюсь, мама до сих пор злится, что свадьба будет в Монако, а не в Филадельфии, но, подозреваю, это пройдет, когда мы с ней хорошенько побегаем по магазинам.

— Я тоже послал твоей матери небольшой сувенир, — поспешно вставил Ренье. — Она получит его сегодня, и, надеюсь, это поможет ей меня простить.

— Уверена, так и будет, — проворковала Грейс. — Скорее всего, ей просто хочется чувствовать, что с ней считаются. Спасибо, что подумал об этом, Ренье.

— Еще я заметил, что твой отец ценит хороший виски, и поэтому послал ему ящик лучшего ирландского, а к нему — золотую фляжку. Хочется верить, он поймет, что пункт о приданом включили в контракт не потому, что я разорен.

Тут он улыбнулся, будто только что отпустил шутку, и Грейс хихикнула в ответ, но удивилась, что и отец, и Ренье рассуждают на тему приданого в одном ключе. Однако размышлять сейчас об этом было некогда, требовалось сосредоточиться. Пока что разговор шел как надо.

— Замечательно, — сказала она, перемещая ладонь на его предплечье. — Однако в посылке оказалось кое-что, о чем мне хотелось бы с тобой поговорить.

— Конечно, поговорим, — с видом щедрого дарителя согласился Ренье, сосредоточив на Грейс все свое внимание, как будто он в жизни не слышал ничего более важного.

— Но, боюсь, я не просто хочу задать вопрос, — проговорила Грейс, покусывая нижнюю губу и сложив руки на коленях. — Это насчет детей.

— Тема детей не обсуждается, — не зло, но твердо ответил он.

— Пожалуйста, попытайся посмотреть с моей точки зрения, Ренье. При нынешней формулировке, если ты умрешь, мне придется вместе с детьми остаться в Монако.

Он кивнул:

— Потому что ты станешь княгиней и будешь помогать нашему сыну править княжеством, пока он не достигнет совершеннолетия. А еще растить наших дочерей настоящими принцессами.

Грейс пришлось признать, что она не подумала о ситуации, в которой ей придется встать во главе Монако, если Ренье умрет раньше, чем их дитя повзрослеет достаточно, чтобы взять это на себя. Теперь, вместо того чтобы разозлиться или встревожиться, она испугалась. Ей не нужна была такая власть, она ее не хотела. Но в то же время не сомневалась, что сможет надеть княжескую мантию, если это поможет ее ребенку.

— Мне ужасно неприятно обсуждать такие вещи, — продолжила она, слегка меняя тактику. — Особейно неприятно потому, что я хочу лишь одного: чтобы мы оба были счастливы. Но я должна подумать и о себе. Я очень долго сама распоряжалась своей жизнью, и это включало и чтение контрактов. И, конечно, я думаю о тебе очень хорошо и верю, что у тебя нет намерения причинить мне вред. Но что, если… что, если ты захочешь меня оставить? Для меня станет еще большим оскорблением, если меня вышвырнут из твоего дома и вдобавок лишат детей. Умоляю тебя подумать об этом сейчас, пока наша любовь сильна.

Понять, о чем думает Ренье, было невозможно. Он по-прежнему внимательно слушал, но его лицо не выдавало никаких чувств, и это сильнее, чем все остальное в их необычном романе, заставило Грейс призадуматься.

Можно ли вообще выходить за человека, которого не знаешь вдоль и поперек?

«Конечно, можно», — немедленно ответила она себе. Как, должно быть, невероятно скучно идти к алтарю с человеком, успев изучить все его причуды и слабости! Куда волнующе быть в самом начале пути, когда впереди ждет множество замечательных открытий. Отец, например, был в очень большой степени человеком настроения, так же как Дон и Олег. А вот загадку Ренье еще только предстояло разгадать, и это воодушевляло Грейс.

— Ты действительно затронула важный вопрос, — наконец изрек Ренье. — И очень для меня тяжелый из-за того, в каком бедственном положении оказалась в конце концов моя собственная мать.

Грейс предвидела такую реакцию и очень надеялась, что все рассчитала правильно.

— Так что тут я с тобой согласен — до некоторой степени. Но что, если ты меня бросишь? Тогда ты фактически бросишь княжество, потому что оно, я и мои дети — это одно целое.

И снова из-за отсутствия монарших навыков она оказалась не готовой к вопросу, хотя, встав на позицию Ренье, вполне могла его понять. Ей захотелось поспорить, сказать, что он и его государство — это не одно и то же, но было ясно, что дело тут в точке зрения. Для нее, американской девушки, родившейся и выросшей в Городе братской любви[28], где в свое время была подписана Декларация независимости от монархии, князь Ренье не был единым целым с Монако. Он был мужчиной, который ее любит и которого любит она. Однако сам он, воспитанный в традициях воинов и вероломных похитителей корон, наверняка считал, что князь — это и есть княжество.

Ренье продолжил:

— Но мне понятно, что это две разные вещи — если я вознамерюсь от тебя уйти и если ты вознамеришься бросить Монако. Поэтому, — решительно кивнул он, — я попрошу своего юриста изменить пункт относительно детей. Если княгиня захочет развестись и, следовательно, покинуть Монако, она также откажется от детей. Но если брак распадется по каким-то иным причинам, у тебя останется право общаться с детьми.

Грейс, готовая даже к тому, что жених вообще не пойдет ей навстречу, понимала, что это наилучший исход разговора. Поэтому она поцеловала его в щеку со словами:

— Очень благодарна тебе, дорогой, за то, что прислушался ко мне.

А потом сменила тему разговора.

Сегодня вечером Грейс собиралась устроить Ренье еще одну проверку, причем так, чтобы он точно не догадался, что его проверяют. Для себя она решила, что, если Ренье не выдержит испытания, помолвку можно будет и отменить. Зачем выходить за человека, который обладает властью забрать у жены детей, но при этом не способен доставить ей, Грейс, удовольствие и не желает нарушить ради нее ни одного правила? Это решение и обещание, которое она себе дала, наполнили ее ощущением собственного могущества.

— Поедем сегодня вечером ко мне, — мурлыкнула Грейс в ухо Ренье, когда они сидели в такси, застрявшем в пробке по пути к Карнеги-холлу, откуда валом валил народ.

Казалось, с тех пор, как Грейс каждое утро ездила сюда на занятия в Академию, прошла целая жизнь. Она положила руку ему на колено, потом сдвинула ее так высоко, как только осмелилась, и почувствовала, как он неловко заерзал на сиденье.

— Мы не должны… — был ответ, но голос Ренье осип от вожделения, и Грейс поняла, что он рассматривает подобную возможность.

— Мы ведь скоро поженимся, — прошептала она, очень нежно покусывая его за ухо. — Если только ты не против надеть…

Он прервал ее жадным поцелуем в губы, страстность которого застала ее совершенно врасплох. Вскоре они уже лежали в ее кровати на Пятой авеню, их вечерние наряды были разбросаны на всем пути от входной двери до спальни, и Ренье с честью прошел тайное испытание Грейс. Его любовь оказалась чудесной смесью грубости и нежности, а тело — крепким и сильным. Он упивался ее длинными ногами, обхватывал ладонями маленькие груди так, словно ему больше ничего не надо в этой жизни.

Есть ли вообще вероятность, что она когда-нибудь оставит этого человека? Этого образованного, остроумного, заботливого мужчину, который к тому же стал ей великолепным любовником. Она засыпала, погружаясь в убаюкивающие грезы о Ренье и их замечательных детях, девочке и мальчике, которые пришли навестить ее во время съемок очередной картины Хичкока. Нет, лучше на бродвейскую репетицию. Тогда детям можно будет показать, как работают барабаны, при помощи которых движется занавес, — ребятишкам всегда такое нравится. Ее жизнь наконец-то станет полной.

Глава 27

Дом родителей Грейс на Генри-авеню превратили в по-добие съемочной студии. Спальни и ванные переделали в комнаты отдыха и гримерки. Всю мебель из красного дерева в гостиной отполировали до блеска, тщательно протертые фарфоровые светильники, вазы и всякие прочие безделушки сверкали, занавески были отглажены, а подушки взбиты. К большому огорчению хозяйки дома, фотографы переставили несколько столиков и других антикварных вещиц — «для гармонии и максимального эффекта». Хула на ее вкус была единственным, что расстраивало Маргарет Майер Келли в этот хаотичный день. В остальном при подготовке пресс-конференции она выглядела более довольной и целеустремленной, чем даже во время свадеб остальных своих детей. Грейс услышала, как мать говорит отцу:

— Разве это не изумительно? Наш дом, нашу семью, наш старый маленький Ист-Фоллс будут транслировать на весь мир!

«Да, — с иронией подумала Грейс, — похоже, мама быстро прониклась международной концепцией предстоящей свадьбы».

Ей удалось на несколько минут уединиться в своей прежней комнате наверху. Сколько слез она пролила тут ребенком из-за школьных подруг, а потом из-за парней… Дон! Казалось, со времен саги с его участием прошла целая жизнь. Мать не выбросила ненаглядных кукол Грейс, которые так часто по вечерам скрашивали ее одиночество. Они были такими послушными, засмеялась она про себя, вспоминая, как разыгрывала с ними разные сценки. Каждое лето Грейс брала их с собой на море, чтобы они и там составляли ей компанию, и время оставило свои следы на веках их открывающихся и закрывающихся глаз и на губах, с которых местами облупилась краска. От воспоминаний о днях, проведенных в обществе кукол, у нее защипало глаза, а нос заложило. «Не дури», — сказала она себе и промокнула глаза и ноздри бумажной салфеткой, спасая пудру и тушь для ресниц.

Подошел Оливер, гавкнул, требуя внимания, и Грейс рада была рассмеяться, присесть на корточки и погладить его, пока он вилял хвостом. Впрочем, лизнуть ей лицо, как он это обычно делал, в этот раз ему не позволили. Она как раз возилась с песиком, когда Ренье просунул голову в приоткрытую дверь:

— Можно к тебе?

— Заходи, пожалуйста. Не закроешь ли дверь?

Прежде чем отсечь шумы дома, Ренье свистнул Оливеру и вывел его из комнаты. Потом он подошел к Грейс, взял ее руки в свои, и, опустив глаза, она увидела удивительное кольцо с бриллиантом, подаренное им накануне. Камень был таким большим и сверкающим, что на него хотелось смотреть целыми днями, но его размер смущал ее. В том, что касалось ювелирных украшений, Грейс старалась избегать показной роскоши и оставаться в рамках хорошего вкуса. Впрочем, она же была не замужем, а, по ее представлениям, одинокие девушки должны носить жемчуг. Бриллиант — камень замужних, что бы там ни утверждал хит Мэрилин. Но ей все равно было любопытно, что скажет Эдит, когда увидит этот ее бриллиант от Картье. Мать, к примеру, заметила: «Как хорошо, что ты достаточно высока ростом для такого украшения». И в ее голосе слышалась неприкрытая зависть.

— Милая, — проговорил Ренье, — мне хотелось всего лишь тебя поцеловать, но, боюсь, меня побьет та женщина, которая красила тебе губы.

Грейс засмеялась:

Думаю, ты прав.

— Ты готова? — спросил он.

Она сделала глубокий вдох, а потом выдох.

— В той же степени, что и обычно. Хочется поскорее разделаться с этим цирком и поехать с тобой в Калифорнию. «Где я смогу работать и забыть обо всем этом безумии», — добавила она мысленно.

— Но там нас наверняка поджидает другой цирк?

— И да, и нет. Конечно, нас станут фотографировать, но вреда от этого никакого, раз уж мы официально помолвлены. А сейчас там, — Грейс указала в сторону лестницы, спустившись по которой им придется ответить на множество интригующих публику вопросов, — как всем сообщили, состоится наша главная пресс-конференция. И я надеюсь, что после нее нас на некоторое время оставят в покое.

— Я тоже на это надеюсь, хоть и жалею, что мы не в Монако. Там бы у меня была возможность лучше контролировать все это… все это безумие.

— Звучит волшебно, — согласилась она.

Жить в замке — а они официально договорились жить именно там («наконец-то как взрослые», — пошутил в разговоре с ней Ренье) — было просто мечтой, которая становилась явью. Грейс не могла дождаться, когда толстые крепостные стены отгородят их с любимым мужчиной от шумихи, сопровождавшей ее с самого начала кинокарьеры.

— Из тебя выйдет просто великолепная княгиня, — сказал Ренье, аккуратно целуя ее в щеку, чтобы не испортить макияж. Жар его дыхания и запах хорошего одеколона заставил ее вздрогнуть от вожделения. — Все девушки станут тебе подражать.

— Мне достаточно, если так будут себя вести наши дочери, — ответила она, краснея от подобного предположения. Просто чудо какое-то: все, что говорил Ренье, было идеально, почти как если бы он читал по сценарию.

Он открыл было рот, чтобы ответить, но тут снизу закричали: «Время!», и кто-то настойчиво забарабанил в дверь спальни:

— Грейси! Пора!

Это была Пегги. Участие старшей сестры в пресс-конференции не планировалось, но она все равно пришла, чтобы помочь все организовать и в случае необходимости отвлечь отца.

Грейс и Ренье переглянулись (в их взглядах читалось: «Давай с этим покончим»), совершенно синхронно вздохнули и рассмеялись.

— Мы уже становимся похожи, — отметил он, и справедливость этого замечания согрела ей душу.

Рука об руку они спустились по лестнице, позволили оператору усадить их по своему усмотрению — на диван, в окружении родителей Грейс и отца Такера. Потом впустили репортеров, которые ждали снаружи, и те с ручками и блокнотами наготове сгрудились среди осветительных приборов и камер. Затем камеры заработали, и все, включая отца Грейс, стали давать выверенные и отрепетированные ответы на заранее подготовленные вопросы.

— Мисс Келли, что вы первым делом совершите, став княгиней?

— Наверняка это будет не какое-то одно действие. Меня ждут многочисленные обязанности. Я собираюсь обсудить этот вопрос с князем Ренье, и мы вместе решим, с чего начать.

— Князь Ренье, что вам больше всего понравилось в Америке, если, конечно, не считать вашей прекрасной невесты?

— Мне очень нравится, что тут такие открытые люди. Меня замечательно приняли в доме Келли и в доме их хороших друзей Остинов. Я заметил, что даже в Нью-Йорке люди в магазинах и на улицах дружелюбны и всегда готовы помочь.

— Мистер Келли, каково это, когда ваш зять — князь?

— Просто камень с души упал. Наконец-то Грейс выходит замуж, и не за кого-нибудь, а за князя.

Потом один из репортеров прорвался с вопросом, которого не было в сценарии:

— Мисс Келли, когда вы вернетесь в Голливуд? Ваши контрактные обязательства перед «Эм Джи Эм» выполнены лишь наполовину, я прав?

Грейс почувствовала, что кровь отлила от щек куда-то к кончикам пальцев на ногах. Когда они с Ренье получили список вопросов, то вычеркнули из него все, что имело отношение к ее карьере, хоть и не стали обсуждать почему. Грейс понимала, что говорить на эту тему сейчас не нужно, ни к чему хорошему это не приведет. Вот после того, как она произведет на свет наследника и, на всякий случай, еще одного ребенка — хотя Грейс смешило то, что она вообще оказалась в такой ситуации, — это будет совсем другой разговор. А сейчас ее лучшим оружием снова стало умолчание.

Теперь же, когда вопрос был задан, она почувствовала, как напрягся сидящий рядом Ренье, увидела, как он прищурился и чуть выпятил нижнюю губу, но не обиженно, а решительно. Грейс засмеялась, будто услышав чудесный комплимент, и открыла рот, чтобы ответить что-то вежливое, но уклончивое, вроде «Как мило, что вы спрашиваете о моей работе, но, конечно, сейчас у меня на уме только предстоящая свадьба». Однако Ренье заговорил первым, твердо и раздраженно:

— У княгини Монако есть куда более важные обязанности, чем сниматься в кино.

Грейс продолжала натянуто улыбаться, хотя с губ готово было сорваться резкое: «Разве не киносъемки свели нас с тобой?» Но она проглотила эту фразу, будто слишком большой кусок праздничного пирога. «Молчи, Грейс, — сказала она себе. — Споры ни к чему не приведут». Отпустив взгляд, чтобы не видеть ни Ренье, ни репортеров, ни кого бы то ни было еще, она уставилась на свое кольцо, сверкающее на пальце, как калейдоскоп света и обещаний.

Где-то на задворках сознания возникла идея упаковать все свои куклы и отправить в новый дом, в Монако. Она внесла это в мысленный список дел. У нее возникло ощущение, что время от времени ей может понадобиться проверенная компания.

* * *

Она выждала целый день, прежде чем поднять эту тему. Да и как было не поднять ее, если все друзья, прочитавшие статью, стали звонить, требуя от нее ответа. Самой возмущенной была Рита, заявившая:

— Грейс, ты слишком упорно трудилась, чтобы отказаться от актерства ради какого бы то ни было мужчины.

— Я не считаю это отказом ради мужчины, — откликнулась Грейс, чувствуя, что ищет оправдания для Ренье, как всю жизнь искала их для отца. «Ничего страшного! Со мной все в порядке!» — Для меня это семейные приоритеты. И в любом случае я не верю, что он сказал это всерьез.

— Пожалуй, тебе лучше все-таки рассмотреть такую возможность, — предупредила Рита.

По правде говоря, больше всего Грейс досаждало воспоминание о том, как отец хлопнул Ренье по спине, как только режиссер сказал: «Снято!»

— Отлично сработано, Ренье! — сказал отец своему будущему зятю. — Добро пожаловать в нашу семью.

А мать не сказала вообще ни слова о том, что выяснилось во время интервью.

— Ренье… — неуверенно начала Грейс.

Они были в его комнате отеля, и князь собирал вещи для поездки в Лос-Анджелес.

— Что, любовь моя? — машинально откликнулся он, хмурясь на переполненный портфель.

«Напоминает сумку фирмы “Марк Кросс” из “Окна во двор”», — тоскливо подумала Грейс.

— Я не хотела говорить об этом, но чувствую, что должна. — Она надеялась привлечь таким образом внимание Ренье, но тот по-прежнему хмурился на портфель. — Мне не слишком понравился наш ответ на вопрос о моей карьере. — Она сказала «наш» ответ, а не «твой», чтобы это не прозвучало как обвинение.

Репье на миг закрыл глаза, вздохнул, лотом закрыл портфель и подошел к кровати, где Грейс лежала, приподнявшись на локте и стараясь выглядеть как можно непринужденнее.

— Моя дорогая, — промолвил он, опускаясь рядом с ней, — я тоже недоволен. Начнем с того, что этот вопрос, конечно, вообще нельзя было задавать. Надо же понимать, что он способен принести одни только неприятности.

— От него не должно быть неприятностей, — с надеждой проговорила Грейс.

Она села на кровати и скрестила ноги. В этот холодный январский день на ней были брюки.

— На мой взгляд, — продолжил Ренье, ласково беря ее руку, — мы оба должны войти в этот брак чистыми. Незачем обременять подданных грузом нашего прошлого. Мы с тобой создадим нечто новое. Мы хотим иную жизнь, иную семью, не похожую на те, из которых мы вышли. Разве для этого не лучше всего начать с чистого листа?

Очень многое в этих словах перекликалось с чувствами самой Грейс и даже вторило ее мыслям о чистоте ее любви к Ренье. И все же… все же ей казалось, что из одних и тех же предпосылок они делают совершенно разные выводы. Она вдруг растерялась и не понимала, что на это сказать.

— Я согласна, — проговорила она наконец, потому что ведь так оно и было, правда ведь? — Но я не хочу, чтобы создавалось впечатление, что мы считаем работу в кино совершенно неважным делом. Это оскорбит многих людей, которые мне дороги.

— Я совершенно не хочу оскорблять тех, кого ты любишь, — серьезно произнес он. — Ты должна бы понимать это.

— Не сомневаюсь, что это так, но… — Боже милостивый, да что она пытается сказать?

Грейс чувствовала, что не может заявить о самом главном: о том, что хочет продолжать сниматься. Ей было ясно, что сейчас Ренье на это не согласится. Всем своим существом она чувствовала, что нужно дождаться подходящего времени. Ренье ведь так ее любит! Неужели он пожелает запретить ей то, что сделало ее такой, какая она есть, что, по сути, создало ее, нынешнюю? Она должна верить в его любовь. И она верит. Грейс потянулась к Ренье и поцеловала его в губы.

— Ты не против, — проговорила она, — если отныне на подобные вопросы буду отвечать я? Я знаю, как лучше подобрать слова, чтобы мои друзья и коллеги поняли, что мы имеем в виду.

Он поцеловал ее в ответ, а потом отстранился и сказал:

— Я всецело за. С удовольствием передам эти полномочия моей прекрасной невесте.

Следующий поцелуй был глубже, и пусть разговор не убедил Грейс окончательно, ей хватало доверия Ренье. На данный момент. Но разве существует хоть что-то, кроме того, что есть здесь и сейчас? Она позволила Ренье обнять ее и в кольце его рук почувствовала себя любимой и желанной, наполненной блаженным предвкушением каждого его последующего действия.

* * *

Праздники закончились, на северо-востоке страны воцарился свинцово-серый холод середины зимы. Грейс с огромным облегчением проснулась в номере голливудского отеля и распахнула занавески навстречу голубому небу, сулящему солнечный свет и тепло. Ренье ради соблюдения приличий снял номер чуть поодаль от нее. Каждое утро они заказывали завтрак и ели его в дружеском молчании, намазывая тосты, подливая кофе и обмениваясь газетными листами, пока ей не приходило время собираться в студию. Ее просто распирало от счастья, она не могла дождаться, когда начнутся съемки «Высшего общества», где предстояло встретиться с Эдит, Бингом и Фрэнком.

Стоило ей выйти на съемочную площадку, все, от Бинга до гримеров и портних, бросились к ней с объятиями. В воздухе звенели поздравления, а Бинг даже достал бутылку «Вдовы Клико» и под возбужденный гул голосов хлопнул пробкой. Потом разлил шампанское по бокалам, долил доверху апельсиновым соком и поднял тост, провозгласив своим красивым голосом певца:

— За Грейс Келли, будущую княгиню Монако! Надеюсь, ты знаешь, что для нас ты всегда была не меньше чем принцессой.

— Точно-точно! — закричали все, сдвигая бокалы.

В этот момент Грейс не хватало лишь Эдит. Но та, возможно, еще не пришла на съемочную площадку. Фрэнк поймал Грейс за левую руку и, долго и пристально посмотрев на кольцо от Картье, присвистнул:

— Ну и ну! Отличное средство заставить парня почувствовать себя болваном — показать ему булыжник на пальце женщины, который надел туда другой мужчина.

Она засмеялась и поцеловала его в щеку.

— Ты кто угодно, только не болван.

Вскоре после этого Грейс обнаружила Эдит у себя в гримерной.

— Эдит! — воскликнула она, пересекая комнату, чтобы обнять подругу. — Ты пропустила шампанское.

— Не люблю его до полудня, — ответила Эдит с необычной уклончивостью, от которой у Грейс стало теснить грудь.

— Итак!.. — Она бурно и радостно вздохнула, чтобы продемонстрировать, что не обижена на подругу. Впрочем, у нее возникло ощущение, что упоминать о феекрестной сегодня не стоит, чтобы не нарваться на нечто похуже, чем обычное ворчание. — Что ты сегодня для меня приготовила?

С совершенно деловым видом, без всяких биббиди-боббиди, Эдит помогла ей примерить несколько нарядов для первой сцены с Трейси Лорд и остановилась на брюках из верблюжьей шерсти и рубашке.

— Непринужденно и богато. Отлично годится для виллы в Ньюпорте. И вот это тоже оставь, — сказала она, постукивая карандашом по кольцу Грейс.

— Ты так думаешь? — переспросила та, взволнованная мыслью о съемке с обручальным кольцом на пальце.

— Я хотела взять кольцо напрокат у «Тиффани», но там мне предложили только камни вполовину меньше этого. А ведь Трейси собирается выйти за магната. В любом случае на экране камень покажется меньше.

Ошибиться было невозможно — в ее тоне звучала неприязнь. Как и все, Эдит порой бывала не в настроении, но процесс одевания любимых актрис обычно выводил художницу из этого состояния.

— Эдит, — осторожно поинтересовалась Грейс, — что-то случилось?

Эдит вздохнула и скрестила руки на груди. Похоже, она тоже тщательно обдумывала слова.

— Этот фильм действительно станет для тебя последним, Грейс?

— Конечно, нет!

— Но князь Ренье, похоже, абсолютно в этом уверен. Я читала интервью.

Грейс старательно избегала газет и журналов, потому что не хотела больше ничего читать об этом проклятом интервью.

— Ну что ты, Эдит! Ты же знаешь, что газетчики все передергивают.

— Я так поняла, это точные слова князя? «У княгини Монако есть куда более важные обязанности, чем сниматься в кино». Как можно тут что-то передернуть?

— Он передумает, Эдит.

Грейс в этом не сомневалась. Он ведь полюбил кинозвезду, а не домохозяйку или дилетантку из загородного клуба.

Эдит вглядывалась в подругу куда пристальнее, чем требовал наряд. А потом сказала:

— Грейс, мужчины в основном привыкли получать от женщин то, чего они хотят, без всяких возражений. А Ренье к тому же растили князем, поэтому он еще сильнее, чем большинство, ориентирован на… полную к нему лояльность.

— Он совсем не такой, Эдит, честное слово. Он ко мне прислушивается. Мы хотим от жизни одного и того же.

— А он прислушивается, когда ты хочешь от жизни не того, что он?

— Да, конечно, — мгновенно ответила Грейс, хотя, не успев даже закончить, сообразила, что они с Ренье редко хотят разного. Но все же во время разговора о брачном контракте он к ней прислушался. И пообещал, что именно она будет впредь беседовать с прессой о своей карьере. А еще они сходятся в представлениях о семейном счастье, для них важны одни и те же вещи, и в этом Ренье куда ближе к ней, чем любой мужчина из ее прошлого.

— Хорошо, — ответила Эдит. — Значит, — добавила она, и в ее голосе зазвучали знакомые твердые, но вполне дружелюбные нотки, — давай обсудим твое свадебное платье. Я уже знаю, что мне его не сшить, потому что заплатить за него намерен Дор, чтобы продемонстрировать щедрость «Эм Джи Эм» (хотя, конечно, на самом деле они весьма прижимистые ребята), но могу намекнуть, что сказать тем, кого он наймет. И я бы замолвила словечко за Хелен Роуз.

Биббиди-боббиди.

Все снова встало на свои места. Пока Эдит суетилась с очередной кипой нарядов, в голову Грейс закралась странная мысль: кто же сыграет Мэгги в «Кошке на раскаленной крыше», после того как эта пьеса сойдет с бродвейской сцены, если ей самой это будет уже недоступно? Если она о чем-то и жалела, так это 6 том, что не сможет участвовать в этой экранизации; ей очень хотелось исполнить эту роль. «Но я ничуть не меньше хотела стать женой и матерью, — сказала она себе. — И как-никак я выхожу за князя. Вечно мне хочется слишком многого, — пожурила себя Грейс. — Нужно радоваться тому, что есть».

Глава 28

Если тысяча девятьсот пятьдесят пятый год закончился на самой высокой ноте, то пятьдесят шестой начался не слишком благополучно. В январе, когда она в последний раз работала над фильмом под своей девичьей фамилией и наслаждалась этим, а еще — теплым солнцем Западного побережья, местной кухней и обществом Ренье, мать приняла возмутительное решение дать эксклюзивное интервью «Моя дочь Грейс Келли: ее жизнь и романы» издательскому тресту Херста. Это означало, что оно появится в доброй половине главных газет страны! Грейс не могла припомнить, чтобы когда-нибудь так злилась.

— Мама! — кричала она в трубку телефона после выхода последней части интервью, уже не в силах сдерживать гнев. — Ты выражаешься, как неопытный психолог! «Добившись такой славы, Грейс, скорее всего, уже не могла обрести счастья с соседским парнем», — процитировала она отрывок из первой статьи. — Ты опускаешь имена некоторых моих бойфрендов из уважения к их личной жизни, но как насчет моей личной жизни, а, мама?! — Она почти задыхалась от собственных слов, а ее тело содрогалось от гнева.

— Понятия не имею, почему ты так сердишься, — беззаботно ответила Маргарет. — Я не хотела, чтобы грязные сплетни о тебе производили впечатление фактов, которые твой князь может посчитать правдоподобными. И подумала, что лучше пресечь их на корню. Я же не сказала ни слова неправды, верно? И постаралась скрыть кое-что из того, что, подозреваю, тоже было.

— Да, мама, ты говорила, что мое имя «связывают» со знаменитыми артистами, но ты не можешь ничего подтвердить или опровергнуть, потому что не знаешь, что было на самом деле! Но в любом случае речь не об этом! Ты не имела права рассказывать прессе о моей жизни! Ты же моя мать! — всхлипнула Грейс. — Предполагается, что в тяжелые времена ты должна быть на моей стороне.

— Я твоя мать и должна делать то, что для тебя лучше. Вот что предполагается. И твой отец со мной согласен, — парировала Маргарет.

«Я буду совсем другой матерью!» — поклялась себе Грейс, швыряя трубку на рычаги и гадая, какую роль сыграл в этом мерзком демарше отец. Не он ли убедил мать дать интервью? Это скорее в его стиле — порочить в прессе среднюю дочь. Невероятно, но Ренье, увидев статьи, лишь посмеялся.

— Матери не идеальны, — с удивительным спокойствием и даже вроде бы слегка забавляясь, сказал он. — К тому же она любезно завуалировала, что там было у тебя с Гейблом и остальными. А гонорар за интервью пожертвовала на благотворительность. — Потом, когда Грейс расплакалась, он ласково провел ладонью вверх-вниз по ее спине и добавил: — Я рад, что могу помочь тебе отстраниться от этой… неприятности.

Тебе больше не нужно в одиночку справляться с такими ситуациями.

Почему же, услышав это, она еще сильнее захотела плакать?

* * *

К четвертому апреля, когда Грейс поднялась в Нью-Йорке на борт лайнера «СС Конститьюшн», она вымоталась и похудела почти на десять фунтов, напряженно пытаясь осчастливить всех и каждого своей свадьбой. Жизнь была не просто вихрем, она превратилась в настоящий торнадо. В ней присутствовали последние мероприятия, которые непременно нужно посетить, и длинный список неотложных дел. Прощальные ужины по всему Нью-Йорку и Голливуду. Грейс упаковала все необходимое из родительского дома и из нью-йоркской квартиры, такой замечательной и нежно любимой, в которой ей почти не довелось пожить. Она снялась в «Высшем обществе», записала сингл «Настоящая любовь» с Бингом и побывала на церемонии вручения «Оскара», где как лучшая актриса прошлого года имела честь вручить золотую статуэтку Эрнесту Боргнайиу за главную мужскую роль в «Марти», а потом в последний раз повеселилась на вечеринке со своими голливудскими коллегами.

