Светлана Шенбрунн

Рассказы

Снег летучий

Моему сыну Давиду

«Я приближался к месту моего назначения».

Чтобы вовремя приблизиться к этому месту, которое называется Црифин, я должен встать в пять и в пять тридцать выйти из дому. Весь вопрос в том, как встать, если будильник, сволочь, испортился и не звонит, а разбудить некому. Я отдал себе приказ — сейчас заснуть — заснуть — а потом проснуться. Да, но если первая часть приказа будет выполнена, то вторая — вряд ли. Я понимал это, и это мне мешало. Я лежал, и голова моя тяжелела какой·то нехорошей тяжелой тяжестью. Нужно было срочно найти выход из создавшегося положения, найти верное решение, прежде чем я безнадежно усну и не проснусь в предписанный час.

Я сел на постели. Кто-то должен разбудить меня в пять. Да. Непременно.

— Слушай, ты можешь разбудить меня в пять? — спросил я мужика, возившегося возле печки. — В пять тридцать я должен выйти из дому…

Он поерзал на корточках, обернулся неспеша и поглядел на меня с сомнением.

— Зачем тебе, барин, в такую рань? Нынче не лето… Раньше семи и не рассветет…

Я сел на постели. Кто-то должен разбудить меня в пять. Да. Непременно.

— Слушай, ты можешь разбудить меня в пять? — спросил я мужика, возившегося возле печки. — В пять тридцать я должен выйти из дому…

Он поерзал на корточках, обернулся неспеша и поглядел на меня с сомнением.

— Зачем тебе, барин, в такую рань? Нынче не лето… Раньше семи и не рассветет…

— Дурак, — пробормотал я. — В семь тридцать я должен быть… на месте…

— А ты и есть, барин, на месте, — засмеялся мужичок. — Какого тебе лучшего места? Ложись себе да и спи. Утречком самовар поставим, чайку попьешь… А там уж, как рассветет, и тронешься. Чай, дорога не ближняя…

— Он прав, — сказал мужчина, лежавший на лавке напротив. — Отдыхайте, поручик. Раньше завтрашнего вечера все равно никуда не доберетесь. Тут до ближайшей станции, я думаю, верст тридцать. Да и погода теперь ненадежная…

— Ненадежная, верно, ненадежная, — подхватил мужик. — Сейчас ясно, а через час, глядишь, метель… А уж как заметет, так и не выберешься…

— Ле холь ха-рухот! — заорал я. — Какой я вам поручик! Я должен встать в пять!.. И в семь тридцать прибыть на место моего назначения…

— А каково место вашего назначения? — спросил мужчина. — если не секрет…

— Секрет! — сказал я. — Сод цваи.

— Как вы назвали? — переспросил он. — Это что же, где-нибудь в Монголии?

— Нет, не в Монголии… Совсем в другой стороне… Гораздо ближе…

— Не слышал… Не приходилось, — сказал он.

— Не важно! Но я должен встать в пять.

— А вот, может, жена тебя, барин, разбудит… — подумал мужичок. — Она по хозяйству-то рано встает… Слышь, Василиса Егоровна, барин хочет, чтоб ты его с утра с самого, в пять часов, разбудила.

— Да разве ж это утро — пять часов? — сказала, появляясь из-за занавески, женщина. — Это ж темень темная… Ночь… Кто ж теперь в такой час встает? Ты, барин, спи. Я вставала, когда корову доила, а теперь не доим — телиться ей скоро… И ты, барин, ложись… Ты озяб, видно… Зачем тебе вставать? Хочешь, вина выпей… Согреешься и уснешь…

Я не стал ей объяснять — что толку? Глупая женщина… Я встал с лавки и вышел наружу, на крыльцо.

Огромная степь, занесенная снегом, лежала и сияла под луной. Белый, сверкающий, никем не тронутый снег со всех сторон подступал к моим ногам… А сверху лежала луна… Луна и звезды…

— Простынешь, барин, — послышался голос за дверью.

