Эдуардо Галеано

Вскрытые вены Латинской Америки. Пять веков разграбления

Научный редактор Кристина Туренко, аспирантка, приглашенный преподаватель НИУ ВШЭ

В оформлении обложки использован фрагмент географической карты Южной Америки (Жан Жанвье, 1762 г.)

© Trustee for Eduardo Galeano c/o Schavelzon Graham Agencia Literaria www.schavelzongraham.com

© Гордиенко В., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

КоЛибри®

* * *

Эта книга не появилась бы на свет без сотрудничества, в котором так или иначе участвовали Серхио Багу, Луис Карлос Бенвенуто, Фернандо Кармона, Адисея Кастильо, Альберто Куриель, Андре Гундер Франк, Рохелио Гарсиа Лупо, Мигель Лабарка, Карлос Лесса, Самуэль Лихтенштейн, Хуан А. Оддоне, Адольфо Перельман, Артур Пернер, Херман Рама, Дарси Рибейру, Орландо Рохас, Хулио Россиельо, Пауло Шиллинг, Карл-Хайнц Штанцик, Вивиан Триас и Даниэль Видарт.

Им и многим друзьям, которые поддерживали меня в выполнении этой задачи в последние годы, я посвящаю этот результат, за который они, конечно же, ответственности не несут.

Монтевидео, конец 1970 года

…Мы долго хранили молчание, что сродни глупости…

Прокламация повстанческой хунты, защитников города Ла-Пас, 16 июля 1809 года[1]

Введение. 120 миллионов детей в центре бури

Международное разделение труда заключается в том, что одни страны специализируются на победах, а другие – на поражениях. Наша часть света, которую мы сегодня называем Латинской Америкой, рано нашла свое место: она стала проигрывать с тех далеких времен, когда европейцы эпохи Возрождения переплыли океан и вцепились зубами ей в глотку. Прошли века, и Латинская Америка довела свои «функции» до совершенства. Это уже не то царство чудес, где реальность побеждала миф, а воображение блекло перед трофеями завоеваний, месторождениями золота и горами серебра. Но регион все еще продолжает работать в качестве прислуги. Латинская Америка по-прежнему удовлетворяет нужды других, выступая источником и резервом нефти и железа, меди и мяса, фруктов и кофе, сырья и продуктов питания, предназначенных для богатых стран, которые выигрывают от их потребления гораздо больше, чем Латинская Америка зарабатывает на их производстве. Налоги, взимаемые покупателями, намного превышают выручку, которая остается продавцам. Как заявил в июле 1968 года Кови Т. Оливер, координатор программы «Союз ради прогресса», «говорить сегодня о справедливых ценах – значит возвращаться к средневековым понятиям. Мы живем в эпоху свободной торговли…»[2].

Чем больше свободы предоставляется бизнесу, тем больше тюрем необходимо построить для тех, кто страдает от этого бизнеса. Наши системы инквизиторов и палачей функционируют не только для доминирующего внешнего рынка; они также обеспечивают огромные потоки прибыли, поступающие от иностранных кредитов и инвестиций на внутренние рынки, находящиеся под жестким контролем. «Мы слышали об уступках, сделанных Латинской Америкой иностранному капиталу, но не об уступках, сделанных Соединенными Штатами капиталу других стран… Мы не идем на уступки», – предупреждал президент США Вудро Вильсон еще в 1913 году. Он уверенно заявлял: «Страной владеет и над ней господствует вложенный в нее капитал». И он был прав. Постепенно мы даже потеряли право называть себя американцами, хотя гаитяне и кубинцы уже появились в истории как новые народы за столетие до того, как пилигримы с корабля «Мэйфлауэр» обосновались на Плимутском побережье[3]. Теперь для всего мира Америка – это не более чем Соединенные Штаты: мы в лучшем случае живем в подчиненной Америке, Америке второго сорта с туманным самосознанием.

Латинская Америка – это земля со вскрытыми венами. С открытия и до наших дней все всегда превращалось в европейский или, позднее, североамериканский капитал, и как таковой он накапливался и накапливается в отдаленных центрах власти. Все – земля, ее плоды и богатые полезными ископаемыми недра, люди с их способностью к труду и потреблению, природные и человеческие ресурсы. Способ производства и классовая структура каждого района последовательно определялись извне путем их включения в универсальный механизм капитализма. Каждому из них отводилась определенная функция, всегда направленная на развитие очередной зарубежной метрополии, и цепь последовательных зависимостей, состоящая более чем из двух звеньев, стала бесконечной. При этом, безусловно, и в самой Латинской Америке образовались такие звенья: малые страны попали в зависимость от более крупных соседей, а внутри каждой страны существует эксплуатация их внутренних источников продовольствия и рабочей силы большими городами и портами. (Четыре века назад из 20 самых густонаселенных в настоящее время городов Латинской Америки 16 уже были основаны[4].)

Для тех, кто воспринимает историю как соревнование, отсталость и нищета Латинской Америки – не что иное, как результат ее поражения. Мы проиграли, другие выиграли. Но так получилось, что те, кто выиграл, выиграли потому, что мы проиграли: история отсталости Латинской Америки – это, как уже говорилось, часть истории развития мирового капитализма. Наше поражение всегда подразумевало победу других; наше богатство всегда порождало нашу бедность, чтобы питать процветание других – империй и их местных приспешников. В колониальной и неоколониальной алхимии золото превращается в хлам, а продукты питания становятся ядом. Потоси, Сакатекас и Оуру-Прету рухнули с вершин великолепия, сиявших блеском драгоценных металлов, в глубокую яму пустых рудников, и уделом чилийских селитряных пампасов и амазонских каучуковых джунглей стало разорение. Северо-восток Бразилии, где выращивали сахарный тростник, аргентинские леса кебрачо и некоторые нефтяные поселки на озере Маракайбо получили печальную возможность убедиться, что удача, которую дарует природа, недолговечна и ее узурпирует империализм. Дождь, орошающий центры империалистической власти, топит обширные окраины системы. Точно так же, симметрично, благосостояние наших правящих классов – господствующих внутри, но подчиненных внешним силам, – становится проклятием для наших народных масс, обреченных на жизнь вьючных животных.

Разрыв увеличивается. К середине прошлого века уровень жизни в богатых странах мира превышал уровень жизни в бедных странах на 50 %[5]. Прогресс порождает неравенство. В апреле 1969 года, выступая с речью перед Организацией американских государств (ОАГ), Ричард Никсон заявил, что к концу XX века доход на душу населения в США будет в 15 раз выше, чем в Латинской Америке. Сила империалистической системы в целом покоится на необходимом неравенстве ее составных частей, и это неравенство принимает все более устрашающие масштабы. Страны-угнетатели становятся все богаче в абсолютных показателях, но еще богаче в относительных благодаря динамике растущего неравенства. Центральный капитализм может позволить себе создавать мифы о роскоши и верить в них, но мифами никого не накормишь, и бедные страны, составляющие огромную периферию капитализма, хорошо это знают. Средний доход жителя США в семь раз выше, чем латиноамериканца, и растет в десять раз быстрее. Но средние показатели обманчивы, поскольку к югу от реки Рио-Гранде (или Рио-Браво, как ее называют в Латинской Америке) между многочисленными бедняками и немногочисленными богачами региона разверзаются бездонные пропасти. По данным Организации Объединенных Наций, шесть миллионов латиноамериканцев, составляющих вершину социальной пирамиды, имеют такой же доход, как 140 миллионов человек, находящихся в самом ее основании. С одной стороны, 60 миллионов крестьян живут не более чем на 25 центов в день; с другой стороны, наживающиеся на чужих несчастьях позволяют себе накапливать пять миллиардов долларов на частных счетах в Швейцарии или США. Они растрачивают огромные средства на бессмысленную и оскорбительную роскошь, делают непроизводительные вложения, которые составляют не менее половины всех инвестиций – того капитала, который Латинская Америка могла бы направить на замену, расширение и создание источников производства и рабочей силы. Нашим правящим классам, включенным в созвездие империалистической власти, совсем неинтересно, что выгоднее: патриотизм или предательство, и в самом ли деле попрошайничество – единственно возможная форма международной политики. Суверенитет несут в заклад, потому что «другого пути нет». В поисках оправдания олигархи самозабвенно выдают собственную беспомощность за воображаемое отсутствие перспектив нации.

Жозуэ де Кастро[6] заявляет: «Я получил международную премию мира, однако я полагаю, что, к сожалению, для Латинской Америки нет другого выхода, кроме насилия». В центре этой бури находятся 120 миллионов детей. Население Латинской Америки растет как никакое другое; за полвека оно более чем утроилось. Каждую минуту от болезней или голода умирает ребенок, но в 2000 году в Латинской Америке будет 650 миллионов жителей, и половина из них будет моложе 15 лет: это бомба замедленного действия[7]. Среди 280 миллионов латиноамериканцев в конце 1970 года было 50 миллионов безработных или частично занятых и около ста миллионов неграмотных. Половина латиноамериканцев живет в тесноте, в антисанитарных условиях. Три крупнейших рынка Латинской Америки – Аргентина, Бразилия и Мексика, – вместе взятые, не могут сравниться с потребительскими возможностями Франции или Западной Германии, хотя совокупное население нашей большой тройки намного превышает количество жителей любой европейской страны. Сегодня Латинская Америка производит меньше продовольствия по отношению к численности населения, чем до последней мировой войны, а ее экспорт на душу населения в постоянных ценах упал в три раза с того уровня, на котором он был накануне кризиса 1929 года.

Система считается весьма рациональной, с точки зрения ее иностранных хозяев и нашей буржуазии, готовой подпевать им за комиссионные. Но эта система настолько иррациональна для всех остальных, что чем больше она развивается, тем больше обостряются ее внутренние несоответствия и напряжение, ее явные противоречия. Даже запаздывающая и зависимая индустриализация, которая совершенно спокойно сосуществует с латифундиями и неравенством, способствует росту безработицы, а не помогает с ней покончить; бедность распространяется, а богатство сосредотачивается – и это происходит в регионе, где неустанно множатся легионы незанятых рук. Новые фабрики открываются в привилегированных полюсах развития – Сан-Паулу, Буэнос-Айресе, Мехико, – но рабочей силы требуется все меньше и меньше.

Система не предусмотрела лишь одну маленькую неприятность: людей слишком много. И люди размножаются. Они занимаются любовью страстно, но без предосторожностей. Все больше людей остается на обочине дороги, не находя работы ни в сельской местности, где царят латифундии с гигантскими пустошами, ни в городе, где правят машины: система отвергает людей. Североамериканские миссионеры массово стерилизуют женщин и сеют противозачаточные таблетки, диафрагмы, спирали, презервативы и календари с отмеченными опасными днями, но порождают детей. Латиноамериканские дети упрямо продолжают появляться на свет, отстаивая природное право на место под солнцем на этих великолепных землях, которые могли бы дать всем то, в чем они отказывают почти каждому.

В начале ноября 1968 года Ричард Никсон во всеуслышание заявил, что «Союз ради прогресса» существует уже семь лет, однако недоедание и нехватка продовольствия в Латинской Америке только усугубляются. Всего несколькими месяцами ранее, в апреле того же года, Джордж У. Болл[8] писал в журнале Life: «По крайней мере в ближайшие несколько десятилетий недовольство более бедных стран не будет угрожать сложившемуся порядку. Как ни стыдно это признавать, но на протяжении многих поколений мир на две трети состоит из бедных и на одну треть из богатых. Как бы несправедливо это ни было, но власть бедных стран ограничена». Болл возглавлял делегацию США на Первой конференции по торговле и развитию в Женеве (ЮНКТАД) и голосовал против девяти из 12 общих принципов, принятых конференцией и направленных на смягчение неблагоприятного положения развивающихся стран в международной торговле.

Бедняков в Латинской Америке убивают массово и тайно: каждый год три бомбы, равные сброшенной на Хиросиму, беззвучно взрываются, унося жизни людей, которые привыкли страдать, стиснув зубы. Эта систематическая жестокость, пусть неявная, но реальная, нарастает: об этих преступлениях сообщается не в криминальной хронике, а в статистике ПСО (Продовольственной и сельскохозяйственной Организации Объединенных Наций). Болл говорит, что безнаказанность все еще возможна, потому что бедные не могут развязать мировую войну. Однако империя обеспокоена: не в силах умножить пищу, она делает все возможное, чтобы уменьшить количество едоков. «Борись с бедностью – убей нищего!» – нацарапал мастер черного юмора на стене дома в Ла-Пасе. А разве наследники Мальтуса[9] не предлагают убивать будущих нищих еще до их рождения? Роберт Макнамара, президент Всемирного банка, бывший президент компании Ford и бывший министр обороны, утверждает, что самым большим препятствием для развития Латинской Америки является демографический взрыв, и заявляет, что Всемирный банк будет отдавать приоритет в кредитовании странам, которые реализуют планы по контролю над рождаемостью. Макнамара с сожалением отмечает, что мозг бедняков работает на 25 % хуже, а технократы Всемирного банка (которым посчастливилось родиться) жужжат компьютерами и складывают слова в сложные обороты речи, перечисляя преимущества не появления на свет. «Если развивающаяся страна со средним доходом на душу населения 150–200 долларов в год сумеет снизить рождаемость на 50 % в течение 25 лет, то через 30 лет ее доход на душу населения будет как минимум на 40 % выше, чем в противном случае, а через 60 лет – вдвое выше», – утверждается в одном из документов организации. Широко известна фраза Линдона Джонсона: «Пять долларов, вложенные в борьбу с ростом населения, более эффективны, чем сто долларов, вложенные в экономический рост». Дуайт Эйзенхауэр предсказывал, что если население Земли будет размножаться такими же темпами, то обострится не только опасность революции, но и произойдет «снижение уровня жизни всех народов, включая наш».

У себя дома, в своих границах, Соединенные Штаты не сталкиваются с проблемой демографического взрыва, но проявляют исключительную озабоченность в стремлении распространять и навязывать принципы планирования семьи по всему миру. Не только правительству, но и Рокфеллеру и Фонду Форда снятся кошмары о миллионах детей, которые, как саранча, слетаются с горизонтов третьего мира. Платон и Аристотель занимались этим вопросом еще до Мальтуса и Макнамары, но в наше время это всеобщее наступление имеет четкую функцию: оно призвано оправдать крайне неравномерное распределение доходов между странами и между социальными классами, убедить бедных, что их бедность – результат нежелания избегать рождения детей, и поставить преграду движению и восстанию масс. В Юго-Восточной Азии, во Вьетнаме, внутриматочные спирали соревнуются с бомбами и шрапнелью в попытках остановить рост населения. В Латинской Америке убивать партизан в утробе матери более гигиенично и эффективно, чем в горах или на улицах. В Амазонии американские миссии стерилизовали тысячи женщин, несмотря на то что это самый малонаселенный из обитаемых регионов на планете. В большинстве латиноамериканских стран избытка людей нет – их не хватает. В Бразилии на квадратный километр приходится в 38 раз меньше жителей, чем в Бельгии; в Парагвае – в 49 раз меньше, чем в Англии; в Перу – в 32 раза меньше, чем в Японии. Гаити и Сальвадор, человеческие муравейники Латинской Америки, имеют меньшую плотность населения, чем Италия. Выдвигаемые предлоги оскорбляют разум, реальные намерения вызывают негодование. Ведь не менее половины территорий Боливии, Бразилии, Чили, Эквадора, Парагвая и Венесуэлы не заселены. Ни в одной латиноамериканской стране население не растет медленнее, чем в Уругвае, стране стариков, и при этом ни одно государство в последние годы не пострадало так сильно от кризиса, который, кажется, затягивает его в последний круг ада. Уругвай пуст, а его плодородные земли могли бы прокормить население, бесконечно превышающее то, которое сегодня терпит столь тяжкие лишения на этой земле.

Более века назад канцлер Гватемалы пророчески изрек: «Было бы любопытно, если бы из самых недр Соединенных Штатов, откуда исходит зло, родилось бы также и лекарство». «Союз ради прогресса» умер и похоронен, и теперь империя предлагает, скорее из страха, чем из великодушия, решить проблемы Латинской Америки, предварительно уничтожив латиноамериканцев. В Вашингтоне уже есть основания подозревать, что бедные народы не предпочитают быть бедными. Однако нельзя желать цели, не признавая средств: те, кто отрицает освобождение Латинской Америки, отрицают и наше единственно возможное возрождение, и тем самым оправдывают существующие структуры. Молодые люди множатся, поднимаются, прислушиваются: что может предложить им голос системы? Система говорит с ними на сюрреалистическом языке: она предлагает снизить рождаемость на пустынных землях; считает, что в странах, где капитала предостаточно, но он расточается впустую, не хватает средств; она называет «помощью» уродливую ортопедию займов и отток богатств, вызванный иностранными инвестициями. Она призывает крупных землевладельцев провести аграрную реформу, а олигархию – осуществить социальную справедливость. Классовая борьба, по утверждению системы, существует только по вине иностранных агентов, которые ее раздувают, однако социальные классы существуют и угнетение одних другими называется западным стилем жизни. Карательные экспедиции морской пехоты направлены на восстановление порядка и общественного спокойствия, а диктатуры, подчиненные Вашингтону, строят правовое государство в тюрьмах, запрещают забастовки и распускают профсоюзы во имя защиты свободы труда.

Неужели нам ничего не остается, кроме как сложить руки? Бедность не предначертана звездами; отсталость не плод таинственного божьего замысла. Наступают годы революции, времена искупления. Правящие классы настораживаются и в то же время предрекают всем адские страдания. В каком-то смысле правые правы, когда отождествляют себя с покоем и порядком: это поистине порядок ежедневного унижения большинства, но порядок; это покой, при котором несправедливость остается несправедливостью, а голод – голодом. Если будущее принесет неожиданности, консерватор с полным на то основанием воскликнет: «Меня предали!» И идеологи бессилия, рабы, видящие себя глазами хозяина, не преминут добавить к этому крику свои жалобные вопли. Бронзовый орел «Мэна», сбитый в день победы кубинской революции, теперь лежит брошенный, с перебитыми крыльями, под воротами в старом квартале Гаваны[10]. Все началось с Кубы, а потом и другие страны пошли дорогами перемен, пусть разными способами и средствами: сохранить нынешний порядок вещей – значит увековечить преступление.

В сегодняшней действительности проглядывают призраки всех задушенных или преданных революций мучительной латиноамериканской истории, точно так же как настоящие времена предчувствовались в прошлом и порождены его противоречиями. История – это пророк, оглядывающийся назад: благодаря тому, что было, и вопреки тому, что было, она возвещает о том, что будет. Вот почему в этой книге, цель которой – рассказать историю грабежа и одновременно показать, как действуют нынешние механизмы ограбления, появляются конкистадоры на каравеллах, а рядом технократы на реактивных самолетах, Эрнан Кортес и морские пехотинцы, королевские коррехидоры[11] и эмиссары Международного валютного фонда, дивиденды работорговцев и прибыли General Motors. Здесь также присутствуют бесчестья, поверженные герои и революции наших дней, и мертвые, но воскресшие надежды: жертвы, которые были не напрасны. Когда Александр фон Гумбольдт[12] изучал обычаи древних коренных жителей Боготского нагорья, он узнал, что индейцы называли жертв ритуальных церемоний кихика. Quihica означало «дверь»: смерть каждого избранного открывала новый цикл из 185 лун.

Часть первая. Бедность человека как результат богатства земли

Золотая лихорадка, серебряная лихорадка

Крест на рукоятях мечей

Когда Христофор Колумб отправился пересекать огромные пустые пространства к западу от Ойкумены, он внимал голосу легенд. Страшные штормы играли его кораблями, будто ореховыми скорлупками, и бросали их в пасти чудовищ; великий змей темных морей, жаждущий человеческой плоти, подстерегал их. Люди XV века верили, что до очищающего огня Страшного суда, который разрушит мир, оставалось 1000 лет, а миром тогда считалось Средиземное море с его берегами, терявшимися в туманах Африки и Востока. Португальские мореплаватели утверждали, что западный ветер приносит странные трупы и порой гонит по воде диковинные резные бревна, но никто не подозревал, что границы мира вскоре удивительным образом раздвинутся.

Америке не хватало не только названия. Норвежцы не подозревали, что уже давно открыли ее, а Колумб, вернувшись из плавания, умер в уверенности, что достиг Азии с тыла. В 1492 году, когда испанский сапог впервые ступил на пески Багамских островов, адмирал считал, что эти острова – преддверие Японии. Колумб взял с собой в плавание книгу Марко Поло, испещренную примечаниями на полях страниц. Жители Сипанго, по словам Марко Поло, «обладают золотом в огромном количестве, и шахты, где его добывают, никогда не истощаются… Также на этом острове множество чистейшего восточного жемчуга. Жемчужины здесь розовые, круглые, огромного размера и намного ценнее, чем белый жемчуг». Слухи о богатствах Сипанго достигли ушей великого хана Хубилая[13] и разожгли в его груди желание завоевать этот остров. Однако хан потерпел неудачу. С написанных блестящим слогом страниц Марко Поло и разлетелись по свету заманчивые выдумки: и о почти 13 000 островов в Индийском океане, с горами золота и жемчуга, и о 12 видах пряностей, произрастающих там в огромных количествах, не говоря о черном и белом перце. Перец, имбирь, гвоздика, мускатный орех и корица были столь же желанны, как и соль, которой приправляли мясо, консервируя его на зиму, не давая ему испортиться или потерять вкус. Католические монархи Испании решили спонсировать поиски прямого доступа к источникам, чтобы избавиться от обременительной цепи посредников и перекупщиков, захвативших торговлю пряностями и тропическими растениями, муслином и холодным оружием из таинственных земель Востока. Жажда драгоценных металлов, которые служили средствами платежа в торговле, также подталкивала к отправке экспедиции через проклятые океаны. Вся Европа нуждалась в серебре – месторождения Богемии, Саксонии и Тироля почти полностью истощились.

Испания переживала эпоху Реконкисты. 1492 год был не только годом открытия Америки, нового мира, рожденного из грандиозного заблуждения. Это был также год отвоевания Гранады. Фердинанд Арагонский и Изабелла Кастильская, которые, вступив в брак, объединили свои владения, в начале 1492 года уничтожили последний оплот мусульманской религии на испанской земле. Потребовалось почти восемь веков, чтобы вернуть утраченное за семь лет [1]. Война за восстановление земель истощила королевскую казну. Но это была священная война, война христиан против ислама, и неслучайно в том же 1492 году из страны были изгнаны 150 000 евреев. Испания обретала свое место в мире как государство, поднимая меч с крестом на рукояти. Королева Изабелла стала крестной матерью Святой инквизиции. Открытие Америки нельзя объяснить без военной традиции войн крестоносцев, господствовавшей в средневековой Кастилии, и Церковь без колебаний объявила священным завоевание неизвестных земель по ту сторону океана. Папа Александр VI, родившийся в Валенсии, провозгласил королеву Изабеллу владычицей и госпожой Нового Света. Расширение границ королевства Кастилия расширяло царство Божье на земле.

Через три года после открытия Америки Христофор Колумб возглавил военную кампанию против индейцев Доминиканы. Горстка кавалеристов, 200 пехотинцев и несколько собак, специально обученных бросаться на людей, истребили индейцев, оставив в живых не более десятой части. Более пятисот захваченных в плен, отправленных в Испанию, были проданы в рабство в Севилье и умерли жалкой смертью [2]. Однако некоторые теологи выступили с протестом, и в начале XVI века обращение индейцев в рабство было формально запрещено. На самом же деле оно было не только не запрещено, но и благословлено: перед каждым вторжением капитаны-завоеватели должны были публично, в присутствии нотариуса, зачитывать индейцам длинное и витиеватое Requerimiento[14], увещевающее их обратиться в святую католическую веру: «Если вы этого не сделаете или будете злонамеренно медлить, заверяю вас, что с Божьей помощью я выступлю против вас с полной силой и буду вести против вас войну всеми возможными способами и средствами, и подчиню вас ярму и послушанию Церкви и Его Величества, и возьму ваших жен и детей и сделаю их рабами, и как таковых продам их, и распоряжусь ими так, как прикажет Его Величество, и заберу ваши товары и нанесу вам весь возможный вред и ущерб, какой только смогу…» [3].

Америка считалась обширной империей Дьявола, искупление которой было либо невозможно, либо сомнительно, однако фанатичная борьба против ереси туземцев смешивалась с исступлением, которое блеск сокровищ Нового Света вызвал в рядах конкистадоров. Берналь Диас дель Кастильо, солдат, служивший под началом Эрнана Кортеса во время завоевания Мексики, пишет, что они прибыли в Америку, «чтобы служить Богу и Его Величеству, а также ради богатства».

Когда Колумб достиг атолла Сан-Сальвадор, он был ошеломлен изумительно прозрачными водами Карибского моря, зелеными пейзажами, чистотой и сладостью воздуха, великолепными птицами и молодыми людьми «весьма хорошего роста и сложения, очень красивыми» и «очень кроткими». Он подарил индейцам «несколько красных чепцов и несколько ниток стеклянных бус, которые они надевали на шею, и многое другое, не имеющее особой ценности, что доставило им большое удовольствие и так расположило их к нам, что это было чудесное зрелище». Он показал им мечи. Индейцы не знали, что это такое, брали их за острое лезвие и ранили себе руки. Тем временем, как пишет адмирал в бортовом журнале, «я был внимателен и старался узнать, есть ли золото, и увидел, что некоторые из них носили маленькие кусочки, продев в отверстия в носу, и знаками они объяснили, что, если пойти на юг или обогнуть остров с южной стороны, можно встретить короля, у которого имеются большие сосуды, наполненные золотом, и его очень много». Потому что «золото – это богатство, и тот, у кого оно есть, вершит на этом свете все, что пожелает, и даже способен отправлять души человеческие в рай». Во время своего третьего путешествия Колумб, войдя в воды у берегов Венесуэлы, все еще считал, что находится в Китайском море; это не помешало ему сообщить, что оттуда простирается бескрайняя земля, ведущая к земному раю. Америго Веспуччи, исследуя побережье Бразилии на рубеже XVI века, писал Лоренцо Медичи: «Деревья здесь такие прекрасные и мягкие, что мы словно в земном раю…» [4]. В 1503 году Колумб с горечью писал королям Испании с Ямайки: «Открыв Индию, я сказал, что эти земли – самое богатое владение в мире. Я говорил о золоте, жемчуге, драгоценных камнях, пряностях…»

В Средние века мешочек перца ценился выше человеческой жизни, но именно золото и серебро стали ключами, которыми эпоха Возрождения открыла врата рая на небесах и двери капиталистического меркантилизма на земле. Эпос об испанцах и португальцах в Америке сочетал распространение христианской веры с узурпацией и разграблением богатств коренных народов. Европейское могущество распространялось, пытаясь охватить весь мир. Нетронутые земли, покрытые густыми джунглями и полные опасностей, распаляли жадность капитанов, благородных рыцарей и солдат в лохмотьях, отправившихся на охоту за невероятными военными трофеями: они верили в славу, «солнце мертвых», и в отвагу. «Удача помогает смелым», – говорил Кортес. Он заложил все личное имущество, чтобы снарядить военный поход в Мексику. Экспедиции Колумба и Магеллана финансировало государство, что было редким исключением – прочие авантюры оплачивались не государством, а самими конкистадорами или крупными торговцами и банкирами [5].

Так родился миф об Эльдорадо, о купающемся в золоте правителе, которого индейцы выдумали, чтобы отпугнуть незваных гостей: многие, от Гонсало Писарро[15] до Уолтера Рэли[16], тщетно гонялись за этим призраком по джунглям и водам Амазонки и Ориноко. Мираж «горы, из которой текло серебро» стал реальностью в 1545 году, с открытием Потоси, но до тех пор многие экспедиции, безуспешно пытавшиеся добраться до источника серебра вверх по реке Парана, погибли, сраженные голодом и болезнями или стрелами индейцев.

Да, на Мексиканском плато и в высокогорьях Анд скопились огромные запасы золота и серебра. В 1519 году Эрнан Кортес открыл для Испании баснословные сокровища ацтеков Монтесумы, а 15 лет спустя в Севилью прибыл огромный выкуп – комната, полная золота, и две комнаты серебра, которые Франсиско Писарро заставил заплатить за инка Атауальпу[17], прежде чем его задушить. Раньше золото, награбленное на Антильских островах, использовалось Короной для оплаты услуг моряков, сопровождавших Колумба в его первом путешествии [6]. В конце концов население Карибских островов перестало платить подати, потому что на островах никого не осталось. Коренные жители погибли на золотых приисках, выполняя тяжелую работу по промыванию песка, стоя по пояс в воде, или возделывали поля до полного изнеможения, согнув спины под тяжестью сельскохозяйственных инструментов, привезенных из Испании. Многие индейцы Доминиканы предчувствовали судьбу, которую им уготовили белые угнетатели: они убивали своих детей и совершали массовые самоубийства. Испанский историк Фернандес де Овьедо в середине XVI века так объяснял это самоуничтожение жителей Антильских островов: «Многие из них, развлечения ради, предпочитали травить себя ядом, лишь бы не работать, а другие вешались собственными руками» [7].

Боги возвращались с неведомым оружием

Во время своего первого путешествия, проходя через Тенерифе, Колумб стал свидетелем чудовищного извержения вулкана. Оно словно бы предвещало то, что вскоре произойдет на бескрайних новых землях, которые путешественникам предстоит встретить на их «западном пути» в Азию. Там была Америка, берега которой мелькали вдали. Завоевание распространялось волнами, как бушующий прилив. За адмиралами приходили аделантадо[18], а экипажи кораблей превращались в воинство захватчиков. Папские буллы даровали Африку короне Португалии, а короне Кастилии – земли, «неизвестные, равно как и те, что уже были открыты вашими посланниками, и те, что будут открыты в будущем…». Америка была подарена королеве Изабелле. В 1508 году новая булла даровала испанской короне на вечные времена все десятины, собранные в Америке: Patronato universal[19], вожделенное покровительство королями Церкви Нового Света, давало испанской короне право распоряжаться церковными доходами с новых земель и назначать церковных иерархов [8].

Подписанный в 1494 году Тордесильясский договор позволил Португалии занять американские территории за разделительной линией, проведенной папой римским, а в 1530 году Мартим Афонсу де Соуза основал первые португальские поселения в Бразилии, изгнав оттуда французов. К тому времени испанцы, пробираясь через адские джунгли и бескрайние пустыни, добились больших успехов в исследованиях и завоеваниях новых земель. В 1513 году перед глазами Васко Нуньеса де Бальбоа раскинулся во всем блеске Тихий океан; осенью 1522 года в Испанию вернулись уцелевшие участники экспедиции Фернана Магеллана, впервые прошедшие два океана и доказавшие, обогнув земной шар, что земля круглая. Тремя годами ранее десять кораблей Эрнана Кортеса отплыли с острова Куба в Мексику, а в 1523 году Педро де Альварадо начал завоевание Центральной Америки. Франсиско Писарро с триумфом вошел в Куско в 1533 году, захватив сердце империи инков. В 1540 году Педро де Вальдивия пересек пустыню Атакама и основал Сантьяго-де-Чили. Конкистадоры проникли в Чако и открыли Новый Свет от Перу до устья самой полноводной реки на планете.

Среди коренных жителей Америки были все: астрономы и каннибалы, инженеры и дикари каменного века. Но ни одна из местных культур не знала ни железа, ни плуга, ни стекла, ни пороха, не использовала колеса. Цивилизация, пришедшая на эти земли из-за моря, переживала творческий взлет эпохи Возрождения: Америка оказалась всего лишь очередным изобретением, встав в один ряд с порохом, печатным станком, бумагой и компасом в бурлящем потоке рождения Нового времени. Сравнительная легкость, с которой пали цивилизации завоеванных земель, объясняется неравномерным развитием двух миров. Эрнан Кортес высадился в Веракрусе в сопровождении не более ста моряков и 508 солдат, у него было 16 лошадей, 32 арбалета, десять бронзовых пушек и несколько аркебуз, мушкетов и пистолонов. И все же столица ацтеков, Теночтитлан, была тогда в пять раз больше Мадрида и вдвое превышала по численности населения Севилью, самый многолюдный из испанских городов. Франсиско Писарро вошел в Кахамарку со 180 солдатами и 37 лошадьми.

Индейцы изначально поддались изумлению и страху, что и повлекло их поражение. Император Монтесума[20] в своем дворце получил вот такое первое известие о пришельцах: по морю движется большой холм. Позже прибыли другие гонцы и сообщили: «…великий страх вызвал у него рассказ о том, как стреляет пушка, как она грохочет и как человек теряет сознание, теряет слух. А когда вылетает ядро, словно каменный шар, из ее чрева, оно обрушивает дождь из огня…» Чужеземцы привезли с собой «оленей», которые поднимали их «высоко, до самых крыш». Тела их были покрыты одеждой повсюду, «виднелись только лица – белые, будто закрашенные известью. Волосы у них желтые, хотя у некоторых – черные. Бороды у них длинные…» [9]. Монтесума решил, что возвращается бог Кетцалькоатль. Незадолго до этого восемь предзнаменований объявили о его возвращении. Охотники принесли ему птицу с круглой диадемой на голове, и в ней, как в зеркале, отражалось небо и заходящее на западе солнце. В этом зеркале Монтесума увидел войска воинов, наступающих на Мексику. Бог Кетцалькоатль пришел с востока и ушел на восток: он был белым и бородатым. Белым и бородатым был также Виракоча, двуполый бог инков. А восток был колыбелью героических предков майя [10].

Мстительные боги, которые теперь вернулись, чтобы свести счеты со своими народами, принесли с собой доспехи и кольчуги, сверкающие панцири, отражавшие стрелы и камни. Их оружие метало смертоносные молнии и наполняло воздух удушливым дымом. Завоеватели мастерски применяли политику предательства и интриг. Они умело использовали, например, ненависть народов, подчиненных империи ацтеков, и разногласия, раздиравшие державу инков. Тлашкальтеки[21] стали союзниками Кортеса, а Писарро воспользовался войной между наследниками империи инков, братьями, ставшими врагами, Уаскаром и Атауальпой. Конкистадоры заручились поддержкой представителей господствующих средних каст, жрецов, чиновников, военных, после того как высшие вожди индейцев были вероломно уничтожены. Кроме того, захватчики использовали и другое оружие или, если угодно, другие факторы, приведшие их к победе. Например, лошадей и бактерии.

Лошади, как и верблюды, изначально происходили из Америки, но вымерли на этих землях [11]. Завезенные в Европу арабскими наездниками, они оказались чрезвычайно полезны в Старом Свете, в его военном и экономическом развитии. Когда эти животные вновь появились в Америке в результате завоевания, то в глазах изумленных коренных жителей придали завоевателям магическую силу. Согласно одному из рассказов, когда инка Атауальпа увидел первых испанских солдат, прибывших в Америку, верхом на резвых лошадях, украшенных колокольчиками и плюмажами, которые неслись, вызывая грохот и поднимая копытами клубы пыли, он упал навзничь [12]. Вождь Текум, шедший во главе отряда майя, пронзил голову коня Педро де Альварадо своим копьем, уверенный, что конь и всадник – единое целое. Альварадо поднялся с земли и убил Текума [13]. Несколько боевых лошадей в полной амуниции разгоняли толпы индейцев, сея ужас и смерть. Во времена колонизации «священники и миссионеры убеждали неискушенных индейцев в том, что лошади – священные животные, поскольку святой Иаков, покровитель Испании, ездил на белом жеребце и с помощью Божественного провидения одержал важные победы в сражениях с маврами и евреями» [14].

Самыми эффективными союзниками завоевателей оказались бактерии и вирусы. Европейцы привезли с собой, подобно библейским язвам, оспу и столбняк, множество легочных, кишечных и венерических заболеваний, трахому, тиф, лепру, желтую лихорадку, а также разрушающий зубы кариес. Первой появилась оспа: не наказание ли небес эта неведомая и отвратительная болезнь, вызывавшая жар и разлагающая плоть? «Они уже отправились в Тласкалу, как вдруг распространилась эпидемия: кашель, жжение, зудящие нарывы», – говорится в одном из свидетельств коренных жителей. В другом сказано так: «Эта липкая, тяжелая болезнь с нарывами убила многих» [15]. Индейцы умирали как мухи, их организмы не могли сопротивляться новым болезням. А те, кто выживал, оставались слабыми и ни на что не годились. По оценкам бразильского антрополога Дарси Рибейру, более половины коренного населения Америки, Австралии и островов Океании погибло от инфекций после первого контакта с белыми людьми[22] [16].

Как голодные свиньи, жаждущие золота

Дерзкая горстка завоевателей Америки прокладывала себе путь выстрелами из аркебуз, ударами шпаг и вспышками чумы. Вот что рассказали о тех временах побежденные. После резни в Чолуле Монтесума отправил новых эмиссаров навстречу Эрнану Кортесу, который продвигался в долину Мехико. Посланники преподнесли испанцам золотые ожерелья и флаги из перьев птицы кецаль. Испанцы «пришли в восторг. Подобно обезьянам, они хватали золото, присаживались от удовольствия, будто их сердца обновлялись и просветлялись. Правда в том, что они неизъяснимо жаждут золота. Их тела раздуваются от этой неистовой жажды. Будто голодные свиньи, они жаждут золота» – говорится в тексте на языке науатль, сохранившемся во Флорентийском кодексе[23]. Позже, когда Кортес прибыл в Теночтитлан, великолепную столицу ацтеков, испанцы вошли в сокровищницу, «и тогда они сделали из золота огромный шар и разожгли огонь, подожгли все, что осталось, каким бы ценным оно ни было: и все сгорело. А золото испанцы переплавили в слитки…».

Началась война, и Кортес потерял Теночтитлан, но отвоевал его в 1521 году. «И не было у нас больше щитов, не было у нас больше дубинок, и нечего нам было есть, и мы ничего не ели». Опустошенный, сожженный и усеянный трупами город пал. «И всю ночь лил на нас дождь». Индейцы умирали на виселицах и от страшных пыток, однако всех отнятых у них сокровищ завоевателям было мало, и еще многие годы испанцы копали дно Мексиканского озера в поисках золота и драгоценностей, которые индейцы, как они полагали, там спрятали.

Педро де Альварадо и его войско обрушились на Гватемалу и «убили так много индейцев, что кровь текла рекой, и река Олимтепек стала красной от крови», и «все вокруг стало красным, так много крови было пролито в тот день». Перед решающей битвой «истерзанные индейцы сказали испанцам, чтобы те их больше не мучили и что у них есть много золота, серебра, алмазов и изумрудов, которые хранят вожди Нехаиб Ишкин, Нехаиб, превращенный в орла и льва, и тогда они отдались испанцам и остались с ними…» [17].

Прежде чем Франсиско Писарро перерезал горло инке Атауальпе, он получил от него выкуп в «носилках, полных золота и серебра, весивших более 20 000 марок чистого серебра, 1 326 000 эскудо чистейшего золота». Затем он двинулся на Куско. Его солдаты думали, что входят в город цезарей, такой ослепительной была столица империи инков. Однако, выйдя из оцепенения, солдаты бросились грабить храм Солнца: «Отталкивая друг друга, каждый пытался завладеть львиной долей сокровищ, солдаты в кольчугах топтали драгоценности, священные изображения, ломали золотую утварь или расплющивали ее молотом, чтобы придать более удобную для переноски форму… Чтобы превратить металл в слитки, они бросили в тигель все сокровища храма: пластины, покрывавшие стены, изумительный кованный из золота сад: деревья, птиц и другие предметы» [18].

Сегодня на Сокало, огромной пустой площади в центре столицы Мексики, католический собор стоит на руинах самого важного храма Теночтитлана, а правительственный дворец – на месте дворца Куаутемока, вождя ацтеков, повешенного Кортесом. Конкистадоры сровняли Теночтитлан с землей. Город Куско в Перу постигла та же участь, но конкистадоры не смогли полностью разрушить его гигантские стены, и сегодня в основаниях зданий можно разглядеть каменные свидетельства монументальной архитектуры инков.

Великолепие Потоси: время серебра

Говорят, что во времена расцвета города Потоси даже подковы делали из серебра [19]. Из серебра отливали алтари церквей и крылья херувимов, которых несли в торжественных процессиях: в 1658 году к Празднику Тела и Крови Христовых (Corpus Christi) с улиц города, от кафедрального собора до церкви Реколетос, сняли брусчатку и выложили серебряными слитками. В Потоси серебро возводило храмы и дворцы, монастыри и игорные притоны. Серебро было причиной трагедий и празднеств, из-за него проливались кровь и вино, оно разжигало жадность и пробуждало расточительство и тягу к приключениям. Меч и крест шли рука об руку и в эпоху Конкисты, и в века колониального грабежа. Чтобы добыть серебро из недр Америки, в Потоси устремились капитаны и аскеты, наемники и миссионеры, солдаты и монахи. Превращенные в слитки и монеты, недра богатейшей горы стали важнейшим источником развития Европы. С тех пор как Писарро захватил Куско, высшей похвалой людям или вещам стало выражение «стоит целого Перу», но после открытия среброносной горы Дон Кихот Ламанчский в беседе с Санчо Пансой говорит уже иначе: «Стоит целого Потоси». Город Потоси, яремная вена вице-королевства, источник серебра Америки, согласно переписи 1573 года, насчитывал 120 000 жителей. Прошло всего 28 лет с тех пор, как город возник в пустынных высокогорьях Анд, а в нем, как по волшебству, уже было столько же жителей, сколько в Лондоне, и больше, чем в Севилье, Мадриде, Риме или Париже. В 1650 году по новой переписи населения в Потоси насчитывалось уже 160 000 жителей. Это был один из крупнейших и богатейших городов мира, с населением в десять раз больше, чем Бостон, в те времена, когда Нью-Йорк еще даже не получил своего имени.

История Потоси началась не с испанцев. Еще задолго до появления европейцев инка Уайна Капак слышал, как его вассалы говорили о прекрасной горе Сумак-Урку, и наконец смог увидеть ее, когда его, больного, отвезли к горячим источникам Тарапайи. Лежа в соломенной хижине деревни Кантумарка, инка впервые увидел идеальный конус, гордо возвышающийся среди горных вершин. Уайна Капак был поражен. Бесконечные оттенки красного, стройная форма и гигантские размеры холма и в дальнейшем вызывали восхищение и изумление. Однако инка догадывался, что в недрах горы должны быть сокрыты драгоценные камни и богатые металлы, и хотел добавить храму Кориканча, или храму Солнца, в Куско новые украшения. Золото и серебро, которые инки добывали в шахтах Кольке-Порко и Андакабы, не покидали пределов империи: эти металлы предназначались не для торговли, а служили для поклонения богам. Едва рудокопы-индейцы вонзили каменные орудия в серебряные жилы прекрасного холма, как из глубин горы донесся громовой голос, сбивший их с ног. Голос произнес на языке кечуа: «Это не для вас. Бог хранит эти богатства для тех, кто придет издалека». Индейцы в ужасе разбежались, а инка покинул холм. Перед уходом он дал горе новое имя – Потоси, что означает: «Гремит, взрывается, грохочет».

«Те, кто придет издалека» с появлением не тянули. Конкистадоры проложили путь к горе. Когда они прибыли, Уайна Капак был уже мертв. В 1545 году индейский пастух Уальпа шел по следам сбежавшей ламы и был вынужден заночевать на склоне холма. Чтобы не замерзнуть насмерть, он развел костер. Пламя осветило ярко-белую породу. Это было чистое серебро. Испанцы бросились к горе.

Богатство потекло рекой. Карл V, король объединенных Кастилии и Арагона и император Священной Римской империи, поспешил выразить свою признательность, даровав Потоси титул Императорского города и герб с такой надписью: «Я – богатый Потоси, я – сокровище мира, я – царь гор, мне завидуют короли». Спустя всего 11 лет после открытия Уальпы новорожденный Императорский город уже отмечал коронацию Филиппа II, сына и наследника Карла V, празднествами, которые длились 24 дня и обошлись в восемь миллионов песо. Охотники за сокровищами обрушились на негостеприимное место. Гора высотой почти 5000 метров притягивала авантюристов, будто сильнейший магнит, но у ее подножия жизнь была суровой и беспощадной: холод приходилось терпеть, как будто это был обязательный налог. Однако в Потоси быстро возникло богатое и беспорядочное общество. Город бурно рос на потоках драгоценного металла. Потоси стал «главным нервом королевства», как назвал его вице-король Уртадо де Мендоса. В начале XVII века в городе уже насчитывалось 36 великолепно украшенных церквей, столько же игорных домов и 14 школ танцев. Салоны, театры и сцены для проведения праздников украшали богатыми гобеленами, драпировками, гербами, золотыми и серебряными изделиями; с балконов домов свисали разноцветные шелковые флаги, стяги из золотой и серебряной парчи. Шелка и другие ткани привозили из Гранады, Фландрии и Калабрии, шляпы – из Парижа и Лондона, алмазы – с Цейлона, драгоценные камни – из Индии, жемчуг – из Панамы, чулки – из Неаполя, хрусталь – из Венеции, ковры – из Персии, духи – из Аравии, фарфор – из Китая. Дамы блистали драгоценностями, бриллиантами, рубинами и жемчугом, а кавалеры щеголяли тончайшими вышитыми тканями из Голландии. За корридой следовали игры в кольца, и никогда не бывало недостатка в дуэлях в средневековом стиле – то были поединки любви и гордости. Дуэлянты сверкали железными шлемами, украшенными изумрудами и пышными плюмажами, восседали на роскошно убранных чилийских жеребцах с золотыми стременами и бились на мечах из Толедо.

В 1579 году судья Матиенсо жаловался: «В городе ни дня не обходится без дебошей, бесстыдства и дерзости». К тому времени в Потоси уже насчитывалось 800 профессиональных игроков и 120 знаменитых проституток, в блестящие салоны к которым стекались владельцы рудников. В 1608 году в Потоси торжества в честь Пресвятого Таинства длились несколько дней: шесть дней давали комедии, а по вечерам веселились на маскарадах, восемь дней подряд шли бои быков, три дня – танцевальные вечера, два дня продолжались рыцарские турниры и другие развлечения.

Испания держала дойную корову, но молоко забирали другие

В 1545–1558 годах были открыты богатые серебряные рудники в Потоси на территории современной Боливии, а также в Сакатекасе и Гуанахуато в Мексике; в тот же период начал применяться процесс ртутной амальгамации, который сделал возможной добычу серебра более низкой пробы. Серебряный бум быстро затмил золотодобычу. К середине XVII века серебро составляло более 99 % экспорта минералов испаноязычной Америки [20].

В то время Америка была огромным рудником, центром которого представлялась гора Потоси. Некоторые боливийские писатели, охваченные чрезмерным энтузиазмом, утверждают, что за три столетия Испания получила из Потоси достаточно металла, чтобы построить серебряный мост от вершины этой горы до ворот королевского дворца на другом берегу океана. Этот образ, несомненно, является плодом фантазии, но тем не менее он намекает на реальность, которая и в самом деле кажется сказочной: поток серебра достиг гигантских масштабов. Американский историк и один из основоположников экономической истории Эрл Джефферсон Гамильтон в своей известной работе, основанной на данных из Каса-де-Контратасьон[24], приводит поразительные цифры. В период с 1503 по 1660 год в порт Севильи прибыло 185 000 килограммов золота и 16 миллионов килограммов серебра. Объем серебра, перевезенного в Испанию чуть более чем за полтора века, в три раза превысил общие европейские запасы [21]. При этом надо заметить, что в расчеты не включен огромный объем контрабандного экспорта американского серебра, которое переправлялось на Филиппины, в Китай и саму Испанию.

Металлы, захваченные в новых колониальных владениях, стимулировали экономическое развитие Европы и, можно сказать, даже сделали его возможным. Даже последствия завоевания Александром Македонским сокровищ персов, которыми он наполнил эллинский мир, не могут сравниться с масштабами этого невероятного вклада Америки в прогресс других стран. Не в развитие Испании, конечно, хотя источники американского серебра принадлежали именно ей. Как говорили в XVII веке, «Испания подобна рту, который принимает пищу, пережевывает ее, измельчает, чтобы сразу же отправить в другие органы, и сохраняет лишь мимолетный вкус или частицы, которые случайно прилипли к его зубам» [22]. Корова принадлежала испанцам, но молоко пили другие. Кредиторы королевства, в основном иностранцы, планомерно опустошали казну севильского Каса-де-Контратасьон, где под тремя замками и в руках трех разных людей хранились сокровища Америки.

Корона была заложена. Почти все грузы серебра заранее передавались немецким, генуэзским, фламандским и испанским банкирам [23]. Та же участь постигла значительную часть налогов, собираемых внутри Испании: в 1543 году 65 % всех доходов короны направлялось на выплату годовых процентов по долговым обязательствам. В испанскую экономику попадала лишь малая часть американского серебра; даже если доставленное серебро было официально зарегистрировано в Севилье, на деле оно оказывалось в руках семьи Фуггер – могущественных банкиров, которые предоставили папе средства на завершение строительства собора Святого Петра, – а также других крупных кредиторов того времени, таких как Вельзеры, Шетцы или Гримальди. Серебро также шло на оплату экспорта товаров, не произведенных в Испании, которые предназначались для Нового Света.

В этой богатой империи метрополия была бедна, хотя в ней и создавалась иллюзия процветания, раздувая все новые и новые пузыри: Корона вела войну на нескольких фронтах, аристократия предавалась расточительству, а священники и воины, дворяне и нищие множились на испанской земле с той же бешеной скоростью, с какой росли цены на товары и процентные ставки на займы. В королевстве обширных, бесплодных латифундий промышленность умирала еще до рождения, а больная испанская экономика не могла выдержать резкого роста спроса на продукты питания и товары, который был неизбежным следствием колониальной экспансии. Значительное увеличение государственных расходов и удушающая нагрузка на потребности заморских владений обостряли торговый дефицит и стремительно разгоняли инфляцию. Первый министр Франции Жан-Батист Кольбер писал: «Чем больше государство торгует с испанцами, тем больше у него серебра». В Европе шла острая борьба за завоевание испанского рынка, и эта борьба включала в себя и рынок, и серебро Америки. Французский меморандум конца XVII века свидетельствует, что Испания тогда доминировала лишь в пяти процентах торговли со «своими» колониальными владениями за океаном, несмотря на юридическую иллюзию монополии. Около трети всей торговли находилось в руках голландцев и фламандцев, четверть – у французов, генуэзцы контролировали более 20 %, англичане – 10 %, а немцы – чуть меньше [24]. Америка была для европейцев деловым предприятием.

Карл V, унаследовавший высший титул в Священной Римской империи путем подкупа на выборах, провел в Испании всего 16 из 40 лет своего правления. Этот монарх с выдающимся подбородком и глупым взглядом, взошедший на трон, не зная ни единого слова на кастильском языке, правил в окружении хищной фламандской свиты. Он выдавал приближенным разрешения на вывоз из Испании мулов и лошадей, груженных золотом и драгоценностями, а также вознаграждал их, даруя епископства и архиепископства, бюрократические титулы и даже первое разрешение на ввоз чернокожих рабов в американские колонии. Бросившись в погоню за дьяволом по всей Европе, Карл V истощил сокровища Америки в религиозных войнах. С его смертью династия Габсбургов не закончилась. Испании предстояло страдать от правления австрийцев еще почти два столетия. Филипп II, сын Карла V, стал неутомимым поборником Контрреформации. Из своего гигантского дворца-монастыря Эскориал, расположенного у подножия Сьерра-де-Гвадаррамы, недалеко от Мадрида, Филипп II привел в движение страшный механизм инквизиции и обрушил свои армии на центры ереси. Кальвинизм к тому времени захватил Голландию, Англию и Францию, а турки угрожали Европе возвращением религии Аллаха. Борьба за веру обходилась дорого: немногие золотые и серебряные изделия, шедевры американского искусства, которые не прибывали в уже переплавленном виде из Мексики и Перу, выхватывали из хранилищ севильского Каса-де-Контратасьон и отправляли на переплавку в печи.

Горели и еретики или подозреваемые в ереси, сжигаемые очистительным пламенем инквизиции; первый великий инквизитор Кастилии и Арагона Торквемада жег книги, и хвост дьявола торчал из всех углов. Война против протестантизма была в то же время войной против зарождающегося капитализма в Европе. «Продолжение крестового похода, – пишет британский историк-испанист Джон Эллиотт в вышеупомянутой работе[25], – влекло за собой сохранение архаичной социальной организации нации крестоносцев». Металлы Америки, ставшие безумием и гибелью Испании, обеспечивали средства для борьбы против нарождающихся сил новой экономики. Карл V разгромил кастильскую буржуазию в восстании коммунерос[26] – это превратилось в социальную революцию против знати, ее собственности и привилегий. Восстание потерпело поражение из-за предательства города Бургоса, который четыре века спустя станет столицей генерала Франсиско Франко. После подавления последних очагов восстания Карл V вернулся в Испанию в сопровождении 4000 немецких солдат. В то же время в крови утонуло и весьма серьезное восстание ткачей, прядильщиков и ремесленников, захвативших власть в Валенсии и распространивших ее по всему региону.

Защита католической веры служила маской для борьбы против хода истории. Изгнание евреев – то есть испанцев, исповедующих иудаизм, – во времена католических королей, Изабеллы I Кастильской и Фердинанда II Арагонского, лишило Испанию множества искусных ремесленников и необходимых капиталов. Изгнание мавров – испанцев, исповедующих ислам, – считается менее значительным, хотя в 1609 году не менее 275 000 человек были отправлены на границу, что имело катастрофические последствия для экономики Валенсии, а плодородные земли южнее Эбро в Арагоне оказались разорены. Ранее Филипп II, также по религиозным причинам, изгнал тысячи фламандских ремесленников, осужденных или подозреваемых в протестантизме. Этих переселенцев приняла Англия, и они дали мощный импульс развитию британской промышленности.

Из сказанного ранее видно, что главными препятствиями на пути промышленного прогресса Испании были вовсе не огромные размеры империи и трудности сообщения. Испанские капиталисты превратились в рантье, покупая долговые бумаги короны, и не вкладывали средства в испанскую экономику. Экономический излишек направлялся в непроизводительные русла: старые богачи, хозяева земель и обладатели дворянских титулов, строили дворцы и накапливали драгоценности; новые богачи, спекулянты и торговцы, покупали земли и дворянские титулы. Ни те ни другие практически не платили налоги и не могли быть заключены в тюрьму за долги. Однако тот, кто решал заняться промышленной деятельностью, автоматически терял дворянскую грамоту [25].

Торговые договоры, подписанные после военных поражений Испании в Европе, предоставляли уступки, которые стимулировали морскую торговлю между портом Кадис, вытеснившим Севилью, и французскими, английскими, голландскими и ганзейскими портами. Ежегодно от 800 до 1000 кораблей разгружали в Испании промышленные товары, произведенные за границей. Они везли серебро из Америки и испанскую шерсть, которая отправлялась на иностранные ткацкие фабрики, откуда возвращались уже готовые ткани, произведенные расширяющейся европейской промышленностью. Монополисты Кадиса лишь повышали цены на иностранные промышленные товары, которые отправляли в Новый Свет: если испанская промышленность не могла даже удовлетворить внутренний рынок, как она могла бы удовлетворить потребности колоний?

Кружева из Лилля и Арраса, голландские ткани, гобелены из Брюсселя и парча из Флоренции, венецианский хрусталь, оружие из Милана, вина и холсты из Франции заполоняли испанский рынок за счет местного производства, чтобы удовлетворить жажду роскоши и растущие потребности богатых паразитов, которые становились все более многочисленными и влиятельными в стране, все больше погружавшейся в бедность [26]. Промышленность умирала в зародыше, и Габсбурги сделали все возможное, чтобы ускорить ее уничтожение. К середине XVI века они дошли до того, что разрешили ввоз иностранных тканей, одновременно с запретом на экспорт кастильских тканей куда-либо, кроме Америки [27]. С другой стороны, как отмечает аргентинский историк и общественный деятель Хорхе Абелардо Рамос, Генрих VIII и Елизавета I в Англии проводили совсем другую политику: в этой стране, переживавшей подъем, запрещали вывоз золота и серебра, монополизировали векселя, препятствовали вывозу шерсти и изгоняли из британских портов торговцев Ганзейского союза Северного моря. Тем временем итальянские республики защищали свою внешнюю торговлю и промышленность с помощью тарифов, привилегий и строгих запретов: ремесленникам запрещалось покидать страну под страхом смертной казни.

Повсюду наступил упадок. Из 16 000 ткацких станков, которые существовали в Севилье в 1558 году, когда умер Карл V, 40 лет спустя, к моменту смерти Филиппа II, осталось только 400. Андалузское стадо поголовьем семь миллионов овец сократилось до двух миллионов. Общество той эпохи отобразил Сервантес в «Хитроумном идальго Дон Кихоте Ламанчском» – романе, получившем широкое распространение в Америке. Указ середины XVI века сделал невозможным импорт иностранных книг и запретил студентам обучаться за пределами Испании; за несколько десятилетий количество студентов в Саламанке сократилось вдвое. В стране насчитывалось 9000 монастырей, а духовенство множилось почти так же стремительно, как дворянство плаща и кинжала; 160 000 иностранцев монополизировали внешнюю торговлю, расточительство аристократии обрекало Испанию на экономическое бессилие. К 1630 году чуть более полутора сотен герцогов, маркизов, графов и виконтов собирали пять миллионов дукатов ежегодного дохода, который обильно подпитывал блеск их пышных титулов. У герцога Мединасели было 700 слуг, а у великого герцога Осуны – 300 слуг, которых он в насмешку над русским царем одевал в шубы [28].

XVII век был веком разбойников, голода и эпидемий[27]. Нищих в Испании было бесчисленное множество, но это не мешало прибытию в страну попрошаек со всех уголков Европы. К 1700 году в Испании насчитывалось уже 625 000 идальго – военных дворян, хотя страна пустела: ее население сократилось наполовину за два века и стало равно населению Англии, которое за тот же период удвоилось. 1700 год ознаменовал конец правления Габсбургов. Крах был во всем. Хроническая безработица, огромные пустующие латифундии, хаос в денежной системе, разрушенная промышленность, проигранные войны и опустевшие сокровищницы, а также отсутствие центральной власти в провинциях – Испания, доставшаяся Филиппу V, была «почти столь же мертва, как ее умерший правитель» [29].

Бурбоны придали стране более современный облик, но к концу XVIII века в испанском духовенстве насчитывалось ни много ни мало 200 000 человек, а остальная непроизводительная часть населения продолжала стремительно увеличиваться за счет деградации страны.

В то время в Испании оставалось еще более 10 000 городов, находившихся под юрисдикцией дворянства и, следовательно, вне прямого контроля короля. Латифундии и институт майората оставались нетронутыми.

Мракобесие и фатализм продолжали процветать. Эпоха Филиппа IV еще не миновала: в его время теологическая комиссия собралась, чтобы обсудить проект строительства канала между реками Мансанарес и Тахо, и в итоге постановила, что, если бы Бог хотел, чтобы реки были судоходными, Он сам бы сделал их таковыми.

Распределение ролей между лошадью и всадником

В первом томе «Капитала» Карл Маркс писал: «Открытие золотых и серебряных месторождений Америки, крестовый поход по истреблению, порабощению и захоронению в рудниках туземного населения, начало завоевания и разграбления Ост-Индии, превращение Африканского континента в место охоты на черных рабов: все это факты, знаменующие рассвет эры капиталистического производства. Эти идиллические процессы представляют собой фундаментальные факторы в движении первоначального накопления капитала».

Грабеж, как внутренний, так и внешний, стал основным средством первоначального накопления капитала, которое, начиная со Средних веков, обеспечило появление нового исторического этапа в мировом экономическом развитии. С расширением денежной экономики неравный обмен охватывал все больше социальных слоев и регионов планеты. Бельгийский экономист, марксистский теоретик Эрнест Мандель подсчитал стоимость золота и серебра, собранных в Америке к 1660 году, добычу, полученную в Индонезии Голландской Ост-Индской компанией с 1650 по 1780 год, прибыль французского капитала от работорговли в XVIII веке, доходы от рабского труда на Британских Антильских островах и грабеж Индии Англией за полвека. Итоговая сумма превышает стоимость всего капитала, инвестированного во все европейские индустрии к 1800 году [30]. Мандель отмечает, что эта гигантская масса капитала создала в Европе благоприятный инвестиционный климат, стимулировала «дух предпринимательства» и непосредственно финансировала создание мануфактур, давших мощный толчок промышленной революции. Однако одновременно с этим колоссальная международная концентрация богатства в пользу Европы препятствовала в ограбленных регионах переходу к накоплению промышленного капитала. «Двойная трагедия развивающихся стран заключается в том, что они не только стали жертвами этого процесса международной концентрации, но и впоследствии были вынуждены компенсировать свое промышленное отставание, то есть осуществлять первоначальное накопление промышленного капитала в мире, уже насыщенном товарами, произведенными зрелой западной промышленностью» [31].

Американские земли были открыты, завоеваны и колонизированы в процессе расширения коммерческого капитала. Европа протягивала руки, чтобы охватить весь мир. Ни Испания, ни Португалия не получили выгод от стремительного подъема капиталистического меркантилизма, хотя именно их колонии в значительной степени обеспечили золотом и серебром эту экспансию. Как мы уже видели, пусть драгоценные металлы Америки и озарили обманчивую удачу испанской знати, которая продолжала жить в эпоху позднего Средневековья вразрез с ходом истории, они одновременно предопределили упадок Испании в последующие века. В других регионах Европы современный капитализм смог зародиться во многом благодаря экспроприации первобытных народов Америки. После грабежа накопленных сокровищ последовала систематическая эксплуатация принудительного труда коренных жителей и африканских рабов, которых торговцы вывозили из Африки.

Европа нуждалась в золоте и серебре. Средства обращения множились без остановки, и нужно было подпитывать капиталистическое движение в момент его рождения: буржуазия захватывала города, основывала банки, производила и обменивала товары, завоевывала новые рынки. Золото, серебро, сахар: колониальная экономика, скорее поставщик, чем потребитель, была построена в соответствии с потребностями европейского рынка и находилась у него на службе. Стоимость экспорта драгоценных металлов из Латинской Америки в течение длительных периодов XVI века была в четыре раза выше стоимости импорта, состоявшего преимущественно из рабов, соли, вина и масла, оружия, тканей и предметов роскоши. Ресурсы текли в Европу, чтобы накапливаться в руках новых наций. Это была основная миссия, которую привезли с собой первопроходцы, хотя они также распространяли Евангелие – почти так же часто, как хлыст, – среди умирающих индейцев. Экономическая структура иберийских колоний изначально подчинялась внешнему рынку и, как следствие, сосредоточилась вокруг экспортного сектора, где концентрировались доходы и власть.

На протяжении всего процесса – от добычи металлов до последующего производства продовольствия – каждая область отождествлялась с тем, что она производила, и производила то, что от нее ожидали в Европе. Каждый товар, погруженный в трюмы галеонов, пересекавших океан, становился не только товаром, но и судьбой региона, в котором был произведен. Международное разделение труда, возникшее вместе с капитализмом, больше напоминало распределение ролей всадника и лошади, как отмечает американский экономист Пол Баран [32]. Рынки колониального мира становились лишь придатками внутреннего рынка капитализма, который набирал силу.

Бразильский экономист Селсу Фуртаду подчеркивает, что европейские феодалы получали экономический излишек от зависимого населения и использовали его в своих же регионах, тогда как главной целью испанцев, получивших от короля шахты, земли и индейцев в Америке, было извлечение излишков для их передачи в Европу [33]. Это наблюдение помогает понять конечную цель, с которой создавалась экономика колониальной Америки: хотя формально она демонстрировала некоторые феодальные черты, на деле она обслуживала зарождающийся капитализм в других частях мира. В конце концов, и в наше время существование богатых капиталистических центров невозможно объяснить без существования бедных и зависимых периферий: те и другие составляют часть одной системы.

Однако не весь излишек отправлялся в Европу. Колониальная экономика также финансировала расточительство купцов, владельцев шахт и крупных землевладельцев, которые делили между собой доходы от труда индейцев и чернокожих рабов под бдительным и всевластным надзором Короны и ее главной союзницы – Церкви. Власть была сосредоточена в руках немногих, которые отправляли в Европу металлы и продукты питания, а из Европы получали предметы роскоши, на наслаждение которыми они тратили свои растущие состояния. Правящие классы не проявляли ни малейшего интереса к диверсификации внутренних экономик или повышению технического и культурного уровня населения: их функция в международной системе, частью которой они были, заключалась в ином, а огромная массовая бедность, столь выгодная с точки зрения господствующих интересов, препятствовала развитию внутреннего потребительского рынка.

Один французский экономист утверждает, что худшим колониальным наследием Латинской Америки, объясняющим ее нынешнюю значительную отсталость, является отсутствие капитала. Однако все исторические данные свидетельствуют о том, что колониальная экономика в прошлом приносила огромные богатства тем классам, которые внутри региона были связаны с колониальной системой господства [34]. Большое количество доступной рабочей силы, которая была бесплатной или практически бесплатной, и огромный европейский спрос на американские товары сделали возможным, по словам аргентинского историка и социолога Серхио Багу, «раннее и значительное накопление капиталов в иберийских колониях. Однако основная часть бенефициаров вместо того, чтобы расширяться, сокращалась пропорционально росту населения, что подтверждается фактом постоянного увеличения числа безработных европейцев и креолов» [35]. Капитал, оставшийся в Америке, после вычета львиной доли, ушедшей в примитивный процесс накопления европейского капитализма, не породил в этих землях процесса, аналогичного европейскому. Излишки не использовались для создания основ промышленного развития, а направлялись на строительство величественных дворцов и показных храмов, покупку драгоценностей, роскошной одежды и мебели, содержание многочисленной прислуги и расточительство на празднества. В значительной степени этот излишек также застывал в виде покупок новых земель или продолжал циркулировать в спекулятивной и торговой деятельности.

На закате колониальной эпохи Гумбольдт обнаружил в Мексике «огромные массы капитала, сосредоточенные в руках владельцев шахт или торговцев, ушедших из коммерции». По его свидетельству, не менее половины недвижимости и общего капитала Мексики принадлежало Церкви, которая также контролировала значительную часть оставшихся земель через ипотечные залоги [36]. Мексиканские шахтовладельцы вкладывали свои излишки в покупку латифундий и ипотечные займы, как и крупные экспортеры из Веракруса и Акапулько; Церковь расширяла свои возможности таким же способом. Дома, способные превратить простолюдина в князя, и ослепительные храмы росли как грибы после дождя.

В Перу в середине XVII века крупные капиталы, накопленные энкомендеро[28], шахтовладельцами, инквизиторами и чиновниками имперской администрации, направлялись в торговлю. Состояния, заработанные на выращивании какао в Венесуэле, которое началось в конце XVI века ценой труда легионов чернокожих рабов, инвестировались «в новые плантации и другие коммерческие культуры, а также в рудники, городскую недвижимость, рабов и стада скота» [37].

Руины Потоси: серебряный круговорот

Андре Гундер Франк[29], анализируя природу отношений «метрополия – сателлит» в истории Латинской Америки как цепь последовательных подчинений, отметил в одной из своих работ, что регионы, которые сегодня наиболее поражены бедностью и отсталостью, в прошлом имели самые тесные связи с метрополией и переживали периоды расцвета. Эти земли были крупнейшими производителями товаров для экспорта в Европу или, позднее, в США и основными источниками капитала [38]. Метрополия оставляла эти регионы, как только по той или иной причине бизнес там приходил в упадок.

Потоси – ярчайший пример такого падения. Позже расцвет пережили серебряные шахты Гуанахуато и Сакатекас в Мексике. В XVI и XVII веках богатая серебром гора Потоси была центром колониальной жизни в Америке: вокруг нее так или иначе вращались экономика Чили, поставлявшая пшеницу, сушеное мясо, шкуры и вина; животноводство и ремесла Кордовы и Тукумана, которые обеспечивали вьючных животных и ткани; ртутные шахты Уанкавелики и регион Арика, откуда серебро отправлялось в Лиму, главный административный центр того времени. XVIII век ознаменовал начало конца для экономики, основанной на добыче серебра в Потоси. Однако во времена независимости численность населения территории, которая сегодня соответствует Боливии, все еще превосходила население нынешней Аргентины. Полтора века спустя население Боливии почти в шесть раз меньше населения Аргентины[30].

Общество Потоси, пораженное болезнью роскоши и расточительства, оставило Боливии лишь смутные воспоминания о своих былых великолепиях, руины церквей и дворцов, а также восемь миллионов трупов индейцев. Любой из алмазов, инкрустированных в герб богатого рыцаря, стоил больше, чем индейцу удалось бы заработать за всю жизнь работы митайо, рудокопа, но рыцарь сбежал с алмазами. Боливия, сегодня одна из беднейших стран мира, могла бы похвастаться, не будь это так трагично, тем, что способствовала накоплению богатства самых развитых стран. В наши дни Потоси – это бедный город в бедной Боливии: «Город, который дал миру больше всего и имеет меньше всего», как сказала мне одна старая дама из Потоси, закутанная в бесконечный шарф из шерсти альпаки, когда мы разговаривали в андалузском дворе ее двухсотлетнего дома. Этот город, обреченный на ностальгию, измученный бедностью и холодом, остается незаживающей раной колониальной системы в Америке – это обвинительный акт. Мир должен начать с того, чтобы попросить у него прощения.

Люди живут на обломках истории. В 1640 году отец Алон- со Альваро-Барба напечатал в Мадриде, в королевской типографии, свой замечательный трактат об искусстве обработки металлов. Олово, писал Барба, «это яд» [39]. Он упомянул горы, где «много олова, но знают об этом немногие, и, поскольку в нем не находят серебра, которое все ищут, его выбрасывают». Теперь в Потоси добывают то самое олово, которое испанцы выбрасывали как мусор. Продают даже стены старых домов – в них обнаружено качественное олово. Из 5000 шахт, которые испанцы пробили в богатой горе, веками вытекало богатство. Гора изменила цвет по мере того, как динамит опустошал ее недра и понижал уровень вершины. Груды камней, накопившиеся вокруг бесчисленных отверстий, переливаются всеми цветами: розовыми, лиловыми, пурпурными, охристыми, серыми, золотыми, коричневыми. Пестрое одеяло. Рабочие разбивают породу, а местные паллири, искусно умеющие взвешивать и сортировать камни, будто птички, клюют остатки минералов. Они ищут олово.

В старых шахтах, которые еще не затоплены, порой бродят рудокопы, сжимая в одной руке карбидную лампу и сгибаясь в три погибели, чтобы добыть все что только возможно. Серебра больше нет. Ни малейшего блеска – испанцы вычищали жилы до последней крупицы, словно метелками. Пайякос, забойщики, кирками и лопатами копают маленькие тоннели, чтобы извлечь олово из остатков жил. «Гора все еще богата, – говорил мне безработный, разгребая землю руками и без капли без удивления. – Господь, верно, так устроил: минерал растет точно так же, как и растение». Перед богатой горой Потоси возвышается свидетель опустошения – гора, называемая Уакаджчи, что на кечуа означает «Гора, которая плакала». На ее склонах бьют многочисленные источники чистой воды, «глаза воды», которые утоляют жажду рудокопов.

В периоды расцвета, примерно в середине XVII века, город привлекал множество художников и ремесленников – испанцев, креолов или индейских ваятелей, которые оставили свой след в колониальном искусстве Америки. Мельчор Перес де Ольгин[31], «американский Эль Греко», создал обширное религиозное наследие, которое одновременно раскрывает талант художника и языческий дух этих земель. Местные художники иногда впадали в ересь – например, писали картины, где изображали Деву Марию, кормящую одной грудью Иисуса, а другой – мужа. Золотых дел мастера, гравировщики по серебру, мастера по чеканке и краснодеревщики, работавшие с металлом, ценными породами дерева, гипсом и благородной слоновой костью, украшали многочисленные церкви и монастыри Потоси резьбой и алтарями с изысканным узором, сверкающими серебром, а также наполненные бесценными кафедрами и алтарными образами высочайшего качества. Барочные фасады храмов, вырезанные из камня, выдержали испытание веками, но этого нельзя сказать о картинах, во многих случаях сильно поврежденных влажностью, или о фигурах и легких предметах. Туристы и священники опустошили церкви, забрав все, что только можно было унести: от чаш и колоколов до статуй святого Франциска и Христа, вырезанных из бука или ясеня.

Эти разграбленные церкви, большинство из которых уже закрыты, разрушаются под натиском времени. Это печально, потому что даже в разграбленном виде они остаются великолепными сокровищами колониального искусства, которое объединяет и воспламеняет все стили, поражая своим гением и ересью. «Ступенчатый знак» древнего города Тиауанако вместо креста, а также крест рядом со священными солнцем и луной; девы и святые с натуральными волосами; виноградные лозы и колосья, обвивающие колонны до самых капителей, вместе с кантутой, императорским цветком инков; русалки, Вакх и праздник жизни, чередующиеся с романским аскетизмом; смуглые лица некоторых божеств и кариатиды с чертами коренных народов. Некоторые церкви, оставшиеся без прихожан, приспособили под другие нужды. Церковь Святого Амвросия превратили в кинотеатр «Омисте». В феврале 1970 года на барочных барельефах фасада анонсировалась предстоящая премьера американской кинокомедии «Этот безумный, безумный, безумный мир» (1963). Храм ордена иезуитов также стал кинотеатром, затем складом товаров компании Grace, а в итоге – продовольственным складом для благотворительности. Но несколько церквей все еще кое-как продолжают действовать: вот уже по меньшей мере полтора века жители Потоси ставят свечи вместо того, чтобы делать денежные пожертвования. Например, церковь Святого Франциска. Говорят, что крест этой церкви ежегодно увеличивается на несколько сантиметров, а также растет борода у распятого Христа (Señor de la Vera Cruz) – величественная фигура из серебра и шелка, которая появилась в Потоси четыре века назад, привезенная неизвестно кем и неизвестно откуда. Священники не отрицают, что время от времени бреют его, и уверенно приписывают ему всевозможные чудеса: прекращение засух, избавление от эпидемий, защиту города во время осад.

Однако даже эта скульптура не смогла остановить упадок Потоси. Истощение запасов серебра сочли божественным наказанием за жестокость и грехи хозяев рудников. Позади остались пышные богослужения, как и банкеты, бои быков, танцы и фейерверки, роскошное религиозное поклонение оказалось, в конце концов, побочным продуктом рабского труда индейцев. В эпоху расцвета владельцы рудников делали невероятно щедрые пожертвования церквям и монастырям, устраивали пышные траурные церемонии. Ключом из чистого серебра можно было отомкнуть даже врата рая. Торговец Альваро Бехарано в своем завещании, составленном в 1559 году, распорядился, чтобы его тело сопровождали в последний путь «все священники и служители церквей Потоси». Шарлатанство и колдовство переплетались с официальной религией в буйстве страха и веры колониального общества. Соборование с колокольчиком и балдахином могло, как и причастие, исцелить умирающего, хотя гораздо более действенным считалось завещание на строительство храма или серебряного алтаря. Лихорадку лечили с помощью Евангелия: молитвы в одних монастырях охлаждали тело, в других – согревали. «“Символ веры” была прохладной, как тамаринд или сладкая сода, а “Богородица” – теплой, как цветы апельсина или метелка кукурузного початка» [40].

На улице Чукисака можно полюбоваться изъеденным временем фасадом дворца графов Карма и Кайяра, но теперь в этом здании находится кабинет хирурга-стоматолога. Школу на улице Ланса теперь украшает герб маэстро-де-кампо дона Антонио Лопеса де Кироги. Герб маркиза Отави с львами на задних лапах виден на портике Национального банка. «Где же они теперь живут? Должно быть, уехали далеко…» – рассказывает мне пожилая женщина из Потоси, привязанная к своему городу. Она говорит, что сначала уехали богатые, а потом и бедняки: сейчас в Потоси проживает в три раза меньше людей, чем четыре века назад. Я смотрю на гору с крыши дома на улице Уюни, очень узкой и оживленной колониальной улочке, где дома с большими деревянными балконами расположены так близко друг от друга, что соседи могут целоваться или спорить, не спускаясь на улицу. Здесь, как и во всем городе, сохранились старинные фонари с тусклым светом, под которыми, по словам Хайме Молинса, «разрешались любовные ссоры, скользили, подобно призракам, кавалеры в масках, знатные дамы и азартные игроки». Теперь в городе электрическое освещение, но это не очень заметно. На темных площадях, при свете старинных фонарей, по вечерам работают томболы, лотереи: я видел, как разыгрывали кусок торта.

Вместе с Потоси пал и Сукре. Этот город в долине с суровым климатом, который ранее назывался Чаркас, Ла-Плата и Чукисака, пользовался значительной частью богатств, вытекавших из жил богатой горы Потоси. Гонсало Писарро, брат Франсиско, обосновался здесь со своим двором, пышным, как у короля, которым он хотел стать, но не смог. Церкви и особняки, парки и загородные усадьбы появлялись здесь столь же быстро, как и юристы, мистики и риторические поэты, которые из века в век придавали городу его уникальный облик. «Тишина – вот что такое Сукре. Просто тишина. Но раньше…» Раньше это была культурная столица двух вице-королевств, резиденция главного архиепископства Америки и самого могущественного суда колонии, самый роскошный и культурный город Южной Америки. Донья Сесилия Контрерас де Торрес и донья Мария де лас Мерседес Торральба де Грамахо, дамы из Убины и Колькечаки, давали пиры, достойные Камачо[32]: они соревновались в своих невероятных доходах, полученных от шахт Потоси. А когда эти роскошные праздники завершались, хозяева и гости выбрасывали с балконов серебряную посуду и даже золотые предметы обихода, чтобы их могли подобрать счастливые прохожие.

В Сукре до сих пор стоят Эйфелева башня и Триумфальная арка и поговаривают, что, продав драгоценности ее Святой Девы, можно погасить гигантский внешний долг Боливии. Но знаменитые колокола церквей, которые в 1809 году звонили в честь освобождения Америки, сегодня звучат как похоронный звон. Хриплый колокол церкви Сан-Франсиско, который некогда возвещал о восстаниях и бунтах, теперь звонит по мертвой неподвижности Сукре. Уже не так уж и важно, что Сукре все еще остается официальной столицей Боливии и что там находится Верховный суд. По улицам бродят бесчисленные адвокаты – худые, с желтой кожей, живые свидетельства упадка: доктора в старомодных очках с черной лентой. Из пустующих дворцов знатные патриархи Сукре посылают слуг продавать пирожки-эмпанадас на железнодорожные станции под окна вагонов. Говорят, что некоторым повезло так купить даже дворянский титул.

В Потоси и Сукре остались лишь призраки умершего богатства. Уанчака – еще один свидетель боливийской трагедии. В прошлом веке англо-чилийские предприниматели исчерпали здесь серебряные жилы высокой пробы шириной более двух метров. Теперь от них остались лишь дымящиеся руины. Уанчаку до сих пор можно найти на картах (как будто это все еще действующий центр добычи руды) с изображением перекрещенных кирки и лопаты.

А разве больше повезло мексиканским рудникам Гуанахуато и Сакатекаса? Согласно данным, предоставленным Александром фон Гумбольдтом, подсчитано, что за период с 1760 по 1809 год, всего за полвека, из Мексики через экспорт серебра и золота было выведено около пяти миллиардов современных долларов [41]. В то время в Америке не было более важных рудников. Великий немецкий ученый сравнил рудник Ла-Валенсиана в Гуанахуато с рудником Химмельс-Фюрст в Саксонии, который был самым богатым в Европе: на рубеже веков рудник Ла-Валенсиана производил в 36 раз больше серебра и приносил своим акционерам в 33 раза больше прибыли. В 1732 году граф Сантьяго де ла Лагуна с восторгом описывал горнодобывающий район Сакатекас и «драгоценные сокровища, скрытые в его глубоких недрах», в холмах, «все они украшены более 4000 шахт, чтобы лучше служить плодами своих недр двум Величествам» – Богу и Королю, – и «чтобы все могли утолить жажду и поделиться великим, богатым, утонченным, культурным и благородным», потому что это был «родник мудрости, порядка, оружия и благородства» [42]. Позднее священник Мармолехо описывал город Гуанахуато, пересеченный мостами, с садами, напоминающими вавилонские сады Семирамиды, с ослепительными храмами, театром, ареной для боя быков, петушиными боями, башнями и куполами, возвышающимися на фоне зеленых склонов гор. Но это была «страна неравенства», о которой Гумбольдт писал: «Пожалуй, нигде нет более ужасающего неравенства… архитектура общественных и частных зданий, изысканность женских нарядов, атмосфера общества – все это свидетельствует об исключительной утонченности, которая резко контрастирует с наготой, невежеством и грубостью простонародья». На склонах горных хребтов шахты буквально заглатывали людей и мулов. Индейцы, «жившие только ради того, чтобы дотянуть до вечера», страдали от бесконечного голода и умирали от эпидемий… Только за один год, в 1784-м, волна болезней, вызванных нехваткой еды из-за разрушительных заморозков, унесла в Гуанахуато более 8000 жизней.

Капитал не накапливался, а растрачивался. В ходу была старая поговорка: «Отец – купец, сын – дворянин, внук – нищий». В обращении к правительству в 1843 году Лукас Аламан[33] высказал мрачное предостережение, настаивая на необходимости защищать национальную промышленность с помощью системы запретов и высоких пошлин против иностранной конкуренции. «Необходимо обратиться к развитию промышленности как единственному источнику всеобщего процветания, – говорил он. – Никакой пользы не принесут Пуэбле богатства Сакатекаса, если их не будут потреблять местные мануфактуры. Если же эти мануфактуры вновь придут в упадок, как уже случалось, этот процветающий регион будет разрушен, и богатство рудников не спасет его от нищеты». Пророчество сбылось. Сегодня Сакатекас и Гуанахуато не являются даже центрами в своих округах. Оба города чахнут, окруженные руинами некогда процветающих шахтерских лагерей. Сакатекас, расположенный в засушливом высокогорье, живет за счет сельского хозяйства и поставляет рабочую силу в другие штаты. В наши дни содержание золота и серебра в его рудах резко снизилось по сравнению со старыми добрыми временами. Из 50 рудников, которые действовали в округе Гуанахуато, сейчас осталось всего два. Население прекрасного города не растет, однако туристы съезжаются сюда, чтобы полюбоваться великолепием старины, прогуляться по улицам с романтическими названиями, овеянными легендами, и ужаснуться, глядя на сто мумий, которые идеально сохранились благодаря солям земли. Половина семей в штате Гуанахуато, в среднем насчитывающих более пяти человек, сегодня живут в лачугах, состоящих всего из одной комнаты.

Пролились кровь и слезы – и все же папа римский постановил, что у индейцев есть душа

В 1581 году на заседании в Гвадалахаре Филипп II заявил, что уже треть коренного населения Америки уничтожена, а выживших заставляют платить налоги за умерших. Монарх также упомянул, что индейцев покупают и продают, что они спят под открытым небом, а матери убивают детей, чтобы спасти их от мучений в рудниках [43]. Однако лицемерие Короны превосходило даже границы империи: она получала пятую часть стоимости металлов, добытых ее подданными во всех странах испанского Нового Света, помимо других налогов. То же самое в XVIII веке творила португальская корона в Бразилии. Серебро и золото Америки, как писал Энгельс, проникли, подобно разъедающей кислоте, во все поры умирающего феодального общества Европы, и, служа интересам зарождающегося капиталистического меркантилизма, владельцы рудников превратили индейцев и африканских рабов в огромный «внешний пролетариат» для европейской экономики. Рабство времен Древней Греции и Римской империи возродилось в иной эпохе: к страданиям индейцев, империи которых были уничтожены в Испанской Америке, стоит добавить ужасающую судьбу темнокожих, вырванных из своих деревень в Африке для работы в Бразилии и на Антильских островах. Латиноамериканская колониальная экономика обладала самой высокой концентрацией рабочей силы за всю историю, чтобы обеспечить величайшее накопление богатства, которое когда-либо знала цивилизация.

Жестокая волна алчности, ужаса и дерзости обрушилась на эти земли и принесла геноцид коренного населения. По уточненным данным современных исследований, население доколумбовой Мексики составляло от 25 миллионов до 30 миллионов человек, и примерно столько же проживало в Андском регионе[34]. В Центральной Америке и на Антильских островах насчитывалось от 10 миллионов до 13 миллионов жителей. Когда на горизонте появились корабли иноземных завоевателей, индейцев Америки насчитывалось не менее 70 миллионов, а возможно, и больше; полтора столетия спустя их численность сократилась до 3,5 миллиона [44]. По словам маркиза Баринаса, между Лимой и Паитой, где ранее проживало более двух миллионов индейцев, к 1685 году осталось лишь 4000 семей. Архиепископ Линьян-и-Сиснерос отрицал факт истребления индейцев. «Они скрываются, – говорил он, – чтобы не платить налоги, злоупотребляя свободой, которой у них не было во времена инков» [45].

Металл непрерывно струился из южноамериканских жил, а от испанского двора также непрерывно приходили бесконечные указы, которые лишь на бумаге предоставляли индейцам защиту и формально признавали их «человеческое достоинство», ведь именно на результатах их изнурительного труда держалось королевство. Закон будто бы защищал индейцев, однако в реальности эксплуатация высасывала из него кровь. От рабства к системе энкомьенда (передаче в «попечение»), затем к налоговой системе и режиму заработной платы – изменения в юридическом статусе коренного населения практически не затрагивали их реальное положение. Корона считала бесчеловечную эксплуатацию аборигенов настолько необходимой, что в 1601 году Филипп III издал указ, запрещающий принудительный труд в шахтах, но одновременно отправил секретные распоряжения продолжать существующий порядок вещей «в случае, если запрет приведет к снижению производства» [46]. В 1616–1619 годах королевский проверяющий и губернатор Хуан де Солорсано исследовал условия труда на ртутных рудниках Уанкавелики. «…Яд проникал в самую сердцевину костей, ослабляя все конечности и вызывая постоянный тремор; рабочие умирали, как правило, через четыре года», – докладывал он Совету по делам Индий[35] и монарху. Однако в 1631 году Филипп IV приказал сохранить ту же систему, а его преемник Карл II спустя некоторое время подтвердил этот указ. Эти ртутные рудники находились в прямом подчинении Короне – в отличие от серебряных, которые находились в руках частных предпринимателей.

За три столетия богатая гора Потоси, согласно данным Джосайи Кондера, унесла жизни восьми миллионов человек. Индейцев насильно отрывали от их сельскохозяйственных общин и перегоняли, вместе с их женщинами и детьми, к горе. Из каждых десяти отправленных на высокогорные равнины семеро не возвращались никогда. Луис Капоче, владевший рудниками и сахарными заводами, писал, что «дороги были так загружены, что казалось, будто в путь двинулось все королевство». В общинах индейцы видели, как «многие женщины вернулись, горюя, без мужей, а многие осиротевшие дети – без отцов», и знали, что на руднике их ждут «1000 смертей и бедствий». Испанцы прочесывали сотни миль в поисках рабочей силы. Многие индейцы умирали по дороге, еще до прибытия в Потоси. Однако больше всего людей погибло из-за ужасных условий труда в шахте. В 1550 году, вскоре после открытия рудника, доминиканский монах Доминго де Санто Томас заявил Совету по делам Индий, что Потоси – это «адская пасть», которая ежегодно поглощает индейцев тысячами и тысячами, и что алчные владельцы рудников обращаются с туземцами «как с бесхозными животными». Монах Родриго де Лоайса позже скажет: «Эти бедные индейцы подобны сардинам в море. Как другие рыбы преследуют сардин, чтобы захватить и съесть их, так и здесь все преследуют несчастных индейцев…» [47]. Вождям общин было предписано заменять умирающих митайо[36] новыми мужчинами в возрасте от 18 до 50 лет. Двор, где индейцев распределяли между владельцами рудников и сахарных плантаций, – гигантская площадка с каменными стенами – сегодня используется рабочими для игры в футбол. Тюрьма для митайо, ныне руины, все еще видна на въезде в Потоси.

В Своде законов Индий содержались указы, предписывающие равенство прав индейцев и испанцев на эксплуатацию рудников и запрещающие нарушать права коренных жителей. Официальной истории – мертвой науке, которая в наше время собирает мертвые труды прошедших времен, – не на что было бы жаловаться, но пока законодательство о труде коренного населения обсуждалось в бесконечной переписке, а талант испанских юристов воплощался в бесчисленных строчках, выведенных чернилами, в Америке закон «принимали, но не исполняли». На самом деле, как писал Луис Капоче, «бедняга индеец – это монета, с помощью которой находят все необходимое, как с золотом и серебром, а зачастую даже лучше». Многие индейцы обращались в суд, пытаясь доказать свое смешанное происхождение, чтобы их не отправляли в рудники и не продавали на рынке.

В конце XVIII века Конколоркорво, в жилах которого текла кровь коренных жителей, отрекался от своего народа: «Мы не отрицаем, что на серебряных и ртутных рудниках погибло значительное число индейцев, но это происходит не от самой работы, а из-за разгульного образа жизни, который они ведут». Свидетельство Капоче, на службе у которого состояло много индейцев, очень показательно в этом отношении. Ледяной холод снаружи чередовался с адской жарой в глубинах шахты. Индейцы спускались в шахты, «и обычно их вытаскивали оттуда мертвыми, с разбитыми головами и ногами; на заводах каждый день происходили травмы». Митайо выбивали породу ломами, а затем поднимали ее на спине по лестницам, при свете свечи. Снаружи они вращали длинные деревянные валы на заводах или выплавляли серебро на огне после того, как измельчали и промывали его.

«Мита» была машиной для убийства индейцев. Ртуть, которую использовали для извлечения серебра методом амальгамирования, отравляла людей не меньше, чем токсичные газы в недрах земли. Отравление ртутью приводило к выпадению волос и зубов, все тело несчастного бесконтрольно тряслось. Пострадавшие, называемые «ртутниками», ползали по улицам, прося милостыню. На склонах богатой горы каждую ночь горели 6500 костров, в которых выплавляли серебро, используя ветер, якобы посланный с небес «добрым святым Августином». Из-за дыма от печей в радиусе шести лиг вокруг Потоси не осталось ни пастбищ, ни полей для посева, а ядовитые испарения не менее жестоко воздействовали на человеческий организм.

У испанцев были идеологические обоснования. Кровопролитие в Новом Свете превращалось в акт милосердия или получало религиозную интерпретацию. Вместе с виной возникла целая система оправданий для больной совести. Индейцев превращали во вьючных животных, утверждая, что они способны нести больший груз, чем слабая спина ламы, и этим же доказывали, что индейцы и в самом деле вьючные животные. Один из вице-королей Мексики полагал, что лучшим средством для исправления «природной порочности» индейцев является работа в шахтах. Гуманист Хуан Хинес де Сепульведа полагал, что индейцы заслуживали того отношения, которое к ним применялось, так как их грехи и идолопоклонство являются оскорблением для Бога. Граф и натуралист Жорж-Луи Леклерк де Бюффон утверждал, что у индейцев, которых он считал холодными и слабыми животными, не проявляется «никакой активности души». Аббат де По придумал Америку, где выродившиеся индейцы соседствовали с собаками, которые не умели лаять, несъедобными коровами и беспомощными верблюдами. Америка Вольтера, населенная ленивыми и глупыми индейцами, была страной, где свиньи имели пупки на спине, а львы были лысыми и трусливыми. Бэкон, де Местр, Монтескье, Юм и Боден отказывались признавать «деградированных людей» Нового Света равными себе. Гегель говорил о физической и духовной беспомощности Америки и утверждал, что индейцы погибли от дыхания Европы [48].

В XVII веке отец Грегорио Гарсия утверждал, что индейцы происходят от евреев, потому что, как и евреи, «они ленивы, не верят в чудеса Иисуса Христа и неблагодарны испанцам за все добро, которое те им сделали». Однако этот священник по крайней мере не отрицал, что индейцы произошли от Адама и Евы: многие теологи и мыслители так и не были убеждены буллой папы Павла III, изданной в 1537 году, которая провозгласила индейцев «истинными людьми». Отец Бартоломе де Лас Касас возмущал испанский двор обвинениями в адрес жестокости завоевателей Америки: в 1557 году один из членов королевского совета ответил ему, что индейцы слишком низки на шкале человечности, чтобы быть способными принять веру. Лас Касас посвятил свою пылкую жизнь защите индейцев от беззаконий шахтеров и владельцев энкомьенд [49]. Он говорил, что индейцы готовы скорее попасть в ад, чем иметь дело с христианами.

Завоевателям и колонизаторам поручали, то есть передавали в энкомьенду, индейцев, которых они должны были обучать христианской вере. Однако, поскольку индейцы обязаны были предоставлять «энкомендеро» личные услуги и платить экономические подати, времени на их обращение к христианскому пути спасения оставалось немного. В награду за свои услуги Эрнан Кортес получил 23 000 вассалов. Индейцев распределяли одновременно с выдачей земель по королевским пожалованиям или при их непосредственном захвате. Начиная с 1536 года индейцы вместе со своими потомками передавались в энкомьенду на два поколения: срок жизни энкомендеро и его непосредственного наследника. Начиная с 1629 года эта практика распространилась еще больше. Земли продавались вместе с находившимися на них индейцами [50]. К XVIII веку выжившие индейцы обеспечили безбедную жизнь многим поколениям завоевателей. Поскольку побежденные боги продолжали жить в памяти народа, победители оправдывали эксплуатацию индейского труда: индейцы были язычниками и не заслуживали другой жизни. Быть может, все это осталось в прошлом? Спустя 420 лет после буллы папы Павла III, в сентябре 1957 года, Верховный суд Парагвая выпустил циркуляр, в котором сообщалось всем судьям страны, что «индейцы такие же люди, как и остальные жители республики». Позднее Центр антропологических исследований Католического университета Асунсьона провел опрос, который выявил следующее: из десяти парагвайцев восемь считают, что «индейцы подобны животным». В Каагуасу, Альто-Паране и Чако на индейцев охотятся как на диких животных, продают по дешевке и эксплуатируют в условиях, близких к рабству. Тем не менее почти во всех парагвайцах течет кровь коренных народов, и Парагвай не устает слагать песни, стихи и речи в честь «души гуарани»[37].

Тупак Амару вспоминает о битвах

Когда испанцы ворвались в Америку, теократическая империя инков находилась на пике своего могущества. Ее власть распространялась на территории современного Перу, Боливии и Эквадора, охватывала часть Колумбии и Чили, доходила до северной Аргентины и бразильских джунглей. В долине Мехико достигла высокого уровня развития конфедерация ацтеков, а на Юкатане и в Центральной Америке жили наследники грандиозной цивилизации майя, умелые воины и искусные мастера.

Несмотря на то что эти государства долгое время разрушали завоеватели, сохранилось множество свидетельств их величия: религиозные памятники, которые ничем не уступают египетским пирамидам; эффективные инженерные решения для борьбы с засухой; произведения искусства, свидетельствующие о непревзойденном таланте мастеров. В музее Лимы можно увидеть сотни черепов, которые подвергались трепанации и лечению с помощью золотых и серебряных пластин, выполненных хирургами инков. Майя были выдающимися астрономами, они измеряли время и пространство с поразительной точностью и открыли значение числа ноль раньше любой другой цивилизации в истории. Оросительные каналы и искусственные острова, созданные ацтеками, ослепили Эрнана Кортеса, хотя и не сияли золотом.

Завоевание подрубило основы этих цивилизаций, но открытие рудников принесло даже худшие последствия, чем кровь и огонь войны. Для работы на рудниках требовалось масштабное перемещение населения, отчего рушились сложившиеся сельскохозяйственные общины. Рудники не только уносили бесчисленные жизни работников, но и косвенно наносили непоправимый вред коллективной системе земледелия. Индейцев загоняли на работу в подземные галереи и тоннели, и, попав в кабалу к энкомендеро, бывшие земледельцы вынуждены были отдавать брошенные земли за бесценок. На побережье Тихого океана испанцы разрушили или позволили исчезнуть огромным плантациям кукурузы, маниока, фасоли, земляного ореха арахиса и батата; пустыня быстро поглотила большие территории, которые когда-то были живы благодаря сети оросительных каналов, построенных инками. Спустя четыре с половиной века после завоевания на месте большинства дорог, связывавших империю, остались лишь камни и кустарники. Гигантские общественные сооружения инков в большинстве своем были стерты временем или разрушены руками узурпаторов, в Андах до сих пор сохранились бесконечные террасы, которые позволяли и продолжают позволять возделывать горные склоны. Один американский инженер в 1936 году подсчитал, что если бы эти террасы были построены в том году с использованием современных технологий, то их стоимость составила бы около 30 000 долларов за акр [51]. Империя, не знавшая ни колеса, ни лошади, ни железа, возвела террасы и ирригационные системы благодаря невероятной способности к организации и глубокому знанию окружающей среды. Это знание рождалось из религиозной связи человека с землей, которая считалась священной и, следовательно, всегда живой.