Все это время она фантазировала о морском путешествии в Монако. Оно виделось ей сплошным удовольствием в обществе лучших друзей и родных. Ужины, танцы, шоу, палубный хоккей… Но выяснилось, что на корабль каким-то образом оказались допущены репортеры. Они десятками накинулись на Грейс и самых любимых ею людей, как стая голодного воронья налетает на кукурузные поля.

— Если не хотите довести меня до нервного срыва, сделайте так, чтобы они ко мне не приближались! — прошипела она Моргану Хадгинсу, пресс-агенту «Эм Джи Эм», который сопровождал ее в плавании.

Грейс постаралась, чтобы в голосе прозвучала нетерпеливая, почти истерическая страстность, поэтому Хад-гинс воспринял ее слова всерьез.

Пришлось пойти на ряд ухищрений и организовать несколько мероприятий в каютах попросторнее других, но Грейс все Же удалось расслабиться и славно провести время с друзьями, пока продолжалось это восьмидневное путешествие через Атлантику. «Я заслужила немножко радости», — сказала себе она однажды ночью, после того как их компания засиделась допоздна, распевая песни и разгадывая шарады.

Она обнаружила, что присутствие репортеров имеет свои преимущества. Например, это был идеальный предлог избегать родителей и встречаться с ними, лишь чтобы в очередной раз сфотографироваться вместе, улыбаясь и взяв их под руки.

Ближе к концу путешествия она пригласила будущих подружек невесты — пташку Джуди, Мари и Пегги — к себе в каюту на ланч и маникюр. На столе стояли сэндвичи, чай со льдом и птифуры, а также лаки всевозможных оттенков красного и розового.

— Ты должна лучше есть, пташка Грейс. Нельзя питаться только бутербродами и холодным чаем, — сказала Джуди, которая явилась первой.

— Да, — вздохнула Грейс. — Я слишком похудела за последние несколько месяцев.

— Да у тебя и так ни унции лишней не было! — воскликнула подруга.

— Не знаю, что и делать… — Грейс действительно приводила в отчаяние потеря веса. — Виню во всем мать и эти предательские статьи.

— Ну, я согласна, что статьи ужасны и неуместны, но… ты не можешь винить ее за попытку позаботиться о себе. Ты скоро сама станешь матерью и должна будешь подавать хороший пример.

Грейс вздохнула и подумала, что Джуди, которая уже стала матерью, возможно, права, но тем не менее сказала:

— Надеюсь, у меня для начала будет хотя бы несколько месяцев, чтобы просто пожить замужней жизнью. И я не знаю, как мне есть, если я либо слишком занята для этого, либо одна мысль о еде… — Как деликатно сообщить, что в последние несколько недель у нее возникает рвотный рефлекс, стоит ей только подумать о пище? — … более чем непривлекательна, — закончила она не совсем точно.

— Бедная пташка Грейс… — проворковала Джуди и обняла Грейс, которая злилась на себя за то, что ей снова хочется заплакать.

Оливер, который, казалось, всегда знал, когда ее нужно спасать, подбежал и легонько напрыгнул ей на ногу. Она подхватила его на руки и позволила лизнуть себя в лицо, послав песику телепатическое сообщение: «Я тоже тебя люблю».

Скоро собрались и остальные подружки. Они смеялись, ели сэндвичи и по очереди спрашивали у Грейс, радуется она или нервничает. Расслабившись и отвлекшись в их обществе, Грейс ухитрилась съесть целый сэндвич и два пирожных, а Пегги тем временем мастерски подпилила ей ногти и покрасила их блестящим лаком сочного гранатового цвета.

В тот же вечер состоялся официальный ужин, и Грейс поморщилась, обнаружив, что за столом, полным серебра и хрусталя, ее усадили рядом с матерью. Во время коктейлей она избегала родителей и старалась уделять внимание друзьям, с которыми, как ей было известно, предстояло надолго расстаться после того, как корабль причалит в Монако и Грейс придется принять на себя обязанности будущей княгини.

От мысли о графике предстоящих мероприятий сделалось дурно, и Грейс решительно выбросила его из головы, беседуя о предстоящем Гала-бале Красного Креста в Монте-Карло, медовом месяце, который они с Ренье проведут у него на яхте в Средиземном море, и том, как она благодарна тридцати шести женщинам, которые под руководством Хелен Роуз сшили платье для предстоящего всего через неделю венчания в кафедральном соборе Святого Николая.

— Все это просто невероятно роскошно! — захлебнулась от восторга Мюриэль Гейнс, давняя подруга матери, прижав к груди руку в драгоценных перстнях.

— Да, не правда ли? Я чувствую себя счастливицей, — согласилась Грейс, надеясь, что сумела убедительно изобразить предвкушение, от которого захватывает дух.

Ведь всем остальным подобные перспективы казались роскошными, а последнее, чего ей хотелось, — это разочаровать тех людей, которые потратили столько времени и денег, чтобы помочь отпраздновать ее свадьбу. Пусть все мероприятие и превращалось в какой-то цирк с конями, Грейс порой чувствовала, каким будоражащим и волшебным выглядит оно со стороны.

Когда настала пора первой перемены блюд, она нашла свое место и принялась возиться с салфеткой и стаканом воды.

— Ты не можешь избегать меня вечно, — тихо проговорила мать, склоняясь к Грейс и понизив голос, чтобы никто больше ее не услышал. — А я даже толком не понимаю, почему ты так злишься. Разве ты не получила, что хотела?

Грейс вгляделась ей в глаза, ища там хоть малейший намек на иронию, на осознание того, что ее средняя дочь, возможно, не совсем счастлива. Если мать не способна признать, что ее интервью отдает дурновкусием, вдруг она хотя бы заметит, что Грейс страдает? И попытается утешить?

Но Грейс не увидела в Маргарет и следа сочувствия. «Я что, слишком хорошая актриса и мне удалось одурачить даже собственную мать, заставив ее поверить, что мы все попали в сказку?»

— Я не злюсь, мама, — сказала она и удивилась, обнаружив, что так оно и есть. — Я просто… боюсь. — Едва Грейс закрыла рот, ее ошеломила правдивость произнесенного.

— Ты? Боишься? — переспросила мать, глаза которой округлились от искреннего изумления. — Как может бояться единственный из детей Джона Брендона Келли, который вечно не выполнял его приказаний?

«Боже мой», — подумала Грейс, у которой даже рот приоткрылся от потрясения. Выходит, все это время, пока она страстно жаждала отцовского одобрения и надеялась на него, мать… видела, что с ней происходит?.. И ничего не делала? Не предпринимала совсем ничего, чтобы смягчить боль от слов отца? И ни разу не дала понять, что знает, как тяжело ее дочери быть Грейс Келли?

«Сейчас, сию секунду, я уплываю все дальше и дальше от всего этого», — думала она, и облегчение, которое принесла ей эта мысль, было так велико, что груз, давивший на плечи, исчез, и она смогла вдохнуть полной грудью.

— Да, мама, я боюсь, — умудрилась прошептать Грейс.

Ладонь матери легла ей на руку, прикрыв помолвоч-ное кольцо.

— Ты справишься со страхом. Ты всегда со всем справляешься, — сказала Маргарет внезапно осипшим голосом. Ее глаза на миг затуманились, Грейс заметила это, и сердце подпрыгнуло у нее в груди. Но прежде чем она успела ответить, Маргарет отвернулась и проговорила, обращаясь главным образом к меню: — У тебя будет куча времени на отдых, когда ты станешь княгиней.

Глава 29

Грейс сошла с лайнера, держа на одной руке Оливе-ра. Вторая рука оставалась свободной, чтобы махать запрудившим док и улицы людям, которые пришли хоть одним глазком взглянуть на свою будущую княгиню. При виде их Грейс обуял приступ обычно нехарактерной для нее робости. «Они станут моими подданными», — подумала она. Такая мысль просто не укладывалась в голове. Это волнующееся людское море, которое махало руками и аплодировало ей, напоминало скорее театральную публику. Привычнее было думать о встречающих как о зрителях; это помогло ей улыбнуться им под защитой широких полей шляпки.

Несколько минут спустя она уже была с Ренье на его яхте «Deo Juvante II»[29], и приветствия толпы стали еще громче, хотя, казалось, это невозможно.

— Дорогой, я так счастлива тебя видеть, — призналась Грейс и потянулась поцеловать его в щеку.

Снова раздались неистовые аплодисменты. Это превосходило ее самые смелые ожидания. Да боже мой, двое людей просто решили пожениться, и все! А не сыграли на сцене полную версию «Гамлета»…

Ренье тоже поцеловал ее, хотя ясно было, что это всего лишь игра на публику, и легче Грейс не стало. Ей отчаянно хотелось прижаться к нему и прошептать, до чего она мечтает сбежать от всего этого. Но прежде чем она успела хоть что-то сделать, князь торжествующе помахал толпе и, вспенив воду, описал на яхте полукруг. Рев мотора, шум толпы, внезапное резкое перемещение судна по воде чуть не заставили Грейс согнуться пополам.

— Пожалуйста, Ренье, — сказала она и, хотя ей пришлось почти кричать, скорее всего, никто больше ее не услышал, — выровняй яхту, а то меня стошнит.

Он выполнил просьбу, а потом, обняв Грейс, заметил:

— Придется нам поработать над тем, чтобы ты, княгинюшка, привыкла к качке. Мы ведь в Монако. — Потом Ренье снова перевел взгляд на ликующую толпу с гордостью, достойной только что сыгравшего роль принца датского, и проговорил, маша рукой: — Погляди, как они тебя любят. Мы же не хотим их разочаровывать.

— Конечно, нет, — отозвалась Грейс, взяла его под руку и тоже помахала встречающим, думая, что никогда не видела такого восторженного приема, хотя нынешние овации не имели к ней почти никакого отношения.

* * *

И вот началась неделя таких декадентских обедов, ужинов, танцев и прочих мероприятий, что Грейс призналась пташкам Джуди и Джею: древним римлянам до Монако далеко.

Увидев в каждой комнате шикарного «Отель де Пари» по хрустальной бутылке с шампанским «Кристал» и огромной корзине с фруктами, сыром и сластями, ее отец заметил:

— Теперь я знаю, на что ушло твое приданое.

Грейс не смогла удержаться от смеха и поддразнила его в ответ:

— Видишь, папа, я же говорила, что Монако — страна небедная.

Она чувствовала, что должна улыбаться и хвалить все это, даже если та часть ее натуры ирландской католички, что была взращена на обносках из гардероба сестры, порой и приходила к выводу, что с роскошью тут несколько переборщили. Грейс искренне любила цветы. Ее гостевые апартаменты во дворце выглядели как салон любимого ею нью-йоркского флориста Макса Шлинга — искусно составленные нарядные композиции из экзотических цветов вперемежку с более привычными стояли в блестящих вазах и чашах практически на каждой горизонтальной поверхности.

Разноцветные лепестки и листья оживляли дворец, показавшийся ей в прошлый раз таким темным и чопорным. Он смотрелся веселее благодаря цветам да еще тому, что каждый серебряный предмет, каждая бронзовая и золотая статуя были отполированы до блеска. Теперь, зная, что замок станет ее домом, Грейс радовалась его скромным размерам. Она припомнила, как нелестно и несправедливо подумала о нем, сравнивая с Версалем, в свой первый визит, когда ее раздражало все, начиная от забастовки тружеников Франции и кончая опозданием Ренье (который с тех пор не опоздал ни разу!). Невозможно представить, каково это — иметь в качестве дома здание, которое больше дворца Монако. Его размеры вызывали у Грейс трепет — неужели ей предстоит стать хозяйкой всего этого?

На каждом мероприятии Грейс пыталась устроить что-нибудь сугубо личное. Например, отбиться от группы доброжелателей, чтобы сопроводить Джуди в относительное спокойствие дамской гостиной и там поздравить их с Джеем с годовщиной свадьбы — с извинениями за то, что ограничивается лишь добрыми пожеланиями. И пусть Джуди немедленно заявила, что нечего дурить и на ее месте она вообще не знала бы, какой сегодня день, не то что вспоминала бы о чужой годовщине, Грейс все равно чувствовала необходимость держаться за такие вот мелочи, чтобы ее не унесла волна эмоций и расточительности.

И машины в Монако были необычными — по улицам разъезжали лишь прекраснейшие «роллс-ройсы», «мерседесы» и «бентли». А моды! Даже на Пятой авеню она никогда не видела такой концентрации нарядов от-кутюр. По предыдущему визиту и из того, что она прочла о княжестве, ей было известно, что тут уже долгие годы отдыхают богатейшие люди, швыряющие миллионы в казино и ювелирных магазинах, но в преддверии монаршей свадьбы всякой показухи стало как минимум в два раза больше. Уму непостижимо, что ей предстоит править вместе с Ренье этим поразительным княжеством. Если она позволяла себе слишком долго об этом думать, у нее слабели колени, а голова начинала кружиться. Грейс цеплялась за то, что ощущала как реальность, — за своих друзей и общее с ними прошлое.

Самым реальным моментом из общения с Ренье стал поздний вечер последнего вторника холостой жизни, когда им уже совсем скоро предстояло стать единым целым. После очередного официального ужина, во время которого желудок Грейс сказал решительное «нет» всем этим кремовым лоснящимся кушаньям, появлявшимся у нее на тарелке, Ренье сплел свои пальцы с ее и склонился к ее руке для поцелуя.

— Встретимся в церкви через час, — тихо сказал он, имея в виду маленький храм Святого Иоанна Крестителя в западной части дворцовой территории.

Грейс переоделась в простую хлопчатобумажную юбку с джемпером и нацепила очки, потому что от усталости вообще почти ничего не видела, а Ренье явился в брюках цвета хаки и белоснежной рубашке подсиним пуловером. Его свежевымытые темные волосы были чуть взъерошенными и влажными, и ему так это шло, что Грейс предвкушала, как он станет одеваться более неформально. Она была сыта по горло смокингами и бальными платьями.

Ренье поцеловал ее в знак приветствия, взял за руку и тихонько проговорил:

— Я хочу кое-что тебе показать.

Они сели в кабриолет, подняв верх для большей приватности, и машина тронулась.

— Куда мы едем? — спросила Грейс у сидевшего за рулем Ренье.

— Я хочу показать тебе Ла-Тюрби. Это очень правильное, настоящее местечко. Там нет никаких яхт и прочей чепухи. Может быть, нам стоит подумать о том, чтобы растить детей именно там.

Фары машины освещали круто поднимавшуюся дорогу из Монако. За считаные минуты княжество осталось позади, и они оказались во Франции. Дорога была узкой и вообще ужасной. Даже не будучи за рулем, Грейс не смела отвести от нее глаз, боясь, что, посмотрев в сторону или вниз, потеряет сознание.

— Не понимаю, как ты водишь автомобиль по таким дорогам, — сказала она, стараясь дышать помедленнее, чтобы успокоиться.

— Я вырос за этим занятием, — пожал плечами он. — Уверен, ты со временем тоже привыкнешь. Ты же сама вела машину в «Поймать вора»?

— Господи, нет! — ответила Грейс. — Это вообще была павильонная съемка, а потом ее наложили на пейзаж. А чтобы снять сцену пикника, нас вывезли на природу в очень безопасных машинах, которые по моей просьбе всю дорогу плелись как улитки.

— А я еду достаточно медленно, чтобы ты не боялась?

— Да, — соврала она, потому что нынче ночью даже скорость пешехода показалась бы ей слишком быстрой.

К счастью, путь до очаровательного средневекового городка Ла-Тюрби оказался недолог. Ренье припарковал машину перед маленьким бистро с потертым бело-голубым тентом и повел Грейс внутрь. Мужчина по имени Ги за опрятной, хоть и видавшей виды деревянной стойкой бара тепло приветствовал Ренье, и они стали болтать по-французски, смеясь и перемежая разговор шутками — вроде бы о сыне и дочери бармена. Ренье представил его Грейс, и Ги по-французски поприветствовал ее и поздравил. Она, как могла, ответила, старательно используя свои школьные знания, которые недавно обновила, взяв в Нью-Йорке несколько уроков. Скоро ей понадобится более серьезное обучение.

Они уселись у стойки и выпили по эспрессо, разделив пополам кусок великолепного пирога с черносливом, а потом Ренье снова взял Грейс за руку. Он вытащил из багажника фонарик, и они побрели по крутым мощеным улицам, мимо городской церкви, пока не оказались у древней арки, до сих пор лежавшей в руинах. Окутывавшая город тишина казалась благословением после шума Монако. Здесь лишь изредка раздавался звон посуды да откуда-то издалека доносился плач младенца. Ночь стояла ясная, и поэтому месяц со звездами заливали город мерцающим фиолетовым светом. Ренье пока не включил фонарик, поэтому Грейс могла разглядеть лишь общие контуры построек, кустарники и вьющиеся растения. Но в большой арке свет фонарика наконец загорелся, и Ренье тихо, благоговейно произнес:

— Это Альпийский Трофей. Его построили за шесть лет до Рождества Христова в честь покорения Альп римским императором Августом. Камень для строительства добывали за восемьсот миль отсюда. Можешь себе представить?

Все еще держа жениха за руку, Грейс последовала за ним, а луч фонарика медленно двигался по каменной поверхности гигантского древнеримского монумента. Ее взгляд поднимался все выше и выше, изучая полуразрушенное великолепие античной постройки.

— Его что, разбомбили в войну? — спросила она.

— Каким-то чудом этого не произошло. Конечно, он разрушался столетиями, но в двадцатые годы кое-какие деятельные благотворители взялись за его реставрацию. Это довольно важная часть здешней истории.

— Я понимаю, — сказала Грейс, глядя на высоко вздымающиеся величественные колонны и гигантскую дугу, в которую они упирались. Почти два тысячелетия назад здесь наверняка был впечатляющий купол.

— Меня воодушевляет совместный труд людей, — проговорил Ренье, — возводящих постройку, которая переживет их на многие столетия. Римляне модернизировали Европу. Они вдохновляют меня взяться за Монако, которое тоже нуждается в модернизации.

— И в больших трофейных постройках? — пошутила Грейс.

— Нет, — с улыбкой ответил он. — Но я уверен, ты заметила, что новые здания нам нужны, слишком много старых разваливается. Даже у беднейших монегасков должно быть достойное свежеокрашенное жилье со ставнями или тентами от солнца и современной канализацией.

Эти благородные чаяния, не имевшие отношения к богатеньким обитателям и гостям княжества, которые разъезжали на шикарных автомобилях и носили одежду от лучших модельеров, наполнили сердце Грейс теплом и восхищением. «И я выхожу за этого мужчину», — подумала она и поцеловала Ренье в губы. Он ответил на поцелуй, но фонарик помешал по-настоящему обняться, и оба они захихикали.

— Идем. — Ренье кивком указал на другую сторону монумента.

Грейс ахнула, увидев открывшийся оттуда вид. Перед ней раскинулся уходящий вниз темный ландшафт, усеянный мерцающими желтыми и белыми огоньками. Темные очертания домов, деревьев, дорог, возвышенностей и лощин сбегали к чернильному морю, и Грейс едва могла разглядеть, где берег встречается с водой, хотя до ее слуха доносился слабый звук, с которым волны накатывали на песок и скалы. Огни судов в гавани подсвечивали морскую поверхность сияющими колышущимися венцами.

Ренье стоял вплотную к Грейс, уткнувшись подбородком ей в плечо. Она ощущала его тело и исходящее от него тепло. Они вместе смотрели на открывшуюся их взорам красоту.

— И все это — твое, любовь моя, — прошептал Ренье на ухо Грейс, и по ее спине пробежала дрожь, в которой смешались вожделение и благоговение.

«Этого не может быть», — хотела сказать она, но вместо этого проговорила:

— Это самое прекрасное, что я видела в жизни.

— Надеюсь, оно окажется достойным тех жертв, на которые ты идешь, — сказал Ренье.

После этих слов эмоций в душе Грейс стало слишком много, они захлестнули Грейс с головой, и она почувствовала, как защипало повлажневшие глаза. «Только не плачь», — велела она себе и, чтобы не дать слезам хлынуть потоком, повернулась к Ренье, молча взяла у него фонарик, положила на землю, а потом поцеловала своего нареченного со всей страстью, которой хватило для того, чтобы в душе и в сердце изгладилось все остальное.

* * *

Официальная свадьба состоялась в соборе Святого Николая, и ее транслировали на весь мир. «Больше всего зрителей собрал спектакль из моей жизни», — пошутила про себя Грейс. Но накануне, 18 апреля 1956 года, она надела розовое платье длиной до середины икры — нечто похожее наверняка создала бы для нее ради такого случая Эдит — и встретилась с князем Ренье в тронном зале дворца. Там, в присутствии лишь родни и самых близких друзей, состоялась задушевная, но долгая церемония бракосочетания, проведенная Марселем Портанье, президентом государственного совета, директором юридической службы Монако и ответственным за гражданские статусы членов княжеской семьи.

Мсье Портанье говорил о преданности и самопожертвовании, потом зачитал из гражданского кодекса казавшийся бесконечным список прав и обязанностей князя и княгини, а также сто сорок два самых ошеломляющих титула, которые Грейс получила теперь наравне с его светлостью князем. Заблаговременно ознакомившаяся со всеми этими деталями, она обнаружила, что отключилась от происходящего и практикуется в трюке, которому обучилась в Академии на курсе артистического движения. Она сидела совершенно неподвижно, будто каменная статуя, и слышала за спиной всевозможные звуки — шорохи, пыхтение, вздохи; кто-то сморкался, кто-то посапывал. Ей было непросто не рассмеяться от этих разнообразных проявлений человеческой сущности, но благодаря усвоенному когда-то упражнению публичное чтение закона удалось стерпеть.

Ее затянутая в перчатку рука дрожала, когда она писала свое имя в книге регистрации, сердце с опасной скоростью гнало кровь по жилам и колотилось так громко, что удары отдавались в ушах. Но когда подпись была поставлена, пришло облегчение. Сердце замедлило свое биение, когда Ренье тоже расписался в книге, а потом поцеловал ее на виду у всех собравшихся, и Грейс почувствовала себя свободнее и счастливее.

— Ты готова принять поздравления своих подданных? — спросил он, по-мальчишески подняв брови. В его голосе звучало предвкушение, как у ребенка в утро дня рождения.

Грейс не осмелилась заговорить, но кивнула со всей пылкостью, на которую оказалась способна. Ренье вышел с ней из тронного зала и подвел ее к мраморной балюстраде галереи Геракла. Держась за руки, они посмотрели вниз, на многотысячную толпу во дворе, которая разразилась ликующими возгласами, когда князь с новоявленной княгиней им помахали. Грейс улыбалась своей лучшей улыбкой этим людям, которые, по-видимому, полюбили ее, распространив на нее любовь к своему князю, а сама она в это время старалась черпать силы в тех, кто стоял сейчас позади нее и кому принадлежала ее любовь.

«Это совсем как в театре, — по-прежнему твердила себе Грейс, маша рукой и улыбаясь. — Ты в конце концов получила то, чего всегда хотела».

Потом, когда она мысленно обращалась к своей свадьбе, именно этот день вспоминался с особенной теплотой и ясностью. Следующий день — в который она надела платье, придуманное и сшитое для нее «Эм Джи Эм», — был отягощен драгоценностями и символизмом, переполнен молитвами и фотографами и прошел как в тумане.

Будучи католичкой, Грейс хотела почувствовать, что религиозная церемония для нее важнее светской, и ожидала, что ее душа наполнится неземным блаженством, когда монсеньор Барт, епископ Монако и отец Картин из Филадельфии — его участие в таинстве было компромиссной мерой, которую отец Такер придумал, чтобы умилостивить родителей невесты, недовольных местом проведения свадьбы, — венчали их под ляписно-золотой мозаикой с изображением Бога Отца и Бога Сына на куполе, вздымавшемся над их склоненными головами. Однако она так изнервничалась от всего, что происходило раньше, и так жаждала, чтобы это действо наконец-то закончилась, что обнаружила: ей трудно отнестись ко всему происходящему иначе, чем к спектаклю, для которого пошили самый замечательный костюм за всю ее карьеру.

Грейс помнила, как, преклонив колена перед алтарем в своем тяжелом благопристойном платье, радовалась прохладному весеннему утру, ведь собор Святого Николая невелик и от большого числа народу на скамьях в нем становится тесно и жарко. Органная музыка была прекрасна, хор — безупречен, тем не менее они звучали слишком громко для такого помещения, вызвав у Грейс подобие клаустрофобии. Когда она наконец поднялась, понимая, что таинство почти завершено, то почувствовала громадное облегчение.

Наконец настало мгновение, когда Ренье мог беспрепятственно поцеловать ее перед лицом Бога. А затем все их друзья принялись аплодировать, выкрикивать поздравления и свистеть, в точности как на американских венчаниях, и Грейс это очень порадовало. Когда она повернулась ко всем этим людям, которые стояли и смотрели на нее и Ренье — ее мужа, — то увидела слезы на глазах, улыбки и прижатые к груди руки.

Пока они шли по нефу, Грейс держала Ренье за руку, улыбалась и шептала слова благодарности родным и друзьям на скамьях. Потом тяжелые двери кафедрального собора с грохотом и скрипом распахнулись, и она смогла разглядеть проблеск восхитительной синевы того самого моря, которое произвело на нее такое впечатление ночью, проведенной с Ренье в Ла-Тюрби. Оно идеально смотрелось в обрамлении прямоугольного дверного проема, который, впрочем, немедленно заполнили жители Монако и представители прессы, и вид на море исчез.

Глава 30

1976 год

Когда Энгельберт Хампердинк вышел на сцену во время ежегодного Гала-бала Красного Креста и его баритон будто накрыл все вокруг бархатным покрывалом песни «Освободи меня», Грейс почувствовала, что впервые за несколько недель может вдохнуть полной грудью.

Вначале Каролина угрожала бросить университет. Грейс лишь предполагала, что это связано с зарождающимся романом дочери, героем которого стал таинственный Филипп Жюно, по материнскому мнению Грейс слишком старый для девятнадцатилетней Каролины — целых семнадцать лет разницы!

Потом был очень милый телефонный звонок Джея Кантера. Речь шла о фильме «Поворотный пункт», в котором, как выразился Джей, представлялась «редкая для женщины определенного возраста возможность возобновить свою карьеру». В горячке Грейс вновь пережила всю боль от своей юношеской глупости, когда она не послушала Риту и Эдит, надеясь, что даже после запрета в Монако фильмов с ее участием Ренье все-таки сумеет понять, что ей необходима актерская деятельность. Боль от слишком позднего осознания того, что она переоценила его любовь к себе, была невыносима. Но так сильно переживать из-за того, с чем Грейс ничего не могла поделать, вообще не стоило, поэтому после приличествующего дня «раздумий» она перезвонила Джею, чтобы вежливо отказаться.

К тому же, если быть честной (а Грейс понимала, что подобную роскошь может разрешить себе лишь внутри себя самой), устраивать гала-балы ей до смерти надоело. Она занималась этим с пятьдесят шестого года, то есть уже целых два десятилетия. После вторичного появления Жозефины, которая в семьдесят четвертом году в последнюю минуту заменила Сэмми Дэвида-младшего, Грейс испытывала искушение передать эту ответственность кому-нибудь еще. Да и как могло быть иначе, если тогда ее дорогая подруга спела «Одинокий блюз любви» чуть ли не в последний раз в жизни?

— Почему бы тебе не присоединиться ко мне на сцене? — спросила Жозефина Грейс в телефонном разговоре той памятной ночью. — Мы могли бы исполнить «Настоящую любовь», я спою за Бинга.

Представив, как они, одетые в бальные платья, исполняют этот дуэт, Грейс так расхохоталась, что из глаз у нее потекли слезы, а в левом боку закололо. Ей было слышно, как Жозефина на другом конце провода тоже заходится от смеха.

Когда приступ хохота стал утихать, перейдя в хихиканье, Грейс сказала:

— Спасибо, Жозефина. Ты даже не догадываешься, как мне это было нужно.

— Догадываюсь, девочка моя, — ласково ответила подруга.

Грейс почувствовала, как к горлу подступили рыдания. Неужели так очевидно, насколько она несчастна, или просто Жозефина слишком хорошо ее знает? Она предпочла бы второй вариант.

— Спасибо тебе, Жозефина. За все.

— Всегда пожалуйста. В любое время.

Хампердинк — замечательный певец, но он не был старым другом Грейс. Она не молодела и поэтому особенно жаждала утешиться в компании тех, кто хорошо ее знал. Мысль, что и без того тесный круг этих людей с годами будет лишь сужаться, пугала. Пальцы легонько коснулись украшения на шее, и Грейс с ностальгией подумала о жемчужных бусах, которые так часто надевала по просьбе Эдит. Странно, что кольцо от Картье с громадным бриллиантом теперь почти не привлекает ее внимания, будто став частью руки, как кожа, местами покрывшаяся коричневыми пятнышками от переизбытка солнца, и костяшки пальцев, которые в последнее время начали выпирать. Неужели когда-то она действительно так страстно хотела заполучить его?

Когда Ренье надел это кольцо ей на палец и Грейс ощутила его тяжесть, то еще не понимала, что оно означает на самом деле и какие обязательства к нему прилагаются. О да, ей казалось, что в свои двадцать шесть лет она знает все обо всем: в конце концов, она же покинула Филадельфию, стала звездой экрана, настояла на своем при заключении контракта с киностудией и храбро бросила не одного и не двух мужчин, когда стало ясно, что от них не дождаться того, что ей нужно. Она думала, что ясно видит мир и себя в нем. И как могла она теперь пытаться объяснить хоть что-то Каролине, которая ступила на опасную дорожку с Филиппом Жюно, не рассказав ей при этом, что на самом деле представляет собой ее собственный брак?

Как того требовал протокол ежегодного Гала-бала, Ренье пригласил ее танцевать. Легко коснувшись локтя Грейс, он прервал разговор, который только что завязался у нее с одним кинодокументалистом. Неохотно отказавшись от беседы о кино и искусстве, она позволила мужу себя увести, вспомнив, как часто он кружил ее в танце: и в отеле «Уолдорф-Астория» сразу после их помолвки, и на серебряном юбилее правления Ренье, и однажды… Грейс вспыхнула от одного воспоминания… нагишом, лет десять назад в Рок-Ажель, когда вдруг выключили электричество. После долгой возни Ренье заставил работать старый транзисторный приемник, поймав станцию, транслировавшую старые мелодии, пусть волна и постоянно уходила. Тогда они слишком много выпили и занимались любовью, а потом из приемника вдруг раздался ее собственный старый хит, «Настоящая любовь». Той ночью она чувствовала себя ужасно потерянной и не могла припомнить, когда с ней в последний раз было нечто подобное.

Сейчас Ренье смотрел ей в глаза, пока они слаженно двигались по паркету, как и подобает такой опытной паре. В этом году они отметили свою двадцатую годовщину. Это чего-то да стоит; возможно, ничего важнее и нет? Она решила хотя бы сейчас, в этот самый миг думать, что так оно и есть, и улыбнулась мужу с нежностью, которая теплом окутала сердце.