— Молчи, глупая женщина, — сказал я. — Молчи… Дай постоять… Немного постою и отправлюсь к месту моего назначения… Знаешь, что сказал рабби Бубер? Лишь на том месте, где ты стоишь, ты сумеешь приблизиться к месту своего назначения…

6.1.1982

Ступени

Мальчик не вернулся домой. Когда стемнело, я пошла искать его. Соседские ребята сказали, что не видели его.

Я вышла на улицу, Со второго этажа выглянула старушка, соседка, и спросила:

— Вы Мишу ищете? Вы знаете, я его сегодня на Зверинце видела.

— На Зверинце? Не может быть… Когда это было? Во сколько?

— Часов в пять, я думаю, — сказала старушка. — Еду я, знаете, в троллейбусе, вдруг вижу — он улицу переходит. С каким-то мужчиной. Идут так, разговаривают. Я еще хотела окликнуть, да не успела…

— С каким мужчиной?

— Какой-то такой молодой. Может, знакомый ваш? Мишу-то я заметила, а его не особенно разглядела. Высокий такой блондин.

Я решила, что она обозналась.

В одиннадцать я пошла в милицию. Дежурный записал фамилию, имя, адрес, возраст ребенка и сказал, что волноваться нечего — вернется. Мальчишки эти такой народ — только и знают из дому бегать.

Я вернулась к себе — вдруг он дома. Но его не было.

Я снова вышла на улицу, постояла возле дома, потом дошла до остановки, села в троллейбус и поехала на Зверинец. Там было тихо, темно и пусто.

Обратно я шла пешком. В подворотне на углу стояла компания парней, один выступил вперед и загородил мне дорогу.

— Куда направляемся? — спросил он, но, взглянув на меня, отступил.

Я зашла в квартиру, потом снова вышла. Решила лечь, но уснуть не могла. Мне все казалось, что я слышу шаги на лестнице. Я спустилась вниз. Улица была пуста, горели фонари, иногда проносилось такси или кошка не спеша пересекала дорогу. Все спали. Я понимала, что должна что-то сделать, но что?

Утром соседи потянулись на работу. В милиции сказали, что будут искать.

Я опять поехала на Зверинец и там тоже зашла в милицию. «Получили сообщение, но пока никаких данных». Я стала ходить из дома в дом, показывать фотографию, но никто не мог припомнить, чтобы видел его.

Прошел день. Потом еще день. Я слышала его голос, слышала, что он зовет меня.

Соседки пытались уложить меня в постель.

— Если утонул, — сказал начальник милиции, — так тело снесло вниз по реке. Может, там обнаружат.

Я проходила мимо автобусной остановки, когда меня окликнул какой-то мужчина.

— Антонюс тридцать пять, — сказал он глухо. — Вы меня не видели.

И зашагал прочь.

Я посмотрела ему вслед и пошла в милицию.

На Антонюс, 35 жила семья — водитель автобуса с женой, матерью и двумя маленькими детьми. С другого крылечка жила старуха с сыном семнадцати лет, недоразвитым и почти глухим. На втором этаже жил персональный пенсионер с молодой женой и дочерью от первого брака. Дочь была старше мачехи. Ничего подозрительного милиция не обнаружила.

— Понаблюдаем, — пообещал начальник.

Два крыльца этого дома выходили на улицу, а крыльцо пенсионера во двор. Мне никак не удавалось устроиться так, чтобы видеть их всех сразу и не особенно бросаться в глаза жильцам.

В дом почти никто не заходил, только один раз почтальон, да еще женщина-соседка. К детям водителя автобуса иногда забегали соседские детишки.

Однажды на крыльцо к старухе поднялся парень лет двадцати пяти. Через полчаса он вышел. Я двинулась за ним следом. Парень жил на другом конце Зверинца с матерью-пенсионеркой. Соседка рассказала мне, что он сейчас работает рабочим на электроламповом заводе, а до этого два раза сидел.

— Бандит, настоящий бандит! — сказала она и на всякий случай оглянулась по сторонам.