Поражает и способность ацтеков подчинять себе природу. Сегодня туристам показывают «плавучие сады» – те немногие уцелевшие острова в осушенном озере, где в наши дни на руинах индейской цивилизации возвышается столица Мексики. Ацтеки создали эти острова, потому что им не хватало земли на месте, выбранном для основания Теночтитлана. Индейцы перенесли с берегов огромные массы ила и обнесли новые острова тонкими стенами из тростника – со временем корни деревьев дали им прочную опору. Между новыми участками суши пролегли водные каналы. На этих необычайно плодородных островах выросла могущественная столица ацтеков с ее широкими проспектами, дворцами строгой красоты и ступенчатыми пирамидами. Возникнув из лагуны, словно по волшебству, она была обречена исчезнуть под натиском иноземных завоевателей. Потребовалось четыре столетия, чтобы численность населения Мехико сравнялась с той, какая существовала в те времена.

Коренные жители, по словам бразильского писателя и антрополога Дарси Рибейру, были топливом для колониальной производственной системы. Серхио Багу пишет: «Почти наверняка в испанские рудники были брошены сотни индейских скульпторов, архитекторов, инженеров и астрономов, смешанных с толпой рабов для выполнения грубой и изнурительной работы по добыче полезных ископаемых. Для колониальной экономики технические навыки этих людей не представляли никакого интереса. Они ценились лишь как неквалифицированные рабочие». И все же осколки разбитых нашествием культур уцелели. Надежда на возрождение утраченного достоинства не раз вдохновляла индейцев на восстания. В 1781 году Тупак Амару осадил Куско. Этот касик[38] смешанного происхождения, прямой потомок императоров инков, возглавил крупнейшее революционное движение того времени. Великий мятеж вспыхнул в провинции Тинта. Восседая на белом коне, Тупак Амару въехал на площадь Тунгасука и под звуки барабанов и путуту объявил, что приговорил королевского коррехидора Антонио Хуана де Арриагу к повешению и распорядился отменить миту в Потоси. Провинция Тинта обезлюдела из-за обязательной повинности на серебряных рудниках Серро-Рико. Спустя несколько дней Тупак Амару издал новый указ, которым освободил всех рабов. Он отменил все налоги и систему «распределения» принудительного труда индейцев во всех формах. Тысячи и тысячи индейцев присоединились к войску «отца всех бедных, несчастных и обездоленных». Во главе армии вождь двинулся на Куско, произнося пламенные речи: все, кто погибнет по его приказу в этой войне, воскреснут, чтобы наслаждаться счастьем и богатствами, отнятыми у них завоевателями. Победы чередовались с поражениями. В конце концов в результате предательства одного из индейских вождей Тупака Амару, закованного в цепи, передали испанцам. В темнице его навестил следователь Арече и потребовал в обмен на обещания назвать имена соучастников восстания [52]. Тупак Амару ответил ему с презрением: «Здесь нет соучастников, кроме тебя и меня; ты угнетатель, а я освободитель – мы оба заслуживаем смерти».

Тупака пытали и казнили вместе с женой, детьми и главными сторонниками в Куско, на площади Уакайпата. Ему отрезали язык. Его руки и ноги привязали к четырем лошадям, чтобы разорвать тело, но оно не поддалось. Тогда его обезглавили у подножия виселицы. Голову отправили в Тинту. Одну руку – в Тунгасуку, другую – в Карабайю. Одну ногу – в Санта-Росу, другую – в Ливитаку. Его туловище сожгли, а пепел бросили в реку Уатанай. Было приказано убить всех его потомков до четвертого колена.

В 1802 году другой вождь, потомок инков Асторпилько, принял у себя немецкого ученого Александра фон Гумбольдта. Это произошло в Кахамарке, на том самом месте, где его предок Атауальпа впервые встретил завоевателя Писарро. Сын вождя сопровождал немецкого ученого в его прогулке по руинам города и развалинам старого дворца инков и по дороге рассказывал о сказочных сокровищах, скрытых под пылью и пеплом. «Не возникает ли у вас иногда желания раскопать эти сокровища, чтобы облегчить себе жизнь?» – спросил Гумбольдт. И юноша ответил: «Такого желания у нас нет. Отец говорит, что это грех. Если бы у нас были золотые ветви с золотыми плодами, белые соседи ненавидели бы нас и причиняли вред» [53]. Вождь возделывал небольшое пшеничное поле. Но этого оказалось недостаточно, чтобы уберечься от жадности чужаков. Сначала захватчики требовали золота и серебра, потом им понадобились рабочие руки для добычи драгоценных металлов, а потом они набросились и на земли, как только почувствовали возможность получать с них большие доходы. Грабеж продолжался повсюду, и в 1969 году, когда в Перу провели аграрную реформу, газеты пестрели сообщениями о том, что индейцы из разоренных общин высокогорья время от времени вторгались, развернув флаги, на земли, украденные у них или их предков, и отступали только под градом пуль. Почти два столетия спустя после Тупака Амару националистически настроенный генерал Хуан Веласко Альварадо произнес и поднял на знамя бессмертные слова давно поверженного вождя: «Крестьянин! Хозяин больше не станет богатеть с помощью твоей нищеты!»

Время сохранило имена еще двух героев: мексиканцев Идальго и Морелоса. Мигель Идальго, который до 50 лет был кротким сельским священником, в один прекрасный день вдруг зазвонил в колокола церкви в городке Долорес, призывая индейцев бороться за свободу: «Хотите ли вы сражаться, чтобы вернуть от ненавистных испанцев земли, украденные у ваших предков 300 лет назад?» Он поднял знамя Святой Девы Марии Гваделупской, и менее чем через полтора месяца 80 000 человек последовали за ним, вооруженные мачете, пиками, пращами, луками и стрелами. Священник-революционер положил конец податям, разделил между крестьянами земли Гвадалахары, дал свободу рабам и повел войско на Мехико. Однако в итоге он потерпел поражение и был казнен. Перед смертью Идальго, как говорят, оставил завещание, полное глубокого раскаяния [54]. Вскоре революция обрела нового вождя, священника Хосе Марию Морелоса, который провозгласил: «Все богачи, дворяне и высшие чиновники должны считаться врагами…» Движение под его руководством стало одновременно индейским восстанием и социальной революцией и охватило значительную часть территории Мексики. Морелос также потерпел поражение и был расстрелян. Независимость Мексики, провозглашенная шесть лет спустя, «оказалась, в сущности, сделкой между испанцами-европейцами и теми, кто родился в Америке… то есть результатом политической борьбы внутри правящего класса» [55]. Бывший энкомендеро превратился в помещика, а энкомендадо – в батрака [56].

Страстная неделя у индейцев заканчивается без Воскресения

В начале XX века хозяева понго – индейцев, выполнявших работу в домах белых, – предлагали их внаём, давая объявления в газеты города Ла-Пас.

До революции 1952 года, восстановившей попранное право боливийских индейцев на человеческое достоинство, понго доедали за собаками, возле которых и спали, и становились на колени, чтобы обратиться с речью к любому белому человеку. Индейцы были вьючными животными, таскавшими на спине багаж конкистадоров, ведь верховых лошадей тогда было мало. Но и сегодня по всему Андскому нагорью можно увидеть носильщиков из племен аймара и кечуа, которые нагружены сверх меры и таскают свертки даже в зубах, чтобы заработать на черствую буханку хлеба. Пневмокониоз стал первым профессиональным заболеванием в Америке. Сегодня, когда боливийские шахтеры достигают 35-летнего возраста, их легкие отказываются работать: беспощадная пыль кремнезема проникает в кожу, разъедает лицо и руки, лишает обоняния и вкуса, захватывает легкие, превращая их в камень, и убивает.

Туристы обожают фотографировать индейцев Альтиплано в их традиционной одежде. Однако они не знают, что ношение современной индейской одежды навязал Карл III в конце XVIII века. Женские наряды, которые испанцы заставили носить индейских женщин, были копией региональных костюмов крестьянок из Эстремадуры, Андалусии и Страны басков. То же самое касается и прически индейских женщин с пробором посередине, установленной вице-королем Толедо. Однако традиция употребления коки существовала еще во времена инков. В те времена листья коки жевали редко. Правители инков разрешали прибегать к этому средству только в ритуальных целях или для облегчения тяжелой работы в рудниках. Испанцы активно увеличили потребление коки, поскольку это приносило большой доход. В XVI веке в Потоси на европейскую одежду для угнетателей тратилось столько же, сколько на коку для угнетенных. Только в Куско 400 испанских торговцев зарабатывали на торговле кокой. Каждый год 100 000 корзин с миллионом килограммов листьев коки доставляли на серебряные рудники Потоси. Церковь облагала наркотик налогами[39]. Перуанский историк Инка Гарсиласо де ла Вега в своих «Подлинных комментариях» сообщает, что большая часть доходов епископа, каноников и других служителей церкви в Куско получали с коки десятину, а перевозка и продажа этого продукта обогатила многих испанцев. На скудные монеты, которые они получали за работу, индейцы вместо еды покупали листья коки: пережевывая их, они не так страдали, выполняя тяжелую и смертельно опасную работу, хоть и ценой сокращения жизни. Помимо коки, индейцы употребляли агуардьенте – «огненную воду», крепкие алкогольные напитки, из-за чего их владельцы жаловались на распространение «губительных пороков». В XX веке индейцы Потоси продолжают жевать коку, стремясь утолить голод и убивая себя, и продолжают сжигать внутренности чистым спиртом. Такова бесплодная месть обреченных! В боливийских шахтах рабочие до сих пор называют свою зарплату «мита».

По мере расширения границ более сильной цивилизации изгнанные с собственной земли, приговоренные к вечному страданию, коренные жители Латинской Америки оказались вытеснены в самые безжизненные районы – на бесплодные склоны гор или вглубь пустынь. Индейцы страдали и продолжают страдать, будто проклятые своими богатствами – такова трагедия всей Латинской Америки. Когда в Никарагуа, в реке Блуфилдс, были обнаружены золотые месторождения, индейцев племени карка тут же изгнали с принадлежащих им земель на берегах реки. То же самое произошло и с индейцами, жившими в плодородных долинах и на территориях, богатых полезными ископаемыми, от Рио-Гранде и дальше на юг. Убийства коренных жителей, начатые Колумбом, никогда не прекращались. В XIX веке в Уругвае и в аргентинской Патагонии индейцев истребляли специально посланные на охоту за ними войска, которые загоняли их в леса или в пустыни, чтобы местные жители не мешали организованному расширению крупных скотоводческих угодий [57]. Индейцы племени яки из мексиканского штата Сонора тоже не избежали кровавой расправы. Трагическая судьба постигла их из-за того, что их плодородные земли, к тому же богатые полезными ископаемыми, завоеватели решили продать американским капиталистам. Оставшихся в живых депортировали на плантации Юкатана. Таким образом, полуостров Юкатан стал не только кладбищем владевших им индейцев майя, но и могилой пришедших издалека индейцев яки: в начале XX века 50 «королей хенекена» имели в своем распоряжении на плантациях более 100 000 рабов из числа коренного населения. Несмотря на их исключительную физическую силу – индейцев племени яки считали расой впечатляющих гигантов, – две трети переселенцев умерли в течение первого года рабского труда [58]. В наши дни волокно агавы (хенекен) может конкурировать со своими синтетическими заменителями только благодаря крайне низкому уровню жизни рабочих. Да, многое изменилось, но не настолько, как можно было бы думать, по крайней мере для коренных жителей Юкатана. «Условия жизни этих рабочих во многом напоминают рабский труд», – говорит профессор Артуро Бонилья Санчес [59]. На склонах Анд в окрестностях Боготы индейский крестьянин обязан работать бесплатно, чтобы землевладелец разрешил ему по ночам, при лунном свете возделывать личный участок. «Предки этого индейца свободно возделывали плодородную равнину, не обременяя себя долгами, землю, которая не принадлежала никому. А теперь он работает бесплатно, чтобы обеспечить себе право возделывать бедную горную землю!» [60]

Даже племенам индейцев, живущим уединенно в глубине джунглей, нет спасения. В начале XX века в Бразилии существовало 230 племен; с тех пор 90 из них исчезли, стертые с лица земли огнестрельным оружием и микробами. Насилие и болезни – «авангард» цивилизации: контакт с белым человеком для индейца по-прежнему означает смерть. Законы, которые с 1537 года защищают индейцев Бразилии, обратились против них. Согласно всем бразильским конституциям, коренные жители континента являются «коренными и естественными хозяевами» земель, которые они занимают. Однако так уж сложилось, что чем богаче эти девственные земли, тем серьезнее грозящая жизни индейцев опасность. Щедрость природы обрекает их на лишение собственности, они становятся жертвами преступлений.

В последние годы охота на индейцев разворачивалась с неистовой жестокостью; крупнейшие в мире джунгли, гигантское тропическое пространство, овеянное легендами и духом приключений, стало сценой для воплощения новой американской мечты. В погоне за богатством авантюристы и компании из Соединенных Штатов обрушились на Амазонию, как на новый Дикий Запад. Эта американская экспансия разожгла алчность бразильских авантюристов как никогда прежде. Индейцы гибнут без следа, а земля продается за доллары новоприбывшим. Золото и другие полезные ископаемые, древесина и каучук – богатства, о коммерческой ценности которых коренные жители даже не подозревают, – обнаруживаются повсюду и при самом поверхностном исследовании. Известно, что индейцев расстреливали из пулеметов с вертолетов и самолетов, заражали вирусом оспы, сбрасывали динамит на их деревни, а также предлагали им сахар, смешанный со стрихнином, и соль с мышьяком. Сам директор Службы защиты индейцев, назначенный бразильским президентом-диктатором Кастелу Бранку для наведения порядка в администрации, был обвинен на суде в совершении 42 различных преступлений против индейцев. Скандал разразился в 1968 году.

Современное общество коренных народов существует не в вакууме, вне общей структуры латиноамериканской экономики. Правда, есть племена, которые до сих пор прячутся в джунглях Амазонки, изолированные от мира общины в высокогорьях Анд и других регионах, но в целом индейцы включены в систему производства и потребительского рынка, пусть и косвенным образом. Они выступают в роли жертв в экономическом и социальном порядке, в котором играют важную роль. И это печальная роль самых угнетенных из всех угнетенных. Они покупают и продают значительную часть того немногого, что потребляют и производят, через могущественных и жадных посредников, которые берут много, а платят мало; они работают поденщиками на плантациях, предоставляя самую дешевую рабочую силу, и становятся солдатами в горах. Они проводят свои недолгие дни, работая на мировой рынок или сражаясь за своих победителей. В таких странах, как Гватемала, например, они являются основой национальной экономики: из года в год индейцы покидают свои священные земли, высокогорья, оставляя крошечные хозяйства, маленькие участки земли размером с могилу, чтобы предоставить 200 000 пар рабочих рук для сбора урожая кофе, хлопка и сахара в низинах. Подрядчики везут их на грузовиках, как скот, и не всегда работники принимают это решение по необходимости: иногда за них это делает алкоголь. Подрядчики нанимают оркестр с музыкантами, играющими на маримбе, и щедро разливают крепкий алкоголь: когда индейцы просыпаются после возлияний, они уже все в долгах. Расплачиваться предстоит, работая в незнакомых жарких краях, а спустя несколько месяцев вернуться домой, быть может, с парой мелких монет в кармане, заодно, возможно, с туберкулезом или малярией. Тех, кто отказывается слишком настойчиво, помогает убеждать армия [61].

Экспроприация индейцев – захват их земель и рабочей силы – шла рука об руку с презрением к ним как к низшей расе, которое, в свою очередь, подпитывается объективной деградацией цивилизаций, разрушенных завоеванием. Последствия завоевания и долгие годы последующего унижения разрушили культурную и социальную идентичность, которой индейцы сумели достичь. Однако эта разрушенная идентичность – единственная, что сохранилась в Гватемале [62]. Продолжает существовать и в виде трагедии. Во время Страстной недели процессии потомков майя становятся сценами ужасающих проявлений коллективного мазохизма. Люди несут тяжелые кресты, участвуют в бичевании Иисуса, шаг за шагом повторяя Его бесконечное восхождение на Голгофу; с криками боли Его смерть и погребение превращаются в культ собственной смерти и собственного погребения, в уничтожение прекрасной далекой жизни. Страстная неделя гватемальских индейцев завершается без Воскресения.

Вилла-Рика-де-Ору-Прету: золотой Потоси

Золотая лихорадка, которая и сегодня означает смерть или рабство для индейцев Амазонии, далеко не нова для Бразилии – так же как и ее разрушительные последствия.

В течение двух столетий после открытия Бразилии ее земли упорно скрывали драгоценные металлы от португальских владельцев. Первоначально, колонизируя побережья Бразилии, захватчики сосредоточились на заготовке древесины, известной как «пау-бразил», а затем на северо-востоке были организованы крупные сахарные плантации. Однако, в отличие от Испанской Америки, в Бразилии, казалось, не было ни золота, ни серебра. Португальцы обнаружили на новых землях не высокоразвитые и организованные цивилизации коренных жителей, а дикие и разрозненные племена. Аборигены не знали металлов, и португальцам пришлось самим разыскивать места золотых месторождений на огромной территории, которая открывалась по мере завоевания и истребления туземцев.

Бандейрас, «охотники за индейцами» из региона Сан-Паулу, пересекли обширные территории между Серра-де-Мантикейра и верховьями реки Сан-Франсиску. Они заметили, что русла и берега нескольких рек и ручьев в этих местах содержат следы россыпного золота в небольших, но заметных количествах [63]. Многовековое воздействие дождей вымыло золотые жилы из горных пород, осадив металл в реках, на дне долин и в углублениях гор. Под слоями песка, земли или глины каменистый подстилающий слой содержал золотые самородки, которые легко извлекались из кварцевой гальки. Однако методы добычи становились все более сложными по мере исчерпания самых поверхностных месторождений. Так, регион Минас-Жерайс быстро вошел в историю: за самое короткое время здесь была добыта наибольшая в мире на тот момент масса золота.

«Здесь золота было будто деревьев в лесу, – говорит нищий, и его взгляд падает на церковные башни. – Золото было под ногами, росло как трава». Сейчас ему 75 лет, и он считает себя живым воплощением традиций Марианы (Рибейран-ду-Карму), маленького шахтерского городка рядом с Оро-Прету, который, как и сам Ору-Прету, будто застыл во времени. «Смерть неизбежна, а вот час ее неизвестен. Ко всякому она придет в свое время, – говорит мне мужчина. Он сплевывает на каменные ступени и качает головой. – Денег у них было столько, что они не знали, куда их девать, – рассказывает он, словно был свидетелем того времени. – Вот и строили одну за другой церкви».

В былые времена этот край был самым важным в Бразилии. А сейчас… «Сейчас уже нет, – говорит старик. – Теперь здесь совсем нет жизни. Молодых нет. Молодые уезжают». Он идет рядом со мной босиком, медленно ступая под теплым полуденным солнцем: «Видите, там, на фасаде церкви, солнце и луна. Это значит, что рабы работали день и ночь. Этот храм был построен чернокожими; тот – белыми. А вон там – дом монсеньора Алипию, который прожил целых 99 лет».

На протяжении XVIII века добыча желанного минерала в Бразилии превысила общий объем золота, которое Испания добывала в своих колониях за два предыдущих столетия [64]. В страну стекались авантюристы и искатели удачи. В 1700 году население Бразилии составляло 300 000 человек; спустя столетие, к концу золотой лихорадки, численность населения увеличилась в 11 раз. В XVIII веке в Бразилию эмигрировало не менее 300 000 португальцев, «больше переселенцев… чем Испания привезла во все свои американские колонии» [65]. Общая численность африканских рабов, ввезенных в Бразилию с начала ее колонизации и до отмены рабства, оценивается примерно в десять миллионов человек. Хотя точных данных за XVIII век нет, следует учитывать, что добыча золота требовала огромных объемов рабской рабочей силы.

Город Салвадор, столица современного штата Баия, был столицей Бразилии в эпоху процветания сахарного производства на северо-востоке, но «золотой век» штата Минас-Жерайс перенес экономический и политический центр страны на юг, сделав с 1763 года новой столицей Бразилии портовый город региона Рио-де-Жанейро. В динамичном центре бурно развивающейся горнодобывающей экономики возникли города, внезапно выросшие в головокружительном порыве поисков легкого богатства, «убежища для преступников, бродяг и уголовников», по словам одного из представителей колониальных властей того времени. Вилла-Рика-де-Ору-Прету получил статус города в 1711 году – рожденный нахлынувшей лавиной шахтеров, он стал воплощением цивилизации золота. Симан Феррейра Машаду описывал город 23 года спустя, отмечая, что могущество торговцев Ору-Прету несравненно превосходило влияние самых процветающих купцов Лиссабона: «Сюда, как в порт, направляются огромные суммы золота со всех рудников и собираются в королевском монетном дворе. Здесь живут самые образованные люди, как светские, так и духовные. Здесь сосредоточена вся аристократия и военная сила. Благодаря своему природному положению этот город – столица всей Америки, а по богатству – драгоценная жемчужина Бразилии». Другой писатель того времени, Франсиско Таварес де Брито, в 1732 году назвал Ору-Прету «золотым Потоси» [66].

В Лиссабон часто поступали жалобы и протесты по поводу греховной жизни в Ору-Прету, Сабаре, Сан-Жуан-дел-Рей, Рибейран-ду-Карму и во всем бурлящем районе золотодобытчиков. Состояния наживали и теряли в мгновение ока. Отец Антонил с осуждением отзывался о владельцах рудников, готовых платить огромные деньги за раба, который умел бы хорошо играть на трубе, и вдвое больше – за мулатку-проститутку, «чтобы предаваться с ней греховным утехам». Однако и священники вели себя не лучше: из официальной переписки того времени можно почерпнуть многочисленные свидетельства поведения «дурных священников», наводнивших регион. Их обвиняли в том, что, пользуясь привилегиями сана, они тайно вывозили золото, спрятав его в деревянных фигурках святых. В 1705 году, как утверждали, в Минас-Жерайсе не нашлось ни одного священника, который озаботился бы верой прихожан в Христа. Шесть лет спустя португальские короли запретили религиозным орденам постоянное присутствие в золотодобывающем районе.

Тем не менее в регионе строились великолепные церкви, оформленные в оригинальном барочном стиле, характерном для этой области. Снаружи храмы выглядели строгими и сдержанными, но внутри, символизируя божественную душу, сияли чистым золотом на алтарях, запрестольных образах, колоннах и барельефах. Драгоценных металлов не жалели, стремясь к тому, чтобы церкви могли «сравниться с богатством Небес», как советовал в 1710 году монах Мигель де Сан-Франсиско. Церковные службы стоили очень дорого, но на золотых рудниках все обходилось на вес золота. Как и в Потоси, в Ору-Прету тратили внезапно обретенные богатства. На процессиях и представлениях демонстрировали роскошные одеяния и украшения. В 1733 году религиозные празднества шли больше недели. Устраивали процессии не только пешие и конные, но и на колесницах и повозках, пышно убранных перламутром, шелком и золотом, а все участники выступали в причудливых аллегорических костюмах; бывали и рыцарские турниры, корриды и уличные танцы под звуки флейт, волынок и гитар [67].

Владельцы рудников презирали возделывание земли, и в период расцвета золотодобычи, приблизительно в 1700 и 1713 годах, в регионе свирепствовал голод: миллионерам приходилось есть кошек, собак, крыс, муравьев и ястребов. Рабы теряли силы в бесконечном труде, промывая золотой песок. «Там они работают, – писал Луис Гомеш Феррейра, – там они едят и часто там же вынуждены спать; и поскольку во время работы они обливаются потом, а ногами стоят на холодной земле, камнях или в воде, то, когда работники отдыхают или едят, их поры закрываются и они сильно переохлаждаются, отчего быстро и тяжело заболевают такими болезнями, как сильные плевриты, апоплексии, судороги, параличи, пневмонии и многими другими» [68]. Болезнь была благословением небес, приближающим смерть. Лесные капитаны (captães do mato) в Минас-Жерайсе получали вознаграждение золотом за каждую голову беглого раба.

Рабов, которых измеряли, взвешивали и грузили на суда в Луанду, называли «индейским товаром». Те из них, кто переживал путешествие через океан, становились «руками и ногами» белого хозяина. Ангола экспортировала в Новый Свет рабов-банту и слоновую кость в обмен на одежду, напитки и огнестрельное оружие, однако старатели из Ору-Прету предпочитали чернокожих с гвинейского побережья, из поселка Вайда, поскольку те были более выносливы, жили немного дольше и умели находить золото с помощью магии. Кроме того, каждый владелец рудника желал обзавестись хотя бы одной чернокожей любовницей из Вайды, чтобы она приносила ему удачу на приисках [69]. Бум золотодобычи привел не только к увеличению ввоза рабов, но и поглотил большую часть чернокожей рабочей силы, занятой на сахарных и табачных плантациях в других регионах Бразилии. Королевским указом 1711 года было запрещено продавать рабов, занятых в сельском хозяйстве, для работы в рудниках, за исключением тех, кто выказывал «испорченность характера». Ору-Прету ненасытно требовал рабов. Чернокожие быстро умирали. Немногие выдерживали семь лет непрерывной работы. Однако, прежде чем погрузить их на корабли через Атлантику, португальцы крестили всех приобретенных рабов. А в Бразилии они были обязаны посещать мессу, хотя им запрещалось входить в главную часовню или садиться на скамьи.

К середине XVIII века многие рудокопы перебрались в Серра-ду-Фриу в поисках алмазов. Кристаллы, которые охотники за золотом отбрасывали, исследуя русла рек, оказались алмазами. Минас-Жерайс предлагал золото и алмазы поровну. Процветающий горняцкий поселок Тижуку стал центром алмазного района, и здесь, как в Ору-Прету, богачи одевались по последней европейской моде и привозили из-за моря самую роскошную одежду, оружие и мебель – то были времена безумств и расточительства. Мулатка-рабыня Франсиска да Силва получила свободу, став любовницей миллионера Жуана Фернандеса де Оливейры, фактического правителя Тижуку. Некрасивая и уже имевшая двоих детей женщина превратилась в легендарную Шику, которая приказывала всем вокруг [70]. Она никогда не видела моря, но мечтала жить на морском берегу, и потому ее рыцарь приказал вырыть большое искусственное озеро, по которому пустил корабли с командой и капитанами. На склонах горного хребта Сан-Франсиску он возвел для возлюбленной замок с садом, в котором цвели экзотические растения и журчали искусственные водопады. В ее честь он устраивал роскошные пиры, на которых подавали лучшие вина, бесконечные ночные балы, театральные представления и концерты. В 1818 году в Тижуку с размахом отпраздновали свадьбу принца португальского двора. А десятью годами ранее англичанин Джон Моу, посетивший Ору-Прету, был поражен бедностью городка – он видел пустые и никчемные дома, выставленные на продажу, ему подавали отвратительную скудную пищу [71]. За некоторое время до этого в золотом регионе вспыхнуло восстание, совпавшее с кризисом. Жозе Жуакин да Силва Шавьер[40], известный как Тирадентис, был повешен и расчленен, а другие борцы за независимость отправились из Ору-Прету в тюрьму или изгнание.

Вклад бразильского золота в развитие Англии

Золото начало поступать, как только Португалия подписала Метуэнский договор с Англией в 1703 году. Этот договор стал венцом длинной череды привилегий, полученных британскими купцами в Португалии. В обмен на некоторые преимущества для португальских вин на английском рынке Португалия открыла свой внутренний рынок и рынок принадлежавших ей колоний для британских промышленных товаров. Учитывая уже существовавший разрыв в промышленном развитии, этот договор, в сущности, обрек местные мануфактуры на разорение. За английские ткани платили не вином, а золотом – золотом из Бразилии, а заодно и парализовали текстильное производство в самой Португалии. Португалия не только уничтожила собственную промышленность, но также задушила зачатки любого промышленного развития в Бразилии. В 1715 году королевство закрыло в Бразилии все сахарные заводы, в 1729 году запретило строительство новых транспортных путей в горнодобывающем регионе, а в 1785-м предписало сжечь все бразильские ткацкие и прядильные фабрики.

Англия и Голландия, лидеры контрабанды золота и рабов, накопили огромные состояния на нелегальной торговле чернокожими рабами. Они незаконным образом присваивали более половины золота из «королевской пятой части», которую должна была получать португальская корона из Бразилии. Однако, направляя бразильское золото в Лондон, Англия пользовалась не только контрабандными методами, но и вполне законными. Золотой бум, связанный с притоком в Минас-Жерайс крупных волн португальского населения, привел к стремительному росту спроса в колонии на промышленные товары и одновременно давал средства для их оплаты. Так же как серебро из Потоси практически не задерживалось в Испании, золото из Минас-Жерайса лишь ненадолго оказывалось в Португалии. Метрополия стала простым посредником. В 1755 году маркиз де Помбал, премьер-министр Португалии, попытался восстановить протекционистскую политику, но было уже слишком поздно. Он заявил, что англичане завоевали Португалию без неудобств, связанных с военными действиями, что они обеспечивают две трети ее потребностей и что британские агенты владеют всей португальской торговлей. Португалия практически ничего не производила, а богатства ее были настолько иллюзорными, что даже чернокожие рабы на колониальных рудниках были одеты во все английское [72].

Селсо Фуртаду отметил, что Англия, придерживаясь дальновидной политики в области промышленного развития, использовала золото из Бразилии для оплаты необходимых импортных товаров из других стран и смогла сосредоточить свои инвестиции в производственном секторе [73]. Благодаря этой исторической «любезности» со стороны Португалии англичанам удалось быстро внедрить эффективные технологические усовершенствования. Финансовый центр Европы переместился из Амстердама в Лондон. Согласно британским источникам, в отдельные периоды приток бразильского золота в Лондон достигал 50 000 фунтов в неделю. Без этого колоссального накопления золотых запасов Англия не смогла бы в дальнейшем противостоять Наполеону.

А на бразильской земле от бурного движения золота не осталось ничего, кроме храмов и произведений искусства. К концу XVIII века страна находилась в упадке, хотя алмазные копи еще не были исчерпаны. По расчетам Селсо Фуртаду, доход на душу населения более трех миллионов бразильцев не превышал 50 долларов в год в современном эквиваленте покупательной способности, что было самым низким уровнем за весь колониальный период. Минас-Жерайс стремительно погрузился в бездну упадка и разорения. Удивительно, но один из бразильских авторов выразил благодарность за то, что английский капитал, вывезенный из Минас-Жерайса, якобы «послужил созданию огромной банковской сети, способствовавшей международной торговле и повышению уровня жизни народов, способных к прогрессу» [74]. Осужденные на бедность ради чужого прогресса, «неспособные к развитию» народы-рудокопы остались в изоляции и вынуждены были смириться с тем, что им могли дать бедные земли, лишенные драгоценных металлов и камней. На смену горнодобывающей экономике пришло натуральное хозяйство [75]. Сегодня сельская местность Минас-Жерайса, как и северо-востока, – это царство латифундий и «землевладельцев-асендадо»[41], непреклонных бастионов отсталости. Продажа рабочих из Минас-Жерайса на плантации в других штатах почти столь же распространена, как и работорговля, от которой страдали жители северо-востока. Бразильский журналист Франклин де Оливейра недавно совершил поездку в штат Минас-Жерайс. Он обнаружил ветхие деревянные хижины, деревушки без воды и электричества, проституток в среднем 13 лет от роду на дороге в долину Жекитиньонья, сумасшедших и голодающих людей на обочине. Об этом он рассказывает в своей недавно вышедшей книге «Трагедия бразильского обновления» (A tragédia da renovação brasileira). Анри Горсе[42], отмечая богатство региона, справедливо заметил, что у Минас-Жерайса «золотое сердце в железной груди». Однако в наши дни право на разработку сказочного «железного четырехугольника» находится у компаний Hanna Mining Co. и Bethlehem Steel, объединенных для этой цели: месторождения были переданы им в 1964 году как следствие одной зловещей истории. Железо, находящееся в руках иностранцев, дает Бразилии не больше, чем когда-то дало золото [76].

Золотая лихорадка напоминает о себе лишь буйным расцветом талантов того времени, не считая заброшенных шахт и городков. Португалии также не удалось сохранить никаких творческих сил, кроме революции в искусстве. Монастырь в Мафре[43], гордость Жуана V, вывел Португалию из художественного декаданса: в его карильонах-звонницах из 37 колоколов, вазах и канделябрах из чистого золота богатства Минас-Жерайса сверкают до сих пор. Церкви Минас-Жерайса были разграблены, и небольших предметов церковной утвари в них почти не сохранилось, но навсегда остались, возвышаясь над колониальными руинами, монументальные произведения в стиле барокко, фасады и амвоны, алтари, статуи, которые высек из камня, расписал или изваял Антонио Франсиско Лисбоа, по прозвищу Алейжадинью («Маленький калека»), гениальный сын ремесленника и рабыни. XVIII век уже подходил к концу, когда Алейжадинью начал создавать из камня группу больших священных фигур у подножия святилища Бон-Жезус-ди-Матозиньюс в городе Конгоньяс-ду-Кампу. Золотая лихорадка осталась в прошлом: произведение называлось «Пророки», но пророчествовать было уже не о чем. Вся пышность и радость исчезли, и не осталось места для надежды. Самый талантливый за всю историю бразильского искусства художник оставил потомкам последнее свидетельство, грандиозное, как надгробие мимолетной цивилизации золота, рожденной, чтобы исчезнуть. Алейжадинью, обезображенный и изуродованный проказой, создавал свой шедевр, привязав резец и молоток к рукам без пальцев и каждое утро ползком добираясь до своей мастерской на коленях.

Легенда гласит, что холодными дождливыми ночами в Носа-Сеньора-дус-Мерсес-и-Мизерикордия в Минас-Жерайсе мертвые рудокопы до сих пор слушают мессу. Когда священник поворачивается, поднимая руки от главного алтаря, виден его голый череп.

Король сахар и другие сельскохозяйственные монархи

Плантации, латифундии и судьба

Главной движущей силой завоевания был, несомненно, поиск золота и серебра. Но во время своего второго путешествия Христофор Колумб привез с Канарских островов первые корни сахарного тростника и посадил их на землях, которые сейчас занимает Доминиканская Республика. К удовольствию адмирала, корни быстро проросли [1]. Сахар, который в небольших количествах выращивали на Сицилии, на островах Мадейра и Кабо-Верде и покупали по высоким ценам на Востоке, был столь желанным у европейцев, что его даже включали в королевское приданое. Сахар продавали в аптеках, взвешивая по граммам [2]. На протяжении почти трех столетий после открытия Америки не существовало для европейской торговли более важного сельскохозяйственного продукта, чем сахар, выращиваемый на этих землях. Плантации сахарного тростника быстро распространились вдоль жаркого и влажного побережья северо-восточной Бразилии, а позже и на островах Карибского моря – Барбадосе, Ямайке, Гаити, Доминикане, Гваделупе, Кубе, Пуэрто-Рико, – а также в Веракрусе и на побережье Перу. Эти регионы один за другим стали прекрасными местами для добычи «белого золота» в огромных количествах. Из Африки прибывали огромные легионы, чтобы обеспечить Его Сахарное Величество многочисленной даровой рабочей силой, которую он требовал: человеческим топливом для сжигания в его котлах. Эта эгоистичная культура захватила Новый Свет, опустошая земли, уничтожая леса, высасывая из почвы естественные удобрения. Долгий «сахарный период» принес Латинской Америке богатство, столь же убийственное, как драгоценные металлы в Потоси, Ору-Прету, Сакатекасе и Гуанахуато. В то же время был дан новый толчок, прямо или косвенно, промышленному развитию Голландии, Франции, Англии и США.

Плантация, возникшая в ответ на спрос на сахар за рубежом, была предприятием, движимым жаждой прибыли ее владельца и обслуживающим рынок, который Европа формировала на международном уровне. Однако, учитывая ее внутреннюю структуру и значительную степень самодостаточности, некоторые из ее доминирующих черт имели феодальный характер. Кроме того, на плантациях использовался рабский труд. Три различные исторические эпохи: меркантилизм, феодализм, рабство – объединялись в одной экономической и социальной единице, но именно международный рынок был центральным элементом той системы власти, в которую с самого начала вошла плантационная система.

Колониальная плантация, подчиненная иностранным потребностям и финансируемая во многих случаях из-за рубежа, является прямым предшественником современного латифундизма. В наше время латифундия – один из факторов, сдерживающих экономическое развитие Латинской Америки, и один из главных факторов маргинализации и бедности латиноамериканских масс. Современная латифундия, механизированная настолько, чтобы многократно увеличивать избыточную рабочую силу, располагает обширными резервами дешевых рабочих рук. Латифундии не зависят от импорта африканских рабов или от «энкомьенды» индейцев. Латифундии достаточно выплачивать мизерные заработные платы, предоставлять оплату труда в виде натуральных продуктов или использовать бесплатный труд в обмен на право пользования небольшим участком земли. Она подпитывается ростом числа мелких участков, возникших в результате ее же экспансии, и непрерывной внутренней миграцией легионов рабочих, которые, спасаясь от голода, движутся от плантации к плантации в ритме сменяющихся сельскохозяйственных циклов.

Комбинированная по структуре плантация функционировала, как и латифундия, как механизм для выкачивания природных богатств. По мере включения каждого региона в мировой рынок товаров он переживал пору динамичного роста, затем из-за конкуренции, истощения земель или появления других районов с лучшими условиями приходил в упадок. Сельскохозяйственная культура, неспособная принести достатка, экономика выживания и застой – вот какую цену приходится платить за первоначальный производственный импульс сахарного бума. Северо-восток был самым богатым регионом Бразилии, а сегодня он является самым бедным. Барбадос и Гаити превратились в человеческие муравейники, обреченные на нищету. Сахар стал главным ключом к господству США на Кубе, где выращивание лишь единственной культуры привело к обеднению почвы. И речь не только о сахаре. То же самое можно сказать и о какао, на торговле которым обогатилась олигархия Каракаса; о хлопке из Мараньяна, чей блистательный взлет быстро сменился внезапным падением; о каучуковых плантациях Амазонии, ставших кладбищами для рабочих с северо-востока, завербованных за мелкую монету; об уничтоженных лесах кебрачо на севере Аргентины и в Парагвае; о плантациях хенекена на Юкатане, куда индейцев яки отправили на погибель. Такова и история кофе, который движется вперед, оставляя за собой пустыни, и фруктовых плантаций в Бразилии, Колумбии, Эквадоре и обездоленных странах Центральной Америки. Так или иначе, каждый продукт определил судьбу, часто мимолетную, для стран, регионов и людей. Тот же путь прошли и регионы, где была развита добыча полезных ископаемых. Чем более востребован продукт на мировом рынке, тем больше несчастий приносит он латиноамериканскому народу, который создает его, жертвуя собой. Даже менее пострадавший от этого железного закона регион Ла-Платы, который поставлял кожу, а затем мясо и шерсть на мировой рынок, не смог избежать ловушки, определившей его отсталость.

Уничтожение почвы на северо-востоке Бразилии

Испанские колонии стали, прежде всего, поставщиками металлов. Уже в самые ранние периоды завоевания на этих землях обнаружили сокровища и рудные жилы. Сахар, отошедший на второй план, выращивали в Санто-Доминго, затем в Веракрусе, позже на побережье Перу и на Кубе. Бразилия же до середины XVII века была крупнейшим в мире производителем сахара. В то же время португальская колония в Америке была основным рынком сбыта рабов; немногочисленное коренное население быстро вымирало на каторжных работах, а производство сахара требовало значительных контингентов рабочей силы для очистки и подготовки земель, посадки, сбора и транспортировки сахарного тростника, а также для его измельчения и очистки. Бразильское колониальное общество, побочный продукт производства сахара, процветало в Баие и Пернамбуку, пока открытие золота не привело весь цвет общества в Минас-Жерайс.

Португальская корона уступила новые земли в пользование «первопроходцам», сделав их крупными землевладельцами Бразилии. Подвиг завоеваний шел рука об руку с организацией производства различной продукции. Двенадцать «капитанов» получили дарственные грамоты на всю огромную неисследованную колониальную территорию, чтобы использовать ее в интересах монарха [3]. Однако производство в колониях в большей степени финансировал голландский капитал, заокеанский бизнес стал скорее фламандским, чем португальским. Голландские компании не только участвовали в создании сахарных заводов и импорте рабов – они также скупали сахар-сырец в Лиссабоне, рафинировали его и продавали в Европе с трехкратной прибылью [4]. В 1630 году Голландская Вест-Индская компания захватила северо-восточное побережье Бразилии, чтобы получить прямой контроль над расположенным там производством. Для увеличения прибыли необходимо было расширить источники добычи сырья, и компания предложила англичанам на острове Барбадос самые лучшие привилегии, чтобы выращивать на Антильских островах как можно больше сахарного тростника. Голландцы привезли в Бразилию колонистов из стран Карибского бассейна, чтобы те, в их новообретенных владениях, приобрели необходимые технические знания и организаторские навыки.

Когда голландцев в 1654 году наконец изгнали из северо-восточной Бразилии, они уже заложили основы для того, чтобы Барбадос вступил в яростную и разорительную конкуренцию за производство сахара. На острова завезли чернокожих рабов и корни тростника, построили сахарные заводы и предоставили все необходимые инструменты. К концу XVII века экспорт бразильского сахара резко сократился, а цены на сахар упали вдвое. Тем временем население чернокожих на Барбадосе за пару десятилетий увеличилось в десять раз. Антильские острова находились ближе к европейскому рынку, Барбадос предоставлял еще не истощенные земли и производил продукцию на более высоком техническом уровне. Земли Бразилии к тому времени уже истощились. Кризис сахарного производства ускорили и крупные восстания рабов в Бразилии, и открытие золота на юге, которое уводило рабочую силу с плантаций. Этот кризис стал необратимым. Он тянется мучительно, из века в век, вплоть до наших дней.

Сахар уничтожил северо-восток Бразилии. Влажная прибрежная полоса, хорошо орошаемая дождями, обладала плодородными почвами, богатыми гумусом и минеральными солями, и была покрыта лесами от Баии до Сеары. Этот регион тропических лесов превратился, как говорит Жозуэ де Кастро, в регион саванн [5]. Природная способность этой земли давать продукты питания была подорвана. Теперь там царил голод. Там, где раньше все прорастало с буйной силой, сахарные латифундии, разрушительные и беспощадные, оставили после себя бесплодные скалы, вымытые почвы, эродированные земли. Вначале в тех местах высаживали апельсиновые и манговые деревья, которые вскоре «были заброшены и превратились в небольшие сады вокруг дома хозяина сахарного завода, исключительно для радости семьи белого землевладельца» [6]. Пожары, которыми освобождали землю под тростниковые плантации, уничтожали леса, а вместе с ними и животных: исчезли олени, кабаны, тапиры, кролики, бразильские свинки и броненосцы. Растительный покров, флора и фауна были принесены в жертву сахарному тростнику на алтаре монокультуры. Экстенсивное производство быстро истощило почву.

В конце XVI века в Бразилии насчитывалось не менее 120 сахарных заводов, совокупный капитал которых составлял около двух миллионов фунтов стерлингов. Однако их владельцы, обладавшие прекрасными плодородными землями, не занимались выращиванием продуктов питания. Их импортировали, как и широкий ассортимент предметов роскоши, которые прибывали из-за границы вместе с рабами и мешками соли. Скотоводство было вытеснено в пустынные районы внутренних территорий, далеко от влажной прибрежной зоны, в так называемые сертаны, где при наличии всего нескольких голов скота на квадратный километр производилось (и до сих пор производится) жесткое и безвкусное мясо, которого всегда не хватает.

С тех колониальных времен на северо-востоке Бразилии утвердился обычай, сохранившийся до сих пор, – есть землю. Нехватка железа вызывает анемию, и инстинкт побуждает детей северо-востока компенсировать дефицит минеральных солей, которых они не находят в своем обычном рационе, состоящем из маниоковой муки, бобов и, если повезет, вяленого мяса. В прошлом детей наказывали за эту «африканскую привычку», надевая им намордники или подвешивая в плетеных корзинах на значительном расстоянии от земли [7].

Северо-восток Бразилии в настоящее время является самым слаборазвитым регионом Западного полушария [8]. Этот огромный концентрационный лагерь для 30 миллионов человек страдает сегодня от наследия монокультуры сахарного тростника. Из его земель вышел самый прибыльный бизнес колониальной сельскохозяйственной экономики Латинской Америки. В настоящее время менее пятой части влажной зоны штата Пернамбуку используется для выращивания сахарного тростника, а остальная часть земель остается невостребованной. Владельцы крупных сахарных заводов, которые являются основными производителями тростника, позволяют себе такую роскошь, как содержание бесполезных обширных латифундий [9]. На самом деле люди питаются хуже не в засушливых и полузасушливых районах внутренней части северо-востока, как ошибочно полагают. Конечно, в сертане, каменистой пустыне с редкой растительностью, порой царит голод: палящее солнце выжигает землю, оставляя лишь лунный пейзаж, вынуждает людей к бегству, усеивая крестами обочины дорог. Однако именно на влажном побережье голод носит более острый характер. Там, где роскошь достигает наивысшего размаха, бедность оказывается наиболее вопиющей: это земля противоречий. Места, в которых самой природой жителям были даны великолепные условия для сельского хозяйства, стали бесплодными. Прибрежная полоса до сих пор, словно в насмешку, называется «лесная зона» и отдает дань далекому прошлому и жалким остаткам лесов, выживших после столетий сахарной эксплуатации. Сахарная латифундия, воплощение расточительства, до сих пор вынуждает жителей завозить продукты из других регионов, главным образом из центральных и южных областей страны, по все более высоким ценам. Стоимость жизни в Ресифи является самой высокой в Бразилии, превосходя даже уровень в Рио-де-Жанейро. Фасоль в северо-восточном регионе стоит дороже, чем в элитном районе Ипанема на побережье Рио. Полкилограмма маниоковой муки обходятся в дневной заработок взрослого работника на сахарной плантации, где он трудится от рассвета до заката. Если рабочий высказывает недовольство, надсмотрщик приказывает плотнику снять с него мерки для гроба. В некоторых районах до сих пор сохраняется практика «права первой ночи», которую владельцы или их управляющие применяют к каждой молодой девушке. Треть населения Ресифи живет в трущобах, а в районе Каса-Амарела более половины детей умирают, не дожив до года [10]. В городах северо-востока страны распространена детская проституция – родители продают девочек 10–12 лет. Зарплаты на некоторых плантациях ниже, чем в самых бедных районах Индии. В отчете ФАО, Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН, от 1957 года указывалось, что в местности Витория, недалеко от Ресифи, недостаток белков у детей приводит к потере веса на 40 % больше, чем обычно наблюдается в Африке. На многих плантациях до сих пор существуют частные тюрьмы, «но те, кто виновен в смерти из-за недоедания, – говорит Рене Дюмон, – в них не сидят, потому что именно они хранят от этих тюрем ключи» [11].

Пернамбуку сейчас производит менее половины сахара, чем штат Сан-Паулу, при более низкой урожайности с гектара. Тем не менее экономика Пернамбуку полностью зависит от сахара, и его жители, густо сосредоточенные во влажной зоне, живут за счет этой отрасли. В то же время в Сан-Паулу находится самый мощный промышленный центр Латинской Америки. На северо-востоке даже прогресс не является «прогрессивным», потому что его судьба находится в руках нескольких землевладельцев. Продовольственная обеспеченность меньшинств оборачивается голодом для большинства. С 1870 года сахарная промышленность значительно модернизировалась с созданием крупных сахарных заводов, и тогда «поглощение земель крупными латифундиями пошло угрожающими темпами, усугубляя продовольственный кризис и бедность региона» [12]. В 1950-х годах рост индустриализации увеличил потребление сахара в Бразилии. Производство на северо-востоке получило значительный импульс, однако урожайность с гектара осталась неизменной. К полям сахарного тростника добавлялись новые, менее плодородные земли, и сахар снова поглотил те немногие площади, которые предназначались для производства продуктов питания. Крестьян, ранее обрабатывавших свои небольшие участки, превратили в наемных рабочих, но их положение не улучшилось, поскольку заработок не позволяет им покупать еду, которую они раньше выращивали сами. Как обычно, расширение площади под плантации привело к росту голода [13].

Антильские острова называли «Сахарными островами»: постепенно включенные в мировой рынок как производители сахара, они остались заложниками этой отрасли до настоящего времени. Барбадос, Подветренные острова, Тринидад и Тобаго, Гваделупа, Пуэрто-Рико и Санто-Доминго (Доминикана и Гаити) стали жертвами монокультуры тростника на обширных истощенных землях латифундий. Острова страдают от безработицы и бедности: сахар выращивается в больших масштабах и в таких же масштабах распространяет свои проклятия. Куба, несмотря на продолжающуюся сильную зависимость от экспорта сахара, с 1959 года, после проведения аграрной реформы, начала интенсивный процесс диверсификации своей экономики. Это позволило полностью устранить безработицу: кубинцы больше не работают лишь пять месяцев в году во время сахарных уборок, а заняты весь год в непрерывном и, безусловно, сложном строительстве нового общества.

«Возможно, вы думаете, господа, – говорил Карл Маркс в 1848 году, – что производство кофе и сахара является естественным предназначением Вест-Индии. Однако два столетия назад природа, которая имеет мало общего с торговлей, не посадила здесь ни кофейного дерева, ни сахарного тростника» [14]. Международное разделение труда было создано не благодатью Святого Духа, а стало делом рук человеческих, а точнее, результатом развития мирового капитализма.

Барбадос стал первым островом Карибского бассейна, где сахар уже в 1641 году начали выращивать для экспорта в больших количествах, хотя до тех пор испанцы уже сажали сахарный тростник в Доминиканской Республике и на Кубе. Именно голландцы, как мы видели ранее, внедрили плантационное хозяйство на этом крошечном британском острове. К 1666 году на Барбадосе насчитывалось 800 сахарных плантаций и более 80 000 рабов. Зарождающаяся и распространяющаяся вширь и вглубь латифундия готовила Барбадосу не лучшую участь, чем та, что постигла северо-восток Бразилии. Ранее остров процветал благодаря поликультуре; на небольших участках выращивали хлопок и табак, апельсины, разводили коров и свиней. Тростниковые плантации поглотили сельскохозяйственные угодья и уничтожили густые леса ради кратковременного подъема, который оказался мимолетным. Вскоре на острове осознали, что его почвы истощены, население прокормить невозможно, а производить сахар на экспорт убыточно [15].

К тому времени сахар распространился на другие острова, такие как архипелаг Подветренных островов, Ямайка, а также на континентальные территории, например в Гвиане. В начале XVIII века количество рабов на Ямайке превышало число белых колонистов в десять раз. Однако и здесь почва быстро истощилась. Во второй половине века лучший сахар в мире выращивали на губчатой почве прибрежных равнин Гаити, французской колонии, которая тогда называлась Сан-Доминго и была французской колонией. Север и запад Гаити кишели рабами: сахар требовал все больше и больше рабочих рук. В 1786 году в колонию прибыло 27 000 рабов, а в следующем году – уже 40 000.

Осенью 1791 года на Гаити вспыхнуло восстание[44]. За один месяц запылали 200 плантаций сахарного тростника; пожары и бои не прекращались, восставшие рабы теснили французские армии к океану. Корабли отплывали, увозя все больше французов и все меньше сахара. Затянувшаяся война пролила на острове реки крови и опустошила плантации. Страна, превратившаяся в пепел, была парализована, застыла; к концу века производство сахара резко сократилось. «В ноябре 1803 года почти вся колония, некогда процветающая, представляла собой огромное кладбище из пепла и руин», – пишет польский историк Тадеуш Лепковски [16]. Гаитянская революция совпала по времени, а в некоторых аспектах и по сути с Французской революцией, и Гаити также испытала на себе блокаду Франции со стороны международной коалиции – ведь на морях господствовала Англия. Но позднее, по мере того как независимость острова становилась неизбежной, он подвергся блокаде со стороны самой Франции. Поддавшись давлению последней, в 1806 году Конгресс США запретил торговлю с Гаити. Только в 1825 году Франция признала независимость своей бывшей колонии, но в обмен на огромную денежную компенсацию. В 1802 году, вскоре после заключения в тюрьму генерала Туссена-Лувертюра, вождя армии рабов, французский генерал Шарль Леклерк написал с острова Гаити своему шурину Наполеону: «Вот мое мнение об этой стране: нужно уничтожить всех чернокожих в горах – мужчин и женщин, оставив только детей младше 12 лет, истребить половину чернокожих в равнинах и не принимать в колониальные войска ни одного мулата» [17]. Тропики отомстили Леклерку, и он умер от «черной рвоты», не помогли даже магические заклинания его жены Полины Бонапарт. Он так и не сумел осуществить свой план, однако денежная контрибуция тяжелым грузом легла на плечи независимых гаитян, переживших кровавую резню сменявших друг друга военных карательных экспедиций [18]. Страна восстала из руин, но так и не оправилась: сегодня Гаити является самой бедной в Латинской Америке.

Кризис на Гаити привел к расцвету сахарной промышленности на Кубе, которая быстро стала крупнейшим поставщиком сахара в мире. Производство кофе на Кубе, еще одного товара с высоким спросом за рубежом, также получило импульс благодаря падению производства на Гаити, однако сахар выиграл гонку за право стать основным продуктом монокультуры: уже в 1862 году Куба была вынуждена импортировать кофе из-за границы. Один из представителей кубинской «сахарократии» даже написал об «обоснованных преимуществах, которые можно извлечь из чужих несчастий» [19]. После восстания на Гаити цены на сахар на европейском рынке достигли невероятных высот, и уже к 1806 году Куба удвоила как количество сахарных заводов, так и их производительность.

Сахарные замки на выжженных землях Кубы

В 1762 году англичане ненадолго захватили Гавану. В то время основу сельской экономики острова составляли небольшие табачные плантации и скотоводство. Гавана, военная твердыня, демонстрировала значительное развитие ремесел, имела крупный литейный завод, где производились пушки, и первую в Латинской Америке верфь для строительства торговых и военных судов. Британским захватчикам хватило 11 месяцев, чтобы привезти такое количество рабов, которое в обычных условиях было бы завезено за 15 лет. С тех пор экономика Кубы начала формироваться в соответствии с иностранными потребностями в сахаре: рабы производили этот желанный товар для мирового рынка, а его щедрая прибавочная стоимость становилась достоянием местной олигархии и имперских интересов.

Кубинский историк Морено Фрагинальс, приводя убедительные данные, красноречиво описывает бурный подъем сахарной индустрии в годы, последовавшие за британской оккупацией. Испанская торговая монополия фактически рухнула, ограничения на ввоз рабов также исчезли. Сахарные заводы поглощали все – и людей, и земли. Рабочие с верфей и литейных цехов, а также бесчисленные мелкие ремесленники, которые могли бы внести весомый вклад в развитие промышленности, уходили на сахарные заводы. Мелкие фермеры, которые выращивали табак в долинах или фрукты в садах, становились жертвами варварского уничтожения их земель сахарными плантациями и тоже присоединялись к производству сахара. Экстенсивное земледелие постепенно истощало плодородие почв; по кубинским полям множились заводские башни, а каждый новый завод требовал все больше земли. Огонь пожирал табачные плантации и леса, опустошал пастбища. В 1792 году тасахо (солонина), которая всего несколькими годами ранее была кубинским экспортным продуктом, уже ввозилась в больших объемах из-за границы, и Куба продолжала импортировать ее в последующие годы [20]. Верфь и литейная мастерская увядали, производство табака резко сокращалось; рабочий день рабов на сахарных плантациях растягивался до 20 часов. На дымящихся землях укреплялась власть «сахарократии». В конце XVIII века, в условиях ажиотажа на международных рынках, спекуляция достигла пика: цены на землю в Гуинесе, расположенном в 30 километрах от Гаваны, увеличились в 20 раз; в Гаване реальная процентная ставка по кредитам была в восемь раз выше установленной законом; по всей Кубе цены на крещение, похороны и мессы росли пропорционально стремительному росту цен на рабов и быков.

Летописцы былых времен рассказывали, что Кубу можно было пройти вдоль и поперек под сенью гигантских пальм и густых лесов, где в изобилии произрастали красное дерево (каоба) и кедр, эбеновое дерево и дагам. Ценные породы кубинской древесины до сих пор украшают столы и окна Эскориала и двери королевского дворца в Мадриде, однако на Кубе в результате нашествия сахарного тростника в пожарах сгорели великолепные девственные леса, некогда покрывавшие остров. В те же годы, уничтожая собственные леса, Куба стала главным покупателем древесины из Соединенных Штатов. Экстенсивное выращивание тростника, хищнический метод культивации, означало не только смерть лесов, но и в долгосрочной перспективе «безвозвратно истощало плодородные земли» [21]. Леса были выжжены дотла, а эрозия быстро испепелила беззащитную почву; тысячи ручьев пересохли. Сегодня урожайность с гектара сахарных плантаций на Кубе более чем в три раза ниже, чем в Перу, и в четыре с половиной раза ниже, чем на Гавайских островах [22]. Орошение и удобрение земель стали первоочередными задачами кубинской революции. На острове повсеместно строятся гидротехнические сооружения, как большие, так и малые, прокладываются каналы, истощенные земли удобряются.

«Сахарократия» выставляла напоказ иллюзорное богатство, одновременно закрепляя зависимость Кубы, превращая остров в утонченную факторию, экономика которой больна диабетом. Среди тех, кто жестокими методами опустошал самые плодородные земли, были люди высокой европейской культуры, которые умели распознать подлинного Брейгеля и могли себе позволить приобрести его произведения. Из частых поездок в Париж они привозили этрусские вазы и греческие амфоры, французские гобелены и китайские ширмы эпохи Мин, пейзажи и портреты самых знаменитых британских художников. Я с немалым удивлением обнаружил на кухне одного из гаванских особняков гигантский сейф с секретным щифром, в котором графиня хранила столовый сервиз. До 1959 года на острове строились не сахарные заводы, а целые сахарные замки: сахар возводил на трон и свергал диктаторов, давал или отбирал работу у тружеников, определял ритм танцев и обрушивал страшные кризисы на миллионы людей. Сегодня город Тринидад представляет собой пышно украшенный труп. В середине XIX века в Тринидаде было более 40 сахарных заводов, производивших 700 000 арроб сахара. Небогатых крестьян, выращивавших табак, силой сгоняли с земли, и жители региона, ранее известного как скотоводческий, который экспортировал мясо, теперь питались привозными продуктами. Повсюду вырастали колониальные дворцы с тенистыми портиками, покоями с высокими потолками, люстрами с россыпью кристаллов, персидскими коврами, бархатной тишиной и волнами менуэта, а в зеркалах в гостиных отражались кавалеры в париках и туфлях с пряжками. Сейчас об этом напоминают только огромные скелеты строений из мрамора или камня, гордые молчаливые колокольни, да кареты, заросшие травой. Тринидад теперь называют «городом бывших», потому что его уцелевшие белые жители порой рассказывают о предках, некогда обладавших властью и славой. Однако наступил кризис 1857 года, цены на сахар упали – и город тоже пал, чтобы никогда больше не подняться [23].

Столетие спустя, когда партизаны из Сьерра-Маэстры пришли к власти, судьба Кубы по-прежнему зависела от цены на сахар. «Народ, который основывает свое существование на одном продукте, обрекает себя на самоубийство», – предсказал национальный герой Хосе Марти[45]. В 1920 году при цене сахара 22 цента за фунт Куба побила мировой рекорд по экспорту на душу населения, обогнав даже Англию, и имела самый высокий доход на душу населения в Латинской Америке. Но в том же году, в декабре, цена на сахар упала до четырех центов, а в 1921 году разразился ураганный кризис: обанкротились и остановили производство многочисленные сахарные заводы, работавшие на североамериканский рынок, а также все кубинские и испанские банки, включая сам Национальный банк. Выжили только филиалы банков Соединенных Штатов [24]. Экономика Кубы, столь зависимая и уязвимая, не могла избежать жестокого удара кризиса 1929 года в Соединенных Штатах: в 1932 году цена на сахар упала до менее одного цента, а за три года стоимость экспорта сократилась до четверти от прежних значений. Уровень безработицы на Кубе в то время «вряд ли можно было сравнить с показателями безработицы в какой-либо другой стране» [25]. Катастрофа 1921 года была вызвана падением цен на сахар на американском рынке, и вскоре из США поступил кредит в размере 50 миллионов долларов. Вместе с этим кредитом прибыл американский генерал и юрист Энох Герберт Кроудер, который под предлогом контроля за использованием средств фактически управлял страной. Благодаря его усилиям в 1924 году к власти пришла диктатура Мачадо[46], но великая депрессия 1930-х годов, парализовавшая Кубу всеобщей забастовкой, свергла этот кровавый режим.

То, что происходило с ценами, повторялось и с объемом экспорта. С 1948 года Куба восстановила свою долю, покрывая треть североамериканского рынка сахара, по ценам, которые были ниже, чем у производителей в самих Соединенных Штатах, но выше и стабильнее, чем на международном рынке. Ранее Соединенные Штаты уже отменили пошлины на импорт кубинского сахара в обмен на аналогичные привилегии для ввоза американских товаров на Кубу. Все эти уступки лишь укрепили зависимость страны. «Народ, который покупает, правит; народ, который продает, подчиняется. Чтобы обеспечить свободу, необходимо уравновесить торговлю. Народ, который хочет погибнуть, продает только одному покупателю, а тот, кто хочет спастись, продает нескольким», – сказал когда-то Хосе Марти, а позже повторил Че Гевара на конференции ОАГ в Пунта-дель-Эсте в 1961 году. Производство было произвольно ограничено потребностями Вашингтона. Уровень 1925 года, около пяти миллионов тонн, оставался средним показателем на протяжении 1950-х годов. Диктатор Фульхенсио Батиста захватил власть в 1952 году на волне крупнейшего на тот момент сахарного урожая – более семи миллионов тонн – с условием ужесточить контроль. На следующий год производство, подчиняясь требованиям северного соседа, снизилось до четырех миллионов тонн [26].

Революция перед волной бессилия

Географическая близость к Карибскому бассейну и появление свекловичного сахара, который начали производить во Франции и Германии во время Наполеоновских войн, сделали Соединенные Штаты главным потребителем сахара с Антильских островов. Уже к 1850 году США контролировали треть кубинской торговли, продавая и покупая больше, чем Испания, хотя Куба оставалась испанской колонией. Флаг Соединенных Штатов развевался на мачтах более половины кораблей, прибывающих в порты острова. Испанский путешественник, посетивший Кубу около 1859 года, обнаружил в отдаленных деревнях швейные машины, произведенные в США. Главные улицы Гаваны были вымощены гранитными блоками из Бостона [27],

На рубеже XX века в журнале «Луизианский плантатор» (Louisiana Planter) писали: «Постепенно весь остров Куба переходит в руки американских граждан, что является самым простым и надежным способом добиться присоединения к Соединенным Штатам». В Сенате США уже говорили о новой звезде на флаге. После поражения Испании островом управлял генерал Леонард Вуд. Одновременно США получили в свое владение Филиппины и Пуэрто-Рико [28]. «Война даровала их нам, – сказал 25-й президент США Мак-Кинли, включая в список «дарованного» и Кубу, – и с Божьей помощью, во имя прогресса человечества и цивилизации, мы обязаны ответить на это великое доверие». В 1902 году Томас Эстрада Пальма был вынужден отказаться от американского гражданства, которое он принял в изгнании: американские оккупационные войска сделали его первым президентом Кубы. В 1960 году бывший посол США на Кубе Эрл Смит заявил на заседании подкомиссии Сената: «До прихода Кастро к власти Соединенные Штаты оказывали на Кубу такое неотразимое влияние, что американский посол был второй по значимости фигурой в стране, а порой даже важнее кубинского президента».

Ко времени свержения диктатора Батисты Куба продавала почти весь произведенный сахар в Соединенные Штаты. За пять лет до этого молодой адвокат-революционер безапелляционно заявил тем, кто судил его за нападение на казармы Монкада, что история его оправдает[47]. В своем пламенном выступлении он сказал: «Куба остается фабрикой по производству сырья. Сахар экспортируется, чтобы импортировать конфеты…» [29]. Куба покупала в США не только автомобили и станки, химикаты, бумагу и одежду, но и рис и фасоль, чеснок и лук, жиры, мясо и хлопок. Мороженое привозили из Майами, хлеб из Атланты и даже шикарные обеды – из Парижа. Сахарная страна импортировала около половины потребляемых фруктов и овощей, хотя лишь треть ее активного населения имела постоянную работу, а половина земель сахарных заводов оставалась пустующей, компании ничего не производили [30]. Тринадцать американских сахарных заводов контролировали более 47 % всех сахарных площадей и зарабатывали около 180 миллионов долларов за каждую уборочную кампанию. Богатства недр – никель, железо, медь, марганец, хром, вольфрам – входили в стратегические резервы Соединенных Штатов, чьи компании едва разрабатывали эти ресурсы, ориентируясь только на текущие нужды армии и промышленности. В 1958 году на Кубе было больше зарегистрированных проституток, чем работников шахт [31]. Полтора миллиона кубинцев страдали от полной или частичной безработицы, как указывали исследования Сере и Пино, процитированные Нуньесом Хименесом[48].

Экономика страны двигалась в ритме сахарных уборочных кампаний. В период с 1952 по 1956 год покупательная способность кубинского экспорта не превышала уровня 30-летней давности, несмотря на то что потребности в валюте значительно возросли [32]. В 1930-е годы, когда кризис не только укрепил зависимость кубинской экономики, но и помешал ее преодолению, доходило до того, что недавно установленные заводы демонтировали и продавали в другие страны. Когда революция восторжествовала, в первый день 1959 года, промышленность Кубы была очень слабой и развивалась крайне медленно, более половины производства было сосредоточено в Гаване, а немногие фабрики, оснащенные современными технологическими решениями, управлялись дистанционно из США. Кубинский экономист Рехино Боти, соавтор экономических тезисов партизан со Сьерры, приводит пример филиала Nestlé, который производил сгущенное молоко в Баямо: «В случае аварии техник звонил в Коннектикут и указывал, что в его секторе то или иное оборудование не работает. Он сразу получал инструкции о необходимых мерах и механически их выполнял… Если это не помогало, через четыре часа прилетал самолет с командой высококвалифицированных специалистов, которые все исправляли. После национализации вызвать помощь было уже невозможно, а редкие техники, которые могли бы устранить мелкие неполадки, уехали» [33]. Это свидетельство иллюстрирует трудности, с которыми столкнулась революция, начав свое рискованное предприятие – превращение колонии в родину.

Куба стояла «на обрубленных ногах» зависимости, и ей было крайне сложно начать идти своим путем. В 1958 году половина кубинских детей не посещала школу, но, как неоднократно подчеркивал Фидель Кастро, невежество было гораздо более обширной и серьезной проблемой, чем неграмотность. Великая кампания 1961 года[49] мобилизовала армию молодых добровольцев, чтобы научить всех кубинцев читать и писать, и результаты поразили весь мир: по данным Международного бюро образования ЮНЕСКО, сегодня Куба демонстрирует самый низкий уровень неграмотности и самый высокий процент школьного обучения, как на начальном, так и на среднем уровне, в Латинской Америке. Однако проклятое наследие невежества невозможно преодолеть за одну ночь или один день, даже за 12 лет. Недостаток квалифицированных технических кадров, некомпетентность в управлении, дезорганизация производственного аппарата, бюрократический страх перед творческим воображением и свободой принятия решений продолжают создавать препятствия на пути к развитию социализма. Но, несмотря на всю систему беспомощности, созданную четырьмя с половиной веками истории угнетения, Куба с неослабевающим энтузиазмом рождается заново, радостно и неукротимо напрягая все силы, чтобы устранить преграды.

Сахар был ножом, а империя – убийцей

«Строить на сахаре – это лучше, чем строить на песке?» – раздумывал Жан-Поль Сартр в 1960 году, находясь на Кубе.

На причале порта Гуаябаль, откуда везут сахар навалом, кружат пеликаны над гигантским складом. Я вхожу и ошеломленно смотрю на золотую пирамиду сахара. Когда внизу открываются люки, чтобы без упаковки перенести груз на корабли, из продольной двери в крыше сыпятся новые потоки золота – сахара, только что доставленного с мельниц сахарных заводов. Струи сахара сверкают под лучами солнца. Эта теплая гора, к которой я прикасаюсь и которую не могу охватить взглядом, стоит около четырех миллионов долларов. Наверное, в ней воплотились весь восторг и драматизм рекордного урожая 1970 года, который, несмотря на сверхчеловеческие усилия, так и не достиг десяти миллионов тонн. И перед моим мысленным взором на фоне сахара разворачивается и гораздо более долгая история. Я думаю о предприятиях компании Francisco Sugar Co., совсем недавно принадлежавшим Аллену Даллесу, где я провел неделю, слушая истории прошлого и наблюдая за рождением будущего: вот Хосефина, дочь Каридад Родригес, которая учится в школе, в здании бывшей казармы, и ее классная комната на том самом месте, где мучили перед смертью ее отца; вот Антонио Бастидас, 70-летний чернокожий рабочий, который однажды ранним утром этого года повис на рычаге сирены, потому что сахарный завод выполнил план, и завопил: «Черт побери, – кричал он: – Мы, черт побери, справились!», и никто не мог оторвать его руки от рычага, а гудок будил весь поселок, всю Кубу. Я вспоминаю истории о недавнем прошлом, рассказы о выселениях, о взятках, об убийствах, голоде и странных промыслах, которые порождала вынужденная безработица, длящаяся более половины каждого года, – например, ловля сверчков на полях. Я думаю о том, что эта страна пережила неимоверные страдания, как мы теперь знаем. Те, кто погиб, умерли не напрасно: например, Амансио Родригес, расстрелянный штрейкбрехерами на собрании, когда он со злостью отказался от чека, в который мог сам вписать любую сумму, а когда товарищи пришли его хоронить, то обнаружили, что у него нет ни второй пары штанов, ни носков, чтобы обрядить тело; или 20-летний Педро Пласа, которого арестовали, и он отправил грузовик с солдатами прямиком на мины, которые сам же и заложил, и взлетел на воздух вместе с грузовиком и солдатами. И о многих других, о ком я слышал в этом городе, и не только. «Здесь семьи очень любят мучеников, – сказал мне один старый рабочий, – но только после их смерти. При жизни они слышат одни жалобы». Неслучайно, однако, что партизаны Фиделя Кастро на три четверти состояли из крестьян, рубщиков сахарного тростника, и неслучайно в провинции Орьенте выращивали больше всего сахара и вспыхивало больше всего восстаний в истории Кубы. Я понимаю накопившуюся ненависть: после большой уборки урожая 1961 года революция решила отомстить сахару. Он был живой памятью об унижениях. Но неужели сахар вечно будет определять судьбу страны?

Быть может, ему пора искупить свои грехи и стать катализатором экономического развития? На волне праведного гнева и нетерпения революция уничтожила многие плантации сахарного тростника, желая в мгновение ока разнообразить сельскохозяйственное производство. Молодое правительство не совершило традиционной ошибки разделения латифундий на мелкие, непродуктивные участки, но каждое социализированное хозяйство принялось выращивать сразу слишком много разнообразных культур. Необходимо было осуществить масштабный импорт для индустриализации страны, повышения сельскохозяйственной производительности и удовлетворения множества потребностей, которые революция, перераспределяя богатства, значительно увеличила. А если не будет крупных урожаев сахара, откуда возьмется иностранная валюта, необходимая для этого импорта? Развитие горнодобывающей промышленности, особенно никелевой, требует больших инвестиций, которые уже осуществляются, а улов рыбы увеличился в восемь раз благодаря росту флота, что также потребовало огромных вложений. Реализуются амбициозные планы по выращиванию цитрусовых, но между посадкой деревьев и сбором урожая должны пройти годы. Тогда революция поняла, что перепутала нож с убийцей. Сахар, который был символом отсталости, превратился в инструмент развития. Не было другого выбора, кроме как использовать плоды монокультуры и зависимости, рожденные в результате включения Кубы в мировой рынок, чтобы разорвать этот порочный круг монокультуры и зависимости.

Теперь доходы, которые приносит сахар, больше не направлены на укрепление структуры эксплуатации [34]. Импорт машин и промышленного оборудования увеличился на 40 % с 1958 года; экономический избыток, создаваемый сахаром, направляется на развитие базовых отраслей промышленности, чтобы не оставалось ни пустующих земель, ни работников, обреченных на безработицу. Когда диктатура Батисты пала, на Кубе было 5000 тракторов и 300 000 автомобилей. Сегодня в стране насчитывается 50 000 тракторов, хотя значительная их часть используется неэффективно из-за серьезных организационных недостатков, а от той автомобильной флотилии, в основном состоящей из роскошных моделей, остались лишь несколько экземпляров, место которым в музее металлолома. Цементная промышленность и электростанции получили потрясающий импульс развития; новые заводы по производству удобрений сегодня дают продукции в пять раз больше, чем в 1958 году. В созданных по всей стране водохранилищах содержится в 73 раза больше воды, чем в 1958 году, а площади под орошение значительно увеличились [35]. Новые дороги, проложенные по всей Кубе, связали регионы, которые, казалось, были обречены на вечную изоляцию. Чтобы увеличить скудные удои скота зебу[50], на Кубу были завезены голштинские быки и с помощью искусственного осеменения выведено 800 000 коров гибридной породы.

Значительные успехи были достигнуты в механизации резки и подъема сахарного тростника во многом благодаря кубинским изобретениям, хотя этих достижений пока недостаточно. На месте старой системы, дезорганизованной изменениями, вызванными революцией, с трудом создается новая система труда. Профессиональные мачетерос, резчики сахарного тростника, теперь на Кубе вымирающая профессия. Им революция дала свободу выбора других, менее тяжелых работ, а их детям – возможность учиться в городах благодаря стипендиям. Однако освобождение мачетерос, «сахарных каторжников», неизбежно привело к серьезным нарушениям в экономике острова. В 1970 году Кубе пришлось задействовать на уборке сахарного тростника в три раза больше рабочих, большинство из которых были добровольцами, солдатами или рабочими из других отраслей, что негативно сказалось на остальных сельскохозяйственных и городских видах деятельности: на урожае других культур, на работе фабрик. Следует помнить, что в социалистическом обществе, в отличие от капиталистического, рабочими движет не страх безработицы или жадность. Необходимо запускать в действие другие механизмы – солидарность, коллективную ответственность, осознание обязанностей и прав, которые позволяют человеку выйти за пределы эгоизма. Но сознание целого народа нельзя изменить мгновенно. По словам Фиделя Кастро, когда революция взяла власть в свои руки, большинство кубинцев даже не были антиимпериалистами.

Кубинцы менялись постепенно, когда один за другим последовали вызовы и ответы, удары и контрудары между Гаваной и Вашингтоном, а также по мере реализации обещаний социальной справедливости. Было построено 170 новых больниц и столько же поликлиник, а медицинское обслуживание стало бесплатным; число студентов всех уровней увеличилось в три раза, а образование также стало бесплатным. Стипендии теперь предоставляются более чем 300 000 детей и молодежи, увеличилось число интернатов и детских садов. Значительная часть населения не платит за квартиру, а вода, электричество, телефон, похороны и спортивные мероприятия теперь бесплатны. Расходы государства на социальное обеспечение всего за несколько лет выросли в пять раз. Но теперь, когда каждый может учиться и позволить себе нормальную обувь, потребности множатся в геометрической прогрессии, а производство может расти только в арифметической. Под давлением растущего потребления, которое теперь доступно для всех, а не только для избранных, Куба стремится ускоренными темпами увеличивать экспорт, причем сахар продолжает оставаться главным источником ресурсов.

На самом деле революция переживает трудные, сложные времена перехода и жертв. Кубинцы окончательно убедились, что социализм строится со стиснутыми от усилий зубами и что революция не развлечение. В конце концов, счастливое будущее еще нужно завоевать, его никто не подарит. В стране существует дефицит различных товаров: в 1970 году не хватало фруктов, холодильников, одежды; очереди, которые стали частым явлением, вызваны не только несовершенством системы распределения. Основная причина нехватки – это новое изобилие потребителей: теперь страна принадлежит всем. То есть в данном случае мы видим дефицит противоположного характера, чем тот, от которого страдают другие латиноамериканские страны.

В том же ключе следует рассматривать и расходы на оборону. Куба вынуждена всегда быть начеку, что также обходится очень дорого с экономической точки зрения. Кубинская революция, которой приходится терпеть постоянные вторжения и саботаж, измучена, но крепко стоит на ногах, потому что ее защищает народ, у которого теперь в руках оружие.

Однако экспроприированные экспроприаторы не смирились. Бригада наемников, которые высадились в апреле 1961 года на Плайя-Хирон, состояла не только из бывших военных и полицейских Батисты, в ее рядах были и владельцы более 370 000 гектаров земли, почти 10 000 объектов недвижимости, 70 заводов, десяти сахарных фабрик, трех банков, пяти рудников и двенадцати кабаре[51]. Диктатор Гватемалы Мигель Идигорас (1958–1963), как он сам позднее признавался, предоставил лагеря для подготовки наемников в обмен на обещания, данные ему американцами: крупная сумма наличными в твердой валюте, которую ему так и не заплатили, и увеличение квоты на поставку сахара из Гватемалы на рынок США.

В 1965 году в другую страну-производитель сахара, Доминиканскую Республику, вторглись около 40 000 морских пехотинцев, готовых, по словам командующего, генерала Брюса Палмера, «оставаться в этой стране на неопределенный срок ввиду царящего беспорядка». Резкое падение цен на сахар стало одной из причин, вызвавших народное возмущение; люди восстали против военной диктатуры, и американские войска не замедлили восстановить порядок. В рукопашных боях между рекой Осама и Карибским морем, в заблокированном районе города Санто-Доминго погибло 4000 человек [36]. Организация американских государств, – у которой память как у осла, который никогда не забывает, где его кормят, – благословила вторжение и поддержала его новыми силами. Новую Кубу необходимо было уничтожить в зародыше.

Благодаря рабскому труду на Карибах на свет появились станок Джеймса Уатта и пушки Вашингтона

Че Гевара говорил, что отсталость – это карлик с огромной головой и раздутым животом: его слабые ноги и короткие руки не гармонируют с остальным телом. Гавана сверкала, по ее роскошным проспектам проносились кадиллаки, а в самом большом кабаре мира под ритмы Лекуоны[52] кружились самые красивые звезды. Тем временем в кубинской сельской местности только один из десяти сельскохозяйственных рабочих пил молоко, лишь четыре из ста могли позволить себе есть мясо, и, согласно данным Национального совета по экономике, три пятых сельских работников получали зарплату в три-четыре раза ниже прожиточного минимума.

Но сахар плодил не только карликов. Он также породил гигантов или, по крайней мере, активно способствовал их развитию. Сахар из тропиков Латинской Америки дал мощный импульс накоплению капитала для индустриального развития Англии, Франции, Нидерландов и также Соединенных Штатов, одновременно калеча экономику северо-востока Бразилии, островов Карибского моря и на долгие годы принеся страшные беды Африке. Основанием «треугольника» торговли между Европой, Африкой и Америкой была работорговля, направленная на обеспечение плантаций сахарного тростника рабочей силой. «Исследуя историю одной крупинки сахара, можно прочесть целую лекцию по политэкономии, политике и морали», – говорил французский историк Огюстен Кошен.

Племена Западной Африки вели друг с другом нескончаемые войны, пополняя число рабов за счет военнопленных. Это происходило в колониальных владениях Португалии, но в период расцвета работорговли у португальцев не было ни своих кораблей, ни промышленных товаров, и они стали лишь посредниками между рабовладельцами других держав и африканскими вождями. Великобритания, пока это было ей выгодно, являлась крупнейшим покупателем и продавцом живого товара. Однако голландцы занялись торговлей рабами даже раньше, поскольку Карл V предоставил им монополию на перевозку чернокожих в Америку задолго до того, как Англия получила право поставлять рабов в колонии других стран. Что касается Франции, то Людовик XIV, король-солнце, делил с королем Испании пополам прибыли Гвинейской компании, созданной в 1701 году для перевозки рабов в Америку, а его министр Жан-Батист Кольбер, заботившийся о французской индустриализации, нашел основания утверждать, что работорговля «целесообразна для прогресса национального торгового флота» [37].

Адам Смит говорил, что открытие Америки «возвело меркантилистскую систему до уровня блеска и славы, которых иначе она никогда бы не достигла». По словам Серхио Багу, наиболее мощным двигателем накопления европейского торгового капитала было американское рабство; в свою очередь, этот капитал стал «краеугольным камнем, на котором был построен гигантский промышленный капитал современности» [38]. Возрождение рабства греко-римской эпохи в Новом Свете имело почти чудодейственные свойства: оно способствовало росту флота, фабрик, железных дорог и банков в странах, которые, за исключением Соединенных Штатов, не были ни исходной, ни конечной точкой для рабов, пересекавших Атлантику. С начала XVI до конца XIX века миллионы африканцев, точное число которых неизвестно, переплыли океан; известно лишь, что их было значительно больше, чем белых иммигрантов из Европы, хотя выживших среди них было намного меньше. От Потомака до Рио-де-ла-Платы рабы строили дома своих хозяев, пилили леса, рубили и мололи сахарный тростник, сажали хлопок, выращивали какао, собирали кофе и табак, промывали русла рек в поисках золота. Скольким Хиросимам эквивалентны их массовые уничтожения? Как говорил английский плантатор с Ямайки, «негров проще купить, чем вырастить». Бразильский историк и экономист Каю Праду подсчитал, что к началу XIX века в Бразилию прибыло пять-шесть миллионов африканцев; к тому времени Куба уже стала таким же крупным рынком рабов, каким раньше было все Западное полушарие [39].

В 1562 году английский капитан и адмирал Джон Хокинс тайно вывез из португальской Гвинеи 300 рабов. Королева Елизавета была в ярости. «Этот поступок, – заявила она, – взывает к небесной мести». Но Хокинс рассказал ей, что на Карибах он обменял рабов на груз сахара, мехов, жемчуга и имбиря. Королева простила пирата и стала его деловым партнером. Столетие спустя герцог Йоркский ставил клеймо из своих инициалов – DY (Duke of York) – на левой ягодице или груди 3000 рабов, которых его компания ежегодно отправляла на «сахарные острова». «Королевская Африканская компания» (Royal African Company), среди акционеров которой был король Карл II, выплачивала дивиденды в размере 300 %, несмотря на то что из 70 000 рабов, отправленных на кораблях с 1680 по 1688 год, лишь 46 000 пережили путешествие. Во время плавания многие африканцы умирали от эпидемий или истощения либо кончали с собой, отказываясь от еды, вешаясь на своих цепях или бросаясь за борт в кишащий акулами океан. Англия медленно, но верно подрывала голландскую гегемонию в работорговле. «Компания Южных морей» (The South Sea Company) стала главным бенефициаром «права асьенто»[53], предоставленного англичанам Испанией, и в ее деятельности были задействованы самые видные представители британской политики и финансов. Этот блестящий бизнес привел к спекулятивному безумию на Лондонской фондовой бирже и породил легендарные истории о финансовых махинациях.

Работорговля превратила Бристоль, где находились верфи, во второй по значимости город Англии, а Ливерпуль – в крупнейший порт мира. Корабли отплывали с трюмами, загруженными оружием, тканями, джином, ромом, безделушками и цветным стеклом, использовавшимися для оплаты человеческого товара в Африке. А он, в свою очередь, оплачивал сахар, хлопок, кофе и какао с плантаций в колониях Америки. Англичане утверждали свое господство на морях. В конце XVIII века Африка и Карибский бассейн обеспечивали работой 180 000 текстильных рабочих в Манчестере; из Шеффилда поступали ножи, а из Бирмингема – 150 000 мушкетов в год. Африканские вожди получали товары британской промышленности и взамен передавали груз рабов капитанам работорговых судов [40]. Таким образом, они получали новые виды оружия и обильные запасы алкоголя для новых набегов на деревни. Из Африки вывозили также слоновую кость, воск и пальмовое масло. Многие рабы были родом из джунглей и никогда не видели моря; они принимали рев океана за голос подводного чудовища, готового их сожрать, или, как писал один из работорговцев того времени, думали, и в этом они в какой-то мере были правы, что их «ведут, как овец, на убой, так как их мясо высоко ценится европейцами» [41]. Даже кнуты и плетки-семихвостки мало помогали сдержать самоубийственные порывы африканцев, охваченных отчаянием.

Те «грузы», которым удавалось не умереть от голода и болезней в переполненных трюмах, выставлялись напоказ – кожа да кости, едва прикрытые лохмотьями – на центральных площадях, куда их приводили по улицам колониальных городов под звуки волынок. Тех, кто прибывал на Карибы слишком изможденными, откармливали в бараках, прежде чем показать покупателям; больных оставляли умирать на причалах. Рабов продавали за наличные или в обмен на векселя с отсрочкой оплаты на три года. Корабли возвращались в Ливерпуль с грузом разнообразных тропических товаров: в начале XVIII века три четверти хлопка, перерабатываемого текстильной промышленностью Англии, поступало с Антильских островов, хотя позже основными поставщиками стали Джорджия и Луизиана. К середине века в Англии насчитывалось 120 сахарных заводов.

В то время англичанин мог прожить примерно на шесть фунтов в год; ливерпульские работорговцы получали ежегодную прибыль в размере более 1,1 миллиона фунтов, учитывая только доходы от операций в Карибском регионе и не включая прибыль от сопутствующей торговли. Десять крупных компаний контролировали две трети товарооборота. В Ливерпуле строили новые причалы, ведь корабли становились все длиннее и имели большую осадку. Ювелиры предлагали «серебряные замки и ошейники для рабов и собак», а знатные дамы прогуливались в сопровождении обезьяны в вышитом камзоле и ребенка-раба в тюрбане и шелковых шароварах. Один экономист того времени описывал работорговлю как «основу всего остального, главный механизм, приводящий в движение все шестеренки системы». Банки стремительно множились в Ливерпуле, Манчестере, Бристоле, Лондоне и Глазго, а страховая компания Lloyd’s получала огромные прибыли, страхуя рабов, корабли и плантации. Уже тогда в объявлениях London Gazette указывалось, что беглые рабы должны быть возвращены Lloyd’s. На средства, полученные от работорговли, в Англии была построена Большая западная железная дорога[54], а также появились новые отрасли, такие как производство сланца в Уэльсе. Капитал, накопленный в ходе трехсторонней торговли – промышленные товары, рабы, сахар, – сделал возможным изобретение паровой машины: Джеймс Уатт получил финансирование от торговцев, разбогатевших на этом бизнесе. Убедительные доказательства этому можно найти в документальной работе Эрика Уильямса на эту тему.

В начале XIX века Великобритания стала главным инициатором кампании против работорговли. Английская промышленность уже нуждалась в международных рынках с более высокой покупательной способностью, что требовало распространения системы заработной платы. Более того, по мере установления заработной платы в британских колониях Карибского бассейна бразильский сахар, производимый с использованием рабского труда, вновь обрел преимущества благодаря сравнительно низкой стоимости [42]. Британский флот начал атаковать работорговые суда, но торговля продолжала расти, чтобы удовлетворить потребности Кубы и Бразилии. Прежде чем английские шлюпки успевали добраться до пиратских кораблей, рабов выбрасывали за борт: в трюмах оставалась только вонь, пыхтели раскаленные котлы да хохотал на палубе капитан. Из-за возникших опасностей работорговцы подняли цены и значительно увеличили прибыль. К середине века за каждого сильного раба, вывезенного из Африки, торговцы отдавали старое ружье, а затем продавали чернокожих на Кубе более чем за 600 долларов.

Маленькие острова Карибского бассейна были намного важнее для Англии, чем ее североамериканские колонии. Барбадосу, Ямайке и Монсеррату запрещалось производить самостоятельно даже иглы или подковы. В Новой Англии ситуация была совершенно иной, и это способствовало ее экономическому развитию, а также политической независимости.

Стоит отметить, что работорговля в Новой Англии стала источником значительной части капитала, который впоследствии способствовал индустриальной революции в Соединенных Штатах Америки. В середине XVIII века корабли из северных штатов, отправлявшиеся из Бостона, Ньюпорта или Провиденса, везли бочки с ромом к африканским берегам. В Африке ром обменивали на рабов, которых затем продавали на Карибах, а оттуда привозили в Массачусетс патоку, где ее перегоняли, превращая для завершения цикла в ром. Лучший ром Антильских островов, West Indian Rum, не производился на самих Антильских островах. На средства, полученные от этой работорговли, братья Браун из Провиденса открыли литейное производство, в печах которого отливали пушки для генерала Джорджа Вашингтона в годы Войны за независимость [43]. Карибские сахарные плантации, обреченные на монокультуру сахарного тростника, стали не только динамическим центром развития «13 колоний» благодаря работорговле, которая давала импульс подъему кораблестроения и развитию винокуреных заводов Новой Англии. Они также стали важным рынком для экспорта продовольствия, древесины и разнообразных инструментов, предназначенных для плантаций, что обеспечило экономическую жизнеспособность фермерской и раннепромышленной экономики Северной Атлантики. Корабли, построенные на верфях северных колонистов, перевозили в больших количествах копченую рыбу, овес и зерно, бобы, муку, масло, сыр, лук, лошадей и волов, свечи и мыло, ткани, доски из сосны, дуба и кедра для изготовления ящиков для сахара (на Кубе была построена первая в испанской Америке паровая пилорама, но не осталось древесины для обработки), а также клепки, дуги, обручи, кольца и гвозди.

Так проходили процессы «переливания крови». Так развивались сегодняшние развитые страны, а недоразвитые становились еще более отсталыми.

Радуга – обратный путь в Гвинею

В 1518 году лиценциат Алонсо Суацо писал Карлу V из Санто-Доминго: «Опасения, что негры могут восстать, бессмысленны; в португальских владениях есть вдовы, которые спокойно живут, имея 800 рабов; все зависит от того, как ими управлять. По прибытии я обнаружил у некоторых рабов склонность к бегству – одних я наказал плетью, другим отрезал уши, и больше жалоб на непослушание не поступало». Четыре года спустя в Америке вспыхнуло первое восстание рабов: рабы Диего Колона, сына первооткрывателя, первыми подняли мятеж, но в итоге их повесили на виселицах вдоль дорог к сахарной плантации [44]. За ними последовали другие восстания в Санто-Доминго, а затем и на всех сахарных островах Карибского бассейна. Спустя пару веков после мятежа рабов Диего Колона на другом конце того же острова беглые рабы, известные как симарроны или маруны, скрывались в горных районах Гаити. В горах они восстанавливали африканский уклад жизни: выращивали привычные овощи и фрукты, поклонялись своим богам, соблюдали традиции.

Радуга до сих пор указывает путь возвращения в Гвинею для народа Гаити. На корабле под белым парусом… В голландской Гвиане вдоль реки Корантейн уже три столетия существуют общины джукас – потомков рабов, бежавших через леса Суринама. В этих деревнях сохраняются «святилища, напоминающие те, что есть в Гвинее, и проводятся танцы и церемонии, которые могли бы происходить в Гане. Используется язык барабанов, очень похожий на барабаны ашанти» [45]. Первое крупное восстание рабов в Гвиане произошло через сто лет после побега джукас: голландцы вернули себе плантации и казнили вождей мятежников, подвергая их жестоким пыткам. Но задолго до бегства джукасов бразильские рабы-маруны организовали на северо-востоке Бразилии черное королевство Палмарис, которое в течение всего XVII века успешно противостояло десяткам военных экспедиций, направленных на его уничтожение португальцами и голландцами. Натиск тысяч солдат не шел ни в какое сравнение с партизанской тактикой, которая делала огромное убежище непобедимым до 1693 года. Независимое королевство Пальмарис – символ свободы и призыв к восстанию – было организовано как государство «по образцу многих существовавших в Африке в XVII веке» [46]. Оно простиралось от поселений Кабу-ди-Санту-Агостинью в Пернамбуку до северных районов реки Сан-Франсиску в Алагоас, занимая территорию, равную трети Португалии, и было окружено густыми дикими джунглями. Верховного вождя выбирали из числа самых искусных и проницательных: правил тот, кто пользовался «наибольшим авторитетом, был удачлив в бою и прославился мудростью» [47]. В эпоху всемогущества сахарных плантаций Палмарес был единственным уголком Бразилии, где развивалось многообразное сельское хозяйство. Ориентируясь на знания, переданные ими самими или их предками из саванн и тропических лесов Африки, чернокожие возделывали кукурузу, батат, фасоль, маниок, бананы и другие культуры. Недаром уничтожение этих посевов было главной целью колониальных войск, стремившихся вернуть людей, которые после путешествия через океан, скованные цепями, сбежали с плантаций.

Изобилие еды в Палмарисе резко контрастировало с нуждой, которую, несмотря на внешнее процветание, испытывали сахарные районы побережья. Рабы, завоевавшие свободу, защищали ее с умением и мужеством, поскольку делили ее плоды: земля находилась в коллективной собственности, а деньги в черном государстве не использовались. «Ни одно восстание рабов в мировой истории не длилось так долго, как восстание Палмариса. Восстание Спартака, которое потрясло крупнейшую рабовладельческую систему Античности, длилось полтора года» [48]. Для последней битвы с беглыми рабами португальская корона собрала огромную армию – большая по численности была организована гораздо позднее, при борьбе Бразилии за независимость. Последнюю крепость Палмариса защищали не менее 10 000 человек; выживших обезглавили, сбросили с обрывов или продали торговцам в Рио-де-Жанейро и Буэнос-Айрес. Два года спустя вождь Зумби, которого рабы считали бессмертным, пал жертвой предательства. Его схватили в джунглях и отрубили голову. Но восстания продолжались. Прошло совсем немного времени, и капитан Бартоломеу Буэно до Прадо вернулся с Риу-дас-Мортес с трофеями, подавив очередное восстание рабов. В седельных сумках он привез 3900 пар человеческих ушей.

Восстания происходили и на Кубе. Некоторые рабы совершали массовые самоубийства, «обманывая хозяина своей вечной забастовкой и бесконечным бегством в иной мир», как писал кубинский историк и политический деятель Фернандо Ортис. Они верили, что таким образом воскреснут телом и духом в Африке. Хозяева калечили тела погибших, чтобы те воскресали кастрированными, однорукими или обезглавленными, тем самым заставляя многих отказаться от мысли о самоубийстве. К 1870 году, как недавно рассказал бывший раб, который в юности бежал в горы Лас-Вильяс, чернокожие на Кубе больше не кончали жизнь самоубийством. Они надевали волшебный пояс и «улетали, взмывали в небо и возвращались на свою землю» или уходили в горы, потому что «уставали от жизни. Те, кто привыкал к жизни на плантации, слабели духом. Жизнь в горах возвращала силу» [49].

Африканские боги продолжали жить среди рабов и в Америке. Легенды и мифы об утраченной родине питала ностальгия. Проводя древние языческие церемонии, танцуя и повторяя заклинания, африканцы выражали потребность в утверждении культурной идентичности, которую христианство отрицало. Возможно, что на страсть к религии предков повлияли и связи Церкви с системой эксплуатации, в которую попадали чернокожие. В начале XVIII века, когда на английских островах осужденных за преступления рабов перемалывали в жерновах сахарных мельниц, а во французских колониях их сжигали заживо или подвергали колесованию, иезуит Антонил давал владельцам сахарных плантаций в Бразилии кроткие рекомендации, советуя избегать крайностей: «Управляющим ни в коем случае нельзя позволять бить беременных женщин по животу или избивать рабов палками, ибо в гневе удары могут быть непомерными, а попав по голове раба, который стоит больших денег, можно его потерять» [50]. На Кубе надсмотрщики обрушивали свои кожаные или конопляные кнуты на спины провинившихся беременных рабынь, но перед этим укладывали их лицом вниз, с животом в яме, чтобы не повредить «новую единицу», находящуюся в утробе. Священники, получавшие в качестве десятины пять процентов от производства сахара, давали в таких случаях христианское отпущение грехов: надсмотрщик наказывал рабов так же, как Иисус Христос наказывал грешников. Апостольский миссионер Хуан Перпинья-и-Пибернат публиковал свои проповеди для чернокожих: «Несчастные! Не бойтесь многочисленных страданий, которые вам придется вынести в рабстве. Рабом может быть ваше тело, но душа ваша свободна, чтобы однажды воспарить в счастливые чертоги избранных» [51].

