Джон Голсуорси

За гранью. Поместье

© Школа перевода В. Баканова, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

За гранью

Посвящается Томасу Гарди

Che faro senza… [1]

Часть I

Глава 1

Выйдя из отдела записи актов гражданского состояния собора Святого Георгия, Чарлз Клэр Уинтон некоторое время следовал за таксомотором, увозившим его дочь и артиста, за которого она вышла замуж. Соображения приличия не позволяли Уинтону идти рядом с няней Бетти, единственной, кроме него, свидетельницей бракосочетания. Донельзя расстроенная толстуха выглядела бы нелепо рядом с худым статным джентльменом, шагавшим с естественной легкостью и равновесием улана старой закалки, пусть даже вышедшего в отставку шестнадцать лет назад.

Бедная Бетти! Уинтон думал о служанке со смесью душевной теплоты и досады. Разреветься прямо на пороге церкви – это уж слишком. Он допускал, что после отъезда Джип няня почувствует себя одинокой, но что тогда говорить о нем!.. Рука в светлой перчатке – единственная рабочая, потому что правая кисть была ампутирована до запястья, – сердито подкрутила кончики коротких седеющих усов, торчащих над уголками твердо сомкнутых губ. Несмотря на февральскую серость, на Уинтоне не было пальто. До конца выдерживая подчеркнуто неброский, почти стыдливый стиль свадебной церемонии, отец невесты надел вместо черного фрака и цилиндра синий костюм и жесткую шляпу из темного фетра. Привычка боевого офицера и охотника держать эмоции при себе не изменила ему даже в этот самый черный день его жизни. И только серые с карими крапинками глаза продолжали щуриться, бросать свирепые взгляды и снова щуриться. Временами, будто поддавшись глубокому чувству, взгляд темнел и словно уходил внутрь. Узкое лицо, обветренное, со впалыми щеками, четко вырезанная челюсть, маленькие уши, еще темные по сравнению с усами волосы, только на висках тронутые сединой, рисовали портрет человека действия, привыкшего полагаться на собственные силы и смекалку. Манера держаться была характерна для мужчины, не чуждого щегольства, уделяющего внимание «фасону», но не забывающего, что на свете есть вещи и поважнее. Уинтон точно соответствовал своему типажу, однако примешивалось к нему и нечто не совсем для него характерное. В прошлом таких людей нередко бывает скрыта какая-нибудь драма.

Пожилой джентльмен направился к парку и повернул на Маунт-стрит. Хотя дом стоял на прежнем месте, облик улицы сильно изменился. Двадцать три года назад ноябрьским вечером Уинтон ходил мимо этого дома туда-сюда в невыразимом исступлении ума, как призрак в тумане, как выброшенный за порог пес, – в тот день родилась Джип. А кончилось все тем, что в прихожей – войти в дом он не имел права – ему сказали: та, кого он любил, как ни один мужчина не любил женщину, мертва: умерла, рожая ребенка, их общего ребенка, о чем знали только он и она. Уинтон несколько часов расхаживал в тумане, ожидая родов, и вдруг такое известие! Среди всех напастей, подстерегающих человека, слишком большая любовь, несомненно, самая ужасная.

Как странно, что дорога домой после еще одной потери пролегала мимо того самого дома. Одна проклятая случайность, подагра, вынудила его поехать в Висбаден в сентябре прошлого года. Другая проклятая случайность свела Джип с этим субчиком Фьоренсеном и его треклятой скрипкой. Джип переехала в его дом пятнадцать лет назад, и с тех пор Уинтон ни разу не чувствовал себя таким одиноким и ни на что не годным, как сейчас. Завтра он отправится в Милденхем и попробует развеять хандру верховой ездой. Но уже без Джип. Джип не с ним! Она с жалким скрипачом! С увальнем, ни разу в жизни не сидевшем в седле!.. Уинтон яростно рассек тростью с загнутой ручкой воздух, надвое разрубая воображаемого врага.

Родной клуб рядом с Гайд-парком выглядел на редкость уныло. Повинуясь привычке, Уинтон прошел в картежный зал. День был настолько тускл, что в зале зажгли лампы, за столами черного дерева под абажурами сидели завсегдатаи, свет играл на спинках кресел, картах, бокалах, позолоченных кофейных чашках и отполированных ногтях пальцев с сигарами. Приятель предложил партию в пикет. Уинтон равнодушно сел за стол. Бридж, этот колченогий вист, всегда оскорблял его изысканный вкус. Игра-калека! От покера попахивало вульгарностью. Пикет хоть и вышел из моды, оставался в его глазах единственной игрой, сохранявшей остатки достоинства.

Ему пришла хорошая карта, и он облегчил соперника на пять фунтов, которые охотно уплатил бы сам, лишь бы стряхнуть с себя тоску. Где они сейчас? Должно быть, миновали Ньюбери, и Джип сидит напротив шведского субчика с зелеными глазами бродячего кота. Иноземный прохиндей! Пустышка, если Уинтона не обманывает знание людей и лошадей. Слава богу, он вовремя вложил деньги Джип, все до последнего фартинга. При мысли, как этот тип обнимает его пышноволосую кареглазую дочь – прелестное, гибкое, как ива, создание, так сильно напоминавшее лицом и станом ту, кого он отчаянно любил, – его охватило чувство, близкое к ревности.

Посетители проводили Уинтона взглядом до дверей картежного зала. Он был одним из тех, кто внушал другим мужчинам чувство восхищения, хотя никто не мог бы сказать, чем именно. Многие, слывшие не менее достойными, не привлекали к себе такого внимания. Что это было? Наличие некоего «стиля» или нечто неосязаемое вроде отметины, оставленной прошлым?

Выйдя из клуба, Уинтон медленно проследовал вдоль низкой ограды Пикадилли к дому на Бери-стрит в районе Сент-Джеймс, где проживал с ранних лет. Дом был одним из немногих, не затронутых всеобщей манией ломать и строить, загубившей, на его взгляд, половину Лондона.

Дверь открыл величайший в мире молчун с мягкими быстрыми черными глазками вальдшнепа в длинной зеленоватой вязаной безрукавке, черной визитке и тесных брюках со штрипками поверх ботинок.

– До утра я буду дома, Марки. Пусть миссис Марки что-нибудь приготовит на ужин. Неважно что.

Марки дал понять, что услышал распоряжение, черные глазки под сросшимися в одну темную линию бровями быстро смерили хозяина с макушки до пят. Еще вчера жена сказала, что шефу придется несладко одному, и Марки согласно кивнул в ответ. Возвращаясь в людскую, слуга дернул головой в направлении улицы и махнул рукой на верхний этаж, из чего смышленая миссис Марки сразу сделала вывод, что надо бежать за провизией, потому что хозяин изволит ужинать дома. Проводив жену, Марки уселся напротив Бетти, старой няни Джип. Пышнотелая женщина все еще тихо плакала. Вид Бетти испортил настроение, и Марки захотелось самому завыть по-собачьи. Некоторое время он молчаливо смотрел на ее широкое розовое заплаканное лицо и, наконец, тряхнул головой. Икнув и колыхнувшись всем дебелым телом, Бетти подавила рыдания. Марки лучше не перечить.

Уинтон сначала зашел в спальню дочери, окинул взглядом опустевшее элегантное гнездышко с осиротевшим серебряным зеркалом и яростно крутнул маленький ус. Затем, в своей святая святых, не зажигая свет, присел у огня. Любой сторонний наблюдатель решил бы, что он спит, но на самом деле наводящее дремоту глубокое кресло и уютный огонь в камине унесли его далеко-далеко в прошлое. Какая досада, что сегодня пришлось пройти мимо ее дома!

Некоторые утверждают, что никакого родства душ не существует, что одно-единственное страстное увлечение не способно разбить сердце – по крайней мере, мужское. В теории, возможно, все это правда, но в действительности такие мужчины существуют – мужчины из разряда «или пан, или пропал», неразговорчивые и сдержанные, меньше всех ожидающие, что природа сыграет с ними злую шутку, меньше всех желающие сдаваться на ее милость, меньше всех готовые к зову судьбы. Кто бы мог подумать, включая его самого, что Чарлз Клэр Уинтон по уши влюбится, как только войдет в бальный зал Бельвуарского охотничьего общества в Грантеме в тот декабрьский вечер двадцать четыре года назад? Заядлый вояка, щеголь, превосходный охотник и знаток гончих, приобретший почти легендарный статус в полку своей невозмутимостью и вежливым пренебрежением к женщинам как мелочам жизни, стоял в дверях, не горя желанием танцевать, и оглядывал зал с видом, не предполагавшим в нем партнера, потому как и не старался произвести такое впечатление. И тут – о чудо! – мимо прошла она, и мир навсегда изменился. Что это было? Игра света, приоткрывшая весь ее характер в одном пугливом взгляде? Или же легкое плутовство ее походки, соблазнительная гармония ее фигуры? А может, то, как ниспадали на шею волнистые волосы, или тонкий, почти цветочный аромат ее кожи? Что именно? Она была замужем за местным помещиком, имевшим собственный дом в Лондоне. Как ее звали? Какая разница – она давно умерла. У нее не было никаких оправданий: муж ее не обижал, обычный, скучный брак без детей, длившийся три года. Муж – приветливый добряк, старше ее на пятнадцать лет, с некрепким уже здоровьем. Никаких не было оправданий! И все-таки всего через месяц после первой встречи она и Уинтон стали любовниками не только в мыслях, но и на деле. Случай, настолько выходящий за рамки всех приличий и его собственных представлений о чести офицера и джентльмена, что он даже не пытался взвешивать доводы за и против – «против» составляли подавляющее большинство. И все-таки с первого же вечера он принадлежал ей, а она – ему. Ибо каждый теперь думал только обо одном: как сделать, чтобы быть вместе? Если на то пошло, то почему они куда-нибудь не уехали? Нельзя сказать, что он мало ее уговаривал. И если бы она пережила рождение Джип, то, скорее всего, так бы и случилось. Однако перспектива поломать жизнь сразу двум мужчинам была слишком тяжким бременем для столь мягкого сердца. Смерть избавила ее от мучительного выбора. Есть женщины, в ком беззаветная преданность уживается с душевными сомнениями. Такие обычно наиболее притягательны, потому что способность принимать решения быстро и жестко лишает женщину загадочности, тонкого обаяния изменчивости и непредсказуемости. Хотя в ее жилах текла всего одна четвертая часть иностранной крови, она совершенно не походила на англичанку. Зато Уинтон был до мозга костей англичанином в своем восприятии официальных границ с любопытной примесью отчаянной импульсивности, способной вдребезги разнести формальный подход в одной области жизни и беспрекословно следовать ему в других областях. Никому не приходило в голову называть Уинтона сумасбродом – его волосы всегда были тщательно расчесаны на пробор, сапоги начищены до блеска; он был суров и немногословен, разделял и соблюдал все каноны благовоспитанности. И все же единственное страстное увлечение отдалило его от привычного мира – будто какого-нибудь нищего длинноволосого индуса. В любое время в течение того года, когда они были близки, Уинтон был готов рискнуть жизнью и пожертвовать карьерой ради единственного дня, проведенного вместе, но ни разу ни словом, ни взглядом не скомпрометировал свою любимую. Он щепетильно, с убийственной скрупулезностью заботился о ее чести и даже согласился помогать ей заметать следы, когда стало ясно, что она ждет ребенка. Эта плата за азарт была самым смелым поступком его жизни; даже сейчас память саднила, как гноящаяся рана.

В эту самую комнату, обставленную по ее вкусу, он пришел, получив известие о ее смерти. Здесь по-прежнему стояли те же стулья из атласного дерева, маленький, изящный яковетинский комод, старые бронзовые подсвечники с абажуром, диван – все это и тогда, и сейчас выглядело для жилища холостяка излишней экзотикой. На столе в тот день лежало письмо с вызовом в полк для участия в военной кампании. Если бы он знал, что ему предстоит вынести в поисках смерти в далеких краях, то предпочел бы покончить с собой прямо в этом кресле перед камином, кресле, хранящем святую память о ней. Во время непродолжительной войны Уинтону не повезло найти смерть – те, кто безразлично относится к жизни и смерти, редко погибают в бою. Он добился наград и чинов. Когда война закончилась, Уинтон вернулся к прежней жизни – с лишними морщинами на лице и рубцами на сердце: нес службу, охотился на тигров и кабанов, играл в поло, пуще прежнего травил лисиц гончими, – все это не подавая виду, неизменно вызывая настороженное, неловкое восхищение, которое мужчины испытывают к дерзким смельчакам с ледяным темпераментом. Еще более замкнутый, чем большинство людей его склада, он никогда не болтал о женщинах, но и не слыл женоненавистником, хотя подчеркнуто избегал женской компании. После шести лет службы в Индии и Египте Уинтон потерял кисть правой руки в атаке на дервишей и был вынужден выйти в отставку в звании майора в возрасте тридцати четырех лет. Долгое время ему претила любая мысль о ребенке, рожая которого, умерла его любимая. Затем в душе произошла любопытная перемена. За три года до возвращения в Англию он завел привычку посылать домой в качестве игрушек всякую всячину, подвернувшуюся на базарах. В ответ регулярно – по меньшей мере два раза в год – приходили письма от человека, мнившего себя отцом Джип. Уинтон читал эти письма и отвечал на них. Помещик был приветлив и дорожил памятью о своей жене. И хотя Уинтону ни разу не приходило в голову пожалеть о содеянном, у него всегда сохранялось ярко выраженное ощущение вины за причиненное этому человеку зло. Он не чувствовал раскаяния, однако его преследовало докучливое сознание невыплаченного долга, пусть даже оно отчасти смягчалось мыслями о том, что его никто ни в чем не подозревает, а также памятью о страшной пытке, которую пришлось вынести, пока он не убедился в отсутствии подозрений.

Когда Уинтон – с грудью в орденах, но без правой руки – наконец вернулся в Англию, помещик пригласил его к себе. Бедняга быстро таял от хронического нефрита. Уинтон снова вступил в дом на Маунт-стрит, испытывая волнение, подавление которого потребовало от него больше мужества, чем любая кавалерийская атака. Однако, если у человека, по выражению самого Уинтона, с сердцем все в порядке, то не должен позволять своим нервам шалить, поэтому он смело вошел в комнаты, где видел ее в последний раз, и один на один отужинал с ее мужем, ничем не выдавая своих чувств. Маленькую Гиту, или Джип, как она себя называла, он не смог повидать – девочка уже спала. Прошел целый месяц, прежде чем он набрался храбрости прийти в дом девочки в такой час, когда мог ее увидеть. По правде говоря, ему было страшно. Какие чувства пробудит в нем вид этого маленького существа? Когда няня девочки Бетти подвела представить ребенка офицеру и джентльмену с «кожаной рукой», присылавшему ей забавные игрушки, Джип остановилась перед ним, спокойно разглядывая его огромными темно-карими глазами. Ей было семь лет, платьице из коричневого бархата едва доставало до колен, и из-под него торчали худые ножки в коричневых чулках. Девочка выставила одну ногу немного вперед, что делало ее похожей на маленькую коричневую птичку. Овальное личико с выражением сдержанного любопытства имело теплый кремовый оттенок без примеси розового цвета за исключением губ, не тонких и не полных, и крохотную ямочку на щеке. Волосы сочного каштанового цвета были аккуратно зачесаны назад и прихвачены тонкой красной лентой, освобождая широкий низковатый лобик, добавлявший девочке степенности. Остальное было идеальным: тонкие темные бровки, поднимавшиеся дужками, носик, маленький подбородок, чуть заостренный и округлый. Джип стояла и смотрела, пока Уинтон не улыбнулся. Только тогда серьезность дала трещину, губы девочки приоткрылись, глаза немного ожили. Сердце Уинтона опрокинулось: это была настоящая копия той, кого он потерял, – и он спросил, как ему показалось, дрожащим голосом:

– Ну что, Джип?

– Спасибо за игрушки. Они мне нравятся.

Он протянул руку, Джип с серьезным видом вложила в нее свою ладошку, и на Уинтона снизошла безмятежность, как будто кто-то просунул ему в грудь палец и успокоил трепещущее сердце. Осторожно, чтобы не испугать девочку, он приподнял ее ручку, наклонился и поцеловал. То ли потому, что он мгновенно угадал в ней тончайшую, почти недетскую восприимчивость, то ли из-за офицерской привычки относиться к своим подчиненным как к простодушным бойким детям, то ли по инстинктивному ощущению взаимного родства, с этой минуты Джип прониклась к гостю горячим восхищением и безудержной привязанностью, какая подчас возникает у ребенка к самому неожиданному человеку.

Уинтон обычно навещал ее с двух до пяти часов пополудни, когда помещик дремал после обеда. После времени, проведенного с Джип, прогулок в парке, катания верхом по Роттен-роу или посиделок в скучной детской в дождливые дни, где он рассказывал истории, которым толстушка Бетти завороженно внимала с подозрительным, недоверчивым видом на пухлом лице, после таких часов Уинтон с неохотой приходил в кабинет помещика и, сидя напротив него, курил сигару. Эти встречи один на один слишком сильно напоминали ему прежние дни, когда он держал себя в руках огромным усилием воли, – слишком сильно царапали душу законные права помещика, слишком тяжким грузом давил моральный долг. Однако Уинтон отгородился от предательских чувств тройной линией обороны. Помещик с готовностью принимал его у себя, ничего не замечал, ничего не подозревал и был только благодарен за проявления доброты в адрес дочери. И вот те на – весной следующего года скончался. Уинтон узнал, что назначен опекуном и душеприказчиком Джип. После смерти жены помещик запустил дела, хозяйство было заложено и перезаложено. Уинтон принял назначение с почти варварским удовлетворением и с этого момента начал строить планы, чтобы окончательно забрать девочку к себе. Дом на Маунт-стрит был продан, поместье в Линкольншире сдано в аренду. Девочку и ее няню Бетти поселили в охотничьем поместье в Милденхеме. Стремясь отрезать ее от родни помещика, Уинтон без зазрения совести пользовался своим умением напускать на себя неприступный вид. Сохраняя исключительную вежливость, своим ледяным тоном он держал всех на расстоянии. Майор был достаточно состоятелен, поэтому его побуждения не вызывали никаких подозрений. За год Уинтон отвадил от девочки всех, кроме дородной Бетти. Угрызения совести его не мучили. И он, и Джип скучали друг без друга. Все прошло гладко за исключением единственной получасовой сцены. Она разыгралась, когда Уинтон наконец решил, что девочке следует носить его фамилию – если не по закону, то хотя бы в Милденхеме. Марки первым получил наказ в будущем называть Джип маленькой мисс Уинтон. Когда Чарлз вернулся в тот день с охоты, в кабинете его ждала Бетти. Женщина стояла в самом центре свободного пространства затрапезной комнаты, стараясь ненароком не задеть какое-нибудь добро или имущество. Сколько она так простояла, одному богу известно, однако на ее круглом розовом лице шла борьба между почтением и решимостью, и она успела порядком измять свой белый фартук. Взгляд голубых глаз встретил Уинтона с отчаянным вызовом.

– Я насчет того, что мне сказал Марки, сэр. Моему старому хозяину это не понравилось бы, сэр.

Задетый за живое напоминанием о том, что в глазах света он никем не приходился своей любимой, а помещик, бывший для него пустым местом, считался для Бетти пупом земли, Уинтон ледяным тоном произнес:

– Не сомневаюсь. И все же вам придется выполнять мое распоряжение.

Лицо полной женщины побагровело. Она, боясь дышать, выпалила:

– Да, сэр. Я все видела своими глазами. Я никогда ничего никому не говорила, но я ведь не слепая. Если мисс Джип возьмет вашу фамилию, сэр, люди начнут чесать языками, и моя дорогая покойная хозяйка…

Наткнувшись на его взгляд, Бетти замолчала с разинутым ртом.

– Будьте добры, держите свои мысли при себе. Если хоть одно ваше слово или поступок даст повод для пересудов, я вас выгоню вон. Вы меня поняли? Я вас выгоню, и вы больше никогда не увидите Джип! А сейчас вы будете делать то, что я скажу. Джип моя приемная дочь.

Бетти всегда побаивалась нового хозяина, однако увидела такой взгляд и услышала такой тон впервые. Она наклонила круглое, как луна, лицо и вышла со слезами на глазах, скомкав фартук пуще прежнего. А Уинтон, стоя у окна, наблюдая за сгущающимися сумерками и гонимыми зюйд-вестом листьями, до дна осушил кубок горького торжества. Он не мог даже мечтать о правах на покойную, навеки любимую мать своей дочери. Но он был полон решимости сделать ребенка своим. Пойдут слухи? Ну и пусть! Вся его прежняя осмотрительность была в прах разбита, отцовский инстинкт одержал полную победу. Он смотрел в темноту прищуренными глазами.

Глава 2

Победив всех соперников, пытавшихся завладеть сердцем Джип, Уинтон столкнулся с новым оппонентом, чью силу по-настоящему осознал только теперь, когда дочь уехала, а он сам сидел перед огнем в грустных думах о прощании с ней и прошлым. Вряд ли столь решительная натура, как он, чью жизнь наполнял сабельный звон и конский топот, была способна понять, как много для девочки значила музыка. Музыка, как точно знал Уинтон, требовала разучивания гамм, детской песенки «Избушка в лесу» и прочих мелодий. Он сторонился этих звуков как черт ладана, и поэтому понятия не имел, с какой жадностью впитывала музыку Джип и как этот интерес подогревала в ней гувернантка. Он не замечал, с каким восторгом Джип внимала любым случайным звукам музыки, проникавшим в Милденхем, – святочным песенкам, псалмам и особенно «Ныне отпущаеши» в деревенской церкви, которую девочка посещала с досадной регулярностью, далеким трелям охотничьего рожка в мокрой лесной чащобе, даже насвистыванию Марки, очень, кстати, искусному и благозвучному.

Уинтон поддерживал любовь дочери к собакам и лошадям, озабоченно наблюдал, как она ловит шмелей и прикладывает кулачок к ушку, слушая их жужжание, потакал ее постоянным набегам на цветочные клумбы в старом саду, полном цветущей сирени и ракитника весной, гвоздик, роз и васильков летом, георгинов и подсолнухов осенью, вечно запущенном, заросшем, сжатым со всех сторон и теснимом более важными соседями – выгонами для лошадей. Снисходительно относился к ее попыткам увлечь его пением птиц, но ему было просто не дано понять, до какой степени дочь любила музыку и тянулась к ней. Джип была загадочным маленьким созданием, частые перемены настроения делали ее похожей на ее любимицу, коричневую самку спаниеля, то резвую, как бабочка, то мрачную, как ночь. Малейшая резкость заставляла маленькое сердце Джип сжиматься от страха. В ней странным образом сочетались гордость и заниженная самооценка. Эти два качества настолько перемешались, что ни сама Джип, ни кто-либо другой не знали, какое из них было виновником приступов хандры. Будучи очень впечатлительной, она много чего сочиняла. Действия в ее отношении, лишенные всякого злого умысла, представлялись ей убедительным доказательством, что ее никто не любит, а еще – страшной несправедливостью, потому что она сама хотела любить всех, ну или почти всех. Настроение через минуту менялось, и она думала: «Меня не любят? Ну и пусть! Мне ни от кого ничего не надо!» Вскоре все ее обиды таяли, как туман на ветру, и она снова любила и резвилась, пока что-нибудь, совершенно не предназначенное ее ранить, опять не вызывало у нее жуткую обиду. Надо сказать, что в доме все ее любили и души в ней не чаяли. Джип, однако, была одним из тех нежных созданий, что рождаются со слишком тонкой кожей и особенно в детстве страдают от этого в мире, нарастившем слишком толстую шкуру.

К величайшей радости Уинтона, Джип чувствовала себя в седле как рыба в воде и совершенно не боялась ездить верхом. За ней присматривала лучшая гувернантка, которую Уинтон смог найти, дочь адмирала-кутилы, нуждавшаяся в заработке. Позднее из Лондона два раза в неделю стал приезжать желчный учитель музыки, втайне обожавший Джип больше, чем она обожала его. По правде говоря, любое существо мужского пола хотя бы немножко в нее влюблялось. В отличие от большинства девочек Джип никогда не была неуклюжей дурнушкой и росла, как цветок – равномерно и степенно. Уинтон нередко смотрел на нее, как в опьянении: поворот головы, «порхание» прекрасных чистых карих глаз, прямая линия округлой шеи, форма рук и ног – все это остро напоминало ему ту, кого он так любил. Однако, несмотря на сходство с матерью, дочь отличалась от нее и внешностью, и характером. В Джип сильнее чувствовалась порода: точеная фигура была эффектнее, душа тоньше, поза увереннее, в ней было больше грации. Настроения Джип менялись чаще, ум отличался большей ясностью, а в милом характере проскальзывала отчетливая острая нотка скептицизма, чуждого ее матери.

В нынешние времена нет больше заводил, иначе Джип легко стала бы ею в компании обоих полов. Несмотря на изящное телосложение, Джип не выглядела хрупкой и в охотку могла «гонять лис» весь день, вернуться домой уставшей донельзя и рухнуть на шкуру тигра перед камином, чтобы не подниматься по лестнице. Жизнь в Милденхеме протекала в уединении за исключением визитов товарищей Уинтона по охоте, да и то немногих – его духовный снобизм не нравился простоватым сельским помещикам, а женщин отпугивала его ледяная вежливость.

И все-таки, как и предсказывала Бетти, поползли слухи – постылые деревенские слухи, скрашивавшие скуку унылого прозябания и унылых мыслей. Хотя до ушей Уилтона не доходили даже отголоски сплетен, в Милденхем не казала нос ни одна женщина. Если не брать в расчет случайные дружеские встречи на паперти, на охоте или местных скачках, Джип росла, не имея знакомых среди лиц своего пола. Этот дефицит общения приучил ее к замкнутости, затормозил понимание отношений между полами, стоял за ее легким, безотчетным презрением к мужчинам, извечным невольникам ее улыбок, так легко впадавшим в беспокойство, стоило ей нахмурить брови, и за скрытой тоской по женской компании. Любая девушка и женщина, с которой ей доводилось встретиться, немедленно в нее влюблялась, потому что Джип была с ними добра, что делало мимолетность таких знакомств еще более мучительной. Джип совершенно не умела ревновать или злословить. Мужчины должны таких остерегаться – в ревности таится загадочное очарование!