Утром парень вышел из дому и пошел вниз, к реке. Вечером он вернулся, потом снова вышел и направился к автобусной остановке. Я шла за ним. На углу он обернулся, вытащил из кармана нож и показал мне.

— Поняла? — сказал он, сунул нож в карман и пошел дальше.

Я стояла и не знала, как мне поступить. Нужно кому-то рассказать. Пойти в милицию… И тут передо мной оказался блондин. «Высокий такой блондин», — вспомнила я слова соседки.

— Куда вы, мадам? — спросил он, улыбаясь, — Надеюсь, мадам, вы не собираетесь пойти в милицию?

У него было красивое лицо. Мне показалось, что я уже видела его когда-то.

— Я шла за этим человеком, потому что, мне кажется, он может помочь мне…

— Ну что вы, это такой негодяй! — Блондин рассмеялся.

Мы стояли друг против друга. Мимо проходили какие-то люди. Я ждала, что он скажет что-нибудь еще.

— Если вы позволите, мадам, я вас провожу. — Он свистнул, и откуда-то выскочила беленькая собачонка. — Билз! Мадам просит, чтобы мы ее проводили.

Он повел меня к реке. Возле самого берега из травы торчала кирпичная кладка. Дурачок с улицы Антонюс лежал под сосной и грелся на солнышке.

— Вам повезло, мадам, что вы меня встретили, — сказал блондин. — Завтра я собирался покинуть эти края. — Он наклонился, ухватился рукой за проржавевшее железное кольцо и потянул его на себя.

Кольцо оказалось вделанным в поросшую мхом дубовую дверь. Деревянная лестница вела вниз.

— Эй, Билз! — крикнул блондин. — Удрал. Ни за что не пойдет. Жуткий трус. Слышишь, дурак, придется тебе лезть. Давай, пошевеливайся, не заставляй себя ждать. Ну, болван!

Дурак встал и полез в погреб. Блондин вытащил из кармана фонарик и посветил ему.

— Прошу вас, мадам.

Придерживаясь руками за перекладины, я спустилась по лестнице. Посреди погреба стоял широкий деревянный чурбан, на нем свеча. Свеча горела. В углу я увидела моего мальчика, Мишу. Я закрыла лицо руками.

— Я говорил ему, чтобы он этого не делал, но он такой идиот, мадам, вы себе не представляете!

Дурак загоготал.

— Представляете, что ему будет, когда это раскроется? Вам плохо, мадам? Может, присядете?

— Неважно… — сказала я.

Дурак залопотал что-то, замахал руками и выхватил у меня сумочку. Там было немного денег и Мишина фотография. Дурак вытащил деньги, сунул в пламя свечи, подождал, чтобы они вспыхнули, и бросил обратно в раскрытую сумочку. Бумажки свернулись трубочками и почернели. Фотокарточка стала тлеть и корчиться — подбородок, нос, глаза…

— Между прочим, мадам, — сказал блондин, — ваш щенок был ужасно невоспитанный мальчишка.

— Он был хороший мальчик, — сказала я.

— Не спорьте, мадам. Материнская любовь слепа. Я мог бы вам многое рассказать.

Загорелась шелковая подкладка сумки, потом стала коробиться кожа. Открылась черная дыра с неровными краями и начала расти. На земляной пол посыпались серебряные и медные монеты.

Блондин вырвал сумку у дурака из рук, сбил с нее огонь и протянул мне.

— Видите, какой идиот — испортил вещь!

Я взяла сумку и прижала к груди. Дурак заревел, рухнул на коленки и принялся сгребать монеты на полу.

— Замолчи, сволочь! — заорал блондин и пнул его ногой под ребра.

Дурак затих и отполз к стене.

— Этот идиот действует мне на нервы, — сказал блондин. — Убирайся отсюда, тварь! Давай выматывайся отсюда!

Тот сразу понял и послушно пополз наверх. Блондин обернулся ко мне.

— Вы хотели что-то сказать, а? Мне кажется, мадам, вы просто обязаны что-нибудь сказать. Впрочем, я понимаю — здесь какой-то неприятный запах. Я думаю, нам лучше подняться, вы не находите?