Бог изгоев не всегда тот же, что и бог системы, которая делает их изгоями. Хотя официально католиками считаются 94 % населения Бразилии, в действительности чернокожие ее жители сохраняют африканские традиции и религиозные верования, часто скрывая их под священными образами христианства [52]. Культы африканского происхождения находят широкое распространение среди угнетенных – независимо от цвета их кожи. То же самое происходит и в Вест-Индии. Боги вуду на Гаити, бембе на Кубе, умбанда и кимбанда в Бразилии, несмотря на национализацию ритуалов и богов на американской земле, остаются более или менее теми же, хотя и претерпели изменения разной степени. В Карибском бассейне и Баии церемониальные песнопения исполняются на языке наго, йоруба, конго и других африканских языках. В пригородах крупных городов южной Бразилии, напротив, преобладает португальский язык, но с западного побережья Африки пришли божества добра и зла, которые за века превратились в мстительных призраков всех обездоленных и униженных, которые взывают из фавел Рио-де-Жанейро:

Сила Баии,

сила Африки,

сила божественная,

приди к нам.

Приди и помоги нам.

Продажа крестьян

В 1888 году в Бразилии отменили рабство. Но латифундии остались, и в том же году очевидец писал из Сеары: «Рынок человеческого скота был открыт до тех пор, пока длился голод, и в покупателях никогда не бывало недостатка. Редко какой пароход не привозил покупателей из Сеары» [53]. К концу века полмиллиона жителей северо-востока эмигрировали в Амазонию, привлеченные миражами каучукового бума. С тех пор отток населения продолжался, вызванный периодическими засухами, опустошавшими сертао, и непрекращающимися волнами расширения сахарных плантаций в зона-да-мата[55]. В 1900 году из-за засухи Сеару покинули 40 000 человек. Они отправились по обычному в то время пути – на север, в джунгли. Позже маршрут изменился. В наши дни жители северо-востока мигрируют в центральные и южные регионы Бразилии. Засуха 1970 года выгнала голодные толпы в города северо-востока. Они грабили поезда и магазины, кричали, молили святого Иосифа о дожде. Дороги были запружены беженцами. В телеграмме от апреля 1970 года сообщалось: «Полиция штата Пернамбуку арестовала в минувшее воскресенье в муниципалитете Белен-ди-Сан-Франсиску 210 крестьян, которых собирались продать сельским землевладельцам в штате Минас-Жерайс по 18 долларов за голову» [54]. Эти крестьяне были родом из штатов Параиба и Риу-Гранди-ду-Норти, наиболее пострадавших от засухи. В июне телетайпы передавали заявления начальника федеральной полиции: их службе пока не хватает эффективных средств, чтобы положить конец торговле рабами, и, хотя за последние месяцы начато десять расследований, продажа рабочих с северо-востока богатым землевладельцам других регионов страны продолжается.

Бум каучука и расцвет кофейной промышленности требовали массового привлечения рабочих с северо-востока. Однако и правительство также использовало этот резерв дешевой рабочей силы – грозную резервную армию для крупных общественных работ. С северо-востока, согнанные, как скот, прибыли голые мужчины, которые за одну ночь и один день построили город Бразилиа в самом центре пустыни. Этот город, самый современный в мире, сегодня окружен широким поясом бедности: закончив свою работу, канданго, рабочие, участвовавшие в строительстве города Бразилиа, были выброшены в спутниковые города. Там 300 000 выходцев с северо-востока, всегда готовые к любой работе, живут за счет отходов блестящей столицы.

Труд северо-восточных рабочих-рабов сейчас используется для строительства большого Трансамазонского шоссе, которое разрежет Бразилию на две части, пронзая джунгли до границы с Боливией[56]. План также включает аграрную колонизацию для расширения «границ цивилизации»: каждому крестьянину выделят десять гектаров земли, если он выживет в условиях тропической лихорадки в лесу. На северо-востоке шесть миллионов крестьян живут без земли, в то время как 15 000 человек владеют половиной всей территории. Аграрная реформа не проводится в уже освоенных районах, где право собственности латифундистов продолжает оставаться священным, а осуществляется посреди джунглей. Это означает, что пострадавшие с северо-востока проложат путь латифундиям на новые территории. Ведь что такое десять гектаров земли без капитала, без средств труда, да еще и в 2000 или 3000 километров от центров потребления? Вполне очевидно, что настоящие цели правительства совсем другие: оно намерено обеспечить рабочую силу для американских латифундистов, которые скупили или захватили половину земель к северу от Риу-Негру, а также для компании United States Steel Co., получившей от генерала Гаррастазу Медиси огромные месторождения железа и марганца в Амазонии [55].

Время каучука. Карузо открывает огромный театр посреди джунглей

По оценкам некоторых авторов, во времена каучукового бума не менее полумиллиона жителей северо-востока погибли от эпидемий, малярии, туберкулеза или бери-бери. «Эта зловещая братская могила стала ценой создания каучуковой промышленности» [56]. Не запасшись продовольствием, крестьяне из засушливых районов отправлялись в долгий путь к тропическим лесам. Там, в болотистых каучуковых рощах, их поджидала лихорадка. Они ехали в трюмах кораблей в такой грязи и тесноте, что многие умирали еще до прибытия, предвосхищая свою судьбу. Другие даже не доходили до портов. В 1878 году из 800 000 жителей Сеары 120 000 отправились к реке Амазонке, но до места назначения добралась лишь меньшая часть; остальные погибли от голода или болезней на дорогах сертана или в пригородах города Форталеза [57]. За год до этого началась одна из семи самых сильных засух, которые обрушились на северо-восток Бразилии в XIX веке.

В джунглях мигрантов ждал не только бич лихорадки, но и тяжелый труд, очень похожий на рабский. За работу платили продуктами – вяленым мясом, мукой из маниоки, сладкой патокой, ромом, – пока серингуэйро, сборщики каучукового дерева, не расплатятся с долгами, что случалось крайне редко. Предприниматели договорились не нанимать работников с непогашенными долгами, а сельская полиция, патрулируя по берегам реки, стреляла в беглецов. Долги лишь накапливались: к изначальной задолженности за перевозку рабочего с северо-востока добавлялись долги за рабочие инструменты – мачете, ножи, миски. А так как рабочий ел и особенно пил (в каучуковых рощах всегда был в изобилии ром), чем дольше он работал, тем больше возрастала его задолженность. Неграмотные северо-восточные крестьяне были беззащитны перед ловкими бухгалтерскими подсчетами администраторов.

Еще в 1770 году Пристли[57] заметил, что каучук может стирать карандашные линии с бумаги. Семьдесят лет спустя американский изобретатель Чарльз Гудьир одновременно с англичанином Хэнкоком открыли процесс вулканизации каучука, который придал ему гибкость и устойчивость к перепадам температуры. Уже в 1850 году резиной покрывали колеса транспортных средств. К концу века в США и Европе зародилась автомобильная промышленность, вызвавшая массовый спрос на шины. Мировой спрос на каучук резко возрос. В 1890 году каучуковое дерево обеспечивало Бразилии десятую часть доходов от экспорта; 20 лет спустя эта доля достигла 40 %, что почти сравняло доходы от продажи каучука с доходами от кофе, несмотря на то что к 1910 году кофе находился на пике своей популярности. Большая часть производства каучука в начале XX века приходилась на территорию Акри, которую Бразилия отняла у Боливии после молниеносной военной кампании [58].

Завоевав Акри, Бразилия получила почти полный контроль над мировыми запасами каучука. Международные цены на сырье были на пике, и казалось, что «золотые времена» продлятся вечно. Однако сборщики каучука (серингуэйро) не могли насладиться этими временами. Именно они каждое утро выходили из своих хижин с привязанными к спине емкостями, забирались на гигантские деревья, гевеи бразильские, чтобы пустить им кровь. На стволе и толстых ветвях делали надрезы, из ран вытекал латекс – беловатый липкий сок, который за пару часов заполнял банки. Вечером латекс уваривали в плоские каучуковые лепешки, которые затем сдавали в управление земельным владением. Резкий, неприятный запах каучука пропитывал город Манаус – мировой центр торговли этим продуктом. В 1849 году население Манауса составляло всего 5000 человек, но за чуть более полувека выросло до 70 000. Каучуковые магнаты строили в городе экстравагантные особняки, отделывая интерьеры ценными породами дерева с Востока, майоликовой плиткой из Португалии, колоннами из каррарского мрамора и наполняя французской мебелью. Нуворишам из джунглей привозили самые дорогие продукты из Рио-де-Жанейро, лучшие портнихи из Европы шили им костюмы и платья, они отправляли своих детей учиться в английские школы. Символом богатства этого периода стал театр «Амазонас» – барочный монумент, ставший демонстрацией плохого вкуса. На его открытии знаменитый тенор Карузо[58] выступал перед жителями Манауса за астрономический гонорар, добравшись туда по реке через джунгли. Анна Павлова, которая должна была танцевать на открытии, не смогла преодолеть путь дальше города Белен, но прислала свои извинения.

Однако в 1913 году каучуковая индустрия Бразилии потерпела катастрофу. Мировые цены, которые три года назад достигали 12 шиллингов, упали в четыре раза. В 1900 году страны Востока экспортировали всего четыре тонны каучука; в 1914 году цейлонские и малайские плантации выбросили на мировой рынок более 70 000 тонн, а пять лет спустя их экспорт уже приближался к 400 000 тонн. В 1919 году Бразилия, ранее обладавшая фактической монополией на производство каучука, обеспечивала лишь одну восьмую мирового потребления. Полвека спустя Бразилия уже импортировала более половины необходимого ей каучука.

Что же произошло? В 1873 году Генри Уикхэм, англичанин, владевший каучуковыми лесами на реке Тапажоси и известный своей страстью к ботанике, отправил рисунки и листья гевеи директору лондонского Королевского ботанического сада в Кью. В ответ он получил поручение добыть значительное количество семян, тех самых, что бразильская гевея содержит в своих желтых плодах. Их нужно было вывезти контрабандой, так как Бразилия строго карала за вывоз семян, и сделать это было непросто: власти тщательно досматривали корабли. И вот словно по волшебству корабль компании Inman Line продвинулся на 2000 километров дальше обычного вглубь территории Бразилии. На обратном пути среди команды оказался Генри Уикхэм. Он тщательно отобрал лучшие семена, предварительно высушив плоды в одной из индейских деревень, и перевозил их в закрытой каюте, завернув в банановые листья и подвесив к потолку, чтобы до них не добрались крысы. В Белене, столице современного штата Пара, у устья реки Уикхэм устроил для местных властей роскошный банкет. Англичанин имел репутацию сумасброда; по всей Амазонии было известно, что он собирает орхидеи. Уикхэм объяснил, что по поручению короля Англии перевозит редкие луковицы орхидей для Королевского ботанического сада в Кью. Поскольку это были очень хрупкие растения, пояснил он, они хранились в герметически закрытом отсеке с особым температурным режимом, и открытие отсека привело бы к их порче. Так семена в целости и сохранности прибыли в доки Ливерпуля. Сорок лет спустя англичане ворвались на мировой рынок с малайским каучуком. Азиатские плантации, рационально организованные на основе зеленых ростков из сада в Кью, без труда вытеснили бразильское производство, основанное на сборе дикорастущего латекса.

Амазонское процветание рассеялось как дым. Джунгли вновь сомкнулись, скрывая тропы. Искатели удачи покинули эти края, а прежде шумный и обжитой лагерь пришел в упадок. Остались только те, кого привезли издалека ради чужой авантюры и кто теперь влачил жалкое существование. Чужой эта авантюра была не только для них, но и для самой Бразилии, которая всего лишь откликнулась на заманчивые призывы мирового спроса на сырье, не участвуя ни в финансировании, ни в коммерциализации, ни в промышленной переработке, ни в распределении каучука. И эта «сирена» смолкла. Лишь во время Второй мировой войны бразильский амазонский каучук временно обрел новый импульс к развитию. Японцы оккупировали Малайзию, и союзные державы отчаянно нуждались в резине. В 1940-х годах каучуковая лихорадка потрясла и перуанские джунгли [59]. В Бразилии на так называемую битву за каучук вновь согнали крестьян с северо-востока. Согласно докладу, представленному в Конгрессе после окончания «битвы», в этот раз от голода и болезней погибло 50 000 человек, их тела так и остались гнить среди гевейных лесов.

Плантаторы какао раскуривали сигары купюрами по 500 000 рейсов

Венесуэла издавна отождествляется с какао – растением родом из Америки. «Мы, венесуэльцы, были созданы для того, чтобы продавать какао и ввозить на наши земли всякие безделушки из-за границы», – пишет венесуэльский политик и экономист Доминго Альберто Ранхель [60]. Олигархи какао, вместе с ростовщиками и торговцами, составляли «святую троицу отсталости». Вместе с какао сосуществовали, точнее, входили в его свиту, скотоводческие ранчо на равнинах, производство индиго, сахар, табак, а также разрабатывались некоторые рудники. Однако рабовладельческую олигархию народ по праву окрестил «Большим Какао». За счет труда чернокожих эта олигархия обогатилась, поставляя какао горнодобывающей олигархии Мексики и испанской метрополии. С 1873 года в Венесуэле началась эпоха кофе, он, как и какао, требовал земли на склонах или в теплых долинах. Несмотря на вторжение чужака, какао продолжало захватывать новые земли, влажные почвы Карупано. Венесуэла оставалась сельскохозяйственной страной, обреченной на испытания из-за циклического падения цен на кофе и какао – оба продукта обеспечивали капитал, который позволял вести роскошный образ жизни их владельцам, торговцам и кредиторам. Так продолжалось до тех пор, пока в 1922 году в стране внезапно не обнаружили нефть, которая стала определять жизнь Венесуэлы. Внезапное открытые нового сокровища оправдало, с более чем четырехвековым опозданием, ожидания испанских первооткрывателей: в поисках мифического принца, купающегося в золоте, они дошли до безумия, приняв маленькую деревню Маракайбо за Венецию, мираж, который дал Венесуэле ее название; а Колумб верил, что в заливе Пария находится Райский Сад [61].

В последние десятилетия XIX века европейцы и североамериканцы распробовали шоколад и стали требовать его с каждым годом все больше. Развитие отрасли дало мощный импульс плантациям какао в Бразилии и стимулировало производство на старых плантациях Венесуэлы и Эквадора. В Бразилии какао бурно ворвалось на экономическую сцену одновременно с каучуком и, как и каучук, предоставило работу крестьянам северо-востока. Город Салвадор, расположенный в бухте Всех Святых, некогда был одним из важнейших городов Америки, служа столицей Бразилии и центром сахарного производства. Позже он возродился как столица какао. К югу от Баии, от района Реконкаву до штата Эспириту-Санту, между низменностями побережья и горными хребтами, латифундии продолжают по сей день поставлять сырье для значительной части шоколада, потребляемого в мире. Как и сахарный тростник, какао принесло с собой монокультуру и выжигание лесов, диктатуру мировых цен и непрекращающиеся лишения для рабочих. Владельцы плантаций, которые проживают на набережных Рио-де-Жанейро и больше занимаются торговлей, чем сельским хозяйством, запрещают использовать даже дюйм земли для других культур. Их управляющие часто выплачивают зарплаты натурой – вяленым мясом, мукой, фасолью; если зарплата выдается деньгами, крестьянин за полный день работы получает сумму, эквивалентную стоимости литра пива, а чтобы купить банку сухого молока, ему приходится работать полтора дня.

Бразилия долгое время пользовалась благосклонностью международного рынка. Однако вскоре она столкнулась с серьезными конкурентами в Африке. К 1920-м годам Гана уже заняла первое место в производстве какао: используя самые современные методы, англичане разбили крупные плантации какао на африканской территории, которая тогда была колонией и называлась Золотым Берегом. Бразилия опустилась среди мировых поставщиков какао на второе место, а позже – на третье. Тем не менее были времена, когда трудно было поверить, что плодороднейшие земли юга штата Баия ждет печальная судьба. Во времена колониального периода эти почвы были непревзойденными, принося обильные урожаи: рабочие разрубали стручки какао ударами мачете, собирали бобы, загружали их на повозки, которые ослы везли к чанам для обработки. Приходилось вырубать все больше лесов, открывать новые просеки, отвоевывать новые земли острием ножа и ружейным выстрелом. Рабочие ничего не знали ни о ценах, ни о рынках. Они даже не знали, кто правит Бразилией: не так давно на фазендах еще оставались рабочие, которые были уверены, что на троне по-прежнему император дон Педру II. Хозяева какао потирали руки: они знали или думали, что знают, кто правит Бразилией. Потребление какао росло, а вместе с ним росли цены и прибыли. Порт Ильеус, через который отправлялось почти все какао, называли «Королем Юга», и, хотя сегодня он чахнет, там сохранились солидные особняки, которые фазендейру, владельцы фазенд, обставляли с показной, но безвкусной роскошью. Бразильский писатель Жоржи Амаду написал на эту тему несколько романов. В одном из них он описывает период роста цен: «Ильеус и регион какао купались в золоте, наслаждались шампанским, проводили ночи с француженками, прибывшими из Рио-де-Жанейро. В “Трианоне”, самом шикарном кабаре города, полковник Манека Данташ прикуривал сигары банкнотами в 500 000 рейсов, повторяя жест всех богатых фазендейру страны во времена предыдущих подорожаний кофе, каучука, хлопка и сахара» [62]. Когда цены росли, производство увеличивалось; а затем цены падали. Нестабильность становилась все более заметной, и земли переходили из рук в руки. Наступила эпоха «нищих миллионеров»: пионеры плантаций уступали место экспортерам, которые захватывали земли, взыскивая долги.

Всего за три года – с 1959 по 1961-й, если привести лишь один пример – международные цены на бразильские какао-бобы упали на треть. Наметившаяся впоследствии тенденция к росту цен обнадеживала мало. ЭКЛАК[59] прогнозирует краткосрочный характер этого роста [63]. Главные потребители какао – США, Англия, ФРГ, Нидерланды, Франция – стимулируют конкуренцию между африканским какао и тем, что производят Бразилия и Эквадор, чтобы закупать дешевое сырье какао. Таким образом, пользуясь своей властью над ценами, они провоцируют периоды депрессии, из-за которых рабочие, оставшиеся без работы из-за какао, вынуждены скитаться в поисках убежища. Безработные спят под деревьями и едят зеленые бананы, чтобы обмануть свой желудок. Им, конечно, никогда не попробовать прекрасных европейских шоколадных конфет, которые Бразилия, третий по величине производитель какао в мире, по невероятно высоким ценам импортирует из Франции и Швейцарии. Шоколад становится все дороже, а какао, в относительных единицах, все дешевле. С 1950 по 1960 год объем экспорта какао из Эквадора увеличился более чем на 30 %, но его стоимость выросла только на 15 %. Остальные 15 % стали подарком Эквадора богатым странам, которые в тот же период поставляли ему по растущим ценам свои промышленные товары. Экономика Эквадора зависит от экспорта бананов, кофе и какао – трех продуктов питания, рыночные цены на которые постоянно нестабильны. По официальным данным, семь из десяти эквадорцев страдают от недоедания, а уровень смертности в стране один из самых высоких в мире.

Хлопок и дешевая рабочая сила

Бразилия занимает четвертое место в мире по производству хлопка, а Мексика – пятое. В совокупности из Латинской Америки поступает более одной пятой хлопка, который используется текстильной промышленностью всего мира. В конце XVIII века хлопок стал основным сырьем для промышленных предприятий Европы; за 30 лет Англия увеличила свои закупки этого природного волокна в пять раз. Изобретение прядильной машины Аркрайта одновременно с патентованием паровой машины Уатта, а также последующее создание механического ткацкого станка Картрайта дали мощный толчок производству тканей и обеспечили хлопку, растению родом из Америки, обширные рынки сбыта за границей. Порт Сан-Луис в штате Мараньян, который долгое время пребывал в тропической дреме, прерываемой лишь парой кораблей в год, внезапно пробудился, когда вспыхнула хлопковая лихорадка: на плантации на севере Бразилии хлынули чернокожие рабы, а из Сан-Луиса ежегодно отправлялись от 150 до 200 судов, перевозивших миллион фунтов сырья для текстильной промышленности. В начале прошлого века кризис горнодобывающей промышленности обеспечил хлопковым плантациям изобилие рабской рабочей силы: золото и алмазы юга были исчерпаны, и Бразилия, казалось, возрождалась на севере. Порт Сан-Луис процветал и породил достаточно поэтов, чтобы его назвали Афинами Бразилии, однако вместе с процветанием пришел голод, ведь в регионе Мараньян больше не заботились о том, чтобы выращивать продовольственные культуры [64]. Бывали времена, когда для еды купить можно было только рис [65]. Начавшись внезапно, эта история так же внезапно закончилась: крах наступил в одночасье. Массовое производство хлопка на плантациях Юга США, где земли были более плодородны, а средства механизации позволяли эффективно очищать и упаковывать продукт, снизило цены до трети от прежнего уровня, и Бразилия оказалась не способна к конкуренции. Новая волна процветания наступила в период Гражданской войны в США, из-за которой прервались поставки американского хлопка, но это длилось недолго. Уже в XX веке, между 1934 и 1939 годами, бразильское производство хлопка вновь стало расти впечатляющими темпами: увеличившись со 126 000 тонн до более 320 000 тонн. Затем произошла катастрофа: Соединенные Штаты выбросили излишки хлопка на мировой рынок, и цены рухнули.

Американские сельскохозяйственные излишки, как известно, являются результатом значительных субсидий, которые государство предоставляет производителям; по демпинговым ценам и в рамках программ внешней помощи эти излишки распространяются по всему миру. Так, хлопок был основным экспортным товаром Парагвая, пока губительная конкуренция со стороны североамериканского хлопка не вытеснила его с рынков, и с 1952 года производство в Парагвае сократилось вдвое. Точно так же Уругвай потерял канадский рынок для своего риса. Аналогично аргентинская пшеница, благодаря которой страна некогда была житницей планеты, утратила свое значительное влияние на международных рынках. Демпинг американского хлопка не помешал тому, чтобы американская компания Anderson Clayton and Co. удерживала монополию на этот продукт в Латинской Америке. Более того, через эту компанию Соединенные Штаты закупают мексиканский хлопок для его перепродажи в другие страны.

Латиноамериканский хлопок, хоть и с трудом, остается частью мирового товарооборота благодаря чрезвычайно низкой себестоимости его производства. Даже официальная статистика, которая скрывает реальное положение дел, указывает на нищенский уровень оплаты труда. На плантациях Бразилии за рабский труд платят гроши; на гватемальских плантациях владельцы гордятся тем, что платят 19 кетсалей в месяц (кетсаль номинально равен доллару США), и, чтобы этого не казалось слишком много, большая часть этой суммы выдается натурой по ценам, установленным самими же владельцами[60] [66]. В Мексике сезонные рабочие, которые переходят от одного сбора урожая к другому, зарабатывают всего полтора доллара в день, сталкиваясь не только с безработицей, но и с недоеданием. Однако гораздо хуже обстоят дела у работников хлопковых плантаций в Никарагуа. Сальвадорцы, обеспечивающие текстильную промышленность Японии хлопком, потребляют меньше калорий и белков, чем даже голодающие индейцы. Для экономики Перу хлопок является вторым по значимости сельскохозяйственным источником валютных поступлений. Перуанский писатель и теоретик марксизма Хосе Карлос Мариатеги отмечал, что иностранный капитализм, в своей вечной погоне за землями, рабочей силой и рынками, стремился захватить экспортные сельскохозяйственные культуры Перу, прибегая к изъятию заложенных земель у обремененных долгами землевладельцев [67]. Когда в 1968 году к власти пришло националистическое правительство генерала Веласко Альварадо, в сельском хозяйстве использовалось менее одной шестой части земель, пригодных для интенсивной эксплуатации, доход на душу населения был в 15 раз ниже, чем в США, а потребление калорий было одним из самых низких в мире. Однако производство хлопка, как и сахара, продолжало подчиняться внешним интересам, которые осуждал Мариатеги. Лучшие земли, прибрежная сельская местность, находились в руках американских компаний или землевладельцев, которые были «национальными» только в географическом смысле, как буржуазия Лимы. Пять крупных компаний, в том числе две американские – Anderson Clayton и Grace, – занимались экспортом хлопка и сахара, а также владели собственными «агропромышленными комплексами» для производства. Плантации сахара и хлопка, считавшиеся якобы центрами процветания в отличие от латифундий в горах, платили рабочим нищенские зарплаты. Ситуация изменилась лишь в результате аграрной реформы 1969 года, в рамках которой плантации были экспроприированы и переданы в виде кооперативов рабочим. Согласно данным Межамериканского комитета по сельскохозяйственному развитию, доход каждого члена семей рабочих побережья составлял всего пять долларов в месяц [68].

Компания Anderson Clayton and Co. сохраняет 30 дочерних предприятий в Латинской Америке. Она занимается не только продажей хлопка, но также владеет «горизонтальной монополией», сетью, включающей финансирование и переработку волокна и его производных. Более того, компания занимается массовым производством продуктов питания. В Мексике, например, несмотря на то что она не владеет землями, ей принадлежит контроль над производством хлопка, фактически управляющий судьбой 800 000 мексиканцев, занятых на его сборе. Компания покупает превосходное мексиканское хлопковое волокно по очень низкой цене, поскольку заранее предоставляет кредиты производителям с обязательством продавать урожай по цене, которую она сама устанавливает при открытии рынка. В дополнение к денежным авансам компания поставляет удобрения, семена и инсектициды; она оставляет за собой право контролировать работы по внесению удобрений, посеву и сбору урожая. Компания произвольно устанавливает тариф на очистку хлопка от семян. Эти семена используются на ее заводах для производства масел, жиров и маргарина. В последние годы Clayton, «не удовлетворившись доминированием в торговле хлопком, проникла даже в производство сладостей и шоколада, недавно приобретя известную компанию Luxus» [69].

В настоящее время Anderson Clayton является крупнейшей компанией – экспортером кофе в Бразилии. В 1950 году она начала заниматься этим бизнесом и три года спустя уже свергла с лидерских позиций American Coffee Corporation. Кроме того, в Бразилии Anderson Clayton является крупнейшим производителем продуктов питания и входит в число 35 самых влиятельных компаний страны[61].

Дешевая рабочая сила для кофе

Бытует мнение, что на международном рынке кофе играет почти такую же роль, как нефть. В начале 1950-х годов Латинская Америка поставляла на рынок четыре пятых потребляемого в мире кофе; за прошедшие годы конкуренция со стороны африканского кофе робуста, отличающегося более низким качеством и более низкими ценами, привела к сокращению доли Латинской Америки. Тем не менее шестая часть валютных поступлений региона по-прежнему поступает от продажи кофе за рубеж. Колебания цен затрагивают 15 стран к югу от Рио-Гранде. Бразилия – крупнейший в мире производитель, получающий почти половину своих экспортных доходов от кофе. Сальвадор, Гватемала, Коста-Рика и Гаити также в значительной степени зависят от кофе, который, кроме того, обеспечивает две трети валютных поступлений Колумбии.

Кофе принес в Бразилию инфляцию; между 1824 и 1854 годами цена работника удвоилась. Ни хлопок севера, ни сахар северо-востока, уже пережившие пору расцвета, не могли так дорого платить за рабов. Внимание Бразилии постепенно смещалось к югу. Помимо рабского труда, для производства кофе использовались руки европейских иммигрантов, которые отдавали половину урожая хозяевам в рамках системы аренды «медианерия», которая и в настоящее время преобладает во внутренних районах Бразилии. Туристы, которые сегодня пересекают леса Тижука, чтобы искупаться на пляже Барра, не подозревают, что более века назад в горах, окружающих Рио-де-Жанейро, располагались большие кофейные плантации. По склонам гор плантации продолжали двигаться в сторону штата Сан-Паулу, ведя неистовую охоту за плодородными девственными землями. К концу XIX века, когда кофейные латифундисты, превратившиеся в новую социальную элиту Бразилии, взяли в руки карандаши и сделали расчеты, оказалось, что заработная плата, обеспечивающая лишь минимальное выживание, обходится дешевле, чем покупка и содержание рабов. В 1888 году рабство было отменено, однако сразу же были заложены основы смешанных форм феодальной зависимости и наемного труда, которые сохраняются до наших дней. С тех пор легионы «свободных» батраков сопровождают кофейное паломничество. Долина реки Параиба считалась богатейшим районом страны, но была вскоре уничтожена быстро растущей культурой, после которой на девственных землях оставались вырубленные леса, истощенные природные запасы и всеобщий упадок. Эрозия беспощадно разрушала ранее нетронутые земли, снижая урожайность, ослабляя растения и делая их легкой добычей для вредителей. Кофейные латифундии вторглись на обширное пурпурное плато на западе Сан-Паулу, где, используя менее варварские методы эксплуатации, превратили эту территорию в «море кофе» и продолжили движение на запад. Они достигли берегов реки Парана; столкнувшись с саваннами Мату-Гросу, повернули на юг, чтобы затем, в последние годы, вновь развернуться к западу, пересекая границы Парагвая.

В настоящее время штат Сан-Паулу является самым развитым регионом Бразилии, так как именно здесь сосредоточен промышленный центр страны. Однако на кофейных плантациях до сих пор встречаются «зависимые арендаторы», которые оплачивают аренду земли своим трудом и трудом своих детей.

В годы процветания, последовавшие за Первой мировой войной, алчность владельцев кофейных плантаций фактически привела к отмене системы, позволявшей рабочим выращивать продукты питания для собственного потребления. Теперь они могут делать это только за плату, которую выплачивают своим трудом, но не получая за него зарплату. Кроме того, латифундисты используют систему найма крестьян-арендаторов, которым разрешается временно заниматься земледелием, но при условии, что они посадят новые кофейные деревья в их интересах. Через четыре года, когда деревья начинают давать желтые ягоды, земля значительно возрастает в цене, и тогда крестьянину приходит черед уезжать.

В Гватемале на кофейных плантациях платят еще меньше, чем на хлопковых. На южных склонах владельцы утверждают, что платят по 15 долларов в месяц тысячам индейцев, которые ежегодно спускаются с нагорий на юг, чтобы продать свой труд во время сбора урожая. На плантациях действует частная полиция; как мне объяснили, «человек здесь дешевле своей могилы», и система страха и наказаний заботится о том, чтобы так и оставалось. В регионе Альта-Верапас ситуация еще хуже. Там нет ни грузовиков, ни телег, потому что владельцы плантаций в них не нуждаются: гораздо дешевле перевозить кофе на спинах индейцев.

Для экономики Сальвадора, маленькой страны, находящейся в руках горстки олигархических семей, кофе имеет первостепенное значение: из-за засилья монокультуры страна вынуждена импортировать фасоль – единственный источник белка для большинства населения, а также кукурузу, овощи и другие продукты, которые она традиционно производила. Четвертая часть сальвадорцев умирает от авитаминоза. Что касается Гаити, то там самый высокий уровень смертности в Латинской Америке; более половины детей страдают анемией. Законодательно установленная заработная плата в Гаити существует лишь в области научной фантастики; на кофейных плантациях реальная зарплата колеблется от семи до 15 центов в день.

В Колумбии, стране горных склонов, кофе занимает доминирующее положение. Согласно отчету, опубликованному журналом Time в 1962 году, рабочие получают всего пять процентов от общей стоимости кофе, начиная с его сбора до попадания в рот американского потребителя [70]. В отличие от Бразилии, колумбийский кофе производится в основном не на латифундиях, а на мелких фермах, которые дробятся все больше. С 1955 по 1960 год появилось 100 000 новых плантаций, большинство из которых занимали крошечные участки площадью менее одного гектара. Мелкие и очень мелкие фермеры производят три четверти всего кофе, который экспортирует Колумбия; 96 % плантаций – это мелкие хозяйства [71]. Хуан Вальдес[62] улыбается с рекламных плакатов, но дробление земельного фонда тем временем снижает уровень жизни фермеров, их доходы становятся все меньше, что упрощает манипуляции со стороны Национальной федерации производителей кофе. Эта организация представляет интересы крупных землевладельцев и фактически монополизирует коммерциализацию продукции. Участки площадью менее одного гектара обеспечивают доход, на который можно прожить лишь впроголодь: в среднем всего 130 долларов в год [72].

Цены на кофе убивают урожай и заключают брачные союзы

Что это, электроэнцефалограмма сумасшедшего? В 1889 году кофе стоил два цента, через шесть лет он подорожал до девяти центов, через три года упал до четырех, а через пять лет – до двух. Очень показательный период [73]. Графики цен на кофе, как и на все тропические продукты, всегда напоминали клинические картины эпилепсии, но показатели всегда очень резко падали, когда фиксировалась меновая стоимость кофе по отношению к машинам и промышленным товарам. В 1967 году президент Колумбии Карлос Лерас Рестрепо жаловался, что в тот год его стране пришлось заплатить 57 мешков кофе за покупку одного джипа, тогда как в 1950 году хватило бы 17 мешков. В то же время министр сельского хозяйства Сан-Паулу Герберт Леви привел еще более драматичные расчеты: в 1967 году Бразилии нужно было 350 мешков кофе, чтобы купить трактор, в то время как 14 лет назад для этого было достаточно 70 мешков. В 1954 году президент Жетулиу Варгас выстрелил себе в сердце, и эта трагедия тоже была связана с ценами на кофе. «Начался кризис производства кофе, – писал Варгас в своем завещании, – и наш главный продукт стал обесцениваться. Мы пытались защитить его цену, но ответом стало сильное давление на нашу экономику, так что мы были вынуждены уступить». Варгас хотел, чтобы его кровь стала ценой выкупа[63].

Если бы урожай кофе 1964 года был продан на североамериканском рынке по ценам 1955 года, Бразилия получила бы на 200 миллионов долларов больше. Падение цены на кофе всего на один цент означает потерю 65 миллионов долларов для всех стран-производителей, вместе взятых. С 1964 по 1968 год цены на кофе продолжали падать, а сумма долларов, «узурпированная» страной-потребителем, Соединенными Штатами, у страны-производителя, Бразилии, только увеличивалась. Но в чью пользу? Потребителя, пьющего кофе? В июле 1968 года цена на бразильский кофе в США упала на 30 % по сравнению с январем 1964 года. Однако американский потребитель не стал платить за кофе дешевле, наоборот, его цена выросла на 13 %. Таким образом, посредники за период с 1964 по 1968 год забрали себе и эти 13 %, и те 30 %: они выиграли с обеих сторон. За это же время цены, которые получали бразильские производители за каждый мешок кофе, сократились вдвое [74]. Кто же эти посредники? Шесть американских компаний контролируют более трети кофе, вывозимого из Бразилии, и еще шесть компаний контролируют более трети кофе, ввозимого в США: именно эти фирмы доминируют на обоих концах операции [75]. United Fruit (которая во время написания этих строк сменила название на United Brands) владеет монополией на продажу бананов из Центральной Америки, Колумбии и Эквадора, а также на их импорт и распределение в США. Таким же образом американские компании управляют кофейным бизнесом, а Бразилия участвует в этом только как поставщик и как жертва. Именно на бразильское государство ложится бремя запасов, когда перепроизводство вынуждает его накапливать резервы.

Но разве не существует Международного соглашения по кофе, призванного уравновешивать цены на рынке? Всемирный информационный центр по кофе опубликовал в Вашингтоне в 1970 году обширный документ, предназначенный для убеждения законодателей в необходимости продления действия дополнительного закона, связанного с соглашением, до сентября. В отчете утверждается, что соглашение в первую очередь принесло пользу Соединенным Штатам, которые потребляют более половины продаваемого в мире кофе. Покупка зерен остается выгодной сделкой. На североамериканском рынке незначительное увеличение цены на кофе (в пользу, как мы видели, посредников) оказалось намного меньше общего роста стоимости жизни и уровня внутренних зарплат. С 1960 по 1969 год стоимость экспортируемых Соединенными Штатами товаров выросла на одну шестую часть, тогда как стоимость импорта кофе за тот же период вместо увеличения сократилась. Кроме того, следует учитывать, что латиноамериканские страны используют свои обесценивающиеся валютные поступления от продажи кофе на покупку американских товаров, цены на которые за это время выросли.

Кофе приносит гораздо больше выгоды тем, кто его потребляет, чем тем, кто его производит. В Соединенных Штатах и Европе он приносит доход, создает рабочие места и привлекает крупные капиталы; в Латинской Америке он платит нищенские зарплаты и усиливает экономическую деформацию стран, поставленных ему на службу. В Соединенных Штатах кофе обеспечивает работой более 600 000 человек: североамериканцы, которые распространяют и продают латиноамериканский кофе, получают намного бóльшую зарплату, чем бразильцы, колумбийцы, гватемальцы, сальвадорцы или гаитяне, которые сажают растения и собирают зерна на плантациях. Более того, ЭКЛАК сообщает нам, что, как это ни невероятно, кофе приносит в государственную казну европейских стран больше богатства, чем оставляет в руках стран-производителей. В самом деле, «в 1960 и 1961 годах общая сумма фискальных сборов, наложенных странами Европейского сообщества на латиноамериканский кофе, составила почти 700 миллионов долларов, в то время как доход стран-поставщиков (в пересчете на стоимость того же экспорта) составил всего 600 миллионов долларов» [76]. Богатые страны, проповедующие свободную торговлю, применяют против бедных стран самый жесткий протекционизм: все, к чему они прикасаются, превращается для них в золото, а для остальных – в бесполезный металл, включая продукцию самих развивающихся стран. Международный рынок кофе настолько напоминает модель воронки, что Бразилия недавно согласилась ввести высокие налоги на экспорт растворимого кофе, чтобы защитить – перевернутый протекционизм – интересы американских производителей того же продукта. Растворимый кофе, производимый в Бразилии, дешевле и качественнее, чем продукция процветающей американской индустрии, но, как видно, в режиме свободной конкуренции одни свободнее других.

В этом царстве организованного абсурда природные катастрофы превращаются в благословение небес для стран-производителей. Капризы природы поднимают цены и позволяют мобилизовать накопленные запасы. Жестокие морозы, уничтожившие урожай 1969 года в Бразилии, обрекли многих производителей, особенно самых слабых, на разорение, но они подтолкнули вверх рыночные цены на кофе и значительно облегчили ситуацию с запасом в 60 миллионов мешков – эквивалент двух третей внешнего долга Бразилии, – который государство скопило для поддержания цен. Хранившийся на складах кофе, который портился и постепенно терял свою стоимость, мог бы в итоге закончить на костре. Такое уже случалось. В результате кризиса 1929 года, который обрушил цены и сократил потребление, Бразилия сожгла 78 миллионов мешков кофе: в огне сгорел труд 200 000 человек за пять урожаев [77]. Это был классический колониальный экономический кризис: он пришел извне. Резкое падение доходов плантаторов и экспортеров кофе в 1930-х годах вызвало, помимо сожжения кофе, «пожар» национальной валюты. Это типичный механизм в Латинской Америке для «социализации убытков» экспортного сектора: потери в иностранной валюте компенсируются за счет девальвации национальной валюты.

Однако подъем цен тоже не приводит к лучшим результатам. Он вызывает массовые посадки, рост производства, увеличение площадей, отведенных под культивирование удачного продукта. Такой стимул действует как бумеранг, поскольку изобилие продукта обрушивает цены и приводит к катастрофе. Именно это произошло в 1958 году в Колумбии, когда был собран урожай кофе, посаженного с таким энтузиазмом четыре года назад, и подобные циклы повторялись на протяжении всей истории этой страны. Колумбия настолько зависит от кофе и его котировок на мировом рынке, что «в Антиокии кривая числа заключенных браков чутко реагирует на кривую цен на кофе. Это типично для зависимой структуры: даже подходящий момент для признания в любви на холме Антиокии определяется биржей в Нью-Йорке» [78].

Десять лет, которые обескровили Колумбию

В 1940-х годах известный колумбийский экономист Луис Эдуардо Ньето Артета написал апологию кофе. Кофе добился того, чего в предыдущие экономические циклы страны не добивались ни рудники, ни табак, ни индиго, ни хина: установил в стране зрелый экономический порядок. Текстильные фабрики и другие отрасли легкой промышленности неслучайно появились в департаментах, производящих кофе: Антиокии, Кальдасе, Валье-дель-Кауке и Кундинамарке. Демократия мелких сельскохозяйственных производителей, занятых выращиванием кофе, превратила колумбийцев в «умеренных и благоразумных людей». «Самая мощная предпосылка, – писал он, – для нормального функционирования политической жизни Колумбии заключалась в достижении особой экономической стабильности. Кофе обеспечил ее, а вместе с ней – спокойствие и умеренность» [79].

Однако прошло немного времени, и в стране поднялась волна насилия. На самом деле прославление кофе не прервало в Колумбии волшебным образом долгую историю восстаний и кровавых мятежей. На этот раз в течение десяти лет, с 1948 по 1957 год, крестьянская война захватила мелкие хозяйства и крупные поместья, пустыни и посевные площади, долины, джунгли и андские плоскогорья. Она вынудила целые сообщества к массовому исходу, породила революционные партизанские отряды и банды преступников, превратив всю страну в кладбище: по оценкам, конфликт унес жизни 180 000 человек [80]. Кровавая бойня совпала с периодом экономической эйфории для правящего класса. Но правомерно ли принимать процветание одной социальной группы с благополучием целой страны?

«Виоленсия» началась как противостояние между либералами и консерваторами, но динамика классовой ненависти все больше подчеркивала его характер как социальной борьбы. Хорхе Элиэсер Гайтан, вождь либералов, которого олигархия его партии, в метаниях между презрением и страхом, называла «Волком» или «Негодяем», завоевал огромную популярность среди народа и угрожал установленному порядку. Когда его застрелили, разразился настоящий ураган. Сначала на улицах столицы возник неудержимый людской поток, стихийное «боготасо»[64], а затем насилие перекинулось в сельскую местность, где уже некоторое время сеяли ужас банды, организованные консерваторами. Долго копившаяся ненависть крестьян взорвалась, и, пока правительство отправляло полицейских и солдат, чтобы кастрировать мужчин, вспарывать животы беременным женщинам и подбрасывать детей в воздух, чтобы насадить их на штыки под лозунгом «не оставить даже семени», доктора либеральной партии укрывались в своих домах, не изменяя благородным манерам и не меняя джентльменского тона своих манифестов, а в худшем случае уезжали в изгнание. А крестьяне платили жизнью. Война достигла невероятной жестокости, подпитываемой жаждой мести, которая только росла по мере продолжения конфликта. Появились новые виды казни: при «разрезе галстука» жертве перерезали горло и в разрез вытягивали язык, оставляя свисать с шеи. Продолжались изнасилования, пожары, грабежи; людей разрубали на куски или сжигали заживо, сдирали кожу или медленно расчленяли; батальоны уничтожали деревни и плантации; реки окрашивались в красный цвет; бандиты разрешали жить в обмен на дань деньгами или грузами кофе, а карательные силы изгоняли и преследовали бесчисленные семьи, которые бежали в горы в поисках убежища: в лесах женщины рожали детей. Первые лидеры партизан, движимые жаждой мести, но без четких политических целей, бросались на разрушение ради разрушения, выплескивая гнев кровью и огнем без других намерений. Имена участников насилия (лейтенант Горилла, Дурная Тень, Кондор, Краснокожий, Вампир, Черное Крыло, Ужас Равнин) не наводят на мысли о революционной эпопее. Однако дух социальной борьбы отражался даже в песнях, которые пели банды:

Я – простой крестьянин,

и не я начал эту драку,

но если кто-то хочет неприятностей,

пусть пляшет со смертью.

И в конце концов, беспорядочный террор, смешанный с требованиями справедливости, проявился и в Мексиканской революции Эмилиано Сапаты и Панчо Вильи[65]. В Колумбии ярость вырывалась наружу всеми возможными способами, но неслучайно именно это десятилетие насилия породило впоследствии политических партизан, которые, подняв знамена социальной революции, сумели занять и контролировать обширные территории страны. Крестьяне, уставшие от насилия, уходили в горы и там организовывали сельскохозяйственные работы и самооборону. Так называемые независимые республики продолжали предоставлять убежище преследуемым даже после того, как консерваторы и либералы подписали в Мадриде пакт о мире. Лидеры обеих партий в атмосфере тостов за здравие решили поочередно брать власть в интересах национального согласия и затем, уже совместно, начали операцию по «зачистке» подрывных элементов. В одной из таких операций против повстанцев Маркеталии было выпущено полтора миллиона снарядов, сброшено 20 000 бомб и задействовано 16 000 солдат [81].

В разгар «Виоленсии» один из офицеров сказал: «Не рассказывайте мне сказки. Приносите уши». Можно ли объяснить садизм репрессий и жестокость войны клиническими причинами? Были ли они результатом природной жестокости их участников? Человек, который отрезал руки священнику, поджег его тело и дом, а затем разорвал его на куски и выбросил в канаву, кричал, когда война уже закончилась: «Я не виноват. Я не виноват. Оставьте меня в покое». Он потерял рассудок, но в каком-то смысле был прав: ужас насилия лишь выявил ужас самой системы. Ведь кофе не принес счастья и гармонии, как пророчил Ньето Артета. Правда, благодаря кофе оживилось судоходство по Магдалене, появились железнодорожные линии и шоссе, накопились капиталы, которые дали начало некоторым отраслям промышленности. Однако внутренняя олигархическая система и экономическая зависимость от иностранных центров власти не только не были нарушены процессом роста кофейной индустрии, но, напротив, стали для колумбийцев еще более тяжелым бременем. Когда десятилетие «Виоленсии» подошло к концу, Организация Объединенных Наций опубликовала результаты своего исследования питания в Колумбии. С тех пор ситуация ничуть не улучшилась: 88 % школьников в Боготе страдали от авитаминоза, 78 % – от арибофлавиноза, более половины имели недостаточный вес; среди рабочих авитаминозом страдал 71 %, а среди крестьян долины Тенса – 78 % [82]. Исследование выявило «серьезный дефицит защитных продуктов питания – молока и его производных, яиц, мяса, рыбы, а также некоторых фруктов и овощей, которые совместно обеспечивают организм белками, витаминами и минеральными веществами». Социальная трагедия проявляется не только в свете выстрелов. Статистика указывает, что уровень убийств в Колумбии в семь раз выше, чем в Соединенных Штатах, но также показывает, что четверть трудоспособного населения Колумбии не имеет постоянной работы. Ежегодно в Колумбии 250 000 человек безуспешно ищут работу. Промышленность не создает новых рабочих мест, а сельская структура латифундий и мелких хозяйств тоже не нуждается в дополнительных рабочих руках: напротив, она постоянно изгоняет новых безработных в пригороды городов. В Колумбии более миллиона детей не имеют возможности посещать школу. Однако система может позволить себе роскошь содержать 41 университет, считая государственные и частные учреждения, каждый из которых имеет различные факультеты и отделения, предназначенные для обучения детей элиты и небольшой части среднего класса [83].

Волшебная палочка глобального рынка пробуждает Центральную Америку

К середине XIX века земли Центральной Америки оставались практически нетронутыми. Помимо продовольствия для местного потребления, Центральная Америка производила кошениль и индиго, требуя при этом пустяковых капиталовложений, небольшого количества рабочей силы и с минимальными усилиями. Кошениль – насекомое, которое легко размножалось на колючих листьях кактусов, – как и индиго, пользовались устойчивым спросом в текстильной промышленности Европы. Однако оба природных красителя «умерли естественной смертью», когда около 1850 года немецкие химики изобрели анилины и другие, более дешевые красители для тканей.

Тридцать лет спустя, после этой победы лабораторий над природой, настала очередь кофе. Центральная Америка изменилась. К 1880 году молодые кофейные плантации региона производили чуть менее одной шестой мировой продукции кофе. Именно благодаря этому продукту регион окончательно стал частью мирового рынка. Английских покупателей сменили немецкие и американские, а иностранные потребители вдохнули жизнь в местную кофейную буржуазию. Она прорвалась к политической власти в начале 1870-х годов с помощью либеральной революции Хусто Руфино Барриоса[66]. Сельскохозяйственная специализация, навязанная извне, разожгла страсть к захвату земли и людей, хотя нынешняя система латифундий в Центральной Америке зародилась под знаменем свободы труда.

Огромные участки пустошей, иногда не имевшие хозяина или принадлежавшие Церкви и государству, перешли в частные руки, а коренные общины лишились собственности. Крестьян, отказывавшихся продавать землю, насильно призывали в армию; плантации превратились в кладбища индейцев; возродились колониальные указы, обязательный принудительный труд и законы против бродяжничества. В работников, пытавшихся бежать, стреляли. Либеральные правительства модернизировали трудовые отношения, вводя заработную плату, но наемные рабочие становились собственностью новых владельцев кофейных плантаций. За прошедшее столетие высокие цены на кофе ни разу не повлияли на уровень заработной платы работников, которые по-прежнему жили впроголодь. Это был один из факторов, который препятствовал развитию внутреннего потребительского рынка в странах Центральной Америки [84].

Как и везде, возделывание кофе, распространяясь без ограничений, вытеснило сельское хозяйство, ориентированное на внутренний рынок. Эти страны также были обречены страдать от хронической нехватки риса, бобов, кукурузы, пшеницы и мяса. Жалкие остатки натурального хозяйства едва выживали в высокогорьях, куда латифундии загнали коренное население, захватив более плодородные низменные земли. Там, в горах, обрабатывая крошечные участки, на которых они выращивают кукурузу и бобы, чтобы не умереть с голоду, и живут несколько месяцев в году индейцы, которые во время сбора урожая кофе приходят наниматься на плантации. Это и есть трудовые резервы мирового рынка. И в наши дни ничего не изменилось: латифундии и минифундии существуют бок о бок, составляя единство системы, основанной на безжалостной эксплуатации труда коренного населения. В целом, и особенно в Гватемале, эта структура присвоения рабочей силы неразрывно связана с укоренившейся системой расового презрения: индейцы страдают от внутреннего колониализма со стороны белых и метисов, который идеологически оправдан доминирующей культурой, так же как страны Центральной Америки страдают от внешнего колониализма [85].

С начала XX века в Гондурасе, Гватемале и Коста-Рике начали появляться банановые анклавы. Для транспортировки кофе к портам было построено несколько железнодорожных линий, которые финансировал национальный капитал. Однако американские компании захватили эти железные дороги и построили новые, предназначенные исключительно для перевозки бананов с их плантаций. Одновременно они установили монополии на предоставление услуг электроэнергии, почты, телеграфа, телефонии, а также – что не менее важно – на политику. В Гондурасе «мул стоит дороже, чем депутат», а во всей Центральной Америке американские послы фактически обладают большим влиянием, чем президенты. Компания United Fruit поглотила своих конкурентов в производстве и продаже бананов, превратилась в крупнейшего латифундиста Центральной Америки, а ее дочерние предприятия взяли под контроль железнодорожные и морские перевозки. Компания стала владельцем портов, таможен и собственной полиции. Доллар фактически превратился в национальную валюту Центральной Америки.

Флибустьеры идут на абордаж

В геополитической концепции империализма Центральная Америка не более чем естественный придаток Соединенных Штатов. Даже Авраам Линкольн, который также задумывался об аннексии ее территорий, не смог избежать влияния доктрины «предопределения судьбы» (Manifest Destiny)[67] великой державы на ее соседние регионы [86].

В середине XIX века флибустьер Уильям Уокер, действовавший в интересах банкиров Моргана и Гаррисона, вторгся в Центральную Америку во главе банды убийц, называвших себя «Американской фалангой бессмертных». При негласной поддержке правительства Соединенных Штатов Уокер грабил, убивал, сжигал и последовательно провозглашал себя президентом Никарагуа, Сальвадора и Гондураса. Он восстановил рабство на территориях, подвергшихся его разрушительной оккупации, продолжая, таким образом, «филантропическую» миссию своей страны в штатах, которые незадолго до этого были отторгнуты у Мексики[68].

По возвращении в США Уокера встретили как национального героя. С тех пор последовали новые вторжения, интервенции, бомбардировки, принудительные займы и договоры, подписанные под дулами пушек. В 1912 году президент Уильям Х. Тафт заявил: «Недалек день, когда три звездно-полосатых флага обозначат на трех равноудаленных точках протяженность нашей территории: один на Северном полюсе, другой на Панамском канале и третий на Южном полюсе. Все полушарие станет нашим фактически, как оно уже наше морально благодаря нашему расовому превосходству» [87]. Тафт утверждал, что справедливый путь американской внешней политики «ни в коем случае не исключает активного вмешательства для обеспечения нашим товарам и капиталистам возможностей для выгодных инвестиций». В то же время бывший президент Тедди Рузвельт публично вспоминал о своей успешной аннексии территории у Колумбии. «Я просто забрал канал», – сказал эпатажный лауреат Нобелевской премии мира, рассказывая, как добился независимости Панамы [88]. Колумбия вскоре получила компенсацию в размере 25 миллионов долларов: это была цена страны, созданной для того, чтобы США могли распоряжаться коммуникационным путем между двумя океанами.

Компании захватывали земли, таможни, сокровища и правительства; морские пехотинцы высаживались повсюду, чтобы «защищать жизнь и интересы граждан США», – предлог, аналогичный тому, что был использован в 1965 году, чтобы оправдать преступление в Доминиканской Республике[69]. Национальный флаг становился оберткой для других товаров. Генерал-майор Смедли Д. Батлер, который возглавлял многие такие экспедиции, в 1935 году подвел итог своей деятельности, уже находясь в отставке: «Я провел 33 года и четыре месяца на действительной службе как член самой мобильной военной силы этой страны – Корпуса морской пехоты. Я служил на всех должностях – от второго лейтенанта до генерал-майора. И все это время я выполнял роль первоклассного стрелка для Большого Бизнеса, для Уолл-стрит и банкиров. Одним словом, я был наемником капитализма… Например, в 1914 году я помог сделать Мексику, и в особенности Тампико, легкой добычей для американских нефтяных интересов. Я помог превратить Гаити и Кубу в места, удобные для получения арендной платы со стороны National City Bank… В 1909–1912 годах я помог “очистить” Никарагуа для международного банковского дома Brown Brothers. В 1916 году я принес “просвещение” в Доминиканскую Республику в интересах американских сахарных компаний. В 1903 году я помог “умиротворить” Гондурас в пользу американских фруктовых компаний» [89].

В первые годы XX века философ Уильям Джеймс высказал малоизвестное утверждение: «Страна раз и навсегда выбросила Декларацию независимости…». Например, Соединенные Штаты оккупировали Гаити на протяжении 20 лет. В этом чернокожем государстве, где произошел первый успешный мятеж рабов, они внедрили расовую сегрегацию и систему принудительных работ, убили полторы тысячи рабочих в ходе одной из своих операций подавления (согласно расследованию Сената США в 1922 году), а когда местное правительство отказалось превратить Национальный банк в филиал National City Bank в Нью-Йорке, США приостановили выплату зарплаты президенту и его министрам, чтобы те одумались [90].

Подобные истории повторялись и на других островах Карибского моря, и по всей Центральной Америке, геополитическом пространстве Mare Nostrum[70] империи, где чередовались «большая дубинка» и «долларовая дипломатия»[71].

В Коране банановое дерево упоминается среди райских деревьев, но банановые плантации в Гватемале, Гондурасе, Коста-Рике, Панаме, Колумбии и Эквадоре говорят о том, что это дерево скорее из ада. В Колумбии компания United Fruit стала владелицей крупнейшей банановой плантации в стране, когда в 1928 году на Атлантическом побережье вспыхнула крупная забастовка. Работников банановых плантаций расстреливали, выстроив вдоль железнодорожного полотна. Был издан официальный указ: «Сотрудникам правоохранительных органов дается право карать, применяя огнестрельное оружие…», и после этого уже никаким указом было не стереть резню из памяти страны [91].

Мигель Анхель Астуриас[72] поведал о процессе завоевания и лишения владений в Центральной Америке. «Зеленым папой» назвал он Майнора Кита, некоронованного короля всего региона, основателя United Fruit и пожирателя стран. «У нас есть причалы, железные дороги, земли, здания, источники, – перечислял президент. – В ходу доллар, говорят на английском, развевается наш флаг…» «Чикаго не мог не гордиться этим сыном, который отправился в путь с парой пистолетов и вернулся, чтобы занять место среди императоров мяса, королей железных дорог, королей меди и королей жевательной резинки» [92]. В романе «42-я параллель» Джон Дос Пассос проследил блестящую биографию Кита, которая одновременно была биографией компании: «В Европе и Соединенных Штатах люди начали есть бананы, и поэтому они вырубили джунгли в Центральной Америке, чтобы сажать бананы и строить железные дороги для их перевозки. Каждый год все больше пароходов Great White Fleet шли на север, доверху загруженные бананами. Такова история североамериканской империи в Карибском бассейне, Панамского канала, будущего канала в Никарагуа, морских пехотинцев, линкоров и штыков…»

Земли истощались так же, как и рабочие: из земли вытягивали гумус, из рабочих – легкие. Но всегда находились новые земли для эксплуатации и новые рабочие для истребления. Диктаторы, эти герои фарса, зажавшие в зубах ножи, заботились о процветании United Fruit. Позже производство бананов начало сокращаться, а всемогущество фруктовой компании пережило несколько кризисов. Однако Центральная Америка и сегодня остается прибежищем для наживы авантюристов, несмотря на то что кофе, хлопок и сахар вытеснили бананы с их привилегированного места. В 1970 году бананы являлись главным источником валютной выручки для Гондураса и Панамы, а в Южной Америке – для Эквадора. Примерно в 1930 году Центральная Америка экспортировала 38 миллионов гроздей бананов ежегодно, а United Fruit платила Гондурасу один цент налога за каждую гроздь. Контролировать уплату этого минимального налога (который позже немного повысили) было невозможно, как и сейчас, поскольку United Fruit до сих пор экспортирует и импортирует все, что хочет, минуя государственные таможни. Торговый баланс и платежный баланс страны – это вымысел, который создается одаренными богатой фантазией специалистами.

Кризис 1930-х годов: «Убить муравья – больший грех, чем убить человека»

Кофе зависел от североамериканского рынка, его потребительской способности и цен; бананы были американским бизнесом для американцев. Внезапно разразился кризис 1929 года. Крах Нью-Йоркской фондовой биржи, потрясший основы мирового капитализма, обрушился на Карибы, как гигантская каменная глыба в крошечный водоем. Цены на кофе и бананы резко упали, и столь же стремительно рухнул объем продаж. Выселения крестьян вспыхнули с новой силой, безработица охватила деревни и города, началась волна забастовок. Резко сократилась выдача кредитов, уменьшились инвестиции и государственные расходы, зарплаты государственных чиновников в Гондурасе, Гватемале и Никарагуа были урезаны почти вдвое [93]. Команда диктаторов прибыла без промедления, стремясь накрыть крышками кипящие котлы. Наступала эра вашингтонской политики «доброго соседа»[73], но подавить разрастающиеся социальные волнения можно было только кровью и огнем. Около 20 лет – кто-то дольше, кто-то меньше – находились у власти Хорхе Убико в Гватемале, Максимилиано Эрнандес Мартинес в Сальвадоре, Тибурсио Карьяс в Гондурасе и Анастасио Сомоса в Никарагуа.

Эпопея Аугусто Сесара Сандино[74] потрясла весь мир. Долгая борьба этого никарагуанского лидера партизанского движения переросла в требования возврата земли и поднимала на борьбу крестьян. В течение семи лет его маленькая армия в лохмотьях сражалась одновременно против 12 000 североамериканских захватчиков и национальной гвардии. Гранаты изготавливались из консервных банок с камнями, винтовки Springfield отбирались у врага, а в дело шли мачете; древком для знамени служила неоструганная палка, а вместо сапог воевавшие в горах крестьяне обвязывали ступни полосками кожи, которые называли «каите». Под музыку «Аделиты»[75] партизаны пели [94]:

В Никарагуа, сеньоры,

мышь в бою побьет кота.

Ни огневая мощь морской пехоты, ни бомбы, сбрасываемые с самолетов, не смогли сломить восстание в Лас-Сеговиях. Даже клевета, которую распространяли по всему миру информационные агентства Associated Press и United Press, чьими корреспондентами в Никарагуа были два американца, взявшие под контроль таможню страны, не смогла остановить сопротивление [95]. В 1932 году Сандино предчувствовал: «Я долго не проживу». Спустя год, под влиянием политики «доброго соседа» США, был заключен мир. Лидера партизан пригласили на решающую встречу с президентом в Манагуа. По пути он попал в засаду и был убит. Убийца, Анастасио Сомоса, позже намекнул, что казнь была проведена по приказу американского посла Артура Блисса Лейна. В то время Сомоса занимал пост главнокомандующего армией, а вскоре после этого захватил власть. Он правил Никарагуа четверть века, а затем передал власть над страной своим сыновьям как семейное наследие. Прежде чем повязать президентскую ленту на грудь, Сомоса сам себя наградил крестом Доблести, медалью Отличия и президентской медалью Заслуг. Уже находясь у власти, он организовал несколько кровавых расправ и грандиозных празднований, на которых наряжал своих солдат в римские доспехи, сандалии и шлемы. Сомоса стал крупнейшим производителем кофе в стране, владея 46 плантациями, и также занимался разведением скота на 51 ранчо. Однако у него никогда не было недостатка времени и для того, чтобы сеять страх. За долгие годы своего правления он, по правде говоря, не испытывал сильной нужды, но с грустью вспоминал молодые годы, когда ему приходилось подделывать золотые монеты, чтобы найти деньги на развлечения.

В Сальвадоре в результате экономического кризиса также вспыхнули общественные волнения. Почти половина рабочих банановых плантаций в Гондурасе были выходцами из Сальвадора, и многие из них были вынуждены вернуться домой, где ни для кого не было работы. В 1932 году в регионе Исалько разразилось крупное крестьянское восстание, которое быстро распространилось по всему западу страны. Диктатор Мартинес направил солдат с современным вооружением для борьбы с «большевиками». Индейцы сражались с мачете против пулеметов, и восстание закончилось трагически – погибло 10 000 крестьян. Мартинес, вегетарианец, теософ и «колдун», утверждал, что «убить муравья – это гораздо больший грех, чем убить человека, потому что человек после смерти перерождается, а муравей умирает окончательно» [96]. Он утверждал, что его защищают «невидимые легионы», которые сообщают ему обо всех заговорах, и утверждал, что находится в телепатической связи с президентом Соединенных Штатов. Маятниковые часы служили ему детектором ядов: они показывали, отравлена ли еда, а также указывали на карте места, где прячутся политические враги или скрыты сокровища пиратов. Мартинес часто отправлял соболезнования родителям своих жертв, а в парке у его дворца паслись олени. Его правление продолжалось до 1944 года.

Кровавые расправы происходили повсюду. В 1933 году Хорхе Убико в Гватемале расстрелял сотню профсоюзных, студенческих и политических лидеров, одновременно восстанавливая законы против «безделья» индейцев. Каждый индейский работник должен был носить с собой книжку с записями о количестве отработанных дней. Если этих дней считалось недостаточно, он расплачивался временем, проведенным в тюрьме, или полгода бесплатно гнул спину на чьей-нибудь плантации. На влажном и болотистом тихоокеанском побережье рабочим, стоящим по колено в грязи, платили по 30 центов в день, и компания United Fruit утверждала, что именно Убико заставил ее снизить зарплаты. В 1944 году, незадолго до падения диктатора, журнал Reader’s Digest опубликовал восторженную статью с похвалами: этот пророк Международного валютного фонда избежал инфляции, снизив зарплаты с одного доллара до 25 центов в день для строительства военной дороги экстренного назначения и до 50 центов для работ на военной базе в столице. В это же время Убико предоставил хозяевам кофейных плантаций и банановых компаний право на убийство: «Собственники ферм освобождаются от уголовной ответственности…» Этот указ вышел под номером 2795 и был восстановлен в 1967 году в период «демократического и представительного» правительства Мендеса Монтенегро.

Как и все карибские тираны, Убико считал себя Наполеоном. Он жил в окружении бюстов и портретов императора, который, по его мнению, обладал таким же профилем лица, как и он сам. Он был приверженцем военной дисциплины: милитаризировал сотрудников почты, школьников и даже симфонический оркестр. Члены оркестра играли в униформе за девять долларов в месяц произведения, которые выбирал Убико, используя технику и инструменты, одобренные им самим. Он считал, что больницы – это для слабаков, поэтому пациентам, если они, к несчастью, были не только больны, но и бедны, оказывали помощь на полу в коридорах и прихожих.

Кто развязал насилие в Гватемале?

В 1944 году Убико был сметен с пьедестала ветрами революции с либеральным уклоном, которую возглавили молодые офицеры и студенты из среднего класса. Хуан Хосе Аревало, избранный президентом, инициировал амбициозный план по развитию образования и принял новый Трудовой кодекс, направленный на защиту рабочих как в сельской местности, так и в городах. Появилось множество профсоюзов. United Fruit, владевшая огромными землями, железной дорогой и портом, фактически освобожденная от налогов и свободная от какого-либо контроля, утратила свою полную власть на своих территориях. В 1951 году в своей прощальной речи Аревало рассказал, что ему пришлось противостоять 32 заговорам, финансируемым компанией. Правительство Хакобо Арбенса продолжило и углубило курс реформ. Новые дороги и порт Сан-Хосе разрушили монополию компании на транспорт и экспорт. Различные проекты развития, реализованные за счет национального капитала, без привлечения иностранных банков, направлялись на достижение независимости. В июне 1952 года была утверждена аграрная реформа, которая принесла пользу более 100 000 семей. Она затрагивала только неиспользуемые земли и предусматривала компенсацию владельцам в виде облигаций. United Fruit обрабатывала лишь восемь процентов своих земель, простирающихся между двумя океанами.

Аграрная реформа ставила своей целью «развитие капиталистической крестьянской экономики и сельскохозяйственной экономики в целом», но против Гватемалы была развязана яростная международная пропагандистская кампания. «На Гватемалу опускается железный занавес», – громко заявляли радиостанции, газеты и представители ОАГ [97]. Полковник Кастильо Армас, выпускник Форт-Ливенуэрта в Канзасе, обрушил на свою страну войска, подготовленные и снабженные вооружением Соединенными Штатами. Вторжение поддерживали бомбардировки F-47, проведенные американскими летчиками. «Нам пришлось избавиться от коммунистического правительства, которое пришло к власти», – заявил девять лет спустя Дуайт Эйзенхауэр [98]. Из показаний посла США в Гондурасе перед подкомитетом Сената США 27 июля 1961 года стало известно, что операция по освобождению Гондураса в 1954 году была проведена группой, в которую, помимо него, входили послы в Гватемале, Коста-Рике и Никарагуа. Аллен Даллес, возглавлявший в то время ЦРУ, отправил им телеграммы с поздравлениями за хорошо выполненную работу. Прежде добродушный Аллен входил в совет директоров United Fruit. Через год после вторжения его место занял другой сотрудник ЦРУ – генерал Уолтер Беделл Смит. Джон Фостер Даллес, брат Аллена, с жаром поддержал военную экспедицию против Гватемалы на конференции ОАГ. Примечательно, что его адвокатская контора в свое время составляла проекты контрактов United Fruit для диктатора Убико.

Падение Арбенса оставило глубокий след в истории страны. Те же самые силы, которые бомбили Гватемалу, Пуэрто-Барриос и порт Сан-Хосе вечером 18 июня 1954 года, до сих пор находятся у власти. После иностранного вмешательства последовали несколько жестоких диктатур, включая период правления Хулио Сесара Мендеса Монтенегро (1966–1970), который обеспечил диктатуре видимость демократического режима. Мендес Монтенегро обещал провести аграрную реформу, но ограничился подписанием разрешений на ношение оружия землевладельцами и его использование. От аграрной реформы Арбенса не осталось и следа – Кастильо Армас выполнил свою миссию, вернув землю компании United Fruit и другим изгнанным крупным землевладельцам.

1967 год стал худшим в цикле «Виоленсии», начавшейся в 1954 году. Американский католический священник, изгнанный из Гватемалы, отец Томас Мелвилл сообщил в январе 1968 года газете National Catholic Reporter, что за год с небольшим правые террористические группы убили более 2800 интеллектуалов, студентов, профсоюзных лидеров и крестьян, которые «пытались бороться с болезнями гватемальского общества». Расчеты отца Мелвилла основывались на данных из прессы, но о большинстве тел никто никогда не сообщал: это были безымянные индейцы неизвестного происхождения, которых армия иногда включала в отчеты о победах над подрывной деятельностью только в виде цифр. Беспорядочные репрессии были частью военной кампании под девизом «Окружить и уничтожить!» против партизанских движений. Согласно новому служебному кодексу, сотрудники сил безопасности не несли уголовной ответственности за убийства, а полицейские или военные отчеты считались полноценными доказательствами в судебных процессах. Землевладельцы и их управляющие были юридически приравнены к статусу местных властей, получив право носить оружие и формировать карательные отряды. Телетайпы мира не задрожали от новостей о жестокой резне, в Гватемалу не прибыли журналисты, жаждущие сенсаций, не раздалось голосов осуждения. Мир повернулся спиной, пока Гватемала переживала долгую варфоломеевскую ночь. В деревне Кахон-дель-Рио не осталось мужчин, а жителям деревни Титуке кишки вырезали ножом; в Пьедра-Парада с людей живьем снимали кожу, жителям Агуа-Бланка-де-Ипала перебили ноги, а потом сожгли заживо. На площади Сан-Хорхе на пику насадили голову восставшего крестьянина. В Серро-Гордо Хайме Веласкесу иглами выкололи глаза; тело Рикардо Миранды нашли с 38 ранениями, а голову Харольдо Сильвы, без тела, обнаружили у обочины дороги в Сан-Сальвадоре. В Лос-Миксосах отрезали язык Эрнесто Чинчилье; у источника Охо-де-Агуа братья Олива Альдана были расстреляны с завязанными глазами и руками, связанными за спиной. Череп Хосе Гусмана превратился в пазл из крошечных кусочков, разбросанных по дороге. Из колодцев Сан-Лукас-Сакатепекеса вместо воды доставали мертвых. На плантации Мирафлорес люди просыпались без рук и ног. За угрозами следовали казни, или смерть без предупреждения наносила удар в затылок; в городах на дверях приговоренных ставили черные кресты. Выходивших расстреливали из пулеметов, а трупы сбрасывали в овраги.

«Виоленсия» не прекращалась. На протяжении всего времени презрения и гнева, начавшегося в 1954 году, насилие стало естественным состоянием Гватемалы. Трупы продолжали находить каждые пять часов – в реках или у обочин дорог, изуродованные пытками лица навсегда остались неопознанными. Продолжались и тайные расправы, шло постоянное уничтожение бедняков. Другой изгнанный священник, отец Блейз Бонпейн, в 1968 году так заявил в Washington Post об этой больной социальной системе: «Из 70 000 человек, умирающих ежегодно в Гватемале, 30 000 – это дети. Детская смертность в Гватемале в 40 раз выше, чем в Соединенных Штатах».

Первая аграрная реформа в Латинской Америке: полтора века поражений Хосе Артигаса

На заре XIX века именно обездоленные сражались с копьями и мачете в руках против испанской власти на просторах Америки. Но независимость не оправдала их надежд: она предала тех, кто проливал кровь. Когда пришел мир, вместе с ним вернулись и беды. В то время как владельцы земель и крупные торговцы увеличивали свои состояния, бедность масс только усиливалась.

Одновременно, под ритм интриг новых владельцев Латинской Америки, четыре вице-королевства Испанской империи распались на части, и из осколков разбитого национального единства возникло множество стран. Идея «нации», которую породила латиноамериканская элита, слишком напоминала образ оживленного порта, населенного торговыми и финансовыми клиентами Британской империи, с латифундиями и рудниками на заднем плане. Легион паразитов, принимавших известия с фронтов войны за независимость, танцевал менуэт в городских салонах, поднимая бокалы из британского хрусталя за свободу торговли. В моду вошли самые громкие республиканские лозунги европейской буржуазии: наши страны служили интересам английских промышленников и французских мыслителей. Но какая же это была «национальная буржуазия», состоящая из землевладельцев, крупных торговцев, спекулянтов, политиков в сюртуках и оторванных от народа ученых? Латинская Америка вскоре обзавелась буржуазными конституциями с либеральными формулировками, но так и не породила буржуазию созидательную, как в Европе или Северной Америке, которая бы видела свою историческую миссию в развитии сильного национального капитализма. Буржуазия этих земель возникла как простой инструмент международного капитализма, процветающая часть глобального механизма, который истощал колонии и полуколонии. Торговцы, ростовщики и предприниматели, захватившие политическую власть, не были заинтересованы в развитии местных производств, которые умирали еще в зародыше, когда свободная торговля открывала двери для лавины британских товаров. Их партнеры, землевладельцы, со своей стороны, не стремились решить «аграрный вопрос», за исключением случаев, когда это соответствовало их интересам. Весь XIX век латифундии утверждались благодаря грабежу. Аграрная реформа в регионе стала знаменем, которое подняли слишком рано.

Экономическое разочарование, социальное разочарование, национальное разочарование: за независимостью последовала история предательств, и Латинская Америка, разорванная новыми границами, по-прежнему была обречена на монокультуру и зависимость. В 1824 году Симон Боливар издал «Декрет Трухильо» о защите индейцев Перу и реорганизации системы аграрной собственности: его законодательные положения не затронули привилегий перуанской олигархии, которые остались неизменными, несмотря на благие намерения Освободителя[76], а индейцев продолжали эксплуатировать, как и прежде. В Мексике Идальго и Морелос потерпели поражение задолго до того, и пройдет еще не одно столетие, прежде чем их борьба за освобождение униженных и отвоевание узурпированных земель даст плоды.

На юге страны Хосе Артигас[77] попытался провести аграрную революцию. Этот каудильо, чей образ так злобно оклеветан и извращен официальной историей, с 1811 по 1820 год возглавил в героической борьбе народные массы на территориях, которые сегодня занимают Уругвай и аргентинские провинции Санта-Фе, Корриентес, Энтре-Риос, Мисьонес и Кордова. Артигас стремился заложить экономические, социальные и политические основы Великой Родины в границах бывшего вице-королевства Рио-де-ла-Плата и был самым значимым и проницательным из федеральных лидеров, сражавшихся против уничтожающего централизма города-порта Буэнос-Айрес. Он боролся против испанцев и португальцев, а в конце концов его силы были разгромлены двойным ударом Рио-де-Жанейро и Буэнос-Айреса – инструментов Британской империи, а также олигархией, которая, верная своему стилю, предала его, как только вождь обнародовал программу социальных преобразований, расходившуюся с их интересами.

За Артигасом шли вооруженные копьями патриоты. В основном это были бедные крестьяне, вольные гаучо[78], индейцы, которые в борьбе возвращали себе чувство достоинства, и рабы, обретавшие свободу, вступая в армию независимости. Революция пастухов-наездников поджигала прерии. Предательство Буэнос-Айреса, оставившего в 1811 году территорию, которую сегодня занимает Уругвай, в руках испанской власти и португальских войск, вызвало массовый отток населения на север. Вооруженный народ двинулся в путь; мужчины и женщины, старые и молодые, оставили все, бесконечным караваном паломников следуя за вождем. На севере, на реке Уругвай, Артигас разбил лагерь со своими лошадьми и повозками, и вскоре после этого он основал там же, на севере, свое правительство. В 1815 году Артигас контролировал огромные территории из своего лагеря в Пурификасьон, в Пайсанду. «Как вы думаете, что я увидел? – делился впечатлениями один английский путешественник. – Его Превосходительство Господин Защитник половины Нового Света сидел на бычьей голове у костра, горящего на грязной земле его хижины, ел жареное мясо и пил джин из коровьего рога! Его окружала дюжина офицеров в обносках…» [99]. Со всех сторон к нему галопом неслись солдаты, адъютанты и разведчики. Вышагивая, заложив руки за спину, Артигас диктовал революционные декреты своего правительства. Два секретаря – тогда еще не существовало копировальной бумаги – записывали его указания. Так родилась первая аграрная реформа Латинской Америки, которая действовала в течение года в «Восточной провинции», ныне Уругвае, и была уничтожена новой португальской интервенцией, когда олигархия открыла двери Монтевидео для генерала Карлоса Фредерико Лекора, приветствовала его как освободителя и провела под балдахином на торжественный молебен, воздавая честь захватчику перед алтарем кафедрального собора. Ранее Артигас также ввел таможенные правила, которые облагали высоким налогом импорт иностранных товаров, конкурировавших с местными производствами и ремеслами, которые были достаточно развиты в некоторых регионах, ныне входящих в состав Аргентины и находившихся тогда под властью вождя. В то же время он освобождал от налогов ввоз производственных средств, необходимых для экономического развития, и вводил незначительные пошлины на американские товары, такие как парагвайский мате и табак [100]. Могильщики революции похоронили и таможенный регламент.

Аграрный кодекс 1815 года – свободная земля, свободные люди – стал «наиболее прогрессивной и славной конституцией» [101], которую когда-либо знали уругвайцы. Идеи Педро Родригеса де Кампоманеса и Гаспара Мельчора де Ховельяноса из реформаторского цикла Карла III, несомненно, повлияли на регламент Артигаса, но в конечном итоге он возник как революционный ответ на национальную необходимость в восстановлении экономики и социальной справедливости. Кодекс предписывал экспроприацию и распределение земель «плохих европейцев и худших американцев», покинувших страну в результате революции и не получивших помилования. Земли врагов изымались без какой-либо компенсации, а, что важно, врагам принадлежало подавляющее большинство латифундий. Детей не наказывали за вину их родителей: им предоставлялись те же права, что и бедным патриотам. Земли распределялись в соответствии с принципом «самые несчастные будут наиболее привилегированными». В представлении Артигаса индейцы обладали «главным правом» на землю. Суть этой аграрной реформы заключалась в том, чтобы наделить землей бедняков, превращая гаучо, привыкших к кочевой жизни войны, нелегальному труду и контрабанде в мирное время, в оседлых землевладельцев. Впоследствии правительства бассейна Ла-Платы жестоко подавят гаучо, заставляя их насильственно работать на больших латифундиях, но Артигас хотел сделать их собственниками: «Мятежные гаучо начинали находить вкус к честному труду, строили хижины и загоны для скота, засевали свои первые участки земли» [102]. Иностранная интервенция положила всему конец. Олигархия подняла голову и взяла реванш. Законодательство отказалось признавать действительность земельных дарений, произведенных Артигасом. С 1820 года и до конца века бедных патриотов, которым были предоставлены земли в рамках аграрной реформы, изгоняли с их участков с оружием в руках. Им не оставалось «другой земли, кроме их могил». Потерпев поражение, Артигас отправился в Парагвай, чтобы умереть в одиночестве после долгого изгнания, прожитого в аскезе и молчании. Земельные документы, выданные им, не имели никакой юридической силы: прокурор правительства Бернардо Бустаманте утверждал, что «с первого взгляда можно было увидеть ничтожность, характеризующую эти документы». Тем временем его правительство после восстановления «порядка» готовилось торжественно отметить принятие первой конституции независимого Уругвая, отторгнутого от великой родины, за которую Артигас сражался напрасно.

Постановление 1815 года содержало специальные положения, направленные на предотвращение концентрации земель в руках немногих. Сегодня сельская местность Уругвая представляет собой пустыню: 500 семей монополизируют половину всех земель и, сосредоточив в своих руках власть, контролируют три четверти капитала, вложенного в промышленность и банковский сектор [103]. Проекты аграрной реформы копятся один на другом в парламентском «кладбище», в то время как сельская местность обезлюдела: безработные пополняют ряды безработных, а людей, занимающихся сельским хозяйством, становится все меньше и меньше, как свидетельствуют драматичные данные переписей населения. Страна живет за счет шерсти и мяса, но сегодня на ее пастбищах пасется меньше овец и коров, чем в начале века. Отсталость методов производства отражается на низкой продуктивности животноводства – предоставленного на волю природных факторов, весенних дождей и естественного плодородия почвы, – а также на низкой урожайности сельскохозяйственных культур. Производство мяса на одного животного в Уругвае составляет менее половины от уровня, который достигается во Франции или Германии, а по производству молока страна сильно отстает от Новой Зеландии, Дании и Нидерландов; каждая овца дает на килограмм меньше шерсти, чем в Австралии. Урожайность пшеницы с гектара в три раза ниже, чем во Франции, а урожайность кукурузы в США в семь раз превышает показатели Уругвая [104]. Крупные землевладельцы, которые выводят свои доходы за границу, проводят лето в Пунта-дель-Эсте и, согласно своей традиции, не живут на своих латифундиях даже зимой, лишь изредка навещая их на самолете. Сто лет назад, когда была основана Ассоциация сельского хозяйства, две трети ее членов уже постоянно жили в столице. Экстенсивное производство, поддерживаемое природой и трудом голодных батраков, не вызывает больших хлопот. При этом оно приносит значительную прибыль.

Сегодня доходы и прибыли капиталистов-скотоводов составляют не менее 75 миллионов долларов в год [105]. Продуктивность производства низкая, но выгода остается высокой благодаря крайне низким издержкам. Земля без людей, люди без земли: в самых крупных поместьях занято, причем не круглый год, едва ли два человека на тысячу гектаров. В бедных поселениях на окраинах латифундий скапливаются резервы дешевой рабочей силы, всегда готовые к эксплуатации. Образ гаучо с фольклорных гравюр, воспетый в стихах и изображенный на картинах, мало напоминает батрака, который в реальности обрабатывает обширные чужие земли. Вместо кожаных сапог на нем простые альпаргаты со шнурками, а широкий пояс с украшениями из золота и серебра уступает место обычному ремню или простой веревке. Те, кто производит мясо, утратили право его есть: креолы крайне редко могут позволить себе типичное креольское асадо – сочное, нежное мясо, поджаренное на углях. Несмотря на обманчивую международную статистику, в которой усредненные показатели выглядят благополучно, реальность такова, что основой питания уругвайских крестьян является «энсопадо» – рагу из лапши и потрохов, бедное белками [106].

Артемио Крус и вторая смерть Эмилиано Сапаты

Ровно через сто лет после оглашения земельного законодательства Артигаса Эмилиано Сапата начал проводить глубокую аграрную реформу на юге Мексики, где он установил революционную власть.

Пятью годами ранее диктатор Порфирио Диас с размахом отпраздновал сто лет со дня «Клича Долорес»[79]: этот праздник отмечали элегантные кабальеро в смокингах, высшие слои мексиканского общества, которые игнорировали реальную Мексику, чья нищета питала их великолепие. В республике изгоев со времен исторического восстания священника Мигеля Идальго доходы рабочих не выросли ни на цент. К 1910 году чуть более 800 латифундистов, многие из которых были иностранцами, владели почти всей территорией страны. Это были городские господа, которые жили в столице или в Европе и лишь изредка посещали свои поместья, где ночевали, укрывшись за высокими каменными стенами с массивными контрфорсами [107]. А снаружи, за стенами, в глинобитных бараках ютились рабочие. Из общей численности населения 15 миллионов 12 миллионов человек зависели от сельских заработков; дневной заработок практически полностью выплачивался товарами в хозяйских лавках, где цены на фасоль, муку и спиртное были баснословно завышены. Тюрьма, казарма и церковь без устали боролись с «природными недостатками» индейцев, которые, по словам одного из представителей знатной семьи того времени, «были прирожденными лентяями, пьяницами и ворами». Рабство, в которое работника обращали наследственными долгами или законным договором, было фактической системой труда на плантациях хенекена в Юкатане, на табачных плантациях в Национальной долине, в лесных и фруктовых лесах Чьяпаса и Табаско, а также на плантациях каучука, кофе, сахарного тростника, табака и фруктов в Веракрусе, Оахаке и Морелосе. Джон Кеннет Тернер, американский писатель, в своем рассказе о посещении Мексики сообщал, что «Соединенные Штаты фактически превратили Порфирио Диаса в политического вассала, а Мексику – в порабощенную колонию» [108]. Американские капиталисты получали, прямо или косвенно, от сотрудничества с диктатурой крупные прибыли. «Американизация Мексики, которой так гордится Уолл-стрит, – писал Тернер, – осуществляется как будто месть со стороны США».

К 1845 году Соединенные Штаты аннексировали мексиканские территории Техас и Калифорнию, где под предлогом цивилизации восстановили рабство. В войне Мексика также потеряла нынешние штаты Колорадо, Аризона, Нью-Мексико, Невада и Юта – более половины своей территории. Захваченная земля равнялась площади современной Аргентины. С тех пор бытует выражение: «Бедная Мексика! Так далеко от Бога и так близко к Соединенным Штатам». Оставшаяся часть страны позже подверглась нашествию американских инвестиций в медь, нефть, каучук, сахар, банки и транспорт. Американский трест по производству канатов (American Cordage Trust), дочерняя компания Standard Oil, был напрямую связан с истреблением индейцев майя и яки на плантациях хенекена на Юкатане – концентрационных лагерях, где мужчин и детей покупали и продавали, как скот. Именно эта компания скупала более половины произведенного хенекена, поскольку ей было выгодно держать цены на волокно низкими. Иногда эксплуатация рабского труда была, как выяснил Тернер, прямой. Один американский управляющий рассказал ему, что платил по 50 песо за каждого завербованного рабочего: «И мы держим их, пока они не погибнут… Меньше чем за три месяца мы хороним более половины из них» [109].

В 1910 году настало время расплаты. Мексика взяла в руки оружие и поднялась против Порфирио Диаса. На юге восстание возглавил аграрный лидер – Эмилиано Сапата, самый искренний из революционных вождей, самый преданный делу бедных, самый искренний в своем стремлении к социальной справедливости.

Последние десятилетия XIX века стали временем жестоких лишений для сельских общин по всей Мексике. В городах и деревнях штата Морелос шла настоящая охота за землей, водой и рабочими руками, которые требовались для стремительного расширения плантаций сахарного тростника. Сахарные асьенды доминировали в жизни штата, и их процветание способствовало появлению современных перерабатывающих заводов, крупных винокурен и железнодорожных веток для транспортировки продукции. В общине Аненекуилько, где жил Сапата и к которой он был привязан душой и телом, обездоленные индейские крестьяне отстаивали свое право на землю, которая служила им более семи веков: они жили там еще до прихода Эрнана Кортеса. Тех, кто громко жаловался, отправляли в лагеря принудительного труда на Юкатане. Как и во всем штате Морелос, где плодородные земли принадлежали 17 владельцам, рабочие жили гораздо хуже, чем лошади для игры в поло, которых латифундисты баловали в своих роскошных конюшнях. Закон 1909 года постановил отнять новые земли у их законных владельцев, что еще сильнее разжигало и без того острые социальные противоречия. Эмилиано Сапата, немногословный наездник, известный как лучший укротитель лошадей в штате и заслуживший всеобщее уважение своей честностью и мужеством, стал партизаном. «Следуя за хвостом лошади Сапаты», южане быстро сформировали освободительную армию [110].

Диктатура Диаса пала, и к власти пришел взлетевший на гребне революции Франсиско Мадеро. Однако обещания аграрной реформы быстро растворились в тумане расплывчатых посулов. В день своей свадьбы Сапате пришлось прервать праздник и пойти в бой: правительство отправило войска генерала Викториано Уэрты, чтобы подавить движение повстанцев. В глазах городских «докторов» герой стал «бандитом». В ноябре 1911 года Сапата провозгласил свой «План Аялы», заявив при этом: «Я готов сражаться против всех и всего». В этом плане говорилось, что «подавляющее большинство мексиканских общин и граждан не владеют ничем, кроме земли под их ногами». План предусматривал полную национализацию имущества врагов революции, возвращение земель их законным владельцам, отнятых в результате массового захвата латифундистами, а также конфискацию трети земель у остальных землевладельцев. «План Аялы» стал непреодолимым магнитом, который привлекал тысячи крестьян в ряды аграрного вождя. Сапата разоблачал «подлое намерение» свести революцию лишь к смене лиц в правительстве: революция боролась не за это.

Борьба продолжалась около десяти лет. Сначала против Диаса, затем против Мадеро, позже против убийцы Уэрты и, наконец, против Венустиано Каррансы. Долгие годы войны сопровождались постоянными интервенциями США: морская пехота дважды высаживалась на берег и проводила несколько бомбардировок, дипломаты плели разнообразные политические заговоры, а посол Генри Лейн Уилсон успешно организовал убийство президента Мадеро и его заместителя. Однако смена власти не изменила ярости нападок на Сапату и его последователей, так как они являлись явным выражением классовой борьбы в глубинах национальной революции – реальной угрозой. Правительства и газеты гремели проклятиями против «орд вандалов» генерала из Морелоса. Против Сапаты одна за другой направлялись мощные армии. Поджоги, массовые убийства, опустошение деревень снова и снова оказывались бесполезными. Мужчин, женщин и детей расстреливали или вешали как «шпионов сапатистов», за резней следовали объявления о победе: зачистка прошла успешно. Однако вскоре вновь разгорались костры в кочующих революционных лагерях южных гор. Несколько раз войска Сапаты успешно контратаковали, пробиваясь даже к пригородам столицы. После падения режима Уэрты Эмилиано Сапата и Панчо Вилья, «Аттила Юга» и «Кентавр Севера», победоносно вошли в Мехико и на короткое время разделили власть. В конце 1914 года наступил краткий период мира, позволивший Сапате реализовать в Морелосе аграрную реформу, еще более радикальную, чем провозглашенная в «Плане Аялы». Основатель Социалистической партии и некоторые анархо-синдикалисты оказали значительное влияние на этот процесс: они радикализировали идеологию лидера движения, не отрывая ее от традиционных корней, и обеспечили необходимую организационную структуру.

Цель аграрной реформы заключалась в том, чтобы «раз и навсегда уничтожить несправедливую монополию на землю и создать социальное состояние, которое полностью гарантирует естественное право каждого человека на участок земли, необходимый для собственного выживания и выживания его семьи». Земли возвращались общинам и отдельным лицам, которых лишили собственности с принятием закона о секуляризации 1856 года. Устанавливались максимальные размеры земельных владений в зависимости от климата и природных условий, а владения врагов революции объявлялись национальной собственностью. Эта последняя политическая мера, как и в аграрной реформе Артигаса, имела ярко выраженный экономический смысл: врагами считались латифундисты. Были созданы школы для подготовки специалистов, фабрики по производству инструментов и сельскохозяйственный кредитный банк; сахарные и ликеро-водочные заводы были национализированы и превращены в государственные предприятия. Система местных демократических преобразований передала источники политической власти и средств к существованию в руки народа. Появлялись и распространялись сапатистские школы, организовывались народные комитеты для защиты и продвижения революционных принципов, формировалась и крепла подлинная демократия. Муниципалитеты выступали в качестве базовых единиц управления, и народ избирал свои органы власти, суды и полицию. Военные командиры были обязаны подчиняться воле организованных гражданских общин. Не бюрократы и генералы определяли системы производства и образ жизни. Революция соединялась с традицией, действуя «в соответствии с обычаями и традициями каждого народа… то есть если определенное поселение предпочитало общинный строй, то там создавалась община, а если другое поселение желает разделения земли для признания частной собственности, то землю дробили» [111].

Весной 1915 года все поля Морелоса уже находились под посевами, главным образом кукурузы и других продовольственных культур. Тем временем в Мехико из-за нехватки продовольствия нависла угроза голода. Венустиано Карранса захватил пост президента и также провозгласил аграрную реформу, однако его приближенные быстро присвоили себе ее плоды. В 1916 году они ринулись на столицу штата Морелос Куэрнаваку и другие сапатистские территории. Урожай, который вновь стал приносить плоды, полезные ископаемые, шкуры и кое-какое оборудование, стал отличной добычей для офицеров, продвигавшихся вперед, сжигая все на своем пути и одновременно провозглашая приверженность «восстановлению и прогрессу».

В 1919 году жизнь Эмилиано Сапаты оборвалась в результате заговора и предательства. Тысяча человек, сидевшие в засаде, разрядили в него винтовки. Он погиб в том же возрасте, что и Че Гевара. Однако его пережила легенда: одинокая гнедая лошадь до сих пор скачет через горы на юг. Но его наследие осталось не только в легендах. Весь Морелос поднялся, чтобы «довершить дело реформатора, отомстить за кровь мученика и последовать примеру героя», и страна отозвалась эхом. Со временем, в период президентства Ласаро Карденаса (1934–1940), традиции сапатизма обрели новую жизнь и силу благодаря проведению аграрной реформы по всей Мексике. В частности, во время его правления было экспроприировано 67 миллионов гектаров земли, находившихся в собственности иностранных или национальных компаний, и крестьяне получили, помимо земли, кредиты, образование и средства для организации труда. Экономика и население страны начали стремительно развиваться; сельскохозяйственное производство многократно увеличилось по мере модернизации и индустриализации. Города росли, потребительский рынок разрастался вширь и вглубь.

Однако мексиканский национализм так и не перешел к социализму, а следовательно, как и в других странах, которые не сделали этот решающий шаг, не смог полностью достичь целей экономической независимости и социальной справедливости. Миллион погибших отдали свою кровь за долгие годы революции и войны «более жестокому, суровому и ненасытному Уицилопочтли[80], чем тот, которому поклонялись наши предки: капиталистическому развитию Мексики в условиях подчинения империализму» [112]. Различные исследователи изучали признаки упадка старых идеалов. Мексиканский инженер и экономист Эдмундо Флорес в недавней публикации утверждает, что «в настоящее время 60 % всего населения Мексики имеет доход менее 120 долларов в год и страдает от голода» [113]. Восемь миллионов мексиканцев практически не употребляют в пищу ничего, кроме фасоли, кукурузных лепешек и острого перца [114]. Противоречия системы проявляются не только в событиях вроде убийства 500 студентов в резне на площади Тлателолько[81]. По официальным данным, приведенным Алонсо Агиларом, в Мексике насчитывается около двух миллионов безземельных крестьян, три миллиона детей, которые не получают образования, около 11 миллионов неграмотных и пять миллионов людей, ходящих босыми [115]. Коллективная собственность эхидаториев (общинных крестьян) постоянно раздробляется, и вместе с увеличением числа мелких земельных участков, которые распадаются сами по себе, появилось новое крупное землевладение и новая аграрная буржуазия, занимающаяся масштабным коммерческим сельским хозяйством. Национальные землевладельцы и посредники, которые заняли господствующее положение, обманывая букву и дух законов, сами заняли подчиненное положение, и в одной недавно опубликованной книге указывается, что все они подпадают под объединение термином and Co при компании Anderson Clayton [116]. В той же книге сын Ласаро Карденаса говорит, что «фиктивные латифундии были созданы преимущественно на землях лучшего качества, самых продуктивных».

Писатель Карлос Фуэнтес воссоздал в ретроспективе, начиная со смертного часа, жизнь капитана армии Каррансы, который прокладывает дорогу в жизни, стреляя и проявляя хитрость, как на войне, так и в мирное время [117]. Человек самого скромного происхождения, Артемио Крус с годами оставляет позади идеализм и героизм молодости: он присваивает земли, основывает и множит предприятия, становится депутатом и, строя блестящую карьеру, поднимается к вершинам общества, накапливая богатство, власть и престиж за счет сделок, взяток, спекуляций, дерзких авантюр и кровавой бойни против индейцев. Процесс трансформации персонажа напоминает процесс трансформации партии[82], которая, будучи мощным, но бессильным наследием Мексиканской революции, практически монополизирует политическую жизнь страны в наши дни. Чем выше они поднимались, тем ниже падали.