Уинтон уделял мало внимания нравственному и духовному развитию Джип. Об этом предмете он не любил говорить вслух. Внешние условности вроде посещения церкви соблюдались, манерам девочке надлежало учиться как можно больше на его примере, а об остальном пусть позаботится природа. Его подход был не лишен здравого смысла. Джип быстро и жадно читала, но плохо запоминала прочитанное. Хотя вскоре она проглотила все книги скудной библиотеки Уинтона, в том числе Байрона, Уайт-Мелвилла и «Космос» Гумбольдта, они не оставили заметного следа в ее сознании. Попытки щуплой гувернантки привить ей увлечение религией засохли на корню, а знаки внимания приходского священника Джип со свойственным ей скептицизмом отнесла к категории обычного мужского интереса. Ей показалось, что святому отцу очень уж понравилось называть ее «милая моя» и похлопывать по плечу, видя в этом награду за пастырскую заботу.

Из-за уединения в маленьком темном помещичьем доме, где ремонта не требовали только конюшни, в трех часах от Лондона и в тридцати милях от залива Уош, воспитанию Джип, надо признать, недоставало духа современности. Раза два в год Уинтон брал ее с собой в город погостить на Керзон-стрит у своей незамужней сестры Розамунды. По крайней мере за эти недели у Джип развился природный вкус к красивым платьям, стали крепче зубы и появилась страсть к музыке и театру. Однако главная духовная пища современных юных дам – игры и разговоры – была ей совершенно недоступна. Более того, годы ее жизни с пятнадцати- до девятнадцатилетнего возраста пришлись на период, когда социальный подъем 1906 года еще не начался и весь мир пребывал в спячке, как ленивая муха на оконном стекле в зимнюю пору. Уинтон был тори, тетка Розамунда – тоже, так что Джип со всех сторон окружали одни тори. Единственное влияние на ее духовный рост в девичестве оказывала безоглядная любовь к отцу. Да и что еще могло повлиять на ее развитие? Душа плодоносит только в присутствии любви. Чувство меры, в высшей степени развитое у них обоих, не позволяло проявлять любовь слишком открыто. Но возможность быть с отцом, что-то делать для него, восхищаться им и – так как она не могла носить такую же одежду и говорить такими же рублеными, спокойными, решительными фразами, как он, – презирать наряды и манеру речи других мужчин была для нее драгоценнее всех сокровищ мира. Однако, унаследовав отцовскую разборчивость, она в то же время переняла его наклонность все ставить на одну карту. Так как по-настоящему отец был счастлив только в ее обществе, сердце Джип постоянно купалось в любви. Хотя она этого не сознавала, страстно любить кого-нибудь было для нее такой же потребностью, как вода для цветка, а быть любимой кем-нибудь – как свет солнца для его лепестков, поэтому довольно частые поездки Уинтона в город, в Ньюмаркет или куда-нибудь еще вызывали падение барометра в ее душе. По мере приближения даты возвращения отца тучи рассеивались.

Кое в чем ее воспитание все же преуспело – в чувстве сострадания к соседям-беднякам. Уинтон никогда не интересовался проблемами социологии, и тем не менее от природы имел щедрые сердце и руку и терпеть не мог вмешательства в чужие дела, поэтому Джип, сама по себе никогда не приходившая в гости без приглашения, постоянно слышала: «Заходите, мисс Джип», «Заходите, присядьте, дорогуша», а также множество других приятных слов даже от самых неотесанных и несносных субъектов. Ничто не смягчает сердце простого люда больше, чем приятное милое личико и сочувствие к жалобам.

Так прошло одиннадцать лет, пока Джип не исполнилось девятнадцать, а Уинтону – сорок шесть. В этом возрасте она под надзором гувернантки приехала на охотничий бал. Джип претило отношение к ней как к пушистому цыпленку: она хотела, чтобы ее с самого начала считали полностью оперившейся, поэтому на ней было идеально сидящее платье не белого, как у дебютантки, а теплого желтоватого цвета. Она унаследовала отцовскую франтоватость и старалась еще больше подчеркнуть ее в пределах, дозволенных лицам ее пола. Черные волосы, чудесным образом взбитые и уложенные, завитки на лбу, впервые обнаженная шея, «порхающий» взгляд и при этом исключительно невозмутимая осанка, как если бы она владела этими огнями, завистливыми взглядами, вкрадчивыми речами и восхищением по праву рождения. Джип была прекраснее, чем Уинтон ожидал в самых смелых мечтах. Она прикрепила на грудь пару веточек гельземия, привезенного отцом из города, аромат которого очень ей нравился. Уинтон никогда не видел, чтобы кто-нибудь носил этот цветок на балу. Дочь, гибкая, тонкая, порозовевшая от радостного волнения, каждым жестом, каждым взглядом напоминала ему ту, кого он впервые встретил на таком же празднике. Посадка головы, закрученные вверх усики сообщали о его гордости всему миру.

Памятный вечер принес Джип разнообразные переживания: несколько дивных, один момент недоумения и еще один – неприятный. Она упивалась своим успехом. Ей нравилось всеобщее обожание. Она с азартом и удовольствием кружила в танце, наслаждаясь ощущением, что умеет хорошо танцевать сама и доставлять удовольствие партнерам. Проникнувшись состраданием к маленькой гувернантке, в одиночестве сидевшей у стены – никто даже не посмотрел на уже немолодую полноватую бедняжку! – Джип отказала кавалерам два раза подряд и, к ужасу своей верной спутницы, оба танца просидела рядом с ней. На ужин отказалась идти с кем-либо, кроме Уинтона. Возвращаясь в бальный зал под руку с отцом, Джип услышала слова какой-то женщины: «Ах, вы не знали? Он и есть ее настоящий отец!» Какой-то старик ответил: «А-а, тогда все понятно!» У чувствительных натур глаза имеются даже на затылке, поэтому Джип спиной ощутила любопытные холодные ехидные взгляды и сразу поняла, что речь идет о ней. Тут ее вызвал на танец новый кавалер.

«Он и есть ее настоящий отец!» В этих словах заключалось слишком много смысла, чтобы полностью осознать его в такой богатый впечатлениями вечер. Слова эти оставили небольшую рану в неопределенном месте, но рану неглубокую и неопасную, скорее похожую на притаившуюся на задворках сознания растерянность. Вскоре все затмило новое острое чувство разочарования. Оно постигло Джип после превосходного танца с красивым мужчиной раза в два старше ее. Они присели за пальмами, он в мягких изысканных выражениях выразил восхищение ее платьем и вдруг, наклонив раскрасневшееся лицо, поцеловал ее в плечо. Ударь он ее, Джип была бы меньше потрясена и задета. В своей невинности она решила, что спровоцировала его какой-нибудь глупой фразой, иначе он бы не осмелился так поступить. Ни слова не говоря, она встала, смерила его потемневшими от обиды глазами, передернула плечами и бросилась напрямик к отцу. По ее застывшему лицу, плотно сжатым губам и чуть опущенным уголкам рта Уинтон сразу понял: случилась какая-то беда, но Джип, однако, ничего не рассказала, лишь пожаловалась на усталость и попросила вернуться домой. Они выехали все вместе морозной ночью; маленькая гувернантка, вынужденно промолчавшая весь вечер, теперь без умолку тараторила. Уинтон сидел рядом с шофером в низко надвинутой круглой меховой шапке и с поднятым меховым воротником, сердито дымил и буравил взглядом темноту. Кто посмел обидеть его любимицу? В салоне тихо журчала речь гувернантки. Джип, занавесив лицо кружевной вуалью и забившись в темный угол, молчала: перед глазами у нее стояла сцена оскорбления. Какое грустное окончание такого веселого вечера!

Она много часов пролежала без сна, пока в уме не возникла связная картина. Эти слова: «Он и есть ее настоящий отец!» – и мужчина, поцеловавший ее обнаженную руку, приоткрыли завесу над загадкой сексуальных отношений, укрепили вывод, что в истории ее жизни заключалась какая-то тайна. Столь чувствительный ребенок, как Джип, разумеется, не мог не почуять иногда дувший в ее окружении сквознячок морального осуждения, но она инстинктивно отмахивалась от подробностей. Джип смутно помнила время до появления Уинтона – Бетти, игрушки, нечеткий образ доброго, слабого здоровьем мужчины, кого она называла папой. В этом слове не было той глубины, как в слове «отец», закрепленном за Уинтоном, а следовательно, не было глубины и в ее чувствах к покойному. Когда девочка не помнит свою мать, как много сокрыто тьмой! О матери, кроме Бетти, ей никто ничего не рассказывал. В ассоциациях со словом «мать» для Джип не было ничего святого, никакие открытия не могли разрушить несуществующую веру. Выросшая без подруг, Джип плохо разбиралась даже в условностях. И все-таки, лежа в темноте, она ужасно страдала – от замешательства и ощущения не столько сокрушительного удара в сердце, сколько засевшей под кожей занозы. Сознание, что над ней нависло нечто привлекающее внимание, сомнительное, чреватое, как она считала, оскорблением, больно ранило ее чувствительную душу. Эти несколько бессонных часов оставили неизгладимый след. Джип, все еще теряясь в догадках, наконец заснула, а пробудилась, одержимая желанием узнать правду. В то утро она сидела за пианино: играла, отказываясь выходить из комнаты, – и была настолько холодна с Бетти и гувернанткой, что первая нашла прибежище в слезах, а вторая – в стихах Вордсворта. После чаепития Джип пришла в рабочий кабинет Уинтона, маленькое неопрятное помещение, где он никогда ни над чем не работал, с кожаными креслами и собранием книг, которые он за исключением «Мистера Джоррокса» Сертиса, Байрона, книг по уходу за лошадьми и романов Уайт-Мелвилла никогда не читал, с гравюрами лошадиных знаменитостей, своей саблей и фотографиями Джип и полковых товарищей на стенах. Во всей комнате глаз радовали только два ярких пятна – огонь в камине да вазочка, в которую Джип всегда ставила свежие цветы.

Когда она проскользнула в кабинет – стройная, лишенная угловатости фигурка, овальное лицо цвета сливок, темные глаза, нахмуренные брови, – Уинтону почудилось, что дочь в один миг повзрослела. Он весь день предчувствовал какую-то беду и перекапывал свои мысли до изнеможения. От избытка любви к Джип он теперь чувствовал тревогу, граничащую со страхом. Что могло случиться вчера вечером, во время ее первого выхода в свет, в обществе, повсюду сующем свой нос и всем перемывающем кости? Джип плавно опустилась на пол, прильнув к его колену. Уинтон не видел ее лица и даже не мог к ней прикоснуться, потому что она сидела с правой стороны. Уняв дрожь в сердце, он спросил:

– Что, Джип, утомилась?

– Нет.

– Нисколечко?

– Нет.

– Вчерашний вечер оправдал твои ожидания?

– Да.

В камине шипели и потрескивали дрова. Тяга ерошила длинные языки пламени. За окном завывал ветер. И вдруг она задала вопрос, от которого у него перехватило дыхание:

– Скажи, ты и вправду мой настоящий отец?

Когда давно ожидаемое событие наконец происходит, человек нередко бывает к нему не готов. За несколько секунд до ответа, от которого нельзя было уклониться, в уме Уинтона пронесся целый вихрь мыслей. Менее решительная натура впала бы в ступор и поспешно выпалила «да» или «нет», но Уинтон никогда не терял голову. Он не отвечал, пока не взвесил все последствия. Сознание, что Джип его дочь, согревало душу Уинтона всю жизнь, но если открыться, как сильно это ранит ее чувства к нему? Сколько ей уже известно? Что она подумает о покойной матери? А как восприняла бы это его любимая? Что решила бы на его месте?

Какой жестокий момент! Дочь спрятала лицо в его колени и ничем ему не помогала. Теперь, когда в ней пробудилось инстинктивное желание знать правду, от нее больше нельзя ничего скрывать! Молчание и то стало бы ответом. И, вцепившись в подлокотники кресла, он сказал:

– Да, Джип, твоя мать и я – мы любили друг друга.

Он почувствовал, как по телу дочери пробежала дрожь, и многое бы дал, чтобы увидеть сейчас ее лицо. Насколько она все поняла даже теперь? Ничего не поделаешь: надо доводить дело до конца, – и он продолжил:

– Что тебя заставило спросить об этом?

Джип покачала головой и пробормотала:

– Я рада.

Огорчение, шок, даже изумление Джип пробудили бы в нем чувство верности покойной, застарелую упрямую горечь, и он бы просто отгородился от дочери ледяной стеной, но два слова, произнесенных кротким шепотом, вызвали у него желание смягчить обстановку.

– Никто так и не узнал. Она умерла во время родов. Меня постигло ужасное горе. Если ты что-то слышала, это не более чем сплетни, ведь ты носишь мою фамилию. О твоей матери никто никогда не сказал ни единого дурного слова. Но теперь ты взрослая, и лучше, если будешь знать правду. Люди редко любят друг друга так сильно, как любили мы. Тебе нечего стыдиться.

Джип не сдвинулась с места, не повернулась к нему, только тихо произнесла:

– Я не стыжусь. Я на нее очень похожа?

– Да. Больше, чем я смел надеяться.

Совсем тихо Джип спросила:

– Значит, ты любишь меня не из-за меня самой?

Уинтон смутно догадывался, что в этом вопросе раскрывается ее душа, ее способность интуитивно проникать в суть вещей, обостренное чувство гордости и настоятельная потребность в безраздельной любви. Столкнувшись со столь глубокими эмоциями, человеку ничего не остается, как спрятаться за частоколом непонятливости. Уинтон, улыбнувшись, попросту сказал:

– А ты как думаешь?

К своему ужасу, он увидел, что Джип изо всех сил пытается подавить рыдания, отчего вздрагивают ее прижатые к отцовским коленям плечи. Он практически никогда не видел ее плачущей, несмотря на все злоключения беспокойной юности, а уж ушибов и падений ей пришлось пережить немало. Он ничего не смог придумать, кроме как погладить дочь по плечу и сказать:

– Не плачь, Джип. Не плачь.

Она прекратила плакать так же внезапно, как начала, встала и, прежде чем он сам успел подняться, вышла из кабинета.

Вечером за ужином Джип вела себя как обычно. Уинтон не обнаружил в ее голосе, поведении или поцелуе на ночь ни малейшей разницы. Момент, наступления которого он боялся многие годы, миновал, оставив после себя лишь легкое ощущение стыда, какое приходит после нарушения обета молчания людьми, почитающими молчание превыше всего. Старая тайна пока не выходила наружу, его не беспокоила, но теперь, став известной, причиняла страдания. Джип за последние двадцать четыре часа окончательно распрощалась с детством, стала жестче относиться к мужчинам. Если их не заставлять чуть-чуть мучиться, они будут мучить ее! В ней проснулся инстинкт своего пола. Она продолжала демонстрировать Уинтону любовь, и, может быть, делала это даже чуть больше, чем прежде, однако розовые очки упали с ее глаз.

Глава 3

На протяжении следующих двух лет уединения было меньше, а увеселений, пусть и не особенно регулярных, больше. Признание побудило Уинтона заняться укреплением положения дочери. Он не допускал кривотолков и никому не позволял смотреть на нее искоса. Умение противопоставить себя свету считалось неплохим «фасоном», однако такое поведение не допускало фальши. В Милденхеме или Лондоне, под крылышком сестры, с этим не возникало трудностей. Джип была слишком прелестна, Уинтон слишком холоден и слишком устрашал своей неразговорчивостью. Джип имела на руках все козыри. Единым фронтом общество выступает только против слабых.

Самое счастливое время в жизни девушки наступает, когда все ее ценят, все ее вожделеют, а сама она свободна как ветер, повелевает сердцами, не снисходя ни к одному из них. И даже если это время не самое счастливое, то уж наверняка самое веселое и богатое событиями. Какое дело было Джип до сердец воздыхателей? Она еще не познала любви, и муки неразделенной страсти обходили ее стороной. Опьяненная жизнью, Джип пустилась в веселую кадриль со множеством поклонников, довольно виртуозно ими помыкая. Она вовсе не стремилась делать их несчастными – просто не воспринимала всерьез. Ни одна девушка не была столь свободна сердцем. В эти дни Джип представляла собой необычную микстуру: с легкостью отказывалась от удовольствий ради Уинтона, Бетти и тети – маленькая гувернантка уволилась, – но, казалось, кроме них, ни с кем не считалась, принимая все, что возлагали к ее стопам, как дань своей внешности, элегантным платьям, музицированию, умению ездить верхом и танцевать, успехам на любительской сцене и лицедейству. Уинтон, которого она никогда не подводила, наблюдал за этим славным порханием с удовлетворением и тихой гордостью. Он приближался к тому возрасту, в каком человек действия больше не желает покидать наезженную колею своих занятий. Уинтон ездил на охоту, скачки, играл в карты и незаметно помогал деньгами и услугами своим бывшим менее везучим сослуживцам, их семьям и другим бедолагам в счастливом сознании, что Джип всегда рада быть с ним не меньше, чем он – с ней. А еще его потихоньку начинала донимать наследственная подагра.

Наступил день, когда Джип достигла юридической зрелости. Отец позвал ее в комнату, где, сидя у огня, представил отчет об управлении ее делами. Он лелеял и пестовал опутанное долгами наследство дочери, пока оно не достигло двадцати тысяч фунтов. Уинтон никогда прежде не рассказывал о нем Джип – эту тему было опасно затрагивать, – к тому же его собственных средств вполне хватало, чтобы его дочь ни в чем не нуждалась. Пока он подробно объяснял, сколько у нее денег, показывал, куда они вложены, и советовал открыть свой собственный счет в банке, Джип стояла и с растущей озабоченностью смотрела на бумаги, назначение которых ей полагалось понимать. Не поднимая взгляда, она спросила:

– И это все… осталось от него?

Уинтон не ожидал услышать такой вопрос и покраснел под слоем загара:

– Нет. Восемь тысяч принадлежало твоей матери.

Джип взглянула на него и сказала:

– Тогда я не хочу брать остальное. Прошу тебя, отец!

Уинтон ощутил терпкое удовлетворение. Он еще не успел подумать, что сделает с деньгами, если Джип откажется их взять, но отказ был очень в ее духе: этот жест, как ничто другое, показал, что Джип – его родная кровь, и как бы окончательно закрепил его победу. Уинтон отвернулся к окну, у которого так много раз ждал прихода ее матери. Вот угол дома, который она всегда огибала. Казалось, пройдет минута, и она вновь появится в предвкушении объятий: щеки раскраснелись, из-под вуали смотрят ласковые глаза, грудь вздымается от спешки, – остановится, поднимет вуаль. Уинтон повернулся к дочери. Трудно поверить, что это не она!

– Хорошо, любовь моя, – сказал он. – Тогда прими такую же сумму от меня. А остальные деньги можно вложить куда-нибудь еще. Кому-то в будущем здорово повезет!

Непривычные слова «любовь моя», вырвавшиеся у всегда сдержанного отца, вызвали румянец на щеках и блеск в глазах Джип. Она бросилась ему на шею.

В те дни она много занималась музыкой: брала уроки игры на фортепиано у месье Армо, седовласого уроженца Льежа со щеками цвета красного дерева, немного похожего на ангела. Учитель не давал ей спуску и называл девушку «мой маленький друг». В Лондоне не проходило ни одного важного концерта, на котором бы Джип не побывала, ни одного выступления известного музыканта, которое она бы не посетила. И хотя утонченность манер не позволяла ей пищать от восхищения у ног талантливых исполнителей, всех их, и мужчин, и женщин, она возводила на пьедестал, а иногда даже встречала в доме тети на Керзон-стрит.

Тетка Розамунда, тоже любившая музыку, насколько позволяла ее «порода», часто поддерживала Джип, а та из нескольких слов, оброненных тетей, сочинила романтическую историю ее любви, погубленной гордыней. Розамунда – высокая, красивая, с продолговатым аристократическим лицом, яркими синими глазами, благородной душой, добрым сердцем и неподражаемой, мелодичной манерой речи, выдававшей в ее обладательнице непоколебимое сознание заслуженности своего положения, – была всего годом старше Уинтона. Тетя, в свою очередь, души не чаяла в Джип и всегда держала при себе любые, даже достоверные мысли относительно их родства. Опять же, насколько позволяло происхождение, Розамунда была гуманисткой и бунтаркой, любила лошадей и собак и терпеть не могла котов, правда, только двуногих. Ее племянница отличалась душевной мягкостью, особенно умиляющей тот тип женщин, кому лучше было бы родиться мужчинами. Розамунду, однако, нельзя было назвать воинственной натурой: скорее она обладала порывистостью, словно говорившей: «Если сможешь, попробуй за мной угнаться», которая так часто встречается у англичанок, принадлежащих к высшим слоям общества. Жизнерадостная, любившая длинные платья и безрукавки, ценные бумаги и трость с загнутой ручкой, она, как и брат, отличалась «фасоном», но обладала более развитым чувством юмора – очень ценным качеством в музыкальных кругах. В доме своей тети Джип была фактически обречена наблюдать и смешные выходки, и серьезные достоинства всех этих дарований с растрепанными волосами, до краев наполненных музыкой и спесью. Джип от природы отличало острое чутье на нелепое и смешное, поэтому они с тетей редко беседовали о чем-либо, не покатываясь со смеху.

Первый действительно скверный приступ подагры настиг Уинтона, когда Джип исполнилось двадцать два года. Испугавшись потерять к началу охотничьего сезона способность сидеть в седле, майор поехал с дочерью и Марки в Висбаден. Они сняли номера на Вильгельмштрассе с видом на сад, в котором листва уже превращалась в роскошное сентябрьское золото. Лечение шло долго и муторно, Уинтон отчаянно скучал. Джип проводила время намного веселее. В сопровождении молчаливого Марки она ежедневно совершала конные прогулки на гору Нероберг, негодуя по поводу правил, разрешавших пользоваться в этом божественном лесу со сверкающими медью буками только специально отведенными маршрутами. Один-два раза в день она посещала концерты в курзале – или в одиночку, или с отцом.

Когда Джип впервые услышала игру Фьорсена, отца рядом не было. В отличие от большинства скрипачей этот был высок и худ, с гибкой фигурой и быстрыми свободными движениями. Бледное лицо удивительно хорошо гармонировало с копной волос и усами цвета тусклого золота. На впалых щеках с широкими высокими скулами виднелись узкие лоскутки бакенбардов. Баки не впечатлили Джип, да и весь он ее не впечатлил, однако игра Фьорсена загадочным образом взволновала и захватила юное сердце. Скрипач, несомненно, обладал замечательной техникой. Она облекала взволнованный, своенравный порыв его игры в чеканную форму, в лепесток пламени, скованный льдом. Когда Фьорсен закончил выступление, Джип не присоединилась к шквалу аплодисментов, но сидела без движения, не сводя с него глаз. Ни капли не тронутый восторгом толпы, музыкант провел тыльной стороной ладони по лбу, откидывая необычного цвета пряди, довольно равнодушно улыбнулся и отвесил пару легких поклонов. Джип подумала: «Какие у него странные глаза! Как у леопарда или тигра – зеленые, свирепые и в то же время робкие и вороватые. Невозможно оторваться!» Такого мужчину – странного и пугающего – она еще не видела. Он, казалось, смотрел прямо на нее. Опустив глаза, Джип захлопала, а когда вновь подняла взгляд, улыбка на лице Фьорсена сменилась задумчивым, грустным выражением. Он еще раз легко поклонился – как показалось Джип, ей одной – и рывком поднес скрипку к плечу. «Он сейчас сыграет для меня», – мелькнула нелепая мысль. Фьорсен без аккомпанемента исполнил щемящую сердце короткую пьесу. Когда он закончил, Джип больше не смотрела на него, но от ее внимания не укрылся момент, когда он с небрежным поклоном покинул сцену.

В тот вечер за ужином она сказала Уинтону:

– Я слушала сегодня одного скрипача. Прекрасный исполнитель, его зовут Густав Фьорсен. Швед, наверно, как ты думаешь?

Уинтон ответил:

– Скорее всего. Есть на что посмотреть? Знавал я одного шведа в турецкой армии, славный был малый.

– Высокий, худой, бледное лицо, выступающие скулы, щеки впалые, странные зеленые глаза. Ах да, еще маленькие золотистые бакенбарды.

– Боже милостивый, это уже перебор!

Джип с улыбкой пробормотала:

– Да, пожалуй, ты прав.

На следующий день она увидела Фьорсена в саду. Джип с отцом сидела рядом с памятником Шиллеру. Уинтон читал «Таймс»: получения газеты он ждал с большим нетерпением, чем готов был признать, но не хотел жаловаться на скуку, чтобы не мешать удовольствию дочери, которое та явно получала от поездки. Читая обычные, приятные сердцу обличения поведения «этих каналий радикалов», недавно пришедших к власти, и отчет о встрече в Ньюмаркете, он украдкой поглядывал на Джип.

Вряд ли можно найти создание прелестнее, изящнее и породистее, чем она, среди голенастых немок и прочей неотесанной шушеры в этом богом забытом месте. Девушка, не замечая, что за ней подсматривают, поочередно останавливала взгляд на каждом, кто проходил мимо, на птицах и собаках, на газоне с бликами солнечного света, начищенной меди буковой листвы, липах и высоких тополях у воды. Врач, вызванный в Милденхем, когда у нее разыгралась мигрень, назвал ее глаза идеальным органом зрения и был прав – никто другой не умел так быстро и с такой полнотой охватить взглядом свое окружение. Собаки любили ее, то и дело одна из них останавливалась, в нерешительности размышляя, не ткнуться ли носом в ладонь девушки-иностранки. Перекинувшись игривыми взглядами с догом, Джип подняла глаза и вдруг увидела Фьорсена, проходившего мимо в сопровождении низкорослого квадратного человечка в брюках по последней моде и корсете. Высокая сухопарая долговязая фигура скрипача была облачена в застегнутый на все пуговицы сюртук коричневато-серого цвета. На голове – серая мягкая широкополая шляпа; в петлице – белый цветок; на ногах – лакированные сапоги с матерчатыми отворотами; на фоне белой мягкой льняной рубашки пузырится галстук-пластрон. Франт – ни дать ни взять! Странные глаза Фьорсена встретились со взглядом девушки, и он приложил руку к шляпе.