В конце концов, в последнее время у них в отношениях все было хорошо. Такому положению вещей поспособствовало и то, что Гвен сдержала свое обещание и опустила кое-какие нюансы в своей книге, которая, несмотря на это, все же имела успех. Ренье купил несколько десятков экземпляров с подписью автора для подарков знакомым. И пусть он ни разу не поблагодарил жену за роль, которую та сыграла в подготовке собственной биографии, Грейс сказала себе, что этот трогательный акт поддержки Гвен можно считать достаточной благодарностью.

Еще семейному согласию помогало то, что, как ни странно, их мнения относительно Филиппа Жюно полностью совпали.

— Он типичный мужлан. Не могу поверить, что наша Каролина влюбилась в мужчину такого типа, — на днях сказал ей Ренье.

Грейс постоянно опасалась его обвинений в материнской несостоятельности, якобы из-за которой Каролина так опрометчиво выбрала объект своих чувств, или, хуже того, в бурном прошлом, которое благодаря ее действиям не нашло отражения в книге, — но до сих пор не дождалась ничего подобного. И, если честно, за это Гвен заслуживает благодарности: напиши она полную правду, Ренье слишком легко было бы помахать перед носом жены ее биографией со словами: «А чего ждать от Каролины, если она знает, что вытворяла в таком возрасте ее собственная мать?» Но Грейс приняла меры, не позволившие обнародовать ту правду, которая известна Ренье лишь в общих чертах и которую он, вероятно, попытался изгнать из памяти. Конечно же, ему ясно, что Грейс, как и он сам, заинтересована в том, чтобы защитить образ счастливого и плодотворного брака правителей княжества. Образ, который в моменты, подобные этому, когда музыка оркестра кружила в своих мягких объятиях их элегантные фигуры, был цельным, безупречным и на зависть гладким, словно кольцо на ее пальце, ловившее и отражав шее каждый лучик света.

* * *

— Разве все это не кажется тебе немного… ну, я не знаю… унылым?

Каролина склонилась над грубым деревянным столом и щурилась на композиции из лаванды, бугенвиллей, роз и других растений, которые Грейс срезала в прошлом году у себя в саду, а потом старательно засушила. Хотя цветы в садах вокруг дворца выглядели куда эффектнее, она обнаружила, что предпочитает полевые, которые росли вокруг их дома в Рок-Ажель, где они с дочерью стояли сейчас в бывшей подсобке, недавно освобожденной от хлама и переделанной в студию.

— Ничего подобного, — ответила ей мать. — Вообще говоря, засушивать растения — значит продлевать срок их красоты.

— Но они же мертвые, — пожала плечами Каролина.

— Я предпочитаю считать, что, наоборот, даю им новую жизнь, — проговорила Грейс, позабавленная, но и немного разочарованная тем, что дочь не способна разглядеть в ее работах метафоры.

Засушенные лепестки, стебли и листья были аккуратно приклеены к листам сделанной вручную и очень качественной бумаги, образуя абстрактные узоры, а иногда слова, например «Любовь» и «Мечта». Вот Гвен, допустим, понравился ее новый проект, она даже предложила сделать совместную книгу о цветах, где будут представлены работы Грейс. Эта мысль волновала. Вообразите только, Грейс, княгиня Монако, — художница! Она никогда не говорила этого никому, даже Гвен, но лелеяла в душе мечту о небольшой, но успешной выставке в какой-нибудь парижской галерее.

У нее наконец-то стали возникать творческие стремления. Приходить в эту комнату в Рок-Ажель было все равно что вернуться домой.

— Ты знала, — жизнерадостно обратилась она к дочери, — что Владимир Набоков был лепидоптероло-гом? Он рисовал и изучал бабочек.

— Это тот тип, который написал роман про старика и девочку-подростка?

Грейс, сдержав порыв закатить глаза, кивнула:

— Да, «Лолиту». Ты его уже прочитала?

— Нет, — ответила Каролина, и Грейс была удивлена не только самим фактом, но и пуританством, которое продемонстрировал по поводу книги ее старший ребенок.

Грейс вспомнила, как читала этот роман в 1955 году, когда он только вышел. Очень многих тогда шокировало бесстыдство главного героя, но она не входила в их число. Да, Лолита юна, очень юна, но разница в возрасте между ней и Гумбертом Гумбертом вполне сопоставима с разницей в возрасте между самой Грейс и некоторыми ее кавалерами. Почему, собственно, все так удивлены? Как мать, она могла не одобрять, что дочь встречается с тем, кто намного ее старше, но удивляться ей и в голову не приходило.

В любом случае сейчас она собиралась говорить не об этом.

— Мне нравится мысль, что у великого писателя, — сказала она дочери, — может быть еще одно творческое занятие, которое приносит ему удовлетворение. Уверена, что эта работа с бабочками каким-то образом повлияла на его творчество.

«И кто знает, — подумала она, — куда приведет меня моя собственная работа с этими растениями?»

Каролина пожала плечами:

— Если все это доставляет тебе удовольствие, тогда здорово.

— Спасибо, дорогая. Так оно и есть.

На следующий день Каролина принесла с прогулки в холмах две пышные охапки цветов. Одну она поставила в вазу на кухонном столе, а другую разобрала на кучки по видам и оставила на рабочем столе Грейс. Яркие оранжевые маки напоминали ее саму, невероятно красивую, стройную, здоровую. «Что бы там ни происходило с Жюно, — с облегчением думала Грейс, обнаружив, что ее глаза покалывает от подступивших слез, — с Каролиной все будет в порядке».

Глава 31

1960 год

— Возьмешь меня покататься по реке, Келл? — спросила брата Грейс.

Стояло великолепное весеннее утро, и зеленые листья только распускались на ветвях высоких кленов и дубов по всей Филадельфии. Пока Форди вез ее домой из аэропорта, Грейс смотрела в окно на длинную и широкую реку Скулкилл, на которой отец, а следом за ним и брат готовились к участию в олимпиадах. Грейс десятилетиями созерцала эту воду, не видя в ней ничего, кроме наказания и воздаяния, а теперь вот впервые почувствовала, что река ее зовет.

Келл поднял глаза от кофе, который пил за кухонным столом, где три десятка лет собиралась вся семья, чтобы разделить завтрак и в очередной раз поспорить, как следует провести такой замечательный день. Грейс всегда отдавала свой голос за поход в кино или уличный театр марионеток, но в результате неизменно побеждали теннис или парад.

Впрочем, в это утро отец снова лежал в своей спальне наверху, задремав от сильнодействующего наркотика, который сиделка дала ему, чтобы притупить боль, вызванную раковой опухолью. «Проклятый паразит, — говорил о ней отец, — жрет меня заживо».

— Серьезно? — спросил сестру Келл.

— Серьезно, — ответила она. — Как насчет каноэ? Можно взять детей и устроить пикник.

Все остальные — Пегги, Лизанна и мама — не захотели к ним присоединиться, поэтому на реку отправились лишь Грейс с маленькими Каролиной и Альби, а также Келл со своими карапузами, Джоном и Сьюзен. У жены Келла Мэри болела голова, и она, казалось, была рада немножко отдохнуть от детей.

Уже в лодке Келл настоял на том, что грести будет только он, и объяснил детям разницу между веслами лодок для академической гребли, байдарок и каноэ. Еще он рассказал им про экипаж лодки и должности, которые в нем есть. Альби захотел стать рулевым и немедленно начал выкрикивать приказы писклявым детским голоском:

— Быстрее! Быстрее! Подтянись! Мало каши ел!

Грейс и Келл обменивались удивленными взглядами и изо всех сил старались не рассмеяться.

Когда каноэ перестало раскачиваться и целеустремленно помчалось вниз по течению, Грейс уперлась локтями в колени и закрыла глаза. Она старалась вобрать в себя все это: ветерок, который обдувал лицо и ерошил волосы; смутный запах речной воды и мокрой земли на дне, которая изобиловала пахучей болотной живностью; звук деревянных весел, врезающихся в поверхность воды, а потом продвигающихся сквозь ее толщу — р-р-раз! — звякнув о металлический борт лодки. И хотя это не у нее горели плечи и руки, она все равно начала проникаться очарованием происходившего, ощущая себя одновременно и личностью, и частью реки, которая была куда больше и могущественнее, чем она сама. На миг она даже забыла о телохранителях, каноэ которых следовало за ними всего в нескольких ярдах.

Когда они вернулись домой, Келл смолотил свои сэндвичи с холодной курятиной, от которых отказался на пикнике, мотивировав это тем, что не хочет, чтобы его на обратном пути схватила судорога, и поинтересовался у Грейс, как ей поездка.

— Просто чудесно, — с благодарной улыбкой ответила она. — Спасибо, что взял на себя самое трудное.

— Всегда пожалуйста, — отозвался брат. Потом запил очередной сэндвич кока-колой и спросил: — Почему сегодня?

Грейс покосилась в сторону ведущей наверх лестницы.

— Подумала, может, станет легче.

Он кивнул.

— И стало?

— Отчасти, — признала Грейс.

Однако в ее жизни было много всего, что не могли унести воды Скулкилла.

— Не возражаешь, если я спрошу? — отважился на вопрос Келл, в голосе которого звучала опаска. — Почему не приехал Ренье? Я думал, они с папой всегда ладили.

— Ладили, — вздохнула Грейс, — и ладят. Но…

Ей приходилось так часто извиняться и находить оправдания! Она занималась этим всю свою жизнь. Возможно, это был ее самый полезный и отработанный навык, близкий родственник умалчивания, которое тоже было отточено до совершенства.

— Но он должен посетить несколько деловых мероприятий. У нас же там рядом Франция, сам понимаешь. Это как здоровенный сосед-забияка.

На самом деле Ренье даже не предложил поехать с ней.

— Он слишком молод, чтобы вот так уйти, — хрипло сказал князь жене, когда та сообщила, что ей надо нанести последний визит отцу.

У нее возникло жутковатое ощущение, что муж говорит не столько о Джеке Келли, сколько о своем собственном отце, Пьере, которого он любил больше, чем остальных членов семьи. Уж точно больше, чем мать, которая им не интересовалась, или сестру, которая неоднократно пыталась его свергнуть.

— Конечно, — кивая, сказал Келл, — я просто хотел убедиться, что у вас, ну, всё в порядке. Нам всем нравится Ренье.

Вспомнились давнишние жалобы Дона, что Келл его задирает и даже пригрозил избить, если он не оставит Грейс в покое. А теперь брату нужно было подтверждение того, что ее отношениям с Ренье ничто не угрожает.

Ах, если бы так и обстояли дела!

В эти первые четыре года замужества Грейс стало ясно, что она безнадежно несовершенна. Должно быть, именно по этой причине отец вечно сравнивал ее с Пегги. Теперь и муж явно думал, что ей требуется постоянный инструктаж. И это касалось не только уроков французского — они шли великолепно благодаря ее способностям к подражанию, которые учителя в Академии всегда описывали как безупречные, за что большое им спасибо, — или даже занятий с отцом Такером, где речь шла о европейских политиках и членах монарших семей (в результате Грейс полагалось усвоить, кто есть кто, откуда родом и в каких драмах были замешаны предки каждого упомянутого лица за последние несколько столетий). Необходимость такого обучения она понимала.

Нет, были еще и бесконечные тирады о неправильных букетах во дворце или неверной расстановке мебели в приемной, когда там требовалось разместить как можно больше гостей! Казалось, что муж все время собирается сказать: «Соображать надо, Грейс!» И эти постоянные вопросы, сделала ли она то-то и то-то, будто ей ничего не известно об этикете! «Ты уже написала благодарственные письма? Не хотелось бы, чтобы Ари или Виндзоры удивлялись, почему это мы до сих пор их не поблагодарили» или «Ты уже начала планировать празднование Рождества? Лучше бы с этим не затягивать».

В последнее время Ренье взялся за ее внешность. «Ты не думала отрастить волосы? Тебе не кажется, что короткие стрижки немного устарели.?!» Или: «Давай на этой неделе обойдемся без десертов, не возражаешь?» И это как раз когда она всего несколько недель назад родила Альби и чувствовала, что весь ее организм просто горит и вибрирует, вожделея единственного дозволенного ему удовольствия: шоколадного торта.

В этих критических замечаниях было что-то очень знакомое, почти утешающее, они словно подтверждали то, что она и так о себе знала: ей нужно многому учиться. Всегда. Знакомым казалось и раздражение, которое вызывали эти уроки; она злилась, чувствуя, что умеет больше, чем думают другие, хоть и считается, что ей не справиться как следует со своими обязанностями. Жалобы Ренье подпитывали уверенность, что все ее действия всегда будут недостаточны, а любые достижения слишком малы, даже если она из кожи вон вылезет.

Может быть, именно по этой причине Грейс так и не стала звездой Бродвея: она недостаточно старалась. Позволила себе отвлечься на Голливуд, погнаться за легкой славой кинодивы.

Однако — ах каким чудесным, каким свободным казался ей теперь этот отрезок жизни! «У каждого из нас есть свои ограничения, — сказал ей Кларк Гейбл примерно десять лет назад. — Когда-нибудь ты поймешь, что тебе незачем размениваться на то, чего у тебя нет. Достаточно того, чем ты обладаешь».

«Кажется, я начинаю понимать, о чем ты говорил, — мысленно ответила ему Грейс. — Надеюсь только, что это произошло не слишком поздно».

Однако, похоже, целый кусок ее жизни оказался стертым, когда Ренье запретил показывать в Монако фильмы с ее участием. Их нельзя было крутить ни в одном кинотеатре.

— Но почему?! — спросила она почти четыре года назад, ошарашенная и оплывшая, потому что под сердцем у нее уже росла Каролина.

— Я думал, ты поняла, когда мы говорили насчет жертв. И насчет того, чтобы начать с чистого листа, — ответил он.

«А от чего отказался ты? — подумалось ей тогда. — От каких грехов?»

— И посмотри, что ты получила взамен, — ласково сказал он, кладя руку на ее тугой округлившийся животик. Младенец внутри нее как по команде брыкнул ножкой. — Видишь? — с теплой отеческой улыбкой проговорил Ренье. — Это наше новое начало.

Что она могла ответить? Ведь муж был прав. В некотором смысле. Разве нет?

* * *

Проведя несколько дней с американской родней, дети с няней вернулись в Монако, а Грейс осталась в Ист-Фоллс с умирающим отцом. Обнимать на прощание маленьких Каролину и Альби было мукой. Грейс удалось не расплакаться, когда малыши поднимались по трапу самолета, но, когда они исчезли из виду, ей пришлось сильно прикусить кулак, чтобы не сломаться прямо в аэропорту. «Дети-дети…» — думала Грейс. Она так сильно любила их, что в их присутствии чувствовала себя незащищенной, полностью открытой. Иногда, как недавно в каноэ, это становилось чистой радостью, и она заражалась от ребятишек веселым легкомыслием. А иногда, вот как сейчас, будто падала со скалы, и сердце, сжимаясь, билось где-то в горле.

К счастью, у Форди сегодня был выходной, поэтому слушать, как она давится рыданиями всю дорогу от аэропорта до Генри-авеню, пришлось какому-то постороннему таксисту. Во всяком случае, дети радовались, что возвращаются домой, к отцу. Ренье был очень ласков с ними — временами даже слишком ласков, порой думала Грейс. Он покупал все, что они пожелают, и был готов в любой момент поиграть в щекоточного монстра или в лошадку, даже если мать собиралась их укладывать и не хотела, чтобы они снова разгулялись. После единственного круга по своей спальне на спине отца, издававшего конское ржание, дети не могли заснуть самое меньшее полчаса, на следующий день, не выспавшись, капризничали, а справляться с ними приходилось ей. Как-то раз она попросила Ренье перенести эти глупые игрища на утро, но он всего лишь сказал: «Не бери в голову, Грейс.

Мы же просто веселимся». Что ж, во всяком случае, он был демонстративно любящим отцом. В отличие от ее собственного.

— До чего же похоже на папу, верно? — сказала как-то вечером захмелевшая Пегги. — Умирать так, что мы в ожидании все ногти себе сгрызли. Он и жил в точности так же.

Неприязненные высказывания в адрес отца были так нехарактерны для старшей сестры, его дорогой Ба, на протяжении многих лет обожаемой и воспеваемой любимицы, что Грейс задумалась, какие еще обиды таятся под внешней идиллией. Однако она не задавала вопросов, потому что сомневалась, понравятся ли ей ответы.

Во время рейса из Франции в Филадельфию Грейс грезила, как будет сидеть у отцовской постели, протирать губкой его лицо и читать ему газеты, а он отдастся ее заботам и однажды, всего лишь один раз, скажет: «Спасибо, Грейс. Хочу, чтобы ты знала, что я тобой горжусь. Я знаю, все эти годы ты очень старалась». Совсем как Лир, который в конце концов осознал преданность Корделии, а в горячке даже принял ее за ангела.

Но отец никого не звал, и сиделка всегда сама протирала ему лицо, не допуская к этому никого другого. Как-то поздним вечером Грейс отправилась погулять в Макмайл-парк, располагавшийся через дорогу от их дома, и села на качели, которые так любила девочкой. Тогда она раскачивалась на них все сильнее и сильнее, взлетала все выше, отталкиваясь длинными худыми ногами и чуть ли не взлетая всякий раз, когда оказывалась в верхней части перевернутой дуги: ее неизменно подкидывало от сиденья минимум на дюйм.

Если бы она не держалась так крепко за цепи, то все могло бы кончиться печально, но искусство раскачивания было освоено ею в совершенстве.

В тот вечер Грейс, усевшись на качели, закрутила цепи вокруг своей оси, а потом позволила им раскрутиться, отчего ее слегка затошнило. Она уже собралась вставать, когда на соседние качели уселся не кто иной, как Форди.

— Твоя свита интересуется, куда ты девалась, — сказал он.

Это не было упреком. Форди скорее забавляло, что телохранители ошиваются вокруг дома семьи Келли.

— Ах, эти… — проговорила Грейс. — Иногда я прикидываюсь, что забыла о них, что моя жизнь по-прежнему принадлежит мне.

— Твоя жизнь всегда принадлежала тебе, Грейс. Ты доказываешь это снова и снова.

— Разве? — усмехнулась она. — Мне почему-то так не кажется.

Он с минуту помолчал.

Тогда она, кое-что сообразив, произнесла:

— Прости, Форди. Наверное, я выразилась, как жутко избалованная девчонка. Как твоя дочка?

Форди широко улыбнулся, и Грейс заметила, как за его спиной с жужжанием пролетел ярко-зеленый жук. Потом еще один и еще.

— У нее все отлично. Преподает, на акции ходит. Встречается с молодым человеком, он и правда славный. Нам с ее матерью очень нравится.

Грейс тоже улыбнулась:

— Я рада. Если он тебе нравится, значит, наверняка хороший человек. — И подумала: «А понравился ли тебе Ренье, когда ты его увидел?»

— Да, хороший, — согласился Форди. — Но, конечно, не князь, — засмеялся он.

Она тоже засмеялась, хотя ей было не смешно.

— Мне очень жаль, что ты не счастлива, Грейс. И очень жаль, что твой отец умирает. Я сочувствую тебе, но никакие мои слова ничего не изменят.

Грейс заморгала, пытаясь загнать обратно слезы, подступившие к глазам от этих слов, сказанных таким ласковым голосом, но они все равно просочились и покатились по щекам. Она хлюпнула носом и стала хлопать по карманам, но не нашла ни платка, ни салфетки. Форди вложил ей в руку безупречно выглаженный носовой платок.

— Спасибо, — хрипло проговорила она и вытерла нос.

— Хочешь верь, хочешь не верь, Грейс, но мне вовсе не кажется, что ты ведешь себя как жутко избалованная. Ты ведешь себя как девушка, которая любит своего отца, знает, что вот-вот его потеряет, и не понимает, как с этим жить. — Форди замолчал, и Грейс тихонько всхлипнула в его носовой платок, теперь уже мокрый и смятый, от которого исходил приятный запах их машины и мятной резинки, которую он всегда жевал.

— В жизни многое остается недосказанным, — продолжил он, — а вслух далеко не всегда говорятся самые лучшие вещи. Мы можем только учиться на ошибках тех, кого любим, и стараться быть лучше, чем они. У тебя это отлично выходит, Грейс. Я видел тебя с твоими ребятишками. Они тебя любят, а ты обращаешься с ними как с принцем и принцессой… ведь они и есть принц и принцесса. Вот и продолжай в том же духе. Это и исцелит боль, которую ты сейчас чувствуешь.

— Ты так думаешь? — икнула она.

— Я знаю, — ответил он, и это прозвучало так решительно, что его вера в собственные слова успокоила разыгравшиеся нервы Грейс.

Она перестала плакать и глубоко вздохнула. А потом неожиданно широко зевнула, выгнув спину и томно потянувшись с поднятыми руками.

— Спасибо тебе, — сказала она.

— Всегда пожалуйста, — ответил Форди, и они вместе направились к величественному кирпичному дому, три десятилетия назад построенному Джеком Келли своими руками в классическом федеральном стиле. Этот дом был больше всех соседских каменных домов в тюдоровском стиле, он будто заявлял всякому, кто проезжал мимо: «Я католик ирландского происхождения, но это вовсе не означает, будто я не понимаю, что значит быть американцем».

«Ах, папочка, — подумала Грейс, — ты ведь никогда не останавливался, правда? Даже и сейчас ты стараешься показать свой норов».

* * *

Ближе всего Грейс подошла к долгожданному моменту близости с отцом накануне его смерти, хотя была при этом не с ним, а с матерью. Они вдвоем готовили в кухне сэндвичи и холодный чай, когда Маргарет вдруг положила нож на разделочную доску, бросилась к дочери, крепко обняла ее и прорыдала:

— Я буду так скучать по нему! И по тебе тоже, Грейс. Пожалуйста, останься!

Подобное проявление эмоций было так несвойственно матери, что Грейс сразу поняла, какую власть имеет над людьми смерть близких. Крепко обнявшись, они вдвоем долго стояли на кухне, и Маргарет Майер Келли плакала, а Грейс благодарила Бога за то, что уже отревела свое раньше, в обществе Форди, и теперь могла быть сильной и стать утешением матери. Та проплакала до самого вечера и, когда настал день похорон, криво улыбнулась Грейс:

— У меня не осталось слез. Те наши сэндвичи вышли слишком солеными.

Она больше не просила дочь остаться в Пенсильвании, но, когда Грейс собрала чемоданы и Форди пора было везти ее в аэропорт, пришла к ней в комнату, опустилась на мягкую кровать с выцветшим розовым пикейным покрывалом и похлопала ладонью рядом с собой, приглашая Грейс сесть. Та села и, пытаясь наполнить легкие воздухом, почувствовала, как сердце понеслось бешеным галопом.

— Спасибо, что приехала. И что пожила тут, — сказала мать. — Это было… С тобой было легче… — Тут ее голос сорвался, и Грейс увидела, что глаза Маргарет увлажнились.

Взяв руки матери в свои, Грейс сжала их:

— Все в порядке. Я понимаю. Я вот тоже жду не дождусь, когда вернусь наконец к Каролине и Альби.

Она разговаривала с детьми утром, и ее сердце изболелось от любви и горя.

Маргарет тоже стиснула руки Грейс, и ее пожатие было сильным. Грейс чувствовала, что они с матерью связаны, причем не только прикосновением рук, и надеялась, что эта новая связь со временем станет только укрепляться. Маргарет окинула взглядом комнату и откашлялась.

— Что дальше? — поинтересовалась она вслух.

— Начинай планировать поездку в Монако, — предложила Грейс.

Мать вздохнула, и Грейс поняла, что слышит, как та вновь становится светской дамой из Ист-Фоллса.

— Рано или поздно, — покорно сказала Маргарет. — Хотела бы я позволить себе роскошь сбежать от своей реальной жизни, но есть вещи, о которых мне нужно заботиться.

Игнорируя неправомерный намек на ее собственную жизнь — она ни разу не «сбегала» ни от каких, черт их побери, трудностей, — Грейс поцеловала мать в щеку. Нельзя ожидать, что все переменится в один миг, правда же? Но теперь у нее появилась надежда, и этого было достаточно.

Глава 32

1962 год

Для вечеринки на вилле Онассиса Грейс выбрала голубое платье. Ренье нравилось, когда она носит голубое, к тому же в последнее время он стал таким раздражительным, что ей, пожалуй, было бы не вынести, если бы он вдобавок ко всему остальному раскритиковал еще и ее одежду.

«Прекрати говорить с детьми по-английски. Им надо практиковаться во французском ничуть не меньше, чем тебе».

«У тебя слишком приторные духи. Пожалуйста, прими душ».

«У Альфи найдутся дела поважнее дневных уроков музыки в городе. Я сам буду планировать его день».

«Почему ты больше не улыбаешься, Грейс? Я хочу только твоего счастья».

У Ренье сейчас напряженное время, напомнила она себе. Де Голль угрожает отключить в Монако электричество, если они не введут в княжестве определенные налоги на бизнес, а Аристотель Онассис вечно норовил сунуть свои пять центов в виде непрошеных советов и постоянных звонков, от чего у Ренье частенько портилось настроение. Внутреннему голосу, который твердил, что муж и до кризиса был не слишком мил с ней, она велела замолчать.

Однако управлять закосневшим в своих привычках княжеством весьма непросто, и Ренье горел желанием обновить страну. И Грейс считала своим долгом везде, где можно, облегчать ему жизнь и оказывать всяческую помощь. Проблема в том, что, если она принимала решение, не посоветовавшись с мужем, тот непременно находил в нем какие-то недостатки.

«Может, мы и живем во дворце, Грейс, но тратить столько на цветы для мероприятия в больнице недопустимо».

В такие моменты она чувствовала, как на кончике языка вертятся ехидные ответы, но усилием воли заставляла себя проглотить их. Конечно, Грейс не собиралась говорить, что считает многие решения Ренье (особенно относительно масштабного строительства в их маленьком княжестве) неразумными и недальновидными. С ее точки зрения, Монако природными красотами и относительной уединенностью уже давно привлекало богатых людей, которые подолгу жили тут и вносили свой вклад в экономику страны. Она считала, что развивать княжество надо, извлекая выгоду из прибрежного великолепия и туристов, предлагая им как можно больше культурных возможностей, а не застраивать каждый свободный пятачок все новыми отелями, апартаментами и банками.

Отчаяние и сумятица ее семейной жизни влияли и на ее обращение с детьми. Грейс ничего не могла с этим поделать и ненавидела себя за это. Будучи постоянно на взводе, она вырывала из рук Каролины и Альби взятое без спроса печенье или не разрешенные игрушки, сердито браня детей за непослушание. Однажды нервы сдали настолько, что она даже укусила Каролину, чтобы отучить ее кусать Альби, — пусть несильно, но все-таки укусила, а потом сказала:

— Видишь, как больно? Ты же не хочешь, чтобы твоему братику было так больно?

«Боже мой, я выражаюсь совсем как он!» — в слезливом настроении призналась себе Грейс за очередным бокалом вина в конце очередного бесконечного дня. И обещала себе утром подольше повозиться с детьми, подольше почитать им, чтобы загладить свое поведение накануне. Однако к концу следующего дня нетерпимость почему-то неизбежно возвращалась.

Трудно точно понять, когда именно их отношения с Ренье дошли до столь плачевного состояния. Это произошло не в какой-то определенный момент, скорее, в результате серии эксцессов, каждый из которых сам по себе не казался слишком, ужасным, у каждого имелась предыстория и объяснение. Но теперь, когда тяжесть из-за них накопилась, Грейс чувствовала себя совершенно вымотанной от постоянных попыток решить, как себя повести, чтобы не особенно разозлить Ренье. Она вышла за него, потому что ощущала себя рядом с ним любимой и защищенной, но теперь подобное случалось так редко, что, когда это все-таки бывало, с трудом верила в реальность происходящего.

Теперь Грейс понимала, что самой большой ее ошибкой было закрыть глаза на вопрос своей карьеры и не настоять на пункте в брачном контракте, который позволил бы вернуться к работе. По прошествии шести лет замужества невозможно было даже вообразить, что она поднимет эту тему. Месяц за месяцем неумолимо катились вперед, и казалось, что иначе не будет уже никогда, не будет ничего, кроме бесконечного «сейчас». «Сейчас» ей всегда приходилось тревожиться, сглаживать острые углы, льстить, суетиться. И это «сейчас» было совершенно непосильным и всепоглощающим.

Ренье никак не прокомментировал выбранное ею платье, и Грейс радовалась, что не раскритикована, пока не поняла, что ей не сказали и о том, как она хорошо выглядит. Когда муж в последний раз говорил ей, что она красивая? Вспомнить было невозможно. Она посмотрела вниз, на коктейльное кольцо с сияющим аквамарином, которое он подарил ей всего несколько месяцев назад, на шестую годовщину их свадьбы, и подумала: «Он меня любит. Может, он не говорит об этом так часто, как мне хотелось бы, но это же просто моя женская прихоть. Он демонстрирует мне свою любовь как может и очень старается».

В великолепном пентхаусе Аристотеля, где все мужчины были одеты в смокинги, а женщины щеголяли в роскошных платьях и массивных драгоценностях и все выглядели как нельзя лучше, Грейс получила множество комплиментов, но ни одного из них не сделал ее муж. Вечер тянулся, она играла свою обычную роль, постоянно следя, не нужно ли спасти Ренье от какого-нибудь неприятного разговора, принести ему стакан воды, придумать повод уйти пораньше и так далее, а его настроение постепенно портилось. Вначале она услышала, как он ворчит о «тисках игорного вымогательства» в Монте-Карло; час спустя прозвучало: «Я всецело за папу и его Ватиканский собор, но, надеюсь, его реформы не дадут нашим детям оснований думать, что теперь все будет сходить им с рук».

Ближе к полуночи они сидели на диване с Тиной Онассис и ее подругой Розалиндой Шанд, знакомой Грейс по Англии, втроем обсуждая телевизионную экскурсию, которую Жаклин Кеннеди провела по Белому дому. Хотя специальный выпуск и вышел в эфир несколько месяцев назад, он казался достаточно важным; чтобы до сих пор о нем говорить.

— Думаю, она справилась великолепно, — сказала Тина. — Ухитрилась быть просто женщиной, которая хвастается своим домом и рада гостям, хотя дом не какой-нибудь, а Белый и живет она в нем с Джоном Сердцеедом Кеннеди. Журналисты до сих пор не успокоятся.

— Все Кеннеди всегда отлично управлялись с прессой, — заметила Розалинда, которая, будучи несколькими годами старше Тины и Грейс, дебютировала в свете еще до войны. — Когда отец Джека был послом, то умудрился добиться всеобщей любви. Во всяком случае, на какое-то время. Пока по его политике не стало ясно, какой он змей.

— Ну, Роз, Англия вряд ли была райским садом, — с добродушным смехом попеняла ей Тина.