Латифундия множит рты, но не хлеба

Сельскохозяйственное производство из расчета на душу населения в Латинской Америке сегодня ниже, чем накануне Второй мировой войны. С тех пор прошло более 30 лет. В мире за этот период производство продовольствия выросло, тогда как на наших землях оно сократилось. Причина отсталости латиноамериканского сельского хозяйства кроется в расточительстве рабочей силы, доступной земли, капитала, продукции и, прежде всего, исторических возможностей для развития. Почти во всех странах Латинской Америки латифундии и их «бедные родственники» минифундии сдерживают рост сельского хозяйства и развитие экономики в целом. Режим землепользования накладывает отпечаток на режим производства: 1,5 % латиноамериканских фермеров владеют половиной всех пахотных земель, и Латинская Америка тратит более полумиллиарда долларов в год, покупая за рубежом продукты питания, которые она могла бы без труда производить на своих огромных и плодородных землях. Лишь 5 % от общей площади земли обрабатывается – это самая низкая доля в мире и, как следствие, показатель самой большой степени расточительности [118]. На немногих обработанных землях урожайность, в дополнение ко всему, очень низкая. Современные производственные технологии, практически монополизированные крупными сельскохозяйственными предприятиями, большинство из которых принадлежат иностранцам, используются таким образом, что вместо улучшения почв истощают их и отравляют ради максимальной прибыли в кратчайшие сроки [119].

Порой латифундия, будто король-солнце, становится центром созвездия власти, которое, используя удачное выражение венесуэльского экономиста Доминго Маса Савалы, увеличивает число голодных, но не производство хлеба [120]. Вместо того чтобы привлекать рабочую силу, латифундия ее вытесняет: за 40 лет численность сельскохозяйственных рабочих в Латинской Америке сократилась более чем на 20 %. Всегда найдутся технократы, готовые утверждать, применяя готовые шаблонные рецепты, что это показатель прогресса: ускоренная урбанизация, массовый переезд сельского населения. Безработные, которых система неустанно «выплевывает», действительно устремляются в города и расширяют их трущобы. Но фабрики, которые также выбрасывают безработных по мере модернизации, не предлагают приюта этой избыточной и неквалифицированной рабочей силе. Технологический прогресс в сельской местности лишь обостряет проблему. Доходы землевладельцев растут благодаря внедрению более современных методов эксплуатации их собственности, но все больше рабочих рук остаются без дела, а разрыв между богатыми и бедными становится все больше. Например, внедрение механизированного оборудования сокращает больше сельских рабочих мест, чем создает. Латиноамериканцы, производящие еду от восхода до заката, обычно страдают от недоедания: их зарплата ничтожна, а доходы, которые генерирует сельское хозяйство, тратятся в городах или уходят за границу. Современные технологии, увеличивающие скудную урожайность почвы, но оставляющие нетронутым существующий режим собственности, конечно, могут способствовать общему прогрессу, но не приносят блага крестьянам. Их зарплаты не растут, как не растет и заинтересованность в более обильных урожаях. В сельской местности очень многие живут в бедности и лишь немногие богаты. Над убогими пустошами летают частные самолеты, на морских курортах процветает безудержная роскошь, а Европа кишит латиноамериканскими туристами, у которых карманы набиты деньгами – эти люди пренебрегают обработкой своей земли, но не забывают о «духовном обогащении».

Швейцарский историк Пауль Байрох связывает главную слабость экономики стран третьего мира с тем фактом, что их средняя сельскохозяйственная продуктивность достигает лишь половины уровня, которого страны, ныне развитые, достигли накануне промышленной революции [121]. И в самом деле, для гармоничного расширения промышленности требуется значительное увеличение производства продуктов питания и сельскохозяйственного сырья. Первого, потому что города растут и едят; второго – для заводов и для экспорта, чтобы сократить импорт сельхозпродукции и увеличить экспорт, собирая валюту, необходимую для развития. Система латифундий и минифундий, однако, ведет к ослаблению внутреннего рынка потребления, без расширения которого зарождающаяся промышленность оказывается в затруднении. Нищенские зарплаты в сельской местности и все растущая армия безработных лишь усугубляют проблему: сельские мигранты, стучащиеся в двери городов, снижают общий уровень заработной платы работников.

С тех пор как «Союз ради прогресса» провозгласил во всеуслышание необходимость проведения аграрной реформы, олигархия и технократия не перестают разрабатывать проекты. Десятки проектов – толстых, тонких, многословных, кратких – дремлют на полках парламентов всех латиноамериканских стран. Аграрная реформа больше не является запретной темой: политики выяснили, что лучший способ избегать действия – постоянное обсуждение проблемы. Между тем процессы одновременной концентрации и раздробления земельной собственности продолжают свое триумфальное шествие в большинстве стран. Однако начинают появляться и исключения.

Ведь сельская местность – это не только очаг бедности, но и очаг бунта, даже если острая социальная напряженность часто скрыта, замаскирована кажущейся покорностью масс. Например, северо-восток Бразилии на первый взгляд кажется оплотом фатализма, где жители принимают смерть от голода так же спокойно, как наступление ночи в конце каждого дня. Но не так уж давно, в конце концов, были мистические взрывы, когда жители северо-востока сражались вместе со своими мессиями, эксцентричными апостолами, поднимая кресты и ружья против армии, чтобы принести на эту землю царство небесное. Были и яростные волны насилия со стороны кангасейрос – фанатиков и бандитов. В Бразилии идеалисты и мстители всегда шли рядом, сопровождая слепую лавину протеста отчаявшихся крестьян [122]. Позже крестьянские союзы переняли и углубили эти традиции борьбы.

Военная диктатура, захватившая власть в Бразилии в 1964 году, не замедлила объявить о проведении аграрной реформы. Бразильский институт аграрной реформы, как отметил бразильский писатель и журналист Пауло Шиллинг, представляет собой уникальный случай в мире: вместо того чтобы распределять землю среди крестьян, он занимается их изгнанием, возвращая крупным землевладельцам участки, которые были самовольно захвачены или экспроприированы предыдущими правительствами. В 1966 и 1967 годах, до того как цензура прессы была ужесточена, газеты часто сообщали о захватах, поджогах и преследованиях, которые полиция проводила по приказу этого усердно трудящегося института. Другая аграрная реформа, достойная упоминания в антологии, была проведена в Эквадоре в 1964 году. Правительство распределяло только неплодородные земли, одновременно способствуя концентрации земель высокого качества в руках крупных землевладельцев. Половина земель, распределенных в рамках аграрной реформы в Венесуэле с 1960 года, принадлежала государству; крупные коммерческие плантации остались нетронутыми, а пострадавшие от экспроприации землевладельцы получили такие высокие компенсации, что извлекли из этого значительные выгоды и приобрели новые земли в других регионах.

Аргентинский диктатор Хуан Карлос Онгания был близок к тому, чтобы досрочно завершить свое правление на два года раньше, когда в 1968 году попытался ввести новый налоговый режим для сельскохозяйственных земель. Проект предполагал обложение налогом неплодородных «пустующих равнин» более высокими ставками, чем обрабатываемые площади. Аргентинская земельная олигархия подняла шум, мобилизовала своих сторонников в генеральном штабе, и Онгания был вынужден отказаться от своих «еретических» намерений. Аргентина, как и Уругвай, обладает естественно плодородными пастбищами, которые благодаря мягкому климату позволили стране достигнуть относительного процветания в Латинской Америке. Однако эрозия безжалостно разрушает обширные равнины, которые не используются ни для посевов, ни для выпаса скота. То же самое происходит со значительной частью миллионов гектаров, выделенных под экстенсивное скотоводство. Как и в Уругвае, хотя и в меньшей степени, экстенсивное земледелие лежит в основе кризиса, потрясшего аргентинскую экономику в 1960-х годах. Аргентинские землевладельцы не проявляют достаточного интереса к внедрению технических инноваций в сельском хозяйстве. Производительность остается низкой, потому что так выгоднее; закон прибыли сильнее всех остальных законов. Расширение земельных владений за счет покупки новых участков оказывается более прибыльным и менее рискованным решением, чем внедрение современных технологий для интенсивного производства [123].

В 1931 году Общество землевладельцев противопоставляло трактору лошадь. «Фермеры-скотоводы! – провозглашали его руководители. – Обрабатывая поля с помощью лошадей, вы защищаете свои интересы и интересы страны!» И даже 20 лет спустя оно продолжало уверять, как сказал один известный военный: «Легче накормить лошадь травой, чем залить бензин в бак тяжелого грузовика» [124]. Согласно данным ЭКЛАК, в Аргентине, пропорционально площади пахотных земель, тракторов в 16 раз меньше, чем во Франции, и в 19 раз меньше, чем в Великобритании. Потребление удобрений на душу населения также в 140 раз меньше, чем в Западной Германии [125]. Урожайность пшеницы, кукурузы и хлопка в аргентинском сельском хозяйстве значительно ниже, чем в развитых странах.

Хуан Доминго Перон[83] бросил вызов интересам аргентинской землевладельческой олигархии, когда ввел устав для рабочих и обязательное соблюдение минимальной заработной платы в сельском хозяйстве. В 1944 году Общество землевладельцев заявило: «При установлении уровня заработной платы первоочередной задачей является определение стандартов жизни обычного рабочего. Иногда их материальные потребности настолько ограничены, что излишки направляются на социально малоинтересные цели». Общество землевладельцев продолжает говорить о рабочих так, как будто рассуждает о животных, а их обмен мнениями о скромных потребностях рабочих невольно дает ключ к пониманию ограничений для развития аргентинской промышленности: внутренний рынок недостаточно расширяется и углубляется. Экономическая политика, проводимая Пероном, так и не смогла сломать структуру сельскохозяйственной отсталости. В июне 1952 года, выступая в театре «Колон», Перон опроверг слухи о своих намерениях провести аграрную реформу. На это Общество землевладельцев официально откликнулось: «Великолепно сказано».

В Боливии благодаря аграрной реформе 1952 года заметно улучшилось питание в обширных сельских районах Альтиплано, и настолько, что даже были зафиксированы изменения в росте крестьян. Однако в целом население Боливии по-прежнему потребляет лишь около 60 % необходимых белков и пятую часть необходимого кальция для поддержания минимально приемлемого уровня рациона питания, а в сельских районах дефицит еще более выражен, чем в этих средних показателях. Нельзя сказать, что аграрная реформа потерпела неудачу, но распределение высокогорных земель не изменило положения дел: Боливии и по сей день приходится тратить пятую часть валютных поступлений на импорт продовольствия из-за рубежа.

Аграрная реформа, проводимая с 1969 года перуанским военным правительством, являет собой опыт глубоких преобразований. Что касается экспроприации некоторых чилийских латифундий правительством Эдуардо Фрея, президента Чили с 1964 по 1970 год, то справедливо будет признать, что она открыла путь к радикальной аграрной реформе, которую новый президент Сальвадор Альенде проводит в те минуты, когда я пишу эти строки[84].

Рассказ о 13 северных колониях и о том, как важно не быть важной колонией

Частное присвоение земель в Латинской Америке всегда опережало их эффективное использование. Самые отсталые черты существующей системы землевладения появились не в периоды кризисов, а именно в эпохи наибольшего процветания. И наоборот, периоды экономической депрессии ослабляли жадность латифундистов к завоеванию новых территорий. Например, в Бразилии упадок сахарной индустрии и фактическое исчезновение золота и алмазов в период между 1820 и 1850 годами сделали возможным принятие законодательства, которое гарантировало право собственности на землю тем, кто ее занимал и обрабатывал. В 1850 году в связи с ростом популярности кофе как нового «короля продукции», была принята Земельная реформа, разработанная в интересах политиков и военных олигархического режима, чтобы лишить права собственности на землю тех, кто ее обрабатывал, по мере освоения огромных внутренних территорий страны на юге и западе. Эта реформа «была усилена и подтверждена многочисленными последующими законодательными актами, которые устанавливали покупку как единственный способ получения земли и создавали систему нотариальной регистрации, которая практически лишала крестьян возможности легализовать свою земельную собственность…» [126].

Американское законодательство той же эпохи преследовало противоположную цель – способствовать внутренней колонизации Соединенных Штатов. Грохотали повозки пионеров, продвигаясь за счет массового уничтожения коренного населения к девственным землям запада. Закон Линкольна 1862 года, известный как закон о гомстедах, гарантировал каждой семье владение участками земли площадью 65 гектаров. Условием было обязательство каждого получателя обрабатывать свой участок в течение не менее пяти лет [127]. Государственные земли были заселены с невероятной скоростью; население росло и распространялось, словно гигантское масляное пятно по карте. Доступные, плодородные и почти бесплатные земли привлекали европейских крестьян как мощный магнит: они пересекали океан и Аппалачи, направляясь к открытым прериям. Таким образом, именно свободные фермеры заселяли новые территории центра и запада. Пока страна увеличивала свою площадь и население, создавались рабочие места в сельском хозяйстве, а также формировался внутренний рынок с высокой покупательной способностью – огромная масса фермеров-собственников, которая поддерживала мощный рост промышленного развития.

В то же время сельские рабочие, которые на протяжении более века продвигали внутренние границы Бразилии, как отмечает Рибейру, никогда не были и не являются свободными крестьянами, ищущими собственный участок земли. Они выступали в роли наемных рабочих, нанятых для обслуживания латифундистов, которые заранее присвоили себе огромные незаселенные территории. Внутренние пустыни никогда не становились доступными для сельского населения иным образом. Прорубая мачете путь через джунгли, рабочие открывали страну ради чужой выгоды. Колонизация сводилась к простому расширению территории латифундий. Между 1950 и 1960 годами 65 бразильских латифундий поглотили четверть новых земель, включенных в сельское хозяйство [128].

Эти две противоположные системы внутренней колонизации демонстрируют одно из самых важных различий между моделями развития США и Латинской Америки. Почему Север богат, а Юг беден? Река Рио-Гранде разделяет не только географические территории, но и исторические пути. Глубокий дисбаланс, очевидный в наши дни и, как кажется, подтверждающий пророчество Гегеля о неизбежной войне между двумя Америками, возник ли он в результате империалистической экспансии Соединенных Штатов или его корни уходят в более далекое прошлое? На самом деле на Севере и на Юге, еще в колониальный период, формировались общества с очень разными целями и укладом [129]. Паломники с корабля «Мэйфлауэр» пересекли океан не для того, чтобы захватить легендарные сокровища или эксплуатировать труд коренных жителей, которых было мало на Севере, а для того, чтобы поселиться с семьями и воспроизвести в Новом Свете тот образ жизни и труда, который они вели в Европе. Это были не наемные солдаты удачи, а пионеры; они пришли не завоевывать, а колонизировать: они основали «поселенческие колонии». Конечно, позднее к югу от залива Делавэр развилась экономика рабовладельческих плантаций, похожая на ту, что возникла в Латинской Америке. Однако в Соединенных Штатах центр тяжести с самого начала находился в фермах и мастерских Новой Англии, откуда в XIX веке вышли победоносные армии Гражданской войны. Поселенцы Новой Англии, ядро зарождающейся американской цивилизации, никогда не действовали как агенты колониальной капиталистической системы Европы; с самого начала они жили ради собственного развития и процветания своей новой земли. Тринадцать северных колоний стали прибежищем для армии крестьян и ремесленников из Европы, которые оказались выброшены с рынка труда в результате развития метрополии. Именно свободные рабочие составили основу нового общества по эту сторону океана.

Испания и Португалия, напротив, располагали в Латинской Америке огромным количеством доступной рабочей силы. После эксплуатации коренных народов последовала массовая транспортировка африканских рабов. На протяжении веков существовала огромная армия безработных крестьян, готовых быть перемещенными в центры производства: процветающие зоны всегда сосуществовали с упадочными, в зависимости от подъема и спада экспорта драгоценных металлов или сахара, и зоны упадка снабжали рабочей силой зоны процветания. Эта структура сохраняется и по сей день, и также сегодня она приводит к низкому уровню заработной платы из-за давления, которое безработные оказывают на рынок труда, и тормозит рост внутреннего рынка потребления. Кроме того, в отличие от пуритан Севера доминирующие классы колониального латиноамериканского общества никогда не стремились к внутреннему экономическому развитию. Их доходы поступали из-за рубежа; они были больше связаны с внешними рынками, чем с собственным регионом. Землевладельцы, рудокопы и торговцы выполняли именно эту функцию: снабжать Европу золотом, серебром и продовольствием. Дороги служили для транспортировки грузов только в одном направлении: к портам и заморским рынкам. Это также объясняет, почему Соединенные Штаты смогли развиваться как единая нация, а Латинская Америка была фрагментирована: наши производственные центры не были связаны друг с другом, а образовывали веер, направленный вершиной далеко за пределы региона.

Тринадцати колониям на Севере, можно сказать, повезло в их несчастье. Их исторический опыт показал огромную важность «не быть важным» с самого начала. На Севере Америки не было ни золота, ни серебра, ни густонаселенных цивилизаций коренных народов, уже готовых для работы, ни плодороднейших тропических почв на прибрежной полосе, которую колонизировали английские переселенцы. Природа оказалась скупой, как и история: не хватало ни металлов, ни рабской рабочей силы для их добычи из недр земли. Это оказалось благом. К тому же от Мэриленда до Новой Шотландии, включая Новую Англию, северные колонии благодаря климату и особенностям почв производили ровно то же, что и британское сельское хозяйство, то есть не предлагали метрополии, как отмечает Багу, дополнительной продукции [130].

Совсем другая ситуация сложилась на Антильских островах и в испанских колониях на материке. Из тропических земель поступали сахар, табак, хлопок, индиго, терпентин; небольшая островная территория Карибского моря была экономически более важной для Англии, чем 13 колоний, которые стали основой Соединенных Штатов.

Эти обстоятельства объясняют подъем и консолидацию Соединенных Штатов как экономически автономной системы, не откачивавшей богатство за пределы своих границ. Связи между колонией и метрополией были весьма слабы, в то время как на Барбадосе или Ямайке капиталы реинвестировались лишь настолько, чтобы восполнить количество рабов по мере их износа. Таким образом, очевидно, что развитие одних и отсталость других определялись не расовыми факторами: Британские Антильские острова вовсе не были испанскими или португальскими. На самом деле экономическая незначительность 13 колоний позволила им рано диверсифицировать экспорт и способствовала бурному развитию промышленности. Североамериканская индустриализация получила поддержку и стимулы со стороны государства еще до обретения независимости. Англия проявляла терпимость, в то время как строго запрещала своим Антильским островам производить даже булавки.

Подземные источники власти

Экономика США нуждается в полезных ископаемых Латинской Америки, как легкие нуждаются в воздухе

Когда в июле 1969 года астронавты оставили первые следы на поверхности Луны, отец этого достижения Вернер фон Браун объявил прессе, что США планируют построить далекую космическую станцию с весьма земными целями. «С этой удивительной платформы для наблюдения, – заявил он, – мы сможем изучить все богатства Земли: неизвестные нефтяные скважины, медные и цинковые рудники…»

Нефть остается основным топливом нашего времени, и американцы импортируют седьмую часть потребляемой нефти. Чтобы воевать во Вьетнаме, нужны пули, а для производства пуль нужна медь: США закупают за границей пятую часть используемой ими меди. Нехватка цинка становится все более острой: около половины потребляемого цинка поступает из-за рубежа. Без алюминия невозможно построить самолеты, а без бокситов невозможно произвести алюминий: в США практически нет бокситов. Крупные металлургические центры страны – Питтсбург, Кливленд, Детройт – сталкиваются с нехваткой железа: месторождения в Миннесоте истощаются, а марганца на территории страны нет вовсе. Экономика США импортирует треть необходимого железа и весь марганец. Для производства реактивных двигателей в США не хватает никеля и хрома. Для изготовления специальных сталей требуется вольфрам, четверть которого также импортируется.

Эта растущая зависимость от иностранных поставок усиливает все более тесную связь интересов американских капиталистов в Латинской Америке с национальной безопасностью Соединенных Штатов. Внутренняя стабильность первой мировой державы глубоко связана с американскими инвестициями к югу от реки Рио-Браво. Почти половина этих инвестиций направлена на добычу нефти и эксплуатацию минеральных ресурсов, которые являются «незаменимыми для экономики Соединенных Штатов как в мирное, так и в военное время» [1].

Президент Международного совета Торговой палаты США объясняет это так: «Исторически одной из основных причин для инвестиций Соединенных Штатов за границей было развитие природных ресурсов, особенно минеральных и, в частности, нефти. Совершенно очевидно, что стимулы для такого рода инвестиций будут только расти. Наши потребности в сырьевых материалах постоянно увеличиваются по мере роста населения и уровня жизни. В то же время наши внутренние ресурсы истощаются…» [2].

Научные лаборатории правительств, университетов и крупных корпораций поражают воображение стремительным темпом изобретений и открытий, но новые технологии пока не нашли способа обойтись без основных материалов, которые дает природа, и только природа.

Недра Северной Америки все менее способны отвечать на запросы индустриального роста Соединенных Штатов [3].

Недра становятся причиной государственных переворотов, приводят к революциям, порождают шпионские истории и приключения в джунглях Амазонки

В Бразилии богатейшие месторождения железной руды в долине Параопеба стали причиной свержения двух президентов, Жанио Куадроса и Жуана Гуларта, прежде чем маршал Кастелу Бранку, захвативший власть в 1964 году, любезно передал их компании Hanna Mining Co. Другой близкий друг посла Соединенных Штатов, президент Эурико Дутра (1946–1951) несколькими годами ранее предоставил компании Bethlehem Steel право на добычу 40 миллионов тонн марганца в штате Амапа, одном из крупнейших месторождений в мире, в обмен на 4 % доходов от экспорта для государства. С тех пор Bethlehem Steel вывозит горы марганца в США с таким рвением, что существует опасение, что через 15 лет Бразилии не хватит собственного марганца для нужд национальной металлургии. Более того, из каждых ста долларов, которые компания Bethlehem вкладывает в добычу полезных ископаемых, 88 предоставляются правительством Бразилии в виде налоговых льгот под предлогом «развития региона». Опыт утраченного золота Минас-Жерайса – «белое золото, черное золото, гнилое золото», как написал поэт Мануэл Бандейра, – не послужил, как видно, никому уроком: Бразилия продолжает бесплатно избавляться от своих природных ресурсов, способных обеспечить ей развитие [4]. Между тем диктатор Рене Баррьентос захватил власть в Боливии в 1964 году и, устроив череду расправ над шахтерами, предоставил компании Philips Brothers концессию на разработку шахты Матильде. Эта шахта содержит свинец, серебро и богатые месторождения цинка с содержанием металла, в 12 раз превышающим уровень американских шахт. Компании разрешили вывозить цинк в сыром виде для переработки на ее зарубежных заводах, выплачивая государству лишь 1,5 % от стоимости продажи руды [5]. В Перу в 1968 году таинственным образом исчезла 11-я страница соглашения, подписанного президентом Фернандо Белаунде Терри в пользу дочерней компании Standard Oil, после чего генерал Хуан Веласко Альварадо сверг президента, взял власть в свои руки и национализировал нефтяные месторождения и перерабатывающие предприятия компании. В Венесуэле на огромном нефтяном озере, разрабатываемом компаниями Standard Oil и Gulf, располагается крупнейшая военная миссия США в Латинской Америке. В Аргентине частые государственные перевороты происходят либо перед, либо после каждого нового тендера на нефтяные разработки. Медь имела прямое отношение к несоразмерной военной помощи, которую Чили получала от Пентагона вплоть до победы на выборах левых сил под руководством Сальвадора Альенде: запасы меди в США сократились более чем на 60 % с 1965 по 1969 год. В 1964 году в своем кабинете в Гаване Че Гевара рассказал мне, что Куба времен Батисты была известна не только своим сахаром: по его мнению, крупные месторождения никеля и марганца на Кубе куда лучше объясняли ярость империи в адрес случившейся революции. С момента нашего разговора запасы никеля в США сократились на две трети, а национализация компании Nicro-Nickel на Кубе вызвала угрозу президента Джонсона наложить эмбарго на французских металлургов, если они будут покупать этот минерал на Кубе.

Полезные ископаемые сыграли значительную роль в падении правительства социалиста Чедди Джагана, который в конце 1964 года снова получил большинство голосов на выборах в тогдашней Британской Гвиане. Страна, ныне известная как Гайана, занимает четвертое место в мире по производству бокситов и третье среди латиноамериканских производителей марганца. В поражении Джагана решающую роль сыграло ЦРУ. Арнольд Зандер, главный организатор забастовки, которая послужила провокацией и предлогом для фальсификации результатов выборов против Джагана, позже публично признал, что его профсоюз получил значительные суммы от одного из фондов Центрального разведывательного управления США [6]. Новое правительство гарантировало сохранность интересов Aluminium Company of America в Гайане: компания могла продолжать вывозить бокситы без потрясений, продавая их самой себе по ценам 1938 года, несмотря на то что с тех пор стоимость алюминия выросла в несколько раз [7]. Угроза прибыльному предприятию миновала. Бокситы из Арканзаса стоят вдвое дороже, чем бокситы из Гайаны. США, располагая незначительными запасами бокситов на своей территории, производят почти половину алюминия, который выпускается в мире, используя дешевое сырье из других стран.

Чтобы обеспечить себя большей частью стратегических минералов, которые считаются критически важными для их военного потенциала, Соединенные Штаты зависят от иностранных источников. «Реактивные двигатели, газовые турбины и ядерные реакторы сегодня оказывают огромное влияние на спрос на материалы, которые можно добыть только за рубежом», – говорит Магдофф [8]. Настоятельная потребность в стратегических минералах, необходимых для сохранения военной и ядерной мощи США, явно связана с массовой скупкой земель, зачастую мошенническим путем, в бразильской Амазонии. В 1960-х годах многочисленные американские компании, ведомые авантюристами и профессиональными контрабандистами, с лихорадочным азартом ринулись в этот гигантский лес. Ранее в соответствии с соглашением, подписанным в 1964 году, самолеты ВВС США облетели и сфотографировали весь регион. Они использовали сцинтиллометры для обнаружения месторождений радиоактивных минералов по интенсивности световых волн, электромагнитометры для радиографии недр, богатых цветными металлами, и магнитометры для поиска и измерения запасов железа. Отчеты и фотографии, полученные в результате исследования масштабов и глубины залегания тайных богатств Амазонки, были предоставлены в распоряжение частных компаний, заинтересованных в этом вопросе, благодаря добросердечию Геологической службы США [9]. В этом обширном регионе были обнаружены залежи золота, серебра, алмазов, гипса, гематита, магнетита, тантала, титана, тория, урана, кварца, меди, марганца, свинца, сульфатов, калийных солей, бокситов, цинка, циркония, хрома и ртути. От девственных джунглей Мату-Гросу до южных равнин Гояса открывается такой простор, что, как восторженно писал журнал Time в своем последнем латиноамериканском выпуске в 1967 году, здесь можно одновременно увидеть яркое солнце и полдюжины молний от разных гроз. Правительство предлагало освобождение от налогов и другие льготы для колонизации этих нетронутых пространств. По данным Time, до 1967 года иностранные капиталисты купили по цене семь центов за акр земли, превышающие территории Коннектикута, Род-Айленда, Делавэра, Массачусетса и Нью-Гэмпшира, вместе взятых. «Мы должны держать двери широко открытыми для иностранных инвестиций, – заявил директор правительственного агентства по развитию Амазонии, – потому что нам нужно больше, чем мы можем себе позволить». Чтобы оправдать проведение аэрофотограмметрической съемки североамериканской авиацией, правительство ранее заявило, что ему не хватает ресурсов. Это обычная практика в Латинской Америке: природные богатства всегда отдаются под предлогом нехватки ресурсов.

Бразильский конгресс провел расследование, завершившееся объемным докладом по этому вопросу. В документе перечисляются случаи продажи или захвата земель общей площадью 20 миллионов гектаров, расположенных так странно, что, по словам следственной комиссии, они «формируют кордон, изолирующий Амазонию от остальной части Бразилии» [10]. «Нелегальная добыча очень ценных полезных ископаемых» указана в докладе как одна из главных причин стремления США установить новую границу внутри Бразилии. Свидетельства Министерства обороны США, включенные в отчет, подчеркивают «заинтересованность самого правительства США в сохранении под своим контролем обширной территории для дальнейшего использования, будь то добыча минералов, особенно радиоактивных, или в качестве базы для целенаправленной колонизации». Совет национальной безопасности отмечает: «Подозрение вызывает тот факт, что районы, занятые или находящиеся в процессе оккупации иностранными элементами, совпадают с регионами, где иностранцы проводят кампании по стерилизации бразильских женщин». Действительно, согласно газете Correio da Manhã, «более 20 иностранных религиозных миссий, в основном принадлежащих протестантской церкви США, занимают территорию Амазонии, располагаясь в районах, наиболее богатых радиоактивными минералами, золотом и алмазами… Они массово распространяют различные противозачаточные средства, такие как внутриматочные устройства, и обучают индейцев английскому языку… Их территории охраняются вооруженными людьми, и никто не может туда проникнуть» [11]. Стоит отметить, что Амазония является самой обширной из всех пустынных местностей на планете, пригодных для обитания человека. Контроль рождаемости был внедрен в этом величественном пустующем пространстве, чтобы избежать демографической конкуренции с очень немногочисленными бразильцами, которые живут и размножаются в отдаленных уголках джунглей или бескрайних равнин.

В свою очередь, генерал Риограндино Круэл заявил на заседании Следственной комиссии Конгресса, что «объем контрабанды материалов, содержащих торий и уран, достигает астрономической цифры один миллион тонн». Некоторое время назад, в сентябре 1966 года, Круэл, возглавлявший федеральную полицию, обвинил консула США в «наглой и систематической интервенции» в ходе процесса против четырех граждан Соединенных Штатов, обвиняемых в контрабанде атомных минералов из Бразилии. По его мнению, находка 40 тонн радиоактивного минерала была достаточным основанием для их осуждения. Вскоре после этого трое из контрабандистов загадочным образом покинули Бразилию. Контрабанда – явление не новое, хотя ее объемы значительно увеличились. Бразилия ежегодно теряет более ста миллионов долларов только из-за нелегального вывоза необработанных алмазов [12]. Однако на самом деле контрабанда требуется лишь в относительных масштабах. Законные концессии легко позволяют извлекать из Бразилии ее самые богатые природные ресурсы. Приведем лишь один пример из множества подобных случаев: крупнейшее в мире месторождение ниобия в Араксе принадлежит дочерней компании Niobium Corporation of New York. Из ниобия получают несколько металлов, которые используются, благодаря их высокой устойчивости к высоким температурам, для производства ядерных реакторов, ракет и космических кораблей, спутников или даже обычных реактивных самолетов. Помимо ниобия, компания также добывает большое количество тантала, тория, урана, пирохлора и высокосортных редкоземельных металлов.

Немецкий химик нанес поражение победителям Тихоокеанской войны

История селитры, ее взлет и падение наглядно демонстрируют иллюзорную продолжительность латиноамериканского «процветания» на мировом рынке: сначала эфемерное дыхание славы, а потом тяжесть катастрофы.

В середине XIX века над Старым Светом витали мрачные пророчества Мальтуса. Население Европы неуклонно росло, и было необходимо вдохнуть новую жизнь в истощенные почвы, чтобы производство продуктов питания могло расти пропорционально. В лабораториях Британии были раскрыты удобрительные свойства гуано; с 1840 года начался его массовый экспорт с побережья Перу. Бакланы и чайки, питавшиеся огромными косяками рыб из прибрежных течений, накапливали на островах и скалах с незапамятных времен горы помета, богатого азотом, аммиаком, фосфатами и щелочными солями: гуано сохранялось чистым благодаря отсутствию дождей на побережье Перу [13]. Вскоре после выхода гуано на международный рынок сельскохозяйственная химия обнаружила, что селитра обладает еще большими питательными свойствами, и к 1850 году это вещество стали широко применять в качестве удобрения на европейских полях. Почвы старого континента, занятые под пшеницу и истощенные эрозией, жадно принимали грузы нитрата натрия, поступавшие из перуанских месторождений селитры в Тарапаке, а затем из боливийской провинции Антофагаста [14]. Благодаря селитре и гуано, которые находились на побережье Тихого океана «почти в пределах досягаемости кораблей, пришедших за ними», призрак голода отступил от Европы [15].

Олигархия Лимы, высокомерная и самонадеянная, как никакая другая, продолжала обогащаться и накапливать символы своей власти в дворцах и мраморных мавзолеях из каррарского мрамора, которые возводились в столице посреди песчаных пустынь. Ранее великие семьи Лимы процветали за счет серебра Потоси, а теперь жили за счет птичьего помета и белого блестящего слоистого вещества селитряных месторождений. Перу считало себя независимым государством, но место Испании заняла Англия. «Страна почувствовала себя богатой, – писал Мариатеги. – Государство жило в кредит, наслаждаясь расточительством, закладывая свое будущее английским финансистам». К 1868 году, согласно испанскому журналисту и писателю Эмилио Ромеро, расходы и долги государства уже значительно превышали объем экспортных продаж. Запасы гуано служили гарантией британских займов, а Европа играла на ценах; хищнические действия экспортеров наносили серьезный урон: то, что природа копила на островах тысячелетиями, распродавалось за считаные годы. Тем временем, как отмечает Бермудес, на селитряных равнинах рабочие выживали в «жалких хижинах, высотой едва ли больше человеческого роста, сложенных из камней, селитряных обломков и грязи, где целые семьи ютились в одном загоне».

Эксплуатация месторождений селитры быстро распространилась на боливийскую провинцию Антофагаста, хотя бизнес был не боливийским, а перуанским и даже скорее чилийским. Когда правительство Боливии попыталось ввести налог на селитряные предприятия, работающие на ее территории, батальоны чилийской армии вторглись в провинцию и больше ее не покидали. До этого пустыня служила буферной зоной для скрытых конфликтов между Чили, Перу и Боливией. Селитра спровоцировала войну. Вторая Тихоокеанская война разразилась в 1879 году и длилась до 1883 года[85]. Чилийские вооруженные силы, которые уже в 1879 году оккупировали перуанские порты в районе селитряных месторождений – Патильос, Икике, Писагуа, Хунин, – в итоге победоносно вошли в Лиму, а на следующий день капитулировала крепость Кальяо. Поражение привело к утрате территорий и экономическому истощению Перу. Национальная экономика потеряла свои два главных ресурса, производительные силы были парализованы, валюта обесценилась, доступ к международным кредитам был закрыт [16]. Коллапс, как указывал Мариатеги, не стер прошлого: структура колониальной экономики осталась непоколебимой, хотя и лишилась своих источников поддержки. Боливия, в свою очередь, даже не осознавала, что она потеряла в этой войне: самая крупная в мире медная шахта Чукикамата находится как раз в провинции Антофагаста, теперь принадлежащей Чили. Но что же победители?

В 1880 году на селитру и йод приходилось 5 % доходов чилийского государства; десять лет спустя более половины налоговых поступлений обеспечивал экспорт селитры с завоеванных территорий. За этот же период английские инвестиции в Чили увеличились более чем втрое: регион селитры превратился в британскую факторию [17]. Англичане захватили селитряные месторождения с минимальными затратами. Правительство Перу экспроприировало селитряные компании в 1875 году, выплатив за них облигации. Однако война обесценила эти бумаги до одной десятой их первоначальной стоимости всего за пять лет. Ситуацией воспользовались предприимчивые авантюристы, например Джон Томас Норт и его партнер Роберт Харви. Пока чилийцы, перуанцы и боливийцы осыпали друг друга пулями на поле боя, англичане скупали облигации, легко получая кредиты от Банка Вальпараисо и других чилийских банков. Солдаты воевали за них, сами того не подозревая. Чилийское правительство незамедлительно вознаградило жертвы, принесенные Нортом, Харви, Инглисом, Джеймсом, Бушем, Робертсоном и другими трудолюбивыми бизнесменами. В 1881 году оно постановило вернуть селитряные предприятия их законным владельцам, к тому времени половина облигаций уже оказалась в руках хитроумных британских спекулянтов. Финансируя этот захват, Англии не пришлось потратить ни единого пенни.

В начале 1890-х годов Чили направляла три четверти своего экспорта в Англию и получала оттуда почти половину импорта; ее торговая зависимость в то время была даже выше, чем у Индии. В результате войны Чили получила мировую монополию на природные нитраты, но королем селитры был Джон Томас Норт. Одна из его компаний, Ливерпульская нитратная компания, выплачивала дивиденды в размере 40 %. В 1866 году этот никому не известный англичанин высадился в порту Вальпараисо всего с десятью фунтами стерлингов в кармане старого пыльного костюма; 30 лет спустя за столом его лондонского особняка пировали принцы и герцоги, виднейшие политики и крупные промышленники. Норт придумал себе полковничий титул и, как подобает джентльмену его ранга, вступил в консервативную партию и масонскую ложу графства Кент. Экстравагантные вечеринки, которые устраивал Норт, танцуя на них в костюме Генриха VIII, посещали лорд Дорчестер, лорд Рэндольф Черчилль и маркиз Стокполь [18]. Тем временем в его далеком «селитряном королевстве» чилийские рабочие не знали отдыха даже по воскресеньям, работали по 16 часов в сутки и получали зарплату жетонами, которые теряли около половины своей стоимости в лавках, принадлежащих компании.

Между 1886 и 1890 годами, когда президентом был Хосе Мануэль Бальмаседа, чилийское государство, как отмечает историк и член Коммунистической партии Чили Эрнан Рамирес Некочеа, реализовало «самые амбициозные планы прогресса за всю свою историю». Бальмаседа способствовал развитию некоторых отраслей промышленности, осуществил важное общественное строительство, обновил систему образования, предпринял меры для разрушения монополии британской железнодорожной компании в Тарапака и заключил с Германией договор на получение первого и единственного за XIX век кредита, первый и последний раз обратившись за финансами не к Англии. В 1888 году он объявил о необходимости национализации селитряных районов путем создания чилийских компаний и отказался продавать принадлежащие государству селитряные земли англичанам. Три года спустя разразилась гражданская война. Норт и его коллеги щедро финансировали повстанцев, а британские военные корабли блокировали чилийское побережье [19]. Тем временем лондонская пресса громила Бальмаседу, называя его «диктатором худшего рода» и «мясником». Потерпев поражение, Бальмаседа покончил с собой. Посол Англии сообщил в Министерстве иностранных дел: «Британская община не скрывает своего удовлетворения падением Бальмаседы, так как его победа, как полагают, нанесла бы серьезный ущерб британским коммерческим интересам». Вскоре государственные инвестиции в дороги, железнодорожное дело, освоение новых земель, образование и общественные работы сократились, тогда как британские компании расширили свои владения.

Накануне Первой мировой войны две трети национального дохода Чили поступали от экспорта селитры, но селитряные пампасы были более обширными и более чуждыми, чем когда-либо. Процветание не способствовало развитию и диверсификации экономики страны, а, напротив, усилило ее структурные деформации. Чили функционировала как придаток британской экономики: важнейший поставщик удобрений на европейский рынок не имел права на самостоятельную жизнь. А потом немецкий химик, не выходя из лаборатории, победил генералов, которые одержали победу годы назад на полях сражений. Совершенствование процесса Габера – Боша[86] по производству нитратов путем фиксации азота из воздуха навсегда вытеснило селитру с мирового рынка и привело чилийскую экономику к краху. Селитровый кризис стал кризисом Чили, глубокой раной, ведь страна жила за счет селитры и ради селитры, а селитра находилась в руках иностранцев.

В засушливой пустыне Тамаругаль, где от блеска земли болят глаза, я был свидетелем запустения Тарапаки. В эпоху расцвета здесь работали 120 селитряных предприятий, а теперь осталось лишь одно. В пампе нет влажности и нет жучков-вредителей, так что на продажу пошли не только машины, превратившиеся в металлолом, но и доски из лучшей орегонской сосны, оцинкованные листы, а также уцелевшие болты и гвозди. Появились рабочие, специализирующиеся на разборке городов: только они смогли найти работу на этих опустошенных или заброшенных землях. Я видел руины и ямы, города-призраки, мертвые железнодорожные пути Nitrate Railways, молчаливые телеграфные провода, скелеты селитряных предприятий, разрушенных бомбардировкой времени, кресты кладбищ, которые овевает ночами холодный ветер, белесые холмы, возведенные из отходов породы, гордо высящиеся рядом с ямами карьеров. «Прежде деньги здесь текли рекой, и все думали, что они никогда не закончатся», – рассказывали мне оставшиеся в живых местные жители. Прошлое кажется раем по сравнению с настоящим, и даже воскресенья, которых в 1889 году для рабочих еще не существовало и за которые впоследствии боролись профсоюзы, вспоминаются со всем блеском. «Каждое воскресенье на селитряной пампе, – поведал мне один очень старый человек, – было для нас национальным праздником, новым 18 сентября каждую неделю»[87]. Икике, крупнейший селитряной порт, «порт первого класса», согласно официальному названию, был местом не одной бойни рабочих, но в его театр в стиле belle époque приезжали лучшие оперные певцы Европы даже раньше, чем в Сантьяго.

Медные челюсти сжимают горло Чили

Прошло совсем немного времени, и медь заняла место селитры как главной опоры чилийской экономики; произошло это одновременно с тем, как британская гегемония уступила место США. Накануне кризиса 1929 года американские инвестиции в Чили составляли уже более 400 миллионов долларов, почти все они были направлены на добычу и транспортировку меди. До победы на выборах 1970 года сил Народного единства[88] крупнейшие месторождения красного металла оставались в руках Anaconda Copper Mining Co. и Kennecott Copper Co. – двух тесно связанных между собой предприятий, являвшихся частями одного мирового консорциума. За полвека эти компании вывели из Чили четыре миллиарда долларов, действуя различными способами, чем истощили экономику страны. Взамен они, по своим преувеличенным данным, вложили не более 800 миллионов долларов, почти полностью извлеченных из прибыли, полученной на территории Чили [20]. По мере роста производства эти потери увеличивались и в последнее время составили более ста миллионов долларов в год. Владельцы меди стали владельцами Чили.

Когда я пишу эти строки, в конце 1970 года, Сальвадор Альенде обращается к воодушевленной толпе с балкона правительственного дворца. Он объявляет, что подписал проект конституционной реформы, которая сделает возможной национализацию крупной горнодобывающей промышленности. В 1969 году, говорит он, Anaconda получила в Чили прибыль 79 миллионов долларов, что составляет 80 % ее доходов по всему миру. Однако, добавляет Альенде, в Чили сосредоточено менее шестой части зарубежных инвестиций компании. Психологическая война правых, спланированная пропагандистская кампания, направленная на то, чтобы посеять страх и предотвратить национализацию меди и другие структурные реформы, объявленные левыми, стала столь же интенсивной, как и на предыдущих выборах. Газеты публиковали изображения советских танков, катящихся к президентскому дворцу Ла Монеда; на стенах Сантьяго появлялись рисунки, на которых бородатые партизаны волокли невинных юношей на плаху; в каждый дом приходили незваные гости и вежливо объясняли: «У вас четверо детей? Двое отправятся в Советский Союз, двое – на Кубу». Все оказалось напрасным. «Медь, – объявляет Альенде, – наденет пончо и шпоры»: медь станет чилийской.

Соединенные Штаты, в свою очередь, запутавшиеся в ловушке войн в Юго-Восточной Азии, не скрывают своего официального недовольства событиями к югу от Анд. Однако в Чили не так-то просто высадить десант морской пехоты, и, в конце концов, Альенде является президентом, избранным по всем правилам представительной демократии, за которую так ратует северный сосед. Империализм переживает первые стадии нового критического цикла, признаки которого понемногу проявляются в экономике; исполнять роль мирового жандарма становится все дороже и труднее. А как насчет ценовой войны? Чилийская продукция теперь продается на различных рынках и имеет доступ к обширным рынкам социалистических стран; Соединенные Штаты лишены возможности на глобальном уровне блокировать продажи меди, которую чилийцы намерены вернуть себе. Двенадцать лет назад ситуация с кубинским сахаром, предназначенным исключительно для американского рынка и полностью зависящим от американских цен, была, конечно, совсем иной. Когда Эдуардо Фрей выиграл выборы в 1964 году, цены на медь сразу же поднялись, отражая заметное облегчение игроков рынка; когда же Альенде одержал победу в 1970 году, цены, которые и так снижались, упали еще больше. Тем не менее медь, подверженная сильным ценовым колебаниям, в последние годы сохраняла довольно высокую стоимость, а спрос превышал предложение, что не позволяло ценам упасть слишком низко. Хотя алюминий в значительной мере занял место меди в качестве проводника электричества, алюминий также требует медь, и пока не найдено более дешевых и эффективных заменителей для ее применения в сталелитейной промышленности, химии и других отраслях. Красный металл остается основным сырьем для производства пороха, латуни и проволоки [21].

Вдоль всего подножия Анд в Чили находятся крупнейшие в мире запасы меди, составляющие треть от всех известных на сегодняшний день. Чилийская медь часто встречается в сочетании с другими металлами, такими как золото, серебро или молибден, что дополнительно стимулирует ее добычу. Кроме того, рабочая сила в Чили обходится компаниям очень дешево: благодаря низким затратам в Чили компании Anaconda и Kennecott с лихвой компенсируют свои высокие расходы в США. Например, за счет «внешних расходов» медь из Чили ежегодно покрывает более десяти миллионов долларов на содержание их офисов в Нью-Йорке. Средняя зарплата чилийских шахтеров в 1964 году составляла всего одну восьмую от базовой зарплаты на американских перерабатывающих предприятиях компании Kennecott, хотя производительность труда у тех и других была на одном уровне [22]. Однако условия жизни, конечно, были и остаются разными. Обычно чилийские шахтеры живут в тесных и убогих бараках, вдали от своих семей, которые обитают в жалких лачугах на окраинах. Они также изолированы от иностранного персонала, который в крупных шахтах живет в отдельном «мире» – мини-государствах внутри государства, где говорят только на английском языке и даже издают газеты исключительно для своих нужд. Производительность труда в Чили с годами возрастала по мере механизации методов добычи, применяемых компаниями. С 1945 года производство меди увеличилось на 50 %, но число работников, занятых в шахтах, сократилось на треть.

Национализация положит конец состоянию, которое стало невыносимым для страны, и предотвратит повторение ситуации с медью, аналогичной опыту грабежа и последующего краха, который Чили пережила в цикле с селитрой. Налоги, которые компании платят государству, никак не компенсируют безвозвратное истощение минеральных ресурсов, предоставленных природой, но не подлежащих возобновлению. К тому же с 1955 года, когда была введена система уменьшающегося налогообложения в зависимости от роста производства, налоги снизились в относительных величинах. Это также связано с «чилинизацией» меди, проведенной правительством Фрея. В 1965 году Фрей превратил государство в партнера компании Kennecott и позволил предприятиям почти втрое увеличить свои прибыли благодаря очень благоприятному для них налоговому режиму. В рамках нового режима налоги взимались, исходя из средней цены 29 центов за фунт меди, хотя фактическая цена благодаря огромному мировому спросу выросла до 70 центов. Чили потеряла огромные суммы долларов из-за разницы в налогах между фиктивной и реальной ценой, как признал сам Радомиро Томич, кандидат, выбранный христианскими демократами в качестве преемника Фрея на следующих выборах. В 1969 году правительство Фрея заключило с компанией Anaconda соглашение о покупке 51 % ее акций с рассрочкой на полугодовые платежи, условия которого вызвали новый политический скандал и укрепили позиции левых сил. Президент компании Anaconda ранее сказал президенту Чили, как сообщалось в прессе: «Ваше превосходительство, капиталисты сохраняют активы не из сентиментальных соображений, а действуют, исходя лишь из экономической выгоды. Внуки, бывает, не выбрасывают ветхий шкаф только потому, что он принадлежал деду, но у компаний нет дедов. Anaconda может продать все свои активы. Это зависит только от цены, которую ей заплатят».

Добытчики олова, под землей и на земле

Чуть менее века назад один полуголодный исследователь пробивал скалы среди запустения боливийского нагорья. Прогремел взрыв динамита. Когда он подошел, чтобы собрать куски камня, раздробленные взрывом, его ослепило. В его руках оказались сверкающие куски самой богатой оловянной жилы в мире. На следующее утро он оседлал коня и отправился в Уануни. Анализ образцов подтвердил ценность находки. Олово можно было отправлять прямо с рудника в порт, без какой-либо переработки. Этот человек стал королем олова, и, когда он умер, журнал Fortune назвал его одним из десяти самых богатых мультимиллионеров планеты. Его звали Симон Патиньо. Из Европы он в течение многих лет управлял президентами и министрами Боливии, обрекал рабочих на голод и организовывал расправы над ними, расширял и укреплял свое личное состояние: Боливия служила его интересам.

После революционных событий апреля 1952 года Боливия национализировала олово[89]. Но к тому времени эти богатейшие рудники уже обеднели. На холме Хуан-дель-Валье, где Патиньо обнаружил легендарную жилу, содержание олова уменьшилось в 120 раз. Из вывозимых ежемесячно 156 000 тонн породы извлекаются лишь 400 тонн олова. Суммарная длина шахт превысила расстояние от рудника до города Ла-Пас: холм превратился в гигантский муравейник с бесчисленными галереями, тоннелями и проходами. От него постепенно остается лишь пустая оболочка. Каждый год его вершина теряет высоту, и медленные обвалы разрушают гребень, который издали напоминает гнилой зуб.

Антенор Патиньо не только получил значительную компенсацию за рудники, которые его отец Симон выжал досуха, но и сохранил контроль над ценой и рынком сбыта национализированного олова. В Европе с его лица не сходила улыбка. «Мистер Патиньо – любезный король боливийского олова» – продолжали говорить светские хроники спустя многие годы после национализации [23]. Национализировать источники производства любого сырья, как учит горький опыт, недостаточно. Страна может оставаться в столь же бессильном состоянии, как и прежде, даже если номинально становится владельцем своих недр. Боливия на протяжении всей своей истории производила только сырье и изысканные речи. Риторика и бедность здесь идут рука об руку. Издавна напыщенные писатели и почтенные ораторы во фраках находили оправдания виновным. Из каждых десяти боливийцев шесть до сих пор не умеют читать, а половина детей не посещает школу. Только в 1971 году в Боливии заработал собственный национальный оловоплавильный завод, построенный в Оруро после бесконечных предательств, саботажа, интриг и кровопролития [24]. Страна, которая до недавнего времени не могла плавить собственное олово, умудрялась, однако, содержать восемь юридических факультетов, выпускники которых готовились жить, «попивая кровь индейцев».

История гласит, что сто лет назад диктатор Мариано Мельгарехо[90] заставил английского посла выпить целую бочку шоколада в наказание за то, что тот отказался от стакана национальной водки – чичи. После этого посла провезли по главной улице Ла-Паса на осле, посадив его задом наперед, а затем отправили обратно в Лондон. Говорят, что королева Виктория, разгневанная этим инцидентом, потребовала карту Южной Америки, нарисовала мелом крест на Боливии и произнесла: «Боливии не существует». И действительно, для мира Боливия не существовала – ни тогда, ни позже. Грабеж серебра, а затем хищение олова были лишь естественным правом богатых стран. В конце концов, жестяная банка так же символизирует Соединенные Штаты, как эмблема орла или яблочный пирог. Однако жестяная банка – это не только символ поп-культуры США, но в то же время символ, хотя и невольный, силикоза в шахтах Siglo XX или Huanuni: жесть содержит олово, и боливийские шахтеры умирают с гниющими легкими, чтобы мир мог потреблять дешевое олово. Мировые цены на олово определяют полдюжины человек. Что значит для потребителей консервов или биржевых игроков тяжелая жизнь боливийского шахтера? Американцы покупают большую часть олова, перерабатываемого в мире, и, чтобы сдерживать цены, периодически угрожают выбросить на рынок огромные запасы минерала, купленного по заниженной цене в годы Второй мировой войны. Согласно данным ФАО, средний гражданин США потребляет в пять раз больше мяса и молока и в 20 раз больше яиц, чем житель Боливии. А шахтеры живут намного хуже даже и без того низкого среднего уровня по стране. На кладбище Катави, где слепые за грош молятся за упокой души, больно видеть среди темных надгробий взрослых бесчисленное множество белых крестов на маленьких могилах. Из двух родившихся в шахтерских семьях детей один умирает вскоре после рождения. Выживший малыш, скорее всего, в будущем станет шахтером. И, прежде чем ему исполнится 35 лет, он останется без легких.

Кладбище скрипит. Под могилами вырыты бесконечные тоннели, узкие проходы, куда с трудом протискиваются люди, словно мелкие грызуны, в поисках руды. Залежи олова год за годом накапливались в отвалах; тонны отходов образовали гигантские серые массы. Когда из низких облаков стремительно обрушивается дождь, вдоль грунтовых дорог Льяльягуи рассаживаются безработные. Мужчины, которые отчаянно пьют в местных чичериях, собирают частицы олова, которые приносит дождь. Здесь олово – это жестяной бог, который правит людьми и вещами и присутствует повсюду. Олово находится не только в недрах старой горы Патиньо. Олово, предательски поблескивающее черным блеском касситерита, есть даже в саманных стенах шахтерских лагерей. Олово есть и в желтоватой грязи, которая тащит за собой отходы шахты, и в отравленных водах, стекающих с горы; оно есть в земле и в скалах, на поверхности и в недрах, в песках и камнях русла реки Секо. В этих засушливых и каменистых краях, на высоте почти 4000 метров, где не растет трава и где все, даже люди, цвета темного олова, мужчины стоически переносят голод и не знают радостей жизни. Они живут в шахтерских поселках, ютясь в однокомнатных домиках с грязными полами; сквозь щели дует пронизывающий ветер. Университетский отчет о работе шахты Colquiri показывает, что шесть из десяти опрошенных молодых людей спят в одной постели с сестрами. В отчете также указывается: «Многие родители чувствуют себя неловко, когда их дети наблюдают за ними во время полового акта». В шахтерском лагере нет ванных комнат; туалеты представляют собой маленькие общественные будки, заваленные нечистотами и облепленные мухами, поэтому люди предпочитают использовать зольники – открытые пустыри, где хотя бы можно дышать свежим воздухом, несмотря на скопившийся мусор, отходы и резвящихся свиней. Водопровод тоже один на всех: приходится ждать, пока дадут воду, а потом стоять в очереди, чтобы набрать воды из общественного крана в бензиновые канистры или глиняные кувшины. Еды мало, и она совсем невкусная – картофель, лапша, рис, чуньо, молотая кукуруза и немного жесткого мяса.

Мы спустились в глубину холма Хуан-дель-Валье. Пронзительный вой сирены, созывавшей рабочих на первую смену, уже несколько часов назад эхом разнесся по лагерю. Проходя по тоннелям, мы переходили от тропической жары к полярному холоду и снова к жаре, часами не покидая отравленной атмосферы. Вдыхая густой воздух – влажность, газы, пыль, дым, – нетрудно понять, почему шахтеры с годами теряют обоняние и вкус. Во время работы все они жевали листья коки с золой. Это тоже способствовало разрушению их здоровья, потому что кока, как известно, подавляя чувство голода и скрывая усталость, отключает естественные сигналы организма, помогающие выжить. Каски с фонарями, проецируя круги света в черных пещерах, освещали густые белые завесы из плотной пыли – неумолимой кремниевой пыли. Смертельное дыхание земли постепенно окутывает все вокруг. Через год появляются первые симптомы, а через десять лет рабочий оказывается на кладбище. В шахте используются новейшие шведские бурильные машины, но вентиляционные системы и условия труда со временем не улучшились. На поверхности независимые рабочие, как и сто лет назад, бьют породу кирками и тяжелыми 12-фунтовыми молотками, чтобы разбивать скалы, как это делали сто лет назад, а также примитивными инструментами для обогащения руды. Они зарабатывают гроши и работают, как скот. Однако снаружи хотя бы легче дышится. Внутри шахты, напротив, рабочие – это заключенные, обреченные на смерть от удушья без права на обжалование приговора.

Вот стих грохот буров, и рабочие сделали паузу, ожидая взрыва более 20 зарядов динамита и аммиачной селитры. В шахте можно найти не только медленную смерть, но и быструю, оглушительную. Достаточно ошибиться в подсчете детонаций или оставить запал гореть дольше, чем нужно. Иногда хватит и того, чтобы слабо закрепленный камень, тохо, сорвался и упал на голову. Или же на руднике вдруг начинается адский свист пуль: ночь в канун святого Иоанна 1967 года стала последней в длинной череде массовых убийств[91]. На рассвете солдаты заняли позиции на холмах, встав на колени, и обрушили ураган пуль на лагеря, освещенные кострами праздника [25]. Но все же на первом месте в шахте – медленная, тихая смерть. Кровавый кашель, ощущение тяжелого свинцового груза на спине и резкая боль в груди – вот ее предвестники. После медицинского осмотра начинаются бесконечные бюрократические муки. Больному дают три месяца на то, чтобы освободить дом для здоровых.

Шум буров уже затих, и вскоре взрыв добрался до змеящейся ускользающей жилы кофейного цвета. Тогда мы смогли поговорить. Щеки рабочих раздувались из-за листьев коки, а из уголков рта стекали зеленоватые струйки. Мимо нас, спеша вдоль рельсов галереи, пробежал шахтер, хлюпая ботинками по грязи. «Это новенький, – сказали мне. – Видел? В форменных штанах и желтом свитере, цвет еще видно. Недавно устроился к нам, вот и старается! Еще не понял, какая у нас тут жизнь».

Технократы и бюрократы не умирают от силикоза, но живут за его счет. Генеральный директор COMIBOL, Боливийской горнодобывающей корпорации, зарабатывает в сто раз больше, чем рабочий. Из оврага, круто спускающегося к руслу реки на окраине Льяльягуи, видна пампа Марии Барсолы. Она названа так в честь рабочей активистки, которая 30 лет назад погибла во главе демонстрации, когда пулеметные очереди прошили ее тело вместе с флагом Боливии. А за пампой Марии Барсолы находится лучшее поле для гольфа во всей Боливии: именно на нем играют инженеры и высшие чиновники Катави. В 1964 году диктатор Рене Баррьентос сократил и без того нищенские зарплаты шахтеров вдвое, одновременно увеличив оклады техников и высокопоставленных бюрократов. Зарплаты руководящего состава держатся в секрете. И выплачиваются в долларах США. Существуют всемогущие консультативные группы, состоящие из специалистов Межамериканского банка развития, «Союза ради прогресса» и международных кредиторов, чьи рекомендации направляют работу национализированной горнодобывающей отрасли Боливии таким образом, что на сегодняшний день COMIBOL, превратившаяся в государство в государстве, стала живой антирекламой национализации чего бы то ни было. Власть старой олигархической элиты, которую боливийцы называли «роска», сменилась властью многочисленных членов «нового класса», которые приложили максимум усилий, чтобы саботировать работу государственной горнодобывающей отрасли изнутри. Инженеры не только сорвали все проекты и планы по созданию национальной металлургической фабрики, но и способствовали тому, чтобы государственные шахты оставались ограниченными в рамках старых месторождений Патиньо, Арамайо и Хохшильда, где запасы быстро истощались. С конца 1964 по апрель 1969 года генерал Баррьентос с рекордной скоростью передавал ресурсы боливийских недр в руки империалистического капитала при открытом содействии инженеров и управляющих. Боливийский историк и социолог Серхио Альмарас описал в одной из своих книг историю передачи отходов добычи олова компании International Mining Processing Co. Обладая заявленным капиталом всего 5000 долларов, эта помпезно названная компания заключила контракт, который принесет ей более 900 миллионов [26].

Железные челюсти на горле Бразилии

Соединенные Штаты платят за железо, которое они получают из Бразилии или Венесуэлы, дешевле, чем за железо, которое они добывают из собственных недр. Но не в этом ключ к отчаянному стремлению Америки захватить месторождения железной руды за рубежом: захват или контроль над шахтами за границей – это скорее императив национальной безопасности, чем просто бизнес. Как мы уже видели, американские запасы железа постепенно истощаются. Без железа невозможно производить сталь, а 85 % промышленного производства США так или иначе зависят от стали. Когда в 1969 году поставки из Канады сократились, это сразу отразилось на увеличении импорта железа из Латинской Америки.

Гора Боливар в Венесуэле настолько богата железом, что порода, добытая US Steel Co., сразу загружается в трюмы кораблей, направляющихся в США. На склонах видны глубокие раны, оставленные бульдозерами. По оценкам компании, стоимость запасов железа в этом месторождении составляет около восьми миллиардов долларов США. В 1960 году только за один год компании US Steel и Bethlehem Steel получили прибыли на 30 % больше капитала, который инвестировали в добычу железа в Венесуэле. Сумма этой прибыли была равна всем налогам, уплаченным государству Венесуэлы за десять лет с 1950 года [27]. Поскольку обе компании продают железную руду своим же сталелитейным заводам в США, они не заинтересованы в росте цен; напротив, в их интересах, чтобы сырье было как можно дешевле. Цены на железную руду на мировых рынках, стремительно упавшие с 1958 по 1964 год, в последующие годы относительно стабилизировались и остаются на прежнем уровне. Тем временем стоимость стали не перестает расти. Сталь производится в богатых центрах мира, а железо – в бедных пригородах; за сталь платят зарплату «рабочей аристократии», а за железо – просто прожиточный минимум.

Благодаря информации, собранной и распространенной еще в 1910 году на Международном геологическом конгрессе в Стокгольме, американские бизнесмены впервые смогли оценить размеры сокровищ, скрытых под землей в ряде стран, одной из которых и, пожалуй, самой заманчивой была Бразилия. Спустя много лет, в 1948 году, посольство США создало в Бразилии новую должность – атташе по минеральным ресурсам, работы у которого оказалось не меньше, чем у военного или культурного атташе. Должность была настолько востребованной, что вскоре вместо одного атташе по минеральным ресурсам было назначено двое [28]. Вскоре после этого Bethlehem Steel получила от правительства Дутры богатейшие месторождения марганца в штате Амапа. В 1952 году военное соглашение с США запретило Бразилии продавать стратегически важное сырье, такое как железо, социалистическим странам. Это стало одной из причин трагического падения президента Жетулиу Варгаса, который ослушался запрета и продал железо Польше и Чехословакии в 1953 и 1954 годах по ценам выше, чем предлагали США. В 1957 году компания Hanna Mining Co. купила за шесть миллионов долларов большинство акций британской компании Saint John Mining Co., которая занималась добычей золота в Минас-Жерайсе еще в далекие времена империи. Saint John работала в долине Параопеба, где находится крупнейшее в мире месторождение железной руды, оцениваемое в 200 миллиардов долларов. По закону английская компания не имела права эксплуатировать эти сказочные богатства, как и Hanna Mining, если следовать четким конституционным и юридическим положениям, которые приводит Дуарте Перейра в своем труде на эту тему. Тем не менее, как стало известно позже, эта сделка стала «сделкой века».

Джордж Хамфри, генеральный директор компании Hanna, в то время занимал высокие посты в правительстве США, будучи секретарем Казначейства и директором Экспортно-имортного банка США (Eximbank)[92] – официального банка, финансирующего операции внешней торговли. Компания Saint John ранее подала заявку на получение кредита в Экспортно-импортном банке, но успех пришел только после того, как Hanna завладела компанией. Тогда-то и началось ожесточенное давление на последующие правительства Бразилии. Директора, адвокаты и консультанты компании Hanna – Лукас Лопес, Жозе Луис Бульонес Педрейра, Роберто Кампос, Марио да Силва Пинто, Отавио Гувейя де Бульонес – одновременно занимали высокие должности в бразильском правительстве. Они продолжали работать министрами, послами и руководителями различных служб и в последующие годы. Компания Hanna весьма удачно подобрала себе персонал. Давление усиливалось с целью добиться признания права Hanna на разработку месторождений железа, которые по закону принадлежали государству. 21 августа 1961 года президент Бразилии Жанио Куадрос подписал указ, аннулирующий незаконные разрешения, выданные в пользу Hanna, и возвращающий месторождения железа в Минас-Жерайсе в национальный резерв. Четыре дня спустя военные министры вынудили Куадроса подать в отставку. В его заявлении значилось: «Против меня поднялись ужасные силы…»

Народное восстание, возглавляемое Леонелем Бризолой в Порту-Алегри, сорвало военный переворот и привело к власти вице-президента Жанио Куадроса – Жуана Гуларта (1961–1964). Когда в июле 1962 года один из министров попытался реализовать роковой указ против компании Hanna (указ, кстати, был изменен в El Diario Oficial[93]), посол США Линкольн Гордон отправил Гуларту телеграмму с возмущенным протестом против нападения на интересы американской компании. Судебная власть подтвердила законность указа Куадроса, однако Гуларт колебался. Тем временем Бразилия начала переговоры о создании перегрузочного порта для минеральных ресурсов в Адриатике с целью поставки железа нескольким европейским странам, как социалистическим, так и капиталистическим. Прямая продажа железа стала бы сильнейшим ударом для крупных компаний, контролирующих мировые цены. Хотя этот проект так и не был реализован, другие национально-ориентированные меры, такие как ограничение утечки прибыли иностранных компаний, все же были введены, что способствовало усилению напряженности на политической арене. Роковой указ Куадроса висел как дамоклов меч над компанией Hanna. Наконец, в последний день марта 1964 года произошел государственный переворот, и начался он именно в штате Минас-Жерайс, где находились спорные месторождения железной руды[94]. «Для Hanna, – писало издание Fortune, – переворот, который сверг Гуларта этой весной, стал настоящим спасением, сравнимым с прибытием Первой кавалерийской дивизии» [29].

Представители компании Hanna заняли пост вице-президента Бразилии и три министерских кресла. В день военного восстания газета Washington Star опубликовала пророческую редакционную статью. «Это одна из тех ситуаций, – утверждалось в статье, – когда хороший и эффективный государственный переворот, в духе старой школы, осуществленный консервативными военными лидерами, может наилучшим образом служить интересам обеих Америк» [30]. Жуан Гуларт еще не покинул страну, когда президент США Линдон Джонсон отправил знаменитую телеграмму с поздравлениями председателю Бразильского конгресса, временно исполняющему обязанности президента: «Американский народ с тревогой наблюдал за политическими и экономическими трудностями, через которые проходила ваша великая нация, и восхищался решимостью бразильского общества преодолеть эти трудности в рамках конституционной демократии и без гражданской борьбы» [31]. Прошло чуть больше месяца, когда посол Линкольн Гордон, посещая казармы, произнес речь в Высшей военной школе, заявив, что победа заговора Кастелу Бранку «может быть приравнена к плану Маршалла, блокаде Берлина, поражению коммунистической агрессии в Корее и решению кризиса с ракетами на Кубе как одному из важнейших событий середины ХХ века» [32]. Один из военных атташе посольства США предложил материальную помощь заговорщикам незадолго до начала переворота [33], а сам Гордон намекнул им, что США признают новое правительство, если оно сможет удержаться хотя бы два дня в Сан-Паулу [34]. Нет необходимости углубляться в многочисленные свидетельства о важной роли экономической помощи США в этих событиях, равно как и об американской военной и профсоюзной поддержке [35].

После того как новые власти устали сжигать в кострах или топить в водах залива Гуанабара книги русских писателей, таких как Достоевский, Толстой или Горький, и после изгнания, тюремного заключения или убийства бесчисленного количества бразильцев новая диктатура Кастелу Бранку взялась за дело: она передала США железо и все прочее. Hanna Mining Company получила свой указ 24 декабря 1964 года. Этот рождественский подарок предоставил компании не только все гарантии для спокойной добычи руды на месторождениях Параопеба, но и поддержку ее планов по расширению собственного порта в 60 милях от Рио-де-Жанейро, а также строительству железной дороги для перевозки руды. В октябре 1965 года Hanna образовала консорциум с Bethlehem Steel для совместной эксплуатации предоставленных месторождений. Такие альянсы, часто встречающиеся в Бразилии, невозможны в США, так как там это запрещено законом [36]. Неутомимый Линкольн Гордон завершил свою миссию, все были довольны, и история, казалось, подошла к концу. Он перешел на пост ректора университета в Балтиморе. В апреле 1966 года, спустя несколько месяцев раздумий, президент Джонсон назначил его преемника, Джона Татхилла, объяснив задержку тем, что Бразилии был необходим хороший экономист.

US Steel тоже не осталась в стороне. Не оставаться же ей без своего куска пирога? Через некоторое время компания вступила в партнерство с государственной горнодобывающей компанией Companhia Vale do Rio Doce, которая, таким образом, в значительной степени стала ее официальным прикрытием. Благодаря этому сотрудничеству US Steel получила, согласившись на всего лишь 49 % акций, концессию на разработку месторождений железа в Серра-дус-Каражасе в Амазонии. По мнению специалистов, их масштаб можно сравнить с железной короной Hanna-Bethlehem в Минас-Жерайсе. Как обычно, правительство заявило, что Бразилия не располагает достаточными капиталами для самостоятельной разработки этих месторождений.

Нефть, проклятия и подвиги

Нефть наряду с природным газом является основным видом топлива, приводящим в движение современный мир, важнейшим сырьем для химической промышленности и ключевым стратегическим ресурсом для военных операций. Никакой другой магнит не притягивает иностранный капитал столь мощно, как «черное золото», и никакая другая отрасль не приносит столь сказочные прибыли; нефть – это самая сильная монополия во всей капиталистической системе. Вряд ли найдутся предприниматели, обладающие таким же политическим влиянием, как крупные нефтяные корпорации, действующие на мировом уровне. Standard Oil и Shell свергают и возводят на престол королей и президентов, финансируют дворцовые заговоры и государственные перевороты, распоряжаются множеством генералов, министров и агентов, а также определяют в разных странах и на разных языках, когда будет война, а когда – мир. Standard Oil Co. of New Jersey – крупнейшая промышленная компания капиталистического мира; за пределами США нет более мощной промышленной корпорации, чем Royal Dutch Shell. Дочерние компании продают сырую нефть аффилированным предприятиям, которые ее перерабатывают и продают топливо подразделениям, занимающимся его распределением. Вся «кровь» в этом процессе циркулирует исключительно внутри самого картеля, которому также принадлежат нефтепроводы и значительная часть танкерного флота, курсирующего по семи морям. Цены регулируются на мировом уровне, чтобы минимизировать налоговые обязательства и максимизировать прибыль: стоимость сырой нефти всегда растет медленнее, чем стоимость переработанных продуктов.

С нефтью происходит то же, что и с кофе или мясом: богатые страны зарабатывают намного больше, потребляя ее, чем бедные страны – производя. Разница составляет 10 к 1: из 11 долларов, то есть стоимости переработки одного барреля нефти, экспортеры самой важной в мире сырьевой продукции получают всего один доллар. В эту сумму входят и налоги, и издержки на добычу. В то же время страны развитого мира, где находятся штаб-квартиры нефтяных корпораций, забирают десять долларов, включая собственные пошлины и налоги, которые в восемь раз превышают налоги стран-производителей, а также издержки и прибыль от транспортировки, переработки, обработки и распределения, находящиеся под контролем крупных монополий [37].

Нефть, которую добывают в США, продается по высокой цене (их огромный автопарк потребляет дешевый бензин благодаря государственным субсидиям). Однако стоимость нефти из Венесуэлы и Ближнего Востока снижалась с 1957 года и на протяжении всех 1960-х годов. К примеру, один баррель венесуэльской нефти в среднем стоил в 1957 году 2,65 доллара. К концу 1970 года его цена снизилась до 1,86 доллара. Правительство Рафаэля Кальдеры[95] объявляет, что в одностороннем порядке установит гораздо более высокую цену, но, по словам специалистов, несмотря на предстоящий скандал, новая цена все равно не достигнет уровня 1957 года. Соединенные Штаты являются одновременно крупнейшим в мире производителем и крупнейшим в мире импортером нефти. В то время когда большая часть продаваемой нефти поступала из американских недр, цена оставалась высокой; во время Второй мировой войны США стали чистыми импортерами, и картель начал применять новую ценовую политику: цена стала систематически падать. Любопытное нарушение «законов рынка»: стоимость нефти снижается, хотя мировой спрос непрерывно растет с увеличением числа заводов, автомобилей и электростанций. И еще один парадокс: несмотря на снижение стоимости нефти, во всех странах растет цена на топливо, которое оплачивают потребители. Наблюдается колоссальная диспропорция между стоимостью сырой нефти и ценой ее переработанных продуктов. Эта цепочка абсурдов тем не менее совершенно рациональна; нет необходимости прибегать к сверхъестественным силам, чтобы найти объяснение. Дело в том, что нефтяной бизнес в капиталистическом мире, как мы видим, находится в руках всемогущего картеля.

Картель возник в 1928 году в замке на севере Шотландии, окруженном туманом, когда Standard Oil of New Jersey, Shell и Anglo-Iranian (ныне British Petroleum) договорились о разделении планеты. Позднее к руководящему ядру картеля присоединились Standard Oil из Нью-Йорка и Калифорнии, Gulf и Texaco. Standard Oil, основанная Рокфеллером в 1870 году, была разделена на 35 различных компаний в 1911 году в результате применения закона Шермана против трестов[96]; старшей сестрой многочисленного семейства Standard в наши дни является компания из Нью-Джерси [38]. Ее продажи нефти вместе с продажами Standard Oil из Нью-Йорка и Калифорнии составляют половину от общего объема продаж картеля на сегодняшний день. Нефтяные компании группы Рокфеллера настолько велики, что на их долю приходится не менее трети всей прибыли, которую американские компании всех видов, вместе взятые, получают по всему миру. Jersey, типичная транснациональная корпорация, получает свои основные прибыли за пределами США; Латинская Америка приносит ей больше доходов, чем США и Канада, вместе взятые: к югу от реки Рио-Гранде ее уровень прибыли в четыре раза выше [39]. Венесуэльские филиалы в 1957 году обеспечили более половины всех доходов Standard Oil of New Jersey в мире; в том же году венесуэльские филиалы принесли Shell половину ее глобальных доходов [40].

Эти транснациональные корпорации не принадлежат многим нациям, в которых они ведут свою деятельность; они транснациональны в том смысле, что из всех уголков света тянут огромные потоки нефти и долларов в центры власти капиталистической системы. Им, безусловно, не нужно экспортировать капиталы, чтобы финансировать расширение деловых операций; прибыли, отобранные у бедных стран, не только направляются в несколько городов, где живут крупнейшие держатели акций, но и частично реинвестируются для укрепления и расширения международной сети операций. Структура картеля предполагает господство над множеством стран и проникновение в их правительства; нефть пропитывает президентов и диктаторов, усиливая структурные деформации обществ, поставленных на ее службу. Именно компании решают, расчерчивая карандашом карту мира, какие районы будут эксплуатироваться, а какие останутся в резерве, а также устанавливают цены, которые должны платить потребители и получать производители. Природное богатство Венесуэлы и других стран Латинской Америки, с их нефтяными запасами в недрах, стало главным инструментом их политического порабощения и социальной деградации. Это длинная история подвигов и проклятий, бесчестия и вызовов.

Куба, через дополнительные механизмы, обеспечивала значительную прибыль для Standard Oil of New Jersey. Jersey покупала сырую нефть у Creole Petroleum, своего венесуэльского филиала, перерабатывала ее и распределяла на острове, устанавливая удобные для себя цены на каждом этапе. В октябре 1959 года, в разгар революционной эйфории, Госдепартамент США направил официальную ноту в Гавану, выразив обеспокоенность будущим американских инвестиций на Кубе: уже начались авианалеты «пиратских» самолетов с севера, и отношения были напряженными. В январе 1960 года Эйзенхауэр объявил о сокращении кубинской квоты на экспорт сахара, а в феврале Фидель Кастро подписал торговое соглашение с Советским Союзом об обмене сахара на нефть и другие товары по выгодным для Кубы ценам. Jersey, Shell и Texaco отказались перерабатывать советскую нефть, и в июле кубинское правительство взяло их под контроль и национализировало без какой-либо компенсации.

Возглавляемые Standard Oil of New Jersey компании начали блокаду. К бойкоту квалифицированного персонала добавился бойкот на поставку необходимых запчастей для оборудования и бойкот фрахта. Конфликт стал проверкой на суверенность [41], и Куба вышла из него победительницей. Она перестала быть одновременно звездой на флаге США и звеном в глобальной системе Standard Oil.

Мексика пережила аналогичное международное эмбарго двадцатью годами ранее, организованное Standard Oil of New Jersey и Royal Dutch Shell. С 1939 по 1942 год картель блокировал экспорт мексиканской нефти и поставки необходимых материалов для скважин и нефтеперерабатывающих заводов. Президент Ласаро Карденас (1934–1940) национализировал предприятия. Нельсон Рокфеллер, который в 1930 году окончил экономический факультет, написав дипломную работу о преимуществах Standard Oil, отправился в Мексику для переговоров, но Карденас не отступил. Standard и Shell, разделив между собой мексиканскую территорию – первой достался Север, а второй Юг, – не только отказались признавать решения Верховного суда по трудовому законодательству, но и стремительно истощали месторождения знаменитого нефтяного пояса Фаха-де-Оро. Мексиканцы были вынуждены платить за свою же нефть цены выше тех, что компании устанавливали в США и Европе за ту же нефть [42]. За считаные месяцы экспортная лихорадка грубо истощила скважины, которые могли бы давать нефть еще 30 или 40 лет. «У Мексики забрали самые богатые залежи, оставив только устаревшие нефтеперерабатывающие заводы, истощенные месторождения, трущобы города Тампико и горькие воспоминания», – пишет О’Коннор. Менее чем за 20 лет производство нефти в Мексике сократилось до одной пятой части. Страна осталась с устаревшей промышленностью, ориентированной на внешний спрос, и с 14 000 рабочих; специалисты уехали, а средства транспорта исчезли. Карденас превратил восстановление нефтяной отрасли в важнейшее национальное предприятие и преодолел кризис благодаря своему воображению и смелости. Pemex (Petróleos Mexicanos), компания, созданная в 1938 году для управления всей добычей и рынком нефти, сегодня является крупнейшей не иностранной компанией во всей Латинской Америке. За счет прибыли Pemex мексиканское правительство выплачивало крупные компенсации иностранным компаниям в период с 1947 по 1962 год, несмотря на то что, как справедливо отмечает мексиканский историк и экономист Хесус Сильва Херцог, «Мексика не является должником этих пиратских компаний, а, наоборот, их законным кредитором» [43]. В 1949 году Standard Oil наложила вето на предоставление кредита Pemex, который планировали выдать Соединенные Штаты. Много лет спустя, уже после закрытия ран, нанесенных этими щедрыми компенсациями, Pemex столкнулась с подобной ситуацией в Межамериканском банке развития.

Уругвай стал первой страной в Латинской Америке, создавшей государственный нефтеперерабатывающий завод. Администрация национальных топлив, алкоголя и портландцемента (ANCAP) была основана в 1931 году, и среди ее основных функций значились переработка и продажа сырой нефти. Это стало национальным ответом на долгую историю злоупотреблений со стороны нефтяного треста в регионе Ла-Плата. Одновременно государство заключило контракт на закупку дешевой нефти в Советском Союзе. Картель немедленно профинансировал яростную клеветническую кампанию против уругвайского государственного промышленного предприятия и приступил к вымогательству и угрозам. Утверждалось, что Уругвай не сможет найти поставщиков оборудования, останется без сырой нефти, а государство, как плохой управляющий, не справится с таким сложным делом. Дворцовый переворот в марте 1933 года сопровождался «нефтяным запахом»: диктатура Габриэля Терры[97] лишила ANCAP права на монополию в области импорта топлива, а в январе 1938 года подписала секретные соглашения с картелем. Эти зловещие соглашения оставались неизвестными широкой публике в течение четверти века и до сих пор остаются в силе. Согласно их условиям, страна обязана закупать 40 % сырой нефти без проведения тендера там, где укажут Standard Oil, Shell, Atlantic и Texaco, по ценам, которые устанавливает картель. Кроме того, государство, сохранившее монополию на переработку, оплачивает все расходы компаний, включая рекламу, высокие зарплаты и роскошную мебель для их офисов [44]. «Esso – это прогресс» – поет телевидение, и рекламная бомбардировка не стоит Standard Oil ни единого цента. Юрист Банка Республики также отвечает за связи с общественностью компании Standard Oil: государство платит ему обе зарплаты.

В 1939 году нефтеперерабатывающий завод ANCAP уже работал в полную силу, хотя, как мы видели, предприятие было ослаблено ограничениями в самом начале своего основания, но все равно являло пример победоносного сопротивления перед лицом давления картеля. Глава Национального совета по нефти Бразилии генерал Орта Барбоза посетил Монтевидео и был вдохновлен этим опытом: уругвайский завод почти полностью окупил свои расходы на установку уже в первый год работы. Благодаря усилиям генерала Барбозы и других националистически настроенных военных государственная компания Petrobrás смогла начать свою деятельность в 1953 году под лозунгом O petróleo é nosso! («Нефть – наша!»). Сегодня Petrobrás является крупнейшей компанией Бразилии. Она занимается разведкой, добычей и переработкой бразильской нефти [45]. Однако и Petrobrás подверглась ослаблению. Картель лишил ее двух крупных источников дохода: во-первых, распределения бензина, масел, керосина и других нефтепродуктов, прибыльного бизнеса, который Esso, Shell и Atlantic легко контролируют, решая вопросы по телефону. Этот сектор является вторым по значимости для американских инвестиций в Бразилию после автомобильной промышленности. Во-вторых, картель лишил Petrobrás контроля над нефтехимической промышленностью, щедрым источником прибыли, который был денационализирован несколько лет назад при диктатуре маршала Кастелу Бранку. Совсем недавно картель запустил громкую кампанию, направленную на лишение Petrobrás монополии на переработку нефти. Защитники Petrobrás напоминают, что частный сектор, обладая полной свободой действий, до 1953 года не интересовался бразильской нефтью [46]. Они также пытаются напомнить обществу весьма показательный эпизод, демонстрирующий «доброжелательность» монополий. В ноябре 1960 года Petrobrás поручила двум бразильским специалистам провести общий пересмотр данных о потенциальных нефтяных месторождениях страны. Результаты их работы вывели небольшой северо-восточный штат Сержипи в лидеры по добыче нефти. Однако незадолго до того, в августе, американский специалист Уолтер Линк, бывший главный геолог Standard Oil of New Jersey, получил от бразильского правительства полмиллиона долларов за гору карт и обширный отчет, в котором он назвал осадочные породы в Сержипи «невыразительными». До этого их оценивали как породы класса «B», но Линк понизил их до класса «C». Позже стало известно, что эти породы относятся к классу «А» [47]. По словам О´Коннора, Линк все это время работал как агент Standard Oil, заранее решив не искать нефть, чтобы Бразилия продолжала зависеть от импорта из венесуэльского филиала Рокфеллера.

В Аргентине иностранные компании и их многочисленные местные сторонники тоже постоянно утверждают, что недра страны бедны нефтью, несмотря на то что исследования технических специалистов YPF (Yacimientos Petrolíferos Fiscales), аргентинской нефтегазовой компании, с абсолютной уверенностью указывают на наличие нефти почти на половине национальной территории, а также в обширной подводной платформе у Атлантического побережья. Каждый раз, когда возникает тенденция говорить о бедности аргентинских недр, правительство подписывает новые концессии в пользу одного из членов нефтяного картеля. Государственная компания YPF стала жертвой непрерывного и систематического саботажа с момента своего основания до сегодняшнего дня. Аргентина была до недавних пор одним из последних исторических полей борьбы между имперскими интересами Англии, находившейся в отчаянном упадке, и набирающими силу Соединенными Штатами. Соглашения картеля не помешали Shell и Standard Oil бороться за аргентинскую нефть, иногда прибегая к насильственным методам. Существует ряд красноречивых совпадений между государственными переворотами, которые происходили в стране на протяжении последних 40 лет. Например, Аргентинский конгресс готовился принять закон о национализации нефти 6 сентября 1930 года, когда националистический лидер Иполито Иригойен был свергнут с поста президента в результате переворота Хосе Феликса Урибуру. Правительство Рамона Кастильо пало в июне 1943 года, как раз когда было решено подписать соглашение, способствовавшее разработке нефтяных месторождений американскими капиталами. В сентябре 1955 года Хуан Доминго Перон ушел в изгнание, когда конгресс собирался утвердить концессию компании California Oil Co. Артуро Фрондиси вызвал несколько острых военных кризисов во всех трех вооруженных силах, объявив тендер, который предлагал недра страны компаниям, заинтересованным в добыче нефти: в августе 1959 года тендер был объявлен несостоявшимся. Позже его восстановили, но в октябре 1960 года он был аннулирован. Фрондиси предоставил ряд концессий в пользу американских компаний, входящих в нефтяной картель, и британские интересы, имевшие большое влияние в военно-морском флоте и «красном» секторе армии, не остались в стороне от его свержения в марте 1962 года. Артуро Ильиа отменил эти концессии, но был свергнут в 1966 году. В следующем году Хуан Карлос Онгания принял закон о нефти и газе, который благоприятствовал американским интересам в их внутренней борьбе.

Нефть стала причиной не только государственных переворотов в Латинской Америке. Она также спровоцировала Чакскую войну (1932–1935) между двумя беднейшими народами Южной Америки. «Война голых солдат» – так назвал боливийский политик и социолог Рене Савалета жестокую взаимную резню между Боливией и Парагваем [48]. 30 мая 1934 года сенатор от Луизианы Хьюи Лонг потряс Соединенные Штаты своим яростным выступлением, в котором утверждал, что компания Standard Oil of New Jersey спровоцировала этот конфликт и финансировала боливийскую армию, чтобы завладеть с ее помощью парагвайским Чако. Этот регион был необходим для прокладки нефтепровода из Боливии к реке и предположительно был богат нефтью. «Эти преступники отправились туда и наняли своих убийц», – заявил он [49]. Парагвайцы, в свою очередь, шли на убой, подталкиваемые компанией Shell: по мере продвижения на север солдаты обнаруживали буровые установки Standard Oil на территории, ставшей предметом раздора. Это был конфликт между двумя компаниями, врагами и одновременно партнерами в рамках нефтяного картеля, но кровь проливали не они. В итоге Парагвай выиграл войну, но проиграл мир. Спруилл Брейден, известный представитель Standard Oil, возглавил комиссию по переговорам, которая сохранила за Боливией и соответственно за Рокфеллером несколько тысяч квадратных километров, на которые претендовал Парагвай.

Недалеко от последнего театра тех сражений находятся нефтяные скважины и обширные месторождения природного газа, которые компания Gulf Oil Co., принадлежащая семье Меллон, потеряла в Боливии в октябре 1969 года. «Для боливийцев завершилась эпоха презрения», – провозгласил генерал и президент Боливии Альфредо Овандо в 1969–1970 годах, объявляя о национализации с балкона дворца Кемадо. За 15 дней до этого, еще не придя к власти, Овандо поклялся национализировать Gulf Oil Co. перед группой националистически настроенных интеллектуалов. Он подготовил декрет, подписал его, положил в конверт без указания даты. Пятью месяцами ранее в ущелье Арке вертолет генерала Рене Баррьентоса столкнулся с телеграфными проводами и разбился. Идеальнее смерти и не придумать. Вертолет был личным подарком от Gulf Oil Co., а телеграф, как известно, принадлежал государству. Вместе с Баррьентосом сгорели две сумки, наполненные деньгами, которые он вез, чтобы раздать крестьянам по купюре, а также несколько пулеметов, которые, воспламенившись, начали обстреливать все вокруг горящего вертолета, не давая никому подойти к диктатору и спасти его.

Помимо декрета о национализации, Овандо отменил Нефтяной кодекс, известный как Кодекс Дэвенпорта, названный в честь адвоката, написавшего его на английском языке[98]. Для разработки этого кодекса Боливия в 1956 году получила заем от Соединенных Штатов. Однако Экспортно-импортный банк, частные банки Нью-Йорка и Всемирный банк всегда отказывали в предоставлении кредитов для развития государственной нефтяной компании YPFB (Yacimientos Petrolíferos Fiscales Bolivianos). Правительство США неизменно вставало на сторону частных нефтяных корпораций [50]. В соответствии с этим кодексом Gulf получила на 40 лет концессию на самые богатые нефтяные месторождения страны. Кодекс предусматривал смехотворно низкую долю государства в доходах компаний: долгие годы это было лишь 11 %. Государство становилось партнером компании в расходах, но не имело никакого контроля над ними. Дошло до абсурда: все риски ложились на YPFB, а Gulf не несла никакой ответственности. В подписанном в конце 1966 года, во время диктатуры Баррьентоса, меморандуме о намерениях предусматривалось, что в совместных операциях с YPFB компания Gulf будет возмещать свои затраты на разведку участка, если нефть не будет найдена. Если нефть обнаружится, расходы будут покрываться за счет последующей эксплуатации, но уже с самого начала они записывались в пассивы государственной компании. При этом расходы оценивались исключительно по усмотрению Gulf [51]. В той же самой «Хартии о намерениях» компания Gulf без всякого смущения присвоила себе право собственности на месторождения газа, которые ей никогда не передавались. Недра Боливии содержат гораздо больше газа, чем нефти. Генерал Баррьентос сделал вид, что ничего не замечает, – и этого оказалось достаточно. Простым движением руки было решено будущее основного источника энергии Боливии. Но спектакль на этом не закончился.

За год до того, как генерал Альфредо Овандо национализировал Gulf в Боливии, другой националистический генерал, Хуан Веласко Альварадо, и президент Перу с 1968 по 1975 год, взял под государственный контроль месторождения и нефтеперерабатывающий завод компании International Petroleum Co., филиал Standard Oil of New Jersey, в Перу. Веласко пришел к власти во главе военной хунты на фоне крупного политического скандала: правительство Фернандо Белаунде Терри потеряло последнюю страницу соглашения, подписанного в городе Талара между представителями государства и International Petroleum Co. Эта загадочно исчезнувшая страница, страница 11, содержала гарантии минимальной цены, которую американская компания должна была платить за национальную нефть на своем перерабатывающем заводе. Но скандал этим не ограничивался. Одновременно выяснилось, что дочерняя компания Standard Oil обманула Перу на сумму более миллиарда долларов за полвека с помощью уклонения от уплаты налогов, роялти и различных форм мошенничества и коррупции. Директор IPC встречался с президентом Белаунде 60 раз до заключения соглашения, которое спровоцировало военное восстание. В течение двух лет, пока велись, прекращались и возобновлялись переговоры с компанией, Госдепартамент США приостановил любую помощь Перу [52]. Времени на возобновление помощи практически не оставалось, потому что капитуляция предрешила судьбу президента, попавшего в окружение. Когда фирма Рокфеллера подала протест в перуанский суд, люди забросали ее адвокатов мелкими монетами.

Латинская Америка – настоящая шкатулка с сюрпризами; эта измученная часть света никогда не перестает удивлять. В Андах националистический милитаризм вновь возродился с силой, как долго скрытая подземная река. Те самые генералы, которые сегодня проводят противоречивую политику реформ и патриотического утверждения, совсем недавно уничтожали партизан. Многие из знамен павших были таким образом подняты их же победителями. Перуанские военные применяли напалм против партизан в некоторых районах в 1965 году, причем именно International Petroleum Co., филиал Standard Oil of New Jersey, предоставила им бензин и ноу-хау для производства бомб на авиабазе Лас-Пальмас недалеко от Лимы [53].

Озеро Маракайбо в логове больших металлических стервятников

Хотя за 1960-е годы доля Венесуэлы на мировом рынке сократилась вдвое, в 1970 году она все еще остается крупнейшим экспортером нефти. Почти половина доходов, которые североамериканский капитал извлекает из всей Латинской Америки, поступает из Венесуэлы. Это одна из самых богатых стран на планете, а также одна из самых бедных и самых жестоких. Венесуэла имеет самый высокий уровень дохода на душу населения в Латинской Америке и самую современную и развитую сеть автомобильных дорог; ни одна другая страна в мире не потребляет столько шотландского виски в пересчете на количество жителей. Запасы нефти, газа и железа, которые ее недра готовы предложить для немедленной эксплуатации, могли бы увеличить богатство каждого венесуэльца в десять раз; на ее обширных девственных территориях может разместиться все население Германии или Англии. За полвека буровые установки принесли такой баснословный доход от нефти, что он вдвое превышает план Маршалла по восстановлению Европы; с тех пор как первая нефтяная скважина начала извергать потоки нефти, население страны увеличилось в три раза, а государственный бюджет – в сто раз. Однако значительная часть населения, которая довольствуется остатками, достающимися господствующему меньшинству, не питается лучше, чем в те времена, когда страна зависела от какао и кофе [54]. Столица Каракас увеличилась в семь раз за 30 лет; патриархальный город с прохладными дворами, главной площадью и тихим собором обрел лес небоскребов, растущих параллельно с нефтяными вышками на озере Маракайбо. Теперь это сверхзвуковая, шумная и кошмарная мечта, где все помещения обдувает ветерком кондиционеров, – центр нефтяной культуры, предпочитающий потребление созданию и умножающий искусственные потребности, чтобы скрыть реальные. Каракас любит синтетические продукты и консервы; он никогда не ходит пешком, а только ездит, отравляя чистый воздух долины выхлопами двигателей; Каракасу трудно заснуть, потому что он не может усмирить свою тревогу из-за стремления зарабатывать, покупать, потреблять и тратить, присваивать все. На склонах холмов более полумиллиона забытых жителей из своих хижин, собранных из мусора, наблюдают за роскошной жизнью других. Тысячи и тысячи автомобилей последних моделей мелькают на проспектах золотой столицы. В преддверии праздников корабли прибывают в порт Ла-Гуайра, перегруженные французским шампанским, шотландским виски и лесами рождественских елок из Канады, тогда как половина детей и молодежи Венесуэлы, по переписи 1970 года, все еще не ходят в школу.

Ежедневно в Венесуэле добывается три с половиной миллиона баррелей нефти, чтобы привести в движение промышленные машины капиталистического мира, но различные дочерние компании Standard Oil, Shell, Gulf и Texaco не используют четыре пятых своих концессий, которые остаются нетронутыми запасами, и более половины стоимости экспортируемой нефти никогда не возвращается в страну. Пропагандистские брошюры Standard Oil восхваляют филантропию корпорации в Венесуэле в тех же выражениях, в каких Королевская Гипускоанская компания[99] провозглашала свои достоинства в середине XVIII века; прибыли, выжимаемые из этой «большой дойной коровы», по пропорции к вложенному капиталу сравнимы с доходами, которые в прошлом получали работорговцы или корсары. Ни одна страна не произвела столько для мирового капитализма за столь короткий срок: Венесуэла утратила богатство, которое, по подсчетам Ранхеля, превосходит то, что испанцы выкачали из Потоси, а англичане – из Индии. На первом Национальном съезде экономистов выяснилось, что реальная прибыль нефтяных компаний Венесуэлы выросла до 38 % в 1961 году и до 48 % в 1962 году, хотя норма прибыли, указанная компаниями в своих балансовых отчетах, составляла 15 и 17 % соответственно. Разница объясняется «магией» бухгалтерского учета и скрытыми переводами средств. В сложной механике нефтяного бизнеса, с его множественными и одновременными системами цен, крайне сложно оценить объем прибылей, скрытых за искусственно заниженной стоимостью сырой нефти, которая на всем пути от скважины до бензоколонки циркулирует по одним и тем же каналам, и за искусственно завышенными производственными расходами, где учитываются невероятно высокие зарплаты и раздутые затраты на рекламу. Тем не менее, согласно официальным данным, за последнее десятилетие Венесуэла не зафиксировала притока новых иностранных инвестиций, а, наоборот, подверглась систематическому оттоку капитала. Венесуэла ежегодно теряет более семисот миллионов долларов, официально признанных как «доходы иностранного капитала». Единственные новые инвестиции поступают из прибыли, которую обеспечивает сама страна. Тем временем затраты на добычу нефти стремительно падают, потому что компании используют все меньше рабочей силы. Только с 1959 по 1962 год число рабочих сократилось более чем на 10 000 человек, в результате чего их осталось чуть более 30 000, а к концу 1970 года в нефтедобыче было занято всего 23 000 человек, тогда как объемы производства за последнее десятилетие значительно возросли.

Вследствие растущей безработицы обострилась кризисная ситуация в нефтяных лагерях на озере Маракайбо. Озеро представляет собой лес нефтяных вышек. Внутри металлических конструкций перекрещенных балок беспощадные движения балансиров уже полвека обеспечивают одновременно роскошь и нищету Венесуэлы. Рядом с балансирами горят факелы, безнаказанно сжигая природный газ, который страна щедро выбрасывает в атмосферу. Балансиры можно встретить даже во дворах домов и на углах улиц городов, выросших, словно нефть, на берегах озера. Нефть здесь окрашивает в черный цвет улицы, одежду, продукты и стены, и даже профессиональные жрицы любви получают нефтяные прозвища, такие как «Труба», «Четыре клапана», «Подъемный кран» или «Буксир». Цены на одежду и еду здесь выше, чем в Каракасе. Эти недавно появившиеся на свет поселки, с первых дней обреченные на печальную участь, радуются легким деньгам, понимая, что будущего у них нет. Когда истощаются скважины, выживание таких поселков становится сродни чуду: остовы домов рушатся, ядовитая маслянистая вода убивает рыбу и заливает заброшенные участки. Городки, живущие за счет эксплуатации действующих скважин, тоже страдают от массовых увольнений и растущей механизации. «Здесь нефть прокатилась по нам волной», – сказал в 1966 году житель Лагунильяса. В Кабимасе, который на протяжении полувека был крупнейшим источником нефти в Венесуэле и принес столько доходов Каракасу и всему миру, нет даже канализации. Там всего пара асфальтированных улиц.