«Смотри-ка, он меня запомнил», – подумала Джип. Фигура с тонкой талией и немного выдвинутой вперед головой на довольно высоких плечах в сочетании с вольной походкой поразительно напоминала леопарда или какого-нибудь другого грациозного зверя. Фьорсен тронул спутника за плечо, что-то пробормотал, развернулся и пошел назад. Джип увидела, что он смотрит в ее строну, и вдруг поняла: скрипач вернулся с единственной целью – посмотреть на нее еще раз. Однако она помнила, что за ней наблюдает отец. Можно было не сомневаться, что зеленые глаза не выдержат взгляд Уинтона, англичанина, принадлежащего к тому сословию, что никогда не снисходит до любопытства. Фьорсен с приятелем продефилировали мимо. Джип заметила, как Фьорсен повернулся к спутнику и слегка кивнул в ее сторону. Коротышка засмеялся, и в груди Джип полыхнуло пламя.

– Каких только павлинов здесь не увидишь! – заметил Уинтон.

– Это тот самый скрипач, о котором я тебе рассказывала. Фьорсен.

– О! Ну-ну…

Майор явно забыл о прежнем разговоре.

Мысль, что Фьорсен выделил ее среди множества зрителей, слегка щекотала самолюбие Джип. Рябь в душе улеглась. Хотя отцу не понравился наряд скрипача, он вполне ему подходил. Вряд ли Фьорсен выглядел бы уместно в английском платье. За два последующиех дня Джип увидела квадратного коротышку, молодого человека, гулявшего с Фьорсеном, всего лишь раз и почувствовала, как тот провожает ее взглядом.

Потом баронесса фон Майзен, космополитка и приятельница тетки Розамунды, немка по мужу, наполовину голландка, наполовину француженка по рождению, спросила Джип, слушала ли она игру шведского скрипача Фьорсена.

– Он мог бы стать лучшим скрипачом современности, если бы только не… – Баронесса замолчала на полуслове и покачала головой, но увидев, что многозначительная пауза не произвела эффекта, закончила свою мысль: – Ох уж эти музыканты! Ему надо спасаться от самого себя. Если не остановится – пропадет. А жаль! Большой талант!

Джип окинула баронессу твердым взглядом и спросила:

– Он что, пьет?

– Pas mal![2] Увы, есть вещи похуже выпивки, ma chere[3].

Интуиция и воспитание в доме Уинтона приучили Джип скрывать смущение. Она не стремилась к познанию изнанки жизни, но и не шарахалась от нее, не терялась при ее виде. Баронесса, для кого невинность имела пикантный привкус, продолжила:

– Des femmes – toujours des femmes! C’est grand dommage[4]. Они его испортят. Ему нужно найти себе единственную, но ей не позавидуешь. Sapristi, quelle vie pour elle![5]

Джип спокойно спросила:

– Разве такой мужчина способен любить?

Баронесса выпучила глаза.

– Я видела, как один такой мужчина превратился в раба. Бегал за женщиной, как ягненок, а она изменяла ему направо и налево. On ne peut jamais dire. Ma belle, il y a des choses que vous ne savez pas encore[6]. – Она взяла Джип за руку. – И все-таки кое-что можно утверждать безо всяких сомнений. С вашими глазами, губами и фигурой вас ждет великое будущее!

Джип отняла руку, улыбнулась и покачала головой – она не верила в любовь.

– Ах! Вы многим вскружите голову! Смелее, как говорят у вас в Англии. В этих прекрасных карих глазах притаился рок!

Девушке простительно с удовольствием выслушивать такую лесть. Слова баронессы согрели душу Джип, ощущавшей в эти дни безотчетную раскованность, точно так же согревали ее взгляды людей, оборачивавшихся, чтобы повнимательнее ее рассмотреть. Нежный воздух, мягкая атмосфера веселого курорта, обилие музыки, ощущение, что она rara avis[7] среди тех, чья неуклюжесть лишний раз оттеняет ее достоинства, вызвали у нее нечто похожее на опьянение, то, что баронесса назвала «un peu folle»[8]. Джип в любую минуту была готова смеяться, ее не покидало великолепное ощущение, будто она способна вертеть всем миром как ей угодно, так редко возникающее у чувствительных натур. Все вокруг было «забавным» и «чудесным». А баронесса, видя бесподобную красоту Джип, испытывая к ней искреннюю симпатию, знакомила ее со всеми интересными людьми, возможно, иногда перегибая палку.

Женщин и людей искусства всегда связывает определенное родство душ, любопытство для них очень острое чувство. Кроме того, чем больше у мужчины побед, тем более ценным призом выглядит он в глазах женщины. Увлечь мужчину, соблазнившего в прошлом немало женщин, – разве это не доказательство превосходства твоих чар перед чарами других? Слова баронессы утвердили в сознании Джип мысль о Фьорсене как о невозможном человеке, но в то же время усилили легкую радость от того, что он выделил и запомнил ее среди других. Позже слова баронессы принесут более серьезные плоды. Однако сначала произошел странный эпизод с цветами.

Через неделю после сцены у памятника Шиллеру, вернувшись с верховой прогулки, Джип обнаружила на туалетном столике букет роз «Глуар де Дижон» и «Ля Франс». Зарывшись в них лицом, она подумала: «Какие славные! Кто их прислал?» Букет доставили без карточки. Горничная-немка смогла лишь рассказать, что букет для «фрейлейн Винтон» принес мальчик из цветочного магазина. Было решено, что цветы прислала баронесса. На ужин и на концерт после ужина Джип прицепила к корсажу одну «француженку» и одну «дижонку» – смелая комбинация розового и оранжевого на фоне перламутрово-серого платья доставила любительнице экспериментировать с разными оттенками цвета огромное удовольствие. Они не стали покупать программку – для Уинтона все музыка звучала на один манер, а Джип знала репертуар наизусть. При виде выходящего на сцену Фьорсена щеки Джип зарделись от предвкушения.

Скрипач сначала исполнил менуэт Моцарта, затем сонату Сезара Франка, а когда вышел для последнего поклона, держал в руках «дижонку» и «француженку». Джип невольно вскинула руку, чтобы проверить, на месте ли ее розы. Фьорсен встретился с ней взглядом и поклонился чуть ниже обычного. Прежде чем покинуть сцену, он непринужденно приложил розы к губам. Джип отдернула руку от цветов, словно ее ужалила пчела. В голове мелькнула мысль: «Я веду себя как гимназистка!» – и она выдавила легкую улыбку. Однако щеки ее горели. Может быть, снять эти розы и уронить на пол? Отец мог заметить, понять, что у Фьорсена такие же, и смекнуть, что к чему. Он воспринял бы это как оскорбление дочери. А она? Джип не чувствовала себя оскорбленной. Слишком уж хорош был комплимент – Фьорсен как бы намекал, что играл только для нее одной. В памяти всплыли слова баронессы: «Ему надо спасаться от самого себя. А жаль! Большой талант!» Да, очень большой. Человек, способный играть столь виртуозно, действительно заслуживал спасения. Уинтон с дочерью ушли с концерта после того, как Фьорсен сыграл последний сольный номер. Джип аккуратно вернула обе розы в букет.

Тремя днями позже, когда пришла на домашний полдник к баронессе фон Майзен, Джип сразу же увидела Фьорсена и его низкорослого квадратного спутника. Они стояли возле пианино, с выражением жуткой скуки и нетерпения внимая болтовне какой-то дамы. Весь этот пасмурный день со странными сполохами в небе, предвещавшими грозу, Джип чувствовала себя не в настроении и немного скучала по дому. Но теперь ее душа возликовала. Невысокий спутник скрипача отошел в сторону, к баронессе. Через минуту его подвели к Джип и представили – граф Росек. Лицо графа не понравилось Джип. Под глазами черные круги; манеры слишком уж выдержанные, с оттенком холодной любезности. Правда, Росек был учтив, вежлив и хорошо говорил по-английски. Оказалось, что он поляк, живет в Лондоне и знает о музыке все, что о ней полагалось знать. Мисс Уинтон, предположил он, наверняка уже слышала игру его друга Фьорсена. Как? Только здесь, не в Лондоне? Очень странно. В прошлом сезоне он провел там несколько месяцев. Немного досадуя на собственную неосведомленность, Джип ответила:

– Да, но я почти все лето провела в деревне.

– Ему сопутствовал огромный успех. Надо его снова привезти в Лондон, это пойдет ему на пользу. Вам нравится, как он играет?

Вопреки намерению не раскрывать свои чувства перед незнакомым человечком с лицом сфинкса, Джип пробормотала:

– Ах, еще бы! Просто удивительно.

Поляк кивнул и неожиданно с легкой загадочной улыбкой сказал:

– Позвольте вам его представить: Густав – мисс Уинтон!

Джип обернулась. Скрипач, стоявший прямо у нее за спиной поклонился. В его глазах светилось смиренное обожание, которое он даже не пытался скрывать. На губах поляка мелькнула еще одна улыбка, и в следующую минуту Джип осталась наедине с Фьорсеном в эркере. После случайной встречи у памятника Шиллеру, эпизода с цветами и всего, что о нем говорили, девичья душа не могла не заволноваться. Однако жизнь пока еще щадила ее нервы или душу: Джип всего лишь ощущала приятное удивление и легкое возбуждение. Вблизи Фьорсен был меньше похож на зверя в клетке. Он, несомненно, имел франтоватый вид, был, что всегда немаловажно, тщательно вымыт, от платка или волос исходил сладковатый аромат, который Джип осудила бы, будь он англичанином. На мизинце – кольцо с бриллиантом, которое почему-то не выглядело пошлым. Высокий рост, широкие скулы, густые, но не длинные волосы, голодная живость лица, фигуры, движений нейтрализовали любые подозрения в женоподобности. Нет, швед был вполне мужчиной и даже чересчур. Со странным, чеканным акцентом, Фьорсен произнес:

– Мисс Уинтон, вы здесь моя аудитория. Я буду играть для вас, для вас одной.

Джим рассмеялась.

– Вы смеетесь надо мной. И напрасно. Я буду играть для вас, потому что восхищен вами. Я ужасно вами восхищен. Посылая вам эти цветы, я не хотел вас обидеть. Они всего лишь выражение моего удовольствия от созерцания вашего лица.

Голос Фьорсена дрогнул. Потупив глаза, Джип ответила:

– Спасибо. Очень мило с вашей стороны. Я хочу поблагодарить вас за вашу игру. Она прекрасна, воистину прекрасна!

Скрипач отвесил еще один короткий поклон:

– Вы придете послушать меня, когда я вернусь в Лондон?

– Я думаю, что любой пришел бы вас послушать, если предоставится такая возможность.

Скрипач отрывисто усмехнулся.

– Ба! Здесь я выступаю только из-за денег. Я терпеть не могу это место. Оно нагоняет на меня скуку! Кто это сидел рядом с вами около памятника? Ваш отец?

Джип, внезапно посерьезнев, кивнула. Она не забыла небрежный жест в ее сторону.

Фьорсен провел рукой по лицу, словно желая стереть застывшее на нем выражение.

– Настоящий англичанин. Но вы… не имеете отечества, вы дитя мира!

Джип иронично поклонилась.

– Нет, по вас действительно не скажешь, из какой вы страны. Вы не с севера и не с юга. Вы просто женщина, созданная для обожания. Я пришел сюда в надежде встретить вас. Мне невероятно повезло. Мисс Уинтон, я ваш преданный слуга.

Он говорил очень быстро, очень тихо, с пылким возбуждением, какое невозможно подделать, потом вдруг пробормотав: «Ох уж эти люди!» – отвесил еще один скупой поклон и был таков. Баронесса уже вела к ней нового гостя. После встречи главной мыслью Джип было: «Неужели он со всеми так начинает?» Она отказывалась поверить. Пылкий шепот, смиренный восхищенный взгляд! Но тут она вспомнила улыбку, игравшую на губах поляка, и подумала: «Надеюсь, он понимает, что меня не пронять вульгарной лестью».

Не смея никому довериться, Джип не имела возможности разобраться в брожении причудливых чувств притяжения и отторжения в своей душе, эти ощущения не поддавались анализу, перемешивались и сталкивались в глубинах сердца. Это определенно была не любовь и даже не ее начало, скорее, рискованный детский интерес к вещам, манящим своей загадочностью, вещам, которые могут стать доступными, если только не бояться протянуть руку. А тут еще очарование музыки и слова баронессы о необходимости спасения таланта, мечта о достижении невозможного, на что способна только женщина неотразимого обаяния, рожденная побеждать. Все эти мысли и чувства, однако, пока еще находились в зародыше. Кто знает, встретятся ли они еще раз? К тому же Джип была совсем не уверена, что желала новой встречи.

Глава 4

Джип завела привычку ходить с отцом к горячему источнику Кохбруннен, где тот вместе с другими пациентами каждое утро медленно, по двадцать минут поглощал минеральную воду. Пока отец пил, Джип сидела в дальнем углу сада и читала в качестве ежедневного урока немецкого языка роман из серии издательства «Реклам».

На следующее утро после «домашней» встречи у баронессы фон Майзен Джип сидела там с «Вешними водами» Тургенева, как вдруг заметила фланирующего по дорожке графа Росека со стаканом воды в руке. Мгновенно вспомнив улыбку, с которой граф представил ее Фьорсену, Джип поспешила закрыться зонтиком от солнца. Из своего укрытия она увидела ноги в лакированных туфлях, широкие в бедрах, но узкие внизу брюки и деревянную походку человека, затянутого в корсет. Мысль, что Росек дополнял свой наряд женскими аксессуарами, еще больше усилила ее неприязнь. Как смеют некоторые мужчины подражать женщинам? В то же время что-то подсказывало ей, что поляк хороший наездник, опытный фехтовальщик и не обделен физической силой. Она с облегчением вздохнула, когда граф проследовал мимо, и, опасаясь, что он может вернуться, захлопнула книгу и убежала. Однако ее фигура и летучая походка привлекали к ней больше внимания, чем она подозревала.

На следующее утро, сидя на той же скамье, Джип с затаенным дыханием читала сцену объяснения между Джеммой и Саниным у окна, как вдруг услышала за спиной голос Фьорсена.

– Мисс Уинтон!

Скрипач подошел со стаканом воды в одной руке и шляпой – в другой.

– Я только что познакомился с вашим отцом. Вы позволите мне на минуту присесть?

Джип отодвинулась на край скамьи, и он сел.

– Что вы читаете?

– Роман под названием «Вешние воды».

– Ах, лучше ничего не написано. В каком вы месте?

– На разговоре Джеммы и Санина во время грозы.

– Подождите, когда появится мадам Полозова. Какой персонаж! Сколько вам лет, мисс Уинтон?

– Двадцать два.

– Ни одна девушка в вашем возрасте не смогла бы по достоинству оценить эту вещь, но только не вы. Вы многое понимаете – чутьем. Простите, как вас по имени?

– Гита.

– Гита? Жестковато для женского имени.

– Все зовут меня Джип.

– Джип? Ах Джип! Да, Джип…

Фьорсен повторил ее имя настолько просто и незатейливо, что она не нашла повода рассердиться.

– Я сказал вашему отцу, что уже имел честь встретиться с вами. Он был со мной очень вежлив.

– Мой отец всегда вежлив, – холодно заметила Джип.

– Как лед, в который кладут шампанское.

Джип помимо воли улыбнулась.

– Очевидно, вы ему сказали, что я mauvais sujet[9], – неожиданно предположил он. Джип наклонила голову. Фьорсен пристально посмотрел на нее и продолжил: – Это правда. Но я способен быть лучше, много лучше.

Джип хотелось взглянуть на него, но она не осмеливалась. Ее душу охватило странное ликование. У этого мужчины много власти, но ее власть над ним еще сильнее. Стоит ей захотеть, и она сделает его своим рабом, верным псом, прикует к себе цепью. Достаточно протянуть руку, и он упадет на колени, чтобы ее поцеловать. Достаточно позвать «иди сюда», и он прибежит, где бы ни был. Достаточно произнести «веди себя хорошо», и он будет как шелковый. Она впервые почувствовала свою женскую власть, и это чувство вскружило ей голову. Но Джип не умела долго сохранять уверенность в себе, даже самые яркие моменты торжества неизменно омрачала тень сомнений. Словно прочитав ее мысли, Фьорсен сказал:

– Прикажите мне сделать что угодно, мисс Уинтон, и я это сделаю.

– Тогда немедленно возвращайтесь в Лондон. Здесь вы разбазариваете себя по пустякам, и знаете это. Вы сами так говорили!

– Вы попросили меня сделать как раз то единственное, что я сделать не в силах, мисс… Джип.

– Вы говорите тоном слуги.

– Я и есть слуга – ваш слуга!

– И поэтому отказываетесь выполнить то, о чем я прошу?

– Вы бессердечны.

Джип рассмеялась. Фьорсен поднялся и с неожиданным напором сказал:

– Я не уеду от вас. Даже не надейтесь.

Наклонившись с невероятной быстротой, он схватил ее руку, прижал к губам и развернулся на каблуках.

Джип в смущении и замешательстве посмотрела на пальцы, еще ощущавшие щекотку колких усов. Она снова рассмеялась: когда тебе целуют руку, это так не по-английски. Джип вернулась к книге, но прочитанные слова не шли на ум.

Более странных ухаживаний, чем те, что последовали за этой сценой, вряд ли кто наблюдал. Говорят, что кошка гипнотизирует пташку, прежде чем съесть. Здесь же пташка гипнотизировала кота, но и сама поддавалась гипнозу. Джип ни разу не ощутила, что теряет контроль, всегда чувствовала, что делает лишь снисхождение, услугу, но в то же время была не в состоянии вырваться, как будто ее удерживала сила своих собственных колдовских чар, наложенных на Фьорсена. Притяжение ее обаяния действовало и на саму Джип. Она больше не могла сохранять свой первоначальный скептицизм. Если она не улыбалась Фьорсену, он становился чересчур мрачным и несчастным, а если улыбалась – радовался и благодарил. Смену выражения в его глазах с привычных беспокойства, свирепости и скрытности на смиренное обожание и затаенную жажду обладания невозможно было подделать. У нее не было возможности разобраться в этой метаморфозе. Куда бы она ни пришла, он был тут как тут: если на концерт – ждал ее появления в нескольких шагах от дверей, если выпить чаю в кондитерскую – возникал там как по волшебству. Каждый день после обеда Фьорсен гулял именно в том месте, где Джип должна была проехать верхом в направлении Нероберга.

Он никогда не навязывался и ничем ее не компрометировал, разве только иногда смиренно просил разрешения посидеть рядом пять минут в саду Кохбруннена. Жизненный опыт, несомненно, помогал ему, однако Фьорсен, должно быть, инстинктивно понимал, что со столь чувствительной натурой следует вести себя осторожно. Вокруг этой яркой свечи порхали и другие мотыльки, на чьем фоне его интерес к Джип не выглядел слишком уж явным. Понимала ли она, что происходит? Замечала ли, как постепенно слабели ее оборонительные позиции, как, позволяя ему увиваться вокруг нее, отрезала себе пути к отступлению? Вряд ли. Все это только усиливало победоносное головокружение в то время, когда она все больше влюблялась в жизнь, все больше ощущала, что окружающий мир ценит ее и восхищается ей, что в ее власти совершать то, что не дано другим.

И разве Фьорсен с его великим талантом и сомнительной репутацией не служил тому доказательством? Он вызывал у нее радостное волнение. Общество столь беспокойного, яркого человека никогда не бывает скучным. Однажды утром он немного рассказал о себе. Его отец, мелкий шведский землевладелец, был физически очень силен и много пил. Мать была дочерью художника. Она научила сына играть на скрипке, но умерла, когда он был еще ребенком. В возрасте семнадцати лет после ссоры с отцом Фьорсену пришлось зарабатывать на жизнь игрой на скрипке на улицах Стокгольма. Один знаменитый скрипач услышал его игру и взял мальчика под свою опеку. К тому времени отец Фьорсена окончательно спился и умер, оставив сыну небольшое поместье. Густав сразу же его продал, истратив деньги, по его выражению, на всякие глупости.

– Да, мисс Уинтон, я совершил множество глупостей, но они не идут ни в какое сравнение с теми, которые я еще совершу, если не смогу вас больше видеть!

Бросив эту взбалмошную реплику, он вдруг вскочил и убежал. Джип улыбнулась его словам, однако в душе почувствовала волнение, скепсис, сострадание и что-то еще, неуловимое. В те дни она вообще плохо себя понимала.

А что Уинтон? Насколько хорошо он понимал происходящее с дочерью? Отец Джип был стоиком, однако стоицизм не отменял настораживающей подозрительности, уколы которой майор чувствовал отчетливее, чем боль в левой ступне. Уинтон опасался вызвать скандал опрометчивыми действиями, иначе увез бы дочь домой еще за две недели до окончания срока лечения. Ему ли было не знать примет зарождающейся страсти? Этот долговязый, скользкий, хищный, пиликающий на скрипочке малый с широкими скулами, малюсенькими (прости господи!) бакенбардами и зеленоватыми глазками, которых он – Уинтон это видел! – не сводил с Джип, вызывал у него сильнейшее недоверие. От прямого вмешательства Уинтона, возможно, удерживало чисто английское презрение к иностранцам и людям богемы. Он просто не мог воспринимать этого субъекта всерьез. Чтобы Джип, его разборчивая, несравненная Джип, хоть немного повелась на уловки этого типа? Да никогда в жизни! Ревнивая любовь к дочери не позволяла Уинтону даже представить себе, что она не посоветуется с ним в случае сомнений или затруднений. Он забыл о девичьей стыдливости и скрытности, забыл, что сам чурался словесных излияний любви и что Джип никогда не проявляла любовь к отцу в форме откровенных признаний. К тому же, каким бы ушлым ни был, старый вояка видел лишь то немногое, что Фьорсен позволял ему увидеть. Да и все это, по правде говоря, было не так уж серьезно, если не считать последнего эпизода накануне отъезда, о котором Уинтон ничего не знал.

Вторая половина последнего дня накануне отъезда выдалась тихой, даже печальной. Накануне вечером прошел дождь, и теперь мокрые стволы и опавшая листва издавали слабый запах лакрицы. Джип казалось, что радость и восторг вдруг разом покинули ее душу. Что было тому виной, хмурый день или предстоящий отъезд из места, где ей было так легко и радостно? После обеда, пока отец занимался счетами, она отправилась на прогулку по длинному парку в долине. Небо хмурое и серое, деревья притихшие и унылые. На всем лежала печать меланхолии, а Джип все шла и шла, пересекла по мостику ручей, обогнула по грязному проселку окраину деревни и поднялась на холм, откуда могла вернуться на главную дорогу. Почему всё когда-нибудь кончается? Она впервые в жизни думала о Милденхеме и охоте безо всякого энтузиазма. Теперь было бы лучше остаться в Лондоне. Там она не будет отрезана от музыки, танцев, людей и приятного чувства, что ее везде с радостью принимают. Послышался неприятный гулкий вой молотилки – под стать ее настроению. Над головой на фоне свинцового неба пролетел белый голубь. Осыпанные золотом березки, вздрагивая, роняли дождевые капли. Как здесь одиноко! Внезапно из-за живой изгороди выскочили двое мальчишек и, чуть не сбив ее с ног, припустили по дороге. Их что-то напугало. Джип почувствовала на лице мягкие прикосновения дождевых капель. Так недолго и платье испортить, ее любимое, сизого цвета, бархатистое, не предназначенное для дождливой погоды. Она отбежала под сень березок. Хоть бы дождь закончился не начавшись! По-прежнему звучал смягченный расстоянием заунывный вой молотилки, нагонявший еще большую тоску. Из-за живой изгороди, откуда выскочили мальчишки, вышел и, широко шагая, направился к ней какой-то мужчина. Он перепрыгнул через канаву, отделявшую его от березок. Джип вдруг увидела, что это был Фьорсен – запыхавшийся, растрепанный, побледневший от быстрой ходьбы. Он, видимо, шел за ней и поднялся с дорожки прямо по склону холма, не переходя через ручей. Этот маршрут заметно сказался на его щегольском наряде. Джип следовало бы рассмеяться, но вместо этого она почувствовала при виде разгоряченного бледного лица волнение и некоторый испуг. Задыхаясь, Фьорсен проговорил:

– Я вас догнал. Вы завтра уезжаете, а мне ничего не сказали! Решили улизнуть потихоньку, не сказав мне ни слова! Вы всегда так жестоки? Ну тогда я вас тоже не буду жалеть!

Неожиданно опустившись на колени, он схватился за край широкой ленты, служившей Джип поясом, и прижал ее к лицу, а потом обхватил колени. Джип задрожала: действия Фьорсена вовсе не казались ей смешными.

– Ох, Джип, я люблю вас. Люблю. Не гоните меня. Позвольте мне быть с вами! Я ваш пес, ваш раб. Ох, Джип, я люблю вас!

Его голос и растрогал, и напугал ее. Мужчины последние два года несколько раз говорили ей, что любят ее, но никто не делал это с таким отчаянием пропащей души, с таким взглядом в глазах, яростно настойчивым и одновременно умоляющим, с таким беспокойным, жадным, ищущим прикосновением рук. Она лишь нашла в себе силы пробормотать:

– Прошу вас, встаньте!

Но он продолжил:

– Любите меня, хоть немножко любите! О, Джип!

В уме мелькнуло: «Сколько раз он так стоял на коленях перед другими женщинами?» На лице музыканта лежала печать самоотречения, красоты, рожденной томлением страсти, и страх Джип рассеялся. Фьорсен сбивчивым шепотом продолжил:

– Я беспутный человек, и знаю это. Но если вы полюбите меня, я перестану им быть и стану совершать ради вас великие поступки. Ох, Джип, если бы вы однажды согласились стать моей женой! Не сейчас – когда я смогу вам доказать. Ох, Джип, вы так прелестны, так удивительны!

Его руки медленно взбирались все выше, он прижался лицом к ее талии. Не отдавая отчета в своих действиях, Джип тронула его волосы и повторила:

– Нет, встаньте.

Фьорсен наконец поднялся. Стоя рядом, вытянув сжатые в кулаки руки по швам, он прошептал:

– Сжальтесь надо мной! Скажите хоть слово!

Но Джип не находила слов. Внутри ее все было незнакомо, путано, трепетно, душа в неимоверном смятении одновременно и тянулась к нему, и отшатывалась от него. Джип лишь смотрела в лицо Фьорсена потемневшими встревоженными глазами. Внезапно он схватил ее и прижал к себе. Она отпрянула и изо всех сил оттолкнула его. Фьорсен, пристыженный, страдающий, понурил голову, зажмурился, у него дрожали губы. В сердце Джип шевельнулось сострадание. Она пробормотала:

– Я не знаю. Я вам потом скажу… позже… в Лондоне.