Грейс не хотелось, чтобы разговор свернул на политику военного времени, которую, как она успела понять, любили обсуждать в Европе. К тому же она немного знала Жаклин: несколько лет назад, когда та была женой сенатора, а сама Грейс — восходящей звездой кинематографа, они встречались в Нью-Йорке. Грейс было несколько неуютно в обществе Жаклин, которая все время казалась немного нервной. В то время она не понимала, почему эта красивая брюнетка словно постоянно произносит отрепетированные речи. Теперь-то это стало абсолютно ясно.

— Думаю, она старалась как могла, — сказала она Тине и Розалинде, — хоть и выглядела порой немножко бестолковой, как жизнерадостный щенок.

Розалинда фыркнула:

— Уверена, у нее не было вариантов. Ее папаша вынудил Кеннеди, готова деньги на это поставить.

— Ну, всем нам приходится совершать неприглядные поступки во имя доброго имени семей наших мужей, ведь так? — задумчиво протянула Тина, стрельнув глазами в сторону Ари.

— И наших собственных отцов, — добавила Розалинда, многозначительно кивнув Тине, отец которой был магнатом-судовладельцем вроде Аристотеля.

Тинино замужество скрепило союз двух этих могущественных мужчин.

— Ну да, — сказала Грейс, вдруг почувствовав себя неуютно, будто нечаянно выпустила пауков из банки. Ей захотелось вставить в беседу какую-нибудь более театральную реплику, о душевном состоянии Джеки, а не о том, что ту заставили или не заставили сделать. — Она сумела провернуть все это красиво, хоть и нервничала. Может, это заметила только я благодаря своей профессиональной подготовке.

— Думаю, большинство домохозяек смотрели не столько на нее, сколько на ее платье и макияж, — заметила Тина.

— А у кого она сейчас одевается? — полюбопытствовала Розалинда.

Грейс совершенно точно знала, кто из модельеров сделал первую леди Америки своей музой, но вовсе не собиралась сообщать об этом вслух. Она позволила Тине произнести имя Олега Кассини, после чего та с намеком устремила взгляд густо подведенных глаз на Грейс, которая надеялась, что ей удалось сохранить выражение лица загадочным, каку сфинкса.

Она сидела, откинувшись на спинку дивана, на подлокотник которого как раз в это мгновение опустился Ренье. Грейс резко выпрямилась и прижала ладонь к груди, а ее сердце испуганно зачастило.

— Я вовсе не собирался пугать тебя, дорогая, — усмехнулся муж. — Или ты встрепенулась от упоминания предмета твоей давней страсти?

— О боже… — обронила она, выравнивая дыхание и не смея что-то сказать об Олеге или о замечании Ренье, в котором явно слышалась насмешка.

«Актеры, евреи и модные кутюрье, — сказал как-то раз ей Келл, хотя сейчас она слышала у себя в голове эти слова, произнесенные голосом Ренье. — Такая разношерстная компания! Только посмотри, как далеко ты зашла».

— Мы разговаривали об экскурсии по Белому дому, которую устроила Жаклин Кеннеди, — пояснила Розалинда, живо включая Ренье в разговор.

— Ах да, жена и спасительница Джона Фицджеральда Кеннеди! — саркастично произнес Ренье, раскинув руки. — Всем известно, что у этого бедняги — брак по расчету. Он же все время сох по Мэрилин Монро, да, дорогая? Что за историю ты мне как-то раз рассказывала?

«Бедняга»? Грейс вдруг охватило желание выплеснуть содержимое своего бокала в лицо Ренье. Вот бы резко реагировать на неприятные высказывания в жизни было так же легко, как в кино! Ей бы хотелось получить удовольствие от тех пощечин, которые она давала на экране Кларку Гейблу и Уильяму Холдену.

Но, как обычно, винить за комментарий Ренье Грейс могла только себя: это она рассказала ему историю, которую с тех пор была вынуждена неоднократно повторять. Каждый раз, когда Ренье упоминал ее, Грейс хотелось что-то в ней смягчить, развернуть другим боком. Сегодня вечером с нее было довольно, и она холодно бросила:

— Почему бы тебе не рассказать ее самому, дорогой?

Явно не обратив внимания на ее тон и довольный тем, что мужья остальных двух женщин тоже присоединились к их компании, расширив аудиторию, Ренье улыбнулся:

— Ну, Джон, еще будучи сенатором, лежал в больнице после операции на спине, а Грейс, будучи Грейс, написала Жаклин, как она сочувствует ее мужу, и спросила, не может ли чем-то помочь. — Он сделал паузу, определенно чтобы насладиться выражением жадного внимания на лицах Тины и Розалинды. — А Жаклин пригласила ее навестить Джона, вроде бы в шутку, потому что он вечно жаловался на невзрачность больничных медсестер, и Жаклин подумала: что он скажет, если, надев медицинскую униформу, к нему явится Грейс Келли?

Он хохотнул и продолжил:

— Итак, Грейс надевает белый халат своей подруги и отправляется в больницу навестить Джона, а Жаклин очень тепло принимает такую идею. И что же видит Грейс, когда приходит в отдельную палату Джона? Что на потолке над его кроватью висит плакат с мисс Монро в натуральную величину!

Ренье разразился знакомым удовлетворенным смехом, и Грейс понимала, что сейчас, смеясь, он сбрасывает часть накопившегося за вечер напряжения. Ари и муж Розалинды Брюс присоединились к нему, пока Розалинда с невозмутимым лицом потягивала свой напиток, а Тина смотрела на Грейс широко раскрытыми глазами, в которых читалась насмешка. «Ну а чего нам было ожидать, cherie? — взглядом ответила подруге Грейс. — Я знаю».

— И что же он сказал, — поинтересовался у нее Ари, — когда увидел вас?

— Ничего, — ответила Грейс, стараясь говорить легким тоном. — Его так накачали успокоительными, что он не мог даже толком открыть глаза.

Но Ренье, Аристотель и Брюс так хохотали, что вряд ли услышали ее ответ.

В машине на обратном пути во дворец Грейс молча смотрела в окно, почти ничего не говоря мужу, пересказывавшему беседы, которые вел во время вечеринки, и наконец добрался до своего триумфального исполнения истории про Джона Кеннеди и Мэрилин. Когда Грейс ответила на это лишь мимолетной улыбкой и словами: «Да, здорово», Ренье на минуту примолк. Она чувствовала, как атмосфера в автомобиле сгущается, а температура стремительно падает. «Не обращай внимания, — уговаривала она про себя мужа. — Пожалуйста, просто ничего не говори об этом, и все».

— Я так понимаю, ты думаешь, что рассказала бы лучше?! — рявкнул Ренье.

— Конечно, нет, — ответила Грейс — чересчур быстро, чересчур раздраженно.

Что-то менять теперь было поздно, ее укрепления рухнули. Ей хотелось всего лишь прекратить разговор, но она слишком устала — и слишком злилась, да, — чтобы включить свою обычную улыбку и успокаивающий тон.

— Такое впечатление, — процедил ее муж, — что ты специально меня подставила, когда попросила рассказать эту историю, а потом даже не засмеялась, когда я добрался до кульминационного момента.

— Потому что я вообще не считаю, что у этой истории есть кульминационный момент. Это ведь не анекдот, Ренье. — Эти слова вырвались прежде, чем Грейс успела остановить себя, — Я думала, ты отлично это понял, когда я рассказала тебе ее в первый раз. — Она не сомневалась, что так и есть. Разве он не назвал Кеннеди беднягой?

Ренье покачал головой.

— А мне всегда казалось, что это смешно, — заявил он. — Жаль, что ты не можешь этого увидеть.

«Верно, потому что я ледяная королева, лишенная чувства юмора».

— Я не хочу об этом говорить.

Все тело будто окоченело, и все же она вспотела, даже кожа на ладонях стала липкой.

— Конечно, не хочешь. Ты вообще больше не хочешь разговаривать ни о чем и никогда.

Неужели это правда? Возможно, Ренье так казалось, потому что у нее не было желания беседовать о том, что занимало его, — о его зоопарке, о казино, о строительстве в Монако, об этой его проклятой коллекции автомобилей. Но в той же степени верно, что и он не хотел обсуждать то, что важно для нее, — больницу, сад, открытие в Монако культурного центра, ориентированного на исполнительское искусство.

— Потому что каждый раз, когда я высказываю свое мнение неважно по какому вопросу, — ответила Грейс, — ты заявляешь, что оно неправильное.

— Это неправда. Ты несправедлива! — возмутился Ренье. — Тебе просто не нравится, когда я с тобой не соглашаюсь.

«Ну вот, это снова произошло», — подумала Грейс. Но вместо того чтобы разозлиться, она почувствовала, что задыхается, словно внутри у нее течет какой-то поток, становясь все полноводнее и грозя совершенно поглотить, утопить ее в себе. Она лихорадочно прикидывала, как быстрее всего завершить этот разговор, и в конце концов сказала, изо всех сил стараясь понять его позицию:

— Ты наверняка прав.

Грейс действительно не любила, когда возникали разногласия. Она избегала их всю свою жизнь. Возможно, ей следует быть более… какой? Открытой? Но это так сложно, когда тебя словно толкают под воду. Она постарается поработать и над этим тоже. Все что угодно, лишь бы закончить этот разговор.

Ренье не отвечал, ожидая, что она скажет еще.

Грейс положила свою прохладную влажную руку на его теплый сухой кулак, который покоился между ними на кожаном сиденье:

— Я постараюсь.

Ренье не ответил, и разговор, к счастью, наконец-то прекратился.

«Молчание, — сказала себе Грейс. — Вспомни уроки прошлого. Молчание гораздо лучше всего этого».

Глава 33

Едва заметив конверт, Грейс сразу поняла, что в нем. Сценарий. Он запросто валялся на ее письменном столе в кипе другой почты, среди прошений и поздравлений, но, казалось, обыкновенная оберточная бумага переливается неоновыми огнями. «Ее светлости», — было нацарапано на нем чернильной ручкой знакомым почерком Хича. Как мог он воспринять всерьез ее слова? Когда неделю назад они разговаривали по телефону — это был один из их периодических спонтанных созвонов, — она сказала: «Я скучаю по тому трепету, который чувствовала, когда получала от тебя сценарий, Хич. Я отдала бы что угодно за еще один». Грейс говорила всерьез, но это не было просьбой. Она просто сетовала на судьбу.

Разрезав тяжелый конверт с верхнего края, она вдохнула запах бумаги, запах возможности, которая в нем содержалась, а потом извлекла оттуда стопку листов.

На титульном листе было напечатано: «МАРНИ». Пять букв. И целый мир.

Грейс надела очки и принялась читать.

Это был чистой воды Хич: воровство, отвергнутая любовь, когда все идет наперекосяк, шантаж, персонажи, доведенные до жесточайшего безумия своими фобиями. Главная героиня не имела ничего общего ни с Лизой Фермой, ни с Марго Уэндис, не была она похожа и на Джорджи Элджин. Марии была сексапильной и помешанной, Грейс никогда не играла подобных героинь, и, возможно, эта роль совершенно ей не подходила.

И ни разу в жизни ей не хотелось заполучить роль так сильно.

Мысль сыграть Марии — произносить эти реплики перед камерой, работать с Эдит и Хичем, пожить в «Шато Мармон», чувствовать себя свободно — завладела ею, как ни одно желание за долгие годы. По правде сказать, она вообще никогда не чувствовала ничего подобного, за исключением, может быть, стремления покинуть Ист-Фоллс и поступить в Академию в Нью-Йорке.

Но стоило ей подумать о том, чтобы заикнуться о чем-то подобном Ренье, как все ее внутренности словно превратились в желе. В голове закрутились вопросы, которые он наверняка стал бы ей задавать: «Кто будет играть главную мужскую роль? Кто станет заботиться о детях? Кто будет выполнять твои княжеские обязанности? Как мы объясним это нашим подданным? Это одноразовая история или ты собираешься еще сниматься? Как ты смеешь быть настолько эгоистичной?»

Грейс заставила себя сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться. Пока еще никто ничего не знает. Немного времени у нее есть. А все эти вопросы нуждаются в как следует обдуманных ответах.

Она вытащила из ящика стола большой блокнот вместе с любимой авторучкой, подаренной дядей Джорджем, и начала записывать все возможные вопросы и возражения Ренье. А потом принялась сочинять ответы.

Когда она закончила, день уже почти миновал и подошла пора забирать Каролину из школы. Грейс впервые за долгие годы чувствовала себя цельной и целеустремленной. Когда она встала из-за стола, надела куртку и вытащила волосы из-под воротника, ей казалось, будто в ней прибавилось росту, а ноги стали сильнее. Она сможет это сделать. Она должна это сделать.

* * *

Ренье как будто знал, о чем она собирается попросить. Грейс обставила все как могла идеально, уложила детей, лично приготовила любимые блюда мужа, включая пирог, и охладила американское пиво в надежде напомнить ему дежурную шутку из их переписки — в общем, изо всех сил постаралась всколыхнуть в его сознании образ женщины, в которую он влюбился семь лет назад. Ведь это была любовь, правда? Впрочем, неважно, что это было, лишь бы вспомнил.

Кажется, Ренье удивился пиву и был благодарен за стейк с картофельным гратеном, ведь после рождения двоих детей Грейс редко готовила красное мясо и жирные блюда. Когда он почти доел первую порцию, она произнесла заготовленную речь, стараясь говорить максимально уверенным и ровным тоном.

— На днях меня удивил Хич, прислал мне сценарий своего нового фильма, — начала она, и, к ее изумлению, муж не перестал есть и не уставился на нее с подозрением. Почему-то это заставило ее еще сильнее разволноваться, но все-таки она продолжила: — Этот сценарий захватил меня с самого начала. Я не могла от него оторваться и все думала, что это для меня возможность себя проявить. Совсем новая роль, таких я никогда не играла.

Ренье продолжал есть, и Грейс заторопилась, не понимая, слушает ли он ее вообще.

— Каролина и Альби уже подросли, пошли в школу, и я подумала, может, мне сейчас самое время вернуться к работе. А еще вспомнила о туристах, которые повалили в Монако после нашей свадьбы. Может, если я опять начну сниматься — конечно, в хороших фильмах, как те, что делает Хичкок, — это поможет Монако, привлечет к нему внимание. И, — она сделала паузу, надеясь, что муж усвоил услышанное, — я не буду ради съемок пренебрегать своими обязанностями. Я всегда ездила в отпуск весной, вместе с детьми. В этом году я — или мы, если ты захочешь составить нам компанию, — могла бы отвезти их в Калифорнию. Я бы пригласила мать и, наверное, даже Пегги или Лизаину, чтобы дети поиграли с бабушкой и кузенами. А на съемки у меня уходило бы всего несколько часов в день.

Через пару секунд после того, как она замолчала, Ренье отложил нож и вилку, промокнул губы салфеткой и посмотрел на нее. Грейс искала в его лице эмоции — злость, страх, озабоченность, хоть что-нибудь, — но оно оставалось странно… пустым. Сердце отчаянно колотилось в груди Грейс, в ее ушах, в мозгу. Из всего списка вопросов, который она составила, Ренье задал всего один:

— Кого возьмут на вторую главную роль? Она, вероятно, мужская?

— Одного шотландского актера, Шона Коннери. В Америке его пока мало знают, хотя я слышала, что он будет сниматься в серии фильмов по книгам о Джеймсе Бонде.

— Не уверен, что согласен с тобой в том, какой эффект твое участие в съемках окажет на Монако, — сказал Ренье, впрочем без всякой злобы. — Однако я давно ждал, что ты о чем-то таком попросишь. Даже удивлен, что этого не произошло раньше.

«Ах вот почему, — осенило Грейс, — он не удивился и даже дал мне договорить. Он репетировал этот разговор дольше, чем я».

— Если бы ты заговорила об этом три года назад или даже в прошлом году, я сказал бы «нет», — продолжил Ренье, и сердце Грейс, вдохновленное надеждой, помчалось бешеным галопом. — Но в последнее время ты была такой несчастной, такой несговорчивой, такой непохожей на женщину, которую я брал в жены, что я начал задумываться, не пора ли тебе снова сняться в кино.

Ее сердце застучало еще быстрее, теперь не из-за надежды, а от обиды. Она «несчастная»? «Несговорчивая»? Но не все ли равно, если он не станет возражать против съемок? Грейс молчала, ожидая, что он скажет еще.

— Если ты придумаешь, как устроить, чтобы у Монако не было возражений против княгини-киноактрисы, я тоже не буду возражать.

— Разве это не напоминает вопрос о курице и яйце? — ответила Грейс. Эту проблему она предвидела. — Монако охотнее поддержит то, что уже поддержал ты.

— Набросай пресс-релиз и дай мне его посмотреть.

— В нем будет сказано, что ты рад моему возвращению на экран, — сказала она, неожиданно почувствовав себя в точности так же, как когда десять лет назад обговаривала условия своего контракта с Джеем и Дором. Неисполненный контракт — еще одно осложнение, с которым придется столкнуться, ведь фильм «Марии» делает не «Эм Джи Эм». Но это казалось пустяком в сравнении с тихой битвой, которую она прямо сейчас вела за обеденным столом со своим собственным мужем.

— Я рад твоему возвращению на экран или я рад, что ты собираешься сняться в своей последней кинороли?

Вопрос, без которого Грейс надеялась обойтись, все-таки прозвучал. Но она была готова к ответу и мягко сказала:

— Незачем забегать вперед. Ты рад, что я играю еще одну роль.

— Я не рад, — ответил Ренье. — Но ты можешь так написать, если это означает, что ты снова станешь собой.

— Я на самом деле думаю, что мне не хватает в жизни именно этого! — воскликнула она, чувствуя облегчение и благодарность оттого, что разговор принял такой оборот. — Спасибо тебе, Ренье.

— Пожалуйста, Грейс.

* * *

В тот день, когда Грейс позвонила Хичкоку, она испытывала настоящую эйфорию. После обеда, когда они вместе с Альби и Каролиной сидели на полу, строя город из деревянного конструктора, ее радовал каждый щелчок прилегающих друг к другу летал с к, каждое идиотское предложение относительно дизайна домиков, которое вносили дети, а когда Алиби вытащил пластмассовый грузовик и посносил все постройки, она хохотала так, что на глазах выступили слезы. Неделю назад она бы выбранила сына за то, что он уничтожил результат их упорного труда.

Может быть, она действительно кошмарно себя вела. Может быть, Ренье сказал правду. Тонкий внутренний голосок твердил, что такая точка зрения несправедлива и не вполне объективна, но она шикнула на этот голосок, попыталась придумать, как отблагодарить мужа, и быстро поняла, что они давным-давно не устраивали романтических вылазок. Вдруг это как раз то, что им нужно.

Они с помощницей составили безупречный пресс-релиз, и, пока он не был опубликован, Грейс попросила Хича не давать никаких анонсов. Удивительно, но все шло по плану. Рита, Мари, Кэролайн и пташка Джуди ужасно обрадовались, когда она сообщила им новости. Пэгги сказала, что немедленно начинает собирать чемоданы.

— Мне нужен отпуск, — заявила она, — а ты и твоя карьера всегда служили прекрасным поводом для того, чтобы его устроить. Помнишь, как весело нам было на Ямайке?

Одна лишь мать увидела в происходящем собравшуюся над головой тучу.

— Ты уверена, Грейс? Ты так старалась, чтобы добиться своего нынешнего положения. Зачем тебе сдавать назад?

— Сдавать назад? — в искреннем удивлении повторила Грейс. Она думала, что после смерти отца они с матерью наконец достигли глубокого взаимопонимания, которого прежде у них не было. Грейс даже получила удовольствие от недавнего визита овдовевшей матери в Монако; похоже, в отсутствие отца Маргарет разрешила себе баловать лишь себя саму, дочь и внуков. — Я никогда не собиралась прекращать сниматься.

— Ну, Ренье совершенно точно дал понять, чего он от тебя хочет. Я удивлена, что он согласился с тобой, разве что… — Она вдруг прервалась.

— Что «разве что», мама?

— Неважно. Ничего.

— Нет, мама, что ты имеешь в виду?

— Я просто надеюсь, что он не пытается тебя подставить.

«Ты специально меня подставила». Именно эти слова Ренье произнес в машине после вечеринки у Онассиса. Обвинил ее в этом. Хотя она, конечно, и не думала его подставлять. Зачем бы ему так с ней поступать?

— Это просто нелепость какая-то, мама.

Некоторое время та ничего не отвечала и наконец проговорила:

— Ну, если ты уверена…

Грейс показалось, что Маргарет говорит серьезно, но международная связь в тот день была не очень надежной, поэтому она не поручилась бы, что права.

— Так или иначе, ты сможешь приехать летом в Калифорнию? Вроде бы ты говорила, что хочешь сводить детей в Диснейленд.

— Наверняка смогу, — заявила мать, но, даже несмотря на помехи, Грейс показалось, что ее голос звучит уклончиво.

«Если будет нужно, я справлюсь со всем сама, — сказала она себе. — Причем далеко не в первый раз».

Глава 34

Релиз просочился в прессу до того, как Ренье одобрил его окончательный вариант, и до того, как они обсудили ответы на неизбежные вопросы репортеров.

— Как это произошло?! — требовательно вопрошала она, швырнув на стол помощницы три разные газеты с крупными броскими заголовками: «Грейс Келли возвращается в кино», «Грейс и Хичкок воссоединяются» и «При нцесса покидает свою башню».

Ее помощница Марта, кажется, готова была расплакаться, уже когда Грейс ворвалась в комнату. По всему кабинету звонили телефоны.

— Я не знаю, что случилось, — прошептала она. — Мне очень жаль, Грейс.

— Ренье ненавидит, когда газетчики используют мою девичью фамилию, — кипела та.

Ее сердце отчаянно колотилось, а лицо покраснело. Она уже видела, что будет дальше: гнев Ренье, крики, обвинения — мол, ей не хватило осторожности, следовало понимать, что к чему, она же не первый день княгиня, нельзя быть настолько беспечной.

И он будет прав. Она не справилась. Фатально. И теперь заплатит за единственную попытку вернуть себе свою карьеру — и свою свободу.

Грейс в буквальном смысле затошнило, она даже провисела несколько минут над унитазом, но желудок был пуст: она еще не успела проглотить свой обычный утренний кофе или овсянку и вообще в последние дни мало что ела, так возбуждало ее будущее объявление о возобновлении карьеры и сами предстоящие съемки.

Кто так с ней поступил? На ум пришла сестра Ренье, Антуанетта, которая никогда ее не любила. Но как она узнала о съемках? Грейс была осторожна и доверила тайну лишь очень ограниченному кругу. С другой стороны, она знала, какими вероломными бывают порой родственники, и могла не заметить какого-нибудь шпиона, которого Антуанетта ввела в ее окружение.

Но кто этот шпион? Не Марта — кажется, статьи расстроили ее не меньше, чем саму Грейс. Вернувшись в свой кабинет, Грейс увидела, что стопка, в которую помощница складывала послания от журналистов, требующих комментариев, все растет.

— Один из них, — сказала Марта, — сказал, что эта новость удивила даже самого Хичока. Он обрадовался, но и удивился.

Грейс застонала. Ренье должен вернуться из Парижа ближе к вечеру. Нужно постараться к тому времени как-то решить эту загадку. Чем больше она думала, тем сильнее убеждала себя, что виной всему Антуанетта.

— Кто-нибудь говорил с Ренье? — спросила Грейс.

Марта покачала головой:

— Он с самого утра на встрече с де Голлем.

Значит, Грейс получила отсрочку.

— Хорошо, — сказала она. — Вы разговаривали с секретарем Ренье?

— Он тоже не делает никаких комментариев, пока мы не получим официального сообщения от вас с князем.

Грейс кивнула.

— А он знает, как это произошло?

Помощница снова мрачно покачала головой.

— Кто-нибудь беседовал с людьми Антуанетты? — прошептала Грейс.

Глаза Марты округлились.

— Нет, — сказала она, сразу уловив намек.

— Может быть, вы с Пьером найдете способ… добыть информацию? Вместе? — спросила Грейс.

Явно обрадовавшись новому заданию, которое избавит ее от ответов на телефонные звонки, помощница кивнула.

— Сейчас и займемся, — сказала она, поднимаясь из-за стола и косясь на телефон, который снова зазвонил.

— Пусть себе звонит, — велела Грейс.

Через насколько часов Марта доложила, что они с Пьером расспросили людей Антуанетты, но никто не знал ни о каких утечках информации.

— Вы им верите? — спросила Грейс.

Марта пожала плечами:

— Разве их поймешь?

Грейс в отчаянии гадала, нужны ли вообще доказательства. Антуанетта годами совершала попытки свергнуть и дискредитировать брата. Грейс собралась объявить ее виновной в том, что случилось, неважно, с доказательствами или без, потому что не сомневалась в своей правоте.

Она целый день нервно расхаживала по кабинету, размышляя вслух вместе с Мартой, потом ушла на долгую прогулку в сад, чтобы скрыться от адских телефонных звонков, за ужином с детьми едва запихнула в себя крошечную порцию спагетти и попыталась в ожидании Ренье посмотреть телешоу.

Когда он наконец явился, уже стемнело, и в их крыле дворца стояла тишина. Ренье не казался рассерженным. Виду него был несколько удивленный, вот и все.

— Не ожидал, что ты не спишь, — сказал он, пересекая комнату, чтобы налить себе бокал виски из хрустального графина.

— Я… — Во рту у нее пересохло. — Я хотела увидеть тебя перед сном. Можно и мне немного? — кивнула она на его бокал.

Ренье с легкой улыбкой налил ей тоже и протянул бокал, спросив:

— Тяжелый день?

Жидкость с дымным привкусом обожгла язык, горло, живот.

— Уверена, ты знаешь из-за чего, — ответила она и подумала: «Почему он не злится?»

— Я читал газеты, — сказал Ренье, а потом пожал плечами. — Чего ты ожидала? Ты должна была знать, что это произойдет.

Грейс совсем растерялась, ведь муж вел себя так, будто все в полном порядке.

— Я не позволяла публиковать релиз, потому что ты его пока не одобрил.

— Грейс, мы оба знаем, что мои слова не имели бы никакого значения. Ты твердо решила это сделать. Я передал все в твои руки.

— Но ты попросил релиз на одобрение, и я собиралась выполнит», твою просьбу, — отозвалась она, снова растерявшись, как порой случалось с ней во время разговоров с Ренье.

— Это не имеет значения, — сказал он.

«Не имеет значения?»

В прежние времена Грейс возблагодарила бы мужа за принятие ситуации, гибкость и готовность прощать. Но сейчас ей было известно, что он наверняка ожидает чего-то взамен. Мысли вернулись к тем месяцам, когда он ухаживал за нею, сделав так, чтобы она почувствовала себя понятой и любимой, лишь для того, чтобы заявить перед репортерами, что у княгини Монако есть более важные обязанности, чем сниматься в кино. А потом единолично запретил в княжестве, где они предположительно правят вместе, все фильмы с ее участием.

— Какой ответ ты хочешь дать? — спросила она, собираясь впредь поступать в точности как он скажет, чтобы его гнев, который неизбежно разгорится в будущем, не полыхал слишком сильно.

— Я просил тебя только об одном: чтобы ты снова стала собой, — сказал Ренье. — Пока что этого не случилось. Пока что все происходящее превращает тебя в нервную рохлю. Решать тебе. Ты сможешь сняться в кино и найти себя? Или это окажется таким стрессом, что окончательно выбьет тебя из колеи? Мне бы очень не хотелось, чтобы пострадала твоя актерская игра и ты получила плохие отзывы, и в той же мере я не желаю, чтобы Монако пришлось заскучать по своей княгине.

— И я тоже, — тихо промолвила Грейс, удивляясь, почему после его слов вновь чувствует себя утопающей. Муж заботился о ней. Он желал ей успеха, хотел защитить от неудачи. Отчего же тогда у нее появилось ощущение, что успех невозможен?

* * *

Несмотря на все старания Марты, Грейс так и не выяснила, кто слил релиз, и пока пресса бурлила сплетнями о «Марии», никого не удовлетворяло то, что говорили она сама, Хичкок или Ренье. Некоторые газеты зашли так далеко, что публиковали заведомую ложь вроде того, что Монако разорено и Грейс вынуждена сниматься, чтобы добыть денег для княжества. Чтобы доказать нелепость этих домыслов, она заявила, что намерена отдать весь свой гонорар на благотворительность. Масла в огонь подлили на студии. «Эм Джи Эм», заявив, что там, конечно, рады возвращению Грейс на экраны, но Хичкок не просил и не получал разрешения снимать ее на студии «Парамаунт».

Расстроенную и нервную Грейс днем почти все время мучила тошнота, а по ночам вместо того, чтобы спать, она репетировала ответы на вопросы журналистов и придумывала себе оправдания. Она теряла вес и чувствовала себя в таком напряжении, какого не испытывала с дней, предшествовавших ее свадьбе. И пребывала в таком состоянии уже почти месяц, когда позвонил Джей:

— Как ты там держишься, пташка Грейс?

— Не слишком хорошо, — призналась она. — Кажется, мне с этим не справиться.

— А что говорит Ренье?

«Хороший вопрос», — подумала Грейс. Ренье не говорил ничего. Пусть это было невероятно, но он молчал. Если он не пропадал на переговорах с французскими официальными лицами о будущем Монако, то просто заявлял ей: «Это твое решение».

— Он заявляет, что все зависит от меня, — ответила она, думая про одобренное им высказывание, где говорилось, как абсурдно, что в наше время некоторые мужья пытаются мешать карьере жен. «Но ведь ты это сделал, — кричало что-то внутри нее, — пусть не сейчас, а когда мы только собирались пожениться!»

— Молодец какой, — отозвался Джей.

Услышав комплимент, который ее агент сделал ее же мужу, Грейс почувствовала, как в голове что-то со щелчком встало на свои места. Не нужно было больше задаваться вопросом, какой Ренье прок от происходящего, потому что это стало совершенно ясно: сейчас он выглядит мужем, которые поддерживает свою жену, хотя в действительности бросил ее на произвол судьбы среди бушующих волн. Как ей объяснить, что на самом деле между ними происходит? Как рассказать, что он разрешил ей делать что угодно, но не помогает ни поддержкой, ни любовью, вообще ничем? Он просто бездействует.

Или это хуже, чем бездействие? Уж не подставляет ли он ее, как предположила мать, не пытается ли устроить ее провал?

— Да, — согласилась Грейс, понимая, что должна создавать хорошее впечатление, если хочет добиться своего. Теперь, когда она поняла, что за игру ведет муж, у нее появился шанс победить. — Бедный Ренье, — проворковала она, — у него забот полон рот и без этих дурацких шпилек насчет моего возвращения в кино.

— Я тут подумал, — начал Джей, и Грейс услышала предостережение в его тоне, — знаешь, ведь это не единственная возможность, которая тебе представится. Сейчас возникает куча ненужных осложнений. К примеру, я мог бы добыть для тебя великолепный сценарий от «Эм Джи Эм», и тогда проблем с их стороны не будет.