Нефтяная лихорадка началась много лет назад. В 1917 году в Венесуэле уже кое-где добывали нефть по соседству с традиционными латифундиями – огромными полями пустующей земли, где землевладельцы повышали производительность труда, подхлестывая работников бичом или закапывая их живьем по пояс. В конце 1922 года скважина Ла-Роса вдруг забила фонтаном, выплеснув 100 000 баррелей в день, и нефть полилась рекой. На озере Маракайбо появились буровые установки с экзотическим оборудованием, которым управляли люди в пробковых шлемах; крестьяне стекались к озеру и устраивались на горючей почве в самодельных хижинах из досок и канистр из-под нефти, чтобы предложить свой труд добытчикам нефти. Оклахомский и техасский говор впервые зазвучал на равнинах и в джунглях, даже в самых отдаленных округах. В кратчайшие сроки возникли 73 компании. Королем, правившим бал на раздаче нефтяных концессий, стал диктатор Хуан Висенте Гомес, скотовод из Анд, который посвятил свои 27 лет правления (1908–1935) деторождению (только 15 детей в официальных браках) и ведению бизнеса. Пока черные потоки нефти били фонтанами, Гомес раздавал нефтяные акции из своих набитых карманов, одаривая ими друзей, родственников и придворных, врача, следившего за его простатой, и генералов, охранявших его спину, поэтов, воспевавших его славу, и архиепископа, предоставлявшего ему специальные разрешения на употребление мяса в страстную пятницу. Великие державы украшали грудь Гомеса блестящими орденами: мир нуждался в топливе для автомобилей, захватывавших дороги планеты. Фавориты диктатора продавали концессии Shell, Standard Oil или Gulf; торговля влиянием и взятки развязали спекуляцию и жажду доступа к недрам. Индейские общины были лишены своих земель, а многие крестьянские семьи потеряли свои владения – добровольно или под принуждением. Нефтяной закон 1922 года[100] был составлен представителями трех американских компаний. Нефтяные месторождения были огорожены и охранялись собственной полицией. Вход на их территорию был разрешен только для работников с пропусками компаний; даже движение по дорогам, ведущим к портам, было запрещено для посторонних. Когда Гомес умер в 1935 году, рабочие-нефтяники разрезали колючую проволоку, окружавшую лагеря, и объявили забастовку.

В 1948 году, с падением правительства Ромуло Гальегоса, завершился реформаторский цикл, начавшийся тремя годами ранее. Победившие военные быстро сократили долю государства в доходах от добычи нефти, осуществляемой филиалами нефтяного картеля. Снижение налогов принесло Standard Oil дополнительные 300 миллионов долларов прибыли только в 1954 году. В 1953 году один американский бизнесмен заявил в Каракасе: «Здесь у вас есть свобода делать с вашими деньгами все, что вам угодно; для меня эта свобода дороже всех политических и гражданских свобод, вместе взятых» [55]. Когда в 1958 году был свергнут диктатор Маркос Перес Хименес, Венесуэла представляла собой огромную нефтяную скважину, окруженную тюрьмами и камерами пыток, импортирующую все из США: автомобили и холодильники, сгущенное молоко, яйца, латук, законы и указы. Крупнейшая из компаний Рокфеллера, Creole, в 1957 году объявила о прибыли, которая составила почти половину всех ее инвестиций. Революционная правительственная хунта подняла налог на прибыль крупнейших компаний с 25 до 45 %. В отместку картель приказал немедленно снизить цены на венесуэльскую нефть, а затем начал массово увольнять рабочих. Цена упала настолько, что, несмотря на повышение налогов и увеличение объема экспортируемой нефти, в 1958 году государство собрало на 60 миллионов долларов меньше налогов, чем в предыдущем.

Последующие правительства не национализировали нефтяную промышленность, но до 1970 года также не предоставляли новых концессий иностранным компаниям на добычу «черного золота». Между тем картель ускорил добычу на своих месторождениях на Ближнем Востоке и в Канаде; в Венесуэле практически прекратились разведка новых скважин и экспорт нефти. Политика отказа от новых концессий утратила смысл, поскольку Государственная нефтяная корпорация Венесуэлы (Corporación Venezolana del Petróleo)[101] не взяла на себя выполнение этой задачи. Корпорация ограничилась бурением нескольких скважин здесь и там, подтверждая свою роль, определенную президентом Ромуло Бетанкуром (второй президентский срок: 1959–1964): «Не достигать масштаба крупной компании, а служить посредником для переговоров в рамках новой формулы концессий». Однако новая формула так и не была реализована, несмотря на многочисленные объявления о ее внедрении.

Тем временем сильный промышленный импульс, набиравший силу в течение двух десятилетий, уже демонстрирует заметные признаки истощения и переживает бессилие, хорошо знакомое Латинской Америке: внутренний рынок, ограниченный бедностью большинства населения, не способен поддерживать развитие обрабатывающей промышленности за определенными пределами. Аграрная реформа, начатая правительством Демократического действия[102], прошла меньше половины пути, намеченного ее создателями. Венесуэла закупает значительную часть потребляемых продуктов за границей, главным образом в Соединенных Штатах. Например, национальное блюдо – черные бобы – поставляется в больших количествах из северных стран в мешках с надписью beans[103].

Сальвадор Гармендия, писатель, который переосмыслил этот искусственно созданный ад культуры завоевания, культуры нефти, писал мне в письме в середине 1969 года: «Видел ли ты качалку, аппарат, который извлекает сырую нефть? Он напоминает огромную черную птицу с острой головой, которая медленно поднимается и опускается, день и ночь, без остановки: это единственный гриф, который не питается дерьмом. Что случится, когда мы услышим характерный звук всасывателя, оповещающий об окончании жидкости? Это уродливое вступление уже начинает звучать на озере Маракайбо, где в одночасье возникли фантастические поселки с кинотеатрами, супермаркетами, танцевальными залами, кишащие проститутками и казино, где деньги не имели ценности. Недавно я проехал там и почувствовал, как скребут на душе кошки. Запах смерти и ржавчины сильнее запаха нефти. Поселки полузаброшены, разрушены, все словно покрыты язвами упадка, улицы в грязи, магазины в развалинах. Один бывший водолаз нефтяных компаний ежедневно ныряет, вооружившись ножовкой, чтобы разрезать оставленные трубы и продать их на металлолом. Люди начинают говорить о компаниях, как будто вспоминают золотую легенду». Люди живут в мифическом и счастливом прошлом, где богачи владели состояниями, которые проигрывали в кости, и пили ночи напролет. Между тем качалки продолжают качать, а дождь долларов льется на Мирафлорес, дворец правительства, превращаясь в автомагистрали и другие монстры из железобетона. 70 % населения страны живет на сумму меньшую чем прожиточный минимум. В городах процветает головокружительный, высокооплачиваемый средний класс, который загромождает пространство бесполезными вещами, цепенеет от рекламы и исповедует вопиющую тупость и дурной вкус. Недавно правительство громогласно объявило, что ликвидировало неграмотность. Результат: на последних выборах перепись зарегистрированных выявила миллион неграмотных в возрасте от 18 до 50 лет.

Часть вторая. Развитие – это плавание, в котором гораздо больше потерпевших кораблекрушение, чем добравшихся до цели

История преждевременной смерти

Британские военные корабли салютовали независимости

В 1823 году Джордж Каннинг[104], признанный «мозг» Британской империи, праздновал свой триумф. Тост, который он произнес по этому случаю, прозвучал унизительно для французского поверенного, который, однако, был вынужден его выслушать: «Пусть вам достанется слава победы, за которой следуют катастрофа и разорение; а нам – бесславные успехи промышленности и постоянное процветание… Век рыцарей миновал; ему на смену пришел век экономистов и бухгалтеров». Лондон наслаждался началом долгого праздника: несколько лет тому назад Наполеон был окончательно повержен, и мир вступал в эпоху Pax Britannica. В Латинской Америке независимость навсегда закрепила власть землевладельцев и обогатившихся торговцев в портах, на фоне предопределенного разорения только что рождающихся стран. Бывшие испанские колонии, а также Бразилия стали жадными рынками для английских тканей и кредитов под грабительские проценты. Каннинг не ошибался, когда в 1824 году писал: «Дело сделано, последний гвоздь вбит, Испанская Америка свободна, и если мы не наделаем глупостей, то она будет английской» [1].

Паровая машина, механический ткацкий станок и совершенствование технологии ткачества стремительно ускорили промышленную революцию в Англии. Заводы и банки росли как грибы после дождя; двигатели внутреннего сгорания усовершенствовали судоходство, и множество английских кораблей бороздили моря, распространяя промышленную экспансию по всему миру. Британская экономика расплачивалась за кожу из Ла-Платы, гуано и нитраты из Перу, медь из Чили, сахар с Кубы и кофе из Бразилии хлопчатобумажными тканями. Промышленные экспортные товары, фрахты, страховые сборы, проценты по займам и прибыли от инвестиций на протяжении всего XIX века питали процветание Англии. На самом деле еще до войн за независимость англичане контролировали значительную часть легальной торговли между Испанией и ее колониями, а также обеспечивали постоянный поток контрабандных товаров на берега Латинской Америки. Работорговля служила эффективным прикрытием для этого подпольного бизнеса, хотя и таможни отмечали в Латинской Америке подавляющее большинство продуктов, которые поступали не из Испании. Испанской монополии фактически не существовало: «…колония была потеряна для метрополии задолго до 1810 года, а революция стала лишь политическим признанием этого положения» [2].

Британские войска захватили Тринидад в Карибском бассейне, потеряв при этом всего одного человека, но командир экспедиции сэр Ральф Аберкромби был убежден, что дальнейшие военные завоевания в Испанской Америке окажутся непростыми. Вскоре провалились британские вторжения в район Ла-Платы. Это поражение подтвердило мнение Аберкромби о неэффективности вооруженных экспедиций, и настал черед дипломатов, торговцев и банкиров: новый либеральный порядок в испанских колониях мог предоставить Великобритании возможность захватить девять десятых торговли Испанской Америки [3]. Страны Испанской Америки одну за другой охватила лихорадка независимости. Лондон с 1810 года придерживался двуличной политики, колебания которой были обусловлены необходимостью благоприятствовать британской торговле, не допустить попадания Латинской Америки в руки американцев или французов и не дать якобинскому духу проникнуть в новые страны, обретавшие свободу.

Когда 25 мая 1810 года в Буэнос-Айресе была создана революционная хунта, ее приветствовал залп пушек с британских военных кораблей, стоявших в устье Ла-Плата. Капитан корабля Mutine от имени Ее Величества произнес пламенную речь, и сердца британцев охватило ликование. Уже через три дня Буэнос-Айрес отменил запреты, которые затрудняли торговлю с иностранцами; через 12 дней пошлины на экспорт кож и сала были снижены с 50 до 7,5 %. Шесть недель спустя после 25 мая был снят запрет на вывоз золота и серебра в монетах, чтобы они могли свободно направляться в Лондон. В сентябре 1811 года правящую хунту сменил триумвират, пошлины на экспорт и импорт снова были снижены, а в некоторых случаях вовсе отменены. С 1813 года, когда Ассамблея провозгласила себя высшей властью в стране, иностранные торговцы были освобождены от обязанности продавать свои товары при посредничестве местных предпринимателей: «Торговля стала действительно свободной» [4]. Уже в 1812 году некоторые британские коммерсанты докладывали в Министерство иностранных дел: «Нам удалось… успешно вытеснить немецкие и французские ткани». Они также вытеснили и продукцию аргентинских ткачей, задушенных свободной портовой торговлей, – аналогичный процесс происходил с некоторыми вариациями и в других регионах Латинской Америки.

Из Йоркшира и Ланкашира, с Чевиотских холмов и Уэльса непрерывно поступали товары из хлопка и шерсти, железа и кожи, дерева и фарфора. Ткацкие станки Манчестера, железные изделия Шеффилда, керамика Вустера и Стаффордшира наводнили латиноамериканские рынки. Свободная торговля обогащала порты, живущие за счет экспорта, и взвинчивала уровень расточительства среди олигархий, стремящихся насладиться всеми доступными излишествами, но разоряла местное производство и блокировала развитие внутреннего рынка. Домашние промыслы, неустойчивые и технически слаборазвитые, возникали в колониальный период вопреки запретам метрополии и переживали подъем накануне независимости благодаря ослаблению испанских оков и сложностям с поставками, вызванным европейскими войнами. В первые годы XIX века ремесленные мастерские начали восстанавливаться после губительного воздействия королевского указа 1778 года, который разрешил свободную торговлю между портами Испании и Америки. Поток импортных товаров уничтожил текстильное производство, керамическое и металлическое ремесло в колониях, и мастера не успели оправиться от удара: независимость окончательно открыла двери для свободной конкуренции с уже развитой промышленностью Европы. Последующие колебания в таможенной политике независимых правительств приводили попеременно то к гибели, то к возрождению местных мануфактур, но так и не дали возможности для их устойчивого развития.

Размеры промышленного детоубийства

В начале XIX века Александр фон Гумбольдт оценил стоимость промышленного производства Мексики в семь-восемь миллионов песо, большая часть из которых приходилась на текстильные мануфактуры. Специализированные мастерские производили шерстяные ткани, хлопчатобумажные материи и полотна; в Керетаро более 200 ткацких станков обеспечивали занятость 1500 рабочих, а в Пуэбле трудились около 1200 ткачей хлопка [5]. В Перу примитивные изделия колониального периода так и не достигли того совершенства, которое было присуще местным ткачам до прихода Писарро, «но, с другой стороны, их экономическое значение было очень велико» [6]. Промышленность опиралась на принудительный труд индейцев, заключенных в мастерских с рассвета до поздней ночи. Независимость уничтожила достигнутое, хотя и хрупкое развитие. В Аякучо, Какаморсе и Тарме мануфактуры имели значительные размеры. Целый город Пакаикаса, ныне заброшенный, «представлял собой единое огромное ткацкое производство с более тысячей рабочих», пишет Ромеро. Паукарколья, снабжавшая шерстяными одеялами обширные территории, исчезает, и «в настоящее время там не осталось ни одной фабрики» [7]. В Чили, одной из самых удаленных испанских колоний, изоляция способствовала развитию зарождающейся промышленности с первых лет колониального периода. Там были прядильные и ткацкие фабрики, кожевенные заводы; чилийскими канатами оснащались все корабли Южного моря; там производились металлические изделия – от перегонных кубов и пушек до украшений, столового серебра и часов; строились суда и повозки [8]. В Бразилии текстильные и металлургические мастерские, делавшие свои первые шаги с XVIII века, были уничтожены иностранным импортом. Оба производства сумели достичь значительных успехов, несмотря на препятствия, созданные колониальным соглашением с Лиссабоном, но после 1807 года португальская монархия, обосновавшаяся в Рио-де-Жанейро, стала игрушкой в руках британцев, и власть Лондона показала свою силу. «До открытия портов недостатки португальской торговли служили защитным барьером для небольшой местной промышленности, – пишет бразильский историк Каю Праду Жуниор, – ремесленной и совсем небольшой, это верно, но все же достаточной для удовлетворения части внутреннего спроса. Эта зачаточная промышленность не могла выжить в условиях свободной конкуренции с иностранными производителями, даже в самых незначительных отраслях» [9].

Боливия была самым значительным текстильным центром вице-королевства Рио-де-ла-Плата. По свидетельству интенданта[105] Франсиско де Вьедмы, в Кочабамбе на рубеже века около 80 000 человек занимались производством хлопковых тканей, сукна и скатертей. В Оруро и Ла-Пасе также существовали мануфактуры, которые вместе с производствами Кочабамбы снабжали население, армейские части и пограничные гарнизоны шерстяными одеялами, пончо и байетой. Из районов Мохос, Чикитос и Гуарейос поступали тончайшие льняные и хлопковые ткани, шляпы из соломы, шерсти викуньи или баранины и сигары из листового табака. «Все эти производства исчезли под натиском иностранной конкуренции» – с печалью констатировалось в книге о Боливии, выпущенной к столетию ее независимости [10].

До обретения независимости Аргентинское побережье было наименее развитым и малонаселенным регионом страны. Однако позднее центр экономической и политической жизни сместился в Буэнос-Айрес, что отрицательно сказалось на внутренних провинциях. В начале XIX века лишь одна десятая часть населения Аргентины проживала в Буэнос-Айресе, Санта-Фе и Энтре-Риосе [11]. В центральных и северных регионах Аргентины промышленность развивалась медленно и примитивно, в то время как на прибрежных территориях, по словам прокурора Ларраменди, записанным в 1795 году, «не существовало ни одного ремесла или производства». В Тукумане и Сантьяго-дель-Эстеро, ныне страдающих от бедности, процветали текстильные мастерские, производившие пончо трех разных видов, а в других мастерских изготавливали отличные повозки, сигары и сигареты, а также изделия из кожи и подошвы для обуви. В Катамарке производились ткани всех видов, тонкие шерстяные материалы и черные хлопчатобумажные полотна, из которых кроили рясы для священников. Кордова ежегодно производила более 70 000 пончо, 20 000 одеял и 40 000 байковых одеял, а также обувь, изделия из кожи, ремни, покрывала и кожаную обивку. В Корриентесе располагались крупнейшие кожевенные мастерские, а в Сальте изготавливались известные изящные стулья. Мендоса производила от двух миллионов до трех миллионов литров вина ежегодно, не уступая по качеству андалузским винам, а в Сан-Хуане перегоняли 350 000 литров крепкого алкоголя в год. Мендоса и Сан-Хуан стали «торговым перешейком» между Атлантикой и Тихим океаном в Южной Америке [12].

Торговые агенты из Манчестера, Глазго и Ливерпуля посетили Аргентину, скопировали модели пончо из Сантьяго и Кордовы, изделия из кожи из Корриентеса и местные деревянные стремена. Аргентинские пончо стоили семь песо, а йоркширские – три. Высокоразвитая текстильная промышленность Англии быстро вытеснила местных производителей. Подобная судьба постигла и производство сапог, шпор, гвоздей и других изделий. Внутренние провинции Аргентины погрузились в нищету, что привело к восстаниям против диктатуры Буэнос-Айреса [13]. Крупные торговцы, такие как Эскалада, Бельграно, Пуэйрредон, Вьетес, Лас Эрас и Сервиньо, захватили власть, отняв ее у Испании, и активно торговали предметами роскоши: английскими шелками и ножами, тонкими тканями из Лувьера, фламандскими кружевами, швейцарскими саблями, голландским джином, вестфальскими окороками и гамбургскими сигарами. Взамен Аргентина экспортировала кожу, сало, кости и солонину. Скотоводы из провинции Буэнос-Айрес расширяли свои рынки благодаря свободной торговле. В 1837 году английский консул в Ла-Плате Вудбайн Пэриш описал крепкого гаучо из пампасов: «Осмотрите его одежду, все вокруг него, и что же будет у него не английского, за исключением изделий из кожи? Если у его жены есть платье, вероятность десять к одному, что оно сшито в Манчестере. Чайник, из которого они пьют, нож, пончо – все это привезено из Англии» [14]. Аргентина получала из Англии даже брусчатку для мостовых.

В это же время посол США в Рио-де-Жанейро Джеймс Уотсон Уэбб отмечал: «На всех плантациях Бразилии хозяева и рабы одеваются в изделия свободного труда, девять десятых из которых – английские. Англия обеспечивает Бразилию капиталом, необходимым для ее внутреннего развития, и производит почти все используемые инструменты – от мотыги до дорогих платьев. Англия поставляет корабли, мостит улицы, освещает города газом, строит железные дороги, эксплуатирует шахты, управляет банками и возводит телеграфные линии» [15]. Эйфория свободного импорта приводила портовых торговцев в неистовство; в те годы Бразилия получала среди прочего гробы, уже обшитые и готовые для размещения покойников, седла, хрустальные канделябры, кастрюли и коньки для катания по льду, вряд ли пригодные для жаркого тропического побережья. Также импортировались кошельки, несмотря на то что в Бразилии не существовало бумажных денег, и необъяснимое количество измерительных приборов [16]. Договор о торговле и мореплавании, подписанный в 1810 году, облагал импорт английских товаров по более низкой ставке, чем португальских, а его перевод с английского был настолько поспешным, что слово policy перевели как «полиция», а не «политика» [17]. Англичане пользовались в Бразилии особым правом на правосудие, которое выводило их из-под юрисдикции национальной судебной системы: Бразилия была «неофициальным членом экономической империи Великобритании» [18].

В середине XIX века шведский путешественник, приехавший в Вальпараисо, стал свидетелем расточительства и показной роскоши, которые поощряла свобода торговли в Чили: «Единственный способ возвысить себя – это подчиниться диктату парижских журналов мод, черному фраку и всем аксессуарам, которые к нему прилагаются… Мадам надевает элегантную шляпку, которая позволяет ей чувствовать себя истинной парижанкой, а ее муж повязывает жесткий высокий галстук и ощущает себя на вершине европейской культуры» [19]. Три-четыре английские компании захватили рынок чилийской меди и манипулировали ценами в интересах плавилен Суонси, Ливерпуля и Кардиффа. Генеральный консул Англии сообщал своему правительству в 1838 году о «чрезвычайном увеличении» продаж меди, которая экспортировалась «в основном, если не полностью на британских кораблях или по распоряжению британцев» [20]. Английские коммерсанты монополизировали торговлю в Сантьяго и Вальпараисо, и Чили стала вторым по важности рынком Латинской Америки для британских товаров.

Крупные порты Латинской Америки, служившие транзитными точками для богатств, которые извлекали из земли и недр и отправляли в далекие центры власти, превращались в инструменты завоевания и подавления стран, которым они принадлежали. Эти порты и столицы стремились походить на Париж или Лондон, а за их пределами простиралась пустыня.

Протекционизм и свободная торговля в Латинской Америке: быстрый взлет Лукаса Аламана

Расширение латиноамериканских рынков ускоряло накопление капитала в инкубаторах британской промышленности. Атлантика уже давно стала осью мировой торговли, и англичане умело использовали расположение своего острова, полного портов, на полпути между Балтикой и Средиземноморьем, по дороге к берегам Америки. Англия организовывала универсальную систему и превращалась в удивительную фабрику, снабжающую планету: из всех уголков мира поступали сырьевые ресурсы, а на весь мир распространялись готовые товары. Империя располагала крупнейшим портом и самой мощной финансовой системой своего времени; она обладала самым высоким уровнем коммерческой специализации, имела монополию на мировом рынке страхования и перевозок и господствовала на международном рынке золота. Фридрих Лист, немецкий экономист и «отец» германского таможенного союза, отмечал, что свободная торговля была основным экспортным продуктом Великобритании [21]. Ничто не выводило англичан из себя сильнее, чем таможенный протекционизм, и иногда они давали об этом знать языком крови и огня, как в Опиумной войне против Китая. Но свободная конкуренция на рынках стала откровением для Англии только с того момента, когда она уверилась в своем превосходстве после того, как развила свою текстильную промышленность под защитой самой строгой протекционистской политики в Европе. В начале, когда британская индустрия еще отставала, гражданину Англии, пойманному на экспорте необработанной шерсти, отрубали правую руку, а при повторном нарушении – казнили. Покойника запрещалось хоронить без подтверждения от приходского священника о том, что саван произведен на английской фабрике [22].

«Все разрушительные явления, вызванные свободной конкуренцией внутри одной страны, – предостерегал Маркс, – воспроизводятся на мировом рынке в еще более гигантских масштабах» [23]. Вхождение Латинской Америки в британскую орбиту, из которой она должна была выйти только для того, чтобы присоединиться к североамериканской орбите, произошло в этих общих рамках, и зависимость новых независимых стран закрепилась. Свободное перемещение товаров и свободное обращение денег для платежей и движения капитала имели драматические последствия.

В Мексике в 1829 году к власти пришел Висенте Герреро «на плечах отчаявшихся ремесленников, вдохновленных великим демагогом Лоренсо де Савалой, который подстрекал голодную и отчаявшуюся толпу громить магазины, полные английских товаров, в районе Париана» [24]. Однако Герреро продержался у власти недолго и был свергнут, к чему рабочие отнеслись равнодушно, так как правитель не смог или не захотел поставить заслон импорту европейских товаров. «Изобилие этих товаров, – пишет мексиканский историк и социолог Чавес Ороско, – оставило ремесленные массы городов без работы, ведь до обретения независимости, особенно в периоды европейских войн, они жили относительно благополучно». Мексиканская промышленность страдала от недостатка капитала, рабочей силы и современных технологий; она не обладала адекватной организацией, путями сообщения и средствами транспорта, чтобы добраться до рынков и источников снабжения. «Единственное, чего у нее, возможно, было в избытке, – отмечает экономист Алонсо Агилар, – это помехи, ограничения и преграды всякого рода» [25]. Несмотря на это, как отметил Гумбольдт, промышленность пробуждалась в периоды застоя внешней торговли, когда морские сообщения прерывались или затруднялись, и начинала производить сталь, а также использовать железо и ртуть. Либерализм, который принесла независимость, добавлял жемчужины к британской короне, парализуя текстильные и металлургические мануфактуры в Мексике, Пуэбле и Гвадалахаре.

Лукас Аламан, консервативный политик с большим потенциалом, вовремя осознал, что идеи Адама Смита несут угрозу национальной экономике, и как министр иностранных дел содействовал созданию государственного банка, Banco de Avío, с целью стимулирования индустриализации. Налог на импорт хлопковых тканей предоставил бы стране средства для закупки за рубежом оборудования и технологий, необходимых для производства собственных хлопчатобумажных тканей. Страна располагала сырьем, более дешевой гидроэнергией по сравнению с углем и могла быстро подготовить квалифицированных рабочих. Банк был основан в 1830 году, вскоре после этого с лучших европейских фабрик стали поступать самые современные хлопкопрядильные и ткацкие станки, а государство наняло иностранных специалистов по текстильной технологии. В 1844 году крупные фабрики в Пуэбле произвели 1,4 миллиона отрезов грубого полотна. Новый промышленный потенциал страны превышал внутренний спрос; потребительский рынок «королевства неравенства», состоявший в основном из голодающих индейцев, не мог поддерживать стабильное развитие этой стремительно растущей фабричной индустрии. Попытки разрушить структуру, унаследованную от колонии, сталкивались со стеной. Однако промышленность настолько модернизировалась, что к 1840 году текстильные фабрики в Мексике имели в среднем больше веретен, чем фабрики в Северной Америке [26]. Десять лет спустя соотношение изменилось в обратную сторону и даже в большей пропорции. Политическая нестабильность, давление со стороны английских и французских торговцев и их влиятельных внутренних союзников, а также узкие рамки внутреннего рынка, изначально удушенного горнодобывающей и латифундистской экономикой, свели на нет успешный эксперимент. К 1850 году прогресс мексиканской текстильной промышленности значительно замедлился. Создатели Banco de Avío расширили сферу деятельности, и, когда банк был вынужден закрыться, кредиты охватывали и шерстяные ткацкие производства, фабрики ковров, а также мощности по производству железа и бумаги. Эстебан де Антуньяно[106] настаивал даже на необходимости как можно скорее создать в Мексике отечественную индустрию по производству машин, «чтобы противостоять европейскому эгоизму».

Наибольшая заслуга инициаторов индустриального цикла, Аламана и Антуньяно, заключается в том, что они восстановили связь «между политической независимостью и экономической независимостью, а также в том, что они провозгласили единственно возможным способом защиты от могущественных и агрессивных народов энергичный импульс для развития промышленной экономики» [27]. Аламан стал промышленником, основал крупнейшую текстильную фабрику Мексики того времени (она называлась Cocolapan и существует до сих пор) и организовал промышленников как группу давления на последующие правительства либерального толка. Однако Аламан, будучи консерватором и католиком, так и не затронул аграрный вопрос, поскольку сам был идеологически связан со старым порядком и не осознавал, что промышленное развитие изначально было обречено остаться без прочной основы в стране с бескрайними латифундиями и подавляющей бедностью [28].

Копья монтонерос и ненависть, которая пережила Хуана Мануэля де Росаса

Примечание[107]

Протекционизм против свободной торговли, страна против порта – такая борьба разгорелась, превратившись, по сути, в гражданскую войну, в XIX веке в Аргентине. Буэнос-Айрес, который в XVII веке был не более чем большой деревней с четырьмя сотнями домов, после Майской революции и обретения независимости захватил власть над всей страной. Он был единственным портом, и через его «каудинские вилки» должны были проходить все товары, ввозимые в страну и вывозимые из нее. Искажения, которые гегемония Буэнос-Айреса наложила на страну, четко видны в наши дни: столица вместе с ее пригородами охватывает более трети всего населения Аргентины и оказывает на провинции разнообразные формы эксплуатации. В то время Буэнос-Айрес владел монополией на таможенные доходы, банки и выпуск валюты, стремительно процветая за счет внутренних провинций. Практически все доходы Буэнос-Айреса поступали от национальной таможни, которую порт узурпировал в свою пользу, и более половины этих доходов направлялось на военные расходы против провинций, которые таким образом платили за собственное уничтожение [29].

Из Торговой палаты Буэнос-Айреса, основанной в 1810 году, англичане направляли свои телескопы, чтобы следить за движением кораблей, и снабжали жителей города тонкими тканями, искусственными цветами, кружевами, зонтиками, пуговицами и шоколадом, в то время как поток английских пончо и стремян чинил разрушения в глубине страны. Чтобы оценить важность, которую мировой рынок в то время придавал коже из региона Рио-де-ла-Плата, нужно перенестись в эпоху, когда мысль о пластмассах и синтетических покрытиях даже не забрезжила в головах химиков. Плодородные прибрежные равнины были идеальным местом для крупномасштабного животноводства. В 1816 году был открыт новый метод, позволявший бесконечно долго сохранять кожу с помощью обработки мышьяком; при этом процветали и множились предприятия по засолке мяса. Бразилия, Антильские острова и Африка открывали свои рынки для импорта тасахо (вяленого мяса), и по мере того, как соленое мясо, нарезанное сухими полосками, завоевывало иностранных потребителей, аргентинцы замечали изменения. Были введены налоги на внутреннее потребление мяса, в то время как экспорт освобождался от пошлин; за несколько лет цена на быков утроилась, а земельные участки в поместьях резко выросли в цене. Гаучо, привыкшие свободно охотиться на быков под открытым небом, на необъятной пампе без оград, чтобы съесть только вырезку, а остальное выбросить, с обязательством лишь сдавать кожу владельцу земли, столкнулись с переменами. Реорганизация производства предполагала подчинение кочевых гаучо новой форме зависимости: указ 1815 года постановил, что любой сельский житель, не имеющий собственности, будет считаться слугой и обязан каждые три месяца предъявлять документ, подписанный своим хозяином. Либо он становился слугой, либо бродягой, а бродяг насильно забирали в пограничные батальоны [30]. Гордый креол, который служил пушечным мясом в патриотических армиях, превратился в изгоя, жалкого рабочего или солдата в форте. Или же он восставал с копьем в руке, поднимаясь в вихре монтонерос [31]. Этот непокорный гаучо, лишенный всего, кроме славы и храбрости, поднимался в кавалерийские атаки, которые снова и снова шли навстречу прекрасно вооруженным регулярным армиям Буэнос-Айреса. С появлением капиталистического поместья в плодородной пампе прибрежных районов вся страна оказалась на службе экспорта кожи и мяса, что шло рука об руку с диктатурой свободной торговли, установленной портом Буэнос-Айреса. Уругваец Хосе Артигас, вплоть до своего поражения и изгнания, был самым проницательным из вождей-каудильо, возглавлявших борьбу креольских масс против торговцев и землевладельцев, связанных с мировым рынком. Однако много лет спустя Фелипе Варела, местный каудильо, все же смог поднять на севере Аргентины крупное восстание, потому что, как говорилось в его воззвании, «быть провинциалом – значит быть нищим без родины, без свободы, без прав». Его восстание нашло мощный отклик во всех внутренних провинциях страны. Он был последним монтонеро; он умер, больной туберкулезом и в нищете, в 1870 году [32]. Защитник идеи «Американского Союза» – проекта возрождения раздробленной Patria Grande (Великой Родины) – все еще считается бандитом, как до недавнего времени считался таковым Артигас, судя по аргентинской истории, которую преподают в школах.

Фелипе Варела родился в маленьком городке, затерянном среди гор Катамарки, и видел нищету своей провинции, разоренной великолепным и далеким портом. В конце 1824 года, когда Вареле было три года, Катамарка не смогла оплатить расходы делегатов, отправленных на Конституционный конгресс, который состоялся в Буэнос-Айресе. В таком же положении находились Мисьонес, Сантьяго-дель-Эстеро и другие провинции. Депутат от Катамарки Мануэль Антонио Асеведо осудил «зловещие перемены», к которым привел наплыв иностранных товаров: «Катамарка с некоторых пор и по сегодняшний день видит, как ее сельское хозяйство не покрывает даже вложенных в него затрат; видит промышленность, на которую нет достаточного спроса, чтобы поддерживать тех, кто ее развивает, и торговлю, которая почти в полном упадке» [33]. Представитель провинции Корриентес бригадный генерал Педро Ферре так в 1830 году резюмировал возможные последствия протекционизма, который он поддерживал: «Да, без сомнения, немногочисленные состоятельные люди пострадают, потому что им придется отказаться от изысканных вин и ликеров за своим столом… Малообеспеченные классы не заметят большой разницы в винах и ликерах, которые они сейчас пьют, кроме как в цене, и сократят потребление, что, как мне кажется, не принесет им большого вреда. Наши соотечественники не будут носить английские пончо, не будут использовать болас и лассо, сделанные в Англии; мы не будем одеваться в то, что изготовлено за границей, и не станем использовать другие товары, которые можем производить и сами. Зато мы облегчим положение целых городов на нашей земле, и нас больше не будет преследовать мысль о страшной бедности, на которую они сегодня обречены» [34].

Стремясь сделать важный шаг к восстановлению разорванного войной национального единства, в 1835 году правительство Хуана Мануэля де Росаса приняло таможенный закон с ярко выраженным протекционистским характером. Закон запрещал импорт изделий из железа и жести, конского снаряжения, пончо, поясов, шерстяных или хлопковых фах, матрасов, фермерских продуктов, колес для экипажей, сальных свечей и гребней, а также облагал высокими пошлинами ввоз карет, обуви, шнурков, одежды, седел, сухофруктов и алкогольных напитков. Мясо, перевозимое на барках под аргентинским флагом, не облагалось налогом, а национальное шорное дело и выращивание табака поощрялись. Эффекты закона проявились незамедлительно. До битвы при Касеросе, свергнувшей Росаса в 1852 году, реки бороздили шхуны и корабли, построенные на верфях Корриентеса и Санта-Фе. В Буэнос-Айресе насчитывалось более ста процветающих фабрик, а все путешественники единодушно отмечали высокое качество тканей и обуви, производимых в Кордове и Тукумане, сигарет и изделий ручной работы из Сальты, а также вин и крепких напитков из Мендосы и Сан-Хуана. Мебельное производство Тукумана экспортировалось в Чили, Боливию и Перу [35]. Десять лет спустя после принятия закона военные корабли Англии и Франции пушечным огнем разрушили цепи, натянутые через реку Парану, чтобы открыть навигацию по внутренним рекам Аргентины, которые Росас держал полностью закрытыми. За вторжением последовала блокада. Десять петиций от промышленных центров Йоркшира, Ливерпуля, Манчестера, Лидса, Галифакса и Брадфорда, подписанные полутора тысячей банкиров, торговцев и промышленников, настоятельно призывали английское правительство принять меры против ограничений, наложенных на торговлю в регионе Ла-Плата.

Блокада выявила ограничения национальной промышленности, которая не могла удовлетворить внутренний спрос – эти ограничения сохранились, несмотря на прогресс, достигнутый благодаря таможенному закону. На самом деле с 1841 года протекционизм постепенно ослабевал вместо того, чтобы усиливаться. Росас, как никто другой, отражал интересы владельцев поместий и мясозасолочных предприятий провинции Буэнос-Айрес. Не существовало и не возникло буржуазии, способной повлиять на развитие подлинного и сильного национального капитализма. Экономическая жизнь страны вращалась вокруг крупных поместий, и никакая промышленная политика не могла проводиться независимо и энергично без свержения всемогущества крупных экспортирующих латифундий. В душе Росас всегда оставался верен своему классу. «Самый искусный наездник всей провинции», гитарист и танцор, великолепный укротитель лошадей, который в грозовые и беззвездные ночи мог определить направление, жуя травинки, чтобы понять, откуда дует ветер, был крупным землевладельцем, производившим вяленое мясо и кожу [36]. Землевладельцы сделали его своим лидером. «Черная легенда», исказившая позднее его образ, не может скрыть национальный и народный характер многих его правительственных мер [37]. Однако классовые противоречия объясняют отсутствие динамичной и последовательной промышленной политики, которая выходила бы за рамки «таможенной хирургии» в правлении каудильо, представлявшего интересы скотоводов. Это отсутствие не может быть приписано нестабильности и лишениям, связанным с национальными войнами и иностранной блокадой. В конце концов, в разгар революционного вихря 20 лет назад Хосе Артигас смог сформулировать свои индустриалистские и интеграционные принципы, сопровождаемые глубокой аграрной реформой.

Уругвайский политик и историк Вивиан Триас в своем серьезном исследовании сравнил протекционизм Росаса с циклом мер, принятых Артигасом с 1813 по 1815 год на Восточном берегу[108], чтобы добиться подлинной независимости территории вице-королевства Рио-де-ла-Плата [38]. Росас не запретил иностранным торговцам заниматься внутренней торговлей, не вернул стране доходы от таможенных сборов, которые Буэнос-Айрес продолжал узурпировать, и не положил конец диктатуре единственного порта. С другой стороны, национализация внутренней торговли и разрушение портового и таможенного монополизма Буэнос-Айреса наряду с аграрным вопросом были ключевыми пунктами политики Артигаса. Тот выступал за свободное судоходство по внутренним рекам, но Росас никогда не открывал провинциям этот путь к международной торговле – он также оставался верным своей привилегированной провинции. Несмотря на все эти ограничения, национализм и популизм «голубоглазого гаучо» продолжают вызывать ненависть среди господствующих классов Аргентины. Росас до сих пор считается «предателем родины» в соответствии с законом 1857 года, который все еще действует, а страна по-прежнему отказывается предоставить национальную могилу для его останков, захороненных в Европе. Его официальный образ – это образ убийцы.

Пережив ересь Росаса, олигархия вновь вернулась к прежнему образу жизни. В 1858 году президент директивной комиссии сельскохозяйственной выставки открыл мероприятие следующими словами: «Мы пока еще в младенческом возрасте, а потому довольствуемся скромной идеей отправлять на европейские рынки наши продукты и сырье, чтобы получать их переработанными с помощью мощных средств, которыми располагают другие страны. Европе нужно сырье, чтобы превращать его в роскошные изделия» [39].

Выдающийся Доминго Фаустино Сармьенто[109] и другие либеральные писатели видели в крестьянских montoneras лишь символ варварства, отсталости и невежества, анахронизм пасторальных кампаний по сравнению с цивилизацией, которую воплощал город: пончо и чирипа против фрака; копье и нож против регулярной армии; неграмотность против школы [40]. В 1861 году Сармьенто писал историку и государственному деятелю Бартоломе Митре: «Не пытайтесь экономить кровь гаучо, это единственное, что в них есть человеческого. Это удобрение, которое нужно использовать на благо страны». Такое презрение и ненависть показывали отрицание собственного народа, что, конечно, находило отражение в экономической политике. «Мы не промышленники и не мореплаватели, – утверждал Сармьенто, – и Европа будет еще долгое время снабжать нас своими изделиями в обмен на наше сырье» [41].

Президент Бартоломе Митре (1862–1868) в 1862 году начал жестокую войну против провинций и их последних вождей-каудильо. Сармьенто был назначен командующим армией, и войска отправились на север, чтобы убивать гаучо, «двуногих животных столь порочного характера». В Ла-Риохе Пеньялоса, генерал равнин, по прозвищу «Чачо», занявший к тому времени Мендосу и Сан-Хуан, стал одним из последних оплотов восстания против диктатуры порта. В Буэнос-Айресе решили, что с ним пора покончить. Пеньялосе отрубили голову и выставили ее на всеобщее обозрение посреди Пласа-де-Ольта. Железная дорога и автодороги довершили разорение Ла-Риохи, начавшееся с революции 1810 года: свободная торговля вызвала кризис ремесел и усугубила непреодолимую бедность региона. В XX веке крестьяне Ла-Риохи покинули свои деревни в горах и на равнинах и отправились в Буэнос-Айрес в надежде найти там работу. Однако, подобно нищим крестьянам из других провинций, они дошли лишь до порога города. В пригородах переселенцы нашли себе место рядом с 700 000 обитателей вилл мизерии (трущоб) и кое-как жили на крохи, которые им доставались от пирога огромной столицы. «Вы замечаете, как изменились те, кто уехал и возвращается, чтобы навестить оставшихся?» – спросили несколько лет назад социологи у 150 оставшихся жителей одной деревни Ла-Риохи. Те, кто остался, с завистью отметили, как преобразились уехавшие в Буэнос-Айрес, как изменилась их одежда, манеры и речь. Некоторые даже сочли, что они стали «более белыми» [42].

Война Тройственного союза против Парагвая – уничтожение независимого развития

Человек молча сидел рядом со мной. Его профиль – острый нос, высокие скулы – четко вырисовывался на фоне яркого полуденного света. Мы ехали в Асунсьон с южной границы в автобусе на 20 мест, в который каким-то чудом поместилось 50 пассажиров. Через несколько часов мы остановились. Мы сели на открытой веранде в тени дерева с мясистыми листьями. Перед нами раскинулась ослепительно-яркая картина необъятной, безлюдной, нетронутой красной земли: от горизонта до горизонта ничто не нарушало прозрачность парагвайского воздуха. Мы закурили. Мой попутчик, крестьянин, говорящий на гуарани, произнес несколько печальных слов по-испански. «Мы, парагвайцы, бедные, и нас мало», – сказал он мне. Он объяснил, что ездил в Энкарнасьон искать работу, но не нашел. Едва удалось собрать немного денег на обратный билет. Несколько лет назад, будучи молодым, он попытал счастья в Буэнос-Айресе и на юге Бразилии. Теперь начинался сезон сбора хлопка, и многие парагвайские рабочие, как и каждый год, отправлялись в аргентинские земли. «Мне уже 63 года. Тяжело в толпе людей. Сердце не выдерживает».

За последние 20 лет полмиллиона парагвайцев навсегда покинули родину. Стремясь убежать от нищеты, жители уезжают из страны, которая еще век назад была самой развитой в Южной Америке. Сегодня население Парагвая лишь вдвое превышает численность, которую страна имела тогда, и наряду с Боливией является одной из двух самых бедных и отсталых стран Южной Америки. Парагвайцы страдают от наследия истребительной войны, которая вошла в историю Латинской Америки как самая печально известная глава. Она известна как война Тройственного союза, или Парагвайская война (1864–1870). Бразилия, Аргентина и Уругвай уничтожили население Парагвая. Не оставили камня на камне и истребили почти всех мужчин. Хотя Англия не принимала непосредственного участия в этом ужасном деянии, именно ее торговцы, банкиры и промышленники извлекли выгоду из преступления против Парагвая. Вторжение финансировалось от начала до конца Лондонским банком, торговым банком Baring Brothers и банком Ротшильдов[110], которые выдали ссуды под грабительские проценты и впоследствии закабалили и победителей [43].

До той разрушительной войны Парагвай был своего рода исключением в Латинской Америке: единственная страна, не попавшая в лапы иностранного капитала. Длительное железное правление диктатора Гаспара Родригеса де Франсия (1814–1840) обеспечило автономное и устойчивое экономическое развитие в условиях изоляции. Всемогущее, патерналистское государство заняло место несуществующей национальной буржуазии в организации нации и управлении ее ресурсами и судьбой. Де Франсия, опираясь на крестьянские массы, сокрушил парагвайскую олигархию и добился мира, установив строгий санитарный кордон перед остальными странами бывшего вице-королевства Рио-де-ла-Плата. Инструменты экспроприации, изгнания, тюрьмы, преследования и штрафы не служили инструментом укрепления внутреннего господства землевладельцев и торговцев, а, напротив, использовались против них. Да, политических свобод и права на оппозицию не существовало, не будет их и позже, но на том историческом этапе от отсутствия демократии страдали только те, кто ностальгировал по утраченным привилегиям. Когда де Франсия умер, в Парагвае не было крупных частных состояний, и это была единственная страна в Латинской Америке, где не было нищих, голодающих или воров [44]. Путешественники того времени находили в Парагвае оазис спокойствия среди других регионов, сотрясаемых бесконечными войнами. В 1845 году американский агент Хопкинс докладывал своему правительству, что в Парагвае «нет ни одного ребенка, который не умел бы читать и писать». Это была также единственная страна, которая жила без оглядки на другой берег океана. Экспортная торговля не была центром национальной жизни; либеральная доктрина, идеологическое выражение глобальной интеграции рынков, не предлагала решений для вызовов, с которыми Парагвай, вынужденный развиваться внутри страны из-за своей изоляции в глубине континента, сталкивался с начала века. Уничтожение олигархии позволило сосредоточить основные экономические рычаги в руках государства, что позволило проводить автаркическую политику развития в пределах своих границ.

Последующие правительства Карлоса Антонио Лопеса (1844–1862) и его сына Франсиско Солано (1862–1869) продолжили и укрепили эту работу. Экономика находилась на подъеме. Когда в 1865 году на горизонте появились захватчики, в Парагвае уже работали телеграфная линия, железная дорога и значительное количество фабрик, производивших строительные материалы, ткани, льняное полотно, пончо, бумагу и чернила, керамику и порох. Двести иностранных специалистов, чей труд щедро оплачивался государством, вносили решающий вклад в развитие страны. С 1850 года литейный завод в Ибикуе производил пушки, минометы и снаряды всех калибров; на арсенале в Асунсьоне изготавливались бронзовые пушки, гаубицы и снаряды. Национальная металлургия, как и все другие ключевые отрасли экономики, находилась под контролем государства. Страна имела собственный торговый флот, и несколько судов, ходившие под парагвайским флагом по реке Парана, а также по Атлантике и Средиземному морю, были построены на верфи в Асунсьоне. Государство фактически монополизировало внешнюю торговлю: мате и табак обеспечивали потребности южной части континента, а ценные породы древесины экспортировались в Европу. Торговый баланс показывал значительный профицит. У Парагвая была сильная и стабильная валюта и достаточно богатства для осуществления огромных общественных инвестиций без привлечения иностранного капитала. Страна не была должна ни цента внешнему миру, но при этом снарядила лучшую армию в Южной Америке, нанимала на работу английских инженеров, которые работали на эту страну, а не ставили ее себе на службу, и отправлять молодых парагвайских студентов в Европу для завершения образования. Экономический излишек, создаваемый сельскохозяйственным производством, не тратился на бесплодную роскошь несуществующей олигархии, не попадал в карманы посредников, не доставался ростовщикам и не шел на прибыль, которую Британская империя получала через фрахт и страховые услуги. Империалистическая губка не впитывала богатства, которые производила страна. 98 % территории Парагвая являлись общественной собственностью: государство уступило крестьянам право эксплуатации участков в обмен на обязательство заселять и обрабатывать их на постоянной основе и без права продажи. Кроме того, существовало 64 национальных поместья, которые находились в прямом управлении государства. Ирригационные системы, плотины, каналы, новые мосты и дороги в значительной степени способствовали повышению продуктивности сельского хозяйства. Была возрождена традиция коренных жителей собирать два урожая в год, от которой отказались конкистадоры. Живое дыхание иезуитских традиций, несомненно, способствовало всему этому созидательному процессу [45].

Парагвайское государство проводило строгую политику протекционизма, которая была значительно усилена в 1864 году, защищая национальную промышленность и внутренний рынок. Внутренние реки страны были закрыты для британских кораблей, которые заваливали товарами из Манчестера и Ливерпуля всю остальную Латинскую Америку. Английская торговля не скрывала своего беспокойства не только потому, что этот последний оплот национального сопротивления в сердце континента оставался неуязвимым, но и прежде всего из-за того, что парагвайский опыт опасно служил примером для соседей. Самая прогрессивная страна Латинской Америки строила свое будущее без иностранных инвестиций, без займов английских банков и без благословений свободной торговли.

Но по мере того как Парагвай продвигался в этом направлении, необходимость выхода из изоляции становилась все острее. Промышленное развитие требовало более интенсивных и прямых контактов с международным рынком и источниками передовых технологий. Парагвай оказался в блокаде между Аргентиной и Бразилией, и обе страны могли перекрыть ему кислород, закрыв, как это делали Бернардино Ривадавия (1826–1827) и Росас, выходы к рекам или устанавливая произвольные налоги на транзит парагвайских товаров. Для соседей Парагвая ликвидация «скандала» в виде страны, способной обходиться собственными силами и не желающей склоняться перед британскими коммерсантами, стала необходимым условием для консолидации своих олигархических государств.

В подготовке войны принял самое деятельное участие Эдвард Торнтон – английский министр, находившийся в Буэнос-Айресе. Накануне начала войны он в качестве советника правительства принимал участие в заседаниях аргентинского кабинета министров, сидя рядом с президентом Бартоломе Митре. Под его бдительным оком был выстроен план провокаций и обманов, который завершился заключением аргентинско-бразильского соглашения и предрешил судьбу Парагвая. Венансио Флорес вторгся в Уругвай с поддержкой двух крупных соседей и после резни в Пайсанду установил в Монтевидео свое правительство, подчиненное Рио-де-Жанейро и Буэнос-Айресу. Тройственный союз начал действовать. Президент Парагвая Солано Лопес угрожал войной, если Уругвай будет захвачен: он понимал, что железные клещи сомкнулись вокруг горла его страны, зажатой географией и врагами. Однако либеральный историк Эфраим Кардосо утверждает, что Лопес выступил против Бразилии из-за личной обиды: император отказался выдать за него замуж одну из своих дочерей. Война началась. Но это было дело рук Меркурия, а не Купидона.

Пресса Буэнос-Айреса называла президента Парагвая Лопеса «Аттилой Америки». «Его нужно убить, как змею» – требовали редакционные статьи. В сентябре 1864 года Торнтон отправил в Лондон обширный конфиденциальный отчет, датированный Асунсьоном. Он описывал Парагвай так же, как Данте описывал ад, но выделял главное: «Таможенные пошлины почти на все товары составляют 20 или 25 % от их стоимости; однако, поскольку эта стоимость рассчитывается на основе текущей цены товаров, фактически уплачиваемая пошлина часто достигает 40–45 % от счетной стоимости. Экспортные пошлины составляют от 10 до 20 % от стоимости…» В апреле 1865 года Standard, английская газета в Буэнос-Айресе, уже приветствовала объявление Аргентиной войны Парагваю, президент которого «нарушил все правила поведения, принятые среди цивилизованных наций», и заявляла, что меч аргентинского президента Митре «на своем победоносном марше за правое дело осенит не только былая слава, но и горячая поддержка общества, ратующего за справедливость». Договор с Бразилией и Уругваем был подписан 10 мая 1865 года. Его драконовские условия стали известны широкой публике год спустя благодаря британской газете The Times, которая получила их от банков-кредиторов Аргентины и Бразилии. В договоре будущие победители заранее делили трофеи побежденного. Аргентина получала всю территорию Мисьонес и огромный Чако; Бразилия поглощала огромные земли к западу от своих границ. Уругвай, марионетка обеих держав, остался ни с чем. Митре объявил, что возьмет Асунсьон за три месяца. Но война продолжалась пять лет. Это была бойня, которая велась вдоль фортов, защищавших реку Парагвай, участок за участком. «Позорный тиран» Франсиско Солано Лопес героически воплощал национальную волю к выживанию; парагвайский народ, не знавший войны более полувека, жертвовал собой вместе с ним. Мужчины, женщины, дети и старики сражались как львы. Раненые пленные снимали свои повязки, чтобы их не заставили воевать против своих братьев.

В 1870 году Лопес, во главе армии призраков, стариков и детей, которые надевали накладные бороды, чтобы издали казаться более внушительными, ушел в джунгли. За реальную или мнимую измену он приказал расстрелять своего брата и епископа, которые шли с ним в этой бесцельной процессии. Когда парагвайский президент был наконец убит выстрелом и копьем в густых зарослях холма Кора, он успел сказать: «Умираю вместе с моей родиной», и это была правда.

Войска захватчиков штурмовали руины Асунсьона с ножами в зубах. Они пришли «освободить» парагвайский народ, но вместо этого уничтожили его. В начале войны население Парагвая было чуть меньше, чем в Аргентине. В 1870 году в живых осталось только 250 000 парагвайцев, менее одной шестой части. Это был триумф «цивилизации». Победители, разоренные огромной ценой преступления, остались в руках английских банкиров, которые финансировали эту авантюру. Рабовладельческая империя Педру II, чьи войска состояли из рабов и заключенных, получила тем не менее территориальные приобретения – более 60 000 квадратных километров, а также рабочую силу, так как многих парагвайских пленных отправили на кофейные плантации в Сан-Паулу с рабским клеймом. Аргентина президента Митре, которая ранее подавила собственных федералистских каудильо, получила 94 000 квадратных километров парагвайской земли и другие военные трофеи. Митре писал: «Пленных и другие военные трофеи мы разделим, как было договорено». Уругвай, где наследники Артигаса уже были убиты или побеждены, а власть захватила олигархия, участвовал в войне как младший партнер, но без вознаграждений. Некоторые уругвайские солдаты, отправленные в Парагвайскую кампанию, поднялись на корабли со связанными руками. Все три страны оказались перед лицом финансовой катастрофы, что усугубило их зависимость от Британии. Бойня в Парагвае запомнилась им навсегда [46].

Бразилия выполняла роль, отведенную ей Британской империей, еще с тех пор, как англичане перенесли португальский трон в Рио-де-Жанейро. В начале XIX века инструкции Каннинга послу лорду Стрэнгфорду звучали предельно ясно: «Сделать Бразилию центром сбыта британских товаров для всей Южной Америки». Незадолго до начала войны президент Аргентины открыл новую линию британских железных дорог в своей стране и произнес воодушевляющую речь: «Что движет этим прогрессом? Господа, это английский капитал!» Из побежденного Парагвая исчезло не только население: были уничтожены таможенные пошлины, литейные заводы, закрытые для свободной торговли реки, экономическая независимость и обширные территории. Победители установили в новых границах, уменьшенных из-за грабежей, свободную торговлю и латифундизм. Все было разграблено и все продано: земли и леса, шахты, плантации мате, здания школ. Иностранные оккупанты устанавливали в Асунсьоне марионеточные правительства. Как только война закончилась, на еще дымящихся руинах Парагвая появился первый в его истории внешний заем. Разумеется, он был британским. Его номинальная стоимость достигала миллиона фунтов стерлингов, но до Парагвая дошло значительно меньше половины. В последующие годы рефинансирование увеличило долг более чем до трех миллионов. Опийные войны завершились, когда в Нанкине был подписан договор о свободной торговле, который предоставил британским торговцам право свободно ввозить наркотики в Китай. Свобода торговли также была обеспечена в Парагвае после его поражения. Выращивание хлопка было заброшено, а Манчестер разрушил текстильное производство; национальная промышленность так и не возродилась.

Партия Колорадо[111], которая сейчас управляет Парагваем, с радостью спекулирует памятью о героях, но ее устав подписан 22 предателями маршала Солано Лопеса – «легионерами», служившими в войсках бразильской оккупации. Диктатор Альфредо Стресснер (1954–1989), который за последние 15 лет превратил Парагвай в огромный концентрационный лагерь, получил военное образование в Бразилии. Бразильские генералы отправили его обратно на родину с высокими оценками и пылкими похвалами: «Он достоин великого будущего…» Во время своего правления Стросснер вытеснил англо-аргентинские интересы, господствовавшие в Парагвае на протяжении последних десятилетий, в пользу Бразилии и ее североамериканских хозяев. С 1870 года Бразилия и Аргентина, «освободившие» Парагвай, чтобы съесть его с двух сторон, попеременно пользуются трофеями побежденной страны, но, в свою очередь, попадают и под империалистические удары более крупной великой державы. Парагвай страдает от империализма и субимпериализма одновременно. Ранее крупнейшим звеном цепи зависимости была Британская империя. Сейчас Соединенные Штаты, осознавая геополитическую важность этой страны, расположенной в центре Южной Америки, содержат на ее территории бесчисленных советников, которые обучают ее вооруженные силы, разрабатывают экономические планы, перестраивают по своему усмотрению университеты, придумывают новую «демократическую» политическую модель для страны и вознаграждают диктаторский режим обременительными займами [47]. Но Парагвай – это еще и колония колоний. Под предлогом аграрной реформы правительство Стросснера, как будто по нелепой случайности, отменило законодательное положение, запрещающее продажу земли в сухих приграничных районах иностранцам, и сегодня даже бывшие государственные земли перешли в руки бразильских кофейных землевладельцев. При попустительстве президента, связанного с португалоязычными землевладельцами, новые захватчики волной хлынули через реку Парана. Я прибыл на неустойчивую границу северо-восточного Парагвая с банкнотами с лицом побежденного маршала Солано Лопеса, но там обнаружил, что ценность имеют только те, на которых изображен победоносный император Педру II. Итоги войны Тройственного союза остаются актуальными спустя сто лет. Бразильские стражи порядка требуют у парагвайцев паспорта для передвижения по собственной стране; флаги и церкви – бразильские. Пиратская экспансия распространилась и на водопады Гуайра – крупнейший потенциальный источник энергии во всей Латинской Америке, который теперь называется на португальском Sete Quedas («Семь водопадов»), – и на район Итайпу, где Бразилия строит крупнейшую в мире гидроэлектростанцию.

Субимпериализм, или империализм второй степени, проявляется тысячами способов. Когда в 1965 году президент Джонсон решил утопить в крови Доминиканскую Республику, Стросснер направил в Санто-Доминго парагвайских солдат на помощь в выполнении этой задачи. Батальон по злой иронии оказался назван в честь Солано Лопеса. Парагвайцы действовали под командованием бразильского генерала, и именно Бразилии достались почести за предательство: генерал Панаско Алвим возглавил латиноамериканские войска, соучастников резни. Можно привести и другие примеры. Парагвай предоставил Бразилии нефтяную концессию на своей территории, но центр по распределению топлива и нефтехимическая промышленность в Бразилии находятся в руках США. Бразильская культурная миссия контролирует факультет философии и педагогики Парагвайского университета, но бразильскими университетами теперь управляют американцы. Генеральный штаб парагвайской армии получает консультации не только от специалистов Пентагона, но и от бразильских генералов, которые, в свою очередь, подчиняются Пентагону. С помощью контрабандной сети бразильская промышленная продукция захватывает парагвайский рынок, но многие фабрики в Сан-Паулу, производящие эти товары, после лавины денационализации последних лет оказались в собственности транснациональных корпораций.

Стросснер считает себя наследником президентов Лопесов. Но можно ли сравнивать Парагвай 100-летней давности с нынешним Парагваем – центром контрабанды в бассейне Ла-Платы и царством институционализированной коррупции? На политическом мероприятии, где правящая партия под аплодисменты и одобрительные возгласы одновременно восхваляла то один, то другой Парагвай, молодой парень продавал с лотка контрабандные сигареты: восторженная публика нервно курила Kent, Marlboro, Camel и Benson & Hedges. В Асунсьоне немногочисленный средний класс пьет виски Ballantine’s вместо парагвайского рома. Здесь можно увидеть последние модели самых роскошных автомобилей американского или европейского производства, ввезенных в страну контрабандой или после уплаты мизерных налогов, и в то же время по улицам катят запряженные волами телеги, на которых везут фрукты на рынок; землю пашут деревянными плугами, а такси – это Chevrolet Impala 1970 года. Стросснер утверждает, что контрабанда – это «цена за мир»: генералы набивают карманы деньгами и не устраивают заговоров. Промышленность, разумеется, умирает, даже не успев развиться. Государство даже не соблюдает собственный указ, предписывающий отдавать предпочтение продукции национальных фабрик при государственных закупках. Единственные успехи, которыми правительство гордится в этой области, – это заводы Coca Cola, Crush и Pepsi Cola, открытые в конце 1966 года как «вклад» США в развитие парагвайской экономики.

Государство заявляет, что будет участвовать в создании предприятий «только в случае отсутствия интереса со стороны частного сектора», а Центральный банк Парагвая сообщает Международному валютному фонду, что «принял решение внедрить режим свободного валютного рынка и отменить ограничения на торговлю и валютные операции» [48]. Брошюра, изданная Министерством промышленности и торговли, информирует инвесторов, что страна предоставляет «особые льготы для иностранного капитала». Иностранные компании освобождаются от уплаты налогов и таможенных пошлин «для создания благоприятного инвестиционного климата». Через год после открытия своего филиала в Асунсьоне National City Bank из Нью-Йорка полностью возвращает вложенный капитал. Иностранные банки, безраздельно владеющие всеми сбережениями, предоставляют Парагваю иностранные займы под заклад суверенитета, еще сильнее уродуя экономику страны. В сельской местности 1,5 % землевладельцев владеют 90 % возделываемой земли, при этом обрабатывается менее 2 % всей территории страны. Официальный план освоения земель в треугольнике Каагуасу сулит голодающим крестьянам скорее могилы, чем процветание [49].

Тройственный союз по-прежнему действует вполне успешно.

Плавильные печи Ибикуй, где ковались пушки для защиты отечества, стояли на месте, которое теперь называется «Мина-куэ», что на языке гуарани означает «Здесь была шахта».

Там, среди болот и комаров, рядом с остатками рухнувшей стены, до сих пор лежит основание дымовой трубы, которую захватчики взорвали сто лет назад динамитом, и видны гниющие куски железа от разрушенных механизмов. В окрестностях живут несколько оборванных крестьян, которые даже не знают, что за война принесла эти разрушения. Однако они говорят, что иногда по ночам слышат шум машин и стук молотков, грохот пушек и крики солдат.

Заемные средства и железные дороги в деформации экономик Латинской Америки

Виконт Шатобриан, министр иностранных дел Франции при Людовике XVIII, писал с досадой и, вероятно, на основе достоверной информации: «В момент обретения независимости испанские колонии превратились в своего рода английские колонии» [50]. Он привел некоторые цифры. С 1822 по 1826 год Англия предоставила испанским освободившимся колониям десять займов на сумму около 21 миллиона фунтов стерлингов. Однако после вычета процентов и комиссий посредников фактические средства, поступившие в Латинскую Америку, едва достигли семи миллионов. В то же время в Лондоне было создано более 40 акционерных обществ для эксплуатации природных ресурсов Латинской Америки – в горнодобывающей отрасли, сельском хозяйстве – и для организации предприятий общественных услуг. Банки в Британии тоже росли как грибы: за один только 1836 год их было основано 48. В середине XIX века британские железные дороги появились в Панаме, а в 1868 году первая трамвайная линия была открыта британской компанией в бразильском городе Ресифи. В то же время английские банки напрямую финансировали государственные казначейства латиноамериканских правительств [51]. Латиноамериканские государственные облигации активно обращались на английском финансовом рынке, переживая то кризисы, то подъемы. Общественные услуги находились в руках британцев, а новые государства с самого своего рождения были перегружены военными расходами и должны были справляться с дефицитом внешних платежей. Свободная торговля подразумевала бурный рост импорта, особенно предметов роскоши, и, чтобы меньшинство могло жить на уровне моды, правительства брали займы, которые, в свою очередь, создавали необходимость в новых займах. Страны заранее закладывали свое будущее, утрачивая экономическую независимость и политический суверенитет. Тот же процесс происходил – и продолжается по сей день, хотя сейчас кредиторы другие, как и механизмы – по всей Латинской Америке, за исключением уничтоженного Парагвая. Внешнее финансирование стало необходимостью, как морфий. Дыры заделывались, чтобы пробить новые. Ухудшение условий торговли – явление не только наших дней. Как отмечает Селсо Фуртаду [52], цены на экспортируемую Бразилией продукцию в период с 1821 по 1830 год, а также между 1841 и 1850 годами упали почти вдвое, в то время как цены на иностранный импорт оставались стабильными. Уязвимые экономики Латинской Америки компенсировали эту разницу за счет займов.

«Финансы этих молодых государств, – пишет французский историк Роберт Шнерб, – находятся в плачевном состоянии… Приходится прибегать к инфляции, которая обесценивает валюту, и к обременительным займам. История этих республик в некотором смысле – это история их экономических обязательств перед поглощающим миром европейских финансов» [53]. Банкротства, приостановки платежей и отчаянное рефинансирование были и в самом деле частым явлением. Фунты стерлингов утекали сквозь пальцы, как вода. Из займа на миллион фунтов, предоставленного в 1824 году правительству Буэнос-Айреса банкирским домом Baring Brothers, Аргентина получила только 570 000 и не золотом, как гласило соглашение, а бумажными деньгами. Заём был организован следующим образом: английским торговцам, находящимся в Буэнос-Айресе, были направлены платежные ордера, а у них не оказалось золота для оплаты, поскольку их задача заключалась именно в том, чтобы отправить в Лондон столько драгоценного металла, сколько они могли заполучить. Таким образом, выписанные векселя обналичивались, но выплачивать долг приходилось золотом. Аргентина погасила этот долг, который из-за последовательных рефинансирований вырос до четырех миллионов фунтов стерлингов, лишь к началу XX века [54]. Провинция Буэнос-Айрес была заложена целиком – все ее доходы, все ее государственные земли стали обеспечением платежа. Министр финансов в момент заключения договора о займе заявил: «Мы не можем принять меры против иностранной торговли, особенно английской, потому что, имея крупные долги перед этой нацией, мы рискуем столкнуться с конфликтом, который приведет к большим бедствиям…» Использование долга в качестве инструмента шантажа, как мы видим, не является недавним изобретением североамериканцев.

Ростовщические операции лишали независимые страны свободы. К середине XIX века обслуживание внешнего долга уже поглощало почти 40 % бюджета Бразилии, и схожая картина наблюдалась повсюду. Железные дороги также сыграли решающую роль в создании железной клетки зависимости: они расширяли империалистическое влияние, проникая в тылы колониальных экономик, особенно в эпоху монополистического капитализма.

Многие займы использовались для финансирования железных дорог, чтобы облегчить транспортировку полезных ископаемых и продуктов питания за границу. Железные дороги не образовывали сеть, связывающую различные внутренние регионы друг с другом, а соединяли центры производства с портами. Их карта до сих пор напоминает пальцы открытой руки: таким образом, железные дороги, которые так часто называют поборниками прогресса, препятствовали формированию и развитию внутреннего рынка. Это происходило и другими способами, особенно через тарифную политику, служившую британской гегемонии. Например, перевозка готовой продукции из внутренних районов Аргентины обходилась значительно дороже, чем перевозка сырья. Железнодорожные тарифы становились проклятием, из-за которого было невозможным производство сигарет в табачных районах, пряжи и тканей в центрах переработки шерсти, а также обработка древесины в лесных зонах [55]. Аргентинская железная дорога, правда, способствовала развитию лесной промышленности в Сантьяго-дель-Эстеро, но с такими последствиями, что один из авторов из этого региона заявил: «Лучше бы в Сантьяго никогда не росли деревья» [56]. Шпалы для железнодорожных путей изготавливались из древесины, а древесный уголь использовался в качестве топлива. Лесопромышленность, созданная железной дорогой, разрушила сельские общины, уничтожила сельское хозяйство и животноводство, опустошив пастбища и леса. Жители покинули эти места. Сегодня Сантьяго-дель-Эстеро – одна из самых бедных провинций Аргентины. Когда топливом на железнодорожном транспорте стала нефть, регион скатился в глубокий кризис.

Первые железные дороги в Аргентине, Бразилии, Чили, Гватемале, Мексике и Уругвае были проложены без участия английского капитала. То же самое относится и к Парагваю, но железные дороги, построенные государством Парагвай с привлечением европейских специалистов, перешли в руки англичан после поражения. Та же участь постигла железные дороги и поезда других стран, причем новые хозяева не вложили в развитие этой инфраструктуры ни гроша. Более того, государство обязалось по контракту обеспечивать компаниям минимальный уровень прибыли, чтобы избежать возможных убытков.

Много десятилетий спустя, в конце Второй мировой войны, когда железные дороги перестали приносить доход и утратили популярность, государственные органы вернули их в свое управление. Почти все государства выкупили у англичан старый металлолом, фактически национализировав убытки компаний.

Во времена железнодорожного бума британские компании часто получали значительные земельные концессии по обе стороны путей, в дополнение к самим железнодорожным линиям и праву на строительство новых веток. Земля была потрясающим побочным бизнесом: сказочный подарок, сделанный в 1911 году компании Brazil Railway, привел к сожжению бесчисленных хижин и изгнанию или гибели фермерских семей, поселившихся в зоне концессии. Эти печальные события послужили толчком к восстанию Контестаду[112], одному из самых ярких проявлений народного гнева в истории Бразилии.

Протекционизм и свободная торговля в США: успех не был делом рук призрачной удачи

В 1865 году, когда Тройственный союз объявил о грядущем уничтожении Парагвая, генерал Улисс Грант праздновал капитуляцию генерала Роберта Ли в Аппоматоксе[113]. Гражданская война закончилась победой протекционистских промышленных центров Севера над южными плантаторами хлопка и табака, сторонниками свободной торговли. Война, предопределившая колониальную судьбу Латинской Америки, началась одновременно с войной, которая сделала возможным укрепление Соединенных Штатов в качестве мировой державы. Вскоре после этого, став президентом США (1869–1877), Улисс Грант заявил: «На протяжении веков Англия полагалась на протекционизм, довела его до крайностей и добилась удовлетворительных результатов. Нет сомнений, что своей нынешней силой она обязана этой системе. После двух веков Англия сочла целесообразным перейти к свободной торговле, полагая, что протекционизм больше не в состоянии ей ничего предложить. Так вот, господа, опыт подсказывает мне, что через 200 лет, когда Америка извлечет все возможное из протекционизма, она тоже перейдет к свободной торговле» [57].

Двумя с половиной веками ранее зарождающийся английский капитализм перенес в североамериканские колонии своих людей, капиталы, образ жизни, стремления и проекты. Тринадцать колоний, куда переселилось избыточное европейское население, быстро воспользовались препятствиями, вызванными бедностью их почвы и недр, и с самого начала породили индустриальное сознание, которому метрополия позволила расти, не создавая особых препятствий. В 1631 году переселенцы из Бостона спустили на воду построенный ими тридцатитонный бриг Blessing of the Bay, и с этого момента судостроительная промышленность начала развиваться удивительно быстро. Белый дуб, обильно растущий в лесах, обеспечивал качественную древесину для внутренних каркасов и корпусов кораблей; сосна использовалась для палуб, бушпритов и мачт. Массачусетс выделял субсидии на производство конопли для канатов и веревок, а также поощрял местное изготовление парусины и холстов. На побережье к северу и югу от Бостона выросли процветающие верфи. Правительства колоний выделяли субсидии и премии за производство различной продукции. Стимулировались выращивание льна и производство шерсти – сырья для тканей из грубой пряжи, которые, хотя и не отличались особой элегантностью, были прочными и, главное, местными. Для освоения железорудных месторождений в Линне в 1643 году была создана первая плавильня; вскоре Массачусетс начал обеспечивать железом весь регион. Поскольку стимулов для развития текстильного производства оказалось недостаточно, колония прибегла к принуждению: в 1655 году она приняла закон, предписывающий каждой семье под угрозой сурового наказания иметь хотя бы одну прядильщицу, занятую непрерывной и интенсивной работой. В каждом округе Вирджинии в то же время отбирали детей для обучения текстильному производству. Экспорт кож запрещался, чтобы они перерабатывались внутри страны в сапоги, ремни и седла.

«Недостатки, с которыми приходится бороться колониальной промышленности, происходят откуда угодно, но не из-за британской колониальной политики», – пишет американский историк Эдвард Киркланд [58]. Наоборот, трудности с коммуникацией делали запретительное законодательство практически неэффективным на расстоянии 3000 миль, что способствовало тенденции к самообеспечению. Северные колонии не отправляли в Англию ни серебро, ни золото, ни сахар, а их потребительские нужды вызывали избыток импорта, который нужно было как-то компенсировать. Торговые отношения с заокеанскими державами не были интенсивными, для выживания требовалось развивать местное производство. В XVIII веке Англия уделяла своим североамериканским колониям столь мало внимания, что не препятствовала переносу в них самых передовых столичных технологий. Этот реальный процесс опровергал бумажные запреты колониального пакта. Этого, конечно, нельзя было сказать о латиноамериканских колониях, которые обеспечивали воздух, воду и соль для поднимающегося капитализма в Европе и могли в достаточной мере питать тягу к роскоши своих правящих классов за счет ввоза самых лучших и дорогих товаров из-за границы. Единственными развивающимися видами деятельности в Латинской Америке были те, что ориентировались на экспорт. Эта тенденция сохранилась и в последующие века: экономические и политические интересы горнодобывающей или землевладельческой буржуазии никогда не совпадали с необходимостью внутреннего экономического развития. Торговцы были связаны с Новым Светом не больше, чем с иностранными рынками металлов и продовольствия, которые они продавали, или с зарубежными источниками промышленных товаров, которые они покупали.

К моменту провозглашения независимости численность населения Северной Америки была сопоставима с численностью населения Бразилии. Португальская метрополия, такая же неразвитая, как и испанская, экспортировала свою отсталость в колонии. Бразильская экономика эксплуатировалась в интересах Англии для обеспечения ее потребностей в золоте на протяжении всего XVIII века. Эту функцию колонии отражала и классовая структура общества. В отличие от Соединенных Штатов, правящий класс Бразилии не состоял из фермеров, предприимчивых промышленников и внутренних торговцев. Основные выразители идеалов господствующих классов обеих стран – Александр Гамильтон и виконт Кайру[114] – ясно показывают разницу между ними [59]. Оба в Англии были учениками Адама Смита. Однако если Александр Гамильтон стал сторонником индустриализации, продвигая стимулирование и защиту национального производства со стороны государства, то виконт Кайру верил в невидимую руку магии либерализма: разрешайте делать, разрешайте проходить, разрешайте продавать.

К концу XVIII века Соединенные Штаты уже обладали второй по величине торговой флотилией в мире, полностью состоявшей из судов, построенных на национальных верфях, а текстильная и металлургическая промышленность находились в стадии бурного роста. Вскоре зародилась машиностроительная отрасль: фабрикам больше не нужно было закупать за границей основные средства производства. Ревностные пуритане, прибывшие на корабле «Мэйфлауэр», заложили в сельской местности Новой Англии основы нации. На побережье с глубокими бухтами, вдоль больших эстуариев, сформировалась и процветала промышленная буржуазия. Торговля с Антильскими островами, включая продажу африканских рабов, как мы уже упоминали в другой главе, сыграла в этом процессе ключевую роль. Однако американский успех невозможно объяснить без учета самого пламенного национализма, который поддерживал страну с самого начала. Джордж Вашингтон советовал это в своем прощальном послании: Соединенным Штатам следовало идти своим путем [60]. Американский писатель Ральф Эмерсон в 1837 году заявил: «Мы слишком долго слушали утонченные музы Европы. Мы будем маршировать собственными ногами, работать своими руками и говорить в соответствии со своими убеждениями» [61].

Государственные средства расширяли внутренний рынок: государство прокладывало дороги и железные пути, строило мосты и каналы [62]. К середине века штат Пенсильвания участвовал в управлении более 150 предприятий смешанной экономики, а также управлял ста миллионами долларов, вложенными в государственные компании. Военные операции по завоеванию, которые отняли у Мексики более половины ее территории, также в значительной степени способствовали прогрессу страны. Государство участвовало в развитии не только через инвестиции капитала и военные расходы на экспансию, но и через ревностный таможенный протекционизм на севере. Южные землевладельцы, напротив, были сторонниками свободной торговли. Производство хлопка удваивалось каждые десять лет, и, хотя приносило значительные доходы всей нации и питало ткацкие фабрики Массачусетса, оно в значительной степени зависело от европейских рынков. Южная аристократия, подобно латиноамериканской элите, была связана в первую очередь с мировым рынком: 80 % хлопка, который использовали европейские прядильни, поступало с южных плантаций, где трудились рабы. Когда Север добавил отмену рабства к промышленному протекционизму, противоречие вылилось в войну. Север и Юг представляли собой два по-настоящему противоположных мира, два исторических времени, две антагонистические концепции национальной судьбы. XX век выиграл эту войну у XIX века.

Пусть каждый свободный человек поет…

Старый король Хлопок мертв и похоронен, —

восклицал поэт победоносной армии [63].

После поражения генерала Ли таможенные пошлины, которые были повышены во время конфликта как средство пополнения государственной казны, приобрели священную ценность и остались в силе, чтобы защитить промышленность победителей. В 1890 году конгресс принял ультрапротекционистский тариф Мак-Кинли, а в 1897 году закон Дингли вновь повысил таможенные пошлины. Вскоре развитые страны Европы были вынуждены возводить таможенные барьеры под натиском опасной конкуренции со стороны американских производителей. В 1882 году впервые прозвучало слово «трест»: нефть, сталь, продовольствие, железные дороги и табак оказались в руках монополий, которые продвигались семимильными шагами [64].

До Гражданской войны генерал Грант участвовал в захвате земель Мексики. После Гражданской войны генерал Грант стал президентом с протекционистскими взглядами. Все это было частью одного и того же процесса национального утверждения. Промышленность Севера писала историю и, овладев политической властью, заботилась о своих главных интересах при поддержке государства. Сельскохозяйственная граница уверенно продвигалась на запад и на юг, разгоняя индейцев и мексиканцев, но вместо того, чтобы создавать латифундии, государство раздавало новые освоенные территории мелким собственникам. Земля обетованная привлекала не только европейских фермеров; мастера, владевшие самыми разными ремеслами, а также квалифицированные рабочие-механики и металлурги тоже прибывали из Европы, чтобы способствовать бурной индустриализации Америки. К концу XIX века Соединенные Штаты уже были ведущей индустриальной державой мира; за 30 лет после Гражданской войны производственные мощности фабрик увеличились в семь раз. Объем добычи угля в Америке уже был эквивалентен английскому, а стали – в два раза больше; железные дороги были в девять раз протяженнее. Центр капиталистической вселенной начал смещаться.

Как и Великобритания, Соединенные Штаты после Второй мировой войны начали экспортировать доктрину свободной торговли, свободной конкуренции и свободного рынка, но исключительно для потребления другими. Международный валютный фонд (МВФ) и Всемирный банк родились вместе, чтобы лишить слаборазвитые страны права защищать свои национальные индустрии и препятствовать государственному вмешательству в их экономики. Частная инициатива была объявлена панацеей. Однако Соединенные Штаты не откажутся от экономической политики, которая и сегодня остается строго протекционистской и которая, безусловно, прислушивается к голосу самой истории: на Севере никогда не путали болезнь с лекарством.

Современная технология лишения собственности

Талисман, лишенный силы

Когда весной 1916 года Ленин писал свою книгу об империализме[115], на долю американского капитала приходилось менее одной пятой всех прямых иностранных частных инвестиций в Латинской Америке. В 1970 году эта доля составляла почти три четверти. Империализм, который знал Ленин – хищничество промышленных центров в поисках мировых рынков для экспорта своих товаров, жажда захвата всех возможных источников сырья, разграбление железа, угля, нефти; железные дороги, обеспечивающие контроль над подчиненными территориями; ненасытные займы финансовых монополий; военные экспедиции и завоевательные войны, – был империализмом, который «засеивал солью» те места, где колония или полуколония осмеливалась построить собственную фабрику. Индустриализация, привилегия метрополий, оказалась несовместимой для бедных стран с системой господства, навязанной богатыми странами. После Второй мировой войны в Латинской Америке усилился процесс вытеснения европейских интересов в пользу стремительного роста североамериканских вложений. С тех пор наблюдается важное изменение в направлении этих инвестиций. Шаг за шагом, год за годом снижается относительная доля капиталовложений в общественные услуги и добывающую промышленность, в то время как увеличивается доля инвестиций в нефтяной сектор и, прежде всего, в обрабатывающую промышленность. На сегодняшний день один из каждых трех долларов, инвестированных в Латинскую Америку, приходится на промышленность [1].

В обмен на незначительные инвестиции дочерние компании крупных корпораций преодолевают латиноамериканские таможенные барьеры, парадоксальным образом возведенные против иностранной конкуренции, и захватывают процессы внутренней индустриализации. Они экспортируют заводы или зачастую загоняют в угол и поглощают существующие национальные производства. В этом им помогают большинство местных правительств и способность к шантажу, предоставляемая в их распоряжение международными кредитными организациями. Империалистический капитал захватывает рынки изнутри, присваивая ключевые сектора местной промышленности: он захватывает или строит стратегически важные укрепления, из которых контролирует остальную экономику. ОАГ описывает этот процесс следующим образом: «Латиноамериканские компании продолжают доминировать в уже существующих, менее сложных отраслях промышленности и технологиях, в то время как частные инвестиции из США, а вероятно, и из других индустриальных стран быстро увеличивают свое участие в определенных динамичных отраслях, которые требуют относительно высокого уровня технологического развития и оказывают большее влияние на экономическое развитие» [2]. Таким образом, североамериканские фабрики к югу от Рио-Гранде развиваются гораздо интенсивнее, чем латиноамериканская промышленность в целом. Показатели трех крупнейших стран говорят сами за себя: если принять индекс за 100 % в 1961 году, то к 1965 году промышленное производство в Аргентине выросло до 112,5 %, а продажи филиалов американских компаний за тот же период увеличились до 166,3 %. В Бразилии соответствующие показатели составляют 109,2 и 120 %, в Мексике – 142,2 и 186,8 % [3].

Интерес империалистических корпораций к захвату латиноамериканского индустриального роста и его капитализации в свою пользу вовсе не исключает их внимания к традиционным формам эксплуатации. Правда, железная дорога компании United Fruit в Гватемале больше не приносила дохода, а Electric Bond and Share и International Telephone and Telegraph Corporation провернули отличные сделки, когда их национализировали в Бразилии, получив компенсацию из чистого золота в обмен на ржавеющие рельсы и поезда. Но отказ от общественных услуг в пользу более прибыльных видов деятельности не имеет ничего общего с отказом от сырья. Что случилось бы с империей без нефти и полезных ископаемых Латинской Америки? Несмотря на относительное снижение инвестиций в горнодобывающую промышленность, экономика США не может обойтись без жизненно важных ресурсов и значительных прибылей, поступающих с Юга. Кроме того, инвестиции, которые превращают латиноамериканские фабрики в простые элементы глобальной системы гигантских корпораций, никак не меняют международное разделение труда. Система сообщающихся сосудов, по которым капитал и товары циркулируют между бедными и богатыми странами, остается неизменной. Латинская Америка продолжает экспортировать свою безработицу и бедность: сырье, необходимое мировому рынку и от продажи которого зависит экономика региона, и некоторые промышленные товары, произведенные филиалами транснациональных корпораций с использованием дешевой рабочей силы. Неравный обмен продолжает работать, как всегда: грошовые зарплаты Латинской Америки помогают финансировать высокие доходы в США и Европе.

Найдется достаточно политиков и технократов, готовых доказать, что вторжение иностранного «индустриализирующего» капитала приносит пользу регионам, куда он проникает. В отличие от прежнего, этот империализм нового типа якобы представляет собой истинно цивилизаторскую миссию, благословение для подчиненных стран. Таким образом, впервые слова о любви к зависимым территориям со стороны господствующей державы совпадают с ее реальными намерениями. Теперь виновным не требуется оправданий, поскольку они больше не виновны: нынешний империализм несет технологии и прогресс, и даже считается дурным тоном использовать это старое и ненавистное слово для его обозначения. Однако всякий раз, когда империализм начинает восхвалять собственные добродетели, стоит пересчитать содержимое своих карманов. Оказывается, эта новая модель империализма не делает колонии более процветающими, даже если обогащает отдельные «полюса развития». Она не смягчает социальное напряжение, а, напротив, обостряет его; еще больше распространяет бедность и концентрирует богатства: платит зарплаты в 20 раз меньше, чем в Детройте, и взимает цены в три раза выше, чем в Нью-Йорке. Империализм захватывает внутренний рынок и ключевые механизмы производственной системы; присваивает себе прогресс, решает его направление и устанавливает ему границы; распоряжается национальным кредитом и направляет внешнюю торговлю по своему усмотрению; не только денатурализирует промышленность, но и лишает национальные экономики прибылей, которые они производят. Он способствует растрате ресурсов, отклоняя значительную часть экономического излишка за границу; не вкладывает капиталы в развитие, а, напротив, изымает их. По данным ЭКЛАК, за последние годы отток прибыли от прямых инвестиций США в Латинской Америке в пять раз превысил приток новых инвестиций. Чтобы компании могли вывозить свои прибыли, страны влезают в долги, занимая деньги в иностранных банках и международных кредитных организациях, что увеличивает будущие потери. Промышленные инвестиции приводят к тем же последствиям, что и «традиционные» вложения.

В жестких рамках мирового капитализма, интегрированного вокруг крупных американских корпораций, индустриализация Латинской Америки оставляет все меньше надежды прогрессу и национальному освобождению. Талисман лишился сил после сокрушительных поражений прошлого века, когда портовые города одержали победу над странами, а свобода торговли уничтожила едва зарождавшуюся национальную промышленность. XX век не породил сильной и созидательной индустриальной буржуазии, которая могла бы возобновить эту задачу и довести ее до конца. Все попытки застряли на полпути. Индустриальная буржуазия Латинской Америки оказалась в положении карликов: она постарела, но так и не выросла. Сегодня наши буржуа – это комиссионеры или чиновники всемогущих бывших корпораций. По правде говоря, они никогда не заслуживали иной судьбы.

Ворота открывают часовые: преступное бессилие национальной буржуазии

Современная структура промышленности в Аргентине, Бразилии и Мексике – трех главных центрах развития Латинской Америки – уже демонстрирует типичные искажения отражательного развития. В остальных, более слабых странах спутниковая индустриализация произошла, за редкими исключениями, без значительных затруднений. Сегодня это не конкурентоспособный капитализм, который экспортирует не только товары и капиталы, но и целые фабрики, проникая и захватывая все подряд. Это промышленная интеграция на международном уровне, консолидированная капитализмом эпохи крупных транснациональных корпораций – монополий бесконечных масштабов, охватывающих самые разнообразные виды деятельности в самых разных уголках земного шара [4].

Концентрация американского капитала в Латинской Америке выше, чем в самих Соединенных Штатах; горстка компаний контролирует подавляющее большинство инвестиций. Для них нация – это не задача, которую нужно выполнить, не флаг, который нужно защищать, не судьба, которую нужно завоевать. Для них нация – это не более чем препятствие, которое нужно перепрыгнуть, потому что суверенитет иногда неудобен, и сочный плод, который нужно съесть. Но разве для правящих классов любой страны нация – это ответственная задача? Мощное наступление империалистического капитала застало местную промышленность беззащитной и лишенной осознания своей исторической роли. Буржуазия примкнула к иностранной интервенции без слез и крови; что касается государства, то его влияние на латиноамериканскую экономику, ослабевающее на протяжении последних двух десятилетий, сведено к минимуму благодаря «услугам» Международного валютного фонда. Американские корпорации вошли в Европу как завоеватели и подчинили себе развитие старого континента до такой степени, что вскоре, как утверждается, американская промышленность, расположенная там, станет третьей по мощности индустриальной силой планеты после США и Советского Союза [5]. Если европейская буржуазия, со всеми ее традициями и мощью, оказалась не в состоянии остановить этот процесс, можно ли было ожидать, что латиноамериканская буржуазия на данном историческом этапе истории возглавит развитие промышленности в своих странах? Напротив, в Латинской Америке процесс утраты национальной самостоятельности оказался гораздо более стремительным и дешевым и привел к несравненно худшим последствиям.

Промышленный рост Латинской Америки в XX веке был инициирован извне. Он не стал результатом целенаправленной политики национального развития, не был венцом созревания производительных сил и не вылился из разрешения внутренних конфликтов между землевладельцами и национальным ремесленным производством, которое угасло, едва появившись. Латиноамериканская индустрия зародилась в рамках агроэкспортной системы как ответ на серьезный дисбаланс, вызванный падением внешней торговли. И в самом деле, две мировые войны и в особенности глубокая депрессия, начавшаяся с биржевого краха черной пятницы в октябре 1929 года, привели к резкому сокращению экспорта в регионе и, следовательно, к значительному снижению способности импортировать. Внутренние цены на промышленные товары иностранного производства, которые внезапно стали дефицитными, резко выросли. Но и тогда промышленный класс, свободный от традиционной зависимости, так и не возник: мощный импульс развитию производства придал капитал, накопленный в руках землевладельцев и импортеров. Именно крупные скотоводы добились введения валютного контроля в Аргентине. Президент Общества сельского хозяйства, ставший министром сельского хозяйства, в 1933 году заявил: «Изоляция, в которой мы оказались из-за хаоса в мире, заставляет нас производить в стране то, что мы больше не можем приобрести в странах, которые перестали у нас покупать»[116] [6]. Кофейные фазендейру – владельцы крупных кофейных плантаций – направили значительную часть своих капиталов, накопленных за счет внешней торговли, на индустриализацию Сан-Паулу. «В отличие от индустриализации в ныне развитых странах, – говорится в одном правительственном документе [7], – процесс индустриализации в Бразилии развивался не постепенно, как часть общего процесса экономической трансформации. Напротив, это был быстрый и интенсивный феномен, который наложился на существующую экономико-социальную структуру, не полностью ее изменив, что привело к глубоким секторным и региональным различиям, характерным для бразильского общества».

Новая индустрия сразу укрепилась за таможенными барьерами, которые правительства воздвигли для ее защиты. Ее рост стал возможен благодаря мерам, принятым государством, таким как ограничение и контроль импорта, установление специальных обменных курсов, освобождение от налогов, закупка или финансирование излишков производства, строительство дорог для транспортировки сырья и товаров, а также создание или расширение источников энергии. Правительства Жетулиу Варгаса (1930–1945 и 1951–1954), Ласаро Карденаса (1934–1940) и Хуана Доминго Перона (1946–1955), которые отличались националистической политикой и широкой популярностью среди населения, отражали в Бразилии, Мексике и Аргентине необходимость запуска, развития или консолидации национальной промышленности, в зависимости от каждого случая и периода. Фактически «дух предпринимательства», который характеризует буржуазию в развитых капиталистических странах, в Латинской Америке был скорее чертой государства, особенно в эти периоды решительных преобразований. Государство заняло место класса, появление которого история требовала, но без особого успеха: оно воплотило нацию и обеспечило политический и экономический доступ народных масс к выгодам индустриализации. Однако в этой матрице, созданной популистскими лидерами, не зародилась промышленная буржуазия, принципиально отличающаяся от других, ранее господствующих классов. Например, Перон вызвал панику в среде Союза промышленников, чьи лидеры, и не без оснований, видели в восстании рабочих пригородов Буэнос-Айреса призрак провинциальных отрядов монтонерос. Консервативные силы, объединенные в коалицию, получили знаменитый чек от лидера промышленников еще до того, как Перон победил их на выборах в феврале 1946 года. Однако спустя десять лет, во время падения режима, владельцы крупнейших фабрик вновь подтвердили, что их противоречия с олигархией, частью которой они являлись, не были фундаментальными. В 1956 году Союз промышленников, Сельское общество и Фондовая биржа создали общий фронт в защиту свободы ассоциаций, свободного предпринимательства, свободы торговли и свободы найма работников [8]. В Бразилии значительная часть промышленной буржуазии объединилась с силами, подтолкнувшими Варгаса к самоубийству. Мексиканский опыт имел в этом отношении исключительные черты и, безусловно, обещал гораздо больше, чем в конечном итоге внес в процесс изменений в Латинской Америке. Лишь националистическое правительство Ласаро Карденаса решилось порвать с землевладельцами, отстояв аграрную реформу, сотрясавшую страну с 1910 года. В других странах, и не только в Аргентине и Бразилии, индустриализирующиеся правительства оставили в неприкосновенности структуру латифундий, которая продолжала душить развитие внутреннего рынка и сельскохозяйственного производства [9].

В целом индустриализация в Латинской Америке приземлилась, как самолет, не изменив базовую инфраструктуру «аэропорта». Промышленность, обусловленная спросом на внутреннем рынке, уже существовавшем до ее появления, удовлетворяла текущие потребности, но не смогла существенно расширить рынок в той степени, которой могли бы добиться глубокие структурные преобразования, если бы они произошли. Промышленное развитие потребовало увеличения импорта оборудования, запчастей, топлива и промежуточных продуктов, однако экспорт, основной источник валютных поступлений, не мог справиться с этой задачей, поскольку сельское хозяйство оставалось по воле владельцев в состоянии застоя [10]. При правительстве Перона аргентинское государство добилось монополии на экспорт зерна. Однако оно не затронуло существующий режим землевладения, не национализировало крупные мясоперерабатывающие заводы, принадлежавшие североамериканским и британским корпорациям, а также экспортеров шерсти [11]. Уже в 1953 году Перон, который пришел к власти в открытом противостоянии с послом США, тепло принимал Милтона Эйзенхауэра и призывал к сотрудничеству с иностранным капиталом для стимулирования динамичных отраслей промышленности [12]. Необходимость в «партнерстве» отечественной промышленности с империалистическими корпорациями становилась все более насущной, поскольку замена импортной продукции исчерпывалась, а новые фабрики требовали более высокого уровня технологий и организации. Эта тенденция также зрела в рамках индустриальной модели Жетулиу Варгаса и проявилась в его трагическом финальном решении. Иностранные олигополии, сосредоточившие в своих руках самые современные технологии, постепенно захватывали национальную промышленность всех стран Латинской Америки, включая Мексику, через продажу производственных технологий, патентов и нового оборудования. Wall Street окончательно занял место Lombard Street, и именно североамериканские компании стали главными бенефициарами, закрепившими за собой огромное влияние в регионе. Проникновение в производственный сектор сопровождалось растущим воздействием на банковские и торговые цепочки: рынок Латинской Америки все больше интегрировался во внутренний рынок транснациональных корпораций.

В 1965 году Роберто Кампос[117], экономический «царь» диктатуры Кастелу Бранку, заявил: «Эра харизматичных лидеров, окруженных романтическим ореолом, уступает место технократии» [13]. Американское посольство принимало непосредственное участие в государственном перевороте, который сверг правительство Жуана Гуларта. Падение Гуларта, наследника Варгаса по стилю и намерениям, ознаменовало ликвидацию популизма и политики масс. «Мы – побежденная, покоренная, разрушенная нация», – писал мне друг из Рио-де-Жанейро через несколько месяцев после военного заговора. Денационализация Бразилии потребовала установления жестокой диктатуры. Капиталистическое развитие больше не сочеталось с масштабными мобилизациями масс вокруг лидеров вроде Варгаса. Забастовки следовало запретить, профсоюзы и партии уничтожить, а заработные платы рабочих жестоко сократить, чтобы остановить инфляцию ценой обнищания бедных слоев населения. Опросы, проведенные в 1966 и 1967 годах, показали, что 84 % крупных промышленников Бразилии считали экономическую политику Гуларта вредоносной. Среди них, несомненно, были и многие крупные капитаны национальной буржуазии, на которых Гуларт пытался опереться, чтобы сдержать выкачивание империализмом «крови» из бразильской экономики [14]. Похожий процесс подавления и удушения народа происходил в Аргентине при режиме генерала Хуана Карлоса Онгании (1966–1970); в действительности это началось с поражения перонистов в 1955 году, так же как в Бразилии процесс денационализации начался с самоубийства Варгаса в 1954 году. В Мексике денационализация промышленности также совпала с ужесточением репрессивной политики партии, монополизировавшей власть.