Музыкант поклонился, скрестив руки на груди, словно давая понять, что ей нечего больше бояться, а когда она, не обращая внимания на дождь, пошла вперед, увязался рядом, приотстав на один шаг, с покорным видом, словно не говорил только что жарких слов и не целовал ее губы в неистовом порыве.

Снимая в своей комнате мокрое платье, Джип попыталась вспомнить, что он говорил и что отвечала сама. Она не давала никаких обещаний. Назвала только свой адрес – лондонский и в деревне. Джип заставляла себя думать о других вещах, но мысли упрямо возвращались к прикосновениям неугомонных пальцев, твердой мужской хватке, выражению глаз Фьорсена во время поцелуя, и ее вновь накрывала волна страха и возбуждения.

В тот вечер он играл на концерте – ее последнем. Фьорсен никогда не играл так хорошо – в блеске смятения, лихорадочном экстазе. Слушая его, Джип не могла совладать с чувством обреченности – что бы она теперь ни сделала, судьбы не избежать.

Глава 5

После возвращения в Англию чувство обреченности прошло или почти прошло. Здоровый скептицизм подсказывал, что Фьорсен вскоре найдет себе новую пассию и обнаружит в ней все то, чем, по его словам, обладала Джип. Смешно даже думать, что музыкант прекратит ради нее свое сумасбродство и что она имеет над ним какую-либо реальную власть. Однако в глубине души Джип не верила собственным выводам. Если их принять, это подорвало бы ее веру в себя, тонкую и сокровенную, на грани бессознательного веру в нечто побудившее баронессу упомянуть «рок».

Уинтон с облегчением увез дочь в Милденхем, купил ей новую лошадь. Подоспел сезон охоты на лисий молодняк. По меньшей мере на неделю страстные скачки и вид охотничьих собак отодвинули все остальное на второй план, но вскоре, когда сезон по-настоящему вступил в силу, Джип вновь почувствовала уныние и смутную тревогу. Милденхем был погружен во тьму, жутко завывали осенние ветры. Ее любимая коричневая самка спаниеля, Красотка, едва дождавшись возвращения хозяйки, умерла от старости. Джип терзалась угрызениями совести из-за того, что оставила собаку без присмотра на такой долгий срок. Красотка, как не преминула сообщить Бетти со свойственной недалеким людям тягой к перечислению печальных подробностей, каждый день ждала возвращения хозяйки, и теперь Джип выглядела в собственных глазах черствой и бессердечной. В таких случаях она бывала одновременно сердобольной и чересчур строгой к себе. Джип захворала и слегла на несколько дней. Когда ей полегчало, встревоженный Уинтон немедля увез ее в Лондон к тетке Розамунде. Он любил общество дочери, но если город пойдет ей на пользу, поможет встряхнуться, будет только рад ее отпустить. Приехав через три дня на уикенд, Уинтон с облегчением отметил, что дочь действительно повеселела, и вернулся домой с легким сердцем.

В день возвращения отца в Милденхем Джип получила письмо от Фьорсена, переправленное с адреса на Бери-стрит. Скрипач находился на пути в Лондон и уверял, что не забыл ни одного ее взгляда и ни одного слова. Он писал, что не успокоится, пока не сможет снова ее видеть. «Очень долго, пока я не встретил вас, – говорилось в конце письма, – я был как мертвый, шел ко дну. Все было для меня кислым, как зеленые яблоки. Теперь я корабль, выбравшийся из бурных вод в теплое лазурное море, я вновь вижу перед собой путеводную звезду. Целую ваши руки. Ваш преданный раб, Густав Фьорсен». В устах другого мужчины такие слова вызвали бы у Джип лишь презрительную усмешку, однако письмо Фьорсена вновь пробудило трепет в душе, приятное и пугающее ощущение, что тебя вот-вот настигнут.

Она написала ответ и отправила на адрес Фьорсена в Лондоне, сообщив, что приехала на несколько дней на Керзон-стрит к тете, которая будет рада принять его в своем доме после обеда, с пяти до шести часов, и подписалась: «Гита Уинтон». Джип долго корпела над этим коротеньким письмом, и его лаконичная официальность наполняла ее чувством удовлетворенности. Хозяйка ли она самой себе и своему ухажеру? Способна ли вести дело так, как пожелает? Да! И письмо служило тому ярким подтверждением.

Эмоции Джип редко отражались на ее лице, что подчас озадачивало даже Уинтона. Подготовка к приему Фьорсена в доме тетушки Розамунды выглядела в исполнении Джип образцом непринужденности. Явившись в указанное время, музыкант тоже в оба следил за соблюдением приличий и посматривал на Джип, только когда мог сделать это незаметно для других, но, уходя, прошептал:

– Не так! Не так! Я должен видеть вас наедине! Должен! – Джип улыбнулась и покачала головой, однако душа ее заиграла, как шампанское.

В тот вечер она спокойно сообщила тетке Розамунде:

– Мистер Фьорсен не нравится отцу. Отец, разумеется, не способен оценить его игру.

Это осторожное замечание побудило тетю, заядлую, насколько позволяло ее аристократическое происхождение, меломанку, умолчать в письме брату о появлении гостя в ее доме. Следующие две недели Фьорсен приходил чуть ли не каждый день и всегда приносил с собой скрипку. Джип аккомпанировала ему и, хотя ее подчас бросало в жар от жадных взглядов шведа, перестань он это делать, она бы заскучала.

Когда Уинтон приехал на Бери-стрит в очередной раз, Джип пребывала в растерянности. Что делать? Признаться, что Фьорсен бывает здесь и она утаила этот факт в переписке с отцом? Или не признаваться, и пусть он сам все узнает от тетушки? Что хуже? В замешательстве она не сделала ни того ни другого и заявила отцу, что истосковалась по охоте. Расценив ее заявление как наиболее убедительную примету выздоровления, Уинтон немедленно забрал дочь в Милденхем. Джип, однако, не отпускало странное чувство – смесь легкости и раскаяния, радости от временной передышки и сознания, что вскоре ее потянет обратно. Место сбора находилось далеко от дома, и Джип настояла ехать туда верхом. Старый Петтанс, жокей на пенсии, великодушно пристроенный Уинтоном в Милденхеме помощником конюха, вел в поводу сменную лошадь. Дул сырой ветер, хорошо переносивший запахи. Неподалеку от чащи нашлось удобное местечко – Уинтон знал приемы, стоившие лишней пары загонщиков. Они прокрались туда, к счастью, не обнаружив себя, потому что их вел однорукий наездник в линялой розовой куртке на короткохвостой вороной кобыле, большой мастер выслеживать зверя. Из чащи выскочил на коне один из выжлятников, щуплый чернявый парень с глазами-углями и обветренными, ввалившимися щеками, проскакал мимо, помахал рукой и снова скрылся в лесу. С пронзительным криком вылетела сойка, спикировала вниз и повернула назад. Через поле под паром припустил заяц. Быстроногий русак почти растворился на буром фоне. Высоко в небе пролетела к другому перелеску стая голубей. Из чащи послышались резкие голоса выжлятников, временами скулили крутившиеся в папоротниках и кустах гончие.

Джип дышала полной грудью, до хруста в пальцах сжимая повод. Воздух под небесами с белыми и светло-серыми, быстро бегущими облаками и голубыми просветами благоухал свежестью и негой, внизу ветер был тише, чем наверху, его силы едва хватало, чтобы сдувать с берез и дубов листья, два дня назад побитые заморозками. Если бы только лисица выскочила прямо на них, и Джип могла бы первой ее заполевать! Как здорово быть одной, с собаками! Одна из гончих, еще молодая, деловитая и невозмутимая, выбежала, подняла рыжеватую с белым голову и с легким упреком темно-карих глаз оглянулась на команду Уинтона: «Искать, Трикс!» Какая лапочка! В чаще заиграл охотничий рог, и гончая исчезла в кустах шиповника.

Новый гнедой конь Джип навострил уши. Из-за деревьев на низкорослой рыжей кобыле выехал парень в сером сюртуке с короткими фалдами, темно-желтых плисовых брюках и сапогах до колена. Ох! Неужели все сейчас сюда набегут? Джип нетерпеливо обернулась на незваного гостя, тот, приподняв шляпу, улыбнулся. Немного дерзкая улыбка была так заразительна, что Джип не выдержала и улыбнулась в ответ. И тут же нахмурилась. Незнакомец нарушил ее уединение. Кто он такой? Парень имел непростительно безмятежный и довольный вид. Джип не помнила, кто он, однако в его облике было что-то знакомое. Охотник снял шляпу – широкое лицо приятной формы, гладко выбритое, черные курчавые волосы, невероятно прозрачные глаза, смелый, спокойный, жизнерадостный взгляд. Где она видела похожего на него человека?

Тихий оклик Уинтона заставил ее повернуть голову. За дальними кустами украдкой пробиралась лисица! Затаив дыхание, Джип неотрывно следила за лицом отца. Твердый, как сталь, внимательный взгляд. Ни звука, ни движения, словно всадник и конь превратились в бронзовую статую. Когда же он крикнет «ату»? Губы всадника шевельнулись, отдавая команду. Джип бросила благодарную улыбку парню за то, что он тактично и благоразумно уступил ей место рядом с отцом, молодой охотник еще раз улыбнулся в ответ. Вереницей, одна за другой, выбежали первые гончие – музыка сфер, блаженство! Почему отец все еще медлит? Зверь в любую минуту пробежит прямо мимо них!

Мимо пронеслась вороная кобыла, и конь Джип инстинктивно рванул за ней следом. Парень на рыжей лошади скакал по левую руку от Джип. Только доезжачий, один выжлятник, да они втроем! Красота! Гнедой жеребец слишком порывисто взял первую изгородь, и Уинтон крикнул через плечо: «Спокойнее, Джип! Держи его!» – но держать не получалось, да и зачем? А вот и трава, три участка травы! Чудо, а не лисица – бежит как по струнке! Всякий раз, когда конь отрывал передние ноги для прыжка, Джип ликовала: «Прекрасно! Я умею скакать верхом! Ах какое блаженство!» Она надеялась, что отец и молодой охотник смотрят на нее. На свете нет ничего слаще, да еще с таким вожаком, как отец; гончих никто больше не держит, гон отличный, другие всадники отстали. Это лучше танцев, лучше… да-да, лучше музыки. Если бы только всю жизнь жить галопом, взлетать над препятствиями, если бы это никогда не кончалось! Новый жеребец – молодчина, хотя и правда тянет поводья.

Джип перескочила через очередную преграду одновременно с юношей, чья рыжая кобыла шла неожиданно резвым аллюром. Шляпа парня натянута по самые уши, на лице – решимость, но на губах все еще играет тень прежней улыбки. Джип подумала: «У него хорошая посадка, очень крепкая, но он, кажется, чуть-чуть «подмахивает». Никто не ездит верхом лучше отца: вылитое спокойствие». И действительно: посадка Уинтона в седле была само совершенство, каждое движение отнимало минимум усилий. Лавина гончих развернулась дугой. Теперь она в самой гуще! Какой бешеный темп! Ни одна лиса долго не выдержит!

Джип вдруг увидела лисицу на дальнем краю поля: та отчаянно улепетывала, поджав хвост. В голове мелькнула мысль: «Ой, только не позволяй себя догнать. Беги, лисичка, беги! Удирай!» Бедный рыжий зверек! Его преследует толпа великанов – коней, мужчин, женщин, собак, – все гонятся за бедным лисенком. Но тут ей попалась еще одна изгородь, потом еще одна, ощущение стыда и жалости рассеялось, сменившись восторгом полета через препятствия. Через минуту лиса в нескольких сотнях ярдов от передовой собаки юркнула в нору. Джип была рада. Она не раз видела затравленных насмерть лис – ужасное зрелище! Но галоп получился на славу. Запыхавшись и восторженно улыбаясь, она прикинула, не вытереть ли лицо, пока с ней не поравнялись другие всадники, пока этот юноша не видит.

Он разговаривал с ее отцом. Джип достала носовой платок с ароматом цикламена и тщательно вытерла пот. Когда она подъехала к ним, молодой человек приподнял шляпу и, глядя ей прямо в глаза, произнес:

– Вы прекрасно гнали!

В несколько высоком голосе юноши прозвучали нотки ленивой беззаботности. Джип иронично поклонилась и пробормотала:

– Вы хотите сказать – моя новая лошадь?

Его лицо опять расплылось в неотразимой улыбке, но Джип чувствовала, что он восхищен ей, и продолжала думать: «Да где же я раньше видела кого-то похожего?»

Они сделали еще два гона, но ничто не могло сравниться с первым галопом. Юноша больше не попадался ей на глаза. Как выяснилось, это сын леди Саммерхей из Уидрингтона, поместья в десяти милях от Милденхема.

На протяжении возвращения трусцой с Уинтоном при свете тающего дня Джип чувствовала себе абсолютно счастливой, напоенной свежим воздухом и энтузиазмом. На деревья, поля, стога сена, ворота и пруды у дорог опускались сумерки. В окнах коттеджей зажигали свет. В воздухе витал сладкий запах каминного дыма. Она впервые за весь день – почти с тоской – вспомнила о Фьорсене. Было бы здорово, если бы он оказался с ней в маленькой уютной гостиной, сыграл бы для нее, пока она полулежит, откинувшись на спинку дивана, сонно размышляя под аромат горящих кедровых поленьев, исполнил бы менуэт Моцарта или небольшую, берущую за душу пьесу Пуаза, как в тот первый раз, когда она его слушала, да хоть любую из десятка других мелодий в его сольном исполнении. Чудесное завершение чудесного дня. Для совершенства не хватало только яркости и теплоты музыки и мужского обожания!

Толкнув пяткой бок лошади, Джип вздохнула. Легко позволять себе фантазии о музыке и Фьорсене, когда его самого нет поблизости. Она даже не стала бы противиться, если бы он вновь повел себя, как тогда, под мокрыми березками в Висбадене. Как приятно, когда тебя боготворят. Старая кобыла, шесть лет ходившая под седлом, начала пофыркивать, что служило верным признаком близости дома. А вот и последний поворот: показались очертания буковой аллеи, ведущей к старому особняку, удобному, просторному, немного темноватому, с широкими плоскими лестницами. Ах как она устала! Вдобавок начал моросить дождь. Завтра все тело будет приятно ломить. В освещенном дверном проеме Джип увидела Марки и, нащупывая в кармане кусочек сахара для лошади, услышала:

– Мистер Фьорсен, сэр, джентльмен из Висбадена, желает вас видеть, сэр.

У нее екнуло сердце. Что это значит? Почему он приехал? Как он осмелился? Почему ее выдал? Ах, ну конечно! Он же не знал, что она ничего не рассказала отцу. Вот и получи! Джип, не задерживаясь, взбежала по ступеням наверх. Ее заставил очнуться от мыслей голос Бетти:

– Ваша ванна готова, мисс Джип.

– Принесите мне чаю наверх! – отозвалась Джип и скрылась в ванной комнате. Здесь она была в безопасности; к тому же, расслабившись в горячей воде, легче разобраться в ситуации.

Визит Фьорсена мог иметь лишь одну причину: скрипач приехал просить ее руки. Джип вдруг успокоилась. Так даже лучше, не надо будет больше ничего скрывать от отца. Отец встанет между ней и Фьорсеном, если… если она решит ему отказать. Мысль о браке взбудоражила ее. Неужели она, сама того не подозревая, зашла так далеко? Да, «далеко» не то слово. Как все невпопад! Фьорсен не примет отказа, даже если она лично о нем объявит. Но разве она собирается ему отказать?

Джип любила нежиться в горячей воде, но никогда так долго в ванне не сидела. Пока ты вот так лежишь, жизнь проста, но стоит выйти за дверь, и она становится очень сложной. Бетти постучала в дверь, заставив Джип наконец вылезти из воды и впустить ее с чаем и приглашением спуститься вниз, когда будет готова.

Глава 6

Уинтон был потрясен. Быстро проводив взглядом удаляющуюся фигуру дочери, он отрывисто спросил Марки:

– Где вы оставили этого джентльмена?

Его истинное отношение к шведу проскользнуло лишь в виде добавления словечка «этого». Пока он пересекал просторный холл, в его голове роилось множество сумбурных мыслей. Войдя в кабинет, Уинтон с подчеркнутой вежливостью наклонил голову, предлагая Фьорсену заговорить первым. Жалкий скрипач в пальто с меховой подкладкой теребил в руках мягкую шляпу, но выглядел по-своему импозантно. Вот только почему он не смотрит в глаза, а когда смотрит, кажется, что готов тебя съесть?

– Вы, конечно, знаете, что я вернулся в Лондон, майор Уинтон?

Выходит, Джип встречалась с этим малым без его ведома! Мысль вызвала в душе Уинтона холодную горечь. Однако дочь не следовало выдавать, поэтому он ограничился кивком. Уинтон чувствовал, что гостя страшит ледяная вежливость хозяина дома, и не собирался идти ему навстречу. Майору, разумеется, было невдомек, что его надменность не помешает Фьорсену смеяться над ним за спиной и делать вид, будто он для него пустое место. По сути, между двумя мужчинами, чья жизнь протекала в столь разных плоскостях, не могло быть никакого реального соревнования: один ни капли не уважал правила поведения и представления другого.

Фьорсен, начав было бегать по кабинету, остановился и взволнованно произнес:

– Майор Уинтон, ваша дочь – одно из самых прелестных созданий во всем мире. Я отчаянно ее люблю. У меня есть будущее, хотя вы, наверно, так не считаете. Я смогу добиться любых высот в искусстве, если только она будет моей женой. У меня есть кое-какие деньги – немного, однако моя скрипка обеспечит ей любое будущее по ее желанию.

Лицо Уинтона не выражало ничего, кроме холодного презрения. Его оскорбило, что этот тип решил, будто счастье дочери он измеряет деньгами.

Фьорсен продолжил:

– Я вам не нравлюсь, мне это ясно. Я заметил это с самого начала. Вы английский джентльмен… – произнес он с оттенком иронии. – Я для вас пустое место, но в моем мире кое-что значу. Я не проходимец. Позвольте мне просить вас выдать за меня вашу дочь.

Фьорсен вскинул руки, все еще сжимавшие шляпу, и непроизвольно сложил, как в молитве.

Уинтон на секунду ощутил душевную боль. Слабость мгновенно прошла, и он ледяным тоном произнес:

– Я обязан поблагодарить вас, сэр, что вы первым обратились ко мне. Вы у меня в гостях, и я не хочу быть невежливым, но я буду рад, если вы соизволите покинуть мой дом и расцените мою просьбу как знак того, что я буду препятствовать исполнению вашего желания, насколько это будет в моих силах.

Почти детская разочарованность и тревога на лице Фьорсена быстро сменились беспощадной, скрытой издевкой, переходящей в смятение.

– Майор Уинтон, ведь вы тоже любили. Вы наверняка любили ее мать. Я страдаю!

Отвернувшись было к камину, Уинтон вновь посмотрел на него:

– Я не управляю пристрастиями дочери, сэр. Она поступит так, как сочтет нужным. Я лишь говорю, что, если она выйдет за вас, то это случится вопреки моим надеждам и суждениям. Могу себе представить, что вы не очень-то рассчитывали на мое одобрение. Я не слепой и видел, как вы обхаживали ее в Висбадене, мистер Фьорсен.

Скрипач ответил с кривой вымученной улыбкой:

– Голь на выдумки хитра. Я могу ее видеть? Хотя бы позвольте мне увидеть ее.

Какой смысл отказывать? Джип уже встречалась с этим типом, не спрашивая разрешения у отца, скрывая от него – от него! – все свои чувства, и Уинтон сказал:

– Я пошлю за ней. А тем временем не желаете ли чего-нибудь выпить?

Фьорсен покачал головой, и после этого состояние острой неловкости длилось еще добрых полчаса. Уинтон, сидя у огня в заляпанной грязью одежде, переносил его более стойко, чем гость. Этот дикарь, попытавшись подражать невозмутимости хозяина дома, вскоре махнул рукой на свои попытки, стал нервно суетиться, расхаживать по комнате, подошел к окну, отдернул занавески, посмотрел в темноту, вернулся с явным намерением снова пристать к Уинтону с разговорами, но, озадаченный неподвижностью фигуры у огня, уселся в кресло и отвернулся к стене. Уинтон не был по натуре жестоким, и тем не менее его забавляли корчи этого субчика, угрожавшего благополучию Джип. Угрожавшего? Не может быть, чтобы она приняла его предложение! Но если так, почему она не призналась, что встречается с ним? Уинтон страдал не меньше Фьорсена.

Наконец она пришла. Уинтон ожидал, что дочь явится бледной, будет нервничать, но Джип еще ребенком признавалась в прегрешениях, только если ее заранее прощали. Улыбающееся лицо девушки несло на себе оттенок предостережения. Она подошла к Фьорсену и, протянув руку, спокойно сказала:

– Как мило, что вы приехали!

Уинтон с горечью почувствовал, что лишним здесь был он и только он. Ну что же, тогда придется все высказать напрямик, хватит ходить вокруг да около.

– Мистер Фьорсен оказал нам честь, предложив жениться на тебе. Я сказал ему, что такие решение ты принимаешь сама. Если согласишься, то это, как ты понимаешь, произойдет вопреки моему желанию.

Он еще не закончил говорить, а щеки Джип уже пылали. Она не смотрела ни на отца, ни на Фьорсена. Уинтон заметил, как вздымаются и опускаются кружева у нее на груди. Джип улыбнулась и едва заметно пожала плечами. Уязвленный до глубины души, Уинтон твердым шагом направился к двери. Было совершенно ясно, что дочь не нуждается в его нравоучениях, коль этот субъект для нее важнее любви к отцу! Но он тут же подавил в себе обиду, понимая, что не может себе позволить обижаться на дочь: он не мыслил без нее жизни. Даже если Джип выйдет за самого отъявленного негодяя на свете, он не бросит ее и по-прежнему будет желать ее общества и ее любви. Джип слишком много значила для него и в настоящем, и в прошлом. С занозой в сердце он ушел к себе.

Когда Уинтон снова спустился вниз, Фьорсен уже уехал. Майор ни за что на свете не стал бы выспрашивать, о чем говорил скрипач и что ему отвечала дочь. Через пропасть, разделявшую гордецов, нелегко перекинуть мосты. Когда Джип пришла пожелать отцу спокойной ночи, лица обоих были как у восковых фигур.

В последующие дни Джип ни словом, ни жестом не показывала, что намерена пойти против его воли. О Фьорсене не упоминали, словно его и не было, но Уинтон понимал, что Джип обижена и на него, а этого он не мог перенести, поэтому однажды вечером после ужина спокойно спросил:

– Скажи честно, Джип, этот парень тебе небезразличен?

Она так же тихо ответила:

– По-своему – да.

– И этого достаточно?

– Я не знаю, отец.

Губы Уинтона дрогнули, а сердце смягчилось, как бывало всегда, когда он видел дочь взволнованной. Он накрыл ладонью ее руку и сказал:

– Я никогда не буду стоять на пути твоего счастья, Джип, но только если счастье настоящее. Так ли это? Я не уверен. Знаешь ли ты, что говорят об этом человеке?

– Да.

Уинтон не рассчитывал получить утвердительный ответ, и у него внутри все оборвалось.

– Довольно скверные вещи, я бы сказал. И нашего ли он круга?

Джип подняла глаза:

– Ты думаешь, я принадлежу к нашему кругу, отец?

Уинтон отвернулся. Она подошла и взяла его под руку.

– Я не хотела тебя обидеть. Но ведь это правда, не так ли? Мне не место в высшем обществе. Меня бы не приняли, если бы знали то, о чем ты мне рассказал. После того дня я всегда чувствовала себя чужой среди них. Он мне ближе. Музыка для меня важнее всего на свете!

Уинтон порывисто сжал руку дочери. Его охватило ощущение грядущего поражения и тяжелой утраты.

– Если счастье изменит тебе, Джип, я буду страшно расстроен.

– Почему бы мне не быть счастливой, отец?

– Ради твоего счастья я примирюсь с кем угодно, но, должен признать, не верю, что ты будешь с ним счастлива, поэтому заклинаю тебя Богом: сначала убедись сама. Я пристрелю любого, кто посмеет плохо к тебе относиться.

Джип улыбнулась и поцеловала отца. Оба надолго замолчали.

Перед сном Уинтон сказал:

– Завтра мы едем в Лондон.

То ли предчувствуя неизбежное, то ли отчаянно надеясь, что еще одна встреча со скрипачом даст ей последний шанс преодолеть наваждение, но Уинтон решил больше не чинить дочери препятствий.

Странные ухаживания возобновились. К Рождеству Джип дала согласие, все еще находясь под впечатлением, что она хозяйка, а не рабыня, кошка, а не пташка. Раз или два, когда страсть заставляла Фьорсена терять голову и он смущал ее слишком откровенными ласками, она почти в ужасе отшатывалась, представляя себе, что ее ждет, но в целом переживала душевный подъем, пьянела от музыки и поклонения, хотя временами чувствовала угрызения совести за доставленное отцу огорчение. Она редко наведывалась в Милденхем, Уинтон же в своем унынии сидел там почти безвылазно, чаще прежнего скакал сломя голову, а Джип поручил заботам сестры. Тетка Розамунда, хотя и очарованная музыкальными достоинствами Фьорсена, разделяла мнение брата и считала скрипача невозможным человеком. Однако что бы она ни говорила, слова не производили на Джип никакого впечатления. В мягкой чувствительной девушке вдруг обнаружилась жилка упрямства. Противодействие, казалось, только укрепляло ее решимость. Природный оптимизм тети в конце концов убедил ее, что Джип сумеет превратить шалопая в приличного человека. Если уж на то пошло, Фьорсен имел какую-никакую известность.

Свадьбу наметили на февраль. В Сент-Джонс Вуд был взят в аренду дом с садом. Последний месяц пролетел, как пролетают все такие месяцы: в приятных дурманящих хлопотах, за покупкой мебели и нарядов. Если бы не это, кто знает, сколько помолвок расстроилось бы, так и не дотянув до брака!