— Пташка Джей, я не собираюсь снова читать сценарии пачками. Хич — особенный режиссер. И этот его фильм особенный.

«Это мой единственный шанс, — думала она. — Если я его упущу, с кинематографом для меня будет покончено». Она всем своим нутром ощущала, что так и есть, а еще знала, что объяснить это кому бы то ни было невозможно. Особенно сейчас, когда ставки так высоки и все происходит на глазах у публики. Если она не снимется в «Марии», то не снимется больше нигде.

— Не согласен, — сказал Джей. — Подумай об этом, Грейс. Может быть, сейчас неподходящее время.

— Я подумаю, — пообещала она.

Но подумать ей предстояло о другом. О том, как повернуть вспять течение. Она однажды уже проделала это при помощи фотосессии на Ямайке, когда отстояла перед Дором свою точку зрения и добилась от «Эм Джи Эм» того, что ей было нужно. Она сможет это сделать снова.

* * *

Однако тогда, в то время, она не была матерью. Не была женой, да и подданных, дай Бог им счастья-здоровья, у нее тоже не было. Граждан Монако уже интервьюировали и опрашивали, и подавляющее большинство считали, что Грейс — не одна из них, никогда не была одной из них и то, что она собирается сниматься в Калифорнии, только лишний раз подтверждает их предчувствие: рано или поздно она их покинет. Она до сих пор оставалась prineesse americaine[30] , так и не став notre Princesse bien-aimee[31]. Каждый раз, когда ее посещала какая-нибудь идея — а все ее идеи сводились к тому, чтобы игнорировать прессу, а потом без дальнейших комментариев приступить к съемкам, — она думала и думала, как эта идея повлияет на ее жизнь.

Рано или поздно она неизменно возвращалась к мыслям о детях. Возможность оставить их Ренье и уехать сниматься в этом фильме, а потом и в других даже не рассматривалась — она точно знала, что в этом и состоит подвох ее брачного контракта: в таком случае ей никогда больше не увидеть Каролину и Альби. Да, ей по душе пришлась мысль больше никогда не видеть Монако, а судьба шекспировских изгнанников казалась романтичной и привлекательной, но она не могла даже представить, что никогда не увидит своих детей.

Если Грейс не покинет Ренье, но огорчит его, отправившись сниматься в кино вопреки его чаяниям, что помешает ему оперативно забрать у нее Каролину и Альби? Он и так почти лишил ее общества сына, с горечью думала она. Если не считать выходных и каникул, она редко видела Альби, ведь в его ежедневном расписании было множество занятий, подобающих юному наследнику короны. Ренье мог проделать то же самое и в отношении Каролины.

Грейс припомнила их переписку допомолвочных времен, где они обсуждали, как хотели бы растить своих детей. Сейчас она понимала, что из всех проверок, которые ей пришлось пройти до свадьбы, эта была самой важной. Она писала тогда, что больше всего на свете хочет для своих детей свободной жизни, которую описывал сам Ренье. Первый из мужчин, кто помог ей представить себе такую жизнь и дал прочувствовать силу подобного детства, которого, увы, не было ни у одного из них. И вот теперь, когда у нее было двое замечательных детей, маленьких людей, не знавших пока эгоистичности и жестокости окружающего мира, ей еще больше верилось в эту мечту. Она ощущала огромное желание как можно дольше оберегать своих детей. Дать им возможность оставаться детьми.

Действительно ли Ренье верил в те картины детства, которые когда-то нарисовал перед ней? Она думала, что да. Это не было ложью. Наверняка.

А его обожание, его вожделение — были ли они настоящими? Вероятно, были, ведь он, в отличие от самой Грейс, не учился актерскому мастерству.

Впрочем, он учился быть князем, что, наверное, почти то же самое.

Грейс никогда не входила в число тех, кто пытается залить горе вином, но раньше ей не доводилось чувствовать себя заключенной в такую вот ловушку собственного тела и разума. Единственная возможность побега, которую она придумала, — выпить чего-нибудь покрепче. Смешав джин с тоником, она быстро опустошила бокал, и на пустой желудок ее тут же повело.

Теперь ей стало ясно, что, как бы Ренье ни относился на самом деле к ней, к отцовству и так далее, важнее всего для него было ее отношение к таким вещам. То, что она готова была даже заплатить за них деньгами, оставить карьеру и родину. Он увидел в ней эту готовность, это отчаянное желание жизни, которую он собирался ей предложить, и это было для него главным.

Она выпила еще порцию джина с тоником и почувствовала себя совсем пьяной.

Ей очень хотелось поговорить с кем-нибудь, излить душу и получить утешение, но кому она могла позвонить? Признаться во всем этом она не могла. Никому на свете.

Грейс позвонила Марте, решив, что ее подвыпивший голос сойдет за нездоровый, а потому можно сказаться больной, отменить все дела и поручить детей няне. Еще один бокал джина с тоником — и она уснула прямо на диване в своем кабинете.

Проснулась Грейс в темноте, хотя часы показывали только девять вечера. К счастью, дети спали, а Ренье отсутствовал. Выпив большой стакан воды и съев кусок намазанного маслом багета, она налила себе бокал вина и вышла с ним из дворца. Не направляясь никуда конкретно, даже не думая о том, куда несут ее ноги, Грейс в какой-то момент оказалась в саду. Но даже запах жимолости и легкий бриз, шелестящий в листве деревьев, кустов и плетистых роз не утешали ее. Она прислушалась к отдаленному звуку волн Средиземного моря, набегавших на песчаный берег. Удар и откат, удар и откат…

Грейс остановилась на том же самом месте, где они с Ренье беседовали семь лет назад, когда она забыла о фотографах «Пари Матч», забыла, какое уродливое на ней платье, почувствовала себя просто девушкой, встретившей весенним деньком привлекательного, загадочного мужчину.

Облокотившись на каменную стену и держа широкий изящный бокал над обрывом большим и средним пальцем, Грейс попыталась вспомнить, каково это — быть той девушкой. Тогда она только что выиграла «Оскара»; обставляла прекрасную квартиру на Манхэттене; предвкушала вечернюю встречу с тайным любовником. Но все это казалось незначительным по сравнению с тем, чего у нее тогда не было. С тем, что у нее есть сейчас. Та девушка не ощущала себя более свободной, чем женщина, в которую она превратилась.

Инстинктивно она крепче вцепилась в бокал и отдернула руку, пролив вино на джинсы и джемпер. А потом изо всех сил швырнула бокал, наблюдая, как он исчезает, поглощенный вечерними тенями.

Звон донесся до ее ушей, когда стекло разбилось о камень и где-то далеко внизу разлетелись осколки.

Этого оказалось недостаточно.

Согнувшись пополам, сжав руки в кулаки, Грейс выла в ночи проклятия, которые проглатывал водоворот, пока не обнаружила, что, запыхавшись, стоит на коленях, кажется расцарапанных о грубые камни дорожки.

Пошатываясь, она вернулась во дворец и заперлась у себя в комнате.

* * *

Грейс проводила там целые дни, выходя лишь на час или два после обеда, чтобы поиграть с Каролиной. С собой она всегда брала пачку бумажных носовых платков — ведь у нее якобы была простуда. Красный и заложенный нос убедил бы в этом кого угодно.

Где-то неделю Ренье практически не общался с ней, разве что каждый вечер спрашивал по телефону или с другой стороны их кровати:

— Я могу что-то для тебя сделать?

«Разведись со мной, — думала она. — Дай мне свободу, но позволь видеть детей».

— Нет, — отвечала она вслух.

Однажды свежим солнечным утром Грейс проснулась и вспомнила слова, которые Форди сказал ей перед смертью ее отца: «Я видел тебя с твоими ребятишками. Они тебя любят, а ты обращаешься с ними как с принцем и принцессой… ведь они и есть принц и принцесса. Вот и продолжай в том же духе. Это и исцелит боль, которую ты сейчас чувствуешь».

«Надеюсь, ты прав, Форди. Искренне надеюсь, что ты прав».

Она приняла душ и, стоя под обжигающими струями воды, терла себя мочалкой, намыленной пахнущим розами мылом. А потом сделала то, чего не делала уже несколько недель, — нарядилась. Выбрала повседневное, но отглаженное хлопчатобумажное платье, надушилась, накрасилась, надела драгоценности и набросила на плечи свитер, завязав его рукава на груди. В детской Каролина бросилась к матери и обвила ее руками. Та сглотнула комок, подступивший к горлу, опустилась на колени и тоже обняла дочь.

— Мама, ты такая красивая! И без платочков!

Грейс засмеялась, игриво коснувшись кончика носа Каролины:

— Какая ты у меня проницательная девочка! Да, маме гораздо лучше. — Пусть она солгала, но лишь потому, что знала: единственный способ убедительно вжиться в роль — начать ее играть. — Давай заберем Альби из школы.

Глаза ее пятилетней дочери округлились:

— Правда?

— Да! А потом поедим мороженого!

Каролина завопила от восторга и помчалась собирать в путь свою любимую куклу. Грейс рассказала начальнику охраны Альби о своих планах, и, когда тот потянулся к трубке, по-видимому, чтобы согласовать все с Ренье, остановила его, резко бросив:

— Я его мать. Я могу забрать его из школы!

Охранник кивнул. И хотя Грейс не сомневалась, что он позвонил Ренье, стоило только ей удалиться, произнести эти слова и поступить вопреки ожиданиям все равно было здорово.

Троица прекрасно провела день. Они поедали гигантские рожки с мороженым и бегали по пляжу в закатанных брюках, которые все равно промокли. Грейс получила удовольствие даже от посещения зоопарка Ренье, где они навестили любимых животных Альби. Ребятишки наперегонки помчались по саду, а Грейс думала, с какой радостью смотрел бы на них сейчас ее собственный отец, который любил подначивать детей на состязание. Когда пришла пора ложиться, оба совершенно вымотались, и Грейс почитала им перед сном свои любимые книжки, сидя на Каролининой кровати. Малыши устроились по обе стороны от нее, опустив ей на грудь тяжелые головки. Она вдыхала запах их волос с примесью ароматов детского шампуня, солнца и соли. Тела детей были теплыми, мягкими и расслабленными.

Когда они уже засыпали, Ренье заглянул в детскую, и Альби, вскочив, бросился к отцу обниматься с криком:

— Папа!

Каролина последовала за братом.

Грейс осталась на кровати, чувствуя себя опустошенной и обиженной оттого, что их маленькая идиллия нарушена.

— Не позволяй мне вмешиваться, — сказал Ренье, сияя от проявления детской любви.

Она поднялась. Ноги болели, суставы казались негибкими от целого дня бурных развлечений. После всего, что она поняла сегодня, созерцание Каролины и Альби, повисших на отце, легло тяжестью на сердце, хотя с самого утра ей было легко и радостно.

— Пора спать! — строже, чем собиралась, даже несколько раздраженно сказала она.

Грейс не хотела расстраиваться из-за детей, в этом как раз и заключался весь смысл ее затеи, но она слишком устала, чтобы прямо сейчас разбираться с этой проблемой.

В конце концов она уложила их. Ренье дожидался ее в спальне.

— Слышал, ты сегодня забрала из школы Альби, — сказал он тем нейтральным тоном, которым разговаривал с ней уже неделями.

— Да, — просто ответила она. — И собираюсь делать это чаще.

Ренье хранил молчание.

Грейс села перед трюмо, чтобы снять серьги и наложить на лицо кольдкрем. Тогда он произнес:

— И как же ты это сделаешь, если будешь сниматься?

— Я не буду сниматься, — ровным голосом отозвалась она. — Я собираюсь отказаться от роли. Завтра подготовлю заявление.

Муж ответил не сразу. Она видела его отражение в зеркале у себя за спиной. Его лицо было непроницаемо. Наконец он проговорил:

— Мне жаль, что так вышло.

— Я знаю, дорогой, — отозвалась Грейс, стирая салфеткой крем вместе с остатками макияжа и грязью дня. Потом повернулась к нему. — Но прежде чем отослать заявление, я хочу поговорить с тобой насчет детей. И насчет Монако. Если я не буду применять свои таланты в фильмах, нужно использовать их где-то еще. А тебе нужно меня выслушать.

Кровь бежала по ее жилам, как волны по океану, Грейс слышала ее биение в ушах. Но на этот раз у нее не было ощущения, будто она тонет.

Муж сухо произнес:

— У меня завтра ранний подъем. Много дел.

— Я сейчас закончу, — ответила она.

Кольдкрема оказалось недостаточно, чтобы дать Грейс ощущение чистоты, поэтому она приняла душ, и ей стало легче. Прямо в ночной рубашке она босиком прошла по коридору и заглянула вначале к Каролине, а йотом к Альби. Оба они крепко спади, пребывая в блаженном неведении относительно того, что произошло между их родителями.

Глава 35

1964 год

Грейс была поражена, обнаружив, что Ренье действительно прислушивается к ней и даже следует ее советам относительно некоторых вещей. Ее очень удивило, с каким уважением он относится к ее мнению относительно Монако и его будущего. По предложению жены он даже приостановил строительство, чтобы сохранить природные красоты княжества. А еще дал больше свободы в том, что касалось самой Грейс, которой не нужно было теперь по каждому поводу спрашивать его одобрения. Она уже основала благотворительную организацию под названием «Всемирная ассоциация друзей детей», которая учила и лечила нуждающихся ребятишек по всему миру, а сейчас создавала местный фонд помощи искусствам, нацеленный в первую очередь на поддержку танцев и творческих ремесел монегасков.

— Я не нуждаюсь в еще одном отце, — сказала Грейс мужу перед тем, как официально отказаться от съемок в «Марии». — И контролировать меня не надо. Если у тебя есть предложения, сделай милость, веди себя со мной хотя бы не хуже, чем с коллегой. Или допускай, что я могу не принять твоего совета.

Как ни странно, но после этого предупреждения Ренье почти совсем перестал ее дергать. Он не принимал никакого участия ни в работе Всемирной ассоциации друзей детей, ни в делах будущего фонда. Периодически он говорил Грейс, что слышал тот или иной комплимент ее работе, и она убеждала себя, что надо довольствоваться этим. До поры до времени так оно и было. Грейс поняла, что может продолжать свою деятельность до тех пор, пока та положительно сказывается на образе Ренье. Она научилась получать от такой работы удовольствие. Именно это поднимало ее с постели по утрам. То, что Грейс делала сейчас, совсем не напоминало актерскую игру, но наполняло ее жизнь смыслом, и она была благодарна за это небесам.

Камнем преткновения по-прежнему оставались дети. Муж пообещал, что Грейс сможет проводить больше времени с Альби и больше заниматься его воспитанием, но теперь стало ясно, что это было сказано, только чтобы ее задобрить. Для начала Ренье, не посоветовавшись с Грейс, организовал для сына отдельные дневные уроки, и в результате существенно сократилось время после занятий, которое Альби мог проводить в обществе матери и сестры.

— Мне казалось, мы договорились сперва обсуждать такие вещи, — сказала Грейс, и вопреки желанию ее тон был ледяным.

— Ему нужны уроки языка, Грейс. Я стану привозить его по вечерам, — безапелляционно заявил Ренье, — ведь это по дороге из моей конторы в Монте-Карло. К ужину мы будем дома.

— Нет, — ответила Грейс, — я не согласна.

Ренье высокомерно вздохнул:

— Не знаю, как тебе запомнилось, Грейс, но я не давал согласия на то, чтобы ты принимала решения относительно Альби.

— Ты искажаешь мои слова. Ни о чем таком я не просила. Я просила о том, чтобы мы обсуждали то, что касается Альби.

— Ты говоришь «обсуждали», но на самом деле хочешь, чтобы я с тобой соглашался.

Грейс понимала, что это правда. А еще понимала, что не сможет сказать ничего — совсем ничего — такого, что переубедило бы его.

— Невозможно все время получать то, чего ты хочешь, — продолжал между тем муж. — Любой скажет, что у тебя уже сейчас есть больше чем достаточно и что тебе повезло иметь мужа, который помогает растить детей.

— Детей?! — не смогла не взвизгнуть она. — Каролину ты целиком оставляешь на меня, если не считать того, что делаешь мне замечания насчет ее воспитания, а потом балуешь, заваливая сластями и куклами.

Она уже обращала на это его внимание два года назад, после истории с «Марии», и ситуация ненадолго изменилась к лучшему. Грейс запомнила дословно, что он сказал тогда: «Я знаю, что ты права, и прошу прощения. Я постараюсь проводить с Каролиной больше времени, и с тобой тоже». Но сейчас Ренье проговорил очень спокойно, даже не реагируя на злобную тираду жены:

— Она моя любимая малютка. Неужели ты упрекаешь меня за то, что я ее балую? Я ничего не могу с этим поделать, правда.

Грейс открыла было рот, чтобы ответить, но не нашла слов. Ей хотелось начать швыряться вещами, хотелось заорать. Но что толку? И она засмеялась, думая, как нелепо пытаться переубедить мужчину слезами, криками, пощечинами или даже звездным сиянием.

Ну какого мужчину можно изменить таким образом? Уж точно не ее отца. Не Олега. И не ее мужа.

Выдумки все это.

Ведь самое главное — это дети, правда? Ничто не сравнилось бы с любовью, которую они ей давали, и любовью, которую она могла давать им. Грейс чувствовала связь с Альби, пусть даже Ренье пытался оградить от нее сына. Их взаимная любовь неизменно прорывалась, когда они были вместе. И несмотря на лицемерие, которое Ренье проявлял по отношению к Каролине, Грейс втайне наслаждалась тем, что дочь принадлежит лишь ей.

По этой же причине она надеялась, что ее следующий — и последний — ребенок тоже будет девочкой. Грейс снова забеременела, в третий раз за два года. Две предыдущие беременности… ну, о них она просто не могла думать. В последнее время она отлично научилась запирать внутри себя неприятные мысли, иначе бы не выжила.

Взволнованная перспективой появления еще одного ребенка, Грейс стала вдруг ужасно суеверной и поклялась себе не говорить о нем никому до конца первого триместра беременности. К его завершению она чувствовала себя здоровой и полной сил. Как-то утром, пока дети смотрели телевизор, она сказала мужу за кофе с булочками:

— Ренье, у меня есть чудесная новость. Я опять беременна и уверена, что на этот раз все будет хорошо.

Муж милостиво улыбнулся, и Грейс стала гадать, не удостоится ли сейчас одного из тех редких комплиментов, о которых просила его два года назад. «Ты слишком сосредоточен на негативе, — говорила она тогда. — Мне нужно, чтобы ты доброжелательно держался со мной и с детьми. Чтобы ты хвалил нас, чтобы было видно, что ты любишь нас и гордишься нами. Раньше это у тебя отлично получалось».

И после этого он некоторое время осыпал ее комплиментами, но их постепенно становилось все меньше. В последний раз, когда он подарил ей ювелирную безделушку, она вернула ее с комментарием: «Я бы предпочла добрые слова». Ренье посмотрел на нее грустными глазами и сказал: «Красавица моя дорогая, пожалуйста, не заставляй меня быть тем, кем я не являюсь».

Сейчас, когда ее большая новость повисла между ними, Грейс выжидательно смотрела на мужа, подняв брови, а в груди у нее, как газировка, бурлила надежда.

— А я-то все думал, когда же ты мне скажешь, — проговорил Ренье.

— Ты знал? — удивленно спросила Грейс.

— Конечно, cherie. Ты всегда сияешь, но когда ждешь ребенка, сияние делается ярче.

Взгляд мужа еще на некоторое время задержался на ней, и она почувствовала, как его тепло будто согревает ей кожу. Потом он снова уткнулся в газету, а Грейс все сидела, ожидая чего-то еще, пока не велела себе не быть такой эгоистичной. Тогда она встала и пошла посмотреть, чем заняты Альби с Каролиной. Телевизор был выключен, и дети спорили, во что им играть дальше.

— Пусть мамочка решит! — воскликнула Каролина, едва заметив Грейс в дверном проеме и явно считая, что в таком случае получит преимущество.

Вспомнив, как ее собственные родители выбирали себе любимчиков, Грейс предложила бросить монетку. На этот раз повезло Альби с настольной игрой «Горки и лестницы». Грейс пообещала потом поиграть в Каролинину игру, они втроем уселись на полу и прекрасно провели следующий час — пусть и не в декорациях следующего фильма Хичкока, но для нее это прекрасный шанс изменить свою собственную жизнь. Она поклялась посвятить себя детям так же, как прежде посвящала сцене, а затем кино. Жена, мать, княгиня… все это были роли, даже если она не до конца поняла сценарий, когда взялась их исполнять.

Положив руку на живот, Грейс думала: «Останься тут. Обещаю сделать все, что в моих силах, чтобы тебя замечали и любили. И защищали. У тебя будет такая жизнь, какой никогда не было у меня. Я уже тебя люблю».

Пусть она знала, что срок еще слишком мал, но все равно могла бы поклясться: младенец у нее внутри взбрыкнул в ответ на ее слова. Она мысленно рассмеялась. Уже сейчас эта малютка идеально рассчитывает время.

Глава 36

1976 год

— Стихи? На Эдинбургском фестивале? — Грейс даже в голову не приходило, что подобное возможно.

— Я только что разговаривала с Джоном Кэрроллом, организатором литературных мероприятий, и он будет в восторге, если ты согласишься, — сказала Гвен.

Эти слова донеслись из телефонной трубки, будто молитва — торжественная, на латыни, как в былые времена. Грейс едва понимала, что происходит. Чтобы она — и вдруг читала со сцены стихи перед многотысячной аудиторией?

— Пегги Эшкрофт участвовала, — настаивала Гвен. — И Ральф Ричардсон.

И Грейс вдруг обнаружила, что почти круглосуточно думает о поэзии. Поэзия — это не съемки в кино. Это литература. Что может быть благопристойнее поэзии? И Пегги Эшкрофт! Грейс обожала многие ее работы, в том числе в недавнем чудесном сериале по Шекспиру «Война Роз», где она сыграла королеву Маргарет.

Грейс носила в себе тайную мысль о поэтических чтениях, будто бриллиант в кармашке, то и дело натыкаясь на обещание, скрытое в острых сверкающих гранях среди мягких слоев собственного сознания. Много раз она открывала рот, чтобы обсудить это с Ренье, но каждый раз заговаривала о чем-то другом еще до того, как слова вроде «поэзия», «театр» или «фестиваль» успевали слететь с ее уст. «Нет, — думала она, — помолчи. Не спрашивай».

Она не просила ничьего разрешения, когда тридцать лет назад поехала поступать в Академию. Просто подала заявление, прошла конкурс, а потом сообщила об этом родителям как о свершившемся факте. Да, в какой-то момент они дали согласие — а потом передумали, и такое не забывается. Но теперь-то, во имя всего святого, ей почти сорок семь лет! И речь идет о поэзии! В поэзии нет ничего рискованного или предосудительного. И в любом случае чтение стихов Ренье все равно непременно проспит, тут никаких сомнений. К тому же разве Грейс не обещала себе задуматься над тем, кто она теперь? Уже не Грейс Келли, хоть у нее и было ощущение, что именно та девушка, та личность — ее подлинная «визитная карточка», в куда в большей степени, чем ее светлость Грейс, княгиня Монако. И Джон Кэрролл хотел, чтобы в Эдинбургском фестивале участвовала именно Грейс Келли.

Не успев хорошенько обдумать, что дальше, она уже звонила Джону и щебетала в трубку «да», и «спасибо», и «разве не замечательно?», она ведь любит поэзию, действительно любит, и просто не может дождаться начала фестиваля.

Вот теперь действительно нужно было рассказать обо всем Ренье, и одна мысль об этом заставляла овсянку ворочаться у нее в животе. «Ты всегда можешь отыграть назад, — убеждала она себя. — Видит бог, у тебя это отлично получается». Она действительно преуспела в отговорках и оправданиях. Но Грейс Келли не оправдывалась. Грейс Келли обговаривала свой контракт с «Эм Джи Эм», добилась роли Джорджи Элджин в «Деревенской девушке». Да, взамен ей пришлось сыграть в «Зеленом огне». Всегда приходится что-то делать взамен.

И она по-прежнему ничего не говорила мужу. Пока что. Вместо этого она пачками заказывала книги у Джорджа Уитмена, чей парижский магазин «Шекспир и компания» был создан по образцу одноименного магазина Сильвии Бич и служил главным источником книг на английском языке во Франции. Вордсворт, Теннисон, Байрон, Бишоп, Каммингс, О’Хара (один из любимых поэтов дяди Джорджа), Энн Секстон (потому что Грейс чувствовала себя храброй)… По предложению Уитмена она присовокупила еще несколько томиков поэтессы по имени Майя Энджелоу.

Когда книги доставили, Грейс тайком отнесла их в свой кабинет. Первым делом она взгромоздила посылку на письменный стол, с удовлетворением услышав, как та увесисто стукнула по столешнице. Затем стальными ножницами разрезала толстый широкий скотч, чтобы раскрыть коробку, и глубоко вдохнула запахи чернил и свежеразрезанной бумаги. Сверху лежал сборник Энджелоу «Я знаю, отчего птица поет в клетке». Грейс взяла его и позволила упругим страницам развернуться веером под большим пальцем, дунув ей в лицо ветерком. Затем нашла стихотворение, давшее название всей книге. Много лет назад она прочла его и забыла. Дойдя до строки «Птица в клетке стоит на могиле мечты», Грейс чуть не задохнулась. Прикрыв рот ладонью, она дочитала до конца, ее глаза быстро пробежали по строчкам в поисках надежды, в поисках ответа. Однако ответа как такового не было, и ей вспомнился школьный урок, где речь шла о том, что поэзия несет в себе не легкость и успокоение, а глубину и узнаваемость. Их Грейс обнаружила в свободной птице Энджелоу, которая «дерзнула в небо взлететь».

Она тоже поступила так однажды.

Дерзнула.

Ведь это и было оно, не правда ли?

Дерзновение.

В то утро, когда ей нужно было ехать в Эдинбург, она сидела с Ренье за прекрасным завтраком, состоявшим из йогурта, ягод, мюсли, тостов, вяленого мяса и сыра.

— По какому поводу гуляем? — спросил Ренье, жадно набрасываясь на сдобренные медом персики с йогуртом.

Грейс сделала глоток кофе. Ее тарелка с фруктами, сыром и хлебом стояла нетронутой. Еду можно будет взять с собой в машину, которая отвезет ее в аэропорт.

— Ну, я решила накормить тебя твоим любимым завтраком перед тем, как уеду на насколько дней, — ответила Грейс.

— Напомни, куда ты собралась? — спросил муж, как будто она уже упоминала поездку, но это выскочило у него из головы.

— На Эдинбургский фестиваль, — как ни в чем не бывало сообщила Грейс.

Словно всего лишь решила прогуляться до рынка.

— Хочешь приобщиться к культуре? Или с друзьями встретиться?

— Да, я встречаюсь с друзьями, — кивком подтвердила она. — С Гвен и Кэри. А еще буду сама там выступать. Тут кровь застучала у нее в ушах.

Ренье перестал жевать и воззрился на нее. Потом сглотнул и произнес:

— Э-э?..

Буду читать стихи, — с чувством заявила Грейс, а в голове крутилось: «Это просто шалость. Каприз. Беспокоиться совершенно не о чем».

— Читать стихи? — непонимающе заморгал муж. Она не могла винить его за это, ей и самой такое положение вещей казалось невероятным. — Как Каролина с Альби в школе читают? — уточнил он.

— Нет, не совсем, — сказала Грейс. — Я буду выступать с Ричардом Кайли и Ричардом Паско из Королевской шекспировской труппы. Это настоящие сливки общества, — с британским произношением пояснила она и добавила: — Просто не могу дождаться, когда это произойдет.

— Выступать, — повторил за ней Ренье, будто пытаясь найти в этом слове какое-то скрытое значение.

Грейс посмотрела на свои часики:

— Боже, времени-то уже сколько! Надо спешить, иначе можно опоздать на самолет.

Собирать завтрак, чтобы взять его с собой, было некогда. Имелись проблемы и посерьезнее. Соскользнув с кухонного стула, она наклонилась и чмокнула ошарашенного мужа в щеку.

— Я оставила твой билет на бюро на случай, если ты захочешь ко мне присоединиться. У меня номер люкс, мы прекрасно там разместимся вдвоем. Устроим себе отличный отпуск. — Грейс постаралась, чтобы последние слова прозвучали многообещающе, хотя в ее планах не было ничего эротического. Однако она особо не рисковала, ведь ясно же, что муж ни за что не приедет. А если он все-таки удивит ее и нагрянет, что ж… возможно, такой сюрприз и разбудит в ней страсть.

* * *

С тех пор как она видела Эдинбургский замок, великолепную средневековую крепость на вершине скалистого холма, прошли годы. В смысле местонахождения замок напоминал дворец в Монако — он тоже был словно короной своего королевства. «Правда, Монако — княжество, а не королевство, но зачем придираться к таким мелочам?» — думала Грейс, стоя в богато обставленном, украшенном гобеленами номере отеля и любуясь в панорамное окно на замок. За спиной у нее исходил паром чайник с горячим чаем.

Хотя Монако было куда разноцветнее, она чувствовала себя как дома среди серого камня и зелени шотландской столицы. Стояла середина августа, и дома царила испепеляющая жара, но Эдинбург встретил Грейс яркими голубыми небесами и прохладой, напоминающей о конце сентября в Пенсильвании, когда в одежде с коротким рукавом порой становилось зябко. Вот и сейчас на улицу при желании можно было выйти в кофте или пиджаке.

После недолгого уединения в тихом гостиничном номере расписание Грейс стало очень плотным, как всегда случается на фестивалях. Однако она впервые за долгое время ничего против этого не имела. Грейс вымылась и оделась самостоятельно, хоть и наняла заблаговременно женщину из числа местных жителей — настоящую волшебницу, как уверяла Гвен, — чтобы та накрасила и причесала ее перед выступлением. Потом проплыла через комнаты номера, спустилась на старинном лифте в сильно пахнущий парфюмерией вестибюль, помахала знакомым, обменялась парой слов с консьержем и взяла такси. Поскольку город на этой неделе был битком набит знаменитостями — актерами, рок-звездами и светскими львами, — никто не обращал на нее особого внимания, словно она, двадцатитрехлетняя, вновь оказалась в Нью-Йорке.

Впервые стоя на камерной сцене зала Святой Сесилии во время репетиции с Ричардом Кайли и Ричардом Паско, которые приняли ее тепло, как свою, Грейс чуть не разрыдалась. Но сдержала слезы и, пожимая руки обоим Ричардам, проговорила:

— Боже мой, я так давно не была по эту сторону сцены!

— Слишком долго, — подхватил Ричард Паско. — «Окно во двор» — один из самых моих любимых фильмов всех времен.

— Вы слишком добры, — сказала Грейс, краснея от смущения. — Хич так снимал свои фильмы, что это было больше похоже на театр. Строгость, веселье и товарищество.

Хоть на нее и нахлынули воспоминания о съемках «Окна во двор», в голове почему-то звучали слова из «Деревенской девушки»: «Нет ничего загадочнее и тише темного театра… в беззвездную ночь».