Фернанду Энрики Кардозу[118] отметил, что легкая, или традиционная, промышленность, выросшая в условиях щедрой защиты популистских правительств, требует расширения потребления среди широких масс населения: то есть среди тех, кто покупает рубашки или сигареты [15]. В противоположность этому динамичная промышленность (производство промежуточных и капитальных товаров) ориентируется на ограниченный рынок, вершину которого занимают крупные компании и государство – то есть немногочисленные потребители с большой покупательной способностью. Эта промышленность, ныне находящаяся в руках иностранцев, опирается на уже существующую традиционную промышленность и подчиняет ее себе. В традиционных секторах с низким уровнем технологий национальный капитал сохраняет некоторую силу; чем меньше он связан с международным способом производства через технологическую или финансовую зависимость, тем больше капиталисты склонны поддерживать аграрную реформу и повышение покупательной способности народных масс посредством профсоюзной борьбы. Более дальновидные представители динамичной промышленности, напротив, просто призывают к укреплению экономических связей между «островами» развития зависимых стран и мировой экономической системой и подчиняют внутренние изменения этой приоритетной цели. Именно эти представители определяют повестку дня промышленной буржуазии, что подтверждается, среди прочего, результатами недавних опросов в Аргентине и Бразилии, которые стали основой для работы Кардозо. Крупные предприниматели решительно выступают против аграрной реформы; они в большинстве своем отрицают, что интересы производственного сектора отличаются от интересов сельских районов, и считают, что для развития промышленности важнее всего сплоченность всех производящих классов и укрепление западного блока. Лишь 2 % крупных промышленников Аргентины и Бразилии полагают, что в политическом плане в первую очередь необходимо рассчитывать на рабочих. Большинство опрошенных – это национальные предприниматели, которые связаны по рукам и ногам многочисленными путами зависимости от иностранных центров власти.

Можно ли было на этом этапе ожидать другого результата? Промышленная буржуазия является частью доминирующего класса, который сам подчинен внешним силам. Крупнейшие латифундисты побережья Перу, ныне экспроприированные правительством Веласко Альварадо, также владели 31 перерабатывающей промышленностью и множеством других предприятий [16]. То же самое происходит и в других странах [17]. Мексика не исключение: национальная буржуазия, подчиненная крупным американским консорциумам, гораздо больше опасается давления народных масс, чем империалистического гнета, в рамках которого она развивается без независимости и творческого воображения, которые ей иногда приписывают, и эффективно умножает свои прибыли [18]. В Аргентине основатель Jockey Club, престижного клуба латифундистов и аристократии, одновременно был лидером промышленников, и так в конце XIX века началась бессмертная традиция: разбогатевшие ремесленники женились на дочерях землевладельцев, чтобы посредством брака проникнуть в высшие слои олигархии, или покупали с той же целью земли [19]. Немало и скотоводов, которые, по крайней мере в периоды экономического подъема, инвестировали накопленные капиталы в промышленность.

Фаустино Фано, заработавший значительную часть своего состояния на торговле и производстве тканей, четыре срока подряд занимал пост президента Sociedad Rural до своей смерти в 1967 году. Некрологи, опубликованные в газетах, заявляли: «Фано разрушил ложную антиномию между сельским хозяйством и промышленностью». Промышленный излишек превращается в коров. Братья Ди Телья, влиятельные промышленники, продали свои заводы по производству автомобилей и холодильников иностранному капиталу, а теперь разводят племенных быков для выставок Общества сельского хозяйства. Полвека назад семья Анчорена, владевшая обширными землями в провинции Буэнос-Айрес, основала один из крупнейших металлургических заводов города.

В Европе и США промышленная буржуазия появилась на исторической сцене другим путем и совсем иначе росла и укрепляла свою власть.

Чей флаг реет над заводами?

Старуха наклонилась и взмахнула рукой, чтобы раздуть огонь. Со скрюченной спиной и вытянутой шеей, вся изборожденная морщинами, она была похожа на старую черную черепаху. Но это старое рваное платье, конечно, не защищало ее, как панцирь, и медленно двигалась она только из-за груза прожитых лет. За ее спиной, так же покосившись, стояла ее хижина из дерева и жестяных листов, а дальше такие же хижины, тянущиеся вдоль окраины Сан-Паулу. Перед ней, в котелке угольного цвета, уже кипела вода для кофе. Она подняла жестяную кружку к губам; прежде чем сделать глоток, покачала головой и закрыла глаза. Сказала: O Brasil é nosso («Бразилия наша»). В центре того же города, в то же самое время, примерно о том же самом подумал генеральный директор Union Carbide, но на другом языке, поднимая хрустальный бокал, чтобы отпраздновать захват его компанией еще одного бразильского завода по производству пластмасс. Один из них явно ошибался.

С 1964 года сменяющие друг друга диктаторы Бразилии отмечают дни рождения государственных предприятий заявлениями об их предстоящей приватизации, которую они называют «восстановлением». Закон № 56.570, принятый 6 июля 1965 года, резервировал для государства право на эксплуатацию нефтехимической промышленности; в тот же день закон № 56.571 отменил предыдущий, открыв эту сферу для частных инвестиций. Таким образом, Dow Chemical, Union Carbide, Phillips Petroleum и группа Rockefeller получили, прямо или через «партнерство» с государством, столь желанный лакомый кусок – индустрию нефтехимической продукции, которая, как ожидалось, должна была пережить бум в 1970-х годах. Что же произошло за те несколько часов, которые разделяли принятие двух законов? Шелест занавесок, шаги в коридорах, отчаянные удары в двери, зеленые банкноты, летящие в воздухе, волнение в правительственном дворце: от Шекспира до Брехта многие мечтали бы это вообразить. Один из министров правительства признает: «В Бразилии, кроме самого государства, сильным является только иностранный капитал, за редким исключением» [20]. И правительство делает все возможное, чтобы не создавать неудобную конкуренцию для американских и европейских корпораций.

Вливание крупного иностранного капитала в производственный сектор Бразилии началось в 1950-х годах и получило мощный импульс благодаря Целевой программе (1957–1960), реализованной президентом Жуселину Кубичеком[119]. Это были годы быстрого роста. Столица Бразилиа рождалась, словно по волшебству, посреди пустыни, где индейцы даже не знали о существовании колеса; прокладывались дороги; создавались крупные плотины; каждые две минуты с конвейеров автомобильных заводов сходил новый автомобиль. Стремительно развивалась промышленность. Широко распахнулись двери для иностранных инвестиций, приветствовалось вторжение долларов, ощущалась вибрация прогресса. Купюры ходили с еще не высохшей краской: этот скачок финансировался инфляцией и значительным внешним долгом, который стал тяжелым наследием для последующих правительств. Был установлен специальный обменный курс, который Кубичек гарантировал для перевода прибыли в головные офисы иностранных компаний и для амортизации их инвестиций. Государство брало на себя совместную ответственность за выплаты по долгам, взятым компаниями за рубежом, и предоставляло дешевый доллар для погашения этих долгов и процентов по ним. Согласно отчету ЭКЛАК [21], более 80 % от общего объема инвестиций, поступивших в период с 1955 по 1962 год, представляли собой кредиты, обеспеченные гарантией государства. Иными словами, более четырех пятых инвестиций компаний поступали от иностранных банков и увеличивали огромный внешний долг бразильского государства. Кроме того, предоставлялись специальные льготы на импорт оборудования [22]. Национальные компании не пользовались такими привилегиями, как General Motors или Volkswagen.

Результаты этой политики, благоволившей иностранному капиталу, проявились, когда были опубликованы данные исследования, проведенного Институтом социальных наук университета о крупных экономических группах Бразилии [23]. Среди конгломератов с капиталом свыше четырех миллиардов крузейро более половины оказались иностранными, и в большинстве случаев – американскими; среди тех, чьи капиталы превышали десять миллиардов крузейро, было 12 иностранных групп и только пять национальных. «Чем крупнее экономическая группа, тем выше вероятность, что она является иностранной», – заключил социолог Маурисио Виньяш де Кейрош в своем анализе исследования. Но что еще более показательно, из 24 национальных групп с капиталом более четырех миллиардов только девять не были связаны акциями с американским или европейским капиталом, и даже в этом случае две из них были связаны с иностранными советами директоров. Исследование выявило десять экономических групп, которые фактически монополизировали свои отрасли. Из них восемь были дочерними компаниями крупных североамериканских корпораций.

Но по сравнению с тем, что произошло позже, все это детские игры. С 1964 по середину 1968 года 15 автомобильных заводов или предприятий по производству автозапчастей были поглощены такими компаниями, как Ford, Chrysler, Willys, Simca, Volkswagen и Alfa Romeo. В секторе электротехники и электроники три крупные бразильские компании перешли в руки японцев; Wyeth, Bristol, Mead Johnson и Lever поглотили около четырех лабораторий, сократив внутреннее производство лекарств до одной пятой рынка; Anaconda занялась цветными металлами, а Union Carbide – пластмассами, химикатами и нефтехимией; American Can, American Machine and Foundry и их коллеги – пластмассами, химикатами и нефтехимией; Companhia de Mineração Geral, один из крупнейших металлургических заводов Бразилии, был куплен по бросовой цене консорциумом, включающим Bethlehem Steel, Chase Manhattan Bank и Standard Oil. Выводы парламентской комиссии, созданной для расследования этой темы, оказались сенсационными, но военный режим закрыл двери конгресса, и бразильская общественность так и не узнала этих данных [24].

При правительстве маршала Кастелу Бранку было подписано соглашение о гарантиях для инвестиций, которое фактически предоставляло иностранным компаниям экстерриториальный статус, снижало налоги на их доходы и предоставляло исключительные возможности для получения кредитов, одновременно ослабляя ограничения, введенные предыдущим правительством Гуларта на утечку прибыли. Диктатура заманивала иностранных капиталистов, предлагая им страну, как сутенер предлагает женщину, и делала акцент на том, что «отношение к иностранцам в Бразилии одно из самых либеральных в мире… нет ограничений по национальности акционеров… отсутствуют ограничения на процент капитала, который может быть выведен в виде прибыли… нет ограничений на репатриацию капитала, а реинвестирование прибыли рассматривается как увеличение первоначального капитала» [25].

Аргентина соперничает с Бразилией за роль излюбленной площадки для империалистических инвестиций, и ее военное правительство не отставало в предоставлении преимуществ в тот же период. В своей речи 1967 года, определявшей экономическую политику Аргентины, генерал Хуан Карлос Онгания подтвердил: «Иностранные инвестиции в Аргентине будут рассматриваться наравне с инвестициями отечественного происхождения, в соответствии с традиционной политикой нашей страны, которая никогда не дискриминировала иностранный капитал» [26]. Аргентина также не накладывает никаких ограничений ни на вхождение иностранного капитала в национальную экономику, ни на отток прибыли, ни на репатриацию капитала; выплаты патентов, роялти и технической помощи осуществляются свободно. Правительство освобождает компании от налогов и предоставляет льготные валютные курсы, а также множество других стимулов и привилегий. С 1963 по 1968 год 50 крупных аргентинских предприятий были лишены национальной принадлежности, 29 из них перешли в руки американцев в таких разнообразных секторах, как сталелитейное производство, автомобилестроение, нефтехимия, химическая промышленность, электроника, производство бумаги и сигарет [27]. В 1962 году две частные национальные компании – Siam Di Tella и Industrias Kaiser Argentinas – входили в пятерку крупнейших промышленных предприятий Латинской Америки. К 1967 году обе были захвачены иностранным капиталом. Среди самых мощных компаний страны, чья годовая выручка превышает семь миллиардов песо каждая, половина общей стоимости продаж принадлежит иностранным фирмам, треть – государственным учреждениям, и лишь шестая часть – частным аргентинским компаниям [28].

Мексика привлекает почти треть американских инвестиций в обрабатывающую промышленность Латинской Америки. Эта страна также не устанавливает ограничений на перевод капиталов или репатриацию прибыли, и валютные ограничения практически отсутствуют. Обязательная «мексиканизация» капиталов, предусматривающая большинство национальных акций в некоторых отраслях, «в целом была хорошо воспринята иностранными инвесторами, которые публично признали различные преимущества создания совместных предприятий», заявил в 1967 году секретарь по вопросам промышленности и торговли: «Следует отметить, что даже компании с мировым именем приняли эту форму ассоциации для предприятий, созданных ими в Мексике. Также важно подчеркнуть, что политика мексиканизации промышленности не только не отпугнула иностранных инвесторов, но и привела к тому, что после рекордного притока инвестиций в 1965 году объем вложений был снова превышен в 1966-м» [29]. В 1962 году из ста наиболее важных компаний Мексики 56 полностью или частично контролировались иностранным капиталом, 24 принадлежали государству и 20 – мексиканскому частному капиталу. Эти 20 частных компаний национального капитала обеспечивали лишь чуть более седьмой части общего объема продаж ста крупнейших предприятий [30]. В настоящее время крупные иностранные компании доминируют более чем над половиной инвестиций в производство компьютеров, офисного оборудования, машин и промышленного оборудования. General Motors, Ford, Chrysler и Volkswagen упрочили свое господство в автомобильной промышленности и сети вспомогательных заводов. Новая химическая промышленность находится в руках компаний Du Pont, Monsanto, Imperial Chemical, Allied Chemical, Union Carbide и Cyanamid. Основные фармацевтические лаборатории контролируются Parke Davis, Merck & Co., Sidney Ross и Squibb. В производстве искусственных волокон решающую роль играет Celanese. Anderson Clayton и Lieber Brothers все больше контролируют рынок пищевых масел, а иностранный капитал занимает подавляющую долю в производстве цемента, сигарет, резины и ее производных, товаров для дома и продуктов питания [31].

Бомбардировка Международного валютного фонда облегчает высадку завоевателей

Два министра правительства, дававшие показания парламентской комиссии по разгосударствлению промышленности Бразилии, признали, что принятые при правительстве Кастелу Бранку меры по разрешению прямого предоставления иностранного кредита компаниям поставили предприятия с национальным капиталом в заведомо невыгодное положение. Оба ссылались на знаменитую Инструкцию 289, введенную в начале 1965 года: иностранные компании могли получать займы за границей под 7–8 % годовых с гарантией правительства на особый обменный курс в случае девальвации крузейро, в то время как национальные компании вынуждены были платить около 50 % годовых по кредитам, которые им с трудом удавалось получить внутри страны. Создатель этой меры, Роберто Кампос, объяснил ее так: «Мир несправедлив, это очевидно. Кто-то рождается умным, а кто-то – глупым. Кто-то рождается атлетом, а кто-то – калекой. Мир состоит из маленьких и больших компаний. Одни умирают рано, в расцвете сил, другие преступно влачат долгое бесполезное существование. В человеческой природе, в концепции вещей заложено фундаментальное неравенство. Это касается и кредитных механизмов. Утверждать, что национальные компании должны иметь такой же доступ к иностранным кредитам, как и иностранные компании, – это просто игнорировать базовые реалии экономики…» [32]. Согласно этой краткой, но красноречивой версии капиталистического манифеста, человеческой жизнью управляет закон джунглей. Несправедливости не существует, поскольку то, что мы считаем несправедливостью, на самом деле лишь выражение жестокой гармонии вселенной: бедные страны бедны, потому что… бедны; судьба предначертана звездами, и мы рождаемся только для того, чтобы исполнить ее: одни обречены подчиняться, другие приходят, чтобы править. Одни подставляют шею, другие накидывают на нее веревку. Автор этих слов был архитектором политики Международного валютного фонда в Бразилии.

Как и в других странах Латинской Америки, внедрение рецептов Международного валютного фонда (МВФ) стало инструментом, с помощью которого иностранные завоеватели смогли занять выжженную землю. С конца 1950-х годов экономическая рецессия, денежная нестабильность, отсутствие кредитных ресурсов и падение покупательной способности внутреннего рынка сыграли ключевую роль в разрушении национальной промышленности и ее подчинении интересам империалистических корпораций. Под предлогом магической стабилизации валюты МВФ, умышленно путая лихорадку с болезнью и инфляцию с кризисом существующих структур, навязывает Латинской Америке политику, которая усугубляет дисбалансы, вместо того чтобы их устранять. МВФ либерализует торговлю, запрещает множественные курсы валют и бартерные соглашения, заставляет настолько сокращать внутренние кредиты, что это приводит к удушению экономики, замораживает зарплаты и подавляет деятельность государства. Программа также предусматривает неоднократную резкую девальвацию национальных валют, что теоретически должно восстанавливать реальную стоимость денег и стимулировать экспорт. На практике девальвация лишь способствует концентрации капитала в руках господствующих классов и упрощает захват национальных предприятий иностранными инвесторами, прибывающими с чемоданами, набитыми долларами.

Во всей Латинской Америке система производит значительно меньше, чем необходимо для удовлетворения потребностей населения, а инфляция является следствием этой структурной неспособности. Но МВФ не борется с причинами нехватки производственных мощностей, а атакует последствия, еще больше подавляя и без того скромную потребительскую способность внутреннего рынка. Если верить МВФ, получается, что виновником инфляции в странах, где царит голод, является чрезмерный потребительский спрос. Формулы МВФ не только провалились в попытках стабилизации и развития, но также усугубили внешнее удушение стран, увеличили нищету обездоленных масс, обострили социальное напряжение и ускорили экономическую и финансовую денационализацию под влиянием священных догм свободы торговли, конкуренции и движения капитала. США, которые используют обширную систему протекционизма – пошлины, квоты, внутренние субсидии, – никогда не подвергались критике со стороны МВФ. Зато в отношении Латинской Америки МВФ был беспощаден: он был создан именно для этого. С момента, когда Чили приняла первую миссию МВФ в 1954 году, его рекомендации распространились повсюду, и большинство правительств до сих пор слепо следуют его указаниям. Лечение только ухудшает состояние больного, чтобы вынудить его принять наркотик займов и инвестиций. МВФ предоставляет кредиты или дает необходимый «зеленый свет» для их получения из других источников. Созданный в США, базирующийся в США и обслуживающий интересы США, МВФ действует как международный инспектор, без одобрения которого американские банки не откроют кошелек. Всемирный банк, Агентство международного развития и другие «филантропические» организации также связывают свои кредиты с подписанием и выполнением правительствами «писем о намерениях» перед этим всемогущим органом. Все страны Латинской Америки, вместе взятые, не имеют даже половины голосов, которыми располагают США для определения политики этого верховного творца монетарного равновесия в мире. МВФ был создан, чтобы институционализировать финансовое господство Уолл-стрит над всей планетой, когда в конце Второй мировой войны доллар провозгласил свое господство как международная валюта. И он никогда не изменял своему хозяину [33].

Латиноамериканская национальная буржуазия, безусловно, обладает склонностью жить безбедно, получая ренту, и не смогла возвести значительных барьеров на пути иностранной экспансии в промышленность. Однако справедливо и то, что империалистические корпорации использовали широкий спектр методов разрушения. Предварительные «бомбардировки» МВФ упростили проникновение. Таким образом, предприятия захватывались простым телефонным звонком после резкого падения биржевых котировок, в обмен на немного «кислорода», выраженного в акциях, либо через принудительное исполнение долгов по поставкам, патентам, торговым маркам или техническим инновациям. Долги, увеличенные из-за девальвации национальной валюты, которая вынуждает местные компании платить больше в национальной валюте по своим обязательствам в долларах, превращаются в смертельную ловушку. Зависимость от поставок технологий обходится дорого: ноу-хау корпораций включает в себя значительное мастерство в искусстве «пожирания ближнего». Один из последних представителей бразильской национальной промышленности менее трех лет назад заявил на страницах газеты, выходящей в Рио-де-Жанейро: «Опыт показывает, что выручка от продажи национальной компании часто даже не поступает в Бразилию, а остается в финансовых рынках страны-покупателя» [34]. Кредиторы взыскивали долги, забирая инфраструктуру и оборудование должников. Данные Центрального банка Бразилии показывают, что не менее пятой части новых промышленных инвестиций в 1965, 1966 и 1967 годах на самом деле составляли конвертацию неоплаченных долгов в инвестиции.

К финансовому и технологическому шантажу добавляется нечестная конкуренция: сильные играют по своим правилам, не оставляя слабым и шанса на победу. Как филиалы крупных транснациональных корпораций, они могут позволить себе терять деньги год, два или столько, сколько потребуется. Они снижают цены и ждут, пока противник сдастся. Банки помогают осаде: национальная компания, как выясняется, не столь платежеспособна, как казалось; кредиты перекрываются. Загнанная в угол, компания поднимает белый флаг. Местный капиталист становится младшим партнером или сотрудником у победителей. Или же ему выпадает самая желанная судьба: он выкупает свои активы в виде акций иностранной материнской компании и заканчивает свои дни сытым рантье.

История захвата бразильской фабрики по производству клейких лент Adesite со стороны могущественной Union Carbide является ярким примером демпинга цен. Scotch, известная компания из Миннесоты, охватывающая весь мир, стала продавать свои клейкие ленты на бразильском рынке все дешевле и дешевле. Продажи компании Adesite постепенно, но неуклонно падали. Банки прекратили выдачу кредитов. Scotch продолжала снижать цены: сначала они упали на 30 %, затем на 40 %. И тут на сцену вышла Union Carbide: она купила бразильскую фабрику по ничтожно низкой цене. Впоследствии Union Carbide и Scotch договорились поделить национальный рынок пополам: Бразилия была разделена между ними на две части. По взаимному согласию они подняли цены на клейкие ленты на 50 %. Вот такое «переваривание добычи». Антимонопольный закон времен Варгаса был отменен за несколько лет до этого события.

Сама ОАГ признает, что изобилие финансовых ресурсов филиалов американских компаний «в периоды крайней нехватки ликвидности для национальных предприятий зачастую способствовало тому, что некоторые из этих национальных предприятий были приобретены иностранными интересами» [35].

Финансовый дефицит, усугубленный сокращением внутреннего кредитования, навязанным МВФ, душит местные фабрики. Однако в том же документе ОАГ сообщается, что не менее 95,7 % средств, необходимых американским предприятиям для их нормального функционирования и развития в Латинской Америке, поступают из латиноамериканских источников в форме кредитов, займов и реинвестированных прибылей. Для обрабатывающей промышленности эта доля составляет 80 %.

Соединенные Штаты сохраняют свои внутренние сбережения, но распоряжаются иностранными: вторжение банков

Перенаправление национальных ресурсов в пользу империалистических филиалов в значительной степени объясняется быстрым ростом американских банковских филиалов, которые в последние годы буквально «растут как грибы после дождя» по всей Латинской Америке. Наступление на местные сбережения в странах-сателлитах связано с хроническим дефицитом платежного баланса США, который вынуждает сдерживать инвестиции за рубежом, и с драматическим ослаблением доллара как мировой валюты. Латинская Америка поставляет не только «пищу», но и «слюну», а США – лишь «открывают рот». Разгосударствление промышленности стало еще одним подарком иностранным силам.

Согласно исследованию International Banking Survey, в 1964 году к югу от реки Рио-Браво насчитывалось 78 филиалов американских банков, а к 1967 году их стало уже 133. В 1964 году они располагали депозитами на 810 миллионов долларов, а в 1967 году эта сумма возросла до 1,270 миллиона. Затем, в 1968 и 1969 годах, иностранные банки значительно продвинулись. First National City Bank (ныне Citibank) имеет в настоящее время не менее 110 филиалов в 17 странах Латинской Америки, включая несколько недавно приобретенных национальных банков. Chase Manhattan Bank, принадлежащий группе Рокфеллера, приобрел в 1962 году Banco Lar Brasileiro с 34 филиалами в Бразилии; в 1964 году – Banco Continental с 42 отделениями в Перу; в 1967 году – Banco del Comercio со 120 филиалами в Колумбии и Панаме, а также Banco Atlántida с 24 филиалами в Гондурасе; в 1968 году – Banco Argentino de Comercio. Кубинская революция национализировала 20 американских банковских филиалов, но банки с лихвой оправились от этого удара: только в 1968 году было открыто более 70 новых филиалов американских банков в Центральной Америке, Карибском регионе и меньших странах Южной Америки [36].

Точно оценить одновременный рост параллельных структур – дочерних компаний, холдингов, финансовых учреждений, представительств – невозможно, однако известно, что объем средств Латинской Америки, поглощаемых банками, которые не работают открыто как филиалы, а контролируются извне через контрольные пакеты акций или строго обусловленные внешние кредитные линии, вырос в той же или большей пропорции.

Вся эта банковская экспансия служит для отвлечения латиноамериканских сбережений в пользу американских компаний, действующих в регионе, тогда как национальные компании душатся из-за нехватки кредитов. Пресс-службы нескольких американских банков, работающих за рубежом, без стеснения заявляют, что их главная цель заключается в направлении внутренних сбережений стран, где они работают, на нужды транснациональных корпораций, которые являются клиентами их материнских компаний [37]. Давайте дадим волю воображению: смог бы латиноамериканский банк открыть филиал в Нью-Йорке, чтобы привлекать национальные сбережения граждан США? Эта иллюзия рушится мгновенно, лопается, будто мыльный пузырь: такое начинание запрещено. Никакой иностранный банк не может работать в США как получатель вкладов от американских граждан. Зато американские банки беспрепятственно распоряжаются латиноамериканскими национальными сбережениями через свои многочисленные филиалы. Латинская Америка заботится о североамериканизации финансов так же рьяно, как сами Соединенные Штаты. В июне 1966 года, однако, Banco Brasileiro de Descontos обратился к своим акционерам с предложением принять решение в духе национализма. На всех своих документах банк напечатал фразу: Nós confiamos em Deus («Мы верим в Бога»). Гордясь этим, банк отметил, что на долларе написано: In God We Trust («На Бога уповаем»).

Даже латиноамериканские банки, которые не были захвачены иностранным капиталом, не направляют кредиты в отличное от американских филиалов City, Chase или Bank of America русло. Они также предпочитают обслуживать запросы иностранных промышленных и коммерческих предприятий, обладающих прочными гарантиями и работающих с большими объемами операций.

Империя, которая импортирует капитал

«Программа экономических действий правительства», разработанная Роберто Кампусом, предусматривала, что благодаря его благотворной политике капиталы будут поступать из-за границы для развития Бразилии, чтобы способствовать ее экономической и финансовой стабилизации [38]. На 1965 год были заявлены новые прямые иностранные инвестиции на сумму сто миллионов долларов. Поступило 70 миллионов. На последующие годы обещали превышение уровня 1965 года, но все призывы оказались бесполезными. В 1967 году поступило 76 миллионов долларов, а утечка средств в виде прибыли и дивидендов, доходов от оказания технической помощи и продажи патентов, лицензионных платежей, права на использование фирменных и товарных знаков более чем в четыре раза превысила новые инвестиции. К этим потерям стоит добавить и незаконные переводы средств. Центральный банк признает, что в 1967 году нелегальными путями из Бразилии было выведено 120 миллионов долларов.

Как видно, ушло значительно больше того, что пришло. В конечном итоге показатели новых прямых инвестиций в ключевые годы деиндустриализации – 1965, 1966, 1967 – были значительно ниже уровня 1961 года [39]. Инвестиции в промышленность концентрируют основную часть американских капиталов в Бразилии, но составляют менее 4 % от общего объема инвестиций США в мировое производство. В Аргентине они едва достигают 3 %, а в Мексике – 3,5 %. Поглощение крупнейших промышленных объектов Латинской Америки не потребовало от Уолл-стрит больших жертв.

«Современный капитализм, в котором господствует монополия, характеризуется экспортом капитала», – писал Ленин. В наши дни, как отмечали инженер Пол Бэран и экономист Пол Суизи, империализм импортирует капиталы из стран, где он действует. В период с 1950 по 1967 год объем новых инвестиций США в Латинскую Америку составил, без учета реинвестированной прибыли, три миллиарда 921 миллион долларов. За тот же период прибыль и дивиденды, отправленные компаниями за рубеж, составили 12 миллиардов 819 миллионов долларов. Извлеченная прибыль превысила объем новых капиталов, вложенных в регион, более чем в три раза [40]. С тех пор, по данным ЭКЛАК, отток прибыли снова увеличился и в последние годы превысил объем новых инвестиций в пять раз; наибольшие потери зафиксированы в Аргентине, Бразилии и Мексике. Однако это консервативная оценка. Значительная часть средств, возвращенных за рубеж под видом амортизации долга, на самом деле является прибылью от инвестиций. Эти цифры также не включают переводы за границу по патентам, роялти и технической поддержке, а также не учитывают другие «невидимые» трансферты, которые часто скрываются под статьей «ошибки и упущения». Кроме того, не принимается во внимание прибыль корпораций, полученная за счет завышения цен на поставки для своих филиалов, а также завышения операционных расходов [41].

В отношении инвестиций воображение компаний работает примерно так же. Дело в том, что стремительное развитие технологий все больше сокращает сроки обновления основного капитала в развитых экономиках. Поэтому подавляющее большинство фабричных установок и оборудования, экспортируемых в страны Латинской Америки, уже прошло цикл полезного использования в местах их первоначального применения. Амортизация, таким образом, уже была произведена, полностью или частично. Однако при учете инвестиций за рубежом этот факт игнорируется: стоимость оборудования, искусственно завышенная, ни в коем случае не отражает реальной ситуации, особенно в случаях значительного износа. Кроме того, материнская компания избавлена от необходимости нести расходы на производство в Латинской Америке тех товаров, которые она ранее поставляла издалека. Местные правительства берут на себя эти затраты, предоставляя филиалам, которые начинают работать, доступ к местным кредитным ресурсам, как только они устанавливают вывеску на участке, где планируется строительство фабрики. Такие филиалы пользуются привилегиями на валютные операции для своих импортных закупок – часто осуществляемых внутри той же корпорации – и даже могут получить специальный обменный курс для погашения своих долгов за границей, которые зачастую являются долгами перед финансовым подразделением той же компании. Согласно расчетам, проведенным журналом Fichas, валютные средства, потраченные на автомобильную промышленность в Аргентине с 1961 по 1964 год, в три с половиной раза превышают сумму, необходимую для строительства 17 теплоэлектростанций и шести гидроэлектростанций общей мощностью более 2200 мегаватт [42]. Эти затраты также равны стоимости импорта машин и оборудования, необходимого в течение 11 лет для стимулирования ежегодного прироста ВВП на душу населения на 2,8 %.

Технократы требуют «кошелек или жизнь» более эффективно, чем морпехи

Вывозя значительно больше долларов, чем привозя, компании способствуют усилению хронического дефицита валюты в регионе; страны-«бенефициары» теряют капитал вместо того, чтобы его накапливать. И тогда в действие вступает механизм займов. Международные кредитные организации играют важную роль в разрушении слабых защитных бастионов национального капитала в латиноамериканской промышленности и в укреплении неоколониальных структур. Помощь напоминает доброго хозяина из басни, который сделал поросенку деревянные протезы, пока ел того по кусочкам. Дефицит платежного баланса США, вызванный военными расходами и иностранной помощью, с одной стороны, висит дамокловым мечом над американским процветанием, с другой стороны, делает это процветание возможным: империя посылает своих морских пехотинцев за границу, чтобы спасти доходы монополий, которым грозит опасность. И, что более эффективно, распространяет своих технократов и займы, чтобы расширить бизнес, обеспечить сырье и рынки.

Современный капитализм демонстрирует в своем универсальном центре власти очевидное слияние частных монополий и государственного аппарата. Транснациональные корпорации прямо используют государство для накопления, умножения и концентрации капитала, углубления технологической революции, милитаризации экономики и, через различные механизмы, обеспечения успеха американизации капиталистического мира. Экспортно-импортный банк, Агентство США по международному развитию (USAID) и другие, более мелкие организации действуют именно в этом направлении [43]. Так же действуют некоторые организации, формально считающиеся международными, где США имеют бесспорное господство: Международный валютный фонд и его брат-близнец Международный банк реконструкции и развития, а также Межамериканский банк развития (МБР) присваивают себе право решать экономическую политику стран, которые обращаются за кредитами. Успешно проникая в центральные банки и ключевые министерства этих стран, они завладевают всей секретной информацией об экономике и финансах, разрабатывают и навязывают национальные законы, а также запрещают или одобряют меры правительств, определяя их политику до мельчайших деталей. Международной благотворительности не существует, она обогащает только «благодетеля», в том числе и Соединенные Штаты. Внешняя помощь прежде всего играет внутреннюю роль: американская экономика помогает сама себе. Роберто Кампос, будучи послом националистического правительства Гуларта, сам определял ее как программу расширения внешних рынков для поглощения излишков американской продукции и ослабления перепроизводства в экспортной промышленности США [44]. Министерство торговли США отмечало, что «Союз ради прогресса» сразу после своего основания открыл новые коммерческие возможности и рабочие места для частных компаний из 44 американских штатов [45]. В 1968 году президент Джонсон заявил в послании конгрессу, что более 90 % внешней помощи США в 1969 году будет направлено на финансирование покупок в США, и добавил: «Я лично и целенаправленно приложил усилия для увеличения этого процента» [46]. В октябре 1969 года прозвучали громкие заявления председателя Межамериканского комитета «Союза ради прогресса» Карлоса Санса де Сантамарии в Нью-Йорке. Он отметил, что помощь стала выгодным бизнесом как для экономики, так и для казны США. После кризиса в конце 1950-х годов, когда платежный баланс США пошатнулся, кредиты начали предоставляться с условием обязательной покупки американских промышленных товаров, которые зачастую стоят дороже аналогичной продукции из других регионов мира. Позднее были введены такие механизмы, как «запретительные списки», чтобы кредиты не использовались для покупки товаров, которые США могут продавать на мировом рынке без дополнительных льгот. Последующие «разрешительные списки», не без помощи, сделали возможной продажу определенных американских товаров по ценам, на 30–50 % выше, чем у других международных поставщиков. По данным ОАГ, такая система финансирования «дает американскому экспорту общий субсидийный эффект» [47]. Хотя президент Ричард Никсон в конце 1969 года пообещал снять ограничения на помощь, речь шла только о возможности осуществлять закупки в странах Латинской Америки. Однако практика показывает, что поставщиками по этим контрактам, как правило, все равно становятся либо США, либо латиноамериканские филиалы их корпораций. Кредиты USAID, Экспортно-импортный банк и, в большинстве случаев, МБР также требуют, чтобы не менее половины грузов перевозились судами под американским флагом. Фрахт этих судов настолько дорог, что в некоторых случаях удваивает стоимость доставки по сравнению с более дешевыми мировыми линиями. Как правило, компании, обеспечивающие безопасность перевозимых товаров, также являются американскими, как и банки, через которые заключаются сделки.

ОАГ предоставила показательные данные о реальном масштабе помощи, которую получает Латинская Америка. После отделения «зерен от плевел» выяснилось, что лишь 38 % номинальной помощи можно считать реальной. Займы на развитие промышленности, горнодобывающей отрасли, коммуникаций и компенсационные кредиты составляют лишь пятую часть от общего объема утвержденных средств [48]. В случае с Экспортно-импортным банком США помощь фактически движется с юга на север: по данным ОАГ, финансирование, предоставляемое Экспортно-импортным банком, вместо того чтобы представлять собой помощь, влечет за собой дополнительные расходы для региона из-за завышенных цен на товары, которые США экспортируют через этот банк.

Латинская Америка предоставляет большую часть обычных капиталовложений МБР. Однако документы МБР, помимо собственного логотипа, носят также эмблему «Союза ради прогресса», и США остаются единственной страной, обладающей правом вето в рамках банка. Голоса латиноамериканских стран, пропорциональные их вкладам, не достигают двух третей большинства, необходимого для принятия важных решений. «Хотя право вето США в отношении займов МБР никогда не использовалось, угроза его применения в политических целях повлияла на принимаемые решения», – признал Нельсон Рокфеллер в августе 1969 года в своем известном докладе президенту Никсону. В большинстве займов, предоставляемых МБР, применяются те же условия, что и в американских организациях: обязательство использовать средства для покупки товаров из США, перевозить как минимум половину грузов под американским флагом, а также упоминать «Союз ради прогресса» в рекламных материалах. МБР определяет тарифную и налоговую политику для объектов, которые финансируются с его помощью: устанавливает стоимость воды, налоги на канализацию или жилье, исходя из предложений американских консультантов, утвержденных банком. МБР также утверждает планы строительства, составляет тендерные документы, управляет фондами и следит за выполнением проектов [49]. МБР сыграл плодотворную роль и в деле реструктуризации высшего образования региона в соответствии с нормами неоколониальной культурной политики. Его займы университетам блокируют возможность изменения уставов или законов об организации учебных заведений без его ведома и согласия, а также навязывают определенные реформы в образовательной, административной и финансовой сферах. В спорных ситуациях арбитра назначает генеральный секретарь ОАГ [50].

Контракты USAID включают не только товары и перевозки из США, но и, как правило, запрещают торговлю с Кубой и Северным Вьетнамом, а также обязывают принимать административное руководство американских специалистов. Чтобы компенсировать разницу в цене между тракторами или удобрениями из США и более дешевыми аналогами, доступными на мировом рынке, USAID требует отмены налогов и таможенных пошлин на импортируемую продукцию, приобретенную с использованием кредитов. Помощь USAID включает в себя джипы и современное оружие для полиции, чтобы обеспечить надлежащую охрану внутреннего порядка в странах. Неслучайно треть кредитов USAID предоставляется сразу после их утверждения, тогда как остальные две трети зависят от одобрения Международного валютного фонда (МВФ), чьи рецепты обычно вызывают волну социальной напряженности. А если МВФ не успеет разобрать по кусочкам, словно часы, все механизмы суверенитета, USAID зачастую дополнительно требует принятия определенных законов или указов. USAID является основным инструментом финансирования программы «Союз ради прогресса». Например, Межамериканский комитет «Союза ради прогресса» добился от правительства Уругвая подписания обязательства, согласно которому доходы и расходы государственных предприятий, а также официальная политика в области тарифов, заработной платы и инвестиций перешли под прямой контроль этого иностранного органа [51]. Однако наиболее ущемляющие условия редко указываются в текстах контрактов и публичных обязательств; они скрываются в дополнительных секретных соглашениях. Уругвайский парламент так и не узнал, что в марте 1968 года правительство согласилось ограничить экспорт риса, чтобы страна могла получить пшеницу, кукурузу и сорго в рамках американского закона о сельскохозяйственных излишках.

Под плащом помощи бедным странам скрывается множество кинжалов. Теодоро Москосо, который был главным координатором «Союза ради прогресса», признался: «…может случиться так, что Соединенным Штатам понадобится голос какой-либо страны в Организации Объединенных Наций или ОАГ, и тогда правительство этой страны – следуя устоявшейся традиции холодной дипломатии – может потребовать за это цену» [52]. В 1962 году делегат Гаити на конференции в Пунта-дель-Эсте обменял свой голос на новый аэропорт, что позволило США получить необходимое большинство для исключения Кубы из ОАГ [53]. Бывший диктатор Гватемалы Мигель Идигорас Фуэнтес (1958–1963) заявил, что ему пришлось угрожать американцам отказом от голоса его страны на конференциях «Союза ради прогресса», чтобы те выполнили свое обещание закупить у него больше сахара [54].

На первый взгляд может показаться парадоксальным, что Бразилия получила больше помощи от «Союза ради прогресса» во времена националистического правительства Жуана Гуларта (1961–1964). Однако парадокс тает на глазах, если взглянуть на внутреннее распределение этой помощи: кредиты «Союза» были размещены, как мины на пути Гуларта. Карлос Ласерда, губернатор Гуанабары (1960–1965) и лидер крайне правых, получил в семь раз больше долларов, чем весь северо-восток Бразилии. Так, штат Гуанабара с населением всего четыре миллиона человек смог создать красивые туристические сады на берегах самой живописной бухты мира, а северо-восток так и остался больным местом на теле Латинской Америки. В июне 1964 года, после удавшегося государственного переворота, который привел к власти Кастелу Бранку, помощник госсекретаря США по межамериканским делам Томас К. Манн (1912–1999) объяснил: «США распределяли помощь между эффективными губернаторами некоторых бразильских штатов, изначально предназначенную для правительства Гуларта, чтобы таким образом финансировать демократию. Вашингтон не предоставил ни цента на поддержку платежного баланса или федерального бюджета, так как это могло бы напрямую помочь центральному правительству» [55].

Администрация США также решила не оказывать никакого содействия правительству Белаунде Терри (1963–1968) в Перу, «если только оно не предоставит желаемых гарантий в пользу International Petroleum Company». Белаунде отказался, и к концу 1965 года Перу так и не получило свою долю помощи в рамках «Союза ради прогресса» [56]. Впоследствии, как известно, Белаунде уступил, потеряв при этом и нефть, и власть. Он подчинился, чтобы выжить. В Боливии американские кредиты не дали ни цента на строительство собственных оловоплавильных заводов, поэтому олово продолжало поступать в виде сырья в Ливерпуль, а оттуда, переработанное, в Нью-Йорк. Вместо этого помощь способствовала созданию паразитирующей коммерческой буржуазии, раздула бюрократию, привела к строительству больших зданий и современных автострад – «белых слонов» в стране, которая соперничает с Гаити за самые высокие показатели детской смертности в Латинской Америке. По условиям предоставления кредитов США и их международных организаций Боливии запрещалось принимать предложения Советского Союза, Чехословакии и Польши о создании нефтехимической промышленности, разработке и переработке месторождений цинка, свинца и железа, а также установке плавильных печей для олова и сурьмы. Боливия оказалась вынуждена импортировать продукцию исключительно из США. После того как правительство Националистического революционного движения[120], разъедаемое американской помощью, наконец пало, посол США Дуглас Хендерсон начал регулярно присутствовать на заседаниях кабинета диктатора Рене Баррьентоса [57].

Займы служат столь же точным индикатором, как термометр, для оценки общего бизнес-климата в каждой стране. Они помогают рассеивать политические тучи или революционные бури на ясном горизонте миллионеров. «США будут сосредотачивать свою программу экономической помощи на странах, которые проявляют наибольшую склонность к созданию благоприятного инвестиционного климата, и прекращать помощь тем странам, где не будет продемонстрирована удовлетворительная результативность», – заявили в 1963 году представители бизнеса во главе с Дэвидом Рокфеллером [58]. Текст закона о внешней помощи ясно указывает на приостановку помощи любому правительству, которое «национализировало, экспроприировало или получило право собственности или контроль над имуществом, принадлежащим гражданам США или любой корпорации, обществу или ассоциации», если доля собственности американских граждан составляет не менее половины [59]. Недаром в составе Комитета по торговле «Союза ради прогресса» находятся такие выдающиеся члены, как высокопоставленные руководители Chase Manhattan и City Bank, Standard Oil, Anaconda и Grace. USAID разными способами расчищает путь для американских капиталистов, в том числе требуя утверждения соглашений, гарантирующих инвестиции от возможных убытков из-за войн, революций, восстаний или валютных кризисов. В 1966 году, согласно данным Министерства торговли США, американские частные инвесторы получили такие гарантии в 15 странах Латинской Америки по ста проектам, общая сумма которых превысила 300 миллионов долларов, в рамках Программы гарантии инвестиций USAID [60].

ADELA[121] – это не песня мексиканской революции, а название международного инвестиционного консорциума. Он был создан по инициативе First National City Bank из Нью-Йорка, Standard Oil of New Jersey и Ford Motor Co. Группа Mellon присоединилась с энтузиазмом, как и мощные европейские компании, потому что, как сказал сенатор Джейкоб Джавитс, «Латинская Америка предоставляет отличную возможность для Соединенных Штатов, приглашая Европу “войти”, показать, что они не стремятся к господству или исключительности…» [61]. В годовом отчете за 1968 год ADELA особо поблагодарил МБР за займы, предоставленные для стимулирования бизнеса консорциума в Латинской Америке, а также отметил работу Корпорации международного финансирования, одного из подразделений Всемирного банка. ADELA поддерживает постоянный контакт с обеими организациями, чтобы избежать дублирования усилий и оценить инвестиционные возможности [62]. И примеров таких «священных союзов» можно привести множество. В Аргентине взносы латиноамериканских стран в общие ресурсы BID были использованы для предоставления выгодных займов таким компаниям, как Petrosur S.A.I.C., дочернему предприятию Electric Bond and Share, получившему более десяти миллионов долларов на строительство нефтехимического комплекса, или для финансирования завода автозапчастей компании Armetal S.A., филиала The Budd Co. из Филадельфии, США [63]. Кредиты USAID способствовали расширению завода химической продукции компании Atlántica Richfield Co. в Бразилии, а Экспортно-импортный банк предоставил щедрые займы компании ICOMI, филиалу Bethlehem Steel, также в Бразилии. Благодаря вкладам «Союза для прогресса» и Всемирного банка компания Phillips Petroleum Co. смогла в 1966 году создать в Бразилии крупнейший в Латинской Америке комплекс заводов по производству удобрений. Все это включается в статистику помощи, но при этом увеличивает внешний долг стран, получивших, казалось бы, благосклонность судьбы.

Когда Фидель Кастро в первые годы Кубинской революции обратился во Всемирный банк и Международный валютный фонд за поддержкой для восстановления валютных резервов, истощенных диктатурой Батисты, оба учреждения ответили, что сначала Куба должна принять программу стабилизации, которая подразумевала, как и везде, демонтаж государственной системы и заморозку структурных реформ [64]. Всемирный банк и МВФ тесно связаны и работают на общие цели; они были созданы одновременно на конференции в Бреттон-Вудсе[122]. США обладают четвертью голосов во Всемирном банке, в то время как 22 страны Латинской Америки вместе едва набирают менее одной десятой. Всемирный банк следует за интересами США, как гром следует за молнией.

Как объясняет Всемирный банк, большая часть его займов направлена на строительство дорог и других транспортных путей, а также на развитие источников электроэнергии, «что является необходимым условием для роста частного предпринимательства» [65]. Эти инфраструктурные проекты действительно облегчают доступ сырья к портам и мировым рынкам и способствуют развитию уже денационализированной промышленности в бедных странах. Всемирный банк считает, что «в максимально возможной степени конкурентоспособная промышленность должна оставаться в руках частного сектора. Это не означает, что банк абсолютно исключает кредиты государственным предприятиям, но он берет на себя такие обязательства только в тех случаях, когда частный капитал недоступен и если будет доказано, что участие правительства совместимо с эффективностью операций и не оказывает неоправданно ограничивающего влияния на развитие частной инициативы и предпринимательства». Предоставление займов обусловлено выполнением стабилизационной программы МВФ и своевременной выплатой внешнего долга; кредиты Всемирного банка несовместимы с введением политики контроля за прибылью компаний, «настолько ограничительной, что прибыль не может быть четко определена, а тем более использоваться для будущего расширения» [66]. С 1968 года Всемирный банк в значительной степени перенаправил свои кредиты на поддержку программ контроля рождаемости, планов в области образования, агробизнеса и туризма.

Как и все другие финансовые структуры международного уровня, банк также является эффективным инструментом вымогательства в пользу вполне определенных держав. С 1946 года на посту президентов Всемирного банка последовательно находились видные представители американского бизнеса. Юджин Р. Блэк, возглавлявший Всемирный банк с 1949 по 1962 год, впоследствии вошел в состав правлений множества частных корпораций, одной из которых является Electric Bond and Share, крупнейший в мире энергетический монополист [67]. Какое интересное совпадение – в 1966 году Всемирный банк заставил Гватемалу принять «почетное» соглашение с Electric Bond and Share как предварительное условие для реализации гидроэнергетического проекта Jurún-Marinalá. Это «почетное» соглашение включало выплату значительной компенсации за возможный ущерб, который могла бы понести компания в бассейне реки, переданной ей безвозмездно всего несколько лет назад. Кроме того, соглашение обязывало государство не мешать компании свободно устанавливать тарифы на электроэнергию в стране. Также в 1967 году Всемирный банк обязал Колумбию выплатить 36 миллионов долларов компенсации компании Colombian Electricity Company, филиалу Bond and Share, за изношенное оборудование, недавно национализированное. Таким образом, колумбийское государство купило то, что уже принадлежало ему, поскольку срок концессии компании истек в 1944 году. Три президента Всемирного банка принадлежат к сфере влияния клана Рокфеллеров. Джон Дж. Макклой возглавлял банк с 1947 по 1949 год, а вскоре после этого вошел в совет директоров Chase Manhattan Bank. Его сменил Юджин Р. Блэк, который, напротив, пришел в банк из совета директоров Chase. В 1963 году его преемником стал Джордж Д. Вудс, еще один человек из окружения Рокфеллеров. По совпадению Всемирный банк непосредственно участвует, обладая одной десятой частью капитала и предоставляя существенные займы, в крупнейшем проекте Рокфеллеров в Бразилии – Petroquímica União, самом масштабном нефтехимическом комплексе Южной Америки.

Более половины займов, которые получает Латинская Америка, поступает из государственных и частных учреждений США, предварительно одобренных Международным валютным фондом (МВФ); международные банки также предоставляют значительную долю. МВФ и Всемирный банк усиливают давление, требуя от стран Латинской Америки перестроить свою экономику и финансы для обеспечения выплат по внешнему долгу. Выполнение взятых обязательств, являющееся ключевым элементом «международной добропорядочности», становится все более сложным и одновременно более строгим. Регион переживает то, что экономисты называют «долговым взрывом». Это порочный круг: объем займов растет, следуют новые инвестиции, а значит, увеличиваются выплаты по амортизации, процентам, дивидендам и другим обязательствам. Для выполнения этих выплат страны вынуждены прибегать к новым вливаниям иностранного капитала, что создает еще большие обязательства, и так далее. Обслуживание долга поглощает все большую долю доходов от экспорта, которые сами по себе недостаточны из-за постоянного ухудшения цен для покрытия необходимых импортных затрат. Новые займы становятся столь же необходимыми, как воздух для легких, чтобы страны могли обеспечить себя. В 1955 году на амортизацию, проценты и прибыли от инвестиций уходила пятая часть экспорта региона; эта доля продолжала расти и приблизилась к точке взрыва. В 1968 году платежи составили 37 % экспортных доходов [68]. Если продолжать использовать иностранный капитал для покрытия дефицита торговли и финансирования утечки доходов от империалистических инвестиций, то к 1980 году не менее 80 % валютных поступлений будет уходить иностранным кредиторам, а общий объем долга превысит стоимость экспорта в шесть раз [69]. Всемирный банк предсказывал, что к 1980 году выплаты по обслуживанию долга полностью сведут на нет приток нового иностранного капитала в слаборазвитые страны, но уже в 1965 году приток новых кредитов и инвестиций в Латинскую Америку оказался меньше, чем средства, выкачанные из региона только на амортизацию и проценты для выполнения ранее взятых обязательств.

Индустриализация не меняет структуру неравенства на мировом рынке

Торговый обмен наряду с прямыми иностранными инвестициями и займами представляет собой своего рода «смирительную рубашку» международного разделения труда. Страны так называемого третьего мира обмениваются друг с другом пятой частью своих экспортных товаров, в то время как три четверти их внешних продаж направляются в империалистические центры, от которых они зависят [70]. Большинство стран Латинской Америки на мировом рынке ассоциируются только с одним сырьевым продуктом или одним видом продовольствия [71]. Латинская Америка располагает большим количеством шерсти, хлопка и натуральных волокон, а также традиционной текстильной промышленностью, но ее доля в объеме закупок пряжи и тканей в Европе и США составляет всего 0,6 %. Регион обречен в основном экспортировать сырьевые продукты, чтобы обеспечивать работой зарубежные фабрики. Эти продукты «в подавляющем большинстве экспортируются крупными консорциумами с международными связями, которые располагают нужными каналами на мировых рынках для продажи своей продукции на максимально выгодных условиях» – выгодных, разумеется, для самих консорциумов, а не для региона, обычно соответствующих интересам стран-покупателей, то есть по самым низким ценам [72]. На международных рынках сложился виртуальный монополизм спроса на сырье и предложения промышленных товаров. На одной стороне – сильные игроки, сосредоточенные вокруг доминирующей силы, Соединенных Штатов, которые потребляют почти столько же, сколько весь остальной мир; на другой стороне – слабые, которые действуют изолированно, конкурируя друг с другом, угнетенные против угнетенных. На так называемых международных рынках никогда не было «свободной игры предложения и спроса», а лишь диктат одной стороны над другой, всегда в пользу развитых капиталистических стран. Центры, где устанавливаются цены, находятся в Вашингтоне, Нью-Йорке, Лондоне, Париже, Амстердаме и Гамбурге; в министерских советах и на биржах. Подписанные с помпой международные соглашения, такие как о ценах на пшеницу (1949), сахар (1953), олово (1956), оливковое масло (1956) и кофе (1962), оказались малоэффективными. Достаточно взглянуть на падающую кривую относительной стоимости этих продуктов, чтобы понять, что эти соглашения были символическими оправданиями, предоставленными сильными странами слабым, когда цены на их товары становились скандально низкими. То, что Латинская Америка продает, стоит все меньше и меньше, а то, что она покупает, все дорожает.

В 1954 году выручки от продажи 22 быков хватало Уругваю на покупку трактора Ford Major; сегодня нужно вдвое больше. Группа чилийских экономистов, подготовившая доклад для профсоюзного центра, подсчитала, что, если бы цены на экспорт из Латинской Америки с 1928 года росли с той же скоростью, что и цены на импорт, регион получил бы между 1958 и 1967 годами на 57 миллиардов долларов больше, чем он фактически получил за этот период от внешних продаж. Даже не оглядываясь так далеко назад, по данным ООН, с 1955 по 1964 год Латинская Америка потеряла более 18 миллиардов долларов из-за ухудшения условий торговли. После этого падение продолжилось. Разрыв в торговом балансе – разница между потребностями в импорте и доходами от экспорта – будет становиться все шире, если не изменить текущую структуру внешней торговли [73]. С каждым годом эта пропасть для Латинской Америки становится все глубже. Если в ближайшем будущем регион будет стремиться к несколько более высоким темпам развития, чем те, которые наблюдались в последние 15 лет (и были очень низкими), он столкнется с потребностями в импорте, которые значительно превысят прогнозируемый рост его валютных поступлений от экспорта. По расчетам ILPES, Латиноамериканского института экономического и социального планирования, разрыв в торговом балансе достигнет 4,6 миллиарда долларов к 1975 году и 8,3 миллиарда долларов к 1980 году. Последняя цифра составляет половину от ожидаемой стоимости экспорта на тот год [74]. Вот так, с протянутой рукой, страны Латинской Америки будут все отчаяннее стучать в двери международных кредиторов.

Марксистский экономист Аргири Эммануэль утверждает, что проклятие низких цен лежит не на определенных продуктах, а на определенных странах. В конце концов, уголь, один из основных экспортных товаров Англии до недавнего времени, не менее «сырьевой» продукт, чем шерсть или медь, а сахар требует большего уровня переработки, чем шотландский виски или французские вина [75]. Швеция же и Канада экспортируют древесину, сырьевой материал, по высоким ценам. По мнению Эммануэля, мировая торговля основывает неравенство на обмене: бедные страны обменивают большее количество часов труда на меньшее количество часов труда в богатых странах. Ключ к эксплуатации заключается в огромной разнице в уровнях заработной платы между странами, и она не соответствует разнице в производительности труда. Низкие зарплаты, по его мнению, определяют низкие цены, а не наоборот: бедные страны экспортируют свою бедность, становясь еще беднее, тогда как богатые страны получают обратный результат. Согласно оценкам Самира Амина[123], если бы товары, экспортируемые развивающимися странами в 1966 году, были произведены в развитых странах с использованием тех же технологий, но при их гораздо более высоких уровнях заработной платы, цены изменились бы настолько, что развивающиеся страны получили бы дополнительно 14 миллиардов долларов [76].

Разумеется, богатые страны всегда использовали и продолжают использовать таможенные барьеры для защиты своих высоких внутренних зарплат в тех секторах, где они не могут конкурировать с бедными странами. США используют Международный валютный фонд, Всемирный банк и тарифные соглашения ГАТТ[124] для навязывания доктрины свободной торговли и свободной конкуренции в Латинской Америке, добиваясь отмены множественных валютных курсов, квот, разрешений на импорт и экспорт, таможенных пошлин и налогов. Однако сами они отнюдь не подают пример. Так же как США сдерживают государственную активность за пределами своей страны, одновременно защищая собственные монополии с помощью широкой системы субсидий и льготных цен, они практикуют агрессивный протекционизм в международной торговле, используя высокие тарифы и строгие ограничения. Таможенные пошлины сочетаются с другими налогами, квотами и эмбарго. Что бы произошло с процветанием фермеров Среднего Запада, если бы США позволили свободный доступ на свой внутренний рынок, без тарифов и «выдуманных» санитарных запретов, для высококачественного и более дешевого мяса, производимого в Аргентине и Уругвае? [77] Железо свободно поступает на американский рынок, но если оно переработано в слитки, то облагается тарифом 16 центов за тонну, а с повышением уровня переработки тарифы растут пропорционально. То же самое происходит с медью и множеством других товаров: достаточно высушить бананы, нарезать табак, подсластить какао, распилить древесину или удалить косточку из фиников, чтобы пошлины обрушились на эти продукты с безжалостной силой [78]. В январе 1969 года правительство США практически приостановило закупки томатов из Мексики, где их производство обеспечивает работой 170 000 крестьян в штате Синалоа. Это продолжалось до тех пор, пока североамериканские фермеры во Флориде не добились от мексиканских производителей повышения цен, чтобы избежать конкуренции.

Однако самая яркая противоречивость между теорией и реальностью мировой торговли проявилась в 1967 году, когда в публичной сфере разразилась так называемая кофейная война из-за растворимого кофе. Тогда стало очевидно, что только богатые страны имеют право использовать в свою пользу «естественные сравнительные преимущества», которые в теории определяют международное разделение труда. Мировой рынок растворимого кофе, который развивается удивительно быстро, находится в руках компаний Nestlé и General Foods; считается, что вскоре эти две крупные компании обеспечат более половины мирового потребления растворимого кофе. США и Европа покупают кофе в зернах у Бразилии и африканских стран, перерабатывают его на своих заводах и продают растворимый кофе по всему миру. Бразилия, являющаяся крупнейшим производителем кофе в мире, однако, не имеет права конкурировать, экспортируя свой растворимый кофе, чтобы воспользоваться низкими затратами и переработать избыточное производство, которое ранее уничтожалось или хранилось на государственных складах. Бразилия имеет право лишь поставлять сырье для обогащения зарубежных фабрик. Когда бразильские фабрики – всего пять из 110 в мире – начали предлагать растворимый кофе на международном рынке, их обвинили в недобросовестной конкуренции. Богатые страны подняли шум, и Бразилия приняла унизительное условие: ввела внутренний налог на свой растворимый кофе, который сделал его неконкурентоспособным на американском рынке [79].

Европа также активно применяет тарифные, налоговые и санитарные барьеры против латиноамериканской продукции. Европейский общий рынок взимает высокие импортные пошлины для защиты высоких внутренних цен на свои сельскохозяйственные товары, одновременно субсидируя их, чтобы экспортировать по конкурентоспособным ценам. Таким образом, доходы от пошлин идут на финансирование субсидий. Получается, что бедные страны платят своим богатым покупателям за то, чтобы те создавали им конкуренцию. Килограмм говяжьего филе стоит в Буэнос-Айресе или Монтевидео в пять раз дешевле, чем в мясных лавках Гамбурга или Мюнхена [80]. «Развитые страны готовы позволить нам продавать им реактивные самолеты и компьютеры, но не то, что мы можем производить с преимуществом», – справедливо жаловался представитель чилийского правительства на международной конференции [81].

Иностранные инвестиции в промышленность Латинской Америки не изменили условий ее международной торговли. Регион продолжает задыхаться от обмена своих продуктов на продукцию центральных экономик. Расширение продаж американских компаний, действующих к югу от реки Рио-Гранде, сосредотачивается на местных рынках, а не на экспорте. Более того, доля экспорта имеет тенденцию к снижению: согласно данным ОАГ, филиалы американских компаний экспортировали 10 % своего общего объема продаж в 1962 году, а три года спустя эта доля снизилась до 7,5 % [82]. Торговля промышленными товарами, произведенными в Латинской Америке, растет только внутри этого региона. В 1955 году промышленные товары составляли десятую часть торговли между странами региона, а к 1966 году эта доля увеличилась до 30 % [83].

Руководитель одной из американских технических миссий в Бразилии Джон Эббинк еще в 1950 году пророчески заявил: «Соединенные Штаты должны быть готовы “направлять” неизбежную индустриализацию недоразвитых стран, если мы хотим избежать удара от интенсивного экономического развития вне сферы американского влияния… Индустриализация, если ее не контролировать, приведет к значительному сокращению экспортных рынков США» [84]. В самом деле, разве индустриализация, даже если она контролируется извне, не заменяет внутренним производством товары, которые раньше каждая страна должна была импортировать из-за границы? Селсо Фуртаду предупреждает, что по мере того, как Латинская Америка продвигается в замещении импорта более сложной продукции, «зависимость от поставок сырья и комплектующих из материнских компаний имеет тенденцию к увеличению». В период с 1957 по 1964 год продажи филиалов американских компаний удвоились, в то время как их импорт, не включая оборудование, вырос более чем в три раза. «Эта тенденция, похоже, указывает на то, что эффективность замещения уменьшается по мере роста промышленного производства, контролируемого иностранными компаниями» [85].

Зависимость не исчезает, а лишь меняет характер: Соединенные Штаты теперь продают в Латинской Америке большую долю более сложных и высокотехнологичных товаров. «В долгосрочной перспективе, – утверждает Министерство торговли США, – по мере роста промышленного производства в Мексике создаются еще большие возможности для дополнительных экспортных поставок из Соединенных Штатов» [86]. Аргентина, Мексика и Бразилия являются крупными покупателями промышленного оборудования, электротехники, двигателей, оборудования и запчастей североамериканского происхождения. Филиалы крупных корпораций закупают эти товары у своих головных офисов по намеренно завышенным ценам. Относительно затрат на установку автомобильной промышленности в Аргентине Исмаэль Виньяс и Эухенио Гастиасоро отмечают следующее: «Оплачивая эти импортные товары по очень высоким ценам, средства переводились за границу. Во многих случаях эти расходы были настолько велики, что компании не только теряли прибыль (несмотря на цены, по которым продавались автомобили), но и начали разоряться, что привело к быстрой утрате стоимости акций внутри страны… В результате из 22 компаний сейчас осталось только десять, некоторые из которых находятся на грани банкротства» [87].

Для укрепления мирового господства корпораций их филиалы используют скудные валютные ресурсы стран Латинской Америки. Схема работы индустриального «сателлита» в отношении его отдаленных центров власти мало чем отличается от традиционной системы империалистической эксплуатации природных ресурсов. Колумбийский историк и экономист Антонио Гарсия утверждает, что экспорт колумбийской нефти всегда представлял собой, по сути, физический перенос сырой нефти с североамериканского месторождения на промышленные центры переработки, торговли и потребления в США [88]. Аналогично экспорт бананов из Гондураса или Гватемалы фактически являлся транспортировкой продуктов питания, осуществляемой североамериканскими компаниями из колониальных сельскохозяйственных плантаций в коммерческие и потребительские зоны США. Однако «аргентинские», «бразильские» или «мексиканские» заводы, если говорить о наиболее значимых, также входят в экономическое пространство, не связанное с их географическим местоположением. Они являются частью международной структуры корпораций, чьи головные офисы переносят прибыль из одной страны в другую, манипулируя ценами на продажи в зависимости от того, где они хотят зафиксировать доход. Таким образом, ключевые элементы внешней торговли оказываются в руках североамериканских или европейских компаний, которые определяют торговую политику стран Латинской Америки в соответствии с интересами правительств и управляющих органов, не связанных с регионом [89]. Филиалы американских корпораций, например, не экспортируют медь в СССР или Китай, не продают нефть на Кубу и не закупают сырье и оборудование в более дешевых и выгодных международных источниках.

Эта эффективность координации операций на мировом уровне, полностью игнорирующая «свободную игру рыночных сил», не приводит, конечно же, к снижению цен для национальных потребителей, а способствует увеличению прибыли иностранных акционеров. Особо показателен случай с автомобилями. В странах Латинской Америки корпорации имеют доступ к обильной и крайне дешевой рабочей силе, а также пользуются благоприятной официальной политикой, стимулирующей инвестиции: предоставление земли, льготные тарифы на электроэнергию, государственные субсидии на продажи в кредит, доступное финансирование и даже освобождение от уплаты налогов на доходы или продажи в некоторых странах. Контроль над рынком обеспечивается магическим престижем брендов и моделей, продвигаемых через глобальные рекламные кампании. Однако все эти факторы не только не предотвращают, но и обуславливают тот факт, что автомобили, произведенные в регионе, стоят значительно дороже, чем в странах происхождения тех же компаний. Хотя размеры рынков Латинской Америки значительно меньше, жажда прибыли корпораций здесь обостряется как нигде. Например, Ford Falcon, произведенный в Чили, стоит в три раза дороже, чем в США [90]; Valiant или Fiat, собранные в Аргентине, стоят более чем в два раза дороже, чем в США или Италии [91]; аналогично цена на бразильский Volkswagen существенно превышает стоимость этой модели в Германии [92].

Богиня Технология не говорит по-испански

Райт Патман (1933–1976), известный американский конгрессмен, считает, что 5 % акций крупной корпорации в ряде случаев достаточно для полного контроля со стороны отдельного человека, семьи или экономической группы. Если 5 % акций достаточно для господства в компаниях США, то сколько акций нужно для контроля над латиноамериканской компанией? [93] На самом деле достаточно даже меньшего: совместные предприятия, то немногое, чем еще может гордиться латиноамериканская буржуазия, служат просто прикрытием иностранного капитала – национальный капитал, который иногда может быть мажоритарным, но никогда не решающим против мощи иностранных партнеров. Зачастую государство само становится партнером иностранной компании, предоставляя ей статус национального предприятия с желаемыми гарантиями и атмосферой сотрудничества. «Миноритарное» участие иностранного капитала обычно оправдывается необходимостью передачи технологий и патентов. Латиноамериканская буржуазия, будучи торговой буржуазией без творческого начала и связанной с землевладением, преклоняется перед богиней Технологией. Если рассматривать иностранные акции, даже минимальные, и технологическую зависимость, которая практически всегда велика, то сколько фабрик в Латинской Америке можно считать действительно национальными? Например, в Мексике владельцы технологий часто требуют долю в капитале компании, а также решающий контроль в технической и административной сфере, обязательство продажи продукции определенным иностранным посредникам и импорта оборудования из их штаб-квартир в обмен на патенты или технологии [94]. Это касается не только Мексики. Примечательно, что страны Андского сообщества (Боливия, Колумбия, Чили, Эквадор и Перу) разработали проект для общего режима обращения с иностранным капиталом, который подчеркивает отказ от соглашений о передаче технологий, содержащих такие условия. Проект также предлагает запретить иностранным компаниям, владеющим патентами, устанавливать цены на продукты или запрещать их экспорт в определенные страны.

Первый патентный закон для защиты интеллектуальной собственности был создан почти четыре века назад сэром Фрэнсисом Бэконом, который говорил: «Знание – это сила». Наука, как оказывается, далеко не универсальна; она объективно ограничена рамками развитых стран. Латинская Америка не может применять научные достижения в своих интересах, так как не имеет собственной исследовательской базы, что обрекает ее на зависимость от технологий могущественных стран, которые вытесняют и обесценивают ее природные ресурсы. Латинская Америка так и не смогла создать собственную технологическую базу для устойчивого и независимого развития. Копирование технологий развитых стран означает не только культурную и экономическую зависимость, но и неэффективность в решении проблем [95]. Этот регион инвестирует в исследования в 200 раз меньше, чем США. В 1970 году в Латинской Америке было менее 1000 компьютеров, в то время как в США – около 50 000. Модели компьютеров и языки программирования создаются на Севере, откуда они импортируются. Латиноамериканское отставание не является этапом на пути развития, даже если его «современные» деформации усиливаются. Как отмечает аргентинский математик Мануэль Садоски, региону не приносит пользы прогресс без собственной программы и целей. Символы процветания являются символами зависимости. Современные технологии принимаются так же, как в прошлом веке принимались железные дороги – для обслуживания иностранных интересов, поддерживающих колониальный статус региона. По меткому сравнению Садоски: «Мы будто часы, которые все время отстают. Стрелки поворачиваются как ни в чем не бывало, однако разница между временем, которое они показывают, и временем подлинным будет лишь возрастать» [96].

Латиноамериканские университеты готовят математиков, инженеров и программистов, которые зачастую находят работу только за границей. Лучшие специалисты и ученые эмигрируют в США, привлеченные высокими зарплатами и большими возможностями для исследований. Каждый раз, когда университет или исследовательский центр в Латинской Америке пытается продвигать базовые науки для создания собственной технологии, независимой от иностранных шаблонов и интересов, следует государственный переворот, который разрушает эти начинания под предлогом борьбы с подрывной деятельностью [97]. Так случилось с Университетом Бразилиа, разрушенным в 1964 году. Как показывает практика, автономная культурная политика требует глубоких изменений во всех существующих структурах.

Латинская Америка вместо создания собственной технологической базы копирует достижения, распространяемые крупными корпорациями, которые монополизировали современные технологии для создания новых продуктов, улучшения качества или снижения себестоимости существующих товаров. Электронные системы вычислений оценивают затраты и выгоды, и в результате регион импортирует производственные технологии, рассчитанные на сокращение рабочей силы, хотя здесь трудовые ресурсы в изобилии, а безработные становятся в некоторых странах подавляющим большинством.

Управляя технологическим развитием, крупные транснациональные корпорации по понятным причинам также управляют другими ключевыми факторами латиноамериканской экономики. Естественно, материнские компании никогда не предоставляют своим дочерним компаниям новейшие инновации и не стремятся к независимости, которая им невыгодна. Согласно исследованию Business International, проведенному по заказу МБР, «очевидно, что филиалы международных корпораций в регионе не прикладывают значительных усилий в области исследований и разработок. Большинство из них даже не имеет специальных подразделений для этих целей. Лишь в редких случаях проводится адаптация технологий, а небольшая часть предприятий – почти исключительно в Аргентине, Бразилии и Мексике – осуществляет скромные исследования» [98]. Экономист Рауль Пребиш подчеркивает, что американские компании в Европе создают лаборатории и проводят исследования, способствующие научному и техническому развитию этих стран, чего не происходит в Латинской Америке. Он также отмечает серьезную проблему: «Национальные инвестиции из-за отсутствия специализированных знаний (ноу-хау) осуществляют трансфер технологий, импортируя технологии, находящиеся в общественном достоянии, как лицензии специализированных знаний» [99].

Зависимость от технологий имеет высокую цену – как экономическую, так и социальную. Официальные данные свидетельствуют, что отток долларов из Мексики по статье «техническая помощь» с 1950 по 1964 год вырос в 15 раз, тогда как объем новых инвестиций за этот же период даже не удвоился. Сегодня три четверти иностранного капитала в Мексике вложены в обрабатывающую промышленность, тогда как в 1950 году эта доля составляла лишь четверть. Однако такая концентрация ресурсов ведет лишь к отраженной модернизации с использованием устаревших технологий, которые страна оплачивает как новейшие разработки. Автомобильная промышленность различными путями вывела из Мексики миллиард долларов. Тем не менее представитель профсоюза автомобильной отрасли США, посетив новый завод General Motors в Толуке, писал: «Это было хуже, чем архаизм. Хуже, потому что это был преднамеренный архаизм, с тщательно спланированным использованием устаревших технологий. Заводы в Мексике оснащаются преднамеренно низкопроизводительным оборудованием» [100]. Что говорить о благодарности, которую Латинская Америка должна выразить таким компаниям, как Coca-Cola, Pepsi или Crush, которые взимают огромные лицензии с местных производителей только за то, чтобы предоставить им концентрат, который разводится водой, сахаром и накачивается газом?

Маргинализация населения и регионов

«Развивайтесь вместе с Бразилией». Огромные рекламные плакаты в нью-йоркских газетах призывают американских бизнесменов присоединиться к стремительному росту гиганта тропиков. Город Сан-Паулу никогда не спит, в его ушах – звук грохота стройки: заводы и небоскребы, мосты и дороги вырастают, словно внезапно расцветшие дикие растения в жарком климате. Однако правильный перевод этого рекламного слогана скорее звучал бы как «Развивайтесь за счет Бразилии». Развитие – это пиршество с ограниченным числом приглашенных. Главные блюда зарезервированы для иностранных гостей. Бразилия насчитывает уже более 90 миллионов жителей и до конца века удвоит численность населения, но заводы сокращают использование рабочей силы, и в то же время неприкосновенное латифундистское землевладение отказывает сельским жителям в работе. Ребенок в лохмотьях с блеском в глазах смотрит на самый длинный тоннель в мире, недавно открытый в Рио-де-Жанейро. Этот ребенок гордится своей страной, и у него есть основания для гордости, но он не умеет читать и писать и вынужден красть, чтобы выжить.

Во всей Латинской Америке наплыв иностранного капитала в производственный сектор, встреченный с энтузиазмом, лишь усилил различия между «классическими моделями» индустриализации, описанными в истории развитых стран, и характером этого процесса в регионе. Система выбрасывает людей за борт, но индустрия позволяет себе роскошь жертвовать рабочей силой в пропорциях, превышающих те, что наблюдаются в Европе [101].

Между доступной рабочей силой и применяемыми технологиями нет никакой логичной связи, за исключением выгоды от использования одной из самых дешевых рабочих сил в мире. Богатые земли, чрезвычайно богатые недра и крайне бедные люди – это королевство изобилия и безысходности. Массовая маргинализация работников, выброшенных системой на обочину, тормозит развитие внутреннего рынка и снижает уровень зарплат. Сохранение существующего земельного режима не только обостряет хроническую проблему низкой сельскохозяйственной продуктивности из-за неэффективного использования земли и капитала на крупных неиспользуемых поместьях и малых фермах, но и приводит к огромному и растущему оттоку безработных работников в города. Неполная занятость в сельской местности перетекает в неполную занятость в городах. Растут бюрократия и трущобы, в которых оказываются люди, лишенные права на труд. Заводы не предоставляют убежища избыточной рабочей силе, но наличие этой большой армии резервной рабочей силы позволяет платить зарплаты, которые в несколько раз ниже, чем у рабочих в США или Германии. Заработная плата может оставаться низкой даже при росте производительности труда, а производительность растет за счет сокращения рабочей силы. «Сателлитная» индустриализация носит исключающий характер: в этом регионе с самыми высокими на планете темпами роста населения происходит стремительное умножение масс, но развитие зависимого капитализма – плавание, в котором больше мореплавателей терпит кораблекрушение, чем добирается до цели; в этих условиях гораздо больше людей отбрасывается, чем включается в процесс. Доля рабочих, занятых в производственной промышленности, среди общей активной рабочей силы Латинской Америки уменьшается: в 1950-х годах она составляла 14,5 %, а сегодня – лишь 11,5 % [102]. В Бразилии, согласно недавнему исследованию, «общее количество новых рабочих мест, которые нужно будет создавать ежегодно в течение следующего десятилетия, составит полтора миллиона» [103]. Однако общее число рабочих, занятых на заводах Бразилии, самой индустриализированной страны Латинской Америки, составляет всего лишь два с половиной миллиона человек.

Каждый день толпы людей из самых бедных регионов устремляются в города. Городские центры манят и слишком часто разбивают надежды целых семей, которые снимаются с места в поисках лучшей жизни, мечтая поймать удачу в великолепии цивилизации. Эскалатор кажется райским откровением, но одним блеском сыт не будешь: город отберет у бедняков последнее, застилая им глаза жестокими миражами недостижимого богатства – роскошными особняками, мощными автомобилями и технологичными устройствами, подобными Богу или Дьяволу. Однако он откажет несчастным в стабильной работе, достойной крыше над головой и обильной пище. По данным Организации Объединенных Наций [104], по крайней мере четверть городского населения Латинской Америки живет в «поселениях, которые не соответствуют современным стандартам городской застройки». Этот эвфемизм обозначает трущобы, которые в Рио-де-Жанейро называют фавелами, в Сантьяго – кальямпас, в Мексике – хакалес, в Каракасе – барриос, в Лиме – барриадас, в Буэнос-Айресе – вильяс-мисериас, а в Монтевидео – кантегрильес. В домах из жестяных листов, глины и дерева, которые вырастают за одну ночь на окраинах городов, скапливается маргинализированное население, брошенное в города бедностью и надеждой. В Перу этих людей называют хуайко, что на кечуа означает «оползень», поскольку лавина переселенцев с горных районов сходит к столице на побережье. Почти 70 % жителей Лимы родом из провинций. В Каракасе их называют тодерос[125], так как они берутся за любую работу: перебиваются случайными заработками, выполняют грязные или запрещенные задания – работают горничными, каменщиками, строителями, уличными торговцами, случайными электриками, сантехниками, малярами, а бывает, что нищенствуют, воруют; они согласны на все. Маргиналы размножаются быстрее, чем «интегрированные». ООН прогнозирует, что в ближайшие годы «неофициальные поселения будут приютом для большинства городского населения». Это будет большинство изгоев. Пока же система предпочитает заметать мусор под ковер. Угрожая пулеметами, она сносит фавелы на холмах в Рио-де-Жанейро и вильяс-мисериас в столице Аргентины, изгоняя тысячи нищих с глаз долой. Рио-де-Жанейро и Буэнос-Айрес прячут бедность, которую порождает система. Вскоре в этих городах, где расточительно расходуются богатства, созданные Бразилией и Аргентиной в целом, останется только видимость процветания, но не его издержки.

Внутри каждой страны воспроизводится международная система господства, от которой она сама страдает. Концентрация промышленности в определенных районах отражает прежнюю концентрацию спроса в крупных портах или экспортных зонах. 80 % бразильской промышленности сосредоточено в юго-восточном треугольнике – Сан-Паулу, Рио-де-Жанейро и Белу-Оризонти[126], тогда как голодающий северо-восток имеет все меньшую долю в национальном промышленном производстве. Две трети аргентинской промышленности находятся в Буэнос-Айресе и Росарио. Монтевидео охватывает три четверти уругвайской промышленности; аналогичная ситуация наблюдается в Сантьяго и Вальпараисо в Чили; Лима и ее порт концентрируют 60 % промышленности Перу [105]. Растущее относительное отставание внутренних областей, утопающих в бедности, связано не с их изоляцией, как утверждают некоторые, а, напротив, является результатом прямой или косвенной эксплуатации со стороны бывших колониальных центров, ныне ставших центрами промышленными. «На протяжении полутора веков нашей истории, – заявляет аргентинский профсоюзный лидер, – мы стали свидетелями нарушения всех искренних соглашений, предательства клятв, данных в отголосках гимнов и записанных в конституциях, и господства Буэнос-Айреса над провинциями. Мы видели, как армии и таможни, законы, созданные меньшинством и навязанные большинству, правительства, которые, за редким исключением, были агентами иностранной власти, создали этот гордый мегаполис, где сконцентрированы богатство и власть. Но объяснение этому богатству, которое горит клеймом на его гордости, мы найдем в лесах провинции Мисьонес, в опустевших деревнях Ла-Форесталь, в отчаянии сахарных заводов Тукумана и шахт Жужуя, в покинутых портах Параны, в исходе из Бериссо: роскошный центр окружен бедностью, которую больше невозможно скрывать или терпеть» [106]. В своем исследовании развития зависимости в Бразилии Андре Гундер Франк отметил, что, являясь сателлитом США, внутри самой Бразилии северо-восток выполняет роль сателлита «внутренней метрополии», расположенной в юго-восточном регионе. На эту поляризацию явно указывают несколько признаков: не только тот факт, что подавляющее большинство частных и государственных инвестиций сосредоточено в Сан-Паулу, но и осознание того, что этот гигантский город присваивает капиталы, которые создаются всей страной, и делает это посредством невыгодного торгового обмена, произвольной ценовой политики, привилегированных налоговых ставок и массового привлечения квалифицированной рабочей силы и умов [107].

Зависимая индустриализация усиливает концентрацию доходов как с региональной, так и с социальной точки зрения. Создаваемое ею богатство не распространяется на всю страну или общество в целом, а лишь закрепляет существующее неравенство и даже углубляет его. Даже рабочие, уже «интегрированные» в промышленность, которых остается все меньше, не получают своей доли от роста промышленности; плоды, зачастую горькие для многих, собирают лишь верхние слои социальной пирамиды. С 1955 по 1966 год в Бразилии механическая промышленность, производство электрических материалов, связь и автомобильная промышленность увеличили производительность почти на 130 %, но за тот же период реальные зарплаты рабочих этих отраслей выросли всего на 6 % [108]. Латинская Америка предлагает дешевую рабочую силу: в 1961 году средняя часовая зарплата в США составляла два доллара, в Аргентине – 32 цента, в Бразилии – 28, в Колумбии – 17, в Мексике – 16, а в Гватемале – всего десять центов. С тех пор разрыв только увеличился. Чтобы заработать то, что французский рабочий получает за час, бразильцу приходится трудиться два с половиной дня. За десять с небольшим часов американский рабочий зарабатывает столько, сколько рабочий из Рио-де-Жанейро за месяц [109]. Чтобы заработать больше, чем за восьмичасовую смену рабочего из Рио-де-Жанейро, англичанину или немцу достаточно работать менее получаса [110]. Низкий уровень заработной платы в Латинской Америке приводит к низким ценам только на международных рынках, где регион предлагает свое сырье по низким ценам в интересах потребителей в богатых странах; на внутренних рынках, где денационализированная промышленность продает промышленные товары, цены высоки, чтобы прибыли корпораций достигали заоблачных высот.

Все экономисты сходятся во мнении о важности роста спроса как катапульты для индустриального развития. В Латинской Америке индустрия, находящаяся в руках иностранных корпораций, не проявляет никакого интереса к расширению и углублению массового рынка. Этот рынок мог бы расти как горизонтально, так и вертикально, если бы были инициированы глубокие преобразования всей социально-экономической структуры, что, в свою очередь, вызвало бы политические бури. Покупательная способность наемного населения, учитывая, что профсоюзы в самых индустриализированных городах уже подавлены, уничтожены или приручены, не растет в достаточной мере. При этом цены на промышленные товары не снижаются. Латинская Америка – это огромный регион с потенциально огромным рынком, который на деле остается ограниченным из-за бедности большинства населения. Фактически продукция крупных заводов, таких как автозаводы или производители холодильников, ориентирована на потребление лишь примерно 5 % населения региона [111].

Лишь один из четырех бразильцев может считаться реальным потребителем. 45 миллионов бразильцев зарабатывают столько же, сколько 900 000 привилегированных, находящихся на другом конце социальной лестницы [112].

Интеграция Латинской Америки под звездно-полосатым знаменем

Некоторые в ангельской наивности полагают, что все страны заканчиваются на своих границах. Они утверждают, что Соединенные Штаты не имеют практически никакого отношения к латиноамериканской интеграции по той простой причине, что США не входят в Латиноамериканскую ассоциацию свободной торговли (ЛАСТ) или Центральноамериканский общий рынок. Как и хотел Освободитель Симон Боливар, говорят они, эта интеграция не выходит за пределы границы, отделяющей Мексику от ее могущественного северного соседа. Те, кто придерживается этого наивного взгляда, забывают, возможно намеренно, что легион пиратов, торговцев, банкиров, морских пехотинцев, технократов, зеленых беретов, послов и капитанов бизнеса из США на протяжении мрачной истории завладевал жизнью и судьбой большинства народов Юга, а теперь выжимает последние соки из промышленности Латинской Америки. «Наша» интеграция укрепляет «их» силу, поскольку страны, не разорвав предварительно цепи зависимости и отсталости, объединяют свои служебные роли.

В официальной документации ЛАСТ часто превозносится роль частного капитала в развитии интеграции. Мы уже видели в предыдущих главах, в чьих руках находится этот частный капитал. Например, в середине апреля 1969 года в Асунсьоне собрался Консультативный комитет по предпринимательским вопросам. Среди прочего он подтвердил «направленность латиноамериканской экономики в том смысле, что экономическая интеграция зоны должна быть достигнута в основном за счет развития частного сектора». Комитет рекомендовал правительствам разработать общую законодательную базу для создания «многонациональных компаний, преимущественно сформированных из капиталов и предпринимателей стран-членов». Все ключи отданы ворам: на конференции президентов в Пунта-дель-Эсте в апреле 1967 года в итоговой декларации, заверенной Линдоном Джонсоном, предлагалось создание общего рынка акций – своеобразной интеграции бирж, чтобы из любой точки Латинской Америки можно было покупать компании, расположенные в любом другом месте региона. В официальных документах заходят еще дальше: прямо рекомендуется приватизация государственных предприятий. В апреле 1969 года в Монтевидео прошло первое отраслевое собрание ЛАСТ по мясной промышленности, на котором было решено «попросить правительства… изучить меры, способствующие постепенной передаче государственных холодильников в частный сектор». Одновременно правительство Уругвая, один из членов которого председательствовал на встрече, ускорило политику саботажа против государственного холодильника, действуя в интересах иностранных частных предприятий.

Тарифное «разоружение», постепенно освобождающее движение товаров в рамках Латиноамериканской ассоциации свободной торговли, направлено на реорганизацию производства и рынков Латинской Америки в интересах крупных транснациональных корпораций. Доминирует концепция «экономии за счет масштаба»: в ходе первой фазы, завершенной в последние годы, усилилась иностранная экспансия в индустриализированные города, которые должны стать плацдармами для выхода на региональный рынок. Наибольший интерес к латиноамериканской интеграции в Бразилии проявляют именно иностранные компании, особенно самые мощные [113]. Более половины транснациональных корпораций, в основном североамериканских, опрошенных Межамериканским банком развития по всей Латинской Америке, заявили, что планируют адаптировать свою деятельность к расширенному рынку ЛАСТ, создавая или укрепляя для этого региональные подразделения [114]. В сентябре 1969 года Генри Форд II заявил в Рио-де-Жанейро о намерении участвовать в экономическом процессе Бразилии, отметив, что «ситуация очень благоприятна». В качестве первого шага компания приобрела Willys Overland do Brasil, а также планировала экспортировать бразильские автомобили в несколько латиноамериканских стран. Компания Caterpillar, согласно Business International, «всегда рассматривавшая мир как единый рынок», быстро воспользовалась снижением тарифов, начав в 1965 году поставлять грейдеры и запчасти для тракторов из своей фабрики в Сан-Паулу в другие страны Южной Америки. Union Carbide аналогично расширила экспорт электротехнической продукции из Мексики в страны региона, пользуясь льготами на пошлины, налоги и депозиты для обмена в рамках ЛАСТ [115].

Столкнувшись с бедностью, отсутствием инфраструктуры, утечкой капитала и серьезными структурными проблемами, латиноамериканские страны постепенно снижают свои экономические, финансовые и налоговые барьеры. Это позволяет монополиям, которые ранее контролировали каждую страну в отдельности, расширять свое влияние, формируя новую региональную специализацию: распределение производств по странам и отраслям, оптимизацию размеров филиалов, снижение издержек, устранение конкурентов и стабилизацию рынков. Филиалы транснациональных корпораций стремятся к завоеванию латиноамериканского рынка только в определенных сегментах и при соблюдении условий, которые не нарушают глобальную политику их штаб-квартир. Как упоминалось ранее, международное разделение труда продолжает функционировать для Латинской Америки на прежних условиях, позволяя лишь региональные изменения. На конференции в Пунта-дель-Эсте президенты стран региона заявили, что «иностранный частный капитал может сыграть важную роль в достижении целей интеграции», и согласились на увеличение доступных средств от Межамериканского банка развития для предоставления экспортных кредитов в рамках межлатиноамериканской торговли.

В 1967 году журнал Fortune оценивал «заманчивые новые возможности», которые латиноамериканский общий рынок открывает для бизнеса США: «Во многих залах заседаний директоров общий рынок становится важным элементом планов на будущее. Ford Motor do Brasil, производящая Galaxies, планирует наладить сотрудничество с Ford в Аргентине, которая выпускает Falcons, чтобы достичь экономии за счет масштаба, выпуская обе модели для расширенных рынков. Kodak, сейчас изготавливающая фотобумагу в Бразилии, хочет производить пленку для экспорта в Мексике и камеры с проекторами в Аргентине» [116]. Журнал также привел другие примеры «рационализации производства» и расширения зон операций таких корпораций, как I.T.T., General Electric, Remington Rand, Otis Elevator, Worthington, Firestone, Deere, Westinghouse и American Machine and Foundry. Девять лет назад Рауль Пребиш, активный защитник Латиноамериканской ассоциации свободной торговли, писал: «Еще один аргумент, который я часто слышу от Мехико до Буэнос-Айреса, проходя через Сан-Паулу и Сантьяго, заключается в том, что общий рынок предоставит иностранной промышленности возможности для расширения, которых она сегодня не имеет на наших ограниченных рынках… Существует опасение, что преимуществами общего рынка в основном воспользуется иностранная промышленность, а не национальная…» [117]. Я разделял этот страх и разделяю его не из-за фантазий, а потому, что на практике убедился в реальности этого факта. Однако это не помешало Пребишу подписать спустя некоторое время документ, в котором утверждалось, что «иностранному капиталу несомненно принадлежит важная роль в развитии наших экономик», говоря об интеграции, и предложить создание совместных предприятий, где «латиноамериканские предприниматели будут участвовать эффективно и справедливо» [118]. Справедливо? Конечно, необходимо защищать равные возможности. Как удачно заметил французский писатель Анатоль Франс (1844–1924), закон в своем величественном равенстве запрещает и богатому, и бедному спать под мостами, просить милостыню на улицах и красть хлеб. Но в реальности, так уж вышло, что в наше время на этой планете одна-единственная компания – General Motors – нанимает столько же работников, сколько составляет вся активная рабочая сила Уругвая, и зарабатывает за один год сумму, в четыре раза превышающую валовой национальный продукт Боливии.

Исходя из предыдущего опыта интеграции, корпорации уже знают, какие преимущества можно извлечь, действуя как инсайдеры в капиталистическом развитии других регионов. Недаром общий объем продаж американских филиалов по всему миру в шесть раз превышает стоимость экспорта самих Соединенных Штатов [119]. В Латинской Америке, как и в других регионах, неудобные антимонопольные законы США не действуют. Здесь страны становятся, с полной безнаказанностью, псевдонимами иностранных компаний, которые их контролируют. Первое соглашение о кооперации в рамках Латиноамериканской ассоциации свободной торговли было подписано в августе 1962 года Аргентиной, Бразилией, Чили и Уругваем, но фактически его подписали IBM, IBM, IBM и IBM. Соглашение устраняло таможенные пошлины на торговлю статистическим оборудованием и его компонентами между четырьмя странами, одновременно повышая тарифы на импорт такого оборудования из-за пределов региона. IBM World Trade «предложила правительствам в ответ на устранение пошлин для взаимной торговли построить заводы корпорации в Бразилии и Аргентине» [120]. Ко второму соглашению, подписанному теми же странами, присоединилась Мексика: его инициировали RCA и Philips of Eindhoven, продвигавшие освобождение от пошлин на оборудование для радио и телевидения.

И так далее. Весной 1969 года девятое соглашение утвердило разделение латиноамериканского рынка оборудования для генерации, передачи и распределения электроэнергии между Union Carbide, General Electric и Siemens.

С другой стороны, Центральноамериканский общий рынок – попытка объединить шаткую и деформированную экономику пяти стран – только способствовал уничтожению слабых национальных производителей тканей, красок, медикаментов, косметики или печенья, а также увеличению прибыли и расширению бизнеса таких компаний, как General Tire and Rubber Co., Procter and Gamble, Grace and Co., Colgate Palmolive, Sterling Products и National Biscuits [121]. Освобождение от таможенных пошлин в Центральной Америке также сопровождалось ростом барьеров против внешней конкуренции (скажем так), чтобы внутренние иностранные компании могли продавать продукцию дороже и получать больше прибыли. «Субсидии, полученные через тарифную защиту, превышают общую добавленную стоимость местного производственного процесса», – заключает американский политолог Роджер Хансен [122].

Иностранные компании, как никто другой, понимают соотношение сил – своих и чужих. Какой смысл, например, строить в Уругвае, Боливии, Парагвае или Эквадоре, с их крошечными рынками, крупный автомобильный завод, металлургические печи или значительную химическую фабрику? Выбираются другие плацдармы, основываясь на размере внутренних рынков и потенциале их роста. Уругвайская фабрика шин FUNSA в значительной степени зависит от Firestone, но именно филиалы Firestone в Бразилии и Аргентине развиваются с прицелом на интеграцию. Рост уругвайской компании тормозится тем же принципом, который определяет, что Olivetti, итальянская компания, поглощенная General Electric, производит пишущие машинки в Бразилии, а счетные машины – в Аргентине. «Эффективное распределение ресурсов требует неравномерного развития различных частей страны или региона», – утверждает Розенштейн-Родан [123], и латиноамериканская интеграция также будет иметь свои «северо-востоки» и «полюсы развития». По итогам восьми лет существования Договора Монтевидео, который дал начало ЛАСТ, уругвайский делегат заявил, что «различия в уровнях экономического развития [между различными странами] имеют тенденцию к обострению», поскольку простое увеличение торговли в рамках обмена взаимными уступками может только углубить существующее неравенство между привилегированными центрами и отсталыми районами. Посол Парагвая, в свою очередь, жаловался на похожие проблемы. Он заявил, что слабые страны по глупости субсидируют промышленное развитие более развитых стран зоны свободной торговли, поглощая их высокие внутренние издержки за счет таможенных льгот. Он отметил, что в рамках Латиноамериканской ассоциации свободной торговли ухудшение условий торговли оказывает на его страну такое же негативное воздействие, как и за ее пределами: «За каждую тонну импортируемой продукции из зоны Парагвай расплачивается двумя». Представитель Эквадора отметил: «Существующая реальность заключается в том, что в объединении участвуют 11 стран с разным уровнем развития, что выражается в различных возможностях использования зоны свободной торговли и приводит к поляризации в виде выгод и убытков…» Посол Колумбии сделал «единственный вывод: программа либерализации приносит несоразмерные выгоды трем крупным странам» [124]. По мере продвижения интеграции малые страны будут отказываться от своих таможенных доходов – которые, например, в Парагвае финансируют почти половину государственного бюджета – в обмен на сомнительное преимущество получать из Сан-Паулу, Буэнос-Айреса или Мехико автомобили, произведенные теми же компаниями, которые все еще продают их из Детройта, Вольфсбурга или Милана по цене вдвое ниже [125]. Это реальность, лежащая в основе растущих трений, которые вызывает процесс интеграции. Успешное появление Андского сообщества, объединившего страны Тихоокеанского побережья, стало одним из результатов заметного господства трех крупнейших стран в рамках расширенной Латиноамериканской ассоциации свободной торговли: малые страны пытаются объединяться отдельно.

Но, несмотря на все трудности, какими бы сложными они ни казались, рынки расширяются по мере того, как зависимые страны привлекают в свою орбиту власти новых сателлитов. Во время военной диктатуры Кастелу Бранку Бразилия подписала соглашение о гарантиях для иностранных инвестиций, которое перекладывает на государство риски и недостатки каждого бизнеса. Очень показательно, что чиновник, заключивший это соглашение, защищал его унизительные условия перед конгрессом, утверждая, что «в ближайшем будущем Бразилия будет инвестировать капиталы в Боливию, Парагвай или Чили, и тогда ей понадобятся подобные соглашения» [126]. В правительствах, пришедших к власти после государственного переворота 1964 года, утвердилась тенденция, приписывающая Бразилии роль «субимпериалистической» по отношению к ее соседям. Военное руководство, обладающее значительным влиянием, провозглашает Бразилию главным администратором интересов США в регионе и призывает ее установить гегемонию на Юге, аналогичную той, которую сама Бразилия испытывает в отношениях с Соединенными Штатами. Генерал Гоулбери ду Коуту э Силва ссылается на новую концепцию Предначертания [127]. Этот идеолог «субимпериализма» еще в 1952 году писал о таком Предначертании: «Тем более что оно не пересекается в Карибском бассейне с предначертанием наших старших братьев с Севера…» Генерал ду Коуту э Силва в настоящее время занимает пост президента компании Dow Chemical в Бразилии. Желаемая структура субдоминиона, кстати, имеет богатые исторические корни, начиная с уничтожения Парагвая по поручению британского банка в войне 1865 года до отправки бразильских войск для поддержки интервенции морских пехотинцев США в Сан-Доминго ровно сто лет спустя.