Что он сказал?.. Я боялась упасть и уронить сумочку. Подымаясь по лестнице, я держалась одной рукой за перекладины, а другой прижимала сумку к груди.

Наверху мне стало легче. Дурак валялся на травке под сосной. Я села на разрушенную кирпичную кладку.

— Устраивайтесь поудобнее, мадам. — Блондин вытащил из кармана носовой платок, тщательно смахнул пыль с кирпичей и тоже уселся. — Чувствуйте себя как дома. Вы мне нравитесь, мадам, честное слово. С вами забавно. Так о чем мы, собственно, говорили? Мне кажется, вы хотели о чем-то спросить…

— Я не помню, — сказала я… — Да… Я искала своего мальчика… Он вышел погулять и не вернулся…

— Ну, опять вы об этом… — блондин брезгливо поморщился. — Давайте поговорим о чем-нибудь другом — о закате, например. Посмотрите, солнышко садится — красиво, правда? Я люблю природу.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Меня? Как меня зовут? В самом деле!.. — он засмеялся. — Интересный вопрос! Вы можете называть меня Джони, мадам.

— Ты не знаешь своего имени?

— Мне не нравится мое имя, ясно?

Я вдруг почувствовала, что прижимаю что-то к груди. Это оказалась сумка. Внутри не было ничего, на дне зияла дыра с обожженными краями. Напротив на кирпичах сидел блондин с нервным странным лицом. Это лицо показалось мне знакомым.

— Кто ты? — спросила я.

— Кто я? Я же сказал вам, мадам, я — Джони. Может быть, вас интересует моя биография? Мое детство и отрочество? А? Это дивное время, мадам, я провел в детских колониях. Сомневаюсь, мадам, что вы имеете представление об этом. Я три раза убегал оттуда. Два раза меня ловили, а на третий меня спрятала одна потаскуха. Я ей понравился. Как пишут в книжках, мадам, я ей многим обязан. Но потом она мне надоела.

— У тебя нет матери?

— Моя мать сука! — сказал он и вскочил на ноги. — Сука! Прижила меня от немца, а потом выбросила. Когда я стал ей не нужен, она выбросила меня как собаку!

— Ты литовец?

— Я немец! Мой отец был немец! Он давил таких, как вы, десятками, сотнями! Каждый день! — Лицо его дергалось.

Может быть, он говорил правду. Когда мы с мамой приехали в этот город, мы пошли в гетто. Гетто еще стояло. Высокие пустые стены. На ступенях, которые никуда не вели, сидела женщина. Над ее головой висела ванна.

— Что ты сидишь, сука! — заорал блондин. — Ты слышишь, что я говорю?

— Да, — сказала я.

Дурак поднялся на четвереньки и уставился на меня.

— Он давил их, как клопов! И таскался к этой суке. Каждый день таскался к ней. До самого конца. А потом пришли русские и убили его. И тогда она вышвырнула меня, как собаку!

Дурак промычал что-то, поднялся на ноги и побежал — спотыкаясь и размахивая руками.

— Идиот… Выродок… Побежал к своей мамаше. Утопить его, как крысу, — сказал блондин.

— У меня здесь вся семья, пятьдесят два человека, — сказала женщина. — Моему старшему сыну было тринадцать лет. Немец застрелил его посреди улицы. Мы все плакали. Тогда, в первые дни, мы еще плакали о каждом. Это казалось страшное горе…

— Всех утопить, как крыс… — прошипел блондин.

— Ты хорошо говоришь по-русски, — сказала я.

— Я немец! — заорал он. — Поняла — я немец!

— Как хочешь, — сказала я. — Но твоя мать искала тебя.

— Моя мать? — Он посмотрел на меня, руки его дрожали. — Что ты врешь, сука! Она вышвырнула меня, как собаку… Она боялась меня, потому что я немец.

— Да, она боялась. Люди посоветовали ей, чтобы она вывела тебя на шоссе и оставила. Ей сказали, что тебя заберут в детский дом. Но потом она искала тебя.