И вот сегодня они поженились. Уинтон до последнего не верил, что дело закончится свадьбой. Он пожал руку мужу дочери, стараясь ничем не выдавать боль и разочарование, и в то же время прекрасно понимая, что никого этим не обманывает. Слава богу, свадьба обошлась без церковной службы, торта, приглашенных гостей, поздравлений и всяческих тру-ля-ля, иначе он бы не выдержал. Не было даже Розамунды: сестра заболела гриппом.

Провалившись в глубокое старое кресло, Уинтон смотрел на огонь.

Сейчас, должно быть, подъезжают к Торки. Музыка! Кто бы мог подумать, что звуки, извлекаемые с помощью нескольких струн и деревяшки, похитят у него дочь? Да, не иначе они теперь в Торки, в гостинице. Впервые за многие годы с языка Уинтона сорвалась молитва:

– Господи, пусть она будет счастлива! Пусть она будет счастлива!

Услышав, как Марки отворяет дверь, он закрыл глаза и притворился спящим.

Часть II

Глава 1

Когда девушка впервые остается наедине с мужем, о чем думает? О притаившихся, пока не проявивших себя проблемах и переживаниях? Нет, они слишком неохватны, и Джип была намерена и впредь отгонять от себя такие мысли. Она думала о своем светло-коричневом бархатном платье в рубчик. Не многие девушки ее сословия выходят замуж безо всяких, по выражению Уинтона, тру-ля-ля. Не многие девушки сидят в уголке купе первого класса, не вкусив восторга от нескольких часов пребывания во вселенском центре внимания, на волнах которого можно еще некоторое время плыть, уже находясь в дороге; редкая из них не запасется впрок воспоминаниями о поведении друзей, их речах, нарядах, о которых можно поболтать с мужем, если потребуется отогнать грустные мысли. Джип помнила лишь свое новое, надетое в первый раз платье, рыдания Бетти да глухие как стена лица регистратора и клерка. Она украдкой взглянула на мужа, облаченного в синий костюм из тонкой шерсти. Муж! Она теперь миссис Фьорсен! Нет! Пусть другие так ее называют, но для себя она остается Гитой Уинтон. Гита Фьорсен – как это нелепо звучит. Отказываясь признаться самой себе, что боится встретиться с Фьорсеном взглядом, но не в силах подавить этот страх, Джип неотрывно смотрела в окно. Тусклый, блеклый, гнетущий день. Ни тепла, ни солнца, ни музыки. Свинцово-серая Темза, сиротливые ивы на берегу.

Она вдруг ощутила прикосновение мужской руки. Таким она видела его только один или два раза, когда Фьорсен играл на концерте и его лицо светилось одухотворенностью. Джип сразу почувствовала себя увереннее. Если так будет всегда, то… Рука мужа легла ей на колено. Лицо Фьорсена неуловимо сменило выражение, как если бы одухотворенность задрожала и начала таять, губы пополнели. Он поднялся и сел рядом. Джип немедленно заговорила о новом доме, о том, куда что поставить, о подарках и подобных вещах. Фьорсен поддерживал разговор, но время от времени выглядывал в коридор и что-то бормотал. Ей было приятно сознавать, что мысли о ней не отпускают его ни на минуту, но она была до дрожи рада, что рядом с ними есть этот коридор. К счастью, жизнь состоит из мгновений. Джип всегда умела жить настоящим. До этого момента в те часы, которые они проводили вместе, Фьорсен походил на голодного человека, торопливо хватавшего куски со стола, но теперь, окончательно привязав ее к себе, превратился в иное существо – озорного школьника после уроков – и все время ее смешил.

Вскоре Фьорсен достал скрипку для репетиций, наложил сурдину и принялся играть, с улыбкой через плечо оглядываясь на Джип. Она оттаяла, на сердце стало теплее, и, когда Фьорсен поворачивал лицо к ней, больше не боялась на него смотреть. Он выглядел куда лучше без жиденьких бакенбардов. Однажды она прикоснулась к одному из них и сказала: «Ах, если бы эти крылышки умели летать!» На следующее утро крылышки улетели и больше не возвращались. К лицу мужа нелегко было привыкнуть, и она пока к нему не привыкла, но еще непривычнее были его прикосновения. Когда стемнело и Фьорсен хотел опустить жалюзи, Джип тронула его за рукав и попросила:

– Нет-нет, они сразу поймут, что мы молодожены.

– Ну да, а разве это не так?

Тем не менее он подчинился, однако еще много часов ни на минуту не сводил с нее глаз.

Небо в Торки было чистое и звездное. Ветер приносил в кабину такси запах моря. На далеком мысу мигали огоньки. В маленькой темно-синей гавани качались на воде, словно присмиревшие птицы, яхты. Фьорсен обнял ее, Джип почувствовала его руку на сердце. Это хорошо, что он молчит. Когда такси остановилось и они вошли в вестибюль отеля, она прошептала:

– Пусть они ни о чем не догадываются.

И вновь благословенные мгновения! Осмотр трех комнат номера, распределение багажа между гардеробной и спальней, распаковка чемоданов, выбор платья для ужина, короткая остановка, чтобы полюбоваться на темные камни и море с восходящей луной, размышления, не запереть ли дверь, когда она будет переодеваться, досада на себя за такую глупую мысль, поспешное одевание, смущение оттого, что муж вдруг оказался прямо у нее за ее спиной, помогая застегивать крючки. Какие у него умелые пальцы! Джип впервые подумала о его прошлом с уязвленной гордостью и подозрением. Закончив, Фьорсен развернул ее, отодвинулся, держа за плечи вытянутыми руками, осмотрел с головы до пят и выдохнул:

– Моя!

Сердце Джип застучало часто-часто. Но Фьорсен неожиданно рассмеялся, обнял ее за талию и сделал два круга вальса по комнате. Он тактично позволил ей спуститься по лестнице первой, сказав:

– Они ничего не заметят, Джип. О нет! Мы давно женаты и надоели друг другу. До чертиков надоели!

За ужином он развлекался – и она тоже, хотя и в меру – игрой в равнодушных супругов. Время от времени Фьорсен оборачивался и пристально смотрел на какого-нибудь безобидного посетителя, обратившего на них внимание, с таким свирепым, неподдельным презрением, что Джип охватывало беспокойство. Густав же только смеялся. Когда она выпила немного вина, а он намного больше, чем немного, игра в безразличие подошла к концу. Фьорсен стал не в меру болтлив, выдумывал смешные прозвища официантам, передразнивал других посетителей. Его беспечная веселость вызывала у Джип улыбку и одновременно легкий страх, что их могут заметить или услышать. Они сидели за маленьким столиком, почти соприкасаясь головами, потом перешли в салон. Принесли кофе. Фьорсен настоял, чтобы она покурила с ним. Джип никогда не курила на людях, но отказ выглядел неуклюже и не по-взрослому, настало время вести себя так, как принято у других. Еще одно мгновение. Побольше бы таких мгновений, чтобы они никогда не кончались. Они немного постояли рядом у окна. Сине-черное море под яркими звездами, луна просвечивает сквозь сучья могучей сосны на маленьком мысу. Хотя рост Джип вместе с каблуками составлял пять с половиной футов, она едва доставала макушкой до губ Фьорсена. Он со вздохом произнес:

– Какая прекрасная ночь, моя милая Джип!

Ее вдруг пронзила мысль, что она совсем его не знает, а ведь он уже стал ее мужем! Какое странное слово «муж» – колючее. Она почувствовала себя ребенком, входящим в темную комнату, и, взяв Фьорсена за руку, спросила:

– Смотри! Видишь яхту вон там? Что она там делает ночью?

Еще одно мгновение! Еще одно!

Немного помолчав, он ответил:

– Пошли наверх! Я сыграю для тебя.

В гостиной стояло пианино, но оно оказалось негодным, и его пообещали завтра заменить. Завтра! В комнате было жарко натоплено, и Фьорсен снял сюртук. На рукаве рубашки обнаружилась прореха. Джип не без торжества подумала: «Я сумею ее залатать». Это было нечто конкретное, непосредственное – еще одно мгновение. На столе стоял букет лилий, источавший густой сладкий аромат. Фьорсен поднес букет к ее носу, и, пока она выдыхала запах цветов, неожиданно поцеловал ее в шею. Джип вздрогнула и закрыла глаза. Он немедленно отнял у нее цветы, а когда она снова открыла глаза, уже стоял с приложенной к плечу скрипкой. Музыка продолжалась почти целый час, Джип в своем платье кремового цвета сидела, откинувшись в кресле, и слушала. Она устала, но спать не хотела. Было бы здорово, если бы на нее сейчас напала дрема. Грустная ямочка у края рта, глаза бездонные и темные – как у хмурого ребенка. Фьорсен не отрывал взгляда от ее лица и продолжал играть без остановки, пока его собственное сосредоточенное лицо тоже не стало хмурым. Наконец, отложив скрипку, он сказал:

– Ложись, Джип. Ты устала.

Она послушно поднялась и прошла в спальню. С упавшим сердцем, приблизившись к огню, Джип с отчаянной торопливостью разделась и легла в постель. Ей показалось, что она пролежала дрожа в тонкой батистовой рубашке под холодными простынями, наполовину прикрыв глаза и глядя на танцующие языки пламени, целую вечность. Она ни о чем не думала, не могла думать: просто лежала, как неживая. Скрипнула дверь. Джип закрыла глаза. Куда делось ее сердце? Оно как будто перестало биться. Она лежала, зажмурившись, сколько могла вытерпеть. При свете камина Джип увидела мужа сидящим на корточках у изножья кровати. Ей было видно только его лицо. На кого оно похоже? Где она его видела? Ах, да это же дикарь, сидящий у ног Ифигении, такой смиренный, такой голодный, с таким потерянным взглядом. Она подавила судорожный вздох и протянула руку.

Глава 2

Джип была слишком гордой натурой, чтобы дарить что-либо только наполовину, поэтому в первые дни замужества отдала Фьорсену всю себя без остатка, – всю, кроме сердца. Ей искренне хотелось отдать и сердце тоже, но сердца сами решают, кому себя отдавать. Быть может, если дикарь, осатаневший от обладания красотой, не вытеснил бы во Фьорсене одухотворенность, ее сердце досталось бы ему вместе с губами и остальными частями тела. Он чувствовал, что сердце Джип ускользает от него, отчего сумасбродная натура и мужское сластолюбие толкали его на ложный путь попыток покорить ее не силой духа, а соблазном чувственности.

И все же Джип не ощущала себя несчастной, нет, ее никак нельзя было назвать несчастной за исключением моментов некоторой растерянности, как если бы она пыталась удержать нечто ускользающее сквозь пальцы. Джип была рада дарить мужу удовольствие. Он не был ей противен. Такова мужская природа, считала она. Вот только никогда не чувствовала себя близкой к нему. Когда он играл с ярким воодушевлением на лице, она думала: «Вот оно! Теперь я точно стану ему близка!» Но одухотворенность исчезала, она не знала, как ее удержать, и вместе с ней уходило чувство притяжения.

Их небольшие апартаменты находились в самом конце отеля, чтобы Фьорсен мог играть столько, сколько захочет. По утрам, пока он упражнялся, Джип выходила в сад, каменными уступами спускавшийся к берегу моря. Закутавшись в меховое манто, она сидела там с книгой. Вскоре Джип изучила все окрестные вечнозеленые растения, каждый новорожденный цветок: вот обриета, вот калина, вот маленький белый цветочек, названия которого она не знала, а вот барвинок. Воздух немного прогрелся, уже пели занятые брачными приготовлениями птицы, весна по крайней мере дважды проникала в ее сердце чудесным ощущением, когда все естество чует в запахе земли и ветра зарождение новой жизни; такое чувство бывает перед самым началом весны, и твоя душа одновременно и поет, и ноет. Часто налетали чайки и жадно вытягивали шеи, их крики были похожи на мяуканье котят.

В саду Джип охватывало чувство единения со всем, что ее окружало, никогда не посещавшее ее наедине с мужем. Она не подозревала, насколько сильно повзрослела за эти несколько дней, насколько глубоко в лирическую мелодию ее жизни вторглось бассо остинато. Жизнь с Фьорсеном открыла ей глаза не только на «мужскую природу»: из-за своей неисправимой чувствительности она насквозь пропиталась настроениями мужа. Он вечно восставал против всего на свете, потому что этого от него ожидали другие, но, подобно большинству артистов-исполнителей, Фьорсен не умел логически мыслить, а попросту брыкался, реагируя на уколы. Он мог потерять голову от восторга, увидев закат, ощутив аромат, услышав мелодию, испытав не изведанную прежде ласку, броситься в сострадании помогать нищему или слепцу, отшатнуться в отвращении от человека с толстыми ногами или длинным носом либо в презрении – от женщины с плоской грудью или ханжескими манерами. Он мог размашисто шагать или едва волочить ноги, мог петь, смеяться и смешить ее до колик, а через полчаса сидеть, уставившись в темную бездну, придавленный приступом жуткой хандры. Джип безотчетно окуналась вместе с ним в глубокие воды эмоций, но неизменно делала это изящно, прихотливо, никогда не забывая об уважении к чувствам других людей.

Несмотря на одержимость любовными утехами, Фьорсен умудрялся не вызывать у нее раздражения, потому что никогда не упускал случая показать восхищение ее красотой. Стойкое ощущение, что она чужая в кругу приличных, респектабельных людей, которое Джип однажды пыталась объяснить отцу, заставляло ее, сжав зубы, сопротивляться потрясению от новых открытий. Однако в других отношениях потрясений не удавалось избежать. Она не могла привыкнуть, что мужу совершенно безразличны чувства других людей, к беспощадному презрению, с которым он смотрел на тех, кто действовал ему на нервы, к его репликам вполголоса в их адрес – точно так же он отзывался о ее отце, когда проходил с графом Росеком мимо статуи Шиллера. Эти замечания заставляли Джип ежиться, однако подчас они бывали невероятно забавны, и она не могла удержаться от смеха, о чем потом страшно сожалела. Она замечала, что мужу не нравится ее реакция. Ей же казалось, что она поощряет его насмешки над другими. Однако Джип ничего не могла с собой поделать. Как-то раз она просто встала и ушла. Фьорсен побежал за ней, опустился на колени у ее ног и, как большой кот, стал тереться головой о ее ладони.

– Прости меня, Джип, но они такие дикари. Кто тут удержится? Скажи, кто, кроме моей Джип?

Пришлось его простить. Но однажды вечером, когда он не на шутку разошелся во время ужина, Джип сказала:

– Нет, я больше не могу. Дикарь здесь только ты один. Это ты ведешь себя с ними как последний дикарь!

Фьорсен с потемневшим от гнева лицом вскочил и выбежал из зала. Это был первый случай, когда он дал волю гневу в ее присутствии. Джип в смятении чувств сидела у огня. Ее почему-то мало тревожило, что она нанесла ему обиду. По идее это она должна была чувствовать себя виноватой!

Но когда Фьорсен не появился к десяти вечера, Джип заволновалась всерьез. Какую ужасную вещь она сказала! И все-таки в душе ей не хотелось брать свои слова обратно. Он действительно вел себя как дикарь. Джип хотелось успокоить нервы игрой на пианино, но было уже поздно и она решила не тревожить покой других постояльцев. Подойдя к окну, она стала смотреть на море, чувствуя себя побежденной и растерянной. Джип впервые дала волю своим чувствам в отношении того, что Уинтон называл хамством. Будь Фьорсен англичанином, она никогда бы не увлеклась мужчиной, попирающим чужие чувства. Но если так, что тогда ее привлекло в нем? Необычность, порывистость, гипнотическое обаяние, влечение к ней и, наконец, музыка! Ничто не могло заслонить эти качества. Музыка Фьорсена струилась, бушевала, тихо вздыхала – как море за окном, темное, с каймой прибоя, бьющееся о скалы. Или море при ярком свете дня – густого цвета, с белыми чайками над водой. Или другое море – в зигзагах изменчивых течений, нежное, улыбчивое, тихое, до времени сдерживающее свое непредсказуемое буйство, выжидающее, когда можно будет снова вскипеть и встать на дыбы. Вот чего она хотела от мужа: не его объятий, даже не его обожания, остроумия или странной, грациозной, напоминающей кошачьи повадки вкрадчивости, нет, она жаждала только этой одной части его души, ускользающей сквозь пальцы и столь волнующей ее собственную душу. Что, если, когда он придет, подбежать к нему, обнять за шею, прижаться, раствориться в нем? Почему бы и нет? Это ее супружеский долг. Почему бы не находить удовольствие в его исполнении? Ее бросило в дрожь. Природное чутье, слишком глубокое, чтобы поддаваться анализу, спрятанное в самом дальнем уголке сердца, заставило ее отшатнуться, как если бы она оробела, реально испугалась отпустить вожжи и отдаться любви, чутье, похожее на неуловимый инстинкт самосохранения перед лицом смертельной опасности, предохраняющий от выхода за грань. Да, это было то самое чувство, когда дух невольно захватывает от любопытства при виде пропасти и от страха подойти ближе и поддаться непреодолимой силе, влекущей вниз.

Джип перешла в спальню и начала медленно раздеваться. Ложиться спать, не ведая, где муж, чем занят и что думает, было непривычно, поэтому она долго сидела, расчесывая волосы щетками в серебряной оправе и глядя в зеркало на свое бледное лицо с большими, полными тьмы глазами. Наконец, пришла мысль: «Я ничего не могу поделать! Мне все равно!» Джип легла в постель и выключила свет. Ей было неуютно и одиноко. Огонь в камине потух. Она сама не заметила, как уснула.

Ей приснился сон: она сидела в купе поезда между Фьорсеном и отцом посреди моря, вода с тихими вздохами и шелестом поднималась все выше и выше. Джип всегда просыпалась, как сторожевая собака, в долю секунды переходя от сна к бодрствованию, и поэтому тут же поняла, что в гостиной играет скрипка – в котором часу ночи? Она, не вставая, прислушалась к зыбким, невнятным звукам незнакомой мелодии. Пойти и помириться первой или подождать, пока он сам придет? Она дважды порывалась соскользнуть с кровати, но оба раза, словно судьбе было угодно, чтобы она не вставала, звук скрипки вдруг нарастал, и она думала: «Нет, нельзя. Все по-прежнему. Ему наплевать, даже если он когда-то разбудит. Он всегда делает что захочет и ни с кем не считается». И зажав уши руками, продолжала лежать без движения.

Когда Джип наконец отняла руки, стояла тишина. Она услышала шаги и притворилась спящей, но его даже это не смутило. Она молча вытерпела поцелуй, хотя в груди все окаменело – от мужа воняло бренди! На следующее утро он, похоже, ничего не помнил, зато помнила Джип. Ей отчаянно хотелось узнать, что он пережил и где был, но гордость не позволила спросить.

В течение первой недели Джип отправила отцу два письма, но потом не находила в себе сил писать и ограничивалась редкими открытками. К чему рассказывать отцу о своей жизни в компании того, кого он на дух не переносит? Неужели он был прав? Такое признание нанесло бы ее гордости глубокую рану. В то же время Джип начала тосковать по Лондону. Мысли о маленьком доме были оазисом в пустыне. Когда они там обживутся и смогут вести себя, не опасаясь задеть чужие чувства, возможно, жизнь войдет в нормальное русло. Муж по-настоящему вернется к работе, она будет ему помогать, и все пойдет по-другому. Новый дом – столько дел: новый сад, где скоро начнут цвести фруктовые деревья; она заведет собак и кошек, станет ездить верхом вместе с отцом, когда он будет приезжать в гости. Их будут навещать тетка Розамунда, друзья, в их доме будет звучать музыка по вечерам, а можно устраивать и танцы: Фьорсен прекрасно танцевал, да и она тоже, они оба любили танцевать. А концерты! Как приятно быть причастной к его успехам. Но главное радостное предвкушение – это дом. Она превратит его в очаровательное гнездышко, не побоится смелых экспериментов с формой и цветом. Однако в глубине души Джип понимала: думать о будущем, отгоняя от себя мысли о настоящем, – недобрый знак.

Что ей действительно доставляло удовольствие – так это прогулки на яхте. Выпадали лазурные деньки, когда пригревало даже мартовское солнце и дул не слишком сильный ветер. Фьорсен прекрасно поладил со старым морским волком, чью лодку они снимали, – скрипач вообще легче всего находил общий зык с простыми людьми.

В такие часы Джип посещало ощущение настоящей романтики. Синева моря, скалы, лесистые вершины южного побережья, дремлющие в сверкающей дымке. Фьорсен, не обращая внимания на шкипера, обнимал ее за плечи. В море ей удавалось подавить натянутость и ощутить некоторую духовную близость. Джип искренне пыталась лучше понять мужа в эти первые недели, принесшие первые же разочарования. Чувственная сторона брака ее не занимала – не испытывая страсти сама, она не могла упрекать в ее проявлении мужа. Когда однажды после жарких объятий он скривил рот в горькой улыбке, словно говоря: «Да, вот как ты обо мне заботишься», она ощутила раскаяние пополам с обидой. Проблема залегала глубже – в ощущении непреодолимого барьера и в инстинктивном нежелании раскрывать свою душу. Закрываясь от мужа, она не могла проникнуть и в его душу тоже. Почему он часто смотрит на нее так, словно его взгляд проходит сквозь нее? Что заставляет его в самом пылу игры вдруг взять яростную или жалобную ноту, а иногда и вовсе отшвырнуть скрипку? Почему после припадков неистового веселья он на несколько часов впадает в хандру? И самое главное – какие мечты посещают его в редкие моменты, когда музыка преображала его странное бледное лицо? Или ей это только чудилось и он ни о чем не мечтал? Чужая душа – потемки, но не для тех, кто любит.

Однажды утром Фьорсен получил письмо.

– Ага! Граф Росек желает осмотреть наш дом. «Гнездышко милых голубков» – вот как он его называет.

Неподвижное как у сфинкса, приторное лицо поляка, знавшего, похоже, много тайн, вызвало у Джип неприятные воспоминания. Она спокойно ответила:

– Чем он тебе нравится, Густав?

– Нравится? О, Росек – полезный человек. Хорошо разбирается в музыке и… в других вещах.

– Мне кажется, у него злобный нрав.

Фьорсен рассмеялся:

– Злобный нрав? На что ему злиться, Джип? Он хороший друг. И тобой восхищен, невероятно восхищен! Он имеет успех у женщин. Любит повторять: «‘J’ai une technique merveilleuse pour seduire une femme»[10].

Джип рассмеялась:

– Фу! Он похож на жабу.

– А-а, я ему передам. Он будет польщен.

– Если ты это сделаешь, если ты выдашь меня, то я… я…

Фьорсен вскочил и заключил ее в объятия. На его лице отразилось такое комическое раскаяние, что Джип немедленно успокоилась. Позже она обдумала сказанное и устыдилась своих слов. Как бы то ни было, Росек – подлиза и расчетливый сластолюбец, она в этом не сомневалась. Мысль, что граф крутился около их маленького дома, почему-то лишала предстоящее возвращение всякой прелести.

Они отправились в Лондон тремя днями позже. Пока такси объезжало стадион для крикета «Лордс», Джип держала Фьорсена за руку. Ее переполняла радость. На деревьях в соседних садах набухли почки, уже расцветал миндаль, причем в полную силу! Машина свернула на их улицу. Номер пять, семь, девять… тринадцать! Осталось всего два дома! А вот и он, дом под номером девятнадцать, белые цифры на зеленой, как листва, ограде под ветками сирени с набухшими почками. Да, здесь тоже цветет миндаль! Пока рассматривала поверх высокой изгороди приземистый белый дом с зелеными ставнями, Джип чуть не столкнулась с Бетти, стоявшей с улыбкой на широком раскрасневшемся лице. Из-под мышек у нее выглядывали мордочки двух чертенят с навостренными ушами и блестящими, как алмазы, глазками.

– Бетти! Какая прелесть!

– Подарок майора Уинтона, моя милая… мэм!

Обняв толстуху за пышные плечи, Джип подхватила двух щенков скотч-терьера и прижала к груди, а те принялись повизгивать и лизать ее в нос и уши. Джип пробежала через квадратный холл в гостиную с выходом на газон и, обернувшись в проеме застекленной двери, осмотрела безупречно убранную комнату, где все, естественно, следовало переставить. Белые стены с отделкой из черного и атласного дерева выглядели даже лучше, чем она себе представляла. В саду – ее саду! – на грушах почки еще не раскрылись, вдоль стен расцвело несколько желтых нарциссов, на магнолии проклюнулся первый цветок. Все это время она прижимала к себе щенков, наслаждаясь исходившим от них духом юности, тепла и мягкой шерсти, а те ее облизывали. Из гостиной она взбежала наверх по лестнице. Ее спальня, гардеробная, комната для гостей, ванная комната – Джип все обежала за минуту. Ой как здорово быть у себя дома, быть… Внезапно ее схватили сзади и оторвали от пола – в этой беспомощной позе, с горящими глазами, она повернула лицо так, чтобы муж мог достать своими губами ее губы.

Глава 3

Проснуться и слушать, как пробуют голоса птицы, почувствовать, что зима миновала, – что может быть приятнее?

В первое утро в своем доме Джип проснулась под щебет и писк то ли воробья, то ли какой-то еще птички, утонувшие вскоре в целом хоре куда более искусных певцов. Казалось, что в саду собрались все пернатые обитатели Лондона. На память пришли стихотворные строки:

Все природы милой дети,

Собирайтесь в пышном цвете

Пред невестой с женихом!

Хор воздушных духов – птички,

Сладкогласные певички,

Все слетайтесь здесь кругом![11]

Джип повернулась и посмотрела на мужа. Голова утопает в подушке, наружу торчат только густые всклокоченные волосы. По ее телу пробежала дрожь, как будто рядом лежал совершенно чужой мужчина. Неужели он всю жизнь проведет с ней, а она – с ним? Неужели это их общий дом? Непривычная кровать, незнакомое и в то же время постоянное жилище – здесь все выглядело не так, как она себе это представляла: серьезнее и тревожнее. Осторожно, чтобы не разбудить мужа, Джип выскользнула из постели и встала между портьерой и окном. День еще не вступил в свои права, далеко за деревьями разгоралась заря, и на всем лежал розовый отсвет раннего утра. Можно вообразить, что ты в деревне, если бы не тихое бурчание пробуждающегося города и не пелена низкого тумана, путающегося под ногами лондонского дня. Джип подумала: «Я хозяйка этого дома. Я здесь всему голова и обо всем должна позаботиться. Как там мои щенки? Кстати, чем их кормят?»