В последние годы усилилась конкуренция между представителями крупных имперских интересов, закрепившихся в правительствах Бразилии и Аргентины, за лидерство в регионе. Очевидно, что Аргентина не в состоянии выдержать мощный вызов со стороны Бразилии: площадь последней в два раза больше, ее население в четыре раза больше, производство стали почти втрое превышает аргентинское, выпуск цемента вдвое выше, а выработка энергии – более чем в два раза. Темпы обновления торгового флота в Бразилии в 15 раз превышают аргентинские. Кроме того, за последние 20 лет экономический рост Бразилии значительно опережал аргентинский. Еще недавно Аргентина производила больше автомобилей и грузовиков, чем Бразилия. Однако при нынешних темпах к 1975 году бразильская автомобильная промышленность будет в три раза превосходить аргентинскую. Торговый флот, который в 1966 году был равен аргентинскому, к тому времени станет равен совокупному флоту всей Латинской Америки. Бразилия предлагает иностранным инвесторам масштаб своего потенциального рынка, огромные природные богатства, стратегическое значение своей территории, которая граничит со всеми странами Южной Америки, кроме Эквадора и Чили, а также условия, позволяющие американским компаниям действовать с невиданной скоростью и масштабом. Бразилия располагает более дешевой и многочисленной рабочей силой по сравнению с Аргентиной. Неслучайно треть всех переработанных и полуобработанных продуктов, продаваемых в рамках ЛАСТ, поступает из Бразилии. Эта страна призвана стать либо осью освобождения, либо столпом зависимости для всей Латинской Америки. Вероятно, сенатор США от штата Арканзас Джеймс Уильям Фулбрайт (1944–1974) не полностью осознавал масштаб своих слов, когда в 1965 году публично заявил, что Бразилия предназначена для руководства латиноамериканским общим рынком.

«Никогда мы не будем счастливы, никогда!» – пророчествовал Симон Боливар

Чтобы североамериканский империализм мог сегодня проводить «интеграцию» ради господства в Латинской Америке, необходимо было, чтобы прежде Британская империя способствовала нашему разделению с той же целью. Архипелаг стран, не связанных друг с другом, появился в результате краха нашего национального единства. Когда народы с оружием в руках завоевали независимость, Латинская Америка вышла на историческую сцену, объединенная общими традициями в разных областях, демонстрировала территориальное единство без разрывов и в основном говорила на двух языках одного корня – испанском и португальском. Но, как отмечает Триас, нам не хватало одного из основных условий для создания великой единой нации: у нас не было экономического единства.

«Полюса» благополучия, которые процветали для удовлетворения европейских потребностей в металлах и продовольствии, не были связаны между собой: все «спицы веера» сходились на другой стороне океана. Люди и капиталы перемещались в зависимости от удачи в добыче золота, производстве сахара, серебра или индиго, а существование сохранялось только у портов и столиц, которые высасывали ресурсы из производительных регионов. Латинская Америка рождалась как единое пространство в воображении и надеждах борцов за независимость – Симона Боливара, Хосе Артигаса и Хосе де Сан-Мартина[127], – но изначально была разрушена основными перекосами колониальной системы. Портовые олигархии через свободную торговлю закрепили эту структуру фрагментации, которая была источником их доходов: те образованные торговцы не могли породить национальное единство, которое буржуазия воплотила в Европе и Соединенных Штатах. Англичане, наследники Испании и Португалии еще до независимости, в течение XIX века довели эту структуру до совершенства через интриги дипломатов в белых перчатках, шантаж банкиров и искусство соблазна торговцев. «Для нас родина – это Америка», – провозгласил Боливар. Великая Колумбия распалась на пять стран, и Освободитель умер побежденным, сказав генералу Рафаэлю Урданете: «Никогда мы не будем счастливыми, никогда!» Преданный Буэнос-Айресом, Сан-Мартин отказался от символов власти, а Артигас, называвший своих солдат американцами, ушел умирать в одинокое изгнание в Парагвае: Вице-королевство Рио-де-ла-Плата разделилось на четыре части. Франсиско Морасан (1792–1842), создатель Федеративной республики Центральной Америки, был расстрелян, и «пояс» Америки раскололся на пять частей, к которым позже добавилась Панама, отделенная от Колумбии Теодором Рузвельтом в 1903 году [128].

Результат очевиден: в настоящее время любая из транснациональных корпораций действует с большей согласованностью и единством, чем этот архипелаг, которым является Латинская Америка, раздираемая множеством границ и отсутствием связей. Какую интеграцию могут осуществить между собой страны, которые даже внутри себя не интегрированы? Каждая страдает от глубоких внутренних разломов, острых социальных разделений и нерешенных напряжений между своими обширными маргинальными пустынями и городскими оазисами. Эта драма воспроизводится и на региональном уровне. Железные дороги и дороги, созданные для вывоза продукции за границу кратчайшими путями, до сих пор остаются неоспоримым доказательством бессилия или неспособности Латинской Америки воплотить национальный проект своих самых дальновидных героев. Бразилия не имеет постоянного наземного сообщения с тремя своими соседями – Колумбией, Перу и Венесуэлой; города Атлантики не имеют прямой телеграфной связи с городами Тихого океана, так что телеграммы между Буэнос-Айресом и Лимой или Рио-де-Жанейро и Боготой неизбежно проходят через Нью-Йорк; то же самое происходит с телефонными линиями между Карибским бассейном и южной частью континента.

Латиноамериканские страны продолжают идентифицировать себя с собственными портами, отрицая свои корни и реальную идентичность, до такой степени, что почти вся продукция внутригосударственной торговли транспортируется морем: внутренние транспортные пути практически отсутствуют.

Однако в этом вопросе мировой картель фрахта устанавливает тарифы и маршруты на свое усмотрение, а Латинская Америка лишь страдает от чрезмерных цен и абсурдных маршрутов. Из 118 регулярных судоходных линий, работающих в регионе, только 17 имеют региональные флаги; фрахтовые расходы истощают латиноамериканскую экономику на миллиард долларов в год [129]. Таким образом, грузы, отправленные из Порту-Алегри в Монтевидео, доходят быстрее, если сначала проходят через Гамбург, то же касается и уругвайской шерсти, направляющейся в США; стоимость фрахта из Буэнос-Айреса в мексиканский порт в Мексиканском заливе снижается более чем на четверть, если транспортировка осуществляется через Саутгемптон [130]. Перевозка древесины из Мексики в Венесуэлу обходится более чем в два раза дороже, чем из Финляндии в Венесуэлу, хотя Мексика, судя по географическим картам, находится гораздо ближе. Прямая отправка химической продукции из Буэнос-Айреса в Тампико, Мексика, обходится гораздо дороже, чем через Новый Орлеан [131].

У Соединенных Штатов, кстати, была совсем другая судьба. Через семь лет после обретения независимости 13 колоний уже удвоили свою территорию, расширив ее от Алеутских островов до берегов Миссисипи, а еще через четыре года освятили свое единство созданием единого рынка. В 1803 году они выкупили у Франции Луизиану за смешную цену[128], снова удвоив свою территорию. Позже настал черед Флориды, а в середине века – вторжение и аннексия половины территории Мексики под предлогом «явного предназначения». Затем последовали покупка Аляски, аннексия Гавайских островов, Пуэрто-Рико и Филиппин. Колонии стали нацией, а нация превратилась в империю, следуя четко сформулированным целям, которые преследовались с давних времен отцов-основателей. Пока Север Америки рос, развиваясь внутри своих расширяющихся границ, Юг, развиваясь вовне, распадался на куски, как гранат.

Нынешний процесс интеграции не возвращает нас к нашим истокам и не приближает к нашим целям. Боливар уже предсказывал с удивительной точностью, что Соединенные Штаты, казалось, предназначены Провидением, чтобы ввергнуть Америку в нищету под знаменем свободы. Но не General Motors и IBM проявят доброту, чтобы поднять вместо нас старые флаги единства и освобождения, утерянные в борьбе, и не современные предатели завершат сегодня дело искупления героев, преданных вчера. Слишком много гнили нужно выбросить в моря, чтобы расчистить путь к восстановлению Латинской Америки. Ограбленные, униженные, проклятые – вот кому предстоит исполнить эту задачу. Латиноамериканская национальная идея – прежде всего идея социальная: чтобы Латинская Америка могла возродиться, нужно начать с того, чтобы свергнуть ее хозяев, страну за страной. Наступают времена восстаний и перемен. Есть те, кто верит, что судьбой ведают боги, но правда в том, что судьбой правят сами люди.

Монтевидео, конец 1970 года

Семь лет спустя

1. С момента выхода в свет книги «Вскрытые вены Латинской Америки» прошло семь лет.

Эта книга была написана с целью затеять разговор. Автор, обычный человек, обращался к таким же обычным людям, стремясь раскрыть факты, которые официальная история, рассказанная победителями, скрывает или искажает. Самый вдохновляющий отклик пришел не из литературных колонок газет, а из некоторых реальных эпизодов на улице. Например, девушка, которая читала эту книгу своей попутчице, но в итоге встала и стала читать ее вслух для всех пассажиров в автобусе, пересекавшем улицы Боготы; или женщина, сбежавшая из Сантьяго (Чили) во время резни, с этой книгой, завернутой в пеленки ее ребенка; или студент, который в течение недели ходил по книжным магазинам на улице Корриентес в Буэнос-Айресе, читая ее по кусочкам в каждом магазине, потому что у него не было денег, чтобы купить книгу.

И самые благосклонные комментарии о книге поступили не от известных критиков, а от военных диктатур, которые похвалили ее, запретив к изданию и продаже. Например, «Вскрытые вены» запрещено распространять в моей родной стране, Уругвае, а также в Чили. В Аргентине власти обличили ее на телевидении и в газетах, уверяя, что моя книга развращает молодежь. «Они не позволяют увидеть то, что я пишу, – говорил испанский поэт Блас де Отеро, – потому что я пишу то, что вижу».

Думаю, что могу сказать без капли тщеславия: спустя годы мы видим, что «Вскрытые вены» – книга со своим голосом.

2. Я понимаю, что для некоторых это могло показаться кощунственным – использовать стиль любовного романа или приключений про пиратов, чтобы рассказать о политической экономике. Но признаюсь, мне нелегко читать некоторые важные работы социологов, политологов, экономистов или историков, которые пишут на «тайном» языке. «Герметичность» языка не всегда является неизбежной ценой глубины содержания. Иногда таким образом просто скрывают неспособность к коммуникации, возведенную в ранг интеллектуальной добродетели. У меня есть подозрение, что скука, охватывающая читателя, часто служит сохранению существующего порядка: она подтверждает, что знание – привилегия элиты.

Что-то подобное, к слову, часто встречается и в определенной литературе, ориентированной на уже убежденную аудиторию. Мне кажется, что язык, механически повторяющий одним и тем же слушателям одни и те же готовые фразы, эпитеты и формулы, консервативен, несмотря на всю возможную революционную риторику. Возможно, такая «приходская литература» так же далека от революции, как порнография от эротики.

3. Человек пишет книгу, чтобы попытаться ответить на вопросы, которые не дают ему покоя, не дают спать, словно назойливые мухи. Написанное может обрести смысл для многих, если каким-то образом совпадет с общественной потребностью в ответах. Я написал «Вскрытые вены» с целью распространить чужие идеи и собственный опыт, которые, возможно, хоть немного помогут пролить свет на вопросы, преследующие нас с давних времен: является ли Латинская Америка регионом мира, обреченным на унижение и бедность? Кем обреченным? Вина ли в том Бога? Природы? Душного климата, «низших» рас? Религии, обычаев? А может, наши беды – это результат истории, созданной людьми, а значит, и изменить эту историю тоже могут люди?

Поклонение прошлому всегда казалось мне проявлением косности и консерватизма. Правые выбирают прошлое, потому что предпочитают мертвых: мир статичен, время неподвижно. Сильные мира сего, которые легитимизируют свои привилегии через наследие, взращивают ностальгию. Изучение истории сродни посещению музея, где в экспозиции лишь коллекция мумий, – и это обман. Нам лгут о прошлом так же, как лгут о настоящем: маскируя реальность. Угнетенного заставляют принять память, созданную угнетателем, чужую, неживую, бесплодную. Так он смирится с жизнью, которая ему не принадлежит, принимая ее как единственно возможную.

Во «Вскрытых венах» прошлое приходит на зов настоящего, как живая память нашего времени. Эта книга – попытка найти ключи к прошлому, которые помогут объяснить настоящее, создающее историю, исходя из того, что первым шагом к изменению реальности является ее познание. Это не список героев в маскарадных костюмах, которые умирают в бою, произнося длинные торжественные фразы. Это рассказ о тех, чьи голоса мы слышим в прошлом, чья поступь предвещает наше настоящее и будущее. «Вскрытые вены» родились из реальности, но также из других книг, лучше этой, которые помогли нам понять, кто мы есть, чтобы узнать, кем мы можем стать, и откуда мы пришли, чтобы понять, куда мы идем. Эта реальность и эти книги показывают, что латиноамериканское отставание в развитии – следствие чужого развития, что латиноамериканцы бедны, потому что богата земля, по которой мы ходим, и что места, богато одаренные природой, прокляты историей. В нашем мире, мире могущественных столиц и подчиненных окраин, нет богатства, происхождение которого не вызывало бы неудобных вопросов.

4. За время, прошедшее после выхода первого издания «Вскрытых вен», история не перестала преподносить нам жестокие уроки.

Система умножила голод и страх; богатство продолжало концентрироваться, а бедность – распространяться. Это признают и документы международных специализированных организаций, чей стерильный язык называет наши угнетенные земли «развивающимися странами» и описывает «регрессивное перераспределение доходов» как беспощадное обнищание рабочего класса.

Международный механизм продолжал функционировать: страны обслуживают товары, а люди служат вещам.

Со временем методы экспорта кризисов совершенствуются. Монополистический капитал достигает высшей степени концентрации, а его международный контроль над рынками, кредитами и инвестициями позволяет систематически и все больше распространять противоречия: окраины платят цену за благополучие центров, которые почти не испытывают потрясений.

Международный рынок остается одной из главных движущих сил этой операции. Здесь установлена диктатура транснациональных корпораций – именно транснациональных, как говорит Свизи, потому что действуют во многих странах, но остаются полностью национальными, если говорить о собственности и контроле. Мировая организация неравенства не изменяется от того, что сейчас, например, Бразилия экспортирует автомобили Volkswagen в другие страны Южной Америки, на дальние рынки Африки и Ближнего Востока. В конце концов, именно немецкая компания Volkswagen решила, что выгоднее экспортировать автомобили на определенные рынки из своего бразильского филиала: низкая себестоимость производства – бразильская, дешевая рабочая сила – тоже бразильская, а вот огромные прибыли – немецкие.

Принципиальных изменений не происходит и тогда, когда какой-либо сырьевой товар вырывается из проклятия низких цен. Так произошло с нефтью после 1973 года[129]. Разве нефть – это не международный бизнес? Являются ли Standard Oil of New Jersey (теперь Exxon), Royal Dutch Shell или Gulf арабскими или латиноамериканскими компаниями? Кто получает львиную долю прибыли? Более того, показательно, как против стран – производителей нефти разразился скандал, когда они осмелились защитить ее цену, и их немедленно сделали козлами отпущения за инфляцию и безработицу в Европе и США. Когда это развитые страны спрашивали у кого-нибудь разрешения перед тем, как повышать цены на свои товары? В течение двадцати лет цена на нефть все падала и падала. Ее ничтожная стоимость представляла собой на деле гигантскую субсидию для крупных промышленных центров мира, продукция которых, наоборот, становилась все дороже. По сравнению с постоянным ростом цен на американские и европейские товары новая цена на нефть просто вернула ее к уровню 1952 года. Сырая нефть лишь восстановила свою покупательную способность, которую имела два десятилетия назад.

5. Одним из важных эпизодов этих семи лет стала национализация нефти в Венесуэле. Национализация не разрушила зависимость Венесуэлы от нефтепереработки и сбыта, но открыла новое пространство для автономии. Уже вскоре после создания государственной компании Petróleos de Venezuela (PDVSA) она заняла первое место среди пятисот крупнейших компаний Латинской Америки. Компания начала исследовать новые рынки, помимо традиционных, и быстро приобрела 50 новых клиентов.

Однако, как всегда в таких случаях, когда государство становится владельцем главного богатства страны, возникает вопрос: кто владеет самим государством? Национализация основных ресурсов сама по себе не гарантирует перераспределение доходов в пользу большинства и не обязательно угрожает власти или привилегиям господствующего меньшинства. В Венесуэле по-прежнему сохраняется экономика расточительства. В ее центре сияет, освещенный неоновыми огнями, класс мультимиллионеров, чья жизнь полна излишеств. В 1976 году импорт вырос на 25 %, значительная часть которого пошла на оплату предметов роскоши, обильно заполнивших венесуэльский рынок. Фетишизм товаров как символ власти, человеческая жизнь, сведенная к отношениям конкуренции и потребления: среди океана недоразвитости привилегированное меньшинство копирует образ жизни и моды самых богатых слоев наиболее состоятельных обществ мира. В шуме Каракаса, как и в Нью-Йорке, «естественные» блага – воздух, свет, тишина – становятся все более дорогими и редкими. «Осторожнее, – предупреждает Хуан Пабло Перес Альфонсо[130], патриарх венесуэльского национализма и пророк восстановления контроля над нефтью: – Можно умереть от переедания так же, как от голода» [1].

6. Я закончил писать «Вскрытые вены» в последние дни 1970 года.

В последние дни 1977 года Хуан Веласко Альварадо умер на операционном столе. Гроб с его телом до самого кладбища несли на плечах люди, и это была самая большая толпа, какую когда-либо видели на улицах Лимы. Генерал Веласко Альварадо, родившийся в скромной семье на засушливых землях северного Перу, возглавил процесс социальных и экономических реформ. Это была самая глубокая и значимая попытка перемен в современной истории страны. После восстания 1968 года военное правительство провело подлинную аграрную реформу и приступило к возвращению природных ресурсов, захваченных иностранным капиталом. Однако, когда Веласко Альварадо умер, похороны революции уже давно состоялись. Этот творческий процесс был недолговечным; он завершился под давлением шантажа со стороны кредиторов и торговцев, а также из-за слабости любого патерналистского проекта, лишенного организованной народной базы.

В канун Рождества 1977 года, пока сердце генерала Веласко Альварадо готово было остановиться в Перу, в Боливии другой генерал, совершенно на него не похожий, громко ударил кулаком по столу. Генерал Уго Бансер, диктатор Боливии (1971–1978), заявил категорическое «нет» амнистии для заключенных, ссыльных и уволенных рабочих. Тогда четыре женщины и 14 детей, приехавшие в Ла-Пас из оловянных шахт, объявили голодовку.

– Сейчас не время, – говорили знающие люди. – Мы скажем вам, когда это сделать…

Женщины уселись на землю.

– Мы не просим совета, – сказали они. – Мы просто вам сообщаем. Решение принято. Там, на шахте, голодовки – обычное дело. Мы голодаем с самого рождения. Там мы тоже умираем. Медленнее, но тоже умираем.

Правительство ответило репрессиями и угрозами; но голодовка всколыхнула давно спавшие силы. Вся Боливия вздрогнула и оскалила зубы. Десять дней спустя это были уже не четыре женщины и 14 детей: к голодовке присоединились 1400 рабочих и студентов. Диктатура почувствовала, как почва уходит из-под ног. И была вынуждена объявить всеобщую амнистию.

Так встретили переход от 1977 к 1978 году две страны Анд. Севернее, в Карибском бассейне, Панама ожидала обещанного завершения колониального статуса канала после трудных переговоров с новым правительством США[131]. А на Кубе народ праздновал: социалистическая революция отмечала свои первые 19 лет свободной жизни. Несколько дней спустя в Никарагуа разъяренная толпа вышла на улицы. Диктатор Сомоса, сын другого диктатора Сомосы, наблюдал за происходящим через замочную скважину[132]. Несколько предприятий были сожжены народным гневом. Одно из них, называемое «Плазмаферезис», специализировалось на выкачивании крови. Предприятие «Плазмаферезис», разрушенное огнем в начале 1978 года, принадлежало кубинским эмигрантам и занималось продажей никарагуанской крови в Соединенные Штаты.

(В бизнесе, связанном с кровью, как и в других сферах, производители получают лишь крохи. Например, компания Hemo Caribbean платит гаитянам три доллара за каждый литр, который затем перепродает на американском рынке за 25.)

7. В августе 1976 года чилийский дипломат и политик Орландо Летельер (1932–1976) опубликовал статью, в которой заявил, что террор диктатуры Пиночета и «экономическая свобода» узких привилегированных кругов – это две стороны одной медали [2]. Летельер, бывший министр в правительстве Сальвадора Альенде, находился в тот момент в эмиграции в США. Вскоре он погиб от взрыва бомбы, заложенной в его автомобиль [3]. В своей статье он утверждал, что абсурдно говорить о свободной конкуренции в чилийской экономике, находящейся под контролем монополий, которые произвольно манипулируют ценами. Также он называл нелепым упоминание прав рабочих в стране, где настоящие профсоюзы вне закона, а зарплаты устанавливаются указами военной хунты. Летельер подробно описывал целенаправленное уничтожение завоеваний чилийского народа, достигнутых в годы правительства Народного единства. Из национализированных Сальвадором Альенде монополий и олигополий[133] половина была возвращена прежним владельцам, а другая половина выставлена на продажу. Компания Firestone купила национальный завод по производству шин, а Parsons and Whittemore – крупное предприятие по производству целлюлозы. По словам Летельера, чилийская экономика сейчас более монополизирована и концентрирована, чем накануне прихода Альенде к власти. Бизнес, как всегда, свободен, люди, как всегда, заключены в тюрьму: в Латинской Америке свобода предпринимательства несовместима с общественными свободами [4].

Свобода рынка? С начала 1975 года в Чили свободно устанавливаются цены на молоко. Результат не заставил себя ждать: две компании монополизировали рынок. Цены на молоко для потребителей сразу выросли на 40 %, тогда как цены для производителей снизились на 22 %.

Младенческая смертность, существенно уменьшившаяся в годы правления Народного единства, резко увеличилась после прихода Пиночета. Когда Летельера убили на одной из улиц Вашингтона, четверть населения Чили не имела дохода и выживала только благодаря благотворительности или собственной находчивости.

Пропасть между благополучием меньшинства, бедствиями немногих и несчастьем многих в Латинской Америке намного шире, чем в Европе или США. Соответственно, и методы, необходимые для сохранения этой дистанции, здесь намного более жестоки. Бразилия располагает огромной и хорошо оснащенной армией, но тратит на образование лишь 5 % национального бюджета. В Уругвае половина бюджета уходит на нужды вооруженных сил и полиции: пятая часть трудоспособного населения занята наблюдением, преследованием или наказанием остальных.

Несомненно, одним из самых важных событий 1970-х годов в нашей стране стала трагедия: военный мятеж, свергнувший 11 сентября 1973 года демократическое правительство Сальвадора Альенде и ввергший Чили в кровавую бойню.

Незадолго до этого, в июне, в результате государственного переворота в Уругвае был распущен парламент, объявлены вне закона профсоюзы и запрещена любая политическая деятельность [5].

В марте 1976 года аргентинские генералы снова пришли к власти: правительство вдовы Хуана Доминго Перона, погрязшее в интригах, рухнуло без особой борьбы.

Теперь три страны Юга превратились в гноящуюся рану мира, источник постоянных плохих новостей. Пытки, похищения, убийства и изгнания стали повседневной нормой. Являются ли эти диктатуры опухолями, которые нужно удалять из здоровых организмов, или гноем, который выдает заражение системы?

Я считаю, всегда существует тесная связь между интенсивностью угрозы и жестокостью ответа. На мой взгляд, невозможно понять, что происходит сегодня в Бразилии и Боливии, не учитывая опыт правления Жуана Гуларта (1961–1964) и Хуана Хосе Торреса (1970–1971). Перед своим падением эти правительства осуществили ряд социальных реформ и проводили националистическую экономическую политику, процесс которых был прерван в 1964 году в Бразилии и в 1971 году в Боливии. Аналогично можно сказать, что Чили, Аргентина и Уругвай сейчас расплачиваются за грех надежды. Цикл глубоких изменений во время правления Альенде, знамена справедливости, мобилизовавшие аргентинский рабочий класс и поднятые высоко во время кратковременного правления Эктора Кампоры в 1973 году, а также ускоренная политизация уругвайской молодежи – все это стало вызовом, который система в состоянии кризиса и беспомощности не могла вынести. Резкий поток воздуха свободы оказался губительным для ее призраков, и преторианская гвардия была призвана навести порядок. Чистка превратилась в истребление.

8. В протоколах заседаний Конгресса США часто можно найти неопровержимые свидетельства об интервенциях в Латинской Америке. Очевидно, общественному сознанию империи не дают покоя угрызения совести. В последнее время, например, участились случаи официального признания ответственности США за различные катастрофы. Широкие публичные заявления доказали, среди прочего, что правительство США напрямую участвовало в политике Чили через подкуп, шпионаж и шантаж. В Вашингтоне была разработана стратегия преступления. С 1970 года Киссинджер и спецслужбы тщательно готовили свержение Альенде. Миллионы долларов были распределены между противниками законного правительства Народного единства. Именно благодаря этим средствам, например, владельцы грузовиков смогли поддерживать свою долгую забастовку, парализовавшую значительную часть экономики страны в 1973 году. Уверенность в безнаказанности развязывает языки. Во время государственного переворота против Гуларта США содержали в Бразилии свое самое многочисленное посольство, больше, чем где-либо в мире. Линкольн Гордон, занимавший тогда пост посла, через 13 лет признался журналисту, что его правительство уже давно финансировало силы, выступавшие против реформ. «Черт возьми, – сказал Гордон, – это было своего рода привычкой в тот период… ЦРУ привыкло использовать политические фонды» [6]. В том же интервью Гордон рассказал, что в дни переворота Пентагон разместил огромный авианосец и четыре танкера у берегов Бразилии «на случай, если силы, выступающие против Гуларта, попросят нашей помощи». Эта помощь, отметил он, «не ограничивалась бы моральной поддержкой. Мы бы предоставили логистическую поддержку, припасы, боеприпасы, топливо».

С тех пор как президент Джимми Картер инициировал политику защиты прав человека, стало привычным, что латиноамериканские режимы, установленные благодаря вмешательству США, делают яростные заявления против вмешательства США во внутренние дела.

В 1976 и 1977 годах Конгресс США принял решение о приостановке экономической и военной помощи нескольким странам. Однако большая часть иностранной помощи из США не проходит через фильтр конгресса. Таким образом, несмотря на заявления, резолюции и протесты, режим генерала Пиночета в 1976 году получил 290 миллионов долларов прямой помощи от США без парламентского разрешения. В первый год своего существования аргентинская диктатура генерала Хорхе Виделы (1976–1981) получила 500 миллионов долларов от частных американских банков и 415 миллионов от двух международных учреждений (Всемирного банка и Межамериканского банка развития), в которых США имеют решающее влияние. Специальные права заимствования Аргентины в Международном валютном фонде увеличились с 64 миллионов долларов в 1975 году до 700 миллионов через пару лет.

Озабоченность президента Картера по поводу кровавой бойни, происходящей в некоторых странах Латинской Америки, кажется искренней, но нынешние диктаторы не самоучки: они изучали методы репрессий и искусства управления на курсах Пентагона в США и в зоне Панамского канала. Эти курсы продолжаются и сегодня, и их содержание, насколько известно, ни в чем не изменилось. Латиноамериканские военные, которые ныне стали предметом скандалов для США, оказались прилежными учениками. Несколько лет назад, когда Роберт Макнамара был министром обороны, он выразился прямо: «Они – новые лидеры. Я не нуждаюсь в разъяснении того, насколько важно иметь на руководящих позициях людей, которые до этого хорошо узнали, как мы, американцы, думаем и действуем. Дружба с такими людьми бесценна» [7].

Выходит, те, кто сделал нас паралитиками, теперь предлагают в дар инвалидное кресло?

9. Французские епископы говорят о другом виде ответственности, более глубоком, менее заметном: «Мы, принадлежащие к нациям, которые считают себя наиболее развитыми, входим в число тех, кто получает выгоду от эксплуатации развивающихся стран. Мы не видим страданий, которые приносим целым народам. Мы способствуем укреплению разделения современного мира, где богатые господствуют над бедными, сильные над слабыми. Осознаем ли мы, что наше расточительство ресурсов и сырья невозможно без контроля над международной торговлей со стороны западных стран? Видим ли мы, кто получает выгоду от торговли оружием, ярким примером которой стал наш народ? Понимаем ли мы, что милитаризация режимов бедных стран – это следствие экономического и культурного доминирования, осуществляемого промышленно развитыми странами, где жизнь определяется жаждой наживы и властью денег?» [8]

Диктаторы, палачи, инквизиторы: террор имеет своих исполнителей, как почта или банки, и применяется, потому что необходим. Это не заговор злодеев. Генерал Пиночет может казаться персонажем из серии «Мрачных картин» живописи Гойи, лакомым кусочком для психоаналитиков или наследником кровавой традиции банановых республик. Однако клинические или фольклорные черты того или иного диктатора, которые часто придают красочность истории, не составляют саму историю. Кто бы сегодня осмелился утверждать, что Первая мировая война началась из-за комплексов кайзера Вильгельма, у которого одна рука была короче другой? «В демократических странах скрывается насильственный характер экономики; в авторитарных странах – экономический характер насилия», – писал в конце 1940 года немецкий драматург Бертольт Брехт в своем рабочем дневнике.

В странах юга Латинской Америки центурионы захватили власть в силу необходимости системы, и государственный терроризм начинается в тот момент, когда господствующие классы больше не могут вести свои дела иными способами. В наших странах не существовало бы пыток, если бы они не были эффективны; а демократия сохранялась бы, если бы можно было гарантировать, что она не выйдет из-под контроля власть имущих. В трудные времена демократия становится преступлением против национальной безопасности – то есть против безопасности внутренних привилегий и иностранных инвестиций. Наши машины для перемалывания человеческой плоти являются частью международного механизма. Все общество милитаризуется, режим чрезвычайного положения становится постоянным, а аппарат репрессий – доминирующим благодаря подкрутке гаек в центрах империалистической системы. Когда тень кризиса нависает, необходимо усилить разграбление бедных стран, чтобы обеспечить полную занятость, публичные свободы и высокие темпы развития в богатых странах. Это отношения жертвы и палача, зловещая диалектика: существует структура последовательных унижений, которая начинается на международных рынках и в финансовых центрах и заканчивается в доме каждого гражданина.

10. Гаити – самая бедная страна в Западном полушарии. Там больше мойщиков ног, чем чистильщиков обуви: дети за монетку моют ноги босым клиентам, у которых нет обуви, чтобы ее чистить. Средняя продолжительность жизни гаитян едва превышает 30 лет. Из десяти гаитян девять не умеют ни читать, ни писать. Для внутреннего потребления возделываются суровые горные склоны, а для экспорта – плодородные долины: лучшие земли отданы под кофе, сахар, какао и другие продукты, требуемые североамериканским рынком. В Гаити немногие играют в бейсбол, но эта страна является крупнейшим мировым производителем бейсбольных мячей. В стране не редкость мастерские, где дети работают за доллар в день, собирая кассеты и электронные детали. Конечно, это экспортная продукция; и, разумеется, прибыли также вывозятся за вычетом доли, причитающейся организаторам террора. Любой намек на протест в Гаити грозит тюрьмой или смертью. Как ни невероятно, но с 1971 по 1975 год зарплаты гаитянских рабочих потеряли четверть своей и без того ничтожной реальной стоимости. Примечательно, что за этот период в страну поступил новый поток американского капитала [9].

Я вспоминаю редакционную статью в одной из газет Буэнос-Айреса, опубликованную пару лет назад. Старая консервативная газета бушевала от гнева из-за того, что в каком-то международном документе Аргентина была обозначена как слаборазвитая и зависимая страна. Как может такая культурная, европейская, процветающая и белая страна быть измерена той же мерой, что и такая бедная и черная страна, как Гаити?

Различия, несомненно, огромны – хотя они имеют мало общего с категориями анализа высокомерной олигархии в Буэнос-Айресе. Но при всех своих различиях и противоречиях Аргентина не застрахована от порочного круга, который душит латиноамериканскую экономику в целом, и никакие интеллектуальные экзорцизмы не способны отделить ее от реальности, которую в той или иной степени разделяют все страны региона.

В конце концов, массовые убийства генерала Виделы ничем не цивилизованнее, чем расправы Папы Дока Дювалье[134] или его преемников, хотя репрессии в Аргентине и имеют более высокий технологический уровень. По сути, обе диктатуры служат одной и той же цели: обеспечивать дешевую рабочую силу для международного рынка, требующего дешевую продукцию.

Едва придя к власти, диктатура Виделы поспешила запретить забастовки и провозгласила свободу цен, одновременно заморозив заработные платы. Через пять месяцев после государственного переворота новый закон об иностранных инвестициях уравнял в правах иностранные и национальные компании. Так разрешилась «несправедливая» ситуация, в которой некоторые транснациональные корпорации, такие как General Motors (чей мировой объем продаж равен валовому национальному продукту всей Аргентины), находились в «невыгодном положении» по сравнению с местными компаниями. Также теперь практически без ограничений разрешены переводы прибыли за границу и репатриация инвестированного капитала.

Через год после установления режима реальная стоимость заработных плат сократилась на 40 %. Это стало возможным благодаря террору. «15 000 пропавших без вести, 10 000 заключенных, 4000 убитых, десятки тысяч изгнанников – такова голая статистика этого террора», – написал писатель Родольфо Уолш в открытом письме. Оно было отправлено 29 марта 1977 года трем лидерам хунты. В тот же день Уолш был похищен и убит.

11. Надежные источники подтверждают, что лишь малая часть новых прямых иностранных инвестиций в Латинскую Америку действительно поступает из стран происхождения [10]. Согласно исследованию, опубликованному Министерством торговли США, лишь 12 % средств поступает из головных офисов американских компаний, 22 % – это прибыли, полученные в Латинской Америке, а оставшиеся 66 % – это кредиты, взятые в местных и международных финансовых учреждениях. Аналогичная пропорция характерна для инвестиций из Европы и Японии. Часто эти 12 % от головных офисов – всего лишь стоимость старого оборудования или искусственно завышенная цена, установленная корпорациями на их технологии, патенты или бренды. Таким образом, транснациональные корпорации не только захватывают внутренние кредитные ресурсы стран, где они действуют, предоставляя взамен сомнительный капитал, но и значительно увеличивают внешний долг этих стран.

В 1975 году внешний долг Латинской Америки был почти в три раза больше, чем в 1969 году. Бразилия, Мексика, Чили и Уругвай направляли в 1975 году около половины доходов от экспорта на погашение задолженности и уплату процентов по долгам, а также на выплаты прибыли иностранным компаниям. В Панаме эти выплаты поглощали 55 % экспортных доходов, а в Перу – 60 % [11]. В 1969 году каждый житель Боливии был должен внешним кредиторам 137 долларов [12]. К 1977 году эта сумма выросла до 483 долларов. С жителями Боливии не советовались, когда брали эти кредиты, и они не видели ни одного цента из этих займов, которые словно накинули им на шеи удавки.

Citibank не появляется в списках кандидатов ни в одной из стран Латинской Америки, где еще проводятся выборы; и ни один из генералов, управляющих диктатурами, не носит имя Международного валютного фонда. Но чья рука исполняет, а чья совесть дает приказы? Кто дает в долг, тот и командует. Чтобы платить, нужно больше экспортировать, а больше экспортировать нужно для финансирования импорта и для покрытия утечки прибылей и роялти, которые иностранные компании выкачивают в свои головные офисы. Рост экспорта, покупательная способность которого падает, означает зарплаты на уровне голодания. Массовая бедность, ключ к успеху экономики, ориентированной на внешний рынок, блокирует рост внутреннего потребительского рынка в объемах, необходимых для гармоничного экономического развития. Наши страны превращаются в эхо, теряя свой голос. Они зависят от других и существуют, пока отвечают на нужды других. При этом перестройка экономики под внешние запросы возвращает нас к изначальной удушающей схеме: она открывает двери для грабежа иностранными монополиями и вынуждает брать новые и большие займы у международных банков. Порочный круг совершенен: внешний долг и иностранные инвестиции требуют увеличения экспорта, который они же и поглощают. Эту задачу нельзя выполнить вежливо. Чтобы латиноамериканские рабочие исполняли свою роль заложников чужого процветания, они должны оставаться в плену – внутри или за пределами тюремных решеток.

12. Беспощадная эксплуатация рабочей силы не противоречит интенсивному использованию технологий. Никогда не противоречила на наших землях: например, легионы боливийских рабочих, оставивших свои легкие в рудниках Оруро во времена Симона Патино, работали в условиях наемного рабства, но с использованием очень современной техники. Оловянный барон умело сочетал самые передовые технологии своего времени с самыми низкими зарплатами [13].

Сегодня импорт технологий из более развитых экономик совпадает с процессом экспроприации национальных промышленных предприятий в пользу всемогущих транснациональных корпораций. Централизация капитала происходит через «безжалостное выжигание устаревших уровней предпринимательства, которые неслучайно принадлежат национальным владельцам» [14]. Технологии поступают в виде вторичных решений, но за копии берут как за оригиналы. В 1970 году Мексика заплатила вдвое больше за импорт технологий, чем в 1968 году. Между 1965 и 1969 годами Бразилия удвоила свои платежи; то же самое произошло в тот же период с Аргентиной.

Перенос технологий увеличивает растущие внешние долги и оказывает разрушительное влияние на рынок труда. В системе, организованной для утечки прибыли за границу, рабочая сила традиционных предприятий теряет рабочие места. Взамен сомнительного стимулирующего эффекта на остальную экономику индустриальные островки современной промышленности жертвуют рабочими местами, сокращая время, необходимое для производства. Наличие обширной и растущей армии безработных, в свою очередь, облегчает уничтожение реальной стоимости заработных плат.

13. Даже в документах ЭКЛАК теперь говорится о международном перераспределении труда. Через несколько лет, надеются технические специалисты, Латинская Америка будет экспортировать промышленные товары в том же объеме, в каком она сейчас продает за границу сырье и продовольствие. «Разница в оплате труда между развитыми и развивающимися странами – в том числе и в Латинской Америке – может привести к новому разделению деятельности между странами, перемещая, по соображениям конкуренции, отрасли, в которых стоимость рабочей силы имеет большое значение, из первых во вторые. Например, затраты на рабочую силу в обрабатывающей промышленности, как правило, гораздо ниже в Мексике или Бразилии, чем в США» [15].

Это стимул к прогрессу или неоколониальная авантюра? Электрическое и неэлектрическое оборудование уже входит в число основных экспортных товаров Мексики. В Бразилии растут продажи автомобилей и вооружения за границу. Некоторые страны Латинской Америки переживают новую стадию индустриализации, во многом вызванную и направляемую иностранными потребностями и владельцами производственных мощностей. Не является ли это еще одной главой в нашей долгой истории «развития извне»? На международных рынках рост цен происходит не в целом на «промышленные товары», а на самые сложные и технологически насыщенные товары, доступные только экономически развитым странам. Основным экспортным товаром Латинской Америки, независимо от того, что именно она продает – сырье или промышленные изделия, остается дешевая рабочая сила.

Разве не является наша история непрерывным опытом насильственной деформации и раздробления, замаскированным под развитие? Столетия назад завоеватели опустошали почву, чтобы выращивать экспортные культуры, и уничтожали коренное население в рудниках и промывочных ямах, чтобы удовлетворить спрос на серебро и золото за границей. Питание доколумбового населения, которое смогло выжить после геноцида, ухудшилось ради чужого прогресса. В наши дни перуанский народ производит рыбную муку, богатую белками, для коров в США и Европе, но белок практически отсутствует в рационе большинства перуанцев. Филиал Volkswagen в Швейцарии сажает одно дерево за каждый проданный автомобиль, жест экологического уважения, в то время как филиал Volkswagen в Бразилии вырубает сотни гектаров леса для интенсивного производства мяса на экспорт. Все больше и больше мяса продается за границу бразильцами, которые сами редко его едят. Не так давно в разговоре Дарси Рибейру упомянул, что республика Volkswagen по сути ничем не отличается от «банановой республики». На каждый доллар, полученный от экспорта бананов, в стране-производителе остается только 11 центов, и из этих 11 центов только незначительная часть приходится на работников плантаций [16]. Изменяются ли пропорции, когда латиноамериканская страна экспортирует автомобили?

Уже нет кораблей с рабами, пересекающих океан. Теперь торговцы рабами работают прямо из министерств труда. Африканские зарплаты, европейские цены. Что представляют собой государственные перевороты в Латинской Америке, если не последовательные эпизоды грабительской войны? Сразу после переворотов новоиспеченные диктатуры приглашают иностранные компании эксплуатировать дешевую и обильную местную рабочую силу, безлимитные кредиты, налоговые льготы и природные ресурсы, находящиеся в непосредственной близости.

14. Сотрудники программы чрезвычайной помощи правительства Чили получают зарплату, эквивалентную 30 долларам в месяц. Килограмм хлеба стоит полдоллара. Таким образом, они могут позволить себе два килограмма хлеба в день. Минимальная зарплата в Уругвае и Аргентине сегодня равна стоимости шести килограммов кофе. В Бразилии минимальная зарплата достигает 60 долларов в месяц, но боияс фриас – сезонные сельскохозяйственные рабочие – зарабатывают от 50 центов до одного доллара в день на плантациях кофе, сои и других экспортных культур. Корм для коров в Мексике содержит больше белков, чем рацион крестьян, которые ухаживают за этими коровами. Мясо этих коров предназначено для немногих привилегированных ртов внутри страны и в основном для международного рынка. Под покровительством щедрой политики кредитов и официальных субсидий в Мексике процветает сельское хозяйство, ориентированное на экспорт, тогда как с 1970 по 1976 год количество доступных белков на душу населения снизилось, и в сельских районах только один из пяти детей имеет нормальный вес и рост [17]. В Гватемале рис, кукуруза и бобы, предназначенные для внутреннего потребления, фактически забыты, в то время как кофе, хлопок и другие экспортные культуры получают 87 % кредита. Из десяти семей, работающих на кофейных плантациях, которые являются основным источником валютных поступлений страны, лишь одна питается соответственно минимальным стандартам [18]. В Бразилии лишь 5 % сельскохозяйственных кредитов направляется на выращивание риса, бобов и маниока – основных продуктов питания для населения. Остальные средства идут на экспортные культуры.

Недавнее падение международных цен на сахар не вызвало, как это бывало ранее, волну голода среди кубинских крестьян. На Кубе больше нет недоедания. Напротив, почти одновременное повышение цен на кофе на международном рынке никак не облегчило хроническую нищету рабочих на бразильских кофейных плантациях. Увеличение цен на кофе в 1976 году – временный всплеск, вызванный морозами, уничтожившими урожай в Бразилии, – «не отразилось непосредственно на зарплатах», как признал один из руководителей Бразильского института кофе [19].

Фактически экспортные культуры сами по себе не противоречат благосостоянию населения и не исключают «внутреннего» экономического развития. В конце концов, экспорт сахара помог Кубе создать новый мир, в котором все имеют доступ к плодам развития, а солидарность является основой человеческих отношений.

15. Всем известно, кто обречен оплачивать кризисы, вызванные корректировкой системы. Цены на большинство товаров, которые Латинская Америка продает, неумолимо падают по сравнению с ценами на продукцию, которую она покупает у стран, монополизирующих технологии, торговлю, инвестиции и кредиты. Чтобы компенсировать эту разницу и выполнять обязательства перед иностранным капиталом, приходится увеличивать объемы экспорта, покрывая снижение цен. В этом контексте диктатуры Южного конуса сократили зарплаты рабочих вдвое, превратив предприятия в лагеря принудительного труда. Рабочие также вынуждены компенсировать падение стоимости своей рабочей силы, которая является их товаром на рынке. Они обязаны работать больше часов, чтобы компенсировать снижение покупательной способности своих зарплат. Международные рыночные законы воспроизводятся в микромире жизни каждого латиноамериканского рабочего. Для тех, кому «повезло» иметь постоянную работу, восьмичасовой рабочий день существует лишь на бумаге. Часто приходится работать 10, 12, а то и 14 часов, и многие работают и в выходной день.

В то же время участились несчастные случаи на производстве – человеческая кровь, принесенная на алтарь производительности. Вот три примера – эти несчастные случаи произошли в Уругвае в конце 1977 года:

– владельцы карьеров, в которых добывают камни и щебень для строительства железной дороги, удвоили прибыли. В начале весны 15 рабочих погибли при взрыве гелинита;

– у пиротехнического завода выстроилась очередь из безработных. На производстве заняты дети. Побиты все рекорды производительности. 20 декабря – взрыв: пять рабочих погибли, десятки ранены;

– 28 декабря, 7 утра. Рабочие отказались входить на консервный завод по переработке рыбы, почувствовав сильный запах газа. Им угрожали: если не войдут, потеряют работу. Они продолжали отказываться. Им угрожали снова: вызовем солдат. Компания уже не раз прибегала к помощи армии. Рабочие вошли. Итог: четыре погибших и несколько госпитализированных. Причина – утечка аммиачного газа [20].

Тем временем диктатура с гордостью провозглашает: уругвайцы теперь могут купить дешевле, чем когда-либо, шотландский виски, английский джем, датскую ветчину, французское вино, испанский тунец и одежду, сшитую на Тайване.

16. Мария Каролина де Жесус родилась среди куч мусора, в которых рылись стервятники. Она росла, страдала, много работала, любила мужчин, рожала детей. В тетради она записывала неразборчивым почерком свои будни и заботы. Журналист случайно прочитал ее записи, и Мария Каролина де Жезус стала известной писательницей. Ее книга «Фавела» (Quarto de despejo), дневник пяти лет жизни в грязном предместье Сан-Паулу, была прочитана в 40 странах и переведена на 13 языков.

Золушка Бразилии, феномен мирового масштаба, Мария Каролина де Жезус покинула трущобы, объехала весь мир, давала интервью, позировала для фотографий, получала награды от критиков, ее окружали вниманием кавалеры и принимали президенты.

Прошли годы. В одно воскресное утро, в начале 1977 года, Мария Каролина де Жезус умерла среди куч мусора, в которых рылись стервятники. Никто уже не вспоминал о женщине, которая написала: «Голод подобен динамиту, которым начиняют человеческое тело».

Этой женщине, всю жизнь питавшейся объедками, ненадолго разрешили стать избранной. Позволили сесть за стол. После десерта заклятие было снято. Но после десерта исчезло и волшебство. Пока длился ее сон, Бразилия оставалась страной, где каждый день сто рабочих становятся инвалидами из-за производственных аварий, а из каждых десяти детей четверо обречены стать нищими, ворами или уличными артистами.

Статистика улыбается, но люди страдают. В системах, организованных вопреки здравому смыслу, вместе с ростом экономики растет и социальная несправедливость. В самый успешный период бразильского «чуда» уровень детской смертности увеличился в бедных районах самого богатого города страны. Внезапное процветание благодаря нефти в Эквадоре принесло цветное телевидение вместо школ и больниц.

Города разрастаются до предела. В 1950 году в Латинской Америке было шесть городов с населением более миллиона человек. К 1980 году их будет 25 [21]. Огромные легионы рабочих разделяют на окраинах крупных городских центров ту же судьбу, которую система уготовила «лишним» молодым гражданам. Латиноамериканская изобретательность совершенствует формы выживания для тех, кто добывает средства случайными заработками. «Производственная система демонстрирует явную неспособность создавать продуктивные рабочие места, чтобы поглотить растущую рабочую силу региона, особенно многочисленные контингенты городской рабочей силы…» [22].

Недавнее исследование Международной организации труда указывало, что в Латинской Америке более 110 миллионов человек живут в условиях «крайней бедности». Из них 70 миллионов можно считать «неимущими» [23]. Какой процент населения ест меньше, чем необходимо? Согласно данным специалистов, «доходы, на которые невозможно обеспечить минимальное сбалансированное питание», получают «в Бразилии – 42 % населения, 43 % колумбийцев, 49 % гондурасцев, 31 % мексиканцев, 45 % перуанцев, 29 % чилийцев, 35 % эквадорцев» [24].

Как подавить взрывы восстаний среди обездоленных широких масс? Как предотвратить возможные вспышки? Как избежать расширения этих масс, если система не работает в их интересах? Если исключить благотворительность, остается только полиция.

17. На наших землях индустрия террора, как и любая другая, платит высокую цену за иностранное ноу-хау. Внедряется и широко применяется американская технология подавления, проверенная на практике в четырех уголках планеты. Однако было бы несправедливо не признать определенную тягу к творчеству в этом направлении у латиноамериканских правящих классов.

Наша буржуазия не была способна к самостоятельному экономическому развитию, а ее попытки создать национальную промышленность были кратковременны и не так уж эффективны. На протяжении всего нашего исторического процесса власть имущие также не раз доказывали отсутствие у них политической фантазии и культурную бесплодность. С другой стороны, они сумели создать гигантскую машину страха и внесли свой вклад в механизм истребления людей и идей. Недавний опыт стран бассейна реки Ла-Плата весьма показателен в этом смысле.

«На работу по дезинфекции у нас уйдет много времени», – сразу предупредили аргентинские военные. Вооруженные силы были последовательно вызваны правящими классами Уругвая и Аргентины для подавления сил перемен, искоренения недовольных, сохранения внутреннего порядка привилегий и создания экономических и политических условий, привлекательных для иностранного капитала: опустошенная земля, порядок в стране, послушная и дешевая рабочая сила. Нет ничего более упорядоченного, чем кладбище. Население мгновенно превратилось во внутреннего врага. Любой признак жизни, протест или простое сомнение становится опасным вызовом с точки зрения военной доктрины национальной безопасности.

А потому были созданы сложные механизмы предупреждения и наказания.

Под поверхностной хаотичностью скрывается глубокая рациональность. Чтобы репрессии действовали эффективно, они должны выглядеть произвольными. За исключением дыхания, любое действие человека может быть квалифицировано как преступление. В Уругвае пытки стали привычным элементом обычного допроса: жертвой может стать любой человек, а не только подозреваемый или виновные в оппозиционных действиях. Это порождает всеобщее чувство ужаса перед пытками, подобно парализующему газу, который проникает в каждый дом и в душу каждого гражданина.

В Чили жертвами охоты на людей стали тысячи человек, а вот в Аргентине граждан не расстреливают, а похищают. Жертвы исчезают. Невидимые армии ночи делают свое дело. Нет трупов, нет и преступников. Таким образом, резня – всегда неофициальная, и совершается безнаказанно, и потому коллективная тревога усиливается. Никто не привлекается к ответственности, никто не дает объяснений. Каждое преступление – это болезненная неопределенность для близких жертвы, а также предупреждение для остальных. Государственный терроризм направлен на то, чтобы парализовать население страхом.

Чтобы получить или сохранить работу в Уругвае, необходимо заручиться одобрением военных. В стране, где так трудно найти работу за пределами казарм и полицейских участков, это правило не только подталкивает к бегству значительную часть из 300 000 граждан, чьи имена значатся в черных списках левых, но и помогает угрожать остальным. Газеты Монтевидео часто публикуют публичные раскаяния и заявления граждан, которые, словно на всякий случай, бьют себя в грудь: «Я никогда не был, не являюсь и не буду…»

В Аргентине больше нет необходимости запрещать книги официальными указами. Новый Уголовный кодекс карает, как и прежде, автора и издателя книги, признанной опасной. Но теперь он также наказывает типографа, чтобы никто не решился напечатать сомнительный текст, и дистрибьютора, и продавца, чтобы никто не осмелился его продать. Более того, он карает читателя, чтобы никто не смел читать такие книги, а тем более хранить их. Читателю книги отводится роль, аналогичная потребителю наркотиков [25]. В обществе глухонемых, проект которого пытаются воплотить власти, каждый гражданин должен стать своим личным Торквемадой.

В Уругвае недонесение на других считается преступлением. Поступить в университет можно, только письменно поклявшись, что будешь сообщать о каждом, кто займется в университете «любой деятельностью, не связанной с учебой». Студент становится соучастником любого происшествия, произошедшего в его присутствии. В проекте общества лунатиков каждый гражданин должен быть полицейским для себя и для других. Однако система, вполне справедливо, не вызывает доверия. В Уругвае 100 000 полицейских и солдат, но также 100 000 информаторов. Шпионы работают на улицах, в кафе, в автобусах, на заводах, в школах, в офисах и в университете. Тот, кто вслух пожалуется на то, что жизнь так дорога и тяжела, попадает в тюрьму: он совершил «посягательство на моральный дух Вооруженных сил», что карается лишением свободы на срок от трех до шести лет.

18. На референдуме в январе 1978 года голос за диктатуру Пиночета отмечался крестиком под флагом Чили. Голос против, однако, отмечался под черным прямоугольником.

Система хочет слиться с образом страны. Система – это страна, утверждает официальная пропаганда, которая днем и ночью обрушивается на граждан. Враг системы – это предатель родины. Способность возмущаться несправедливостью и воля к изменениям считаются доказательствами измены. Во многих странах Латинской Америки те, кого не высылают за границу, живут в изгнании на своей земле.

Но в то же время, когда Пиночет праздновал свою победу, диктатура называла забастовки, которые вспыхивали по всей Чили, несмотря на террор, «коллективными прогулами». Подавляющее большинство похищенных и исчезнувших в Аргентине – это рабочие, которые занимались профсоюзной деятельностью. В неисчерпаемом народном воображении постоянно рождаются новые формы борьбы, «работа в печали», «работа – в гневе», а солидарность находит новые каналы, чтобы избавиться от страха. В 1977 году в Аргентине проходили массовые забастовки, когда опасность потерять жизнь была столь же реальной, как и риск утратить работу. Силу сопротивления организованного рабочего класса с его долгой традицией борьбы нельзя уничтожить одним махом. В мае того же года, когда уругвайская диктатура подвела итоги своей программы «опустошения сознания» и коллективного подавления, она была вынуждена признать, что «в стране все еще остается 37 % граждан, интересующихся политикой» [26].

В этих странах мы наблюдаем не дикое младенчество капитализма, а его кровавую дряхлость. Недоразвитость – это не стадия развития. Это его следствие. Недостаточное развитие Латинской Америки проистекает из развития других стран и продолжает его питать. Беспомощная из-за навязанной ей роли международного раба, больная с момента своего рождения, эта система стоит на глиняных ногах. Она провозглашает себя неизбежной судьбой и хочет казаться вечной. Любое воспоминание является потенциально подрывным, потому что оно отличается от идеала, как и любая проекция будущего. Зомби заставляют питаться несоленой пищей: соль опасна, она может его пробудить. Система находит свой идеал в неизменном обществе муравьев. Поэтому она не ладит с людской историей, которая так часто меняется. И потому, что в истории людей на каждое разрушение рано или поздно приходит ответ – созидание.

Эдуардо Галеано, Калелья, Барселона, апрель 1978 года

Примечания

Часть первая. Бедность человека как результат богатства земли

1. Elliott J. H. La España imperial. Barcelona, 1965.

2. Capitán L., Lorin H. El trabajo en América, antes y después de Colón. Buenos Aires, 1948.

3. Vidart D. Ideología y realidad de América. Montevideo, 1968.

4. D’Olwer L. N. Cronistas de las culturas precolombinas. México, 1963. Юрист Антонио де Леон Пинело посвятил целых два тома доказательству того, что Эдем находился в Америке. В книге El Paraíso en el Nuevo Mundo (Madrid, 1656) он поместил карту Южной Америки, на которой в центре был изображен Эдемский сад, орошаемый Амазонкой, реками Рио-де-ла-Плата, Ориноко и Магдаленой. Запретным плодом был банан. На карте указано точное место, откуда во время Всемирного потопа отплыл Ноев ковчег.

5. Ots Capdequí J. M. El Estado español en las Indias. México, 1941.

6. Hamilton E. J. American Treasure and the Price Revolution in Spain (1501–1650). Massachusetts, 1934.

7. Fernández de Oviedo G. Historia general y natural de las Indias. Madrid, 1959. Это толкование превратилось в научную норму. Я с удивлением прочитал в последней книге французского агронома Рене Дюмона «Куба – социалистическая страна?» (París, 1970) следующие слова: «Индейцев истребили не до конца. Их гены остались в хромосомах кубинцев. Они испытывали такую сильную неприязнь к напряжению, которого требует непрерывная работа, что некоторые предпочли самоубийство принудительному труду…»

8. Vázquez Franco G. La conquista justificada. Montevideo, 1968; Elliott J. H. Op. cit.

9. Записано миссионером Бернардино де Саагуной во Флорентийском кодексе со слов коренных жителей. León-Portilla M. Visión de los vencidos. México, 1967.

10. Эти поразительные совпадения послужили толчком к выдвижению гипотезы о том, что богами религий коренных народов на самом деле были европейцы, прибывшие в эти земли задолго до Колумба. Pineda Yáñez R. La isla y Colón. Buenos Aires, 1955.

11 Hawkes J. Prehistoria, en la Historia de la Humanidad, de la UNESCO. Buenos Aires, 1966.

12 León-Portilla M. El reverso de la conquista. Relaciones aztecas, mayas e incas. México, 1964.

13. Ibid.

14. Otero G. A. Vida social en el coloniaje. La Paz, 1958.

15. Авторы-анонимы из Тлателолько и информанты из Саагуна. León-Portilla M. Op. cit.

16. Ribeiro D. Las Américas y la civilización. T. I: La civilización occidental y nosotros. Los pueblos testimonio. Buenos Aires, 1969.

17. León-Portilla M. Op. cit.

18. Ibid.

19. За сведениями о периоде расцвета Потоси автор обратился к следующим историческим свидетельствам: Cañete y Domínguez P. V. Potosí colonial; guía histórica, geográfica, política, civil y legal del gobierno e intendencia de la provincia de Potosí. La Paz, 1939; Capoche L. Relación general de la Villa Imperial de Potosí. Madrid, 1959; Martínez A., Vela de N. Historia de la Villa Imperial de Potosí. Buenos Aires, 1943. Помимо этого, Quesada V. G. Crónicas potosinas. París, 1890; Molins J. La ciudad única. Potosí, 1961.

20. Hamilton E. J. Op. cit.

21. Ibid.

22. Цит. по: Otero G. A. Op. cit.

23. Elliott J. H. Op. cit. Hamilton E. J. Op. cit.

24. Mousnier R. Los siglos XVI y XVII // Crouzet M. La Historia general de las civilizaciones. Vol. IV. Barcelona, 1967.

25. Vives J. V. (dir). Historia social y económica de España y América. Vol. II, III. Barcelona, 1957.

26. Ramos J. A. Historia de la nación latinoamericana. Buenos Aires, 1968.

27. Elliott J. H. Op. cit.

28. Эта аристократия не вымерла до сих пор. Открыв мадридский журнал за конец 1969 года, читаем: Тереза Бертран де Лис и Пидаль Горусский и Чико де Гусман, герцогиня Альбукерке и маркиза де лос Альканьис и де лос Бальбасес, умерла, и ее оплакивает вдовец герцог Альбукерке, дон Бельтран Алонсо Осорио и Диес де Ривера Мартос и Фигероа, маркиз Альканьес, де лос Бальбасес, де Кадрейта, де Куэльяр, де Кулера, де Монтаос, граф Фуэнсальданья, де Грахаль, де Уэльма, де Ледесма, де ла Торре, де Вильянуэва де Каньедо, де Вильяхумброса, трижды Великой Испании.

29. Lynch J. Administración colonial española. Buenos Aires, 1962.

30. Mandel E. Tratado de economía marxista. México, 1969.

31. Idem. La teoría marxista de la acumulación primitiva y la industrialización del Tercer Mundo // Revista Amaru. No. 6. Lima, abril-junio 1968.

32. Baran P. Economía política del crecimiento. México, 1959.

33 Furtado C. La economía latinoamericana desde la conquista ibérica hasta la revolución cubana. Santiago de Chile; México, 1969.

34. Beaujeau-Garnier J. L’économie de l’Amérique Latine. París, 1949.

35 Bagú S. Economía de la sociedad colonial. Ensayo de historia comparada de América Latina. Buenos Aires, 1949.

36. von Humboldt A. Ensayo sobre el Reino de la Nueva España. México, 1944.

37 Bagú S. Op. cit.

38 Gunder Frank A. Capitalism and Underdevelopment in Latin America. New York, 1967.

39. Alonso-Barba A. Arte de los metales. Potosí, 1967.

40. Adolfo Otero G. Op. cit.

41. Carmona F. Prólogo // Rosado D. L. Historia y pensamiento económico de México. México, 1968.

42 Bernárdez D., Ribera J., Santiago de la Laguna C. Descripción breve de la muy noble y leal ciudad de Zacatecas en Gabriel Salinas de la Torre. Testimonios de Zacatecas. México, 1946. Кроме этой работы и очерка Александра Гумбольдта, автор цитировал: Orozco L. C. Revolución industrial – Revolución política. Biblioteca del Obrero y Campesino. México, s. F.; Marmolejo L. Efemérides guanajuatenses, o datos para formar la historia de la ciudad de Guanajuato. Guanajuato, 1883; Luis Mora J. M. México y sus revoluciones. México, 1965; Современные данные взяты из следующих работ: La economía del estado de Zacatecas y La economía del estado de Guanajuato. De la serie de investigaciones del Sistema Bancos de Comercio. México, 1968.

43. Collier J. The Indians of America. New York, 1947.

44. Согласно Ribeiro D. Op. cit. C данными Генри Ф. Добинса, Пола Томпсона и др.

45 Romero E. Historia económica del Perú. Buenos Aires, 1949.

46 Finot E. Nueva historia de Bolivia. Buenos Aires, 1946.

47. Цитируемые произведения.

48. Gerbi A. La disputa del Nuevo Mundo. México, 1960; Vidart D. Op. cit.

49 Hanke L. Estudios sobre fray Bartolomé de Las Casas y sobre la lucha por la justicia en la conquista española de América. Caracas, 1968.

50. Capdequí J. M. O. Op. cit.

51. Член Североамериканской службы охраны почв. По словам Джона Кольера. Op. cit.

52. Valcárcel D. La rebelión de Túpac Amaru. México, 1947.

53 von Humboldt A. Ansichten der Natur. T. II. Цит. по: Meyer-Abich A. y otros. Alejandro de Humboldt (1769–1969). Bad Godesberg, 1969.

54. Halperin Donghi T. Historia contemporánea de América Latina. Madrid, 1969.

55 Gruening E. Mexico and its Heritage. New York, 1928.

56 Aguilar Monteverde A. Dialéctica de la economía mexicana. México, 1968.

57. Последние индейцы племени чарруа, которые к 1832 году выживали за счет грабежа бычков в дикой сельве на севере Уругвая, стали жертвами предательства президента Фруктуосо Риверы. Их выманили из зарослей, обезоружили ложными обещаниями дружбы и уничтожили в местечке под названием Бока-дель-Тигре. «Трубы пропели сигнал к избиению, – рассказывает писатель Эдуардо Асеведо Диас (газета La Época, 19 августа 1890 года). – Отряд отчаянно сопротивлялся, но отважные молодые воины падали один за другим, словно быки, раненные в шею». Несколько вождей погибли. Те немногие индейцы, которым удалось прорваться сквозь огненный кордон, вскоре отомстили убийцам. Они подстерегли брата Риверы – устроили засаду и изрешетили его и сопровождавших его солдат копьями. Вождь Сепе «обмотал наконечник своего копья сухожилиями из тела погибшего». В аргентинской Патагонии в конце столетия солдаты получали оплату при предъявлении каждой пары яичек. Роман Давида Виньяса «Владельцы земли» (Buenos Aires, 1959) начинается с охоты на индейцев: «Потому что убивать было как насиловать кого-то. Хорошее дело. Даже приятное: надо было бежать, можно было кричать, потеть, а потом хотелось есть… Выстрелы звучали все реже. Наверняка где-то осталось тело, застрявшее в одном из этих гнезд. Тело индейца, лежащего навзничь, с темным пятном между бедер…»

58. Turner J. K. México bárbaro. México, 1967.

59 Bonilla Sánchez A. Un problema que se agrava: la subocupación rural // Zapata E., Clayton A. & Co., varios autores. Neolatifundismo y explotación. México, 1968.

60 Dumont R. Tierras vivas. Problemas de la reforma agraria en el mundo. México, 1963.

61. Galeano E. Guatemala, país ocupado. México, 1967.

62 Религиозное разложение майя-киче началось в колониальный период. Католическая религия усвоила лишь некоторые магические и тотемические аспекты религии майя в тщетной попытке подчинить веру коренного населения идеологии завоевателей. Уничтожение оригинальной культуры открыло путь синкретизму, и сегодня можно найти свидетельства регресса по сравнению с достигнутым ранее уровнем развития. Например: «Дон Вулкан нуждается в хорошо прожаренном человеческом мясе». Böckler C. G., Herbert J. Guatemala: una interpretación histórico-social. México, 1970.

63. Бандейрас паулистас были бродячими бандами с военизированной организацией и разной численностью. Их экспедиции в джунгли сыграли важную роль в колонизации внутренних районов Бразилии.

64. Furtado C. Op. cit.

65 Idem. Formación económica del Brasil. México, 1959.

66. Boxer C. R. The Golden Age of Brazil (1695–1750). California, 1969.

67. de Lima Júnior A. Vila Rica de Ouro Preto. Sintese histórica e descritiva, Belo Horizonte, 1957.

68. Boxer C. R. Op. cit.

69. Idem. Op. cit. На Кубе рабыням приписывали целебные свойства. Согласно свидетельству Эстебана Монтехо, «была одна болезнь, которой заражались белые. Это была болезнь вен и мужских органов. Ее лечили с помощью темнокожих женщин. Тот, кто заболевал, ложился с темнокожей женщиной, и она забирала болезнь себе. Так они быстро излечивались». Barnet M. Biografía de un cimarrón. Buenos Aires, 1968.

70. Felício dos Santos J. Memórias do Distrito Diamantino. Río de Janeiro, 1956.

71. de Lima Júnior A. Op. cit.

72. Manchester A. K. British Preeminence in Brazil: its Rise and Fall. Chapel Hill. Carolina del Norte, 1933.

73. Furtado C. Op. cit.

74. de Lima Júnior A. Op. cit. Автор с явным удовольствием описывает «экспансию колониального империализма, которую сегодняшние невежды под влиянием своих “московских” хозяев рассматривают как преступление».

75. Simonsen R. C. História econômica do Brasil (1500–1820). San Pablo, 1962.

76. Ruas E. Ouro Preto. Sua história, seus templos e monumentos. Río de Janeiro, 1950.

Король сахар и другие сельскохозяйственные монархи

1. Ortiz F. Contrapunteo cubano del tabaco y el azúcar. La Habana, 1963.

2. Júnior C. P. Historia económica del Brasil. Buenos Aires, 1960.

3. Bagú S. Economía de la sociedad colonial. Ensayo de historia comparada de América Latina. Buenos Aires, 1949.

4. Furtado C. Formación económica del Brasil. México; Buenos Aires, 1959.

5. de Castro J. Geografía da fome. San Pablo, 1963.

6. Ibid.

7. Ibid. Английский путешественник Генри Костер приписывал привычку есть землю контакту белых детей с темнокожими, «которые заражают их этим африканским пороком».

8. Северо-восток страдает от своеобразного внутреннего колониализма в интересах промышленно развитого Юга. На северо-востоке регион Сертан подчинен зоне сахарных плантаций, которую он снабжает, а латифундии сахарного тростника зависят от перерабатывающих заводов. Старый институт сеньора де Энженьо – владельца плантации с сахарным заводом – переживает кризис; центральные заводы поглотили плантации.

9. По данным Института Жоакима Набуко по социальным исследованиям, Пернамбуко, приведенным Китом Симсом Тейлором в El nordeste brasileño: azúcar y plusvalía // Monthly Review. No. 63. Santiago de Chile, junio 1969.

10. de Oliveira F. Revolución y contrarrevolución en el Brasil. Buenos Aires, 1965.

11. Dumont R. Tierras vivas. Problemas de la reforma agraria en el mundo. México, 1963.

12. de Castro J. Op. cit.

13. Furtado C. Dialética do desenvolvimento. Río de Janeiro, 1964.

14. Marx K. Discurso sobre el libre cambio, en Miseria de la filosofía. Moscú, s. F.

15. Harlow V. T. A History of Barbados. Oxford, 1926.

16. Lepkowski T. Haití. T. I. La Habana, 1968.

17. Ibid.

18. Великолепный роман Алехо Карпентьера «Королевство земное» (El reino de este mundo; Montevideo, 1966) посвящен этому захватывающему периоду истории Гаити. В книге содержится идеальная реконструкция приключений Паулины и ее мужа в Карибском море.

19. Цит. по: Fraginals M. M. El ingenio. La Habana, 1964.

20. Еще в конце XVIII века Куба стала первым рынком для уругвайского мяса, отправляемого туда в виде тонких высушенных ломтей. На реке Ла-Плата уже начали появляться солильни. Аргентина и Уругвай, которые в то время еще не были отдельными государствами, приспособили свою экономику к крупномасштабному экспорту сушеного и соленого мяса, шкур, жиров и сала. Бразилия и Куба, два крупнейших рабовладельческих центра XIX века, стали прекрасными рынками сбыта для тасахо – очень дешевого, удобного для транспортировки и хранения продукта, который не портился в жарком тропическом климате. Кубинцы до сих пор называют тасахо «Монтевидео», однако Уругвай прекратил его продажу в 1965 году, присоединившись к блокаде Кубы, объявленной ОАГ. Таким образом, Уругвай по глупости потерял последний рынок сбыта для этого продукта. Источники: Barrán J. P., Nahum B. Historia rural del Uruguay moderno (1851–1885). Montevideo, 1967.

21. Fraginals M. M. Op. cit. До недавнего времени по реке Сагуа плавали плотовщики. «У них была длинная палка с железным наконечником. Ею они ударяли по дну реки, пока не находили древесный ствол… Так день за днем они доставали со дна реки остатки деревьев, срубленных ради производства сахара. Они живут за счет останков леса».

22. Furtado C. La economía latinoamericana desde la Conquista ibérica basta la Revolución Cubana. Santiago de Chile; México, 1969.

23. Морено Фрагинальс остроумно заметил, что названия сахарных заводов, появившихся в XIX веке, отражали взлеты и падения сахарной индустрии: «Надежда», «Новая Надежда», «Смелый», «Случайность»; «Претендент», «Покорение», «Доверие», «Удача»; «Трудность», «Тревога», «Разочарование». Четыре завода, словно предвещая судьбу, носили имя «Разочарование».

24. Dumont R. Cuba (intento de crítica constructiva). Barcelona, 1965.

25. Furtado C. La economía latinoamericana… Op. cit.

26. Ответственный за импорт сахара в Министерстве сельского хозяйства США спустя некоторое время после революции заявил: «С тех пор как Куба покинула сцену, мы больше не можем рассчитывать на поддержку этой страны, крупнейшего мирового экспортера, чьими резервами мы всегда могли удовлетворить наш рынок в случае необходимости». Enrique Ruiz G. América Latina: anatomía de una revolución. Madrid, 1966.

27. Jenks L. H. Nuestra colonia de Cuba. Buenos Aires, 1960.

28. Пуэрто-Рико, еще одна сахарная фабрика, была взята в плен. С точки зрения американцев, пуэрториканцы недостаточно хороши, чтобы иметь собственную родину, но вполне сгодятся, чтобы умирать на вьетнамском фронте во имя родины, которая им не принадлежит. В пропорциональном отношении к численности населения «свободно ассоциированное государство» Пуэрто-Рико отправило больше солдат сражаться в Юго-Восточную Азию, чем любой штат США. Пуэрториканцы, которые сопротивляются обязательной военной службе во Вьетнаме, приговариваются к пяти годам заключения в тюрьмах Атланты. К военной службе в рядах США добавляются и другие унижения, унаследованные от вторжения 1898 года и благословленные законом (актом Конгресса США). Пуэрто-Рико имеет символическое представительство в Конгрессе США, без права голоса и практически без права слова. Взамен этого – колониальный статус: до оккупации США Пуэрто-Рико имело собственную валюту и вело процветающую торговлю с крупными рынками. Сегодня валютой является доллар, а таможенные тарифы устанавливаются в Вашингтоне, где решается все, что связано с внешней и внутренней торговлей острова. То же касается внешних отношений, транспорта, коммуникаций, заработной платы и условий труда. Пуэрториканцев судит Федеральный суд США, а местная армия включена в североамериканские вооруженные силы. Промышленность и торговля находятся в руках частных американских интересов. Денационализация острова должна была стать полной благодаря эмиграции: несчастье заставило более миллиона пуэрториканцев искать лучшей жизни в Нью-Йорке, ценой разрушения своей национальной идентичности. Там они формируют субпролетариат, который концентрируется в самых убогих кварталах.

29. Castro F. La Revolución cubana (discursos). Buenos Aires, 1959.

30. Jiménez A. N. Geografía de Cuba. La Habana, 1959.

31. Dumont R. Op. cit.

32. Seers D., Bianchi A., Jolly R., Nolff M. Cuba, the Economic and Social Revolution. Chapel Hill. Carolina del Norte, 1964.

33. Karol K. S. Les guérrilleros au pouvoir. L’itinéraire politique de la révolution cubaine. París, 1970.

34. Стабильная цена на сахар, гарантированная социалистическими странами, сыграла решающую роль в этом отношении. Также значимым фактором стало частичное ослабление блокады, установленной Соединенными Штатами, благодаря активной торговле с Испанией и другими странами Западной Европы. Треть кубинского экспорта приносит стране доллары, то есть конвертируемую валюту; остальная часть используется для бартерных операций с Советским Союзом и рублевой зоной. Эта система торговли также подразумевает определенные сложности: советские турбины для теплоэлектростанций отличаются высоким качеством, как и все тяжелое оборудование, производимое в СССР, но то же самое нельзя сказать об изделиях легкой и средней промышленности.

35. Отчет Кубы на XI Региональной конференции ПСО. Prensa Latina, 13 octubre 1970.

36. Эллсуорт Банкер, президент компании National Sugar Refining Co., был специальным представителем Линдона Джонсона в Доминиканской Республике после военной интервенции. Под неусыпным надзором Банкера интересы National Sugar в этой небольшой стране были надежно защищены. Оккупационные войска покинули страну, оставив у власти после очень «демократичных» выборов Хоакина Балагера, который был правой рукой Трухильо на протяжении всей его жестокой диктатуры. Жители Санто-Доминго с палками, мачете и винтовками в руках сражались на улицах и на крышах домов против танков, базук и вертолетов иностранных войск, требуя возвращения к власти избранного по конституции президента Хуана Боша, который был свергнут в результате военного переворота. История, как ни смешно, играет с пророчествами. В день инаугурации Хуана Боша после 30 лет тирании Трухильо Линдон Джонсон, занимавший в то время пост вице-президента США, привез в Санто-Доминго официальный подарок своего правительства – машину скорой помощи.

37. Capitan L., Lorin H. El trabajo en América, antes y después de Colón. Buenos Aires, 1948.

38. Bagú S. Op. cit.

39. Mannix D. P., Cowley M. Historia de la trata de negros. Madrid, 1962.

40. Williams E. Capitalism and Slavery. Chapel Hill. Carolina del Norte, 1944.

41. Mannix D. P., Cowley M. Op. cit.

42. Первый закон, прямо запретивший рабство в Бразилии, не был бразильским. Он был, и неслучайно, британским. Британский парламент проголосовал за него 8 августа 1845 года. Pereira O. D. Quem faz as leis no Brasil? Río de Janeiro, 1963.

43. Mannix D. P., Cowley M. Op. cit.

44. Ortiz F. Op. cit.

45. Reno P. El drama de la Guayana británica. Un pueblo desde la esclavitud a la lucha por el socialismo // Monthly Review. No. 17–18. Buenos Aires, enero-febrero 1965.

46. Carneiro E. O quilombo dos Palmares. Río de Janeiro, 1966.

47. Rodrigues N. Os africanos no Brasil. Río de Janeiro, 1932.

48. de Freitas D. A guerra dos escravos. Inédito.

49. Эстебану Монтехо было уже более ста лет, когда он рассказал свою историю Мигелю Барнету (Biografía de un cimarrón. Buenos Aires, 1968).

50. Simonsen R. C. História econômica do Brasil (1500–1820). São Paulo, 1962.

51. Fraginals M. M. Op. cit. Однажды в Страстной четверг граф Каса Байона решил в смирении склониться перед своими рабами. С христианским пылом он омыл ноги 12 темнокожих и усадил их за свой стол, предлагая трапезничать вместе. Это оказалась самая настоящая последняя вечеря. На следующий день рабы взбунтовались и подожгли сахарный завод. Позднее их головы насадили на 12 копий, поставленные на площади.

52. Galeano E. Los dioses y los diablos en las favelas de Río // Amaru. No. 10. Lima, junio de 1969.

53. Teófilo R. Historia de Sêca do Ceará (1877–1880). Río de Janeiro, 1922.

54. France Presse, 21 abril 1970. В 1938 году паломничество одного ковбоя по выжженным дорогам Сертао стало основой для одного из лучших романов в истории бразильской литературы. Удары засухи по скотоводческим ранчо внутренних районов страны, подчиненных сахарным заводам, не прекращаются, и их последствия остаются неизменными. Мир «Иссушенных жизней» (Vidas secas) остается нетронутым: попугай подражает лаю собаки, потому что его хозяева уже почти не пользуются человеческим языком. Ramos G. Vidas secas. La Habana, 1964.

55. Schilling P. Un nuevo genocidio // Marcha. No. 1.501. Montevideo, julio 10 1970. В октябре 1970 года епископы штата Пара обратились к президенту Бразилии с осуждением жестокой эксплуатации северо-восточных рабочих компаниями, строящими трансамазонскую магистраль. Правительство называет ее «проектом века».

56. Pinheiro A. A margem do Amazonas. San Pablo, 1937.

57. Teófilo R. Op. cit.

58. Боливия потеряла почти 200 000 квадратных километров территории. В 1902 году она получила компенсацию в размере двух миллионов фунтов стерлингов и железнодорожную линию, которая должна была открыть доступ к рекам Мадейра и Амазонка.

59. На рубеже веков горы, покрытые каучуковыми лесами, также сулили Перу новое Эльдорадо. Франсиско Гарсия Кальдерон писал в журнале El Perú contemporáneo в 1908 году, что каучук – это великое богатство будущего. В своем романе «Зеленый дом» (La casa verde; Barcelona, 1966) Марио Варгас Льоса воссоздает лихорадочную атмосферу в Икитосе и в джунглях, где авантюристы грабили индейцев и грабили друг друга. Природа мстила, в ее распоряжении были проказа и другое оружие.

60. Rangel D. A. El proceso del capitalismo contemporáneo en Venezuela. Caracas, 1968.

61. Idem. Capital y desarrollo. T. I. La Venezuela agraria. Caracas, 1969.

62. Титул «полковник» в Бразилии легко присваивается традиционным владельцам крупных земельных участков и в более широком смысле всем важным лицам. Этот абзац взят из романа Жоржи Амаду «Город Ильеус» (São Jorge dos Ilhéus; Montevideo, 1946). Между тем «даже дети не прикасались к плодам какао. Они боялись этих желтых кокосов со сладкими косточками, которые приковали их к жизни, полной хлеба из джекфрута и сушеного мяса». Потому что, в сущности, «какао был великим господином, которого боялся даже полковник» («Какао»; Cacao; Buenos Aires, 1935). В другом романе, «Габриэла, гвоздика и корица» (Gabriela, clavo y canela; Buenos Aires, 1969), один из персонажей говорит об Ильеусе в 1925 году, категорически поднимая палец: «В настоящее время на севере страны нет города, растущего быстрее». Сегодня Ильеус – лишь тень самого себя.

63. Экономическая комиссия Организации Объединенных Наций для Латинской Америки и Карибского бассейна (ЭКЛАК) заявляет, что экономические спады «носят относительно временный характер» и «в основном обусловлены периодическими неурожаями». CEPAL. Estudio económico de América Latina, 1969 // La economía de América Latina en 1969. T. II. Santiago de Chile, 1970.

64. Simonsen R. C. Op. cit.

65. Júnior C. P. Formação do Brasil contemporâneo. São Paulo, 1942.

66. Межамериканский комитет по развитию сельского хозяйства. Guatemala. Tenencia de la tierra y desarrollo socioeconómico del sector agrícola. Washington, 1965.

67. Mariátegui J. C. Siete ensayos de interpretación de la realidad peruana. Montevideo, 1970.

68. Межамериканский комитет по развитию сельского хозяйства. Perú. Tenencia de la tierra y desarrollo socioeconómico del sector agrícola. Washington, 1966.

69. Aguilar Monteverde A., Carmona F. México: riqueza y miseria. México, 1968.

70. Arrubla M. Estudios sobre el subdesarrollo colombiano. Medellín, 1969. Цена распределяется следующим образом: 40 % – посредникам, экспортерам и импортерам; 10 % – налоги обоих правительств; 10 % – перевозчикам; 5 % – на работу Панамериканского кофейного бюро в Вашингтоне; 30 % – владельцам плантаций и 5 % – на заработную плату рабочим.

71. Cafetero B. La industria cafetera en Colombia. Bogotá, 1962.

72. Panorama económico Latinoamericano. No. 87. La Habana, septiembre de 1963.

73. Monbeig P. Pionniers et planteurs de São Paulo. París, 1952.

74. Данные Центрального банка, Бразильского института кафе и ПСО. Fator. No. 2. Río de Janeiro, noviembre-diciembre 1968.

75. По данным исследования, проведенного Федеральной торговой комиссией. Silveira C. Café: um drama na economia nacional. Rio de Janeiro, 1962.

76. CEPAL. El comercio internacional y el desarrollo de América Latina. México; Buenos Aires, 1964.

77. Simonsen R. C. Op. cit.

78. Arrubla M. Op. cit.

79. Nieto Arteta L. E. Ensayos sobre economía colombiana. Medellín, 1969.

80. Campos Guzmán G., Borda O. F., Luna E. U. La violencia en Colombia. Estudio de un proceso social. Bogotá, 1963–1964.

81. Guzmán G. La violencia en Colombia (parte descriptiva). Bogotá, 1968.

82. Unidas N. Análisis y proyecciones del desarrollo económico. III. El desarrollo económico de Colombia. Nueva York, 1957.

83. Профессор Герман Рама обнаружил, что в некоторых из этих почтенных академических учреждений самым значительным фондом библиотек является переплетенная коллекция журнала Reader’s Digest. Rama G. W. Educación y movilidad social en Colombia // Eco. No. 116. Bogotá, December 1969.

84. Torres-Rivas E. Procesos y estructuras de una sociedad dependiente (Centroamérica). Santiago de Chile, 1959.

85. Böckler C. G., Herbert J. Guatemala: una interpretación histórico-social. México, 1970.

86. Ribeiro D. Las Américas y la civilización. T. III. Los pueblos trasplantados. Civilización y desarrollo. Buenos Aires, 1970.

87. Selser G. Diplomacia, garrote y dólares en América Latina. Buenos Aires, 1962.

88. Julien C. L’Empire Americain. París, 1968.

89. Опубликовано в журнале Common Sense, noviembre 1935. Huberman L. V. Man’s Wordly Goods. The Story of the Wealth of Nations. New York, 1936.

90. Krehm W. Democracia y tiranías en el Caribe. Buenos Aires, 1959.

91. Об этом рассказывается в романе Альваро Сепеды Самудио «Большой дом» (La casa grande; Buenos Aires, 1967), а также этому посвящен один из эпизодов романа «Сто лет одиночества» (Cien años de soledad; Buenos Aires, 1967) Габриэля Гарсиа Маркеса: «Это точно был сон», – настаивали офицеры.

92. В цикл вошли романы «Сильный ветер» (Viento fuerte), «Зеленый папа» (El papa verde) и «Глаза погребенных» (Los ojos de los enterrados) – трилогия, опубликованная в Буэнос-Айресе в 1950-х годах. В романе «Сильный ветер» один из героев, мистер Пайл, пророчески говорит: «Если вместо того, чтобы закладывать новые плантации, мы будем покупать фрукты у частных производителей, то в будущем мы много выиграем». Именно это и происходит сегодня в Гватемале: United Fruit – теперь United Brands – реализует свою банановую монополию через маркетинговые механизмы, которые более эффективны и менее рискованны, чем прямое производство. Стоит отметить, что производство бананов в Гватемале резко сократилось в 1960-х годах, с того момента, как United Fruit решила продать и/или сдать в аренду свои гватемальские плантации, ощутив угрозу социальных волнений.

93. Torres-Rivas E. Op. cit.

94. Selser G. Sandino, general de hombres libres. Buenos Aires, 1959.

95. Beals C. América ante América. Santiago de Chile, 1940.

96. Krehm W. Op. cit. Крэм провел много лет в Центральной Америке в качестве корреспондента американского журнала Time.

97. Galeano E. Guatemala, país ocupado. México, 1967.

98. Выступление в Американской ассоциации книготорговцев, Вашингтон, 10 июня 1963 года. Цит. по: Wise D., Ross T. El gobierno invisible. Buenos Aires, 1966.

99. Robertson J. P., Robertson G. P. La Argentina en la época de la Revolución. Cartas sobre el Paraguay. Buenos Aires, 1920.

100. Abadie W. R., Bruschera Ó. H., Melogno T. El ciclo artiguista. T. IV. Montevideo, 1968.

101. de la Torre N. Rodríguez Julio C., Sala de Touron L. Artigas: tierra y revolución. Montevideo, 1967.

102. Ibid. Idem. Evolución económica de la Banda Oriental. Montevideo, 1967; Estructura económico-social de la Colonia. Montevideo, 1968.

103. Trías V. Reforma agraria en el Uruguay. Montevideo, 1962. Эта книга представляет собой историю семей уругвайской олигархии.

104. Galeano E. Uruguay: Promise and Betrayal. En Latin America: Reform or Revolution? / Ed. J. Petras, M. Zeitlin. New York, 1968.

105. В периоды расцвета национальной промышленности, которая активно субсидировалась и защищалась государством, значительная часть доходов сельского хозяйства направлялась на развитие новых фабрик. Когда промышленность вступила в кризисную фазу, избыточные капиталы животноводства потекли в другие сферы. Самые бесполезные и роскошные особняки в Пунта-дель-Эсте выросли из национального несчастья; финансовая спекуляция затем вызвала волну ажиотажа, как у рыбаков в мутной воде инфляции. Но прежде всего бежал капитал: капитал и прибыль, которые страна производит из года в год. С 1962 по 1966 год, согласно официальным данным, 250 миллионов долларов утекли из Уругвая в надежные банки Швейцарии и Соединенных Штатов. Также и люди, особенно молодые, покидали сельскую местность, 20 лет назад спускаясь в города, чтобы найти работу на предприятиях развивающейся промышленности, а сегодня они отправляются за границу по земле или морю. Конечно, судьбы у них разные. Капиталы принимают с распростертыми объятиями, а людей ждет трудная участь – отчуждение, лишения и неопределенность. Уругвай 1970 года, потрясенный жестоким кризисом, – это уже не мифологический оазис мира и прогресса, который обещали европейским иммигрантам, а неспокойная страна, обрекающая своих жителей на бегство. Она производит насилие и экспортирует мужчин так же естественно, как производит и экспортирует мясо и шерсть. Instituto de Economía. El proceso económico del Uruguay. Contribución al estudio de su evolución y perspectivas. Montevideo, 1969.

106. Wettstein G., Rudolf J. La sociedad rural // Colección Nuestra Tierra. No. 16. Montevideo, 1969.

107. Herzog J. S. Breve historia de la Revolución mexicana. México; Buenos Aires, 1960.

108. Turner J. K. México bárbaro. Publicado en Estados Unidos en 1911. México, 1967.

109. Ibid. Мексика всегда была любимым местом для американских инвестиций: к концу XIX века в стране находилась почти треть всех капиталов США, вложенных за границей. В штате Чиуауа и других северных регионах Уильям Рэндольф Херст, знаменитый «Гражданин Кейн» из фильма Орсона Уэллса, владел более трех миллионов гектаров земли. Carmona F. El drama de América Latina. El caso de México. México, 1964.

110. Womack Jr. J. Zapata y la Revolución mexicana. México, 1969.

111. Ibid.

112. Carmona F. Op. cit.

113. Flores E. ¿Adónde va la economía de México? // Comercio exterior. Vol. XX. No. 1. México, enero de 1970.

114. Flores A. M. La magnitud del hambre en México. México, 1961.

115. Aguilar Monteverde A., Carmona F. Op. cit. См. работы тех же авторов, а также Montaño G., Carrión J. El milagro mexicano. México, 1970.

116. Stavenhagen R, Sánchez F. P., Cárdenas C., Sánchez A. B. Neolatifundismo y explotación. De Emiliano Zapata a Anderson Clayton & Co. México, 1968.

117. Fuentes C. La muerte de Artemio Cruz. México, 1962.

118. FAO. Anuario de la producción. 1965. Vol. 19.

119. Cortés A. B. Problemas del subdesarrollo económico latinoamericano. Buenos Aires, 1966.

120. Zavala D. F. M. Explosión demográfica y crecimiento económico. Caracas, 1970.

121. Bairoch P. Diagnostic de l’évolution économique du Tiers Monde, 1900–1966. París, 1967.

122. Facó R. Cangaceiros e fanáticos. Río de Janeiro, 1965.

123. С точки зрения капиталиста-животновода, искусственные пастбища представляют собой перевод капитала в более крупные, рискованные и в то же время менее прибыльные инвестиции, чем традиционные вложения в экстенсивное животноводство. Таким образом, частный интерес производителя вступает в противоречие с интересами общества в целом: качество скота и его удой можно повысить только с определенного момента, увеличив питательную силу почвы. Стране нужны коровы, чтобы производить больше мяса, и овцы, чтобы производить больше шерсти, но землевладельцы зарабатывают более чем достаточно при нынешней урожайности. Выводы Института экономики Уругвайского университета (Instituto de Economía de la Universidad del Uruguay. Op. cit.) в определенном смысле применимы и к Аргентине.

124. Cúneo D. Comportamiento y crisis de la clase empresaria. Buenos Aires, 1967.

125. CEPAL. Estudio económico de América Latina. Santiago de Chile, 1964 y 1966. El uso de fertilizantes en América Latina. Santiago de Chile, 1966.

126. Ribeiro D. Las Américas y la civilización. T. II. Los pueblos nuevos. Buenos Aires, 1969.

127. Kirkland E. C. Historia económica de Estados Unidos. México, 1941.

128. Furtado C. Um projeto para o Brasil. Río de Janeiro, 1969.

129. Льюис Хэнк и другие авторы в книге Do the Americas Have a Common History? (New York, 1964) напрасно пытаются найти общие черты в исторических процессах Севера и Юга.

130. Bagú S. Op. cit.

Подземные источники власти

1. Lieuwen E. The United States and the Challenge to Security in Latin America. Ohio, 1966.

2. Филипп Кортни в докладе, представленном на Втором Международном конгрессе по сбережениям и инвестициям, Брюссель, 1959 год.

3. Magdoff H. La era del imperialismo. Monthly Review, selecciones en castellano. Santiago de Chile, enero-febrero 1969. Julien C. L’Empire Américan. París, 1969.

4. Правительство Мексики вовремя заметило, что страна, являясь одним из ведущих мировых экспортеров серы, стремительно исчерпывает свои запасы. Компании Texas Gulf Sulphur Co. и Pan American Sulfur заявляли, что запасы, оставшиеся на их концессионных территориях, были в шесть раз больше, чем на самом деле. В результате в 1965 году правительство приняло решение ограничить экспорт серы.

5. Almaraz Paz S. Réquiem para una república. La Paz, 1969.

6. Julien C. Op. cit.

7. Артур Дэвис, многолетний президент Aluminium Co. умер в 1962 году и оставил 300 миллионов долларов в наследство благотворительным фондам с условием, что они не будут тратить эти средства за пределами Соединенных Штатов. Даже таким образом Гайана не смогла вернуть хотя бы часть того богатства, которое отняла у нее компания (Reno P. Aluminium Profits and Caribbean People // Monthly Review. New York, october 1963; Idem. El drama de la Guayana Británica. Un pueblo desde la esclavitud a la lucha por el socialismo // Monthly Review. Подборки на испанском языке. Buenos Aires, enero-febrero 1965 г.).

8. Magdoff H. Op. cit.

9. Alves H. Aerofotogrametria, en Correio da Manhã. Río de Janeiro, 8 junio 1967.

10. Доклад парламентской комиссии по расследованию продажи бразильских земель иностранным физическим или юридическим лицам. Бразилиа, 3 июня 1968 г.

11. Correio da Manhã. Río de Janeiro. 30 junio 1968.

12. Schilling P. R. Brasil para extranjeros. Montevideo, 1966.

13. Samhaber E. Sudamérica, biografía de un continente. Buenos Aires, 1946. Птицы-гуано – самые ценные птицы в мире, писал Роберт Кушман Мерфи много лет спустя после бума, «из-за их прибыльной переваренной пищи». Они стоят выше, утверждал он, чем соловей Шекспира, который пел на балконе Джульетты, выше голубя, прилетевшего к Ноеву ковчегу, и, конечно, выше печальных ласточек Беккера (Romero E. Historia económica del Perú. Buenos Aires, 1949).

14. Bermúdez O. Historia del salitre desde sus orígenes basta la Guerra del Pacífico. Santiago de Chile, 1963.

15. Mariátegui J. C. Siete ensayos de interpretación de la realidad peruana. Montevideo, 1970.

16. Перу потеряло провинцию Тарапака, богатую селитрой, и несколько важных островов с залежами гуано, но сохранило месторождения гуано на северном побережье. Гуано оставалось основным удобрением для сельского хозяйства Перу, пока с 1960 года подъем производства рыбной муки не уничтожил бакланов и чаек. Рыболовные компании, в основном североамериканские, быстро опустошили запасы анчоусов у побережья, чтобы снабжать перуанской мукой свиней и птиц в США и Европе. Бакланы начали преследовать рыбаков все дальше в открытом море. Возвращаться обратно у них не хватало сил, и они падали в воду. Другие же оставались, и в 1962 и 1963 годах можно было видеть стаи бакланов, которые искали еду на главной улице Лимы. Не в силах взлететь, бакланы умирали прямо на улицах.

17. Ramírez Necochea H. Historia del imperialismo en Chile. Santiago de Chile, 1960.

18. Idem. Balmaceda y la contrarrevolución de 1891. Santiago de Chile, 1969.

19. Сенат возглавлял оппозицию президенту, и было хорошо известно, что многие его члены питали слабость к фунтам стерлингов. Подкуп чилийцев, по мнению англичан, был «национальной традицией». Так высказался в 1897 году Роберт Харви, партнер Норта, во время суда, инициированного мелкими акционерами против него и других директоров компании The Nitrate Railways Co. Объясняя расход в 100 000 фунтов на подкуп, Харви заявил: «Государственная администрация в Чили, как вам известно, очень коррумпирована… Я не говорю, что необходимо подкупать судей, но полагаю, что многие члены Сената, испытывающие нехватку средств, извлекли выгоду из этих денег в обмен на свои голоса; они также способствовали тому, чтобы правительство не отвергало полностью наши протесты и требования…» (Ramírez Necochea H. Op. cit.)

20. Те же компании промышленно перерабатывали чилийскую руду на своих удаленных заводах. Anaconda American Brass, Anaconda Wire and Cable и Kennecott Wire and Cable – одни из ведущих в мире заводов по производству латуни и проволоки. Cademartori J. La economía chilena. Santiago de Chile, 1968.

21. Grant-Suttie R. I. Sucedáneos del cobre, Finanzas y Desarrollo. Revista del FMI y el BIRF. Washington, junio 1969.

22. Vera M., Catalán E. La encrucijada del cobre. Santiago de Chile, 1965.

23. Газета The New York Times от 13 августа 1969 года описывала Патиньо в восторженных тонах, рассказывая о каникулах герцога и герцогини Виндзорских в замке XVI века, принадлежащем Патиньо и расположенном недалеко от Лиссабона. «Нам нравится давать слугам отдых», – призналась герцогиня, объясняя журналистке Шарлотте Кёртис свое расписание на день. После этого – горнолыжный отпуск в Швейцарии, где фотографы и журналисты окружали модных аристократов в Сент-Морице. Миллионерша лет пятидесяти, только что потерявшая второго мужа, вице-президента компании Ford, улыбается фотографам: она объявляет о предстоящем замужестве, держа под руку молодого человека с испуганными глазами. Рядом еще одна пара из высшего общества. Мужчина – невысокого роста, с явно индейскими чертами лица: густые брови, жесткий взгляд, выдающиеся скулы. Антенор Патиньо по-прежнему выглядит боливийцем, несмотря на богатство и европейский антураж. На фото в журнале Антенор появляется в костюме восточного принца, в тюрбане, среди нескольких урожденных принцев, собравшихся во дворце барона Алексиса де Реде: принцессы Маргариты Датской, принца Генриха, Марии Пии Савойской и ее кузена принца Михаила Бурбон-Пармского, принца Лобковица и других «работяг».