Репетиции с двумя Ричардами не воспроизводили в точности более ранние пьесы и фильмы, где те играли, это были совершенно отдельные постановки, для которых Грейс потребовалось пробудить все навыки драмы, актерского мастерства и взаимодействия с коллегами-актерами, что так долго в ней дремали.

С первого чтения она ушла, задыхаясь от возбуждения и страстно желая двигаться дальше, — ей хотелось продолжения, тем более что действо было слишком коротким по сравнению с пьесой или фильмом.

Из всего, что она прочла со сцены в эти захватывающие дни, больше всего ей нравилось стихотворение Элинор Уайли «Дикие персики». Такое американское в своем прославлении Чесапикского залива, и «рогов изобилия», и «пуританского костного мозга» на поэтических костях, что Грейс боялась задохнуться, читая его с по-британски ироничными Ричардами.

Чтобы помочь себе дистанцироваться от материала и защитить от его сокрушительного воздействия сердце вместе с голосом, она наделила свою героиню легким южным акцентом — и восхитилась тем, как легко возвращаются к ней старые умения. Конечно, на вечеринках по просьбам давних друзей она порой до сих пор пародировала кого-нибудь или читала небольшие монологи, но творить персонажа стихотворения Уайли… ничем подобным она не занималась вот уже больше двух десятилетий. Все равно что наткнуться где-то в углу кладовки на старый любимый свитер и обнаружить, что он по-прежнему мягкий и целый, потому что его чудесным образом не тронула моль.

Но акцент все же был делом рискованным. В тот вечер, когда им предстояло выступать, у нее так крутило живот, что она боялась, как бы ее не стошнило. В отличие от былых времен, она ничего не воображала и не питала никаких особых надежд. Отец не мог восстать из гроба и усесться в первом ряду зрительного зала. Фантазировать о Ренье, который ни с того ни с сего явится с охапкой роз на длинных стеблях, не хотелось. Нет, реальным был только страх опозориться перед сотнями зрителей. Начать спотыкаться на словах, перестараться с акцентом — или, хуже того, вроде бы отлично справиться, а на следующий день прочитать в газетах: «Лучше бы Грейс Келли осталась в Монако».

Когда она вышла на сцену и ощутила жар льющегося сверху белого света, восхищенное молчание ожидающей публики стало осязаемым. Эти люди ждали… ее. Ждали, когда она заявит о себе или выставит себя дурочкой. О чем она только думала, когда пошла на это? Хотя княгиня Монако регулярно появлялась перед куда более многолюдными толпами, она никак не ожидала, что в присутствии зрителей ощутит себя такой неопытной и беззащитной, как в дни учебы в Академии. Она сглотнула и почувствовала, как слюна потекла по пересохшему горлу. Сейчас или никогда. Грейс с улыбкой посмотрела в зал, который, как всегда, если она не надевала очки, окутывал благословенный туман. А потом начала говорить. Используя тот же акцент, что и на репетициях, она декламировала стихотворение вместе с Ричардом Паско и Ричардом Кайли и, в точности как в ее былые театральные деньки, скоро перестала чувствовать направленные на нее многочисленные напряженные взгляды, погрузившись в свою работу, растворившись в ней и во взаимодействии с партнерами по сцене.

Когда они закончили декламировать, на миг настала та тишина, которая словно говорит: «Неужели? Все действительно закончилось?»

А потом зал взорвался аплодисментами и свистом. Зрители встали и устроили овацию в благодарность за хорошо выполненную работу. Грейс снова широко и радостно улыбалась, ее волнение ушло, а тело стало таким легким, что, казалось, улетело бы с края сцены, если бы Ричарды не держали ее за руки, когда они все втроем вышли на поклон. Публика продолжала аплодировать. Продолжала свистеть. Постепенно Грейс снова начинала чувствовать тело. Щеки горели от широкой улыбки. По венам бежали галлоны горячей, ликующей крови. Она не могла в это поверить. Она была дома.

Если ей и придется заплатить за эту чистую радость высокую цену, оно того стоит.

Глава 37

Если цена и была, она заключалась в молчании Ренье. Он не только не приехал в Эдинбург, но и ничего не спросил о чтениях, никак не прокомментировал восторженные отзывы. Он также не сказал ни словечка ни о следующих чтениях, ни о тех, что были за ними, — приглашения посыпались как из рога изобилия. Его молчание отличалось от того, которым отец наказывал Грейс в детстве и юности. Оно было не злонамеренным, а скорее безразличным, словно Ренье решил, что поэтические чтения не заслуживают ссоры. Грейс полагала, что кто-то из ближайшего круга сказал ему в точности то, о чем думала и она сама: это же поэзия. Великие произведения. В них нет никакого разгула, никакого сексуального подтекста. Выступления почти не требовали репетиций и были одноразовыми; в театры, расположенные далеко от Монако, Грейс не ездила и каждый раз могла обернуться всего за несколько дней. Но обычно отсутствовала дольше.

— Кажется, теперь я поняла, что ты находишь в Лондоне, — сказала она как-то Каролине в телефонном разговоре. — Универмаги «Харви Николс» и «Селфридже» великолепны, и я не понимаю, как жила раньше без чая от «Фортнум и Мейсон».

— Ты правда хочешь сказать, что твой разлюбезный «Фошон» хуже?

— Ну-у, — легкомысленно протянула Грейс, — давай сойдемся на том, что они одного уровня. Раньше я бы никогда с таким не согласилась, но теперь вижу свою ошибку.

Каролина рассмеялась:

— Рада, что у тебя такой веселый голос, мама. Неужели ты так счастлива благодаря Вордсворту и Шелли?

— Да, все дело в них и в артистах, которые, как выяснилось, любят их ничуть не меньше, чем я.

— Как ты считаешь, из этого выйдет что-нибудь еще?

— Я о таком даже не задумывалась, — ответила Грейс, удивляясь тому, что так оно и есть. — Просто радуюсь тому, что имею.

В прежние времена равнодушие Ренье к ее новому увлечению ранило бы Грейс или заставило бы ощущать себя покинутой. Но поэзия сама по себе служила ей наградой и утешением. Спокойная и довольная, она долгие часы проводила в обществе поэтов. Сборники стихов всегда были припрятаны у нее в сумочках и разложены повсюду в жилой части дворца. Эти томики стали для нее самой желанной компанией, в которой она всегда чувствовала себя не так одиноко. Она всегда подчеркивала фразы и строфы, которые глубоко трогали ее, как, например, строки Роберта Дункана из «Прибежища детства»: «…найти заветные, мои места и чувства, / где возвращаются из прошлого / все звуки, запахи и голоса.

А когда Ренье и Грейс оставались вдвоем, у них в любом случае не было нужды обсуждать поэзию. Им и без того находилось о чем поговорить, в первую очередь — о проблеме Каролины и Филиппа Жюно. Этот роман со временем лишь набирал обороты, и Грейс с Ренье могли бесконечно обсуждать, что же с этим делать.

— Похоже, никто не знает, чем он занимается, — пробурчал Ренье как-то вечером в начале осени, когда они находились в Рок-Ажель.

Грейс испачкалась, проведя целый день в саду, где подрезала растения, пропалывала клумбы от сорняков и отбирала лучшие осенние цветы для своих аппликаций. Она привыкла совмещать две свои страсти и, раскладывая цветы, чтобы засушить их, читала наизусть стихи. Например, Элизабет Барретт Браунинг «Я приносил вам цветы, такое множество цветов» и, конечно, Шекспира: «И так недолговечно лето наше!»

— Так как же мы поступим? — спросил Ренье, наливая ей бандольского вина.

— Хотела бы я знать! — вздохнула Грейс, плюхаясь в кресло рядом с мужем и стягивая садовые перчатки.

Этот маленький столик стоял в их любимом месте на заросшем склоне холма рядом с домом.

— Я пыталась отвлечься от всего этого, как ты всегда советуешь. Старалась не вмешиваться.

— Пора уже и вмешаться, — угрюмо бросил Ренье.

— Почему ты так считаешь? — спросила Грейс, осушая стакан воды, прежде чем взять вино. Вокруг ветер колыхал высокие травы и полевые цветы, жужжали пчелы, направлявшиеся к своим ульям.

— Я никогда не видел ее настолько влюбленной в кого-нибудь, — ответил он.

— Но ей всего девятнадцать. Ладно, теперь уже почти двадцать, — проговорила Грейс, удивленная такой переменой в их родительских ролях.

Вино было вкусным, день — теплым и плодотворным. Ее легкие были полны свежего воздуха.

— Я распознаю мужлана сразу, когда его вижу! — рявкнул Ренье. — Этому Жюно что-то от нее надо.

— Но что? Похоже, у него полно денег.

— Вот именно, «похоже».

— А-а-а… — протянула Грейс, которой стала понятна озабоченность мужа, и сделала еще глоток вина. Боже, до чего же вкусное! И крепкое. Надо бы не увлекаться. И поскорее что-нибудь съесть. Она не могла припомнить, когда ела в последний раз. — И никто из твоих контактов ничего о нем не слышал? Вот это действительно странно.

Ведь мир, в котором они обитают, довольно тесен.

— Предположительно, он какой-то там инвестор. Но во что он инвестирует? И откуда у него столько времени? Если верить газетам, он каждый вечер где-то появляется.

— Может, он вампир? — предположила Грейс, удивляясь собственной шаловливости.

— Давай серьезнее!

— Я серьезна. И ты прекрасно знаешь, что нельзя верить этим газетенкам, которые мнят себя солидной прессой. Сказать по правде, я рада, что она передумала бросать учебу. Надеюсь, и в случае с Жюно здравый смысл тоже победит.

Ренье поджал губы. Грейс втайне радовалась, что он тоже получил порцию волнений из-за дочери, хотя по сравнению с тем, что пришлось пережить ей самой, это, конечно, капля в море. Казалось, за эти годы тревог у нее появился дар терпения и ожидания, которым муж не обладал.

«Что ж, — подумала она, — должна же во всех этих раздорах быть и хорошая сторона».

* * *

Тысяча девятьсот семьдесят шестой оказался весьма неплохим годом, отметила Грейс, пристегивая ремень кресла первого класса и попросив бокал шампанского. А почему, собственно, нет? Ей было что отпраздновать. Ее поэтические чтения, ослабление напряженности между ней и Ренье, период относительного спокойствия в отношениях с дочерьми, а теперь еще и это путешествие в Нью-Йорк на заседание совета директоров «Твенти Сенчери Фокс» с долгим уик-эндом в Массачусетсе, который она проведет со старыми друзьями и с Альби (он жил сейчас в студенческом городке Амхерста).

Когда Джей Кантер, работавший теперь на «Фокс», позвонил, чтобы предложить ей место в правлении, у Грейс чуть челюсть не отвалилась.

— Ты будешь первой женщиной в совете директоров, — сообщил он. — Нам нужен кто-то, не только разбирающийся в киноиндустрии, но и умеющий заправлять большими шоу. А разве существует шоу больше, чем Монако?

Грейс чуть было не ляпнула, что этим шоу заправляет ее муж; но передумала, потому что на самом деле именно она отвечала за многие важные аспекты жизни княжества. Например, благотворительная работа, начинавшаяся в некогда бедненькой, а теперь оснащенной по последним мировым стандартам больнице, впоследствии распространившаяся на балет с театром, и созданный ею «Фонд княгини Грейс» отнимали очень много времени и — как она вдруг поняла, говоря с Джеем, — дали ей опыт, который вполне применим в правлении киностудии.

В отличие от спорадических поэтических чтений, место в совете директоров налагало на нее довольно серьезные обязательства, поэтому она понимала, что должна сперва договориться с Ренье. Она подала ему все как «естественное продолжение моей кулуарной работы в области искусств и такая замечательная возможность почаще видеться с Альби! У сына не будет ощущения, что мамочка заявилась с единственной целью проверить, как он себя ведет».

К ее удивлению, Ренье согласился без сопротивления.

— Надеюсь, это послужит примером для Каролины и Стефании, — сказал он. — Вдруг они поймут, что в мире есть более серьезные цели, чем парни.

Грейс прикусила язычок, однако почувствовала раздражение от внезапно обуявшего Ренье приступа отцовского феминизма. К ее актерской карьере он никогда так не относился, откуда такие двойные стандарты? Ответ пришел моментально: ни одна работа не способна так отдалить от него дочерей, как их избранники. Ведь романтическая любовь — почти единственное чувство, способное потеснить дочернюю преданность.

«Не отвлекайся, Грейс!» — одернула она себя. Поэтические чтения, заседания правления, почти взрослые дети со своими увлечениями и склонностями — вот что сейчас важно. Поэтому хорошо, что Ренье хочет, чтобы дочери расширяли сферу своих интересов.

Самолет двинулся по взлетной полосе, она пригубила шампанское и подумала, что, может быть — всего лишь может быть, — когда-нибудь снова увидит себя на обложке журнала, появившись там не в качестве княгини Грейс, а как женщина, добивавшаяся успеха в одном из новых для себя видов деятельности. Например, на обложке журнала «Мисс», который она порой находит в комнате Каролины. «Грейс Келли, киномагнат» или «Не только красивое лицо: Грейс производит фурор в правлении». Хотя нет, вздохнула она, издания вроде «Мисс» никогда не связываются со старомодными личностями вроде нее, и никакое правление не поможет. Но Грейс вполне согласна на «Вог» и статью, в которой не будет ни слова о туристических объектах Монако.

Она быстро поняла: ей есть что сказать любому журналисту, желающему расспросить ее о новой должности. На первом собрании совета директоров, которое в ясный день проходило в кабинете с видом на статую Свободы, словно парящем над центром Манхэттена, Грейс внимательно слушала и сделала много пометок. Ее новые коллеги обсуждали будущие циклы фильмов, включая рискованное предприятие с неожиданно получившим известность молодым режиссером Джорджем Лукасом, который снимал то, что Джей охарактеризовал как «совершенно новый тип научно-фантастического кино».

— Сценарий больше напоминает вестерн с роботами, — хмыкнул Деннис Стэнфилл.

— Джордж Лукас? — переспросила Грейс. — Это не тот, который снял «Американские граффити»?

— Тот самый, — подтвердил Джей. — Приятно осознавать, что он уже создал себе какое-то имя.

Грейс кивнула, вспоминая драму о калифорнийских подростках, живущих в маленьком городке где-то на севере штата.

— Очень далекая от космоса тематика, — заметила она.

— Лукас — гений, — будничным тоном сообщил Алан Лэдд-младший. — Вы бы видели, Грейс, как он работает с моделями и операторами! Он делает нечто по-настоящему новое, вот, к примеру, как Хичкок в свое время. Плюс он один из самых талантливых писателей, которых я встречал за долгие годы.

— Ну, его фильм, безусловно, произвел на меня впечатление, — сказала она, зараженная энтузиазмом Алана и склонная ему верить. — Лукас взял место, тему и набор персонажей, о которых я ничего не знаю, и заставил меня им сопереживать. Может, ему удастся сделать то же самое и с роботами.

— Будем надеяться, — заявил Дэннис, — потому что нам очень нужна победа.

— Мне нравится, как она мыслит, — проговорил Алан, игнорируя замечание Дэнниса и улыбаясь Грейс. И, нацелив на Джея указательный палец, добавил: — Правильный ход, приятель! — Потом он снова повернулся к Грейс: — И Алек Гиннес согласился играть важную роль. Вроде такого монаха-воина, понимаете? Вы же, кажется, снимались с ним в свое время?

— Да! В «Лебеде», это его первый американский фильм! — радостно воскликнула она.

Вот так, ни с того ни с сего, Грейс начала болеть за Джорджа Лукаса и его вестерн с роботами, надеясь, что инстинкты ее не подведут.

Когда два дня спустя она рассказала об этом Альби за картошкой фри и гамбургерами, его глаза расширились, и он вскричал:

— Мама, как думаешь, ты сможешь достать билеты на премьеру?! Это будет замечательно!

Грейс рассмеялась:

— Ты правда слышал про этот фильм?

— Ма-ам, ну конечно! Все, кто читает научную фантастику либо смотрят «Звездный путь» или еще что-то в таком духе, ждут не дождутся, когда это кино выйдет.

— Алан Лэдд-младший будет очень рад это услышать, — сказала она. — А ты смотришь «Звездный путь»? Вот уж понятия не имела.

— Все смотрят «Звездный путь», — пожурил ее сын. Однако его подначки очень сильно отличались от насмешек Ренье или дочерей. Они были ласковыми, без всякой злобы, соперничества и страха.

— Все, кроме твоей скучной мамаши, которая смотрит только драмы Би-би-си, — беззаботно и с само-иронией ответила она, а потом попросила: — Расскажи, почему это стоит смотреть. — И выслушала сбивчивые объяснения сына, воспевающего достоинства капитана Кирка и Спока.

Затем он перешел к книге Роберта Хайнлайна «Чужак в чужом краю», а после — к облегчению Грейс — к Хаксли, Оруэллу и Брэдбери.

— Ну, про «Четыреста пятьдесят один градус по Фаренгейту» я кое-что знаю, — сказала она. — Эту книгу читал весь Нью-Йорк, когда она вышла в начале пятидесятых. Сядешь в вагон метро и видишь, что половина пассажиров в нее уткнулись.

Альби, казалось, потрясли ее слова, у него даже рот приоткрылся. У сына были красивое, располагающее лицо с мягкими чертами и светлые волнистые волосы — только он один из ее детей их унаследовал, и именно его она знала хуже всех. Но, может, это удастся изменить.

— Сколько тебе было, когда она вышла? — требовательно спросил он.

— Даже не знаю. В каком году ее издали?

— Кажется, в пятьдесят третьем, — ответил Альби.

— Выходит, мне было двадцать четыре, — сказала Грейс, позабавленная юношеской неосведомленностью сына-первокурсника. — Альби, — неожиданно для себя спросила она, — ты знаешь, когда я родилась?

Он, пристыженный, закрыл рот, широко раскрыл глаза и покачал головой.

— В тысяча девятьсот двадцать девятом, — сообщила Грейс.

— В год краха фондового рынка, — заявил Альби, как будто участвовал в телевикторине.

— Да, — подтвердила Грейс, — хотя я не привыкла об этом вспоминать, тем более что твой дед был очень умным человеком и на момент обвала никаких акций у него не было. Так что с нами ничего не случилось. Во всяком случае, в плане финансов.

— Ого… — с почтением протянул Альби. — А я и не знал.

— Жаль, что ты почти не застал своего дедушку Келли, — сказала Грейс, впервые за долгие годы затосковав по отцу. — Думаю, вы бы отлично поладили.

Однако втайне она радовалась, что отец не может вонзить в ее детей свои ядовитые зубы. Он разрушил жизнь бедного Келла. А Пегги, его любимица, сейчас во второй раз замужем, и снова неудачно, и совсем не общается с собственной старшей дочерью, которая уже сама стала матерью. Пусть отец и любил Грейс меньше, чем их, зато теперь она наслаждается бургерами и мороженым в обществе сына, и это для нее очень важно. Это означает, что она добилась кое-чего в жизни.

— Ага, — согласился Альби. — Он ведь тоже был олимпийским чемпионом? Завоевал золотую медаль. Я даже вообразить не могу, каково это.

Грейс потянулась через стол и заправила за ухо сына густую выбившуюся прядь.

— У тебя будут собственные блестящие достижения, Альби. Я это знаю.

Грейс помнила, как много значила для нее поддержка дяди Джорджа и его вера в нее, и потому очень старалась давать все это собственным детям. Сын вспыхнул:

— Очень надеюсь. Знаешь, это не так-то просто, когда ты наполовину Гримальди и наполовину Келли. У родни с обеих сторон такие славные биографии! Куча людей, которые меня даже и не знают, все равно ждут от меня многого только из-за происхождения.

— Лишь догадываюсь. — Грейс находила удивительным то, что она ведет подобный разговор с Альби, а не с одной из дочерей, которых нередко уговаривала поделиться своими страхами и тревогами. — Но ты молод. Всему свое время. Может, у тебя его уйдет больше именно из-за твоего происхождения. И я хочу, чтобы ты знал, что меня это совершенно не расстроит.

— Спасибо, мама, — сказал он, опустив глаза и с улыбкой глядя на мороженое. Грейс даже не заметила, когда его принесли.

* * *

Осмелевшая от доверительного общения с Альби, Грейс решила при следующей встрече с Каролиной в Париже поднять тему Жюно. После старательной подготовки, включившей в себя покупку новой осенней одежды и поздний обед в выбранном дочерью бистро, она сказала:

— Девочка моя милая, ты замечательно выглядишь. Как дела в школе?

— Мама, я уже устала тебе повторять, что это не школа, а университет.

— А я все забываю, — засмеялась над своей постоянной ошибкой Грейс, приказав себе не бранить Каролину за тон — в точности похожий на тот, которым, как она недавно заметила, Ренье выговаривал ей самой. — В Америке говорят «школа». А в университете я никогда не училась.

— Да уж знаю, — буркнула Каролина, и Грейс снова с трудом проглотила готовые сорваться с губ слова: «Это ты к чему?»

— Но, конечно, в Академии все было ужасно серьезно, — будто защищаясь, проговорила она.

Официант принес заказ: морской язык в кляре для Грейс и лангет со специями для Каролины. Еще они взяли на двоих тушеный шпинат и жареную картошку. От тарелок поднимался пар, запахи смешивались в густой, какой-то винный аромат — насыщенный и резкий одновременно, свойственный лишь французской кухне.

Каролина закатила глаза, беря нож с вилкой и пробуя шпинат с куском лангета.

«Не обращай внимания», — велела себе Грейс и бодро попросила:

— Расскажи мне о Филиппе. Чем вы занимаетесь вместе? Не только ведь по вечеринкам ходите, как можно подумать благодаря газетам. — «Тем самым гнусным газетам, которые все мы так ненавидим. Помни, девочка моя, мы на твоей стороне».

Прежде чем ответить, Каролина проглотила один кусок и откусила новый.

— Он любит поесть, — сказала она наконец. — Так что мы много ходим по ресторанам. И по магазинам. — А потом добавила, поведя плечами: — Он купил мне вот эту блузку.

Блузка не понравилась Грейс с первого взгляда, но она ничего не сказала, чтобы не распыляться на ерунду и поговорить о более важных вещах. Хотя блузка и была с длинными рукавами, но настолько прозрачная, что все в ресторане могли видеть кружевной белый лифчик дочери. Грейс хотела бы, чтобы наряд дополняла какая-нибудь кофточка, однако улыбнулась:

— Очень симпатично.

— Но, если честно, тебе не нравится, — со знанием дела заявила Каролина.

— Нравится! К тому же что я там понимаю в современной моде? Ты давным-давно сменила меня в списке самых нарядных дам, — проговорила Грейс, что было правдой.

Этот список порой утешал ее, служа мощным напоминанием, что, оставшись в Голливуде, к нынешнему своему возрасту она уж наверняка сидела бы без работы.

Задобренная комплиментом матери, Каролина проговорила:

— У Филиппа отличный вкус. Все советуются с ним, как одеваться, что купить.

— Это действительно полезное качество, — сказала Грейс самое приятное из того, что пришло ей на ум. Может быть, этот Филипп в чем-то похож на Олега? Проведя такую параллель, она вдруг с тошнотворной ясностью осознала, что Каролина и Филипп — любовники. — Но хотя бы в кино вы ходите? — спросила она, надеясь найти в отношениях дочери что-то невинное и молодежное. — Гуляете по Тюильри? Бываете в Лувре?

Каролина пожала плечами:

— Для этого у меня есть подружки. Филипп слишком занят. А когда освобождается, то хочет развлекаться.

Грейс уже съела половину своей порции, не замечая вкуса, а сейчас положила вилку и нож со словами:

— Лишь бы только ты была счастлива, моя милая.

— Я счастлива, — серьезно ответила дочь и сделала большой глоток красного вина.

Мать поверила ей. Каролина действительно счастлива. И что в этом плохого? В жизни Грейс тоже когда-то были любовники и душевные страдания. Будут они и у Каролины. Внезапно показалось, что серьезное предупреждение, которое она собиралась сделать дочери относительно Жюно, неактуально. И, возможно, даже нецелесообразно.

Пристально глядя на Каролину, Грейс произнесла:

— Если что-нибудь случится, я всегда рядом. Ты же знаешь, да?

— Мам, да со мной все нормально, — слегка поеживаясь от неловкости, отозвалась Каролина.

Но Грейс не сомневалась, что дочь услышала и поняла ее, а это самое лучшее, чего можно было добиться.

Глава 38

1978 год

«Не уподобляйся своей матери», — это стало для Грейс подобием мантры с тех пор, как Каролина обручилась с Жюно. И хотя когда-то Маргарет Мейер Келли огорчалась совсем по иным причинам, чем теперь Грейс, последняя могла понять присущее матерям желание растерзать всех и вся, что может помешать счастью ребенка. Ее собственная мать осталась довольна выбором дочери, но недовольна, что ее оттеснили на обочину, пренебрегли ее мечтой о свадьбе коронованной особы в Филадельфии, которой Маргарет потом могла бы тыкать в физиономии всем окрестным дамам, задирающим нос перед женой выскочки-бизнесмена Джона Б. Келли. Грейс же, напротив, волновало лишь счастье дочери. Никто, кроме самой Каролины, не считал Филиппа Жюно подходящей партией для нее. В лучшем случае этот брак был обречен.

Но Грейс помнила, как одиноко ей было во время собственной помолвки, как она не смела прийти к матери ни с чем, кроме протокольных вопросов насчет нарядов и цветов, и не хотела, чтобы Каролина испытала то же самое.

Когда дочь сообщила о помолвке родителям, ее лицо сияло от юношеского волнения и влюбленности. Она усадила родителей в гостиной, где они когда-то играли в «Монополию» и «Улику»[32], и сказала:

— Я знаю, вы считаете, что Филипп не очень мне подходит, но я его люблю. На самом деле. Он заставляет меня смеяться и смотреть на весь мир как на вызов. Этого я как раз и хочу — любви, веселья и всегда придумывать что-то новое.

Грейс почувствовала, как ее сердце буквально сочится искренней любовью к дочери, а потом вдруг поняла, что чувствовала то же самое сразу после рождения каждого из детей, словно ее тело произвело на свет то, что станет одновременно и изнашивать ее, и защищать. Ее бросило в жар и страстно захотелось коснуться дочери, но Каролина не была уже больше младенцем, которого можно держать на руках. Она стала длинноногой взрослой женщиной, которая с почти чопорным видом сидела напротив родителей, надеясь на их одобрение.

На этот раз Грейс в виде исключения первой проявила энтузиазм, успев подумать, что Ренье, видимо, не на шутку обеспокоен этим заявлением (хотя они оба и осознавали его неизбежность), раз не постарался, как обычно, успеть похвалить своего ребенка раньше, чем жена. Поднявшись с дивана, она заключила в объятия Каролину, которая тоже поднялась и крепко обняла ее в ответ.

— Девочка моя милая, поздравляю тебя, — шепнула она, ощутив щекой гладкие мягкие волосы дочери и почувствовав лавандовый аромат ее мыла.

Когда они разжали объятия, в глазах Каролины стояли слезы.

— Спасибо, мама, — проговорила она.

Почувствовать любовь дочери и единение с ней — это стоило предстоящего взрыва негативных эмоций Ренье. А что взрыв неотвратим, стало ясно, когда муж застыл на диване. Но потом он тоже встал, почти механически подошел к Каролине и обнял ее:

— Если ты действительно этого хочешь…

Позднее он свирепствовал в супружеской спальне:

— Как ты могла повести себя так, будто все нормально?

— А как я могла повести себя иначе?!

Грейс поразилась горячности собственного тона. Она вдруг обнаружила, что ей безразлично мнение Ренье о том, как именно она выкажет материнскую любовь во время этого тяжелого испытания. Это было здорово и освобождало. «Мне все равно, что у тебя на уме», — думала она. Неужели у них всегда до этого доходило?

— Она же наша дочка, — продолжила Грейс, — и она уже приняла решение. Лучшее, что мы можем сделать, — дать ей понять, что любим ее, даже если она совершает громадную ошибку.

— Значит, ты согласна? С тем, что это громадная ошибка?

— Конечно, согласна! Мы же столько раз с тобой об этом говорили.

Ренье нахмурился и отвернулся. Грейс прямо-таки слышала, как крутятся шестеренки у него в мозгу. Он привык, что жена склонна запрещать, говорить: «Нет», «Не в этот раз».

Грейс продолжала улыбаться во время всех закупок, предпраздничных мероприятий, девичников, написания благодарственных открыток. Она улыбалась, когда упаковывали подарки и решали, как рассадить гостей. Удивительно, но чем больше она улыбалась, тем искреннее радовалась за дочь. Этому способствовало еще и то, что Каролина хорошо принимала ее хлопоты. А Ренье держался в стороне.

— Это в любом случае женское дело, — ворчал он. — И ты прожила в Монако достаточно, чтобы устроить все как положено. Только, бога ради, давай без особого размаха. Мы так по-прежнему и не знаем, что за тип этот Жюно, а раз есть Альби, Каролине все равно не бывать княгиней. Так что лучше не переусердствовать.

Несмотря на желание не переусердствовать, Ренье в конце концов заявил, что приедет на ее поэтические чтения в Сент-Джеймсском дворце Лондона, потому что ему хотелось, чтобы на свадьбе дочери присутствовал хотя бы один член британской монаршей семьи. Его угнетало раньше и продолжало угнетать до сих пор, что никто из наиболее знаменитой и любимой многими королевской фамилии не приехал на их венчание в пятьдесят шестом году.

— Таким образом, — сказал он тогда, — они демонстрируют нам неуважение и недоверие.

Но Грейс знала, что теперь, когда Монако выстояло в нескольких кризисах отношений с Францией и его суверенитету ничто больше не угрожало, муж надеялся на признание других европейских монархий, и в особенности — дома Виндзоров.

Вечером перед выступлением во дворце она нервничала сильнее, чем всегда, но и чувствовала себя счастливее, чем обычно в последние годы. Возможно, потому, что открывала новую страницу в жизни. Независимо от причин, по которым Ренье решил присутствовать на чтениях, у него был шанс прочувствовать ее радость от выступления. Наверняка он будет тронут поэзией и тем, как Грейс ее преподносит. Услышит, как гремят аплодисменты, и сам внесет в них свою лепту; и будет гордиться женой, и, вероятно, ощутит, каково это, когда тобой восхищается целый зал. И тогда стена, которая так давно их разделила, наконец рухнет. «Похоже, мне все-таки до сих пор есть дело до того, что у тебя на уме», — с теплом думала она перед тем, как выйти на сцену, ожидая увидеть улыбку мужа, который явно гордится ею.

Когда Грейс ступила под теплые белые лучи прожекторов, она словно вернулась в то время, когда была на несколько десятилетий моложе и впервые появилась на бродвейской сцене, зная, что в зале ее родители, и гадая, что же они подумают. Внутренности от волнения взбунтовались, в горле стоял комок. Как вообще она сможет говорить?