Начался первый хлопотливый час, за которым последовали многие другие, ибо Джип решила быть старательной хозяйкой. Ее разборчивость требовала совершенства, однако щепетильность запрещала требовать того же от других, особенно от прислуги. Их-то зачем лишний раз дергать?

Фьорсен был совершенно не приучен к порядку. Джип быстро заметила, что муж просто не в состоянии оценить ее усилия по созданию домашнего уюта. Из гордости она не просила его о помощи и, возможно, поступала мудро, потому что проку от него все равно не было. Его девизом было жить аки птицы небесные. Джип и сама была бы не прочь так пожить, но что тогда делать с домом, тремя слугами, трапезами по нескольку раз на день, двумя щенками и отсутствием опыта в подобных вещах?

Она ни с кем не делилась своими тяготами и от этого еще больше страдала. С консервативной до мозга костей Бетти, с большим трудом принявшей Фьорсена, как в прошлом Уинтона, следовало держать ухо востро. Но больше всего Джип заботил отец. Хоть ее и тянуло к нему, ожидание каждого его визита нагоняло тоску. Первый раз Уинтон приехал к ней, как в те давние времена, когда она была маленькой девочкой, в такое время дня, в какое, по его расчетам, «этого субчика» не должно быть дома. При виде отца под шпалерами у Джип застучало сердце. Она сама открыла дверь и с порога бросилась ему на шею, чтобы скрыть свое лицо от проницательных отцовских глаз. И тут же заговорила о щенках, которым дала клички Хвать и Брось. Какие они милашки! От них ничего невозможно утаить, тапочки изорваны в клочья, шельмы умудрились пробраться в горку с фарфором и там заснуть! Она сейчас все ему покажет.

С отцом под руку и болтая без умолку, Джип поднялась наверх, спустилась вниз, вышла в сад, показала ему кабинет и под конец – музыкальный салон, имевший отдельный вход из переулка. Салон был гордостью дома. Фьорсен мог здесь спокойно репетировать. Уинтон вел себя спокойно и лишь время от времени отпускал дельные замечания. В дальнем конце сада, отделенного стеной и узким проходом от другого участка, Уинтон неожиданно сжал плечо дочери и произнес:

– Ну так что, Джип? Как тебе живется?

Долгожданный вопрос, наконец, прозвучал.

– А-а, неплохо. Местами даже чудесно, – сказала она, не глядя ему в глаза. Он тоже отвел взгляд. – Посмотри, отец, какую дорожку протоптали здесь коты.

Уинтон закусил губу и повернул обратно. В его голове роились горькие мысли. Дочь решила держать его в неведении, сохранять беззаботный вид, но его-то не проведешь!

– Полюбуйся на мои крокусы! Сегодня наступила настоящая весна!

И это было правдой. Появилась даже пара пчел. Вылезли молодые листочки, такие прозрачные, что солнце легко просвечивало их насквозь. Фиолетовые крокусы с тонкими прожилками и оранжевыми язычками в самом центре походили на чашечки, наполненные солнечным светом. Ветви качал ласковый ветер, то тут, то там шуршали одиночные прошлогодние листья. Трава, голубое небо, цветки миндального дерева – все сверкало в лучах весеннего солнца. Джип заложила руки за голову.

– Как хорошо, когда весна!

Уинтон же подумал: «А она изменилась: стала мягче, живее, в ней появилось больше яркости, солидности, больше гибкости в теле, теплоты в улыбке. Но счастлива ли она?»

Чей-то голос произнес:

– А-а, очень приятно!

Фьорсен подкрался в своей типичной кошачьей манере, и Уинтону показалось, что Джип поморщилась.

– Отец считает, что в музыкальном салоне следует повесить темные портьеры, Густав.

Фьорсен отвесил поклон:

– Да-да, как в лондонском клубе.

Уинтон, взглянув на дочь, заметил на ее лице немую просьбу и, выжав улыбку, сказал:

– Вы, как я вижу, уютно здесь устроились. Рад видеть вас еще раз. Джип превосходно выглядит.

И опять этот поклон – как он их ненавидел! Фигляр! Нет, он никогда не сможет привыкнуть к этому субъекту! Однако сейчас не время проявлять норов. Выдержав ради приличия паузу, Уинтон попрощался и в одиночестве пошел через незнакомый район, в котором знал только стадион для крикета «Лордс», ощущая в душе сомнения и опустошенность, раздражение и смешанную с ним решимость всегда быть под рукой, если его ребенку понадобится помощь.

После ухода Уинтона не прошло и десяти минут, как появилась тетка Розамунда. Она опиралась на трость с загнутой ручкой, благородно прихрамывая, ибо тоже страдала от наследственной подагры. Некоторым людям свойственно стремление помыкать друзьями, и добрейшая душа осознала в себе его силу только после того, как племянница выскочила замуж. Тетя Розамунда жаждала вернуть Джип под свое крылышко, участвовать в ее делах, обхаживать ее, как прежде. И тетина непринужденная болтовня не могла этого скрыть.

Джип заметила, что Фьорсен слегка передразнивает тетушкину манеру речи, и у нее запылали уши. Угрозу на несколько минут отвел разговор о щенках: их достоинствах, носиках, нахальстве, питании, после чего пародирование возобновилось. Когда тетка Розамунда несколько поспешно попрощалась и ушла, Джип, сбросив с лица маску, замерла у окна гостиной. Фьорсен подошел, обнял ее сзади и, резко выдохнув, сказал:

– Эти сиятельные люди часто будут нас посещать?

Джип отодвинулась к стене:

– Если ты любишь меня, то почему обижаешь людей, которые меня тоже любят?

– Потому что я ревную. Я ревную тебя даже к щенкам.

– Их ты тоже намерен обижать?

– Возможно. Если они будут слишком много времени проводить с тобой.

– Думаешь, мне хорошо, когда ты обижаешь тех, кто меня любит?

Он сел и усадил Джип на колени. Она не сопротивлялась, но и ничем не отвечала на его ласки. И все это, стоило в доме появиться первому гостю! Это уж слишком!

Фьорсен хрипло сказал:

– Ты меня не любишь. Если бы любила, я бы почувствовал любовь на твоих губах, увидел в твоих глазах. Ах, Джип, люби меня! Ты должна меня любить!

Однако любовь не возникает по приказу: вынь да положь! – и Джип его слова не тронули. Они показались ей глупостью и дурным тоном. Чем больше она отдавала свое тело, тем больше закрывалась ее душа. Если женщина ни в чем не отказывает мужчине, которого по-настоящему не любит, это значит, что над очагом пары сгущаются тучи. Фьорсен тоже это чувствовал, но сдерживать свои эмоции умел не лучше двух щенков.

И все же первые недели в новом доме проходили в целом счастливо, хлопоты почти не оставляли места для сомнений и сожалений. На май было назначено несколько важных концертных выступлений. Джип ожидала их с большим нетерпением и все, что мешало подготовке, отодвигала на задний план. Словно стремясь оправдаться за инстинктивное нежелание отдать мужу свое сердце, о чем она про себя никогда не забывала, Джип щедро, беспрекословно отдавала ему все свое время и энергию. Она была готова аккомпанировать целыми днями, с утра до вечера, подобно тому, как с первой же минуты предоставила себя в распоряжение его страсти. Отказав ему в таких вещах, она бы упала в собственных глазах. Правда, у нее бывало свободное время по утрам, потому что Фьорсен имел привычку не вылезать из постели до одиннадцати и никогда не начинал упражняться раньше полудня. В эти ранние часы Джип разбиралась с заказами и покупками. Это занятие является единственным видом «спорта» для многих женщин, объединяющим в себе стремление к идеалу, состязание во вкусах и знаниях со всем миром и тайную страсть сделать свой и без того прекрасный дом еще лучше. Отправляясь за покупками, Джип всегда ощущала слабый ток, бегущий по нервам. Она не любила, когда к ней прикасались чужие пальцы, но даже это не мешало ей получать удовольствие, вертясь перед высокими зеркалами, в то время как продавец или продавщица сначала с притворным, а потом неподдельным восхищением прикасались кончиками пальцев к изгибам ее тела, приглаживая ткань там, подкалывая булавкой здесь, и непрестанно повторяя в нос «модом», «модом».

Иногда по утрам она совершала конные прогулки с отцом. Уинтон заезжал за ней и после возвращения оставлял дочь у дверей, не заходя в дом. Однажды после катания по Ричмонд-парку, где как раз настала пора цветения каштанов, они, перед тем как разъехаться по домам, решили позавтракать на веранде гостиницы. Прямо под ними цвело еще несколько фруктовых деревьев, солнечный свет, падавший с голубых небес, серебрил извивы реки и золотил распускающиеся дубовые листья. Уинтон, куря после завтрака сигару, смотрел поверх макушек деревьев на Темзу с полями и лесом на другом берегу. Украдкой взглянув на него, Джип очень тихо произнесла:

– Ты когда-нибудь ездил верхом с моей мамой, отец?

– Всего один раз – в том самом месте, где мы были сегодня. У нее была вороная кобыла, а у меня гнедой…

Да разве можно забыть, как он, спешившись, стоял рядом с ней вон в той роще на холме, через которую он проехал сегодня утром с дочерью.

Джип протянула через стол руку:

– Расскажи о ней, отец. Она была красива?

– Да.

– Черноволосая? Высокая?

– Совсем как ты, Джип. Только немного… – Он не знал, как описать разницу. – Она чуть больше походила на иностранку. Я тебе не говорил? Одна из ее бабушек была итальянкой.

– Как ты в нее влюбился? Внезапно?

– Так же внезапно, как… – Он высвободил руку и положил ее на перила веранды. – Вот как коснулся моей руки этот солнечный луч.

Джип тихо проговорила, словно сама с собой:

– Да, кажется, мне это пока неведомо. Пока.

Уинтон с шумом втянул сквозь зубы воздух.

– И она тоже влюбилась в тебя с первого взгляда?

Майор выпустил длинную струю дыма:

– Человек легко верит в то, во что ему хочется верить. Но мне кажется, все так и было. Она не раз говорила это сама.

– Как долго вы пробыли вместе?

– Всего один год.

– Мой бедный отец, – едва слышно проронила Джип и вдруг добавила: – Страшно представить, что ее погубила я. Эта мысль не дает мне покоя!

Уинтон, почувствовав себя неловко от неожиданного признания, поднялся, и черный дрозд, напуганный резким движением, прекратил свою песню.

– Нет, я не хочу иметь детей! – вдруг решительно сказала Джип.

– Если бы не это, у меня не было бы тебя, Джип.

– Нет, все равно не хочу. И я не хочу… не хочу так любить. Меня это пугает.

Уинтон долго, ничего не говоря, смотрел на нее, смущенно хмуря брови, словно раздумывал о прошлом.

– Когда тебя настигает любовь, – ответил он наконец, – ты бессилен. Когда она приходит, остается только принять ее, и неважно, несет она тебе погибель или нет. Поедем обратно, дитя мое?

Джип вернулась домой еще до полудня, торопливо приняла ванну, оделась и спустилась в музыкальный салон. Стены этого помещения были задрапированы позолоченным тюлем, на окнах – серебристо-серые портьеры, на диване – покрывало, прошитое серебристыми и золотистыми нитями, а камин прикрывала кованая медная решетка. Все помещение было выдержано в серебристо-золотистых тонах за исключением двух капризов – блестящей ширмы возле пианино, раскрашенной павлиньими хвостами, и синей персидской вазы, в которой стояли цветы разных оттенков красного.

Фьорсен, стоявший у окна в облаке табачного дыма, даже не обернулся. Джип взяла мужа под руку и сказала:

– Извини, дорогой. Но сейчас только половина первого.

На лице Фьорсена застыла обида на весь мир.

– Мне очень жаль, что тебе пришлось возвращаться, но, надеюсь, нагулялась ты вволю.

Выходит, ей уже и с отцом нельзя проехаться верхом? Что за эгоизм и глупая ревность! Джип молча отвернулась и села за пианино. Она не умела терпеть несправедливость, совершенно не умела! К тому же к сигаретному дыму примешивался запах бренди. Пить с утра – как это противно! Джип сидела у пианино и ждала. Так и будет, пока он игрой не развеет туман дурного настроения. Потом он подойдет, будет лапать ее за плечи и тыкаться губами в шею. Все так и будет, однако таким поведением он не заставит полюбить его. И Джип неожиданно спросила:

– Густав, что именно тебе не нравится в моем поведении?

– У тебя есть отец.

Промолчав несколько секунд, Джип расхохоталась: Фьорсен в этой позе был похож на надутого ребенка, а он подскочил к ней и зажал рот. Джип бросила взгляд поверх руки, вонявшей табаком. Сердце металось между раскаянием и негодованием. Фьорсен, не выдержав ее взгляда, опустил глаза и убрал руку, после чего Джип как ни в чем не бывало спросила:

– Ну так что, начнем?

Он хрипло ответил «нет» и вышел в сад.

На сердце Джип остался тревожный, неприятный осадок. Как она дошла до того, чтобы стать участницей столь отвратительной, мелочной сцены? Она продолжала сидеть за пианино и раз за разом повторяла один и тот же пассаж, не понимая даже, что играет.

Глава 4

Росек все не показывался в их маленьком доме. Джип гадала, не передал ли Фьорсен ее реплику графу, но, если спросить мужа, он, конечно, все будет отрицать. Она уже усвоила, что Фьорсен говорил правду только в тех случаях, когда она была ему выгодна, и помалкивал, если могла навредить. Что касалось музыки и любого вида искусства, тут на него можно было положиться, но если Фьорсена что-то задевало, его прямолинейность становилась несносной.

На первом концерте Джип подстерегал неприятный сюрприз: Росек сидел по другую сторону прохода, в двух рядах за ее спиной, и беседовал с юной девушкой, чье лицо – круглое, прекрасной формы – напоминало полупрозрачную алебастровую маску. Голубые глаза девушки не отрываясь смотрели на графа, губы были чуть приоткрыты, на лице застыло глуповатое выражение. Смех тоже звучал глуповато. И все же ее отличали прекрасные черты, гладкие светлые волосы, бледный, благородный цвет кожи и белая округлая шея. Осанка незнакомки была настолько идеальной, что Джип не могла оторвать от нее глаз. Тетушку она решила с собой не брать. Если бы Фьорсен увидел ее с «этой деревянной англичанкой», это могло вызвать у него злость и помешать выступлению. Джип хотелось вновь испытать чувства, которые нахлынули на нее в Висбадене. Сознание, что она помогала делать звуки, трогавшие сердца и эмоции множества слушателей, еще совершеннее, наполняло ее тайным удовлетворением. Она долго ждала этого концерта, поэтому теперь сидела, едва дыша, отрешившись от окружения, тихая, кроткая, источающая благодушие и энтузиазм.

Фьорсен выглядел хуже некуда, что с ним всегда бывало при первом выходе на сцену; смотрел холодно, настороженно, вызывающе. Наполовину отвернувшись от зала, скрипач длинными пальцами подкручивал колки и трогал струны. Странно было сознавать, что всего шесть часов назад она лежала с ним в одной постели. Какой там Висбаден! Нет, Висбаденом здесь даже не пахло! А когда он наконец заиграл, прежние чувства тоже не появились. Джип слишком много раз слышала его игру и знала, откуда происходят эти звуки. Знала, что их жар, сладость и благородство – порождение пальцев, слуха, разума, но никак не души. У нее больше не получалось плыть на волнах музыки в новый мир, слышать в ней рассветный бой колоколов и шорох срывающихся капель вечерней росы, ощущать божественную силу ветра и солнечного света. Романтика и упоение, насыщавшие душу в Висбадене, не желали возвращаться. Джип про себя отмечала слабые места, на которых Фьорсен, да и она тоже, спотыкался во время репетиций. Ее отвлекали воспоминания о его капризах, ипохондрии, несвоевременных ласках. Она перехватила взгляд мужа – похожий на висбаденский и одновременно не такой. В нем сохранился любовный голод, но преклонение, душевное единение исчезли. Джип подумала: «Это из-за меня или оттого, что он может теперь делать со мной что хочет?» Еще одно крушение иллюзий, и, пожалуй, самое жестокое. Но, услышав аплодисменты, Джип оттаяла и зарделась, с головой окунулась в радость, вызванную успехом мужа. В антракте она впервые в жизни прибежала за кулисы, в гримерную – это волшебное место для посторонних. Фьорсен как раз возвращался после выхода на бис, и при виде жены выражение скуки и презрения исчезло с его лица: он поднес к губам и поцеловал ее руку. За все время замужества Джип никогда еще не чувствовала себя такой счастливой. С сияющими глазами она прошептала:

– Превосходно!

Фьорсен – тоже шепотом – ответил:

– Вот как! Теперь ты меня любишь, Джип?

Она закивала. В этот момент она действительно любила его. Или так ей казалось.

Начали приходить люди, среди них – учитель музыки месье Армо, все такой же седой и словно выструганный из красного дерева. Пробормотав Фьорсену: «Merveilleux, tres fort»[12], он повернулся к бывшей ученице.

Значит, она вышла замуж за Фьорсена – вот те раз! Невероятно, просто невероятно! И каково быть с ним постоянно рядом – немного чудно́, не так ли? А как у нее дела с музыкой? Все старания пойдут насмарку. Ах какая жалость! Не пойдут? Ну, тогда она должна снова посещать уроки. Месье Армо постоянно похлопывал ее по руке, будто играл на пианино; его пальцы, способные извлекать ангельские звуки, словно проверяли плоть бывшей ученицы на упругость, как если бы он сомневался, не засохла ли она от долгого бездействия. Месье Армо, похоже, действительно соскучился по своему маленькому другу и был рад встрече. Всегда падкая на похвалы, Джип улыбалась в ответ. Появились новые посетители. Она увидела, что Росек говорит с Фьорсеном, алебастровая девушка тихо стояла рядом и с полуоткрытым ртом смотрела на Фьорсена во все глаза. Идеальная фигура, хотя чуть-чуть коротковатая, кроткое личико, превосходно очерченные приоткрытые губы, словно готовые принять сладкий леденец. На вид не больше девятнадцати лет. Кто она такая?

Кто-то чуть ли не в самое ухо сказал:

– Как поживаете, миссис Фьорсен? Мне наконец-то повезло опять с вами встретиться.

Пришлось обернуться. Если Густав и передал ее слова, этот хлыщ с холеным лицом-маской, вкрадчивым внимательным взглядом, настороженной собранностью и льстивой манерой разговора ничем себя не выдал. Почему он ей так неприятен? Джип обладала острым чутьем, природной сметкой, которой нередко в избытке наделены не слишком интеллектуально развитые люди, ее «антенны» тонко чувствовали фальшь. Чтобы хоть что-то ответить, она спросила:

– Кто эта девушка, с которой вы говорили, граф? У нее такое милое лицо.

Росек улыбнулся – эта улыбка вызывала у нее неприязнь еще в Висбадене. Перехватив взгляд графа, Джип увидела, что Фьорсен говорит с девушкой, чьи губы просили леденца пуще прежнего.

– А-а, это юная балерина Дафна Глиссе, ей прочат большое будущее. Порхающая голубка! Она вам понравилась, мадам Джип?

– Очень недурна собой, – с улыбкой ответила она. – Могу предположить, что и танцует она превосходно.

– Не желаете ли прийти однажды и посмотреть ее выступление? Она пока только готовится к дебюту.

– Спасибо. Я, право, не знаю. Хотя танцы я люблю.

– Хорошо! Я все устрою.

А Джип подумала: «Нет-нет! Я не хочу иметь с тобой никаких дел! Почему я покривила душой? Почему не сказала, что я терпеть не могу танцы?»

Позвонили к окончанию антракта. Зрители заторопились обратно в зал. Девушка подошла к графу Росеку.

– Мисс Дафна Глиссе… миссис Фьорсен.

Джип с улыбкой протянула руку. Девушка воистину была писаной красавицей. Мисс Дафна Глиссе улыбнулась в ответ и тщательно, словно недавно брала уроки правильного произношения, выговорила:

– Ох, миссис Фьорсен, как прекрасно играет ваш муж, вы согласны?

Дело было не только в вымученно-отчетливом произношении – в словах, произносимых идеальными губами, не хватало чего-то еще: то ли души, то ли чувства. Джип стало жалко девушку – как если бы у прекрасного цветка вдруг обнаружился изъян. Приветливо кивнув, она повернулась к Фьорсену – он уже собирался выходить на сцену. Интересно, на кого ее муж смотрел со сцены: на нее или на эту девушку? Джип улыбнулась ему и поспешила прочь. В коридоре Росек сказал:

– А почему бы не сегодня вечером? Приезжайте ко мне с Густавом. Она станцует для нас, и мы все вместе поужинаем. Дафна восхищена вами, мадам Джип, и с удовольствием выступит перед вами.

Джип хотелось оборвать его, бросив: «Я не хочу приезжать к вам. Вы мне неприятны!» – но она лишь смогла выдавить:

– Спасибо. Я… я спрошу у Густава.

Сев на свое место, Джип отерла щеку, которой коснулось дыхание графа. На сцене выступала молодая певица, Джип всегда нравились такие черты, как у нее: рыжие, как золото, волосы, голубые глаза – полная противоположность ей самой. Песня, которую исполняла девушка, «Вершины Джуры», странным образом передавала боль сердца, разбитого несчастной любовью:

И солнца лишили сердце мое.

На глаза Джип навернулись слезы: песня тронула что-то сокровенное в душе, отозвавшись неудержимой дрожью. Как там говорил отец? «Когда тебя настигает любовь, ты бессилен».

Любовь и ее настигла, но она отказывалась любить!

Певица закончила выступление. Ей вяло похлопали. А ведь она прекрасно пела, да и песня, лучше которой еще поискать. Чем же она им не угодила? Слишком драматично, слишком мрачно, не подходит к случаю? Недостаточно красиво? Джип стало жалко девушку. Еще и голова разболелась. Ей хотелось незаметно уйти после окончания концерта, но не хватало смелости. Придется весь вечер терпеливо сидеть у Росека, изображая веселье. Почему она упрямится? Откуда эта зловещая тень на всем вокруг? Однако ощущение, что она сама виновата, выбрав жизнь, не позволяющую, несмотря на все ее усилия, почувствовать себя в надежной гавани даже в родном доме, приходило к ней не первый раз. Ведь ее никто силой не тащил в эту клетку!

По дороге к Росеку Джип скрыла от мужа подавленность и головную боль. Фьорсен чувствовал себя как сорванец после уроков, упивался аплодисментами, передразнивал ее старого учителя музыки, издевался над слепым обожанием толпы, над Росеком и приоткрытыми, словно чего-то ждущими губами юной танцовщицы. В такси он обхватил Джип за талию, прижал к себе и, как какой-нибудь цветок, понюхал ее щеку.

Росек снимал второй этаж старомодного особняка на Рассел-сквер. В доме с порога ударял в нос вездесущий запах ладана или каких-то похожих на ладан благовоний. На стенах в темном холле в алебастровых чашах, привезенных с востока, горел электрический свет. Все жилище Росека напоминало берлогу заядлого коллекционера. Хозяин любил черное – стены, диваны, рамы картин, даже часть изразцов были черного цвета, мерцала тусклая позолота, слоновая кость и лунный свет. На круглом черном столике в золоченой вазе стояли подобранные в тон лунному свету веточки пушистой вербы и лунника. На черной стене слабо светилась вырезанная из слоновой кости маска фавна, а в темной нише – серебряная статуэтка танцующей девушки. Прекрасный интерьер, но какой-то загробный. Джип всегда восхищалась всем новым и живо реагировала на любую красоту, но тут вдруг ощутила, что ее тянет на свежий воздух, к солнечному свету. Выглянув в окно с черными портьерами, она с облегчением увидела заходящее на западе теплое солнце и его отблески на деревьях вокруг площади. Джип представили мистеру и миссис Галлант, мужчине с мрачным лицом циника и хитрым недобрым взглядом, и крупной пышнотелой даме с голубыми назойливыми глазами. Маленькой танцовщицы с ними не было. Росек сообщил, что она ушла переодеться в неглиже.

Граф демонстрировал свои сокровища – скарабеев, рисунки Ропса, посмертные маски, китайские картинки, причудливые старинные флейты – с таким видом, будто впервые встретил человека, способного оценить их по достоинству. А Джип не могла выбросить из головы слова «une technique merveilleuse». Ее чутье улавливало утонченную порочность этого дома, похоже, не знавшего никаких табу за исключением дурного вкуса. Она впервые видела вблизи золотую богему, отвергавшую бескорыстие, душевный порыв и борьбу истинной богемы, не позволяющую представителям последней, словно те были жалкими пешками, проникать на поля, куда позволено ходить одним слонам. Джип, однако, болтала и улыбалась, и никто не смог бы угадать, что нервы у нее натянуты как струны, как если бы ей пришлось дотронуться до мертвеца. Показывая ей алебастровые чаши, хозяин дома ласково положил свою ладонь на запястье Джип и мягко, словно кошачьей лапкой, провел по нему пальцами, прежде чем убрать их и поднести к своим губам. Вот она, значит, какая его technique. Джип из последних сил подавила желание расхохотаться. И Росек это заметил – о, еще как заметил! Он бросил на нее быстрый взгляд, провел той же рукой по гладкому лицу, и – гляди-ка! – на нем вновь появилось уже знакомое невозмутимое и бесстрастное выражение. Смертельно опасный коротышка!

Когда они вернулись в так называемый салон, мисс Дафна Глиссе в черном кимоно – ее лицо и руки пуще прежнего напоминали алебастр, сидевшая там на диване рядом с Фьорсеном, немедленно вскочила и подбежала к Джип.

– Ах, миссис Фьорсен! – Почему-то каждая ее фраза начиналась с восклицания «ах». – Не правда ли, прелестная комната? Она идеально подходит для танцев. Я захватила с собой только кремовый и огненно-красный костюмы, они прекрасно гармонируют с черным фоном.

Дафна откинула полы кимоно, позволяя Джип оценить ее наряд – кремовый хитон с пояском, еще больше подчеркивающий красоту рук и шеи цвета слоновой кости. Рот девушки приоткрылся, словно ожидая награды – леденца. Понизив голос, она пробормотала:

– По секрету, я немного боюсь графа Росека.

– Почему?

– Ах, я и сама не знаю. Он так разборчив, изыскан, и подкрадывается так тихо. Ваш муж чудесно играет – вне всяких сомнений. Ах, миссис Фьорсен, вы очень красивы, я правду говорю!