— Врешь, ты врешь! Откуда тебе знать мою мать?

— Она просила меня написать. Она не умела писать по-русски. Она просила написать, чтобы ей помогли найти тебя.

— Ты врешь. Я удавлю тебя, если ты врешь…

— Она сказала адрес, но я теперь не помню… Мой мальчик тоже ушел и не вернулся…

— Твой выродок здесь! Ты что, не помнишь — он здесь! — Он ткнул рукой куда-то вниз.

Я увидела в траве клумп, маленький клумп с обломленным задником. Я подняла его, он был забит землей.

— Мой мальчик никогда не был таким маленьким, — сказала я. — Ты обманываешь меня…

— Заткнись! — заорал он.

— Хорошо, я возьму это домой… Может быть, он вернется…

— Я удушу тебя! — сказал он. — Я удушу тебя. — Он шагнул ко мне и протянул вперед свои дрожащие пальцы.

— Я вспомнила, — сказала я. — Тебя зовут Ромас. Ромуальдас… Она искала тебя…

Он остановился, потом попятился.

— Ведьма… Ты ведьма!.

— Вы жили в Шауляе..

— Молчи!

Я протянула к нему руки, он вскрикнул и побежал.

— Подожди, — сказала я. — Ты не можешь оставить меня одну… Куда же ты, мальчик? Постой..

После

Вначале я оказалась на поляне. Это была поляна, самая настоящая зеленая поляна, заросшая кустами и травой. Правда, вокруг не было ни леса, ни деревьев. Вокруг был особняк, тот самый особняк, куда мы с отцом ходили, когда я была девочкой. «Легкая решетка вдоль улицы, широкий въезд…» Нет, въезд был уже не тот — въезда уже не было. Обоих флигелей — «флигели для дворовых» — того, где помещалась «Дружба народов», и того, где была «Юность», — тоже не стало, они исчезли вместе с решеткой, вместе с легкой решеткой… Не стало асфальта, блестящих машин с солидными шоферами, чугунных цепей… «Парадный двор, украшенный в центре цветником»… Не стало парадного двора. Исчез памятник, подаренный украинскими письменниками письменникам российским. Все исчезло — и службы, и ворота — осталась зеленая поляна… А может, она была здесь раньше — до особняка, до парадного двора, до легкой решетки.

Поляна мне нравилась. Трава лучше, чем асфальт. Правда, я подозревала, что асфальт только спрятался под травой и в один прекрасный день захочет снова выбраться наружу, но нет, потом я поняла, что он действительно исчез — вместе с флигелями. И поляна эта была нездешняя — наверно, ее занесло сюда откуда-то из другого места…

Двери особняка не открывались, и никто не выходил оттуда. И сама я тоже не подходила к дому.

Однажды на поляну въехал автобус. Голубой автобус катил по траве, как будто здесь по-прежнему был асфальт. Из автобуса стали выходить люди, один за другим прыгали они на траву и рассаживались в тени дерева.

Я подошла к ним и увидела знакомую, литературного критика, красивую женщину с зелеными, как малахит, глазами. Мы не были близко знакомы, но я обрадовалась ей. Я решила расспросить ее обо всем. Наверно, они знают, отчего мы очутились здесь и куда подевался асфальт. Ведь их привез настоящий голубой автобус.

Она тоже узнала меня и, кажется, тоже обрадовалась. Мы потянулись друг к другу, и я почувствовала ее руку в своей. Как долго я никого не видела… Живая человеческая рука лежала в моей руке, я ощущала ее тепло, я чувствовала, как она дрожит. Дрожит… Мне захотелось сказать этой женщине что-нибудь хорошее, мне захотелось погладить ее руку. Я провела пальцами от кисти к локтю и тут… Тут все оборвалось… Пальцы мои провалились в пустоту… Существовала только часть руки, обрубок руки — и больше ничего… Ее рука и моя рука… Она смутилась, опустила глаза и отодвинулась. Тогда я поняла.