24. Когда генерал Альфредо Овандо объявил в июле 1966 года о достигнутом соглашении с немецкой компанией Klochner по установке государственных плавильных печей, он сказал, что эти бедные шахты, которые до сих пор служили только для того, чтобы «пробивать дыры в легких наших шахтеров», теперь найдут новое назначение.

«Люди, которые отдавали свои жизни за добычу полезных ископаемых, – писал Серхио Альмарас Паз в своей книге «Власть и падение. Олово в истории Боливии» (El poder y la caída. El estaño en la historia de Bolivia. La Paz-Cochabamba, 1967), – не владели этим богатством. Они никогда не владели им – ни до ни после 1952 года. Потому что олово не имеет никакой ценности с точки зрения немедленного использования, если оно не принимает блестящую форму слитка «селингота». Минерал, тяжелая порошкообразная масса землистого цвета, совершенно бесполезен, пока не отправится в плавильную печь».

Альмарас Паз рассказал историю промышленника Мариано Перо, который более 30 лет в одиночку боролся за то, чтобы боливийское олово перерабатывалось в Оруро, а не в Ливерпуле. В 1946 году, всего через несколько дней после свержения националистически настроенного президента Гуальберто Вильярроэля, Перо вошел в Паласио Кемадо (президентский дворец в Ла-Пасе). Он собирался забрать два слитка олова. Это были первые слитки, произведенные на его плавильне в Оруро, и теперь уже смысла этому символу украшать стол президента республики не было. Вильярроэля повесили на фонарном столбе на площади Мурильо, а власть олигархической элиты была восстановлена. Мариано Перо забрал слитки. На них темнели пятна засохшей крови.

25. «Когда сажусь, я как пьяный. Три, четыре – посчитаю, и вижу людей. Сам есть не могу. Я как дитя, совсем как ребенок». Сатурнино Кондори, старый каменщик из шахтерского поселка Сигло XX, уже больше трех лет прикован к постели в больнице Катави. Он – одна из жертв резни в ночь на Святого Иоанна 1967 года. Даже праздновать он тогда ничего не собирался. Ему предложили тройную оплату за работу в субботу, 24 июня, и он решил, в отличие от остальных, не пить чичу и не веселиться. Лег спать рано. В ту ночь ему приснилось, как какой-то человек бросает шипы, и они вонзаются в его тело: «Большие шипы он в меня втыкал». Он несколько раз пытался проснуться, потому что дождь из пуль обрушился на лагерь около пяти утра. «Я совсем обмяк, ослаб весь, меня затрясло, и я испугался, испугался очень, так и остался лежать. Жена сказала: “Уходи, беги”. А я что? Никуда не пошел. “Иди, иди, уходи”, – говорила она. Ночью грохотало, стреляли, вот так: тра-та-та. А я все просыпался и засыпал, и даже тогда не убежал. Жена все говорила: “Ну иди, беги, спасайся”. Что они мне сделают, говорю я ей, я же обычный каменщик, что они мне сделают». Он проснулся около восьми утра. Поднялся с кровати. Пуля пробила крышу, сомбреро жены и вонзилась в его тело, раздробив позвоночник.

26. Almaraz Paz S. Op. cit.

27. de la Plaza S. En el volumen colectivo Perfiles de la economía venezolana. Caracas, 1964.

28. Duarte Pereira O. Ferro e Independencia. Um desafío a dignidade nacional. Río de Janeiro, 1967.

29. Immovable Mountains. En Fortune. abril de 1965.

30. Цит. по: Pedrosa M. A opção brasileira. Río de Janeiro, 1966.

31. От Линдона Джонсона к Раньери Маццили. Associated Press, 2 abril 1964.

32. По сообщению газеты O Estado de São Paulo, 4 mayo 1964.

33. Stacchini J. Mobilização de audácia. San Pablo, 1965.

34. Siekman P. When Executives Turned Revolutionaires // Fortune, junio de 1964.

35. См. показания перед Комитетом по иностранным делам Палаты представителей США, цитируемые Гарри Магдофом (Magdoff H. Op. cit), а также показательный материал Юджина Метвина в испаноязычной версии журнала Selecciones de Reader’s Digest за декабрь 1966 года. Согласно Метвину, благодаря хорошей работе Американского института развития свободного профсоюзного движения, базирующегося в Вашингтоне, бразильские путчисты смогли скоординировать свои передвижения войск с помощью телеграфа. Новый военный режим отблагодарил IADSL, назначив четырех его выпускников для «наведения порядка в профсоюзах, контролируемых красными…».

36. Pereira O. D. Op. cit.

37. Согласно данным, опубликованным Организацией стран – экспортеров нефти. Mieres F. El petróleo y la problemática estructural venezolana. Caracas, 1969.

38. Доклад Сената США. Actas secretas del cártel petrolero. Buenos Aires, 1961. O’Connor H. El Imperio del petróleo. La Habana, 1961.

39. Baran P. A., Sweezy P. M. El capital monopolista. México, 1970.

40. Mieres F. Op. cit.

41. Tanzer M. The Political Economy of International Oil and the Underdeveloped Countries. Boston, 1969.

42. O’Connor H. La crisis mundial del petróleo. Buenos Aires, 1963. Это явление до сих пор распространено в ряде стран. Например, в Колумбии, где нефть экспортируется свободно и без уплаты налогов, государственный нефтеперерабатывающий завод покупает колумбийскую нефть у иностранных компаний с 37 %-ной надбавкой к международной цене и вынужден платить за нее в долларах (Alameda Ospina R. Esquina. Bogotá, enero de 1968).

43. Herzog J. S. Historia de la expropiación de las empresas petroleras. México, 1964.

44. Trías V. Imperialismo y petróleo en el Uruguay. Montevideo, 1963. См. также речь депутата Энрике Эрро в Diario de sesiones de la Cámara de Representantes. No. 1211. T. 577. Montevideo, 8 septiembre 1966.

45. Petrobrás занимает первое место в списке пятисот крупнейших компаний, опубликованном в журнале Conjuntura econômica. T. 24. No. 9. Río de Janeiro, 1970.

46. Заявления инженера Марсио Лейте Сезарино в Correio da Manhã. Río de Janeiro, 28 enero 1967.

47. Correio da Manhã опубликовала обширную выдержку из этого документа в своем выпуске от 19 февраля 1967 года.

48. Mercado R. Z. Bolivia. El desarrollo de la conciencia nacional. Montevideo, 1967.

49. Сенатор Лонг не пожалел прилагательных для Standard Oil: он назвал ее преступником, злоумышленником, негодяем, убийцей внутри страны, убийцей за рубежом, международным заговорщиком, стадом алчных грабителей и воров, кучкой вандалов и воров. Перепечатано в журнале Guarania. Buenos Aires, noviembre, 1934.

50. Примеры подобного рода многочисленны в истории, как в недавнем прошлом, так и в далеком. Ирвинг Флорман, посол США в Боливии, сообщил Дональду Доусону 28 декабря 1950 года в Белый дом: «С момента моего прибытия сюда я усердно работал над проектом, чтобы открыть нефтяную промышленность Боливии для проникновения американских частных компаний и помочь нашей национальной оборонной программе в широком масштабе». Также он добавил: «Полагаю, вам будет приятно узнать, что нефтяная промышленность Боливии и вся эта земля теперь полностью открыты для свободной инициативы американских компаний. Таким образом, Боливия – первая страна в мире, которая провела денационализацию, или национализацию в обратном направлении, и я горжусь тем, что смог выполнить эту задачу на благо своей страны и администрации». Фотокопия этого письма, взятая из библиотеки Гарри Трумэна, была напечатана в журнале NACLA Newsletter. Nueva York, febrero de 1969.

51. Марсело Кирога Санта Круз, парламентский запрос 11 и 12 октября 1966 года в Нижнюю палату законодательного собрания. Напечатано в Revista jurídica, edición extraordinaria. Cochabamba, 1967.

52. Когда разразился скандал, посольство США не стало хранить осторожное молчание. Один из его сотрудников дошел до того, что заявил, что никакого оригинала контракта, подписанного в Таларе, не существовало (Goodwin R. N. El conflicto con la IPC: Carta de Perú, перепечатано из журнала The New Yorker изданием Comercio exterior, México, julio 1969.

53. Geyer G. A. Seized U. S. Oil Firm Made Napalm. El New York Post, 7 abril 1969.

54. При написании этой главы автор использовал, помимо уже упомянутых работ O’Connor H., Mieres F., следующие книги: Araújo O. Operación Puerto Rico sobre Venezuela. Caracas, 1967; Brito F. Venezuela siglo XX. Havana, 1967; Urbano M. A. F. Desarrollo e industrialización de Venezuela. Caracas, 1969; Hochman E., Mujica H. y otros. Venezuela 1°. Caracas, 1963; Krehm W. Democracia y tiranías en el Caribe. Buenos Aires, 1959; Essays by Zavala D. F. M, de la Plaza S., Mejía P. E., Ortega L. M. Op. cit.; Quintero R. La cultura del petróleo. Caracas, 1968; Rangel D. A. El proceso del capitalismo contemporáneo en Venezuela. Caracas, 1968; Pietri A. U. ¿Tiene un porvenir la juventud venezolana? // Cuadernos Americanos. México, marzo-abril 1968; Naciones Unidas. CEPAL. Estudio económico de América Latina, 1969, Nueva York; Santiago de Chile, 1970.

55. Time, edición para América Latina. 11 septiembre 1953.

Часть вторая. Развитие – это плавание, в котором гораздо больше потерпевших кораблекрушение, чем добравшихся до цели

История преждевременной смерти

1. Kaufmann W. W. La política británica y la independencia de la América Latina (1804–1828). Caracas, 1963.

2. Kossok M. El virreinato del Río de la Plata. Su estructura económico-social. Buenos Aires, 1959.

3. Ferns H. S. Gran Bretaña y Argentina en el siglo XIX. Buenos Aires, 1966.

4. Ibid.

5. von Humboldt A. Ensayo sobre el reino de la Nueva España. México, 1944.

6. Romero E. Historia económica del Perú. Buenos Aires, 1949.

7. Ibid.

8. Necochea H. R. Antecedentes económicos de la independencia de Chile. Santiago de Chile, 1959.

9. Júnior C. P. Historia económica del Brasil. Buenos Aires, 1960.

10. The University Society. Bolivia en el primer centenario de su independencia. La Paz, 1925.

11. Alen Lascano L. C. Imperialismo y comercio libre. Buenos Aires, 1963.

12. Martínez P. S. Las industrias durante el virreinato (1776–1810). Buenos Aires, 1969.

13. Levene R. Introducción a Documentos para la historia argentina, 1919. Obras completas. Buenos Aires, 1962.

14. Parish W. Buenos Aires y las Provincias del Río de la Plata. Buenos Aires, 1958.

15. Schilling P. Brasil para extranjeros. Montevideo, 1966.

16. Manchester A. K. British Preeminence in Brazil: its Rise and Decline. Chapel Hill. Carolina del Norte, 1933.

17. Furtado C. Formación económica del Brasil. México; Buenos Aires, 1959.

18. Normano J. F. Evolucão económica do Brasil. San Pablo, 1934.

19. Beyhaut G. Raíces contemporáneas de América Latina. Buenos Aires, 1964.

20. Ramírez Necochea H. Historia del imperialismo en Chile. Santiago de Chile, 1960.

21. Этот немецкий экономист, родившийся в 1789 году, пропагандировал доктрину таможенного протекционизма и стимулирования промышленности в Соединенных Штатах и в своей собственной стране. В 1846 году он покончил жизнь самоубийством, но его идеи возобладали в обеих странах.

22. Véliz C. La mesa de tres patas. Desarrollo económico. Vol. 3. No. 1–2. Santiago de Chile. Septiembre de 1963.

23. «Нет ничего странного в том, что свободные торговцы не способны понять, как одна страна может разбогатеть за счет другой, потому что эти же господа не хотят понять, как внутри страны один класс может разбогатеть за счет другого». Marx K. Discurso sobre el libre cambio. Miseria de la filosofía. Moscú. s. f.

24. Orozco L. C. La industria de transformación mexicana (1821–1867). Banco Nacional de Comercio Exterior. Colección de documentos para la historia del comercio exterior de México. T. VII. México, 1962.

25. Monteverde A. A. Dialéctica de la economía mexicana. México, 1968.

26. Bazant J. Estudio sobre la productividad de la industria algodonera mexicana en 1843–1845 (Lucas Alamán y la Revolución industrial en México). Banco Nacional de Comercio Exterior. Op. cit.

27. Orozco L. C. Op. cit.

28. В томе III вышеупомянутого сборника документов Национального банка внешней торговли приводится несколько протекционистских аргументов, опубликованных в El Siglo XIX в конце 1850 года: «Теперь, когда завоевание испанской цивилизации с ее трехвековым военным господством прошло, Мексика вступила в новую эпоху, которую также можно назвать эпохой завоевания, но научного и торгового… Ее сила – торговые корабли; ее слово – абсолютная экономическая свобода; ее самое мощное правило в отношениях с менее развитыми народами – закон взаимности… “Привозите в Европу, – говорят нам, – столько товаров, сколько сможете [за исключением, однако, тех, которые мы запрещаем]; а взамен позвольте нам привезти столько товаров, сколько мы сможем, даже если в результате мы разрушим ваши ремесла”… Давайте примем доктрины, которые они [наши владыки с другого берега океана и Рио-Гранде] дают, но сами не принимают, и наша казна немного вырастет, если угодно… но это не будет способствовать развитию труда мексиканского народа, а лишь народов Англии, Франции, Швейцарии и Северной Америки».

29. Burgin M. Aspectos económicos del federalismo argentino. Buenos Aires, 1960.

30. Álvarez J. Las guerras civiles argentinas. Buenos Aires, 1912.

31. Партизанский отряд montonera «рождается на открытой местности, как вихри. Он нападает, ревет и разрывает, как вихри, а затем внезапно останавливается и исчезает так же, как они» (de la Vega Díaz D. La Rioja heroica. Mendoza, 1955). Хосе Эрнандес, который был солдатом федеральной армии, воспел в своей поэме «Мартин Фьерро» (El Gaucho Martín Fierro), самой популярной книге Аргентины, страдания гаучо, изгнанного из родных мест и преследуемого властью:

Орел живет в своем гнезде,

тигр – в своей чаще,

лиса – в чужой норе,

а в своей переменчивой судьбе

лишь гаучо скитается,

куда его приведет удача.

Ибо:

Для него – темницы,

для него – суровые заключения,

в его устах нет права,

хотя правоты ему не занимать,

ведь деревянные колокола

не звенят для бедняков.

Хорхе Абелардо Рамос отмечает в книге «Революция и контрреволюция в Аргентине» (Revolución y contrarrevolución en la Argentina. Buenos Aires, 1965), что единственные два подлинных имени, упомянутые в «Мартине Фьерро», – это Анчорена и Гайнса, имена, представляющие олигархию, которая уничтожила вооруженных креолов и которые в наши дни соединились в семью, владеющую газетой La Prensa. Рикардо Гиральдес в «Дон Сегундо Сомбра» (Don Segundo Sombra. Buenos Aires, 1939) показал обратную сторону «Мартина Фьерро»: прирученного гаучо, прикованного к наемному труду, льстящего хозяину, пригодного лишь для ностальгического фольклора или жалости.

32. Peña R. O., Duhalde E. L. Felipe Varela contra el Imperio Británico. Buenos Aires, 1966. В 1870 году Парагвай также был залит кровью, хоть и оставался к тому времени единственным латиноамериканским государством, не втянутым в империалистическую тюрьму.

33. Burgin M. Op. cit.

34. Álvarez J. Op. cit.

35. Ramos J. A. Op. cit.

36. Busaniche J. L. Rosas visto por sus contemporáneos. Buenos Aires, 1955.

37. Хосе Ривера Индарте, стремясь шокировать европейцев, составил в своих знаменитых «Кровавых таблицах» (Tablas de sangre) перечень преступлений Росаса. Согласно «Лондонскому атласу» (Atlas de Londres), английский банкирский дом Сэмюэля Лафона платил писателю по одному пенни за каждого убитого. Росас запретил экспорт золота и серебра, что стало серьезным ударом по империи, и распустил Национальный банк, который был инструментом британской торговли. Cady J. F. La intervención extranjera en el Río de la Plata. Buenos Aires, 1943.

38. Trías V. Juan Manuel de Rosas. Montevideo, 1970.

39. Речь Хервасио А. де Посадаса. Цит. по: Cúneo D. Comportamiento y crisis de la clase empresaria. Buenos Aires, 1967. В 1876 году министр финансов заявил в Конгрессе: «Мы не должны устанавливать чрезмерную пошлину, которая сделает невозможным ввоз обуви, так, чтобы, пока здесь процветают четверо сапожников, тысяча иностранных производителей обуви не смогли бы продать ни одной пары ботинок».

40. Raúl Bazán A. Las bases sociales de la montonera // Revista de historia americana y argentina. No. 7–8. Mendoza, 1962–1963.

41. Sarmiento D. F. Facundo. Buenos Aires, 1952.

42. Margulis M. Migración y marginalidad en la sociedad argentina. Buenos Aires, 1968.

43. При написании этой главы автор обращался к следующим работам: Alberdi J. B. Historia de la guerra del Paraguay. Buenos Aires, 1962; Box P. H. Los orígenes de la Guerra de la Triple Alianza. Buenos Aires; Asunción, 1958; Cardozo E. El imperio del Brasil y el Río de la Plata. Buenos Aires, 1961; Chaves J. C. El presidente López. Buenos Aires, 1955; Pereyra C. Francisco Solano López y la guerra del Paraguay. Buenos Aires, 1945; Acosta J. F. P., López Carlos Antonio. Obrero máximo. Labor administrativa y constructiva. Asunción, 1948; Rosa J. M. La guerra del Paraguay y las montoneras argentinas. Buenos Aires, 1965; Mitre B., Gómez J. C. Cartas polémicas sobre la guerra del Paraguay. With prologue J. Natalicio González. Buenos Aires, 1940. Также на эту тему есть неопубликованная работа Вивиана Триас.

44. Образ де Франсия можно назвать одним из самых устрашающих примеров в «бестиарии» официальной истории. Искажения, навязанные либерализмом, поддерживают не только господствующие классы Латинской Америки; многие левые интеллектуалы, которые часто смотрят на историю наших стран через чужие линзы, также разделяют определенные мифы правых, их взгляд на то, кто достоин канонизации, а кто – отлучения. «Всеобщая песнь» Пабло Неруды (Canto general; Buenos Aires, 1955), великолепное поэтическое посвящение народам Латинской Америки, наглядный пример такой близорукости. Неруда игнорирует Артигаса, Карлоса Антонио и Франсиско Солано Лопеса; вместо этого он ассоциирует себя с Сармьенто. Де Франсия он называет «прокаженным королем, окруженным / просторами плантаций мате», который «закрыл Парагвай, как гнездо / своего величества» и «связал / пытки и грязь границами». К Росасу он относится не снисходительнее. Неруда обрушивается на «кинжалы, хохот тирана над мучениями» в «Аргентине, украденной прикладами / на рассвете, наказанной / до крови и безумия, опустевшей, / оседланной суровыми надсмотрщиками».

45. Фанатичные монахи из Общества Иисуса, известные как «черная гвардия папы», взяли на себя защиту средневекового порядка перед лицом новых сил, ворвавшихся на историческую сцену Европы. Однако в Испанской Америке миссии иезуитов развивались под знаком прогресса. Они пришли, чтобы очистить Церковь своим примером самоотверженности и аскетизма, противостоя католической церкви, преданной праздности и безудержному наслаждению богатствами, которые завоевание предоставило духовенству. Парагвайские миссии достигли наибольшего уровня развития; более чем за полтора столетия (1603–1768) они показали, на что способны их создатели. Иезуиты привлекали индейцев гуарани через язык музыки, собирали тех, кто искал убежища в джунглях или оставался там, избегая цивилизационного процесса, навязанного энкомендеро и землевладельцами. Таким образом, 150 000 индейцев гуарани смогли восстановить свою первоначальную общинную организацию и возродить собственные ремесла и искусства. В миссиях не существовало латифундий; земля частично обрабатывалась для удовлетворения индивидуальных потребностей, а частично для развития общественно значимых предприятий и приобретения необходимых инструментов труда, которые находились в коллективной собственности. Жизнь индейцев была разумно организована: в мастерских и школах они становились музыкантами и ремесленниками, земледельцами, ткачами, актерами, художниками, строителями. Деньги не использовались; торговцам запрещалось входить на территорию миссий – они должны были вести дела из гостиниц, расположенных на определенном расстоянии.

Корона в конце концов уступила давлению энкомендеро и изгнала иезуитов из Америки. Землевладельцы и работорговцы начали охоту на индейцев. В миссиях все деревья были увешаны казненными; индейцев продавали на рабовладельческих рынках Бразилии целыми деревнями. Многие индейцы снова нашли убежище в джунглях. Библиотеки иезуитов были сожжены в печах или пошли на изготовление пороховых патронов. (Ramos J. A. Historia de la nación latinoamericana. Buenos Aires, 1968.)

46. Память о Солано Лопесе еще жива. Когда в сентябре 1969 года Национальный исторический музей в Рио-де-Жанейро объявил об открытии выставки, посвященной президенту Парагвая, военные отреагировали с нескрываемой яростью. Генерал Моран Фильо, организовавший государственный переворот 1964 года, заявил прессе: «По стране веет ветер безумия… Солано Лопес – это фигура, которая должна быть навсегда стерта из нашей истории как пример южноамериканского диктатора в униформе. Это был кровожадный человек, который уничтожил Парагвай, втянув его в невозможную войну».

47. В начале 1968 года незадолго до выборов генерал Стросснер посетил Соединенные Штаты. «Когда я встретился с президентом Джонсоном, – сказал он в интервью France Presse, – я сообщил ему, что уже 12 лет исполняю обязанности главы государства по мандату избирателей. Джонсон ответил, что это еще большее основание остаться на этом посту на следующий срок».

48. Presidencia de la Nación. Secretaría Técnica de Planificación. Plan nacional de desarrollo económico y social. Asunción, 1966.

49. Многие крестьяне в конце концов решили вернуться в малоземельные районы в центре страны или направились в Бразилию, где работают за гроши на плантациях мате в Куритибе и Мату-Гросу или на кофейных плантациях в Паране. Положение первопроходцев, столкнувшихся с джунглями, отчаянное: у них нет ни технической поддержки, ни кредитной помощи. Они получают земли, выделенные правительством, но должны самостоятельно вырастить достаточно урожая, чтобы прокормить себя и расплатиться за эти земли. Если крестьянин не сможет заплатить установленную цену, он не получит право собственности на участок.

50. Ortiz R. S. Política británica en el Río de la Plata. Buenos Aires, 1940.

51. Rippy J. F. British Investments in Latin America (1822–1949). Minneapolis, 1959.

52. Furtado C. Op. cit.

53. Schnerb R. Le XIXe siècle. L’apogée de l’expansion européenne (1815–1914). T. VI de la historia general de las civilizaciones dirigida por Maurice Crouzet. París, 1968.

54. Ortiz R. S. Op. cit.

55. Ibid.

56. Retondo J. E. El bosque y la industria forestal en Santiago del Estero. Santiago del Estero, 1962.

57. Frank A. G. Capitalism and Underdevelopment in Latin America. New York, 1967.

58. Kirkland E. C. Historia económica de Estados Unidos. México, 1941.

59. Furtado C. Op. cit.

60. Fohlen C. L’Amérique anglo-saxonne de 1815 a nos jours. París, 1965.

61. Schnerb R. Op. cit.

62. «Государственный капитал берет на себя первоначальный риск… Официальная поддержка железных дорог не только облегчает привлечение капитала, но и снижает стоимость строительства. В ряде случаев, в том числе и для побочных линий, государственные средства позволили построить железные дороги, которые иначе построить не было возможности. В еще более важных случаях они ускорили завершение проектов, которые при использовании частного капитала наверняка были бы отложены». (Pierce H. H. Railroads of New York, A Study of Government Aid. 1826–1875. Cambridge. Massachusetts, 1953).

63. Fohlen C. Op.cit.

64. Побежденный Юг стал внутренней колонией капиталистов Севера. После войны пропаганда строительства прядильных фабрик в двух Каролинах, Джорджии и Алабаме приобрела характер крестового похода. Но это не было торжеством морали, новые отрасли промышленности не были порождены чистым гуманизмом: Юг предлагал менее дорогой труд, более дешевую энергию и высокие прибыли, иногда доходившие до 75 %. Капитал пришел с Севера, чтобы привязать Юг к центру тяжести системы. Табачная промышленность, сосредоточенная в Северной Каролине, находилась в прямой зависимости от треста Дьюка, который переехал в Нью-Джерси, чтобы воспользоваться более благоприятным законодательством; угольная и железная компания Теннесси, добывавшая железо и уголь в Алабаме, в 1907 году перешла под контроль U. S. Steel, которая с тех пор контролировала цены и таким образом устраняла мешающую конкуренцию. К началу века доход на душу населения на Юге сократился вдвое по сравнению с довоенным уровнем (Woodward C. V. Origins of the New South. 1879–1913. A History of the South, various authors. Baton Rouge, 1948).

Современная технология лишения собственности

1. 40 лет назад американские инвестиции в обрабатывающую промышленность составляли всего 6 % от общей стоимости американского капитала в Латинской Америке. К 1960 году эта доля уже приближалась к 20 %, а затем продолжила расти и достигла примерно трети от общего объема. CEPAL. El financiamiento externo de América Latina. Nueva York; Santiago de Chile, 1964; Estudio económico de América Latina de 1967, 1968 y 1969.

2. Secretaría General de la Organización de Estados Americanos. El financiamiento externo para el desarrollo de la América Latina. Washington, 1969. Документ ограниченного распространения. Шестая ежегодная встреча CIES.

3. Данные Министерства торговли США и Межамериканского комитета Альянса за прогресс. Secretaría General de la OEA. Op. cit.

4. Baran P. A., Sweezy P. M. El capital monopolista. México, 1971.

5. Servan-Schreibet J. J. El desafío americano. Santiago de Chile, 1968.

6. Цит. по: Dennis A. P. Naturaleza de las relaciones entre las clases dominantes argentinas y las metropolis // Fichas de investigación económica y social. Buenos Aires, diciembre de 1964

7. Ministério do Planejamento e Coordenação Geral. A industrialização brasileira: diagnóstico e perspectivas. Rio de Janeiro, 1969.

8. Cúneo D. Comportamiento y crisis de la clase empresaria. Buenos Aires, 1967.

9. Чили, Колумбия и Уругвай также пережили процессы импортозамещающей индустриализации в описываемые здесь периоды. Президент Уругвая Хосе Батлье-и-Ордоньес (1903–1907 и 1911–1915) задолго до этого стал пророком буржуазной революции в Латинской Америке. Восьмичасовой рабочий день был законодательно закреплен в Уругвае раньше, чем в Соединенных Штатах. Опыт Батлье в области социального государства не ограничился реализацией самого передового социального законодательства своего времени и дал мощный импульс развитию культуры и массового образования, национализировал государственные службы и различные виды производственной деятельности, имевшие большое экономическое значение. Однако он не тронул власть землевладельцев, не национализировал банковское дело и внешнюю торговлю. Сегодня Уругвай страдает от последствий этих, возможно, неизбежных упущений пророка и предательства его наследников.

10. «Переход к внутреннему производству определенного товара лишь частично “заменяет” добавленную стоимость, которая ранее создавалась за пределами экономики… Поскольку потребление этого “замещенного” товара быстро растет, производная потребность в импорте может вскоре превысить возможности экономики в части валютных ресурсов…» de Conceição Tavares M. O processo de substitução de importações como modelo de desenvolvimento recente na América Latina. CEPAL–ILPES. Rio de Janeiro. s. f.

11. Viñas I., Gastiazoro E. Economía y dependencia (1900–1968). Buenos Aires, 1968.

12. Министр экономических дел следующим образом ответил на вопрос журналиста из журнала Visión (27 ноября 1953 года):

– Помимо нефтяной промышленности, какие еще отрасли промышленности Аргентина хотела бы развивать с участием иностранного капитала?

– Чтобы быть точным, в порядке приоритетов можно назвать: нефть… На втором месте сталелитейная промышленность… Тяжелая химическая промышленность… Производство транспортных средств… Производство шин и осей… И строительство дизельных двигателей в стране. (Цит. по: Dennis A. P. Op. cit.)

13. Ianni O. O colapso do populismo no Brasil. Rio de Janeiro, 1968.

14. Martins L. Industrialização, burguesia nacional e desenvolvimento. Rio de Janeiro, 1968.

15. Cardoso F. H. Ideologías de la burguesía industrial en sociedades dependientes (Argentina y Brasil). México, 1970.

16. Bourricaud F., Bresani J. B., Favre H., Piel J. La oligarquía en el Perú. Lima, 1969. Данные взяты из работы Favre H.

17. Escobar R. L. La concentración del poder económico. Su teoría. Realidad chilena. Santiago de Chile, 1961; Trías V. Reforma agraria en el Uruguay. Montevideo, 1962. Здесь они приводят неопровержимые доказательства: несколько сотен семей владеют фабриками и землей, крупными предприятиями и банками.

18. «Мексиканские капиталисты становятся все более разносторонними и амбициозными. Независимо от того, какой бизнес послужил им отправной точкой для создания состояния, они обладают подвижной сетью каналов, которая для всех или, по крайней мере, для самых выдающихся всегда предлагает возможность умножить и связать свои интересы посредством дружбы, деловых связей, брака, оказания взаимных услуг, членства в определенных клубах или группах, частых общественных собраний и, конечно, близости их политических позиций». Aguilar Monteverde A. El milagro mexicano. México, 1970.

19. Речь о Карлосе Пеллегрини. Когда «Жокейский клуб» отдал ему дань уважения, издав его речи, из брошюры были исключены те, в которых он отстаивал идеи индустриализации.

20. Речь министра Элио Бельтрана на обеде Ассоциации предпринимателей Рио-де-Жанейро. Correio do Povo, 24 mayo 1969.

21. CEPAL-BNDE. Quince años de política económica en el Brasil. Santiago de Chile, 1965.

22. Эуженио Гудин, экономист, весьма благосклонно относящийся к иностранным инвестициям, подсчитал, что Бразилия предоставила американским и европейским компаниям не менее миллиарда долларов только на иностранные инвестиции; Моасир Пайшао подсчитал, что привилегии, предоставленные автомобильной промышленности в период ее становления, составили сумму, равную национальному бюджету. Пауло Шиллинг указывает (Brasil para extranjeros. Montevideo, 1966), что, в то время как бразильское государство предоставляло крупным международным корпорациям массу льгот и позволяло им получать максимальные прибыли при минимальных инвестициях, оно в то же время отказывало в поддержке Национальной автомобильной фабрике, созданной еще при Варгасе. Позже, во время правления Кастелу Бранку, эта государственная компания была продана Alfa Romeo.

23. Vinhas de Queiroz M. Os grupos multibilionarios. Revista do Instituto de Ciências Sociais. Universidade Federal de Rio de Janeiro. January-December 1965.

24. Комиссия пришла к выводу, что в 1968 году иностранный капитал контролировал 40 % бразильского рынка капитала, 62 % внешней торговли, 82 % морского транспорта, 67 % внешнего воздушного транспорта, 100 % производства автомобилей, 100 % производства шин, более 80 % фармацевтической промышленности, почти 50 % химической промышленности, 59 % производства машин и 62 % заводов автозапчастей, 59 % машиностроения, 48 % алюминия и 90 % цемента. Половина иностранного капитала приходилась на американские компании, за которыми следовали немецкие фирмы. Кстати, интересно отметить растущее значение немецких инвестиций в Латинской Америке. Каждый второй автомобиль, произведенный в Бразилии, поступает с завода Volkswagen, который является крупнейшим в регионе. Первым автомобильным заводом в Южной Америке стала немецкая компания Mercedes-Benz Argentina, основанная в 1951 году. Bayer, Hoechst, BASF и Schering занимают значительную часть химической промышленности в странах Латинской Америки.

25. Специальное приложение к газете The New York Times, 19 enero 1969.

26. Nicolau S. La inversión extranjera directa en los países de la ALALC. México, 1968.

27. Lupo R. G. Contra la ocupación extranjera. Buenos Aires, 1968.

28. Цит. по: Naciones Unidas. CEPAL. Estudio económico de América Latina, 1968. Nueva York; Santiago de Chile, 1969.

29. Опубликовано в журнале Vision, 3 febrero 1967.

30. Ceceña J. L. Los monopolios en México. México, 1962.

31. Idem. México en la órbita imperial. México, 1970. Aguilar Monteverde A., Carmona F. México, riqueza y miseria. México, 1968.

32. Выступление министра Роберто Кампоса на докладе парламентской комиссии по расследованию сделок между национальными и иностранными компаниями. Типографский вариант. Палата депутатов, Бразилиа, 6 сентября 1968 года. Впоследствии Кампос опубликовал любопытную интерпретацию националистических настроений перуанского правительства. По его мнению, экспроприация Standard Oil правительством генерала Веласко Альварадо была не более чем «демонстрацией решительности». Национализм, писал он, не имеет иной цели, кроме удовлетворения примитивной человеческой потребности в ненависти. Но, добавлял он, «гордость не порождает инвестиций, не увеличивает приток капитала…» (В газете O Globo, 25 febrero 1969.

33. Lichtenstein S., Curiel A. El FMI y la crisis económica nacional. Montevideo, 1967. Trías V. La crisis del Imperio. Montevideo, 1970.

34. Gasparian F. Correio da Manhã. No. 1. Mayo 1968.

35. Secretaría General de la OEA. Op. cit.

36. Международный банковский обзор. Journal of Commerce. New York. 25 febrero 1968.

37. Bennett R. A., Almonti K. International Activities of United States Banks. The American Banker. New York, 1969.

38. Министерство планирования и экономической координации, Программа экономических действий правительства, Рио-де-Жанейро, ноябрь 1964 года. Два года спустя, выступая в Университете Маккензи в Сан-Паулу, Кампус настаивал: «Поскольку экономики, находящиеся в процессе становления, не располагают ресурсами для собственного ускорения, просто потому, что если бы они имели такие ресурсы, то не находились бы в состоянии отставания, разумно принять участие всех, кто готов разделить с нами риски этого замечательного приключения, каким является прогресс, чтобы получить свою долю от его плодов» (22 декабря 1966 года).

39. «Денежные переводы из Бразилии демонстрируют рост с момента принятия законодательства 1965 года, – радостно отмечал орган Министерства торговли США. – Увеличивается поток процентов, прибыли, дивидендов и роялти; условия и положения кредитов подчинены обязательствам перед Международным валютным фондом». International Commerce, 24 abril 1967.

40. Secretaría General de la OEA. Op. cit. Еще президент Кеннеди признал, что в 1960 году «из недоразвитого мира, который нуждается в капиталах, мы изъяли 1,3 миллиарда долларов, в то время как экспортировали туда всего 200 миллионов в виде инвестиционного капитала» (речь перед конгрессом AFL–CIO в Майами, 8 декабря 1961 года).

41. Загадочные ошибки и упущения составили, например, более миллиарда долларов в Венесуэле между 1955 и 1966 годами, 743 миллиона в Аргентине, 714 миллионов в Бразилии и 310 миллионов в Уругвае. Naciones Unidas. CEPAL. Op. cit.

42. Fichas de investigación económica y social. Buenos Aires. Junio de 1965.

43. Cheprakov V. A. El capitalismo monopolista de Estado. Moscú. s. f.; Baran Paul A., Sweezy P. M. Op. cit. Trías V. Op. cit.

44. O Estado de São Paulo. 24 enero 1963.

45. International Commerce. 4 febrero 1963.

46. Wall Street Journal. 31 enero 1968.

47. International Commerce. 17 julio 1967.

48. Secretaría General de la OEA. Op. cit.

49. Например, в Уругвае текст контракта, подписанного 21 мая 1963 года между МБР и правительством Монтевидео, касался расширения канализационной системы.

50. Например, в Боливии текст контракта, подписанного 1 апреля 1966 года между МБР и Университетом Майор де Сан-Симон в Кочабамбе, касался улучшения преподавания сельскохозяйственных наук.

51. Документ, опубликованный в газете Ya. Montevideo, 28 mayo 1970.

52. Panorama. Centro de Estudios y Documentación Sociales. México. Noviembre-diciembre 1965.

53. Также диктатуре Дювалье в знак благодарности была обещана дорога, ведущая к аэропорту. Ирвинг Пфлаум (Arena of Decision. Latin American Crisis. Nueva York, 1964) и Джон Герасси (The Great Fear in Latin America. Nueva York, 1965) сходятся во мнении, что это был случай взяточничества. Однако Соединенные Штаты не выполнили своих обещаний перед Гаити. Дювалье, «Папа Док», хранитель смерти в мифологии вуду, почувствовал себя обманутым. По слухам, старый колдун призвал на помощь дьявола, чтобы отомстить Кеннеди, и с довольной улыбкой воспринял известие о выстрелах в Далласе, которые положили конец жизни американского президента.

54. Репортаж Джорджи Энн Гейер. The Miami Herald. 24 diciembre 1966.

55. Заявление перед подкомиссией Палаты представителей. Цит. по: Sodré N. W. História militar do Brasil. Río de Janeiro, 1965.

56. Pike F. B. The Modern History of Peru. New York, 1968.

57. Canelas A. Radiografía de la Alianza para el Atraso. La Paz, 1963; Gumucio M. B. y otros. Guerrilleros y generales sobre Bolivia. Buenos Aires, 1968; Gunther J. Inside South America. New York, 1967.

58. Дочь Дэвида Рокфеллера, Пегги Рокфеллер, вскоре решила поселиться в фавеле Жакарезиньо на окраине Рио-де-Жанейро. Ее отец, один из самых богатых людей в мире, приехал в Бразилию по делам и лично посетил скромный семейный дом, который выбрала Пегги. Он попробовал простую еду, с ужасом заметил, что крыша протекает, а крысы пробираются внутрь, пролезая под дверью. Уходя, он оставил на столе чек на крупную сумму денег. Пегги жила в фавеле несколько месяцев, работая в «Корпусе мира». Чеки от отца продолжали поступать. Каждый из них равнялся сумме, которую хозяин дома мог заработать за десять лет. Когда Пегги наконец уехала, дом и семья из Жакарезиньо полностью преобразились. Фавела никогда не знала такой роскоши. Пегги стала ангелом, спустившимся с небес. Семья будто выиграла в лотерею – и не один раз. Хозяин дома, где жила Пегги, стал любимцем режима. Его показывали по телевидению, приглашали на радио, о нем писали в газетах и журналах, о нем трубила реклама: он стал примером для подражания для всех бразильцев. Мужчина вышел из нищеты благодаря неустанному труду и способности экономить: смотрите, смотрите, он не тратит заработанное на выпивку, у него есть телевизор, холодильник, новая мебель, а дети носят обувь. Пропаганда умалчивала лишь об одном: о визите феи Пегги. Ведь в Бразилии было 90 миллионов жителей, а чудо случилось только с одним.

59. Hickenlooper Amendment. Section 620. Foreign Assistance Act. Поправка Хикенлупера, раздел 620 Закона о внешней помощи. Неслучайно, что этот юридический текст прямо упоминает меры, принятые против американских интересов «на 1 января 1962 года или позже». 16 февраля 1962 года губернатор Леонел Бризола экспроприировал телефонную компанию штата Риу-Гранди-ду-Сул, являвшуюся дочерней компанией International Telephone and Telegraph Corporation, и это решение ухудшило отношения между Вашингтоном и Бразилиа. Компания отказалась принять компенсацию, предложенную правительством.

60. International Commerce. 10 Abril 1967.

61. Цит. по: NACLA Newsletter. Mayo-junio de 1970.

62. ADELA Annual Report, 1968. Цит. по: NACLA. Op. cit.

63. Banco Interamericano de Desarrollo. Décimo informe annual 1969. Washington, 1970.

64. Magdoff H. La era del imperialismo // Monthly Review. Selecciones en castellano. Enero-febrero de 1969.

65. The World Bank. IFC and IDA. Policies and Operations. Washington, 1962.

66. The World Bank. IFC and IDA. Op. cit.

67. «Наши программы внешней помощи… стимулируют развитие новых рынков для американских компаний… и ориентируют экономику стран-получателей на систему свободного предпринимательства, в которой американские фирмы могут процветать». Black E. R. Columbia Journal of World Business. T. I. 1965.

68. Naciones Unidas. CEPAL. Op. cit.; Estudio económico de América Latina, 1969. Nueva York; Santiago de Chile, 1970.

69. Согласно прогнозам Латиноамериканского института экономического и социального планирования. La brecha comercial y la integración latinoamericana. Santiago de Chile; México, 1967.

70. Jalée P. Le pillage du Tiers Monde. París, 1966.

71. В трехлетний период с 1966 по 1968 год кофе обеспечивал 64 % от общего дохода Колумбии от экспорта, 43 % – Бразилии, 48 % – Сальвадору, 42 % – Гватемале и 36 % – Коста-Рике. Бананы составляли 61 % валютных поступлений Эквадора, 54 % – Панамы и 47 % – Гондураса. Никарагуа зависела от хлопка на 42 %. Доминиканская Республика получала 56 % дохода от сахара. Мясо, кожи и шерсть обеспечивали 83 % валютных поступлений Уругвая и 38 % – Аргентины. Медь составляла 74 % коммерческих доходов Чили и 26 % – Перу. Олово давало 54 % стоимости экспорта Боливии. Венесуэла получала 93 % валютных поступлений от нефти. (Источник: Naciones Unidas. CEPAL. Op. cit.) Что касается Мексики, то «она зависит более чем на 30 % от трех товаров, более чем на 40 % от пяти товаров и более чем на 50 % от десяти товаров, подавляющее большинство из которых – нерукотворные, чьим основным рынком сбыта является североамериканский». Casanova P. G. La democracia en México. México, 1965.

72. Pollner M. D. EN el volumen colectivo de INTAL-BID. Los empresarios y la integración de América Latina. Buenos Aires, 1967.

73. Central Única de Trabajadores de Chile. América Latina, un mundo que ganar. Santiago de Chile, 1968.

74. Instituto Latinoamericano de Planificación Económica y Social. Op. cit.

75. Emmanuel A. El cambio desigual. México (próxima aparición).

76. Цит. по: Frank A. G. Toward a Theory of Capitalist Underdevelopment. Introducción a la antología Underdevelopment. Inédito.

77. Delwart L. The Future of Latin American Exports to the United States: 1965 and 1970. New York, 1970 публикует весьма красноречивый список ограничений, действующих на импорт латиноамериканских товаров.

78. Magdoff H. Op. cit.

79. Revista Fator. Río de Janeiro. Noviembre-diciembre 1968.

80. Quijano C. Las víctimas del sistema, en Marcha. Montevideo. 23 octubre 1970.

81. New York Times. 3 abril 1968.

82. Secretaría General de la OEA. Op. cit. Широкое исследование дочерних компаний США в Мексике, проведенное в 1969 году по заказу National Chamber Foundation, показало, что головные офисы в Соединенных Штатах запрещали половине ответивших компаний продавать свою продукцию за границей. Филиалы создавались не для этого. Wionczek M. S. La inversión extranjera privada en México: problemas y perspectivas. Comercio exterior. México, octubre 1970. Соотношение между экспортом промышленных товаров и валовым промышленным продуктом не превысило 2 % в 1963 году в Аргентине, Бразилии, Перу, Колумбии и Эквадоре; составило 3,1 % в Мексике и 3,2 % в Чили (Альдо Феррер в вышеупомянутом коллективном издании INTAL–IDB).

83. Naciones Unidas. CEPAL. Op. cit.

84. Jornal do Comercio. Río de Janeiro. 23 marzo 1950.

85. Furtado C. Um projeto para o Brasil. Río de Janeiro, 1968.

86. International Commerce. 24 abril 1967.

87. Viñas I., Gastiazoro E. Op. cit.

88. García A. Las constelaciones del poder y el desarrollo latinoamericano // Comercio exterior. México. Noviembre 1969.

89. Конечно, этот механизм вовсе не нов. Завод по упаковке мясной продукции Anglo всегда терпел убытки в Уругвае, чтобы получать субсидии от государства, тогда как его 6000 мясных лавок в Лондоне приносили многомиллионные прибыли, продавая каждый килограмм уругвайского мяса по цене в четыре раза выше той, которую Уругвай получал за экспорт. Bernhard G. Los monopolios y la industria frigorífica. Montevideo, 1970.

90. Заявления президента Сальвадора Альенде, по данным телеграммы AFP от 12 декабря 1970 года.

91. Данные опубликованы в газете La Razón, Buenos Aires, 2 marzo 1970.

92. Resultados da indústria automovelística, специальное исследование Conjuntura económica, febrero 1969.

93. NACLA Newsletter. Abril-mayo 1969.

94. Wionczek M. S. La trasmisión de la tecnología a los países en desarrollo: proyecto de un estudio sobre México. Comercio exterior. México, mayo 1968.

95. Victor L. Urquidi // de Claudio V. y otros. Obstacles to Change in Latin America. Londres, 1967.

96. Sadosky M. América Latina y la computación // Gaceta de la University. Montevideo, mayo 1970. Чтобы проиллюстрировать иллюзию развития, Садоски приводит свидетельство специалиста ОАГ. «Неразвитые страны, – утверждает Джордж Ландау, – имеют некоторые преимущества перед развитыми странами, потому что, когда они внедряют какое-то новое технологическое устройство или процесс, они обычно выбирают самое передовое из них и таким образом пользуются плодами многолетних исследований и значительных инвестиций, которые пришлось сделать более промышленно развитым странам, чтобы достичь этих результатов».

97. Maggiolo O. J. Hacia una política cultural autónoma para América Latina. El volumen colectivo. Montevideo, 1969.

98. Lagos G. y otros. Las inversiones multinacionales en el desarrollo y la integración de América Latina. Bogotá, 1968.

99. Prebisch R. La cooperación internacional en el desarrollo latinoamericano. Desarrollo. Bogotá, january 1970.

100. Fenster L., julio de 1969. Цит. по: Frank A. G. Lumpenburguesía: lumpendesarrollo. Montevideo, 1970. Зарубежные филиалы всегда бесконечно более современны, чем отечественные компании. Например, в текстильной промышленности, одном из последних оплотов национального капитала, степень автоматизации очень низкая. По данным ЭКЛАК, в 1962 и 1963 годах четыре европейские страны вложили в новое оборудование для своей текстильной промышленности в шесть раз больше средств, чем вся Латинская Америка инвестировала на те же цели в 1964 году.

101. В 1957 году – более свежих данных нет – в североамериканских филиалах была занята более высокая доля рабочей силы по отношению к капиталу, инвестированному в европейскую промышленность, чем в Латинской Америке. Secretaría General de la OEA. Op. cit.

102. Naciones Unidas. CEPAL. Op. cit.

103. O’Brien F. S. The Brazilian Population and Labor Force in 1968. Documento para discusión interna. Ministério do Planejamento e Coordenação Geral. Río de Janeiro, 1969.

104. Naciones Unidas. CEPAL. Estudio económico de América Latina, 1967. Nueva York; Santiago de Chile, 1968.

105. Naciones Unidas. CEPAL. Op. cit.

106. Раймундо Онгаро, письмо из тюрьмы: De Frente. Buenos Aires, 25 septiembre 1969.

107. Frank A. G. Capitalism and Underdevelopment in Latin America. New York, 1967.

108. Ministério do Planejamento e Coordenação Econômica. Op. cit.

109. Romanova Z. La expansión económica de Estados Unidos en América Latina. Moscú. s. f.

110. Данные Birn S., американского специалиста по организации труда. Jornal do Brasil. Río de Janeiro. 5 enero 1969.

111. Frank A. G. Op. cit.

112. Naciones Unidas. CEPAL. Op. cit.

«В Аргентине значительный процесс прогрессивного перераспределения доходов происходил в годы, предшествовавшие 1953 году. Из трех лет, по которым имеется наиболее подробная информация, именно в этом году неравенство было самым низким, в то время как в 1959 году оно было гораздо выше… В Мексике за более длительный период с 1940 по 1964 год… есть основания полагать, что разрыв был гораздо больше в 1959 году… Есть основания полагать, что потери были не только относительными, но и абсолютными для 20 % семей с наименьшим доходом.

113. Vinhas de Queiroz M. Op. cit.

114. Lagos G. El volumen del BID. Varios autores. Las inversiones multinacionales en el desarrollo y la integración de América Latina. Bogotá, 1968. 64 % компаний экспортировали продукцию внутри региона, используя льготы LAFTA: химические и нефтехимические продукты, искусственные волокна, электронные материалы, промышленное и сельскохозяйственное оборудование, офисное оборудование, двигатели, измерительные инструменты, стальные трубы и другие товары.

115. Business International. LAFTA. Key America’s 200 Million Consumers. Reportaje de investigación. Junio 1966.

116. Fortune. A Latin American Common Market Makes Common Sense For U. S. Businessmen Too. Junio 1967.

117. Prebisch R. Problemas de la integración económica, en Actualidades económicas financieras. Montevideo, enero 1962.

118. Idem. Sanz de Santamaría, Mayobre y Herrera. Proposiciones para la creación del Mercado Común Latinoamericano. Documento presentado al presidente Frei, 1966.

119. Джадд Полк (от Совета Международной торговой палаты США) и C. П. Киндлбергер (Массачусетский технологический институт) приводят очень интересные данные и взгляды на американизацию мировой капиталистической экономики в публикации Государственного департамента «Многонациональная корпорация» (The Multinational Corporation. Office of External Research. Washington, 1969).

120. Business International. Op. cit.

121. Lízano E. F. El problema de las inversiones extranjeras en Centro América. Revista del Banco Central de Costa Rica. September 1966.

122. Columbia Journal of World Business. Цит. по: NACLA Newsletter. Enero 1970.

123. Rosenstein-Rodan P. N. Reflections on Regional Development. BID. Varios autores. Op. cit.

124. Внеочередные сессии Постоянного исполнительного комитета ЛАФТА, июль и сентябрь 1969 года. Apreciaciones sobre el proceso de integración de la ALALC. Montevideo, 1969. «Интеграция как просто процесс снижения торговых барьеров, – предупреждает директор ЮНКТАД в Нью-Йорке, – приведет к тому, что процесс интеграции останется на месте. «Высокоразвитые анклавы внутри общей депрессии континента». Dell S. The Movement Toward Latin American Unity / Ed. R. Hilton. New York; Washington; Londres, 1969.

125. В Бразилии и Аргентине автомобильная промышленность на 100 % состоит из иностранных заводов, а в Мексике – в основном из иностранных. ALALC. La industria automotriz en la ALALC. Montevideo, 1969.

126. Trías V. Imperialismo y geopolítica en América Latina. Montevideo, 1967. Уругвай обязался, например, увеличить импорт оборудования из Бразилии в обмен на такие услуги, как поставка электроэнергии из Бразилии в северные районы страны. В настоящее время департаменты Уругвая Артигас и Ривера не могут увеличивать потребление энергии без разрешения Бразилии.

127. do Couto e Silva G. Aspectos geopolíticos do Brasil. Río de Janeiro, 1952.

128. «Он сказал приготовить оружие, снял шляпу, приказал прицелиться, поправил мушку, дал команду открыть огонь и упал; все еще поднял окровавленную голову и сказал: я жив; новый залп завершил его жизнь». Maceo G. B. Historia militar de El Salvador. San Salvador, 1951. На площади Тегусигальпы каждый воскресный вечер у подножия бронзовой статуи Морасана оркестр играет легкую музыку. Однако надпись на памятнике неверна: это не конная статуя героя центральноамериканского единства. Гондурасцы, которые после расстрела отправились в Париж, чтобы нанять скульптора по поручению правительства, потратили деньги на гулянки и в итоге купили на блошином рынке статую маршала Нея. Трагедия Центральной Америки быстро превратилась в фарс.

129. Naciones Unidas. CEPAL. Los fletes marítimos en el comercio exterior de América Latina. Nueva York; Santiago de Chile, 1968.

130. Angulo E. H. El volumen colectivo Integración de América Latina, experiencias y perspectivas. México, 1964.

131. Dell S. Experiencias de la integración económica en América Latina. México, 1966.

Семь лет спустя

1. Интервью Жан-Пьера Клерка в журнале Le Monde. París, 8–9 mayo 1977.

2. The Nation. 28 agosto.

3. Преступление было совершено в Вашингтоне 21 сентября 1976 года. Ранее в Аргентине были убиты несколько политических эмигрантов из Уругвая, Чили и Боливии. Среди них наиболее известны генерал Карлос Пратс, ключевая фигура в военной схеме правительства Альенде, чей автомобиль взорвался в гараже Буэнос-Айреса 27 сентября 1974 года; генерал Хуан Хосе Торрес, возглавлявший недолгое антиимпериалистическое правительство Боливии, застреленный 15 июня 1976 года; уругвайские законодатели Зельмар Микелини и Эктор Гут’ьеррес Руис, которых пытали и убили, также в Буэнос-Айресе, между 18 и 21 марта 1976 года.

4. Земельная реформа, начатая при правительстве, также была сметена. Правительство христианской демократии и углубленная Народная единица. См. de Albuquerque W. M. B. La agricultura chilena: ¿modernización capitalista o regresión a formas tradicionales? Comentarios sobre la contra-reforma agraria en Chile // Iberoamericana. 1976. Vol. VI:2. Stockholm, Institute of Latin American Studies.

5. Три месяца спустя в университете прошли выборы. Это были единственные оставшиеся выборы. Кандидаты от диктатуры набрали 2,5 % голосов университетского сообщества. Поэтому в защиту демократии диктатура арестовала половину учащихся и передала университет этим 2,5 %.

6. Veja. No. 444. San Pablo, 9 marzo 1977.

7. U. S. House of Representatives. Committee on Appropriations. Foreign Operations Appropriations for 1963. Hearings 87th. Congress. 2nd Session. Part. I.

8. Лурдская декларация. Октябрь 1976 года.

9. Le nouvelliste. Puerto Príncipe. Haití. 19–20 marzo 1977. Цит. по: Cueva A. El desarrollo del capitalismo en América Latina. Siglo XXI. México, 1977.

10. Mantel I. M. Sources and uses of funds for a sample of majority-owned foreign affiliates of U. S. companies, 1966–1972. U. S. Department of Commerce. Survey of Current Business. Julio 1975.

11. Naciones Unidas. Op. cit. CEPAL El desarrollo económico y social y las relaciones externas de América Latina. Santo Domingo; Dominican Republic. February 1977.

12. Деньги, у которых есть крылья, путешествуют без паспорта. Значительная часть прибыли, полученной от эксплуатации наших ресурсов, уходит в США, Швейцарию, Федеративную Германию или другие страны, где совершает цирковые кульбиты, а затем возвращается в наши регионы в виде кредитов.

13. Cueva A. Op. cit.

14. Ibid.

15. Naciones Unidas. CEPAL. Op. cit.

16. UNCTAD. The marketing and distribution system for bananas. Diciembre 1974.

17. Reflexiones sobre la desnutrición en México // Comercio exterior. Banco Nacional de Comercio Exterior. S. A. Vol. 28. No. 2. México. Febrero 1978.

18. Burbach R., Flynn P. Agribusiness Targets Latin America // NACLA. Vol. XII. No. 1. New York, enero-febrero 1978.

19. Ibid.

20. Данные из профсоюзных и журналистских источников, опубликованные в Uruguay Informations. No. 21, я25. París.

21. Naciones Unidas. CEPAL. Op. cit.

22. Ibid.

23. OIT. Empleo, crecimiento y necesidades esenciales. Ginebra, 1976.

24. Naciones Unidas. CEPAL. Op. cit.

25. В Уругвае инквизиторы действуют в духе времени, с забавной смесью варварства и капиталистического подхода к делу. Военные больше не сжигают книги: теперь они продают их бумажным фабрикам. Фабрики измельчают книги, превращают их в бумажную массу и возвращают на потребительский рынок. Нельзя сказать, что Маркса не найти. Просто он представлен не в виде книг, а в виде салфеток.

26. Пресс-конференция президента Апарисио Мендеса, 21 мая 1977 года, в Пайсанду. «Мы предотвращаем для страны трагедию политических страстей, – заявил президент. – Порядочные люди не говорят о диктатурах, не думают о диктатурах и не требуют соблюдения прав человека».

Сноски

1

Прокламация повстанческой хунты появилась в ходе восстания 16 июля 1809 года в Верхнем Перу (ныне Боливия), направленного против испанского владычества. Восстание стало одним из первых эпизодов Войны за независимость испанских колоний в Америке (1808–1826). За ним последовали движения в Кито (Эквадор), а полномасштабная революция развернулась в Каракасе и Буэнос-Айресе в 1810 году. Цит. по: Щелчков А. А. Начало «революции освобождения» Америки. Восстания в Ла-Пасе и Чукисаке 1809 г. // Латинская Америка. 2010. № 4. С. 71–85. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. науч. ред.

2

«Союз ради прогресса» (Alliance for Progress) – программа помощи странам Латинской Америки, объявленная президентом Джоном Кеннеди в марте 1961 года и рассчитанная на 10 лет. Программа предполагала выделение финансирования латиноамериканским странам и была направлена на усиление позиции США в регионе. Основные цели включали экономическое развитие, поддержку демократических правительств, распределение доходов и проведение земельной реформы. К концу 1960-х годов программа была свернута из-за неэффективности проведения социально-экономических реформ, включая национализацию предприятий, в некоторых странах.

3

В 1620 году англичане пересекли Атлантический океан на парусном судне «Мэйфлауэр» (Mayflower) и основали одну из первых колоний на Плимутском побережье, куда были перевезены более ста человек.

4

Среди них: Сан-Паулу (Бразилия), Мехико (Мексика), Буэнос-Айрес (Аргентина), Рио-де-Жанейро (Бразилия), Лима (Перу), Богота (Колумбия), Сантьяго (Чили) и др.

5

Несмотря на рост уровня жизни в большинстве стран мира, разрыв между богатыми и бедными странами увеличивается. Согласно материалам Программы развития ООН за 2013 год, неравенство в доходах между богатейшими и беднейшими странами в пересчете ВВП на душу населения составляло 35 к одному на 1950 год и 72 к одному в 1992 году. В начале XXI века средний доход в 20 богатейших странах был в 37 раз выше, чем в 20 беднейших. Цит. по: Payne R. Global Issues: Politics, Economics, and Culture. Boston: Pearson, 2016. P. 115–117.

6

Жозуэ Аполониу де Кастро (1908–1973) – бразильский ученый, антрополог, физиолог, гигиенист.

7

В 2000 году население Латинской Америки составляло около 510 миллионов человек. Возрастная группа 0–14 лет, относимая к детям, значительно сократилась во всех странах в период с 1980 по 2000 год; ее средний показатель снизился примерно на 18 %. Средний годовой уровень рождаемости снизился более чем на 31 % в период с 1970 по 1975 год и с 1995 по 2000 год. Показатели снизились во всех странах Латинской Америки, особенно в Мексике, Панаме, Эквадоре, Перу, Гондурасе, Сальвадоре, Доминиканской Республике, на Кубе и в Бразилии. Цит. по: Álvarez M., Herrera M., Sánchez J. Escenarios demográficos en América Latina y el Caribe // Escenarios demográficos en América Latina y el Caribe. 2003. No. 51. P. 107–124.

8

Джордж У. Болл (1909–1994) – американский дипломат, банкир, заместитель госсекретаря США в администрациях Джона Ф. Кеннеди и Линдона Б. Джонсона (1961–1966). Выступал против войны во Вьетнаме (1955–1975).

9

Томас Роберт Мальтус (1766–1834) – английский экономист, священник, демограф. Основоположник концепции мальтузианства, согласно которой неконтролируемый рост населения приводит к голоду и социальным потрясениям.

10

15 февраля 1898 года при невыясненных обстоятельствах был взорван броненосный крейсер «Мэн», находившийся в Гаванской бухте. Этот эпизод послужил предлогом для вмешательства США в войну за независимость Кубы (1895–1898) – военный конфликт между Кубой и Испанией. 10 декабря 1898 года испанские войска потерпели поражение, а Куба попала под оккупацию США. 1 января 1902 года американская оккупация была официально завершена с избранием первого президента Томаса Эстрады Пальмы, но фактически Куба находилась под контролем США вплоть до Кубинской революции 1959 года. В 1926 году в Гаване был установлен памятник жертвам «Мэна», который убрали после победы революции, поскольку считали его символом неоколониального господства США.

11

Коррехидор – административная и судебная должность в Испании и ее колониальных владениях.

12

Александр фон Гумбольдт (1769–1859) – немецкий географ, путешественник, натуралист. С 1799 по 1804 год путешествовал по Южной Америке и Мексике, изучая климат, геологию, растения и другие особенности континента. Результатом экспедиции стал многотомный труд «Путешествие в равноденственные области Нового Света в 1799–1804 годах».

13

Хубилай (1215–1294) – внук Чингисхана, пятый великий хан Монгольской империи (1260–1294). Проводил военные экспедиции в Японию и Вьетнам, но они закончились неудачей.

14

«Требование к индейцам» (исп.) – документ испанского средневекового права, написанный кастильским юристом Хуаном Лопесом де Паласиосом Рубиосом (1450–1524). Конкистадоры должны были зачитывать «Требование» вслух коренным народам при открытии новой земли, чтобы проинформировать их о переходе земель в испанское подчинение для евангелизации.

15

Гонсало Писарро (1502–1548) – испанский конкистадор, брат Франсиско Писарро (1478–1541).

16

Уолтэр Рэли (ок. 1552–1618) – английский путешественник, поэт, писатель, фаворит королевы Елизаветы I. Считается, что Рэли познакомил Англию с картофелем и табаком.

17

Атауальпа (ок. 1500–1533) – последний правитель государства инков Тауантинсуйу.

18

Аделантадо – губернатор провинции в Испании или испанских колониальных владениях; титул конкистадора, который направлялся испанским королем на завоевание неосвоенных земель.

19

В литературе чаще употребляется Patronato Real или Real Patronato de Indias – осуществление права покровительства со стороны королей Испании в церковных делах Нового Света, Филиппин и других испанских владений. Его непосредственной моделью послужило покровительство над церковью Гранады, дарованное Фердинанду V и Изабелле папой Иннокентием VIII в 1483 году. Когда король Фердинанд запросил те же привилегии для Америки, они были дарованы папой Юлием II в булле Universalis Ecclesiae от 28 июля 1508 года. Цит. по: Weber F. Real Patronato de Indias. 1961. Vol. 43. No. 2. P. 215–219.

20

Монтесума II – последний правитель (титул уэй-тлатоани) ацтеков с 1502 по 1520 год.

21

Тлашкальтеки, или тласканцы, – народ из индейской группы науа, населявший город-государство Тласкалу до испанского завоевания.

22

Цифры сильно разнятся из-за отсутствия надежных источников, но завоевание прямо или косвенно привело к гибели нескольких десятков миллионов человек, а за XVI век численность населения сократилась примерно на 90 %. Первопричиной сокращения численности коренного населения стали эпидемии, особенно оспа.

23

Флорентийский кодекс – рукопись XVI века, созданная монахом-францисканцем Бернардино де Саагуном (ок. 1498–1590) и группой лидеров, авторов и художников нуатля. Труд состоит из 2500 страниц, организованных в 12 книг, и содержит около 2500 изображений. Считается наиболее полным источником по культуре Мексики, империи ацтеков и эпохе завоевания. Был полностью оцифрован специалистами Исследовательского института Гетти в Лос-Анджелесе в 2023 году. URL: https://florentinecodex.getty.edu/es.

24

Каса-де-Контратасьон – организация, созданная испанской монархией в 1503 году, основной целью которой было регулирование торговли и судоходства между Испанией и Америкой.

25

В 2006 году Джон Эллиотт опубликовал книгу: Elliott J. H. Empires of the Atlantic World: Britain and Spain in America, 1492–1830. New Haven and London, 2006, важную для исследовательского поля. В ней историк проводит сравнительный анализ Британской и Испанской империй в Америке на протяжении их существования.

26

Восстание комунерос (1520–1521) – социально-политическое движение в Испании, направленное против авторитарных методов правления Карла V.

27

Современные исследователи склонны критически подходить к концепции общего кризиса XVII века. Испанский историк Бартоломе Юн Касалилья отмечает, что экономический спад XVII века в Испании был переоценен. Напротив, можно предположить, что правление Карла II (1665–1700) ознаменовало начало восстановления экономики, особенно во второй половине века, что подтверждается недавними региональными исследованиями. К 1700 году экономическая ориентация некоторых регионов характеризовалась высокой степенью «экстраверсии», при этом основное внимание уделялось сетям внешней торговли, а не внутренним рынкам. Цит. по: Casalilla B. Del centro a la periferia: la economía española bajo Carlos II // Studia Historica: Historia Moderna. Vol. 20. No. 1. P. 45–76.

28

Энкомендеро – получатели грантов системы энкомьенд, испанской трудовой системы.

29

Андре Гундер Франк (1929–2005) – немецкий экономист и социолог, один из основоположников мир-системного подхода и теории зависимого развития. Автор таких трудов, как «Развитие неразвитости» (1966), «Капитализм и отсталость в Латинской Америке» (1967), «Кризис в мировой экономике» (1980) и др.

30

На 2025 год в Боливии проживает около 12,5 миллиона человек, а в Аргентине – около 47 миллионов человек.

31

Мельчор Перес де Ольгин (ок. 1660–1732) – боливийский художник барокко и архитектор.

32

Имеется в виду персонаж романа Сервантеса «Дон Кихот», на чьей свадьбе подавали роскошное угощение. – Прим. пер.

33

Лукас Аламан (1792–1853) – мексиканский политик и историк, министр иностранных дел (1823–1824; 1825; 1830–1832; 1853). Идеолог мексиканского консервативного движения и сторонник сильного централизованного правительства. Автор «Истории Мексики» в 5 томах (1849–1852) и ряда других работ по истории государства.

34

Современные исследователи оценивают население Мексики в 25,2 миллиона на 1519 год. Численность коренного населения резко сократилась после испанского завоевания: до шести миллионов и трех тысяч к 1545 году, до двух с половиной миллионов к 1570 году и до миллиона и двух тысяч к 1620 году. Цит. по: Haines M., Steckel R. A population history of North America. Cambridge, 2000. P. 241–305.

35

Совет по делам Индий – государственное учреждение в Испании в XVI–XIX веках, которое обладало высшей законодательной, исполнительной и судебной властью в отношении испанских колоний в Америке, Океании и Азии. Был ликвидирован в 1847 году.

36

Митайо – индейцы, которые работали принудительно за маленькую оплату в течение определенного срока в Испанской Америке. Название происходит от слова «мита» (в переводе с языка кечуа – обязательная жеребьевка). Эта форма зависимости использовалась еще инками и предполагала работу индейцев в сельских общинах по жребию, а позднее была трансформирована испанцами.

37

Гуарани – группа народов в Южной Америке, говорящих на одноименном языке. Проживают на востоке Парагвая, юго-западе Бразилии и северо-востоке Аргентины.

38

Касик – индейский вождь на территориях современной Мексики и Центральной Америки.

39

В 1539 году католическая церковь по инициативе епископа Куско ввела десятипроцентный налог с урожая коки, что укрепило ее экономический и политический статус в регионе. К середине XVI века испанцы уже полностью контролировали плантации коки. Ее культивация обеспечила значитальный доход европейским колонистам и стала одним из важнейших экономических активов. Цит. по: Бельский В. А. Наркотрафик в Латинской Америке: от колониального периода до зарождения трансграничной организованной преступности // Латиноамериканский исторический альманах. 2024. № 43. С. 180–198.

40

Жозе Жуакин да Силва Шавьер (1748–1792) – руководитель революционного, антиколониального движения в Бразилии, известного как «Инконфиденсия Минейра». Был прозван Тирадентисом (Зубодер с переводе с порт.), поскольку увлекался хирургией и стоматологией. Заговор был раскрыт, а участники казнены.

41

Асьенда (hacienda, исп.) – крупное земельное владение в странах Латинской Америки. Асендадо – землевладелец.

42

Клод-Анри Горсе (1842–1919) – французский минералог, основатель Бразильской горной школы в Ору-Прету.

43

Дворец Мафра представляет собой барочный дворец-монастырь, построенный в городе Мафре, недалеко от Лиссабона, в 1717–1755 годах. Базилика Богоматери и Святого Антония Мафрского входит в ансамбль. В 2019 году комплекс был включен в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

44

Гаитянская революция продолжалась с 1791 по 1803 год и стала первой успешной революцией негров-рабов в истории. На начало революции на острове проживало более 40 000 белых, около 50 000 мулатов и более 450 000 негров-рабов. К 1789 году на Гаити производилось около 40 % сахара во всем мире; условия жизни были крайне тяжелыми, наблюдался высокий уровень смертности. Одним из ключевых лидеров революции стал сын раба Франсуа Доминик Туссен-Лувертюр (1743–1803), а его преемником – Жан-Жак Дессалин (1758–1806). В 1802–1803 годах гаитянцами был одержан ряд крупных побед против корпуса французского генерала Шарля Леклерка (1772–1802). В 1804 году была объявлена независимость острова, Сан-Доминго было возвращено его старое название Гаити. В этом же году была провозглашена республика и принята Декларация независимости.

45

Хосе Марти (1853–1895) – лидер кубинской войны за независимость против Испании (1895–1898), национальный герой, поэт и писатель.

46

Херардо Мачадо-и-Моралес (1871–1939) – президент Кубы с 1925 по 1933 год.

47

Речь идет о Фиделе Кастро (1926–2016). В 1953 году Кастро попытался осуществить свержение военной хунты президента Фульхенсио Батисты (период президентства: 1952–1959) и совершил неудачное нападение на казары Монкада 26 июля 1953 года. Считается, что с этого события началась Кубинская революция.

48

Нуньес Хименес Антонио (1923–1998) – кубинский революционер, географ, историк и дипломат. В 1940 году основал Спелеологическое общество Кубы. Участвовал в Кубинской революции против диктатуры Батисты. После победы революции был назначен вице-президентом Национального института аграрной реформы (до 1962). В 1962–1972 годах был президентом Академии наук Кубы. В 1969–1972 годах – президент Ассоциации кубино-советской дружбы. Автор трудов «Аграрная реформа на Кубе. Краткий исторический очерк» (1960), «География Кубы» (1960), «В походе с Фиделем» (1984) и т. д., которые также были изданы на русском языке.

49

Кубинская кампания по ликвидации неграмотности продолжалась восемь месяцев в 1961 году. Ее реализовывали как профессиональные учителя, так и добровольцы, начиная с десяти лет. По разным оценкам, в кампании приняло участие около миллиона кубинцев. Кампания оказалась очень успешной – за один год уровень грамотности вырос с 60–70 % почти до 100 %.

50

Зебу – домашний рогатый скот, распространенный в Индии, Африке, на Ближнем Востоке и в тропической и субтропической Америке.

51

Операция в районе Плайя-Хирон, также известная как операция в заливе Свиней, представляла военную операцию при участии правительства США с целью свержения Фиделя Кастро. Она была проведена 17–19 апреля, менее чем за 72 часа. Потери кубинской стороны составили более 170 убитых и 500 раненых, около 1200 человек попали в плен. Американское вторжение стало одной из предпосылок для заключения соглашений с СССР и последующей дислокацией советских ракет на Кубе, послуживших причиной Карибского кризиса 1962 года.

52

Эрнесто Лекуона-и-Касадо (1895–1963) – известный кубинский композитор и пианист.

53

Асьенто – договоры испанского правительства с государствами и частными лицами в XVI–XVIII веках на монопольное право ввоза рабов из Африки в испанские колонии в Америке.

54

Большая западная железная дорога была построена в 1833 году и соединяла Лондон с Юго-Западной и Западной Англией, а также с большей частью Уэльса. В 1948 году вошла в состав British Rail, Британских железных дорог.

55

Сертао – сухой внутренний регион северо-восточной Бразилии, в основном покрытый кустарниковыми лесами. Зона-да-мата – узкая прибрежная равнина между Атлантическим океаном и засушливыми северо-восточными регионами Бразилии.

56

Трансамазонское шоссе было открыто в сентябре 1972 года. Оно простирается с востока на запад Бразилии, протяженность шоссе составляет более 5000 километров.

57

Джозеф Пристли (1733–1804) – английский священник, физик, политический теоретик. Внес вклад в развитие экспериментальной химии, а также в развитие либеральной политической и религиозной мысли.

58

Энрико Карузо (1873–1921) – итальянский оперный певец.

59

ЭКЛАК – Экономическая комиссия для Латинской Америки и Карибского бассейна, основанная в 1948 году в рамках Экономического и Социального Совета ООН.

60

Кетсаль – денежная единица Гватемалы, введенная в 1925 году. На 2025 год один доллар равен 7,7 кетсаля.

61

С 1960 года в Anderson Clayton and Co. началось сокращение операций, а к 1973 году она отказалась от торговли хлопком везде, кроме Бразилии и Мексики, сменив фокус на производство продуктов питания. В 1986 году стала дочерней компанией Quaker Oats Company.

62

Хуан Вальдес – вымышленный рекламный персонаж, который с 1958 года представляет колумбийского фермера, выращивающего кофе.

63

В действительности в 1950 году Варгас вступил в должность второй раз (первый срок: 1930–1945, второй срок: 1950–1954). К 1954 году в стране повысился уровень инфляции, начались забастовки рабочих. В августе того же года было совершено покушение на Карлоса Ласерду, бразильского политика и противника режима Варгаса, в результате которого был убит соратник Ласерды майор Рубенс Вас. В ходе следствия выявили, что одним из участников нападения был Грегорио Фортунато, начальник президентской охраны. Это событие спровоцировало недовольство военных, которые потребовали отставки президента. Варгас, полностью потерявший контроль над ситуацией, совершил самоубийство 25 августа 1954 года.

64

Боготасо – принятое название для последующих за убийством Гайтана беспорядков в центре Боготы.

65

Эмилиано Сапата (1879–1919) и Панчо Вилья (1878–1923) – лидеры крестьянских повстанцев в период Мексиканской революции 1910–1917 годов.

66

Хусто Руфино Барриос (1835–1885) – президент Гватемалы с 1873 по 1885 год. В 1871 году возглавил государственный переворот, который лишил власти президента маршала Висенте Серну. После переворота Барриос был избран президентом, и его правительство провело ряд либеральных реформ, таких как секуляризация церковной земельной собственности, расширение доступа населения к образованию и т. д. В 1885 году попытался создать единую либеральную «Республику Центральной Америки», но после отказа Рафаэля Сальдивара, президента Сальвадора, от участия перешел через сальвадорскую границу и выступил против него. В апреле 1885 года Барриос был смертельно ранен и вскоре скончался.

67

Сам термин Manifest Destiny впервые появился в 1845 году в статье нью-йоркского журналиста Джона О’Салливана, которая была связана с вопросом отделения Техаса. Доктрина провозглашала, что американцы должны распространять «цивилизацию» на весь континент от севера до юга, поскольку южные территории должны быть подвластны более сильному государству, и это предначертано судьбой. Идея развивала доктрину Монро, провозглашенную президентом Джеймсом Монро 2 декабря 1823 года, главным лозунгом которой стало «Америка для американцев». Цит. по: Михалев Ю. А., Звощик Е. В. Значение доктрины Монро в формировании американской стратегической культуры // Вестник МГЛУ. Общественные науки. 2018. № 1. С. 52–59.

68

Подразумевается американо-мексиканская война (1846–1848), в результате которой Мексика потеряла более половины своей территории. К США отошли Техас, Верхняя Калифорния, Новая Мексика, Аризона, Невада и др.

69

В 1965 году американские войска вторглись в Доминиканскую Республику для свержения левого правительства Франсиско Кааманьо. Операция завершилась победой США и избранием нового президента Хоакина Балагера.

70

Mare Nostrum (лат. «наше море») – так в Древнем Риме называлось Средиземное море. По аналогии с римлянами американские империалисты считали Карибский бассейн и Центральную Америку «своей» территорией.

71

Две доктрины американской внешней политики по отношению к Латинской Америке, предложенные Теодором Рузвельтом и Уильямом Тафтом.

72

Михель Анхель Астуриас (1899–1974) – гватемальский писатель, дипломат. Получил Нобелевскую премию по литературе в 1967 году. Помимо Астуриаса, Нобелевскую премию получили еще пять латиноамериканских писателей – Габриэла Мистраль (1945), Пабло Неруда (1971), Габриэль Гарсиа Маркес (1982), Октавио Пас (1990) и Марио Варгас Льоса (2010).

73

Политика «доброго соседа» была провозглашена в период президентства Франклина Рузвельта (1933–1945) и предполагала смягчение политики по отношению к странам Латинской Америки, основанной на невмешательстве во внутреннюю политику.

74

Аугусто Сесар Сандино (1895–1934) – никарагуанский революционер, лидер движения 1920–1930-х годов. В феврале 1932 года был расстрелян. Впоследствии с его именем будет связана Сандинистская революция 1962–1979 годов, направленная против диктатуры Анастасио Сомосы.

75

«Аделита» – неофициальный гимн Мексиканской революции 1910–1917 годов; была позаимствована и изменена никарагуанскими революционерами.

76

Так называли Симона Боливара. В сентябре 1880 года был учрежден орден Освободителя, который считается высшей наградой Венесуэлы за военные и гражданские заслуги перед Отечеством.

77

Хосе Хервасио Артигас (1764–1850) – один из лидеров движения за независимость в Испанской Америке, преимущественно действовал в вице-королевстве Рио-де-ла-Плата. Считается «отцом» уругвайской нации.

78

Гаучо – социально-этнические группы, которые возникли в результате смешанных браков европейцев и индейцев на территории современных Аргентины, Бразилии и Уругвая. В основном занимались охотой и скотоводчеством в пампасах. Принимали активное участие в войне за независимость (1810–1826), служили в кавалерии патриотов. Во второй половине XIX века вокруг гаучо сложился романтический образ, им стали посвящать произведения. Один из самых известных примеров – эпическая поэма Хосе Эрнандеса «Мартин Фьерро» (1872), в которой отмечен вклад гаучо в национальное развитие Аргентины и особенно в войну за независимость.

79

Призыв к восстанию против испанского правления, с которым мексиканский священник и революционер Мигель Идальго (1753–1811) выступил в городе Долорес (центр современного штата Гуанахуато) 16 сентября 1810 года. Считается точкой отсчета мексиканской войны за независимость и национальным праздником.

80

Уицилопочтли – ацтекский бог войны и солнца, покровитель столицы Теночтитлана.

81

2 октября 1968 года в районе Тлателолько в Мехико, на площади Трех Культур, произошел расстрел студенческой демонстрации.

82

Имеется в виду Институционно-революционная партия (Partido Revolucionario Institucional) – мексиканская партия, которая на протяжении десятилетий находилась у власти. Была основана в марте 1929 года. Идеологически расположена между центром и правоцентризмом.

83

Хуан Доминго Перон (1895–1974) – аргентинский генерал и президент с 1946 по 1955 год и с 1973 по 1974 год. Основоположник идеологии перонизма, сочетающей принципы популизма, национал-реформизма и корпоративизма.

84

В сентябре 1973 года в Чили произошел государственный переворот, в ходе которого было свергнуто левое правительство Сальвадора Альенде, а к власти при поддержке США пришел генерал-капитан Аугусто Пиночет. С 1974 по 1990 год в Чили был режим военной диктатуры.

85

Первая Тихоокеанская война продолжалась с 1864 по 1871 год и представляла серию морских сражений между Испанией и ее бывшими колониями в Америке – Перу, Чили, Эквадором и Боливией. Война закончилась поражением Испании.

86

Промышленный процесс по производству аммиачных удобрений из азота и водорода был изобретен немецкими химиками Фрицем Габером (1868–1934) и Карлом Бошем (1874–1940) в начале XX века.

87

18 сентября в Чили отмечается национальный праздник – День независимости. В этот день в 1810 году была образована Первая национальная правительственная хунта.

88

Народное единство – блок левых партий Чили в 1969–1973 годах. Был образован с целью поддержки кандидатуры Сальвадора Альенде.

89

Боливийская национальная революция продолжалась с апреля 1952 по ноябрь 1964 года. В политической жизни Боливии с начала 1940-х годов ведущее положение занимала партия Националистического революционного движения (НРД) под руководством Эрнана Силеса Суасо (1914–1996) и Виктора Паса Эстенсоро (1907–2001). Прелюдией к революции стали парламентские и президентские выборы 1949 и 1951 годов. В обоих случаях победу одержало НРД, но результаты были аннулированы, а власть передана военной хунте. 9 апреля 1952 года конфронтация вылилась в вооруженные выступления против военной диктатуры. Три дня в столице и крупнейших городах страны шли сражения, закончившиеся поражением хунты и приходом к власти НРД. Реформы НРД носили важный для боливийского общества характер – национализация оловодобывающей промышленности; принятие закона об аграрной реформе, подорвавшей латифундизм. В 1964 году НРД потеряла роль лидера в политической жизни страны, уступив ее военному режиму.

90

Мануэль Мариано Мельгарехо – президент Боливии с 1864 по 1871 год. В 1864 году возглавил восстание против президента Хосе Марии Ача (1861–1864) и провозгласил себя президентом. Мельгарехо был свергнут в результате военного переворота.

91

В ночь на 24 июня 1967 года на шахты Siglo XX и Катави напали и расстреляли мирных жителей по приказу президента Боливии Рене Баррьентоса Ортуньо (1964–1969).

92

Банк был основан в 1934 году и направлен на содействие экспорту американских товаров и услуг.

93

El Diario Oficial – официальное издание правительства Бразилии, в котором публикуются нормативные правовые акты. Издается с 1862 года. Сейчас носит название El Diario Oficial de la Unión.

94

Военный переворот в Бразилии, или «Переворот 64», произошедший с 31 марта по 1 апреля 1964 года, привел к свержению Жуана Гуларта вооруженными силами при поддержке правительства США. Кастелу Бранку был одним из лидеров переворота и в 1964 году стал президентом в условиях нового военного режима. Находился у власти до 1967 года.

95

Рафаэль Кальдера (1916–2009) – венесуэльский президент с 1969 по 1974 и с 1994 по 1999 год.

96

Закон Шермана – первый антимонопольный закон в США, введенный в 1890 году, согласно которому любое препятствие свободной торговле в форме треста объявлялось незаконным. Получил название по имени инициатора законопроекта Джона Шермана (1823–1900), сенатора от Республиканской партии США. Закон в том числе был направлен против монополии Рокфеллера и Standart Oil. Действует по настоящее время, закреплен в федеральном кодексе Соединенных Штатов.

97

Габриэль Терра (1873–1942) – уругвайский президент с 1931 по 1938 год.

98

Нефтяной кодекс был обнародован в 1955 году, а во время первого президентства Эрнана Силеса Суасо (1956–1960) получил статус закона. После введения кодекса в стране появилось около 14 частных нефтяных компаний, готовых инвестировать в боливийскую нефть. Самой успешной из них оказалась Bolivian Gulf Oil Company, дочерняя компания американский Gulf Oil Company.

99

Королевская Гипускоанская компания – монопольная компания, созданная по королевскому приказу в 1728 году для предоставления привилегий торговым предприятиям баскской элиты в Испанской империи. Действовала до 1785 года, после чего была объединена с Барселонской торговой компанией. Они образовали Королевскую Филиппинскую компанию.

100

Под влиянием американских нефтяных компаний в 1922 году Венесуэла приняла первый закон о нефти, который установил льготный режим налогообложения, освобождение от экспортных пошлин и ограничений по площади территорий для нефтедобычи, а также свободу от вмешательства со стороны парламента в нефтяной бизнес. Если в 1920 году доля нефти и нефтепродуктов в экспорте Венесуэлы составляла лишь 1,5 %, то к 1925 году она выросла до 41,6 %, а к 1935 году – до 91,2 %. Уже к 1928 году Венесуэла стала крупнейшим экспортером нефти в мире, по объему добычи уступая лишь США. Цит. по: Гельман В. Я. Венесуэла и Мексика: нефть, авторитаризм и популизм // Нефть, газ, модернизация общества / под общ. ред. О. Л. Маргания и Н. А. Добронравина. СПб.: Экономическая школа, 2010. С. 168–169.

101

В 1976 году все активы иностранных нефтяных компаний были выкуплены государством, а для управления ими была создана государственная компания Petróleos de Venezuela, Sociedad Anonima (PDVSA). Сейчас это крупнейшая нефтяная компания в Венесуэле, которая обладает монополией на добычу нефти и газа.

102

Левоцентристская политическая партия Венесуэлы, которая была основана в 1941 году. Неоднократно находилась у власти. Поначалу характеризовалась как левая социалистическая партия. В 1980-х годах, после поворота к неолиберализму в экономике, сместилась к центру.

103

Бобы (англ.). – Прим. ред.

104

Джордж Каннинг (1770–1827) – британский дипломат, лидер умеренного крыла партии тори. С 1807 по 1809 и с 1822 по 1827 год занимал пост министра иностранных дел. Способствовал признанию английским правительством независимости испанских колоний в Америке. Противодействовал политике континентальных держав Священного союза.

105

Интендант – должностное лицо, осуществляющее местную судебную, полицейскую, финансовую и военную власть. Институт интендантства возник впервые во Франции при Людовике XIII. В Испании должность была введена в 1749 году и сохранялась до Войны за независимость. В некоторых государствах Латинской Америки, в том числе в Бразилии, индентантство как местная власть существовало и после обретения независимости.

106

Эстебан де Антуньяно (1792–1847) – мексиканский промышленник из Пуэблы. Основал первую механизированную прядильную фабрику La Constancia Mexicana.

107

Монтонерос были главной левоперонистской партизанской организацией в Аргентине. В период с 1970 по 1983 год проводили вооруженные акции, внедрялись в правительственные структуры, создавали подпольные типографии и т. п.

108

Восточный берег (la Banda Oriental) – историческое обозначение северо-восточной части Рио-де-ла-Платы. В 1828 году была официально объявлена независимым государством Уругвай.

109

Доминго Фаустино Сармьенто (1811–1888) – аргентинский писатель и журналист. Его главным произведением считается роман «Цивилизация и варварство. Жизнеописание Хуана Факундо Кироги, а также физический облик, обычаи и нравы Аргентинской Республики» (1845), в котором Сармьенто противопоставил цивилизацию варварству через историю аргентинского гаучо Факундо, прототипом которого был Хуан Мануэль де Росас. Сармьенто стоял у истоков создания национальной идентичности в аргентинской литературе. Сармьенто также активно участвовал в политической жизни страны и с 1868 по 1874 год занимал пост президента. За это время создал сеть государственных начальных школ, способствовал развитию земледелия, инициировал строительство железных и шоссейных дорог. При этом провел ряд карательных экспедиций против индейцев и гаучо.

110

Ротшильды – европейская династия банкиров и политиков еврейского происхождения, история которой восходит к середине XVIII века.

111

Колорадо – доминирующая партия, представляющая праволиберальные и консервативные силы. Была основана в 1887 году.

112

Крестьянское восстание Контестаду – конфликт, который произошел из-за оспариваемой территории на границе штатов Параны и Санта-Катарины. Восстание продолжалось с 1912 по 1916 год и было направлено против повторной колонизации региона, крупных латифундистов и иностранных компаний, имевших концессии в этом районе. Восстание было подавлено правительственными войсками.

113

Имеется в виду Парагвайская война (1864–1870) и Гражданская война в США (1861–1865). Сражение при Аппоматоксе произошло 9 апреля 1865 года и стало последним крупным сражением Гражданской войны.

114

Жозе де Силва Лисбоа (1756–1835), первый барон и виконт Кайру – бразильский экономист и юрист, государственный деятель.

115

Имеется в виду труд «Империализм как высшая стадия капитализма». Книга была направлена на описание нового этапа капитализма после публикации «Капитала» Карла Маркса в 1867 году.

116

Министром сельского хозяйства и животноводства Аргентины с 1933 по 1935 год был Луис Антонио Духау.

117

Роберто Кампос (1917–2001) – бразильский экономист и политик. Занимал ряд государственных должностей, в том числе был председателем Бразильского банка развития (1958–1959), послом Бразилии в США (1961–1964), министром планирования и экономической координации (1964–1967).

118

Фернанду Энрики Кардозу (род. 1931) – бразильский социолог и президент с 1995 по 2003 год. Считается одним из основателей Бразильской социал-демократической партии.

119

Целевая программа (Plan de Metas) была направлена на модернизацию и импортозамещение, а именно на развитие таких секторов, как энергетика, транспорт, продовольствие, базовая промышленность и образование.

120

Националистическое революционное движение (НРД) – боливийская политическая партия, которая сыграла большую роль в революции 1952–1964 годов. Сейчас занимает маргинальное положение в политической жизни страны.

121

ADELA – частная инвестиционная корпорация, направленная на содействие экономическому развитию стран Латинской Америки. Действовала с 1965 по 1980 год. Была окончательно распущена в 1994 году.

122

Бреттон-Вудская конференция, в которой приняли участие 44 государства, состоялась в июле 1944 года в США (город Бреттон-Вудс, штат Нью-Гэмпшир) и была направлена на урегулирование международного финансового порядка после окончания Второй мировой войны. Помимо создания МВФ и Всемирного банка, итогом конференции стало создание мировой валютной системы: был введен золотодевизный стандарт, основанный на двух валютах – долларе США и фунте стерлингов. Система функционировала с 1944 по 1975 год.

123

Самир Амин (1931–2018) – франко-египетский экономист, неомарксистский теоретик. Считается одним из основоположников мир-системного подхода наряду с Андре Гундером Франком, Иммануилом Валлерстайном и др.

124

ГАТТ – Генеральное соглашение по тарифам и торговле, заключенное в 1947 году и направленное на снижение барьров в международной торговле.

125

Готовые на все (исп.).

126

Регионализация ведет свою историю со времен Старой республики (1889–1930). Эта политика получила название «кофе с молоком» и была связана с концентрацией власти в двух богатейших штатах – Сан-Паулу (центр производства кофе) и Минас-Жерайсе (центр молочной промышленности). В этот период на должности президента чередовались губернаторы двух штатов. Политика «кофе с молоком» привела к развитию юго-восточной части Бразилии и кризису северо-запада.

127

Хосе де Сан-Мартин (1778–1850) – один из лидеров войны за независимость в южной и центральной частях Южной Америки. Считается национальным героем Аргентины, Чили и Перу.

128

Луизиана была выкуплена за 15 миллионов долларов.

129

Началом нефтяного кризиса принято считать 17 октября 1973 года, когда арабские страны, члены ОАПЕК, отказались продавать нефть странам, поддерживающим Израиль в Войне Судного дня (6 октября – 25 октября 1973 года). Эмбарго было отменено в марте 1974 года. Кризис привел к росту цен на нефть в четыре раза за один год и сокращению ее добычи.

130

Хуан Пабло Перес Альфонсо (1903–1979) – венесуэльский политик и дипломат. Наряду с саудовским политиком Абдуллой Тарики (1919–1997) стоял во главе создания ОПЕК – Организации стран – экспортеров нефти.

131

В сентябре 1977 года между Панамой и США был подписан договор о передаче канала панамскому правительству с 2000 года. Вплоть до конца 1999 года канал находился под контролем США.

132

В июле 1979 года Сандинистская революция завершилась свержением режима Сомосы. Сандинистский фронт национального освобождения (СФНО) находился у власти до 1990 года. Начиная с 2007 года СФНО снова стал единственной правящей партией во главе с президентом Даниэлем Ортегой.

133

Олигополия – рыночная структура с доминированием нескольких крупных компаний.

134

Франсуа Дювалье был президентом Гаити с 1957 по 1971 год. Получил прозвище «Папа Док», потому что получил медицинское образование и работал врачом. Дювалье пропагандировал панафриканство, отказался от выборов и укреплял тоталитарную власть, а также создал военизированную группировку Тонтон-макуты, которая боролась с несогласными.

Content

Эдуардо Галеано
Вскрытые вены Латинской Америки. Пять веков разграбления

Введение. 120 миллионов детей в центре бури

Часть первая. Бедность человека как результат богатства земли

Золотая лихорадка, серебряная лихорадка

Крест на рукоятях мечей

Боги возвращались с неведомым оружием

Как голодные свиньи, жаждущие золота

Великолепие Потоси: время серебра

Испания держала дойную корову, но молоко забирали другие

Распределение ролей между лошадью и всадником

Руины Потоси: серебряный круговорот

Пролились кровь и слезы – и все же папа римский постановил, что у индейцев есть душа

Тупак Амару вспоминает о битвах

Страстная неделя у индейцев заканчивается без Воскресения

Вилла-Рика-де-Ору-Прету: золотой Потоси

Вклад бразильского золота в развитие Англии

Король сахар и другие сельскохозяйственные монархи

Плантации, латифундии и судьба

Уничтожение почвы на северо-востоке Бразилии

Сахарные замки на выжженных землях Кубы

Революция перед волной бессилия

Сахар был ножом, а империя – убийцей

Благодаря рабскому труду на Карибах на свет появились станок Джеймса Уатта и пушки Вашингтона

Радуга – обратный путь в Гвинею

Продажа крестьян

Время каучука. Карузо открывает огромный театр посреди джунглей

Плантаторы какао раскуривали сигары купюрами по 500 000 рейсов

Хлопок и дешевая рабочая сила

Дешевая рабочая сила для кофе

Цены на кофе убивают урожай и заключают брачные союзы

Десять лет, которые обескровили Колумбию

Волшебная палочка глобального рынка пробуждает Центральную Америку

Флибустьеры идут на абордаж

Кризис 1930-х годов: «Убить муравья – больший грех, чем убить человека»

Кто развязал насилие в Гватемале?

Первая аграрная реформа в Латинской Америке: полтора века поражений Хосе Артигаса

Артемио Крус и вторая смерть Эмилиано Сапаты

Латифундия множит рты, но не хлеба

Рассказ о 13 северных колониях и о том, как важно не быть важной колонией

Подземные источники власти

Экономика США нуждается в полезных ископаемых Латинской Америки, как легкие нуждаются в воздухе

Недра становятся причиной государственных переворотов, приводят к революциям, порождают шпионские истории и приключения в джунглях Амазонки

Немецкий химик нанес поражение победителям Тихоокеанской войны

Медные челюсти сжимают горло Чили

Добытчики олова, под землей и на земле

Железные челюсти на горле Бразилии

Нефть, проклятия и подвиги

Озеро Маракайбо в логове больших металлических стервятников

Часть вторая. Развитие – это плавание, в котором гораздо больше потерпевших кораблекрушение, чем добравшихся до цели

История преждевременной смерти

Британские военные корабли салютовали независимости

Размеры промышленного детоубийства

Протекционизм и свободная торговля в Латинской Америке: быстрый взлет Лукаса Аламана

Копья монтонерос и ненависть, которая пережила Хуана Мануэля де Росаса

Война Тройственного союза против Парагвая – уничтожение независимого развития

Заемные средства и железные дороги в деформации экономик Латинской Америки

Протекционизм и свободная торговля в США: успех не был делом рук призрачной удачи

Современная технология лишения собственности

Талисман, лишенный силы

Ворота открывают часовые: преступное бессилие национальной буржуазии

Чей флаг реет над заводами?

Бомбардировка Международного валютного фонда облегчает высадку завоевателей

Соединенные Штаты сохраняют свои внутренние сбережения, но распоряжаются иностранными: вторжение банков

Империя, которая импортирует капитал

Технократы требуют «кошелек или жизнь» более эффективно, чем морпехи

Индустриализация не меняет структуру неравенства на мировом рынке

Богиня Технология не говорит по-испански

Маргинализация населения и регионов

Интеграция Латинской Америки под звездно-полосатым знаменем

«Никогда мы не будем счастливы, никогда!» – пророчествовал Симон Боливар

Семь лет спустя

Примечания

Сноски