Джип улыбнулась.

– Какой танец вы хотите увидеть первым? Вальс Шопена? – спросила Дафна.

– Да, я люблю Шопена.

– Значит, вальс. Я станцую то, что вам нравится, потому что обожаю вас. Вы, несомненно, безмерно обаятельны. Ах, не возражайте! Я сама прекрасно это вижу. И мне кажется, ваш муж невероятно влюблен в вас. Будь я мужчиной, я бы тоже в вас влюбилась. Я учусь уже пять лет, но у меня пока еще не было дебюта. Теперь же, после того как граф Росек согласился мне помочь, ждать, я думаю, осталось недолго. Вы придете посмотреть на мое первое публичное выступление? Мама говорит, что мне следует быть невероятно осторожной. Она отпустила меня сегодня вечером только потому, что здесь будете вы. Я могу начинать?

Дафна перепорхнула к Росеку:

– Ах, миссис Фьорсен просит, чтобы я начинала. Вальс Шопена, пожалуйста. Ну, этот… там-та-там…

Росек сел за пианино, танцовщица вышла на середину комнаты. Джип села рядом с Фьорсеном.

Граф заиграл, не сводя с девушки глаз, его вечно сжатые губы расплылись в приторной улыбке. Мисс Дафна Глиссе замерла, сложив кончики пальцев на груди, как статуэтка из черного дерева и матового воска, и вдруг сбросила черное кимоно. Джип от макушки до пят охватила дрожь. Эта простушка умела танцевать! Каждое движение гладкого гибкого тела, обнаженных рук и ног выдавало радостное вдохновение врожденного таланта, уравновешенного превосходной выучкой. Воистину полет голубки! С лица Дафны слетело глуповатое выражение, сменилось одухотворенностью, взгляд из потерянного стал устремленным вдаль, как того требовал танец. Да, настоящий самородок, пусть и простодушный. У Джип увлажнились глаза. Как она мила, настоящая голубка: подставила грудь ветру, взлетает все выше и выше, крылья заведены назад, зависла над землей. Бесстрашная и свободная – чистота, грация, самообладание!

Когда девушка, закончив танец, присела рядом, Джип сжала маленькую руку, но нежность была адресована искусству, а не взмокшей танцорке с губами, жаждущими леденца.

– Ах, вам понравилось? Я так рада. Можно, я теперь переоденусь в огненный костюм?

Как только она ушла, хлынул поток комментариев. Мрачный циник мистер Галлант сравнил Дафну с мадам Наперковской, чье выступление смотрел в Москве. Дафне якобы не хватало страсти, что, как он был уверен, со временем придет. Мистер Галлант отметил в танце недостаток любви. И этот про любовь! Джип как будто вновь оказалась в зрительном зале во время исполнения песни о разбитом сердце:

Твой поцелуй, твоя любовь –

Как струи свежие прохладного потока.

Какая может быть любовь в этом логове фавнов, мягких подушек, серебряных танцующих дев? Любовь? Джип вдруг ощутила невероятное уныние. А разве сама она не услада для мужской похоти? А ее дом? Так ли уж он непохож на этот? Мисс Дафна Глиссе вернулась. Пока она танцевала, Джип следила за лицом мужа. Какие у него губы! Как она могла видеть его возбуждение и не придавать этому значения? Если бы она его действительно любила, такие губы ее бы оскорбили, но она, пожалуй, могла бы понять и простить. Но сейчас она не понимала и простить тоже не могла.

В тот вечер, когда муж принялся ее целовать, она пробормотала:

– Ты был бы не против, чтобы на моем месте оказалась эта девушка?

– Эта девушка! Да я бы ее проглотил и не поперхнулся. Но тебя, моя Джип, я готов пить вечно, без устали.

Неужели это правда? Если бы она его любила, как приятно было бы слышать такие слова. Если бы только она его любила…

Глава 5

После того вечера Джип все больше соприкасалась с миром высшей богемы, этим любопытным слоем общества, включавшим в себя сливки музыки, поэзии и театра. Она пользовалась успехом, но в душе чувствовала себя чужой в этой компании, и, по правде говоря, то же самое чувствовал Фьорсен, который был истинным представителем богемы, настоящим артистом, и высмеивал окружавших его галлантов и росеков, как высмеивал Уинтона, тетку Розамунду и их мирок. Жизнь с Фьорсеном возымела для Джип по крайней мере одно важное следствие: она все меньше ощущала себя частью старого, ортодоксального, чопорного мира, который только и видела до замужества, но к которому, как сама призналась Уинтону, никогда не принадлежала сердцем, ибо знала тайну своего рождения. По правде говоря, она была слишком восприимчивой, слишком влюбленной в красоту и потому, возможно, слишком критически относилась к диктату размеренного распорядка жизни. Вот только сама по себе она не осмелилась бы вырваться из этого замкнутого круга. Оторвавшись от корней, не умея закрепиться на новой почве, не находя душевной близости с мужем, она все больше чувствовала себя одинокой. Единственную радость дарили часы, проведенные с Уинтоном, за пианино или со щенками. Она тщилась разобраться в том, что сделала, и страстно желала обнаружить глубинную, вескую причину, побудившую ее к таким действиям. Но чем больше она искала и тяготилась, тем сильнее становилось ее замешательство, ощущение, что она заперта в клетке. С недавних пор к этому добавилась новая, определенная тревога.

Она проводила много времени в саду. Цветки на деревьях осыпались, сирень отцвела, распустилась акация, дрозды замолчали.

Уинтон, установив в ходе тщательных наблюдений, что с половины четвертого до шести зять редко бывает дома, приезжал почти каждый день выпить чашку чая и выкурить сигару на лужайке. Однажды после обеда он сидел с Джип, как вдруг Бетти, иногда по прихоти исполнявшая обязанности горничной, принесла карточку, на которой значилось: «Мисс Дафна Глиссе».

– Ведите ее сюда, милая Бетти, и принесите, пожалуйста, свежего чая и тостов с маслом. И побольше! Да, и еще шоколаду и других сладостей, какие найдете.

Бывшая няня удалилась с довольным видом, как бывало всегда, когда к ней обращались «милая Бетти», а Джип сказала отцу:

– Это та самая маленькая танцовщица, о которой я тебе рассказывала. Вот увидишь – она само совершенство. Жаль только, что на ней будет платье.

Дафна, очевидно, хотела показать, что у нее тоже есть вкус. Одетая в платье теплого светло-кремового оттенка, окутанное облачком зеленого, как листва, шифона, с пояском из крохотных искусственных листочков, с венком из зеленых листьев на непокрытой голове, она была похожа на нимфу, выглянувшую из садовой беседки. Наряд, несмотря на некоторую крикливость, выглядел прелестно, и никакое платье не могло скрыть изящество фигуры. Девушка заметно нервничала.

– Ах, миссис Фьорсен, надеюсь, вы не против моего появления. Мне так хотелось снова с вами увидеться. Граф Росек сказал, почему бы и нет. Мой дебют уже подготовлен. Ах, как ваши дела?

Заметив Уинтона, Дафна еще шире открыла глаза и губы и присела в пододвинутое кресло. Наблюдавшую за ее реакцией Джип разбирал смех. Отец и Дафна Глиссе! Бедняжка, очевидно, изо всех сил старалась произвести хорошее впечатление. Выдержав паузу, Джип спросила:

– Вы танцевали у графа Росека еще раз?

– Ах да, а вы не… разве вы… я… – Она запнулась и замолчала.

У Джип мелькнула мысль: «Выходит, Густав ходил смотреть на нее, а мне ничего не сказал!», но вслух она произнесла:

– А-а, ну да, конечно. Я совсем забыла. Когда состоится премьера?

– Через неделю, в пятницу. Блеск! В «Октагоне». Здорово, правда? Мне дали очень хороший ангажемент, и я хочу, чтобы вы и мистер Фьорсен тоже пришли!

Джип с улыбкой пробормотала:

– Конечно, придем. Мой отец тоже любит балет. Не правда ли?

Уинтон вынул сигару изо рта и учтиво заметил:

– Когда он хорош.

– О, я хорошо танцую, не правда ли, миссис Фьорсен? Я хочу сказать, что занималась балетом с тринадцати лет и просто обожаю танцы. Мне кажется, вы бы тоже могли очень хорошо танцевать, миссис Фьорсен. У вас идеальная фигура. Я просто любуюсь вашей походкой.

Джип, порозовев, ответила:

– Угощайтесь, мисс Глиссе. Внутри конфет – ягодки, малина.

Танцовщица сунула конфету в рот.

– Ах, не называйте меня «мисс Глиссе»: я Дафна, просто Дафна. Мистер Фьор… все так делают.

Почувствовав на себе взгляд отца, Джип пробормотала:

– Прекрасное имя. Хотите еще одну? С абрикосом?

– Очень вкусные. Знаете, мое платье для дебюта будет померанцевого цвета. Это мистер Фьорсен предложил. Но он вам, конечно, уже сказал. Возможно, на самом деле это вы придумали. Я угадала?

Джип покачала головой.

– Граф Росек говорит, что весь свет ждет моего дебюта… – Дафна замерла, не донеся конфеты до приоткрытых губ, и с сомнением добавила: – Вы думаете, это правда?

Джип ласково ответила:

– Надеюсь.

– Он говорит, что во мне есть новизна. Хорошо, если так. У него хороший вкус. И у мистера Фьорсена тоже, не правда ли?

Джип заметила, как, окутав себя завесой дыма, поджал губы отец, и ощутила внезапное желание подняться и уйти, но ограничилась кивком.

Танцовщица сунула лакомство в рот и беспечно сказала:

– Конечно, хороший, раз он женился на вас.

Заметив, что Уинтон сверлит ее взглядом, девушка смутилась, торопливо проглотила конфету и сказала:

– Ах как здесь мило – как в деревне! Боюсь, мне пора идти. Подходит время репетиции. Для меня сейчас важно ни одной не пропускать, вы согласны?

Джип поднялась.

Уинтон тоже встал. Джип заметила, как округлились глаза Дафны при виде его протеза, и услышала уже с дорожки около дома удаляющийся голос: «Ах, я надеюсь, что…» – но на что она надеялась, так и не поняла.

Джип опустилась обратно в кресло и замерла. Между цветами летало множество пчел, в кронах деревьев ворковали голуби. Солнце согревало колени и ступни вытянутых ног в ажурных чулках. В сад доносился смех служанки, сочное урчание игравших на кухне щенков, далекие выкрики молочника на улице. Какой повсюду покой! Но покоя сердцу не давали настороженные, обескураживающие эмоции, странные, путаные чувства. Момент прозрения и понимания, до какой степени муж был нечестен с ней, наступил вслед за другим открытием, уготованным судьбой, из-за которого ее сердце последние недели сжималось от страха. Джип прежде говорила Уинтону, что не хочет иметь детей. Люди, чье рождение отняло жизнь у их матери или причинило ей большие страдания, иногда бывают инстинктивно настроены против того, чтобы иметь своих детей. Да и Фьорсен не хотел заводить потомство, Джип это хорошо знала. Но теперь не оставалось сомнений – она ждала ребенка. Мало того, она так и не достигла – и теперь уже не могла достигнуть – духовного единения с мужем, делающего брак священным союзом, а принесенные жертвы – радостью материнства. Джип окончательно запуталась в паутине глупой ошибки, вызванной собственной самонадеянностью. Прошло всего несколько месяцев брака, а ей уже ясно, что все пошло насмарку и ничего нельзя поправить! Эта уверенность, представ в новом свете, нагоняла на нее ужас. Чтобы открыть глаза мятущейся, поставленной в тупик души на истинное положение дел, потребовалось неумолимое, естественное событие. Женское сердце плохо переносит крах иллюзий, особенно когда он вызван не только чужими, но в не меньшей степени собственными действиями. Какие планы она строила, какую жизнь себе рисовала! Вознамерилась – неужели? – спасти Фьорсена от себя самого. Смешно. В итоге только потеряла себя. Она и так ощущала себя как в тюрьме, а ребенок и вовсе свяжет ее по рукам и ногам. Некоторых женщин определенность успокаивает. Джип была прямой противоположностью. Давление обстоятельств пробуждало в ней сопротивление. Она могла усилием воли заставить себя уступить, но собственную натуру не переломишь.

Ворковали голуби, пригревало ноги солнце, а Джип переживала самые горькие моменты в своей жизни. На помощь пришла гордость. Пусть она наломала дров, но никому не следует в этом признаваться, и уж тем более отцу, который отчаянно предостерегал ее от ошибки. Что заварила, то теперь и расхлебывай.

Уинтон, когда вернулся, застал дочь улыбающейся.

– Я не вижу, что тебе так в ней понравилось, Джип.

– Разве у нее не идеальное лицо?

– Самое обыкновенное.

– Да, но это впечатление исчезает, когда она танцует.

Уинтон глянул на ее из-под полуопущенных век:

– Исчезает? Вместе с одеждой? А Фьорсен что о ней думает?

Джип улыбнулась:

– А разве он о ней думает? Я не в курсе.

На лице Уинтона возникло настороженное выражение.

– Дафна Глиссе! Не смешите меня! – вдруг вырвалось у него.

Все возмущение и недоверие майора излилось в этих словах.

После ухода отца Джип сидела в саду, пока солнце не скрылось и платье не стало сыреть от росы. Надо думать о других, а не о себе! Говорят, секрет счастья состоит в том, чтобы дарить счастье другим. Она попробует, должна попробовать. Бетти такая толстая, одна нога страдает от ревматизма, но разве она когда-нибудь думает о себе? Или тетка Розамунда, вечно спасавшая бродячих собак, хромых лошадей и нищих музыкантов? А отец, несмотря на свою светскость потихоньку помогавший старым однополчанам и всегда думавший о ней, о том, как ее порадовать? Надо всех любить и дарить им счастье! Возможно ли это? Людей так трудно любить, они не похожи на птиц, животных и цветы, любовь к которым проста и естественна.

Джип поднялась к себе, чтобы переодеться для ужина. Какое из платьев нравится мужу больше всего? Светло-рыжее с вырезом или белое, мягкое, с кружевами цвета кофе с молоком? Она выбрала последнее. Изучая в зеркале свою стройную тонкую фигуру, Джип вдруг почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Скоро она изменится, станет похожей на женщин, осторожно гулявших по улицам, удивлявших ее тем, что без смущения показывали свое «интересное положение». Как несправедливо становиться непривлекательной и неприятной на вид для того, чтобы произвести на свет потомство. Некоторые женщины этим даже гордятся. Как такое возможно? Когда придет время, она ни за что не станет мозолить глаза другим.

Джип закончила одеваться и спустилась на первый этаж. Почти восемь, а Фьорсена все нет. Когда ударили в гонг, она со вздохом облегчения отвернулась от окна и прошла в столовую. Поужинав в обществе двух щенков, Джип отправила их восвояси, а сама села за пианино. Она играла Шопена – этюды, вальсы, мазурки, прелюдии, один или два полонеза. Бетти любила этого композитора, поэтому сидела на стуле за приоткрытой дверью в задние комнаты и слушала. Ей очень хотелось подойти ближе и полюбоваться на свою красавицу в белом платье, сидящую между канделябрами и прекрасными букетами лилий в вазах, так приятно пахнущими. Когда к ней подошла одна из горничных, няня недовольно отогнала ее прочь.

Было уже поздно. Горничные принесли наверх поднос со сладостями и пошли спать. Джип давно перестала играть, была готова подняться в спальню, а пока стояла у застекленных дверей, глядя в темноту. Какая теплая ночь! Тепла хватало, чтобы донести запах жасмина из соседского сада за стеной. В небе ни звездочки. В Лондоне почему-то всегда мало звезд. Посторонний звук заставил ее резко обернуться. В темноте в дверном проеме маячила высокая фигура. Послышался вздох. Джип испуганно спросила:

– Это ты, Густав?

Он что-то промямлил – Джип не поняла, – но быстро закрыла застекленную дверь и подошла к мужу. Свет в передней освещал только половину лица и фигуры Фьорсена. Он был бледен, глаза странно блестели, весь рукав испачкан чем-то белым. Тяжело ворочая языком, Фьорсен произнес:

– Маленькое привидение! – и добавил пару слов по-шведски.

Джип до сих пор не приходилось иметь дел с пьяными, и она просто подумала: «Какой ужас, если кто-нибудь увидит. Какой ужас!» Она поспешила в переднюю, чтобы запереть дверь, ведущую в комнаты прислуги, но Фьорсен поймал ее за платье, оборвав кружева с ворота, схватил скрюченными пальцами за плечо. Джип оцепенела, боясь шума или падения пьяного мужа на пол. Он схватил ее за плечо второй рукой, поддерживая себя в вертикальном положении. Почему она не испытала шок, почему ее не захлестнули горечь, стыд и ярость? Она лишь думала: «Что делать? Как отвести его наверх, чтобы никто ничего не узнал?» Джип заглянула в лицо мужа, такое жалкое – глаза блестят, кожа белая как мел, – и чуть не заплакала.

– Густав, ничего страшного, – спокойно произнесла она. – Обопрись на меня, мы поднимемся наверх.

Руки Фьорсена, словно потеряв силу и цель, прикасались в машинальной ласке к ее щекам. Мучительная жалость, которую она ощущала, была сильнее отвращения. Обхватив мужа за туловище, она повела его к лестнице. Главное, чтобы никто не услышал. Только бы суметь поднять его наверх. Джип пробормотала:

– Не разговаривай. Тебе нехорошо. Обопрись на меня.

Фьорсен как будто силился помочь ей, выпячивал губы и что-то бормотал с гордым видом, над которым можно было бы посмеяться, если бы не трагизм положения.

Вцепившись в мужа изо всех сил, как если бы действительно отчаянно его любила, Джип начала восхождение по лестнице. Все оказалось проще, чем она думала. Осталось перейти на другую сторону лестничной площадки, потом в спальню, и опасность минует. Готово! Муж лежит поперек кровати, дверь закрыта. На мгновение Джип перестала контролировать себя, и ее затрясло, да так, что застучали зубы. Никакого удержу. Она мельком взглянула на свое отражение в большом зеркале. Прекрасные кружева изорваны, на плечах – красные пятна в тех местах, где Фьорсен цеплялся за нее, чтобы не упасть. Она сняла платье, набросила халат и подошла к мужу. Фьорсен впал в прострацию, ей с трудом удалось приподнять его и привалить к спинке кровати. Снимая с него воротничок и галстук, она ломала голову, чего бы ему дать. Нюхательную соль! Это должно помочь. Соль привела Фьорсена в чувство, он даже попытался поцеловать жену. Наконец он лег в постель, и Джип смогла рассмотреть его как следует. Фьорсен закрыл глаза. Можно больше не бояться, что он прочитает чувства на ее лице. Но плакать она не станет. У нее вырвался всего один всхлип, не более. Ничего не оставалось, как лечь самой. Джип разделась и выключила свет. Муж спал мертвецким сном. Джип лежала, глядя в темноту широко открытыми глазами, как вдруг у нее на губах мелькнула улыбка – с какой стати? Она вспомнила глупых юных жен, о коих читала в романах, которые, краснея и дрожа, бормотали на ухо мужьям, что «должны сообщить одну важную новость».

Глава 6

На следующее утро при виде Фьорсена, все еще погруженного в тяжелый сон, Джип первым делом подумала: «Он совершенно такой же». Ей вдруг показалось странным, что ни вчера, ни сейчас она не ощущала отвращения. Ее чувство было глубже отвращения и в то же время не казалось неестественным. Джип восприняла новое проявление беспутного поведения мужа без обиды. К тому же она давно знала о его пристрастии к бренди – он не умел пить так, чтобы не выдать себя.

Джип бесшумно выскользнула из постели, бесшумно сгребла кое-как брошенные на кресле туфли и одежду и унесла в гардеробную. Там, рассмотрев предметы одежды на свет, почистила их и так же бесшумно потихоньку вернулась в кровать и принялась пришивать оторванные кружева. Никто, даже муж, ничего не должен знать. На минуту она позабыла о другом ужасно важном деле. Мысль о нем вернулась внезапно вместе с приступом тошноты. Об этом тоже никто не узнает, пока она будет в состоянии сохранять свой секрет, а уж он узнает последним.

Утро прошло как обычно но, когда она пришла в музыкальный салон, оказалось, что Фьорсен куда-то ушел. В то время как Джип садилась обедать, Бетти с широкой улыбкой на лунообразном лице, которая появлялась, когда кто-нибудь щекотал ее самолюбие, доложила:

– Граф Росек.

Джип в растерянности поднялась:

– Бетти, скажите, что мистера Фьорсена нет дома, но пригласите графа отобедать и принесите рейнвейну.

За несколько секунд до появления гостя Джип объял трепет, как того, кому предстоит вступить в загон с грозным быком.

Однако даже самые строгие критики не могли бы обвинить графа в недостатке учтивости. Он хотел встретиться с Густавом, но счел приглашение на обед очаровательным жестом и с удовольствием его принял.

Словно стараясь угодить ей, Росек на этот раз отказался от корсетов и, надо отдать ему должное, от многих оскорбительных замашек. Он вел себя проще и естественнее обычного. Лицо графа немного загорело – похоже, он стал чаще бывать на воздухе. Росек вел разговор без пошлых полунамеков, похвалил чудесный домик, пылко говорил о музыке и искусстве. Он никогда еще не был менее противен Джип, и все-таки она не ослабляла бдительность. После обеда они прошли через сад в музыкальный салон. Росек сел за пианино. Он уверенно, ласкающе касался клавиш, что выдавало стальную твердость пальцев и чуткое ухо. Джип слушала, сидя на диване. Росек ее не видел, а она смотрела на него и терялась в догадках. Граф играл «Детские сцены» Шумана. Каким образом у человека, способного извлекать столь свежие, идиллические звуки, могли быть недобрые намерения? Через некоторое время она позвала:

– Граф Росек!

– Да, мадам?

– Зачем вы вчера прислали ко мне Дафну Глиссе?

– Я прислал?

– Да.

Джип тут же пожалела, что задала этот вопрос. Граф повернулся на табуретке и уставился на нее. Его лицо стало другим.

– Раз уж вы спросили, я должен сказать, что Густав часто с ней встречается.

Росек ответил именно то, что она предполагала.

– Вы считаете, что я против?

На лице графа дернулся нерв. Он поднялся и спокойно сказал:

– Я рад, что вы не против.

– Почему вы рады?

Она тоже поднялась. Хотя Росек был не намного выше, Джип вдруг угадала, что под щегольским нарядом прячутся мощные стальные мышцы, а лицо скрывает по-змеиному коварную силу воли. У нее ускоренно застучало сердце.

Граф подошел ближе и сказал:

– Я рад, что вы поняли… с Густавом все кончено. Он иссяк.

Он осекся, почувствовав, что допустил промашку, но все еще не понимая, в чем именно. Джип только улыбнулась в ответ. Ее щеки тронул румянец.

– Густав – вулкан, который быстро затухает, – продолжал граф. – Видите ли, я его хорошо знаю. Вам бы тоже не мешало получше его узнать. Почему вы улыбаетесь?

– Зачем мне лучше его знать?

Росек побледнел и процедил сквозь зубы:

– Чтобы не тратить время впустую. Вы еще найдете свою любовь.

Джип по-прежнему улыбалась:

– И вы напоили его вчера вечером ради этой любви?

У нее дрогнули губы.

– Джип! – Она отвернулась, но Росек сделал едва заметный шаг вперед и оказался между ней и дверью. – Вы его никогда не любили. Вот что меня извиняет. Вы и так ему слишком много отдали – больше, чем он заслуживает. Ах, боже мой! Вы меня измучили. Я одержим вами.

Росек побелел, как жаркое пламя, на лице лишь угольками мерцали глаза. Джип стало жутко, но именно поэтому она не отступила. Не лучше ли выбежать через калитку в переулок? Она неожиданно успокоилась, но все еще чувствовала, что граф, видимо сообразив, что напугал ее, пытается сломить сопротивление одной силой взгляда, своего рода гипнозом.

От этой дуэли взглядов ее качнуло, закружилась голова. Казалось, что он приближается дюйм за дюймом, даже не переставляя ног. Джип охватило кошмарное чувство – словно руки Росека уже сомкнулись вокруг нее.

Сделав усилие, она отвела взгляд. Ее внимание внезапно привлекла прическа графа. Волосы, вне всяких сомнений, завивали плойкой. Приступ потешного удивления расколдовал ее сердце, и с губ отчетливо сорвалось:

– Une technique merveilleuse!

Глаза Росека забегали, он беззвучно охнул и приоткрыл рот. Джип пересекла комнату и притронулась к колокольчику. Страх покинул ее. Не сказав больше ни слова, Росек вышел в сад, пересек лужайку и ушел. Она победила врага единственным оружием, против которого не могла устоять самая неистовая страсть, – оружием насмешки, причем насмешки безотчетной. Джип с облегчением вздохнула и нервно дернула за шнурок колокольчика. Вид горничной в аккуратном черном платье с белоснежным передником окончательно вернул ей душевное равновесие. Как могло случиться, что она по-настоящему испугалась, едва не уступила в этой схватке и чуть не попала под власть этого человека – в собственном доме, с горничными, готовыми прибежать по первому зову? Джип спокойно распорядилась:

– Прошу вас, принесите щенков.

– Да, мадам.

В саду лениво нежился в летнем тепле полдень. Удачный год, середина июня. Воздух осоловел от жужжания пчел и ароматов.

У ее ног катались и хватали друг друга зубами щенки. Сидя в тени, Джип мысленно шарила по своему маленькому миру в поисках утешения и хоть какой-нибудь защиты, но не могла найти, как если бы ее окружал плотный горячий пар с прячущимися в нем существами, в котором ей удавалось устоять на ногах лишь за счет гордости и решимости не закричать во весь голос о своем бедственном положении и страхе.

Покинув дом утром, Фьорсен шел пешком, пока не увидел таксомотор. Отклонившись на сиденье и сняв шляпу, он распорядился ехать куда глаза глядят, и побыстрее. Он всегда так делал, когда в мыслях царил сумбур, – дорогостоящая причуда, особенно когда в карманах у тебя свистит ветер. Быстрая езда и щекочущая нервы постоянная близость – на грани столкновения – других автомобилей действовали на него успокаивающе. А сегодня он как никогда нуждался в спокойствии. Просыпаться в своей постели, не помня даже, как туда попал, ему, как и многим другим мужчинам двадцати восьми лет, было не в новинку, однако после вступления в брак это случилось впервые. Было бы легче, если бы он совсем ничего не помнил, но в памяти отложилось, как он стоит в темной гостиной, видит рядом с собой призрачную фигуру Джип и прикасается к ней. Этот образ отчего-то нагонял на него страх. А в страхе он, как и большинство людей, начинал вести себя наихудшим образом.