Она подняла глаза к ложе, где сидел Ренье, — ведь на ней были очки, и ей все было видно, — и разглядела голову мужа, склоненную к плечу, его приоткрытый рот и опущенные веки.

Он спал. Несмотря на то, что ее приветствовали громкие воодушевленные аплодисменты.

Нервное гудение, которым до сих пор было охвачено все тело, прекратилось. На какой-то миг она перестала даже слышать аплодисменты. Грейс чуть было не закричала Ренье: «Я выступаю всего лишь третьей по счету, и ты — мой муж!»

Вместо этого она скользнула взглядом по лицам зрителей в партере — там все бодрствовали и улыбались в ожидании. «Что ж, — сказала себе Грейс, выпрямляя плечи, — какая разница, смотрит он или нет?» Своим сном муж причислил ее к той же элитной категории, к которой принадлежали лучшие оперные певцы и артисты балета Европы. И внутри возник знакомый панцирь, кулак гнева, что, защищая ее, сжимался вокруг сердца еще в ту пору, когда она была девочкой.

Она сделала глубокий вздох и подняла глаза туда, где сидела, благожелательно глядя на нее сверху вниз в ожидании, королева-мать, в честь которой и были устроены чтения. Грейс нашла в памяти слова стихотворения Джона Китса, с которых начиналась ее программа:

О, если б вечным быть, как ты, Звезда!

Но не сиять в величье одиноком…[33]

* * *

Несмотря на тайное желание Грейс, чтобы этого никогда не случилось, день свадьбы Каролины наступил, — хотя никто из Виндзоров при сем событии и не присутствовал. Старшая дочь, ее первенец, выглядела почти как святая в своем скромном вышитом платье, светящемся волшебной белизной по контрасту с загорелой кожей и темными волосами, зачесанными назад и прикрытыми фатой, которую удерживали две усыпанные цветами дуги по бокам головы.

Грейс старалась по возможности не смотреть на Филиппа, потому что видеть их вдвоем значило лишний раз убеждаться, как не подходят они друг другу даже физически — слишком юная и нежная, чуть угловатая Каролина и Филипп, возраст которого читался в морщинах на лице с крупными, огрубевшими чертами и улыбке политикана. «Какая ирония! — подумалось Грейс. — Зрелые мужчины многие годы пленяли меня и на экране, и вне его, но в результате за человека, который слишком стар для нее, выходит моя дочь». Какие бы претензии ни накопились у Грейс к Ренье, возраст в их число не входил.

— Каролина говорила мне, как важно для нее, что вы оба сегодня здесь, — сказал Альби родителям, пока они в одном из церковных помещений ждали начала церемонии.

Стефи тоже была тут, она сидела на столе, болтая ногами и жуя резинку, как всякая школьница.

— Ты у нас дипломат, — проговорила Грейс, улыбаясь и поглаживая сына по щеке. Она чувствовала, как подступают слезы, но была полна решимости сдержать их, хотя на всякий случай и попросила свою самую доверенную визажистку использовать сегодня лишь водостойкую косметику. — Спасибо, что поделился этим с нами.

Церемония, месса, фотоснимки, бесконечная очередь поздравителей под клонящимся к вечеру, но все еще жарким солнцем Монако… Казалось, этот день будет тянуться и тянуться. Каролина, которая обычно терпеть не могла подобные пышность и формальности, сейчас, когда внимание и комплименты доставались ей, казалось, наслаждалась каждой минутой происходящего. Она с искренней благодарностью улыбалась, обмениваясь поцелуями или рукопожатиями со всеми подряд, и Грейс вдруг показалось, будто ее выпотрошили, как тыкву перед Хэллоуином, когда она вдруг кое-что подметила в дочери. Каролина почувствовала, что ее видят. Замечают. Неужели, несмотря на все старания Грейс не уподобляться собственной матери, она все же повторила ошибки Маргарет Майер Келли? Неужели Каролина чувствовала себя ненужной, незаметной? Неужели свадьба была той сценой, на которую ей пришлось ступить, чтобы привлечь внимание родителей?

Нож, который потрошил ее, снова взялся за дело, когда Грейс наблюдала, как Ренье вывел Каролину танцевать в центр зала. Оркестр заиграл «Милая Кэролайн» — песню, которая, впервые прозвучав где-то десять лет назад, стала в семье подобием гимна Каролине. Отец и дочь улыбались друг другу, будто никого, кроме них, тут не было, и одновременно сказали: t’aime, papa»[34] и «Je t’aime, та fille»[35]. «И когда мне больно, — пел солист, — то уходит боль, стоит лишь тебе меня обнять».

Яростная материнская ревность переполнила Грейс, которая могла только гадать, что думает Филипп, глядя на Каролину с ее отцом, и пробежала глазами по толпе в поисках новобрачного. Искать пришлось дольше, чем предполагалось, потому что он стоял где-то сзади возле замысловато украшенного торта, даже не глядя на невесту, и смеялся с каким-то елейным, фальшиво улыбающимся бизнесменом. «Я всегда буду рядом, если понадоблюсь тебе», — мысленно обратилась Грейс к дочери, надеясь, что наконец-то справится с этой задачей и сможет в нужный момент дать Каролине то, что будет той необходимо.

* * *

После свадьбы во дворце воцарилась жуткая тишина. Грейс одна отправилась в Рок-Ажель, нуждаясь в целительном прикосновении высоких трав и луговых цветов. Перед отъездом она сказала остальным членам семьи, что будет рада каждому, кто захочет к ней присоединиться. Никто не вызвался, и она отбыла, прихватив с собой новый томик от «Шекспир и компания» — стихи ирландца Шеймаса Хини. Грейс недавно заинтересовалась литературой Ирландии, перебросив к ней мостик от поэзии Йейтса.

Стоял теплый летний денек, и Грейс расположилась у себя в студии в окружении охапок свежих цветов, которые собиралась засушить и пустить на аппликации, потому что это успокаивало и доставляло удовольствие. От неожиданности она вздрогнула, когда от дверей донесся голос Стефании:

— Мама!

— О господи! — воскликнула Грейс, резко оборачиваясь и хватаясь за пустившееся в галоп сердце. — Стефи! Очень рада тебя видеть, но и удивлена тоже.

Младшая дочь рассмеялась. Она была достаточно похожа на Каролину, чтобы Грейс вновь почувствовала печаль, которая преследовала ее с самой свадьбы.

— Извини, да сказала Стефи, — но я хотела... Я подумала, может, мы составим друг дружке компанию?

Грейс чуть не разрыдалась от потрясения. Ее красивая, популярная дочка наверняка отклонила множество приглашений в куда более гламурные места ради Рок-Ажеля и общества своей матери, бывшей актрисы. Пройдя по комнате, она обняла Стефанию:

— Лучше просто не придумаешь! Я очень рада, что ты приехала.

— Хочешь, помогу тебе с цветами?

Это предложение тоже было неожиданным. Грейс гадала, какие еще приятные сюрпризы готовит этот вечер. Поговорить с дочерью о цветах и вместе повозиться с ними было заманчиво, но рисковать не хотелось: вдруг Стефании это наскучит и ей никогда больше не захочется проводить время с матерью? Поэтому Грейс сказала:

— Вообще-то я проголодалась, а ты?

Они провели час в почти деревенской кухне: шинковали свежую зелень и крошечные помидоры, которые перед этим вместе собрали с грядок, кипятили воду для пасты, перекусывали местным козьим сыром, чесночными гренками и газировкой. А еще обменивались забавными историями с недавней свадьбы, и Стефи рассказала о девочках из своей школы и о том, что ее не приглашают на некоторые вечеринки и прогулки. Конечно, ей это не нравилось.

— Мне не всегда действительно туда хочется, но я хочу, чтобы меня звали.

— Да, — согласилась Грейс, — когда зовут, это всегда приятно.

Она припомнила, как перестала получать приглашения на регулярные голливудские вечеринки, когда перебралась в Монако. Конечно, она не смогла бы их посетить, но было бы так здорово ощутить, что друзья сильно по ней скучают и поэтому все равно приглашают. А так она казалась себе всеми покинутой. Правда, в последние годы ей пришлось отклонить множество приглашений, и это ощущение забылось, но сейчас она постаралась изо всех сил посочувствовать дочке и показать, что понимает ее.

Когда перед каждой из них стояло по тарелке с дымящимися ароматными спагетти с зеленью и обжаренными в масле анчоусами, уже стемнело.

— Посмотрим, нет ли по телевизору хорошего кино? — предложила Грейс.

Когда Стефи с нетерпеливой улыбкой согласилась, они перебрались в гостиную, уселись там, скрестив ноги, и Грейс стала при помощи новинки, пульта дистанционного управления, переключать каналы в поисках достойного фильма. Такой нашелся спустя всего несколько минут, причем настолько удачный, что Грейс заподозрила вмешательство небес. Показывали «Римские каникулы» с Одри Хепбёрн, и от начала прошло не больше пятнадцати минут.

— Ты его уже смотрела? — спросила Грейс у дочери, которая с жадным вниманием уставилась на экран. Та, проглотив порцию своей пасты, замотала головой. — Позор на мою голову, если так. Это обязательный к просмотру фильм.

Ах, если бы с ними была и Каролина! Во время первой рекламной паузы Грейс рассказала, что они пропустили.

— Значит, — словно не веря своим ушам, переспросила Стефания, — это правда? Про принцессу маленькой европейской страны, которая хочет сбежать от привычной жизни?

— Да, — подтвердила Грейс, которой самой едва верилось в такое совпадение.

Впервые она смотрела этот фильм, когда он только вышел, в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году, и было ей двадцать три года — ровно столько, сколько самой Одри. Грейс отчетливо помнила, как сидела в темном зале, смотрела, как принцесса Анна наслаждается мороженым, новыми сандалиями и озорной стрижкой, этими маленькими проявлениями свободы, которые сама Грейс легко могла себе позволить в любой момент, едва только выйдя из кинотеатра. Она даже не подозревала, что через три года молодая актриса, которая сейчас завидовала сыгравшей главную роль коллеге, променяет эти самые проявления на ту жизнь, которую Одри изображает в фильме.

Сейчас, спустя двадцать пять лет, Грейс смотрела на экран вместе с собственной маленькой принцессой и смеялась узнаваемости ситуаций, когда оберегаемая принцесса Анна в обществе покоренного ее наивным обаянием Джо Брэдли, которого сыграл Грегори Пек, попадала во всевозможные передряги по всему Риму. Когда фильм подошел к концу и Анна приняла решение вернуться к чопорной жизни монархини со всеми этими парадными обедами и интервью, которые она ненавидела, Грейс и Стефания принялись сморкаться и вытирать глаза салфетками. Наконец замелькали финальные титры, мать и дочь посмотрели друг на друга, безудержно расхохотались и босиком отправились на кухню есть мороженое.

— Жалко, что Каролина не встретила Джо Брэдли… — задумчиво протянула Стефания.

«Я только что подумала то же самое», — мелькнуло в голове у Грейс, но вслух она сказала:

— Уверена, Филипп устроит ей замечательный медовый месяц. И, может быть, однажды Джо Брэдли встретишь ты.

Стефани разулыбалась. Грейс никогда не видела ее такой взбудораженной и беззаботной одновременно.

— Это было бы здорово, — произнесла дочь.

Потом Грейс лежала в постели посреди бархатной тьмы, в открытые окна лилась симфония сверчков и цикад, в углу комнаты негромко жужжал вентилятор, а ее сердце наполнялось благодарностью. Ей пришлось много от чего отказаться, и вот жизнь наконец-то стала кое-что возвращать. Место в правлении киностудии, поэтические чтения и теперь — близость с дочерьми, которой она всегда так жаждала. Может быть, брак Каролины долго не протянет, но даст Грейс возможность поддержать ее и стать ближе с остальными двумя детьми.

Не успеет она оглянуться, как и Стефания станет взрослой женщиной. Тогда, быть может, другой режиссер, того же калибра, что и Хичкок, пришлет ей новый сценарий. И пусть Ренье говорит, что ему угодно, и неважно, что там велит клочок бумаги, подписанный десятилетия назад. Ее любимых выросших детей никому уже не удастся забрать, и никто не помешает им сесть в самолет до Калифорнии. А они так и сделают. Наверняка.

Глава 39

1981 год

Двадцать пять лет. Их так называемая свадьба века состоялась четверть столетия назад. А этой весной английский принц Чарльз женится на леди Диане Спенсер, и эта свадьба объявлена самой грандиозной в истории бракосочетаний со времен их собственной. Так странно считаться невестой, на которую равняются другие, особенно если сама едва помнишь, как носила то платье, позировала для тех фотоснимков, шла к алтарю и царственно склоняла увенчанную фатой голову. Даже на нее саму производили впечатление собственные фотографии, которые до сих пор мелькали в газетах и журналах, подтверждая, что она была невестой из волшебной сказки. Однако они не могли передать страстное желание каждой молекулы ее тела поскорее оказаться на борту яхты Ренье и уплыть от всего этого подальше.

В тот день Грейс должна была познакомиться с леди Дианой на поэтических чтениях, которые устраивались в честь ее жениха, принца Чарльза, в Голдсмит-холле. Ей хотелось, улучив момент, увести этого молодого человека в сторонку и попросить ее быть добрым к юной невесте, которая на всех фотографиях до единой выглядела как перепуганный кролик. К тому же, как и все в ее кругу, за исключением разве что самой Дианы, Грейс слышала, что Чарльз по-прежнему поддерживает связь со своей давней возлюбленной.

Скатившись с мягкой, как перина, кровати в лондонском отеле, Грейс прошла в ванную и посмотрела на свое отражение в зеркале. Каждое утро она надеялась увидеть нечто иное, особенно если за ночь она, как в этот раз, неоднократно воспользовалась туалетом. Да, она не оставляла надежду, что тело и черты лица не будут оплывшими, что лишняя жидкость утекла из нее по длинным трубам в канализацию.

Но каждое утро ее ждало разочарование. Она едва узнавала себя. Парижский эндокринолог, которого она регулярно посещала, как и обещал, назначил ей самые современные средства для поддержки женщин в период менопаузы. Когда Грейс жаловалась, что от этих пилюль ее лицо и тело делаются похожими на подушки, наливаясь водой, он твердил, что такой эффект уйдет, нужно просто набраться терпения. Терпение, терпение. Она так устала постоянно ждать! Силы небесные, да когда уже она снова станет похожей на себя?!

Несмотря на все превратности судьбы, в ней имелось нечто стабильное: отражение в зеркале никогда ее не подводило. На него можно было положиться. И теперь, когда каждое зеркало, в которое она смотрела, словно стало кривым, это сбивало с толку и обескураживало, ведь до сих пор лицо было единственным, что никогда не вызывало у нее протестов. Всю жизнь она избегала солнца, не курила, не пила слишком много коктейлей и не ела слишком много десертов. Иногда соблюдение правил давалось нелегко, но в результате ее лицо всегда хорошо выглядело. А теперь вот оно изменилось, и Грейс переживала не просто удар по суетному самолюбованию. Скорее это напоминало кораблекрушение, высадку на необитаемый остров, где нет ничего привычного и нельзя защитить и поддержать себя обычными средствами, которые тут уже не работают. Нужно было придумывать что-то новое.

Такая перемена сводила ее с ума, и хотя она отнюдь этим не гордилась, но справиться с собой тоже не могла. В последнее время, после нескольких месяцев неожиданного затишья, последовавшего за прошлогодним разводом Каролины с Филиппом Жюно, она слишком критично относилась к дочерям.

Сразу после развода Грейс со старшей дочерью были словно две принцессы из детской книжки, которые заперлись у себя во дворце от всего света. Грейс гладила Каролину по голове, когда та плакала. Они забирались под одеяла, смотрели кино и ели шоколадное мороженое, затевали долгие прогулки по холмам в окрестностях дворца — так Грейс в возрасте дочери гуляла с Ритой по холмам возле Свитцера, — а потом плавали в бассейне, чтобы освежиться. Вдвоем составили план возвращения Каролины к жизни: магистратура, Париж и работа в Ассоциации друзей детей, куда можно было направить свою энергию.

«Я хочу все время что-то делать и даже думать не желаю о мужчинах», — сказала тогда Каролина матери. Полная надежд, Грейс взяла в ладони красивое лицо дочери и проговорила: «Я очень тобой горжусь».

Но прошло едва полгода, и имя Каролины снова замелькало в таблоидах в связи с посещениями клубов и вечеринок, пристрастием к неподобающим нарядам. Хуже того, Стефания, похоже, пошла по стопам старшей сестры. И Ренье изменил свое мнение, сочтя, что Грейс лучше поселиться с дочерями в Париже.

— Они должны себя блюсти! — раздраженно заявил он.

Вот и все, что он сказал на эту тему, потому что направлял всю свою родительскую энергию на Альби, который вскоре должен был закончить Амхерст и все сильнее интересовался спортом, которым всегда увлекался и раньше. Он даже занялся малоизвестным олимпийским видом спорта под названием бобслей.

— Можешь такое вообразить? — похохатывал Ренье. — Принц самой солнечной страны Европы едет на зимнюю олимпиаду!

— В этом есть ирония, — признала Грейс. — Но его дедушка гордился бы.

Впрочем, она сомневалась в своей правоте, потому что внук Джека Келли был скорее дилетантом, чем целеустремленным спортсменом. Альби делал успехи во многих видах спорта, и Грейс это радовало и обнадеживало. Памятуя о Келле, чья фанатичная преданность гребле не давала ему наслаждаться жизнью, Грейс никогда не понуждала сына выбирать между теннисом, плаванием и легкой атлетикой. Уже не в первый раз она тихо порадовалась, что отец умер прежде, чем смог вынести какое-нибудь суждение о ее детях. Ей хватало его голоса, который звучал у нее в голове даже из могилы. А потом из-за таких мыслей у нее неизбежно возникало чувство вины.

В душе Грейс массировала кожу с большим куском ароматного мыла, и все ее одутловатое тело покрылось большими пенными пузырями. Потом обжигающе-горячие струи воды унесли эти пузыри в слив. Она вздохнула. Скоро приедет визажистка и сделает что сможет с ее лицом. Как же она тосковала по тем дням на съемочной площадке, когда приходилось просить, чтобы не накладывали слишком много грима! Теперь приходилось следить, чтобы макияжа было не слишком мало.

Когда цоэтические чтения завершились, Гвен Робинс расцеловала Грейс в обе щеки под мягким желтым светом, падавшим на мраморную лестницу Голдсмит-холла. В последнее время они переписывались и перезванивались по поводу создания совместной книги о цветах, но месяцами не встречались.

— До чего чудесно тебя видеть! — воскликнула Грейс, крепко сжимая руки подруги, которые, как и ее собственные, выдавали возраст: прохладные, с не слишком упругой тонкой кожей и выделяющимися костяшками пальцев. Кольцо, подаренное Ренье супруге четверть века назад, теперь то и дело переворачивалось бриллиантом вниз. — Не могу дождаться, когда завтра встретимся нормально.

Она всегда стремилась не назначать слишком много встреч перед выступлением, предпочитая как следует порепетировать или почитать другие стихи того же поэта, проникнуться их атмосферой. Поэтому она продлила пребывание в Лондоне, чтобы провести время с Гвен и другими друзьями, которые тоже тут оказались.

— Что думаешь? — шепнула Гвен на ухо Грейс, кивая на Диану.

Та стояла рядом с Чарльзом в строгом синем платье, явно призванном подчеркнуть белизну кожи и тонкие ключицы, однако ее плечи были ссутулены, а нос смотрел в бокал с газировкой, словно она собиралась туда нырнуть.

— Хотела бы я отправить ее к Эдит и Сэнди на уско-ренный курс по ношению одежды. Заодно подучилась бы вести себя, как подобает принцессе, когда не чувствуешь себя таковой, — сказала Грейс, сердце которой болело от жалости к этой юной лебедушке.

Как же разительно отличалась она от Каролины и Стефани, которые никогда не жались к стеночке и всегда смотрели в направленные на них камеры, выпрямив спины и вскинув подбородки! Может быть, подумалось Грейс, это потому, что ее собственные дочери росли, всегда будучи в центре внимания, а Диану только-только втянули в такую жизнь. Отчего это произошло, вопросов не возникало, ведь она была очень мила. Грейс только хотелось бы научить ее прятать смущение и неуверенность.

К сожалению, разговор с Гвен оказался недолгим. Почти сразу их окружили графы, герцоги и актеры Королевской шекспировской компании. Каждый рассыпался в похвалах, задавал вопросы или приглашал выступить где-нибудь еще. Наконец Грейс удалось, извинившись, сбежать в дамскую комнату. Там она обнаружила Диану, которая, шмыгая носом и сдерживая слезы, пыталась длинными мягкими руками поправить перед зеркалом лиф платья. Девушка выглядела такой расстроенной, что Грейс подошла к ней с вопросом:

— Я могу чем-то помочь вам?

— Нет, если только не сумеете ослабить платье, — тихо проговорила Диана, голос которой звучал несколько гнусаво от слез. — Меня заставили надеть слишком маленький размер.

— Да, это ужасно, — согласилась Грейс.

Нежно, насколько могла, она обхватила девушку в районе бюста и попыталась сдвинуть ткань платья, чтобы в нем стало удобнее, но оно будто приклеилось к коже.

— Оно не поддается, — сообщила Диана.

— Может, вам станет легче, если я скажу, что вы выглядите в нем совершенно великолепно. Ни за что не подумаешь, что оно вам мало, — заверила Грейс.

Хотя две женщины смотрели друг на дружку в зеркале, а не глаза в глаза, Диана все равно избегала взгляда собеседницы. Грейс удивилась, поняв, что, несмотря на свой возраст и очевидный лишний вес, ни за что на свете не поменялась бы местами с этим очаровательным юным созданием.

— Они никогда меня не слушают, — пожаловалась Диана, голос которой звучал теперь чуть отчетливее.

Грейс так хотелось ей помочь!

— Я всегда считала, что важно, чтобы те, кто взял надо мной верх, ни за что не догадались бы об этом по моему поведению, — сказала она, пытаясь придумать какой-нибудь совет на все времена, но не справившись с этой задачей.

Диана вздохнула, будто совсем не понимая, о чем это ей говорят.

— Потом станет легче? — спросила она, наконец подняв глаза и встретившись с Грейс взглядом. Пытливым, испуганным, грустным. Эта девушка хотела знать правду, нуждалась в ней.

Грейс обняла ее и рассмеялась самым теплым смехом, на который оказалась способна.

— Милая моя девочка, — проговорила она, — боюсь, потом станет только хуже.

Подбородок Дианы дрогнул.

— Но вы сможете с этим справиться, — твердо заявила Грейс. — В один прекрасный день вы станете королевой Дианой. А пока что, если поймете, что становится труднее, звоните мне.

Будущая принцесса кивнула, храбро сглотнула и потянулась к коробке с салфетками, которая стояла перед ними на столике. Потом, вытерев нос и промокнув под глазами, ответила:

— На это вы можете твердо рассчитывать.

— Если вам понадобится место, чтобы передохнуть и прийти в себя, мои двери всегда для вас открыты. — Грейс погладила ее по спине.

Диана снова кивнула. И когда обе они вернулись на поле боя, младшая из них держалась чуть прямее, чем раньше.

* * *

— Ты правда не поедешь? — недоверчиво спросила Грейс, держа в руке самую обычную открытку с приглашением на свадьбу Дианы и Чарльза. — Я думала, будет забавно для разнообразия посетить очередную так называемую свадьбу века и вместе посмеяться над абсурдностью всего происходящего.

Ренье пожал плечами и взял со стоявшего возле его локтя блюдца пригоршню миндаля. Съев несколько орешков, он отхлебнул скотча с содой. Они сидели в патио Рок-Ажеля, вокруг буйством розового и оранжевого полыхал закат, на столе, за которым они впоследствии собирались поужинать, стояла ваза с луговыми цветами.

— Они не приехали ни на нашу свадьбу, ни на Каролины, — ответил муж. — Не вижу причин заставлять себя туда ехать. Вспомни, Грейс, каким ужасом была наша свадьба. Эта обещает быть ничуть не лучше, но на ней-то я присутствовать не обязан.

Грейс почувствовала, как ее одолевают разнообразные эмоции: ее расстраивала недальновидность Ренье, задевало, что он не видит, как отлично можно позабавиться, явившись с ней именно на эту свадьбу, обижала его обычная эгоистичная мелочность. Все это, объединившись, вспыхнуло в груди жарким газовым пламенем. Возненавидев этот внутренний костер, она бросила в него еще и злость на себя, подумав: «Сама ты эгоистичная! Может, он прав». И еще: «Почему у него такой спокойный вид?!»

— Если тебе это так важно, — сказал Ренье таким обыденным, таким непринужденным тоном, будто они обсуждали турнир по гольфу, — поезжай сама. Или возьми Альби. Ему полезно побывать на таком мероприятии.

— А если меня спросят о тебе?

— Скажешь, что я нездоров, — Ренье щелкнул пальцами, и Грейс почти увидела, как у него над головой зажглась лампочка. — Идеальный вариант: ответим, что приедем мы оба, но в последнюю минуту я что-нибудь подхвачу, — он покашлял для пущей наглядности, — и тебе придется взять вместо меня Альби.

— Я бы лучше поехала с тобой. Потанцевали бы… — проговорила она дрогнувшим голосом.

Странно, она уже много лет не хотела ходить на светские мероприятия с Ренье и уж тем более не нуждалась в нем. Почему он вдруг понадобился ей именно сейчас?

Ренье цокнул языком:

— Ладно тебе, Грейс. Мы это уже проходили, правда? К тому же ты сама знаешь, что без меня тебе будет веселее.

— Неправда! — запротестовала она, и горло словно опалило огнем эмоций.

Но, может, муж прав? Грейс очень не хотелось это признавать.

— Повеселимся вместе у Фрэнка в следующем месяце, — сказал Ренье другим тоном: менее покровительственным, более заботливым.

Интересно, подумала Грейс, он увидел ее искреннее огорчение и постарался утешить или ему просто надоела эта сцена и он хочет поскорее с ней покончить? Видит бог, ей тоже этого хотелось. Но иначе.

Ренье был рад поехать к Фрэнку и Барбаре Синатра, потому что там все просто и знакомо. Там он ничем не рискует. К тому же и вечеринка будет посвящена ему. Ладно, им. Двадцать пятой годовщине их свадьбы.

Грейс вздохнула:

— Хорошо, тогда я прослежу, чтобы Альби ничего не планировал на конец июля.

«А также посмотрю, нельзя ли устроить в Англии еще одни поэтические чтения», — подумала она, и эта мысль слегка притушила пылавший у нее внутри пожар.

Глава 40

Прежде чем отправиться в Санта-Барбару, на боль-шую апрельскую вечеринку у Фрэнка, где ждали Ренье с детьми, Грейс поехала в Голливуд на заседание правления «Твенти Сенчери Фокс». Она по-прежнему получала удовольствие от каждой из этих встреч, даже если там шли споры о том, кого нанять, а кого уволить, или обсуждались съемки, которые выбивались из графика или шли не так, как надо.

На этот раз после заседания они с Джеем пошли пообедать в «Муссо и Фрэнк». Ресторан выглядел в точности как в пятьдесят пятом: именно тогда открыли этот его зал, прилегающий к первому, который с тысяча девятьсот девятнадцатого года носил название «Франсуа». Честно говоря, Пол, метрдотель в красном жилете с черными лацканами, усаживая их за столик, по-прежнему называл этот зал «новым»:

— Мисс Келли, какое удовольствие видеть вас снова! Желаете расположиться в новом зале?

Внизу стены были обшиты деревянными панелями, а под потолком тянулась широкая полоса обоев. Нигде не было ни единого окна, и поэтому казалось, что в зале царит вечная ночь. Красная кожа в кабинках по-прежнему скользила и поскрипывала под ее весом.

Давний агент Грейс — да, она по-прежнему считала его своим агентом, раз уж никого вместо него не нанимала, — выглядел загорелым и подтянутым, несмотря на то что у него, похоже, имелась привычка пить за обедом мартини. Впрочем, поправила себя Грейс, у нее самой не было заведено пить в обед мартини, но сегодня она его заказала, уж больно это по лос-анджелесски, такой «деловой ланч». Разве не так их теперь называют? И она осторожно сделала всего несколько глотков, пока Джей ждал вторую порцию. На миг Грейс загрустила из-за того, что с ними нет пташки Джуди, как бывало в старые добрые деньки. Но та теперь со своим третьим мужем, Доном Куайном, и вроде бы выглядит вполне счастливой. Грейс всего несколько месяцев назад встречалась с ней в «Баре Бемельманс» после поэтических чтений в Нью-Йорке.

— Может, не стоит этого говорить, — сказал Джей, — но мне до сих пор иногда звонят насчет тебя.

Тем более теперь, когда ты стала устраивать поэтические вечера.

— О-о, расскажи, — проговорила Грейс, воодушевившаяся при одной мысли об этих звонках и о том, какие обещания и возможности таят они в себе. Ведь часто бывало, что звонки совершенно меняли ее жизнь!

— В основном ничего определенного, — ответил он. — Звонят режиссеры и другие актеры, им интересно, не готова ли ты вернуться ради подходящего сценария.

— И что ты им говоришь?

— Говорю, что нет ничего невозможного. А в последнее время стал говорить, что спрошу, когда увижу тебя в следующий раз. — Джей протянул руку и стал в ожидании крутить за ножку новый бокал с мартини, гладя, как колеблются в прозрачной ледяной жидкости две оливки.

— А мне захочется работать с этими режиссерами и актерами? — Она знала, что играет с огнем, но это было так соблазнительно!

Джей кивнул:

— Думаю, да.

Грейс глубоко вздохнула, чувствуя, как грудь наполняет воздух. Ей придется сделать что-то с лицом, но под скальпель она не ляжет. В голливудской пластической хирургии есть нечто мошенническое. Она скорее предпочтет сыграть старую каргу, чем Норму Десмонд.

В очередной раз она занялась подсчетами, как будто от них что-то менялось. Каролина и Альби практически закончили учебу, они взрослые, во всяком случае вполне могут лететь куда захотят и встречаться с кем им заблагорассудится. Чтобы увидеться с матерью, им не нужно отцовское дозволение. А Стефании — пятнадцать; через три года, восемнадцатилетняя, она поступит в университет. С помощью старших брата и сестры она сумеет выбрать, где и с кем ей находиться.

Да, конечно ее дети окажутся в ужасном положении. Но разве лучше для них иметь мать, ведущую жизнь «тихого отчаяния» (эту характеристику она позаимствовала в книге Торо «Уолден», в герое которой неожиданно узнала себя)? И разве у детей не появится шанса на счастье, если их мать будет по-настоящему счастливой?