Я поняла, что нас нет. Нет ни этой поляны, ни особняка, ни травы, ни солнечных бликов… Наш мир разбился вдребезги. Но образ оказался прочнее плоти.

Люди, которых не было, сидели в тени под деревом. Старое прекрасное ветвистое дерево с толстым шершавым стволом росло на поляне. Но его тоже не было. Того, что осталось, не было так же, как того, что исчезло…

Я побрела прочь.

Я шла, и одна картинка без всякой связи сменяла другую, словно сценки из разных спектаклей. Я шла сквозь эти декорации, не чувствуя усталости, но сердце мое — которого не было, я знала, что его нет, — болело и сжималось.

Потом я увидела моего мальчика, моего младшего сына, и кусок нашей квартиры, входную дверь с торчащим в замке ключом. Ключики болтались на колечке и слегка покачивались, как будто кто-то только что дотрагивался до них… Напротив двери стояла обитая кожей скамья — такая, как ставят в музеях посреди зала, — и на ней лежал мой муж. Я подумала, что это хорошо, что они здесь вместе — муж и сын. Кажется, мальчик вспомнил меня. Он подумал и сказал, чтобы я оставалась с ними.

Вместо пола здесь был крупный грязный песок. Я дотронулась до него рукой и почувствовала, какой он холодный и колючий. Сверху светило яркое желтое солнце, но песок оставался холодным. Солнце светило, а песок оставался холодным. Время стояло. Или изменилось настолько, что его невозможно было узнать.

— Мама, правда у меня был велосипед? — спросил мальчик. — Я хочу покататься на моем велосипеде.

— Я не знаю, где он, — сказала я. — Он, наверно, укатился…

— Он прикатится ко мне обратно?

— У тебя будет другой велосипед, — сказала я, чтобы утешить его, и попыталась вспомнить какую-нибудь сказку. — Медведь шел-шел и проголодался. Вот он и думает, медведь… Сяду на пенек, съем пирожок… А Маша в корзинке все слышит и говорит: «Не садись на пенек, не ешь пирожок»…

— Ты совсем не печешь мне пирожки, — сказал мальчик.

— Я не знала, что тебе хочется пирожка…

— Если бы у нас был пирожок, я бы, наверно, захотел его…

Я протянула руку погладить его по голове… Но я ведь знала, что этого не надо делать…

— Давай, — сказала я, — давай испечем пирожки из песка…

Я принялась сгребать в кучку холодный сухой песок, но пирожок не получался.

— Ты не умеешь печь пирожки, — сказал мальчик. — Раньше ты умела, а теперь забыла.

И тут кто-то принялся стучать в дверь. Стука не было слышно, но дверь сотрясалась, кто-то ломился в нее снаружи, дверь содрогалась и прогибалась, как будто в нее били прикладами.

Я подумала, что долго она так не выдержит, но потом вспомнила, что ее нет и поэтому она может оказаться прочнее, чем кажется. Вдруг дверь распахнулась и снова захлопнулась, не дав нам рассмотреть, что же там, за нею, творилось.

На песок к нашим ногам упал кулечек. Листок из ученической тетрадки, свернутый в кулечек. Я развернула его. Внутри была рассада — стебельки, листики, черные комья земли на корешках… Влажная черная земля… «На ск. кг картофеля привезли больше во второй раз, чем в первый?» — было выведено фиолетовыми чернилами. Кажется, я уже видела когда-то этот листок и эту задачу.

Семь росточков лежали передо мной. Я расправила их, разгладила листики и осторожно посадила все семь растеньиц в серый холодный песок.

Мы не верили, что они вырастут, но все-таки ждали и не сводили с них глаз. И они стали расти. Они росли быстро, у двух из них листья были большие и гладкие, а у остальных тонкие и нежные, как щека ребенка. И вместе с ними росла наша надежда. Мы надеялись, что они зацветут, в них созреют семена, и тогда мы засеем этими семенами весь песок… Мы все смотрели на маленькие зеленые растеньица, и они росли под нашими взглядами. На одном из них — одном из тех двух с крупными гладкими листьями — вытянулся крепкий толстый стебель с большим бледным бутоном. Потом бутон развернулся в прозрачный белый цветок. Мы склонились над ним… Мы боялись отойти от него… И тут на лепестках выступила красная влага… Красная как кровь… Она бурлила, пенилась и вскипала, пока не заполнила собой всю чашечку и не перелилась через край. Мы все смотрели… Красная как кровь пена хлынула на песок и залила все семь растеньиц. И тут же на наших глазах они побурели, поникли и увяли.