Три года. Она освободится от подписанного в пятьдесят шестом году контракта через три года. Тогда ей будет всего пятьдесят четыре. Кэтрин Хепбёрн было пятьдесят пять, когда она сыграла в картине «Долгий день уходит в ночь», а второго и третьего «Оскаров» за фильмы «Угадай, кто придет к обеду» и «Лев зимой» она завоевала, когда стала еще старше. Одри, которая тоже родилась в двадцать девятом году, до сих пор снимается, и Лорен Бэколл, окончившая Академию за несколько лет до Грейс, тоже. Ингрид Бергман, давний кумир Грейс, с которой ее так часто сравнивали, тоже продолжала работать после пятидесяти.

«Дай мне еще год, Джей», — едва не сказала Грейс, но вместо этого с ее губ сорвалось:

— Ну, этого точно знать нельзя.

Время у нее было. С тех пор как на пике своей карьеры Хичкок выпускал по два, и то и по три фильма в год, процесс киносъемок существенно замедлился. Она пока не готова была заявить об этом вслух, но, вероятно, через год можно начать тихонечко почитывать сценарии. Некоторое время уйдет на то, чтобы найти подходящий, еще некоторое — чтобы все согласовать и действительно перейти к съемкам. А до тех пор Грейс будет по-прежнему получать удовольствие от поэтических чтений, параллельно советуясь с адвокатами и готовясь к новой фазе своей жизни.

Был во всем этом и один подлинно ироничный момент — в ней уже не осталось той выносливости, которая нужна для того, чтобы много недель играть в театральной пьесе; теперь ей оставались лишь поэтические вечера или фильмы. Единичные.

Джей поднял бровь одновременно с бокалом и повторил за ней:

— Точно знать нельзя.

Грейс тоже подняла бокал и чокнулась с ним, ощущая, как отдается во всем теле мелодичный звон.

* * *

18 апреля 1981 года Грейс встретила в обществе многих из тех, кто был с ней в этот день двадцать пять лет назад. Но даже в любимом Фрэнком Палм-Спрингсе, в расположенных на склонах гор Сан-Хасинто уединенных владениях четы Синатра, на отшибе от всего мира, этот день разительно отличался от дня их свадьбы в Монако, где их окружали вода, роскошные цветочные композиции и толпы незнакомцев.

Здесь же собрались люди, которых они знали годами. Окружающая местность была сухой и поросла низкорослым кустарником, но Фрэнк и Барбара превратили свои угодья в настоящий оазис с местными кактусами, деревьями, бассейном со сверкающей синей водой, каменными внутренними двориками и громадными окнами, из которых открывались потрясающие виды на горы и раскинувшуюся внизу пустыню.

— Да, этот человек знает, как создать себе убежище! — восхитился Ренье, стоя с бокалом шампанского в руках на нижней террасе и озирая бесконечные просторы.

— Меня всегда поражало, каким огромным кажется небо в Калифорнии, — добавила Грейс. — А здесь это ощущается даже еще сильнее.

Безграничные возможности, куда ни кинешь взгляд. Она вспомнила разговор, состоявшийся у них с Джеем несколько дней назад. И с Дианой в недалеком прошлом. Сейчас, когда все взоры устремлены на новоявленную принцессу, кого заинтересует, если Грейс и Ренье расстанутся? Что бы за этим ни стояло. Вероятно, они просто разъедутся, не разводясь. Насколько это будет отличаться от существующего положения вещей? У каждого из них и без того своя жизнь. Не исключено, что спустя двадцать пять лет они даже отметят свой пятидесятилетний юбилей. Все зависит от Ренье, а она свое решение уже приняла. Странно было думать о конце своего брака в день, когда, по идее, следовало радоваться его долголетию, но эта годовщина давала ей ощущение какого-то насмешливого умиротворения. Грейс провела замужем довольно много времени. Никто не вправе упрекнуть ее в том, что она слишком рано выбросила белый флаг. И это было предметом ее гордости.

На вечеринку вместе с сотней других гостей прибыли Рита, Кэри, Ава, Джим, Кэти и пташка Джуди. Тут и там звучали тосты, смех, поздравления и возгласы удивления — но не столько тем, что их жизнь была сказкой, сколько числом прожитых лет: «Неужели действительно прошла уже четверть века? Какими же мы все были молодыми…»

Прежде чем уселись, кто-то — Грейс не поняла, кто именно, — попросил ее почитать стихи. Вскоре все начали скандировать: «Сти-хи, сти-хи!»

— Голосом Кларка Гейбла, — настаивал Фрэнк, и она мимолетно вспомнила, как много лет назад изображала Купа для него, Кларка и Авы.

— Ну, раз уж ты тут хозяин, — проговорила она с учтивым поклоном и положив руку на сердце. Потом подняла свой бокал и под гром аплодисментов пригубила шампанское. Кто-то принес табуретку, Грейс взобралась на нее, и наступила полнейшая тишина. Она начала, подбоченившись сжатыми в кулаки руками и выпятив грудь. Кто-то одобрительно заулюлюкал.

— Весь мир, — она сделала паузу для пущего эффекта, — театр…

Грейс полагала, что ей неплохо удается чуть гнусавый, мужественный выговор Кларка. Подбадриваемая аплодисментами и довольным свистом своей аудитории, она продолжила обращенный к старому герцогу монолог Жака из пьесы «Как вам это понравится», слегка импровизируя, потому что строка-другая выскочили у нее из головы:

— В нем женщины, мужчины, все — актеры;

У каждого есть вход и выход свой,

И человек один и тот же роли

Различные играет в пьесе, где

Семь действий есть. Сначала он ребенок…

Затем любовник он, вздыхающий как печка

Балладой жалостною в честь бровей

Возлюбленной своей…

Последний акт, кончающий собой

Столь полную и сложную исторью,

Есть новое младенчество — пора

Беззубая, безглазая, без вкуса,

Без памяти малейшей, без всего[36].

Она снова сделала паузу и добавила:

— Ну и конечно, есть еще самая известная фраза Гейбла: «Честно говоря, Скарлетт… — Тут Грейс замолчала, поднесла ладонь чашечкой к уху, а другой рукой дирижировала своей аудиторией, которая вместе с ней произнесла: — Мне наплевать!»[37]

Комната взорвалась аплодисментами, топотом, свистом и криками «бис!». Громче всех хлопал Ренье. Его лицо выражало восхищение, любовь и — неужели правда? — сожаление. Как будто он знал. Знал, от чего вынудил отказаться собственную жену.

И ничего не сделал.

Несколько утрированно поклонившись, Грейс протянула руку и проговорила:

— Всегда важно уйти вовремя, — и слезла с табуретки. Ее ноги слегка дрожали.

Альби поддержал мать, когда та оперлась на него, поцеловал ее в щеку и сказал:

— Это было великолепно, мама.

Она поцеловала его в ответ и прошептала:

— Спасибо, милый.

Довольно скоро все угомонились, и пришло время ужина. Когда было покончено с жареными овощами и перепелами, Ренье встал и постучал по бокалу с водой, привлекая общее внимание. В тот же миг все взгляды устремились на него.

Поблагодарив всех за то, что пришли, и отдельно Фрэнка с Барбарой за дружбу и радушный прием, он огляделся по сторонам и произнес:

— В этот день в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году… — Ренье замолчал, покачал головой и откашлялся. Когда он заговорил снова, было ясно, что его одолевают эмоции.

Грейс автоматически положила ладонь ему на руку и ободряюще улыбнулась. Она чувствовала радостное возбуждение, и ей, так же как и все остальным, было любопытно, что собирается сказать Ренье; ее удивило его волнение, которое она приписывала не столько четверти века любви, сколько внезапному осознанию того, чего им стоили все эти годы.

— В этот день в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году, — снова проговорил он чуть поувереннее, — я женился на Грейс Келли. Все заголовки кричали, что талантливая американская актриса встретила своего принца, но, кажется, никто тогда не понял: истина в том, что я нашел свою принцессу. Свою княгиню. Это она разбудила меня своим поцелуем.

Он посмотрел на Грейс сверху вниз с восторженной улыбкой, приложив руку к сердцу, и некоторые гости начали тихонько сморкаться. Грейс улыбнулась в ответ, удивленная тем, что его слова могут обезоружить ее после стольких лет совместной жизни. Но ведь у него было время продумать эту речь, так же как двадцать шесть лет назад он продумывал свои письма.

— Пока я не женился на Грейс, я не был по-настоящему живым и по-настоящему собой, — продолжил Ренье, снова окидывая взглядом гостей в сверкающем свете свечей. — Потому что она пробудила самое лучшее и во мне, и в Монако. Наша страна расцвела от ее лучезарной улыбки, но еще важнее то, что трое наших прекрасных детей унаследовали ее ум, ее золотое сердце, ее самообладание и — да, дорогая, я должен это сказать — ее грацию… — Тут он сделал эффектную паузу, чтобы у гостей была возможность похихикать, но не глядя при этом на жену. Потом снова прочистил горло и произнес: — Поскольку в последние годы для тебя так много значит поэзия, я хочу закончить несколькими строчками Элизабет Баррет Браунинг. — Он перевел взгляд на Грейс и прочитал:

— Как. я люблю тебя? Позволь мне счесть пути

Той глубины, и широты, и высоты

Бытийной грации, которую найти

Душа способна, если рядом ты.

Грейс поразилась, как тронуло ее это четверостишие и как он выделил голосом слово «грация». Эмоции нахлынули на нее знакомым приливом, затопив грудь и затрудняя дыхание. Когда он закончил словами:

— Люблю тебя дыханием, слезою,

Улыбкой, смехом, жизнью всей своей,

И если судит так Господь для нас с тобою,

Любить по смерти стану лишь сильней…

воды поднялись до самой макушки, и из глаз Грейс полились слезы. Вокруг сморкались или сидели, уткнувшись в салфетки, в точности как в этот самый день двадцать пять лет тому назад.

Прижав руку к сердцу, Грейс встала и поцеловала Ренье, и их слезы смешались там, где встретились губы, не то скрепляя печатью, не то растапливая обещания. Грейс не могла больше с уверенностью сказать, что понимает разницу между тем и этим.

Эпилог

14 сентября 1982 года

Она сто лет не чувствовала себя так хорошо. Правда, деловой уик-энд с приездом друзей к ней в Рок-Ажель выдался напряженным, да еще Стефания заявила, что надумала бросить школу дизайна одежды ради того, чтобы с подачи своего бойфренда Поля Бельмондо пойти на курсы экстремального вождения, но рассвет вторника, который Грейс встретила у себя на вилле в холмах, выдался тихим и ярким. Все посторонние уехали, и там наконец-то остались только Ренье, Стефи и Альби. Они вдвоем с мужем пили кофе на кухне, и, когда речь снова зашла о Стефании, Грейс сказала:

— Мы с тобой уже проходили через это, милый. — И, коснувшись его руки, заверила: — Пройдем и сейчас.

Она действительно верила, что так и будет. Ренье оставался тем же человеком, что и всегда, но Грейс чувствовала себя иначе. На этот раз, в этот кризис, все пойдет по-другому.

Нынче утром жизнь казалась на удивление полной возможностями. Когда Ренье, в планах которого сегодня было много встреч, уехал во дворец, в доме воцарилась тишина, лишь снаружи доносились птичьи рулады и щебет. Грея ладони второй чашкой кофе, Грейс вышла во внутренний дворик, ощущая босыми ступнями неровности камней, вдохнула аромат розмарина и лаванды и засмотрелась на цветы, пятнистые от лучей утреннего солнца.

«Вижу дофина небес, баловня солнечных дней, сокола в пятнах лучей…» Грейс часто ловила себя на том, что вспоминает эти строки стихотворения Джерарда Мэнли Хопкинса, когда наслаждается восхитительной безмятежной утренней красой здесь, в своем самом любимом месте на земле. Оно действительно было самым любимым, и это заставило ее задуматься о своих планах. Рок-Ажель с его цветами и покоем служил ей надежным убежищем уже более двух десятилетий.

Но ведь могут быть — и будут! — другие сады, другие места, где солнечные лучи так же проглядывают сквозь листву. Она вспомнила бескрайнее небо Калифорнии, и у нее перехватило дыхание.

Грейс приняла душ, оделась. К своему пополневшему лицу она начала привыкать и сейчас предвкушала поэтические чтения в Виндзорском замке, которые состоятся ближе к концу недели. Там она снова увидит Гвен и Диану, а еще, может быть, присоединится к Каролине на одном из английских пригородных курортов, где та сейчас отдыхает.

Пташка Джей рассказал по телефону об одном многообещающем сценарии. В прошлом году он прислал ей несколько, но ни один не показался достойным внимания. Но насчет этого у нее возникло хорошее предчувствие, — судя по тому, как говорил о нем Джей, там было нечто особенное. Впрочем, она может и подождать. Если она и научилась чему-то за двадцать шесть лет брака, так это ожиданию. В конце концов, у нее полно времени, ей нет и пятидесяти трех.

Грейс загрузила на заднее сиденье их «ровера» платья и шляпные коробки — в основном новые наряды, которые предстояло подогнать в Париже. К тому времени, как она закончила, а Стефи более или менее собралась в дорогу, места сзади не осталось. Альби, слава богу, пока еще спал.

Я сама поведу машину во дворец, — сказала шоферу Грейс.

— Я не могу этого допустить, мадам, — возразил тот.

— Можете и допустите, — заявила она доброжелательно, но твердо, зная, что нашла бы место для Форди, будь ее шофером он.

В этот день ей хотелось общаться лишь с членами семьи, а заваленное заднее сиденье было подходящим поводом поехать вдвоем со Стефанией. Грейс намеревалась поговорить с дочерью без посторонних и попытаться понять, почему та решила бросить учебу, невзирая на свой явный талант ко всему, что имеет отношение к моде, ради такой сомнительной перспективы. Грейс было кое-что известно о необдуманных решениях.

— Мама, ты уверена, что хочешь за руль? — спросила Стефания, усаживаясь на пассажирское сиденье и дуя в кружку со свежесваренным кофе.

— Конечно, — ответила Грейс, прилагая все силы, чтобы не сказать дочери, что с горячей жидкостью нужно быть поаккуратнее. «Стефи больше не ребенок», — отметила она, любуясь тонкими чертами и загорелой кожей. — Мне не так часто удается побыть с тобой наедине.

Дочь, предсказуемо замкнувшаяся после выходных, во время которых один из родителей беспрерывно объяснял ей, почему вождение гоночной машины является неприемлемым занятием для девушек вообще, а для принцесс в особенности, лишь вздохнула.

Грейс повернула ключ зажигания и медленно выехала на дорогу, с которой открывались впечатляющие виды. Оттуда можно было, пусть и мимолетно, заметить Альпийский Трофей в Ла-Тюрби, а еще — побережье Средиземного моря с живописными горными склонами и средневековыми городами, но Грейс не отрывала глаз от асфальта. Даже спустя двадцать шесть лет пророчество Ренье, что она освоится с этой дорогой, так и не сбылось. Повороты серпантина были чересчур крутыми для того, чтобы она могла расслабиться. Но все же Грейс проехала по этому маршруту бессчетное количество раз и поэтому чувствовала себя достаточно уверенно.

— Погода такая, будто и не пора возвращаться к учебе, правда? — спросила она, чтобы разрядить обстановку.

— Ты всегда так говоришь, мама, — поддразнила ее младшая дочь.

Грейс, покосившись на нее, убедилась, что та улыбается.

Потом, безупречно подражая интонациям матери, Стефи продолжила:

— О-о, в это время в Филадельфии листья уже начинают менять цвета и в воздухе витает запах заточенных карандашей! — Засмеявшись, она закончила уже своим голосом: — А я-то думала, ты уже привыкла к здешней жаре!

— Да, ты-то думала, правда? — сказала Грейс, чувствуя облегчение оттого, что они так быстро освоились с дорогой. Поехать вдвоем было правильным решением. — Но, если честно, для меня тут всегда было многовато солнца.

Стефани покачала головой и захихикала. Грейс некоторое время хранила молчание. Может быть, заводить разговор о Поле и гоночных машинах все же незачем. Вместо этого она спросила о планах дочери на учебную неделю.

Пока та рассказывала, самочувствие Грейс как-то странно изменилось. В последнее время ее донимали головные боли, но сейчас происходило что-то другое. Пульс участился, словно она разнервничалась из-за чего-то, не связанного с поездкой, и со Стефи тоже — с той сейчас все было в порядке, они и не думали ссориться.

Потом ее бросило в жар. «Проклятый климакс!» — мысленно выругалась Грейс. Через некоторое время она уже почти не понимала, о чем рассказывает Стефания. Дочь будто находилась где-то не здесь, и ее голос казался отдаленным эхом.

Когда перед глазами поплыло, несмотря на то что Грейс была в очках, она начала паниковать.

— Мама! Помедленнее! — послышался крик Стефании.

— Я… я не могу, — ответила она и услышала, что ее полный страха и растерянности голос тоже донесся откуда-то издалека.

Ее нога жала педаль тормоза, разве нет? Тогда почему же они вроде бы только поехали быстрее?

— Мама!

Крик Стефании был последним, что она услышала, пальцы дочери, скользнувшие по ее рукам и вцепившиеся в руль, — последним человеческим прикосновением, которое она ощутила, когда машина съехала с дороги. Ясное голубое небо, которое и здесь было таким же бескрайним, казалось, поглотило их.

Тело Грейс взлетело, подобно птице, утратив всякий контакт с сиденьем, как раз перед тем, как они рухнули на землю с грохотом, который, как казалось ей раньше, бывает только в кино.

А потом все вокруг потемнело…

От автора

Когда я собирала материал для этого романа и писала его, мне посчастливилось оказаться в Монако, и один из самых важных и совершенно неожиданных разговоров произошел уже в самом конце, когда такси везло меня из отеля в Ларвотто в аэропорт Ниццы. Я разговорилась с водителем, коренным монегаском, и когда он спросил, что привело меня в Монако, рассказала о книге.

— Ох, — вздохнул он, явно придавленный тяжелыми воспоминаниями, — день, когда она умерла, стал для Монако ужасным.

Я попросила его рассказать почему, и Он поведал, что был тогда молодым шофером, не достигшим еще двадцатилетнего возраста, и известие о смерти княгини заставило его ужасно опечалиться.

— Мы любили ее, — сказал он за все княжество.

Я рискнула спросить его, всегда ли так было, потому что знала, какие усилия пришлось приложить Грейс, чтобы соответствовать той роли, которая досталась ей в результате замужества.

Исключительно по-европейски насмешливо нахмурив брови и отмахнувшись, он ответил:

— Конечно, сперва мы не понимали, что о ней думать. Но когда мы ее узнали, нам осталось только ее полюбить.

«Нам осталось только ее полюбить». Его эмоциональное, искреннее заявление не отпускало меня, пока я писала новые черновики этой книги и изучала многочисленные проявления того, как Грейс любила и была любима в ответ.

Мне нравится думать, что спектр исторических романов очень широк и на одном его конце стоят полностью вымышленные произведения, в которых в жизни никогда не существовавших героев случаются никогда не происходившие приключения, или действие, часто с элементами магии и мистики, разворачивается на фоне реальных событий и реальных декораций (вспомните «Чужестранку»). На другом конце спектра — книги, сюжет которых так близок к реальным событиям из жизни реальных людей, что их можно спутать с биографиями, хотя в них много вымышленных эмоций, действий и реакций героев с известными всем именами (например, «Парижская жена» или даже мой недавний роман «Дебютантка Кеннеди»).

Хотя героиня «Жизни в белых перчатках» — реальный человек и в романе происходят те же события, что и некогда в хорошо задокументированной действительности, могу заверить вас: книга ближе к середине спектра, чем к его биографическому краю, несмотря на первый из двух ее эпиграфов, который стал для меня своеобразным вызовом.

При написании романа я по разным причинам позволила себе много вольностей. Прежде всего, раз уж повествование охватывает целых тридцать три года жизни Грейс, мне пришлось несколько сжать описываемые события, чтобы успешно распорядиться звездным составом героев, которые были ее друзьями, коллегами и работодателями. С этой целью я создала вымышленных персонажей вроде помощницы Грейс Марты и подруги детства Мари Рэмбо — в реальной жизни она была подружкой невесты на свадьбе Грейс, но в ее книжном образе воплотились эпизоды из жизни других подружек невесты и подруг детства моей героини, которых я обнаружила во время своих исследований.

Я также — гхм! — немного подправила для своих нужд течение времени. Например, Альби поступил в Амхерст в 1977 году, а не в 1976-м, но я не могла устоять перед искушением включить в повествование его полностью выдуманный разговор с матерью про «Звездные войны», который, понятно, мог произойти только в семьдесят седьмом; Каролина знакомится у меня с Филиппом Жюно в том же судьбоносном году, чуть раньше, чем это произошло на самом деле. Работать в совете директоров «Твенти Сенчери Фокс» Грейс, вероятно, начала до того, как выступила на Эдинбургском фестивале, но для моих нужд выгоднее было поменять местами эти события. Точно так же я вольно обошлась с деловыми поездками Грейс — к примеру, в пятьдесят четвертом она не каждый раз возвращалась в Нью-Йорк между съемками, но чтобы поддерживать темп повествования, мне потребовалось, чтобы она встречалась с Олегом и другими героями книги через определенные промежутки времени. В свою защиту могу сказать, что найти точные даты в любом случае было бы очень сложно, ведь Грейс не вела дневников, с которыми я могла бы сверяться.

Кроме того, мне не удалось раздобыть почти ничего из переписки Грейс — и да, это означает, что письма, которыми она обменивалась с Ренье, тоже вымышлены. Они действительно вели эпистолярный флирт во второй половине пятьдесят пятого года, но, похоже, эти письма утрачены, поэтому прочесть их мне не удалось. Я связалась с многочисленными историческими обществами, музеями, биографами и родственниками, но, несмотря на это, не раздобыла достаточно писем, написанных ее собственной рукой. Самые лучшие обнаружились в библиотеке Маргарет Херрик при Академии кинематографических искусств и наук в Беверли-Хиллз, в Калифорнии. Однако благодаря работе тех биографов, которые напрямую беседовали с ней, знали ее лично и/или имели доступ к корреспонденции, уже не являющейся общественным достоянием, я сумела собрать целостную картину жизни Грейс и прорваться через огромное количество домыслов.

Для этой цели особенно полезными оказались биографии, которые я прочла сама и рекомендую всем, кто хочет узнать о Грейс больше: Дж. Рэнди Тарабор-рели «Жили-были. Обратная сторона сказки о княгине Грейс и князе Ренье», Дональд Спото «Высшее общество. Жизнь Грейс Келли» и Джудит Балабан Куайн «Подружки невесты».

Поскольку я подозреваю, что многих читателей интересуют романы, которые были у Грейс до замужества, хочу сказать: как и во всем остальном, мне пришлось серьезно выбирать, о каких из них рассказать и как. Жучков в комнатах, где происходили ее свидания, не имелось, а этикет того времени не позволял посвящать в подробности любовных связей даже ближайших подруг (об этом отличии жизни Грейс от жизни современных девушек вроде Кэрри Брэдшоу я узнала из книги Джудит Балабан, за что ей большое спасибо). Поэтому я позволила себе некоторые домыслы и выбрала среди поклонников Грейс тех, что способствовали динамичности и напряженности повествования.

Подозреваю, что некоторые современные читатели в недоумении поднимут бровь, прочтя об отношениях Грейс с Форди, реально существовавшим шофером семьи Келли, которого она любила и уважала. Я много думала, изображать ли мне их дружбу, а потом — как именно ее изобразить, ведь между ними существовало такое неравенство, от которого людям двадцать первого века, включая и меня, делается неловко. Однако мне хотелось избежать анахронизмов и при этом включить в свою историю Форди, который был значимым человеком в жизни Грейс, но сделать это так, чтобы не погрешить против реалий того времени и характера моей героини. Иметь дело с историей не всегда приятно, и я надеюсь, что и эти отношения, и любые другие способы поведения и взаимодействия между людьми середины двадцатого века, которые могут вызвать у нас ощущение неловкости, станут поводом для продуктивного обсуждения.

Возможно, самый вопиюще вымышленный момент книги — заключительный, в котором у Грейс возникают симптомы, которые специалисты считают свойственными для инсульта, и она съезжает с дороги. Никто не может знать, что она думала или чувствовала в эти ужасные последние мгновения перед тем, как лишиться сознания. Но порой писателю удается сделать подарок своему герою, и я подарила Грейс это финальное ощущение свободы и театральности, воплощение слов Джорджи Элджин, ставших моей путеводной звездой для этого романа: «Нет ничего загадочнее и тише темного театра… в беззвездную ночь».

Благодарности

Мама и папа, мне было так радостно исследовать Монако и делиться с вами первыми набросками будущего романа! Мне очень повезло, что вы не меньше моего увлечены моими сюжетами и хотите участвовать в моих приключениях (поднимем же бокалы за то, чтобы таких приключений стало еще больше!). Елена, спасибо за твою энергию и безграничное вдохновение, а также за комплимент, который ты мне сделала, выразив желание написать книгу вместе с мамой.

Спасибо моим многочисленным потрясающим друзьям, оказывавшим мне моральную поддержку, пока я работала Над этой книгой и одновременно переживала довольно бурный период своей жизни. Я очень благодарна за понимание и долгие беседы тем из них, кто читал черновики, часто разные их варианты и иногда в очень сжатые сроки: Даниэлле Фодор, Лори Хесс, Элизе Хупер, Диане Ренн, Лоре Уайт и Кип Уилсон.

Мне хотелось бы особо поблагодарить Элисон Му-зилла, а также Эллен, Тони и Дерека Спладо: они не только отличные читатели, но и актеры, которые проверили возможность воплощения в жизнь описанных мною театральных сцён.

И Майка Харвкея — я признательна тебе за свои познания о классическом Голливуде и советы, куда лучше пойти выпить. Еще раз спасибо Маргарет О’Коннор и ее кошке Грейс Келли за то, что помогли моей мечте сбыться.

Марку Виейре, Луизе Хилтон из библиотеки Маргарет Херрик, Томасу Фуилье из архива дворца Монако, Кэди Мириам из библиотеки и архива Филадельфийского музея искусств, Алексу Бартлетту из Общества охраны природы и истории Честнат-Хилла, историческому обществу Ист-Фоллс и Историческому музею Оушен-Сити спасибо за помощь и в поисках писем Грейс Келли и других материалов и за сообщения об их отсутствии.

Кейт Сивер, мой замечательный редактор, спасибо вам за продуманные предложения, которые существенно улучшили эту книгу; я наслаждалась нашими разговорами о Грейс, летних каникулах и развлечениях на конференции. Предвкушаю совместную работу над нашей следующей книгой!

Дася Пейн, я благодарна вам за острый взгляд и проницательные замечания, которые вы сделали в критический момент.

Кеван Лайон, мне очень повезло работать с вашим агентством, и спасибо вам за то, что прочли эту книгу и помогли отзывами и наставлениями.

Моей прекрасной команде в Беркли — Диане Франко, Даниель Кир, Саре Блюменсток и Фариде Буллер — огромное спасибо за помощь в создании читательской аудитории и терпеливые ответы на весьма-весьма многочисленные вопросы об издательских процессах.

Крейг Берк, Джии-Мари Хадсон, Чжин Ю, Айван Хелд, Клэр Зион и Кристина Болл — мне до сих пор иногда хочется ущипнуть себя, чтобы убедиться, что все это происходит на самом деле и я стала частью вашей команды.

Викки Чу, обложка, которую вы сделали для первого издания, превосходит мои самые смелые мечты; я впервые увидела ее в Диснейленде, и это было лучшее, что со мной там случилось.

Сердечное спасибо Фрэнку Уолгрену за то, что успокоил мое сердце своей кропотливой редактурой. Спасибо корректору (Джулии Уилан, если не ошибаюсь?) и всем-всем-всем.

И всем вам, кто сейчас держит в руках эту книгу, тоже СПАСИБО. А если вы еще и написали в своем блоге, «Твиттере», «Букстограме» рецензию и/или рассказали своим друзьям о «Жизни в белых перчатках» (и/или о «Дебютантке Кеннеди»), моя благодарность вам так велика, что ее невозможно выразить словами. Благодаря вам у меня есть возможность заниматься своей замечательной работой, и лишь благодаря вам каждому писателю дается шанс увидеть свое имя на обложке книги. Так что, серьезно, спасибо вам за то, что читаете и щедро делитесь своей любовью.

Примечания

1

Американская компания, специализирующаяся на производстве и прокате кино- и видеопродукции. С 1924 по 1942 год — безоговорочный лидер голливудской киноиндустрии (MGM). — Примеч. ред.

2

Барбизон — престижный женский пансион в Нью-Йорке, известный строгими правилами. Здесь и далее — примеч. перев.

3

Клуб в Нью-Йорке.

4

Перевод Б. Пастернака

5

Клуб называется «Birdland», то есть «Птичья земля».

6

Модный, осведомленный (фр.).

7

Театральная часть Бродвея между Сорок второй и Пятьдесят третьей улицами.

8

Имеются в виду пригороды Филадельфии, расположенные вдоль главной железнодорожной магистрали Пенсильвании.

9

День труда отмечается в США в первый понедельник сентября.

10

Американская писательница.

11

Американские драматурги.

12

Моя дорогая (фр).

13

Американский режиссер (1909—2003).

14

Имеется в виду Техас

15

Имеется в виду Париж.

16

Удачи (фр).

17

Я люблю тебя, я в тебя верю (фр.).

18

Мы любим тебя, мы в тебя верим (фр.).

19

«Бар Бемельманс» находится в отеле «Карлайл» на Манхэттене. На его стенах изображены сценки из книг о девочке Мэдлин, которые пользовались большой популярностью.

20

Душенька (фр.).

21

Престижная театральная премия, которая полностью называется Antoinette Perry Award for Excellence in Theatre.

22

Пожалуйста {фр.).

23

Второй дрм {фр,),

24

Рагу из бобов с мясом,

25

«Прости, княжество!» (фр.)

26

Grace по-английски значит «грация»

27

Один из главных символов независимости США, расположенный в Филадельфии.

28

Так переводится с греческого название «Филадельфия».

29

Переводится с латыни как «С Божьей помощью», это девиз Монако.

30

Американская княгиня (фр.).

31

Наша возлюбленная княгиня (фр.).

32

Детективная настольная игра.

33

Цитируется по переводу В. В. Левина.

34

«Я люблю тебя, папа» (фр.).

35

«Я люблю тебя, моя доченька» (фр.).

36

Цитируется по переводу П. И. Вейнберга.

37

Эту фразу в фильме «Унесенные ветром» произносит герой Кларка Гейбла.

Content

Махер Керри Жизнь в белых перчатках

Жизнь в белых перчатках: Керри Махер

Пролог Март 1955 года

Глава 1 1969 год

Глава 2 1949 год

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6 1951 год

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10 1974 год

Глава 11

Глава 12 1952 год

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19 1975 год

Глава 20 1955 год

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30 1976 год

Глава 31 1960 год

Глава 32 1962 год

Глава 33

Глава 34

Глава 35 1964 год

Глава 36 1976 год

Глава 37

Глава 38 1978 год

Глава 39 1981 год

Глава 40

Эпилог 14 сентября 1982 года

От автора

Благодарности

Примечания