Тогда мой муж рухнул на землю, лицом вниз, и застонал. Пальцы его впились в песок, а голова моталась из стороны в сторону и билась о землю. Я наклонилась над ним и попыталась утешить его.

— Ну что ты, — сказала я. — Разве можно так убиваться из-за какого-то цветка?.. — И стараясь успокоить его, я поднесла руку к его лицу.

Моей ладони коснулись его губы. Сухие горячие губы лежали у меня в ладони. Я высвободила свою руку и отодвинулась.

— У тебя жар, — сказала я.

— Да! — закричал он. — Я хочу пить! Воды! Принеси мне воды! Слышишь?!

— Хорошо, — сказала я.

И ушла, оставив их вдвоем.

В этом мире тоже были какие-то встречи, какие-то разговоры, даже происходили какие-то события, не имевшие ни начала, ни конца, ни последствий…

Однажды я увидела знакомую улицу, серую стену дома, кусок тротуара и водосточный желоб. Я постояла, стараясь удержать их, но стоило мне заглянуть в подворотню, как они исчезли и больше не появлялись.

В другой раз я подняла глаза и увидела своего старшего сына. Он стоял один посреди комнаты с белыми стенами.

— Пришла… мать… — сказал он, и слезы покатились у него из глаз.

Я протянула руку, и теплые капли упали мне на ладонь. Его глаза могли плакать…

— Не плачь… — сказала я. — Не плачь, мой милый…

В этой комнате не было даже окон, только белые стены и длинные столы вдоль стен, а на них всякие приборы и множество склянок, и какие-то порошки в этих склянках. Но только одна вещь была здесь настоящая — кран. Кран торчал из стены и, когда я поворачивала белую фаянсовую головку, из него текла какая-то жидкость. Сначала она казалась прозрачной, но потом мутнела и дымилась, и я боялась поднести руку — я боялась, что она тоже настоящая.

— Мать, открой кран, — говорит он время от времени.

Я открываю, мы стоим и смотрим, как белая жидкость течет и проваливается сквозь стол, течет и проваливается…

— Расскажи про Беговую, — просит сын.

— Про Беговую?.. Беговая — самая лучшая улица на свете. Она вся вымощена кирпичом. Блестящим темно-красным кирпичом. Знаешь, таким, из которого складывают камины. Вся мостовая блестит как паркет… А по сторонам стоят маленькие домики. Но их почти не видно из-за кустов, которые растут в палисадниках. Перед каждым домиком — громадные кусты сирени… Если идти от нашего дома в сторону Хорошевки, сбоку есть кривая улочка, даже не улочка, а так — проход между садиками. С двух сторон деревянные заборы, а внизу, под забором, зеленая травка. Узкая песчаная улочка, а по бокам зеленая травка…

— Ты все врешь, мать, — говорит он. — Я помню, там были многоэтажные дома…

— Ничего подобного! Как ты можешь помнить — ты был совсем маленький. Там был только один большой дом — тот, в котором мы жили. Из нашего окна было видно Ваганьковское кладбище и за ним Серебряный бор…

А в начале улицы есть большой сад. Не знаю, кто его насадил. Какой-нибудь чудак. Громадный сад, а в углу маленький домик, с маковкой, будто церквушка. Сад со всех сторон огорожен высокой чугунной оградой, но перелезть через нее совсем не трудно. Там есть пригорок, заросший кустами. Ветки сплошь покрыты бледно-розовыми цветами… Глупый, ты не веришь?

Content

Светлана Шенбрунн
Рассказы

Снег летучий

Ступени

После