Если бы Джип была похожа на других женщин, в обществе которых он срывал плоды страсти, он бы не ощущал сейчас столь гнетущего унижения. Если бы она была похожа на остальных, то, продолжая в темпе, взятом после того, как завладел Джип, он бы теперь, говоря словами Росека, «иссяк». Но Фьорсен хорошо знал, что он далеко не «иссяк». Да, он мог напиться вдрызг, мог позволять себе всяческие излишества, однако мысли о Джип не отпускали его, но он так и не смог духовно сблизиться с женой. Ее сила, тайна ее притяжения заключалась в уступчивости. Он чувствовал в ней загадочную восприимчивость природы, которая, даже уступая горячему напору человека, остается безучастной, сохраняя легкую улыбку – неуловимую улыбку лесов и полей, одинаковую и днем и ночью, от которой желание разгорается еще сильнее. Он чувствовал в ней неизмеримое, мягкое, трепетное безразличие цветов, деревьев, ручьев, скал, птичьих трелей, тихий гул вечности яркого солнечного дня и звездной ночи. Ее темные улыбчивые глаза манили его, вызывали неутолимую жажду. Он же принадлежал к числу тех, кто, столкнувшись с душевными затруднениями, немедленно пятился, искал отвлечения, заглушал страдания собственного «я» эскападами. Так ведет себя избалованный ребенок – безрассудно, с прирожденным пафосом; иногда он противен, а иногда, как часто бывает с такими людьми, вызывает умиление. Фьорсен возжелал достать луну с неба, и вот он ее достал, но теперь не знал, что с ней делать, лишь откусывал от нее понемногу, а луна тем временем все больше отдалялась от него. Иногда ему хотелось отомстить за неспособность духовного сближения, и он был готов совершать всяческие глупости. В узде его держала одна лишь работа. Работал он действительно упорно, но и работе уже чего-то недоставало. Он обладал всеми качествами, необходимыми для успеха, не хватало только морального костяка, чтобы не разбрасываться ими, только этот костяк и мог дать ему заслуженное, как он считал, превосходство над другими. Его часто удивляло и раздражало, что какой-нибудь современник котировался выше него.

Фьорсен колесил по улицам на такси и размышлял: «Может, я сделал вчера ночью что-то такое, что ее по-настоящему шокировало? Почему я не дождался ее утром и не узнал, насколько плохо обстоит дело?» Он скривил губы – выпытывать дурные новости он не любил. Мысленные поиски козла отпущения привели его к Росеку. Как у многих эгоистичных ловеласов, у Фьорсена было мало друзей. Росек был одним из самых постоянных, но и к нему Фьорсен подчас испытывал презрение, смешанное со страхом, какое посещает несдержанного, но более одаренного человека при виде менее талантливого, но более волевого собрата. Фьорсен относился к Росеку, как капризный ребенок к няньке, с примесью артиста, особенно исполнителя, не способного прожить без ценителя и мецената с тугим кошельком.

«Черт бы побрал Павла! – подумал он. – Ведь я должен был знать, и я знаю, что его бренди пьется легко, как вода. Можно не сомневаться: он видел, как я дурею! Наверняка что-то задумал. Куда я потом пошел? Как попал домой?» И опять прежняя мысль: «Неужели я обидел Джип?» Хуже всего, если сцену наблюдали слуги. Это страшно ее расстроило бы. Он рассмеялся. Но тут снова нахлынул страх. Фьорсен не понимал Джип, не знал, что она думает или чувствует, вообще ничего о ней не знал. «Как несправедливо! – с негодованием думал он. – Я-то от нее не прячусь. Я открыт, как дитя природы. Ничего не скрываю. Что же я сделал? Горничная как-то странно смотрела на меня сегодня утром». Он вдруг приказал шоферу ехать на Бери-стрит, в Сент-Джеймс. По крайней мере он выяснит, не уехала ли Джип к отцу. Мысль об Уинтоне не давала ему покоя, он несколько раз менял решение в уме, но такси прибыло на маленькую улицу так быстро, что он не успел отдать водителю новое распоряжение. Пока Фьорсен стоял и ждал, когда ему откроют, у него вспотел лоб.

– Миссис Фьорсен у вас?

– Нет, сэр.

– И не приезжала сегодня утром?

– Нет, сэр.

Он пожал плечами, отгоняя мысль, что не мешало бы чем-то объяснить свой неожиданный визит, снова сел в такси и попросил отвезти его на Керзон-стрит. Если Джип не окажется и у тетки Розамунды тоже, тогда все в порядке. Жены там не было. Куда-то еще она не могла уехать. Фьорсен ощутил облегчение и вместе с ним голод, ведь он ушел из дому, не позавтракав. Сейчас он заедет к Росеку, займет денег, чтобы заплатить за такси, и у него же пообедает. Но Росека не оказалось дома, и за деньгами на оплату такси приходилось возвращаться домой. Водитель поглядывал на него искоса, словно сомневался, что ему вообще заплатят.

Проходя под шпалерами, Фьорсен разминулся с вышедшим из дома мужчиной с продолговатым конвертом в руках.

Джип сидела в кабинете и подсчитывала сумму расходов по корешкам в чековой книжке. Она не обернулась, и Фьорсен остановился в ожидании. Как-то она еще его примет?

– Есть что-нибудь на обед? – спросил он.

Джип протянула руку и позвонила в колокольчик. Фьорсен устыдился своего поведения, он был готов заключить ее в объятия и сказать: «Прости меня, маленькая Джип! Я виноват перед тобой!»

На звонок явилась Бетти.

– Принесите что-нибудь поесть мистеру Фьорсену.

Толстуха на выходе громко фыркнула. Она тоже играла роль в этом спектакле. Внезапно Фьорсена охватила ярость.

– Какой муж тебе нужен? Буржуа, который скорее умрет, чем пропустит обед?

Джип обернулась и показала ему чековую книжку.

– Меня ничуть не волнует, пропустишь ты обед или нет. Меня волнует вот это.

Фьорсен прочитал на корешке: «М-ры Траверс и Санборн, портные, счет оплачен: 54 фунта 35 шиллингов 7 пенсов».

– И много еще таких счетов, Густав?

Фьорсен побледнел, что говорило об уязвленном честолюбии, и резко ответил:

– А что такое? Подумаешь, счет! Ты его оплатила? Тебе необязательно платить по моим счетам.

– Этот человек сказал, что, если ты сейчас же не заплатишь, он подаст на тебя в суд. – У нее задрожали губы. – Я считаю долги позором. Иметь долги – значит не уважать себя. Много их у тебя? Прошу, скажи мне правду!

– Я не собираюсь ничего говорить! Тебе-то какое до них дело?

– Очень даже большое. Я содержу этот дом, плачу горничным и хочу знать свое финансовое положение. Я не намерена копить долги. Терпеть этого не могу.

В лице Джип появилась жесткость, какой он прежде не замечал. Фьорсен смутно сознавал, что сегодняшняя Джип сильно отличается от вчерашней, когда он был последний раз в состоянии видеть ее и говорить с ней. Непривычность ее протеста странным образом его встревожила, ранила самомнение, вызвала необъяснимую опаску и в то же время возбудила. Он подошел к ней и примирительно сказал:

– Деньги! К черту деньги! Поцелуй меня!

С выражением нескрываемой досады на лице, немало его удивившей, Джип ответила:

– Проклинать деньги – ребячество. Я готова тратить весь свой доход, но ничего сверх того, и отца просить тоже не стану.

Фьорсен плюхнулся в кресло:

– Ха-ха! Какая добродетельность!

– Нет, гордость.

– Значит, ты мне не веришь, – мрачно констатировал он. – Ты не веришь, что я могу заработать столько, сколько потребуется: больше твоего и в любое время? Ты никогда в меня не верила.

– Я считаю, что ты не сможешь когда-либо зарабатывать больше, чем сейчас.

– Это ты так думаешь! Мне не нужны деньги – твои деньги! Я способен жить налегке, если захочу. Я уже не раз так делал.

– Тсс!

Фьорсен обернулся и увидел в дверях горничную.

– Извините, сэр, водитель просит заплатить за проезд, если вы не хотите продолжать поездку. Двенадцать шиллингов.

Швед уставился на нее взглядом, от которого, как нередко жаловалась горничная, она ощущала себя последней дурой.

– Нет-нет. Заплатите ему.

Девушка взглянула на Джип и кивнула:

– Да, сэр.

Фьорсен расхохотался, держась за бока. Какая насмешка над его последним заявлением! Взглянув на жену, он сказал:

– Правда, смешно, Джип?

Но ее лицо не изменило серьезного выражения. Зная, что нелепицы смешат Джип даже больше, чем его самого, он почувствовал новый приступ страха. Что-то изменилось. Что-то очень сильно изменилось.

– Я тебя обидел вчера вечером?

Джип передернула плечами и подошла к окну. Фьорсен мрачно проводил ее взглядом, вскочил и выбежал в сад. Мгновением позже из музыкального салона зазвучали яростные стенания скрипки.

Джип слушала с горькой усмешкой. Ко всему прочему еще и деньги! Какая теперь разница? Ей не выбраться из западни собственных поступков. Никогда не выбраться. Вечером он опять будет ее целовать, а она будет делать вид, что все в порядке. И так без конца! Что ж, ей некого винить, кроме себя. Вынув из кошелька двенадцать шиллингов, она положила их на конторку, чтобы потом отдать горничной. Джип вдруг подумала: «Быть может, он еще ко мне охладеет. Ах, если бы он ко мне охладел!» Но дорога, ведущая к этому, была намного длиннее той, которую она уже прошла.

Глава 7

Те, кто бывал во время мертвого штиля в тропиках, когда паруса на беспомощном судне повисают как тряпка и надежда на избавление тает с каждым днем, возможно, могли бы понять, какую жизнь теперь вела Джип. Однако на корабле даже самый затяжной штиль когда-нибудь подходит к концу. Но молодая женщина двадцати трех лет, выйдя замуж по ошибке, в которой виновата она одна, не видит никакого просвета, если только не относится к современным дамочкам. Джип к ним не относилась. Решив, что никому не признается в ошибке и будет ждать, стиснув зубы, рождения ребенка, она не открылась даже отцу. С мужем Джип держалась как обычно, стараясь сделать для него быт легким и приятным: аккомпанировала ему, хорошо кормила, принимала его ласки. Да и какая разница? Ведь она никого не любила. Глупо корчить из себя мученицу. Ее дискомфорт, дискомфорт духа, таился намного глубже, был острой, невыразимой тоской человека, своими же руками обрезавшего себе крылья.

К Росеку она относилась так, словно сцены в ее доме никогда не было. Мысль, чтобы в трудную минуту положиться на мужа, улетучилась без остатка после той ночи, когда он явился вдрызг пьяным. Она не решилась рассказать об этой сцене отцу. Не ровен час, он мог что угодно сделать. При этом она оставалась начеку, понимая, что Росек никогда не простит ей унизительной насмешки. Намеки графа насчет Дафны Глиссе она попросту выбросила из головы, чего не смогла бы сделать, если бы любила Фьорсена. Джип воздвигла для себя идола гордости и сделалась верной его поклонницей. Только Уинтон и, возможно, Бетти замечали, что она несчастлива. Долги Фьорсена и безответственное отношение мужа к деньгам мало ее заботили, ведь это она оплачивала все в доме – аренду, жалованье прислуги, питание и собственные наряды. До сих пор она избегала долгов, а на то, как муж вел себя вне дома, не могла повлиять.

Лето медленно подошло к концу, а вместе с ним – концертный сезон. Оставаться в Лондоне стало невозможно, однако переезд страшил ее. Джип хотелось, чтобы ее оставили в покое в ее маленьком доме. По этой причине однажды вечером после театра она рассказала Фьорсену о своем секрете. Тот, сидя на козетке с бокалом в руке и сигаретой в зубах, в этот момент рассуждал об отпуске. На его щеках, побледневших и запавших от эксцессов лондонской жизни, выступил странный тусклый багрянец. Он вскочил и уставился на жену. Джип сделала непроизвольный жест:

– Незачем на меня так смотреть. Я не лгу.

Фьорсен оставил бокал и сигарету на столе и забегал по комнате. Джип стояла с легкой улыбкой, даже не глядя на мужа. Он вдруг схватился за лоб и воскликнул:

– Но я не хочу ребенка! Я не хочу, чтобы дитя испортило мою Джип. – Он подскочил к ней с испуганным лицом. – Я не хочу. Я его боюсь. Откажись от него.

В сердце Джип шевельнулось то же чувство, как в тот вечер, когда он пришел пьяным: скорее сострадание, чем осуждение вздорного поведения. Взяв его за руку, она сказала:

– Все хорошо, Густав. Тебе не следует волноваться. Когда стану некрасивой, я возьму Бетти и уеду отсюда, пока все не закончится.

Фьорсен упал на колени.

– О-о нет! О-о нет! Моя прекрасная Джип!

Она же сидела, как сфинкс, опасаясь, что у нее вырвутся те же слова: «О-о, нет!»

Через открытые окна в комнату влетели ночные бабочки. Одна из них опустилась на цветок гортензии, стоявшей в камине. Джип посмотрела на белое мягкое пушистое существо, чья головка напоминала на фоне голубоватых лепестков крохотную сову, на фиолетово-серые каминные изразцы, ткань своего платья, приглушенный абажурами свет ламп. Это «о-о нет!» бросило вызов ее эстетическому чувству. Скоро она сама станет некрасивой и, возможно, умрет, как умерла ее мать. Джип сжала зубы, выслушивая протест великовозрастного ребенка против того, чему сам был причиной, и покровительственно коснулась его руки.

Она с любопытством наблюдала в тот вечер и на следующий день, как Фьорсен будет переваривать обескураживающую новость. Наконец, поняв, что от природы не убежишь, он, как и предполагала Джип, начал шарахаться от всего, что напоминало о ребенке. Зная о его порочных наклонностях, она не стала предлагать, чтобы он куда-нибудь уехал без нее, но, когда Фьорсен предложил поехать с ним и Росеком в Остенде, Джип, сделав вид, что колеблется, ответила отказом – будет лучше, если она спокойно посидит дома, а ему пожелает как следует отдохнуть.

После отъезда мужа на нее снизошел покой. Такое состояние испытывает больная, обнаружив, что не отпускавшая ее, настырная лихорадка наконец прошла. Как хорошо больше не ощущать странное, беспорядочное присутствие мужа в доме! Проснувшись поутру в душной тишине, она не смогла себя убедить, что ей не хватает его, не хватает шелеста его дыхания, вида всклокоченных волос на подушке, продолговатой фигуры под простыней. В сердце не было ни пустоты, ни боли. Оно лишь ощущало, как приятно, свежо и покойно лежать в постели одной. Джип долго не вставала. Так сладко лежать с настежь распахнутыми окном и дверью, бегающими туда-сюда щенками, проваливаясь в дрему, слушая воркование голубей и далекий уличный шум, вновь ощущать себя хозяйкой своего тела и души. После того как Фьорсен узнал ее секрет, скрывать его от других больше не имело смысла. Решив, что отец обидится, если узнает новость не от нее, она позвонила ему и предложила приехать на Бери-стрит, чтобы вместе пообедать.

Уинтон не уехал из Лондона, потому что в период между скачками в Гудвуде и Донкастере не происходило никаких достойных его внимания событий, а сезон охоты на лис еще не начался. Для столицы август, пожалуй, был самым приятным временем года: в опустевшем клубе можно сидеть, не опасаясь, что к тебе начнет приставать с разговорами какой-нибудь старый зануда. Мастер фехтования, коротышка Бонкарт, всегда готов к поединку – Уинтон давно натренировал левую руку делать все то, что когда-то умела правая. В турецких банях на Джерми-стрит почти не попадалось разжиревших завсегдатаев. Можно было прогуляться до Ковент-Гардена, купить дыню и вернуться домой пешком, не встретив на Пикадилли ни одну из герцогинь за исключением самых малообеспеченных. Теплыми вечерами он любил бродить по улицам или паркам с сигарой в сдвинутой назад, чтобы остудить лоб, шляпе, ворочая в голове случайные мысли, вспоминая случайные эпизоды своего прошлого. Он не без удовольствия получил известие, что дочь сейчас одна и свободна от общества этого субъекта. Куда пригласить ее на ужин? Миссис Марки взяла отгул. Почему бы не в «Блафар»? Там тихо, залы небольшие, не слишком респектабельные, всегда прохладно, хорошее меню. Точно, в «Блафар»!

Когда она приехала, Уинтон уже ждал на пороге. Тонкое обветренное лицо, острый взгляд из-под опущенных век – образец собранности, хотя сердце ликовало как у мальчишки, которому позволили провести уикенд у товарища. Как прекрасно она выглядит! Правда, немного бледна от лондонской жизни. Какие у нее черные глаза, какая улыбка! Поспешно приблизившись к такси, он сказал:

– Нет, я с тобой, давай поедем в «Блафар», Джип, гульнем сегодня вне дома!

Уинтон вошел вслед за дочерью в маленький ресторан, испытывая истинное удовольствие от того, что посетители в красных зальчиках с низкими потолками один за другим поворачивают головы и смотрят на него с завистью, вероятно, принимая их и Джип за пару иного рода. Он усадил дочь в дальнем углу у окна, откуда она могла все видеть, а другие могли видеть ее. Уинтону очень хотелось, чтобы ее видели, в то время как сам он повернулся к окружающему миру гладкими седеющими прядями на затылке. Он не собирался позволять этим евеям, амореям и прочим бездельникам, лакающим шампанское и потеющим от духоты, испортить им праздник, ибо никто не знал, что сегодня он вновь переживает один заветный вечер, когда обедал в этом самом углу с матерью Джип. В тот вечер его лицо принимало на себя все взгляды, а она сидела к любопытным спиной. Но Уинтон не стал рассказывать об этом дочери.

Джип выпила два бокала вина и только тогда сообщила новость отцу. Он воспринял ее с хорошо знакомым выражением – поджав губы и глядя куда-то поверх ее головы, – потом тихо спросил:

– Когда?

– В ноябре, отец.

По телу Уинтона пробежала неконтролируемая дрожь. В том же месяце! Протянув руку, он крепко сжал ее ладонь.

– Все будет хорошо, дитя мое. Я рад.

Не отпуская его руку, Джип пробормотала:

– А я нет, но бояться не буду – обещаю.

Оба пытались обмануть друг друга, и оба – безуспешно. Однако и отец и дочь умели принимать невозмутимый вид. Кроме того, это был ее первый вечер вне дома после вступления в брак: момент свободы, забытого ощущения, когда весь мир – твой бальный зал и перед тобой открыты все пути. А для Уинтона наступил момент возобновления ничем не отягощенной родственной близости и тайных блаженных воспоминаний о прошлом. После замечания вслух: «Так значит, он уехал в Остенде?» – и мысли: «Ну еще бы!» – они больше не возвращались к Фьорсену. Разговор шел о лошадях, Милденхеме – Джип казалось, что она не была там несколько лет – и ее детских шалостях. Глядя на Уинтона с веселым любопытством, она спросила:

– А каким был в детстве ты, отец? Тетя Розамунда говорит, что мальчиком ты иногда впадал в такую ярость, что к тебе боялись подойти. Якобы ты всегда лазал по деревьям, стрелял из рогатки, выслеживал дичь и никогда никому не доверял то, что хотел оставить при себе. И правда ли, что ты без памяти влюбился в свою няню-гувернантку?

Уинтон улыбнулся. Как много времени прошло после этого первого увлечения! Мисс Хантли! Елена Хантли – завитки каштановых волос, голубые глаза, умопомрачительные платья. Он помнил, с какой тоской и горькой обидой воспринял во время первых школьных каникул известие о ее уходе.

– Да-да, – подтвердил он. – Боже мой, как давно это было! Мой отец как раз собирался ехать в Индию. Больше мы его не видели – погиб в первую афганскую кампанию. Когда я влюблялся, то любил по-настоящему. Но я не воспринимал вещи так же тонко, как ты, у меня не было и половины твоей чувствительности. Нет, я совсем не был похож на тебя, Джип.

Наблюдая за рассеянным взглядом дочери, которым она следила за движениями официантов – не нацеливая взгляд, но в то же время вбирая все происходящее вокруг, – он подумал: «Она самое прелестное существо на свете!»

– Чего бы тебе сейчас еще хотелось? – спросил он. – Может быть, съездим в театр или мюзик-холл?

Джип покачала головой. Слишком жарко. Может, просто прокатиться и посидеть в парке? Было бы очень мило. Опускались сумерки, изнуряющая духота немного спала, свежий ветерок приносил аромат деревьев на площадях и в парках, перемешанный с запахами конского навоза и бензина. Уинтон назвал тот же, что и в тот далекий памятный вечер, адрес: Найтсбридж-Гейт, – когда стояла прекрасная погода, ночной бриз дул в лицо, а не так, как в этих чертовых такси, – сзади в шею. Они вышли из машины, пересекли Роттен-роу и приблизились к деревьям у оконечности озера Лонг-Уотер. Там они присели бок о бок на два сдвинутых и накрытых сюртуком Уинтона стула. Роса еще не выпала. Тяжелая листва повисла без движения. В теплом воздухе витали сладкие ароматы. На фоне деревьев и травы выделялись другие темные, темнее сумерек, молчаливые пары. Тишина повсюду, если не считать непрерывного шума транспорта. Дым сигары, слетая с губ Уинтона, поднимался в небо ленивыми кольцами. Майор предавался воспоминаниям. Сигара в зубах дрогнула, с нее сорвался длинный столбик пепла. Уинтон машинально вскинул руку, чтобы смахнуть его, – правую руку!

– Какие приятные, теплые, таинственные сумерки, – раздался голос Джип у самого его уха.

Уинтон вздрогнул, будто, очнулся от грез наяву, и, тщательно отряхнув пепел левой рукой, ответил:

– Да, очень мило. Вот только сигара потухла, а я не захватил спички.

Джип взяла отца под руку:

– Эти влюбленные, их темные фигуры, шепот, они придают сцене особое своеобразие. Ты это тоже чувствуешь?

– Безлунная ночь! – пробормотал в ответ Уинтон.

Они снова замолчали. Дуновение ветра взъерошило листья, ночной воздух как будто в один миг наполнился шепотом голосов. Тишину разрезал хохоток девушки: «Ах, Гарри, перестань!»

Джип поднялась:

– Я уже чувствую росу, отец. Может быть, пойдем?

Чтобы не намокла тонкая обувь Джип, они шли по дорожкам и болтали на ходу. Волшебство исчезло. Вечер опять стал обычным лондонским вечером, парк – земельным участком с сухой травой и дорожками, посыпанными гравием, влюбленные – обыкновенными, свободными от работы клерками и продавщицами.

Глава 8

Письма Фьорсена вызывали у Джип долго не проходившую улыбку. Муж писал, что страшно скучает по ней. Ах, если бы она могла быть с ним! И так далее и тому подобное, что почему-то никак не противоречило картинам на редкость приятного времяпровождения. Письма содержали просьбы выслать денег, но старательно избегали отчета о каких-либо конкретных событиях. Джип выкраивала денежные переводы из похудевшего бюджета, ведь это был и ее отпуск тоже, и она могла себе позволить за него заплатить. Она даже нашла магазин, скупавший драгоценности, и не без злорадного торжества отправила мужу все вырученные средства. Ей и Фьорсену их хватило еще на одну неделю.

Однажды вечером она сходила с отцом в «Октагон», где все еще выступала Дафна Глиссе. Вспомнив восхищенный писк девушки в своем саду, Джип на следующий день запиской пригласила Дафну пообедать вместе, а после обеда понежиться в тени деревьев.

Танцовщица с готовностью приняла приглашение. Она приехала бледной и понурой от духоты, но роскошно одетой в шелковое платье из магазина Артура Либерти и соломенную шляпу с опущенными полями. Они пообедали пикальным мясом, мороженым, фруктами, после чего настал черед кофе и сигарет, а также множества леденцов и конфет, разложенных в самой густой тени. Джип сидела в низком плетеном кресле, Дафна – на подушках, брошенных на траву. После вступительных восклицаний она проявила себя большой говоруньей и принялась безо всякого стеснения изливать свою душу. Джип умела слушать и получала удовольствие, какое получает человек, которому исповедуются о другой, не похожей на его собственную, жизни, да еще при этом считают его существом высшего порядка.

– Разумеется, я не задержусь дома дольше необходимого. Вот только негоже входить в жизнь, – это выражение Дафна часто употребляла, – не узнав сначала своего положения. В моей профессии надо держать ухо востро. Разумеется, некоторые думают, что она хуже, чем на самом деле. На отца иногда находит. Вы себе не представляете, миссис Фьорсен, как ужасна обстановка у нас дома. У нас подают на стол старую баранину. Вы понимаете, о чем я говорю? Запах старой баранины в спальне в жаркий день – это тихий ужас. И заниматься негде. Мне хотелось бы иметь студию в каком-нибудь милом местечке: у реки, например, или рядом с вашим домом. Вот было бы здорово! Кстати, я уже начала потихоньку откладывать деньги. Как только наберется двести фунтов, я сбегу. Было бы прелестно вдохновлять художников и музыкантов. Я не хочу быть обычным «номером» и заниматься из года в год одним балетом. Я хочу быть не такой, как все. Моя мать – глупая женщина, которая страшно боится любого риска. Так я ни за что не продвинусь. Нет, с вами так приятно беседовать, миссис Фьорсен, ведь вы достаточно молоды, чтобы понимать мои чувства. Я уверена, что вас не шокирует ни один вопрос. Я хотела бы спросить о мужчинах. Что лучше: выйти замуж или взять себе любовника? Говорят, настоящей артисткой невозможно стать, пока не испытаешь страсть. Но если выйти замуж, то опять начнется старая баранина и, возможно, дети. А если еще и муж плохой попадется… Брр! Но, с другой стороны, я не хочу выглядеть вульгарно. Я терпеть не могу вульгарных людей, просто ненавижу их. Что вы думаете? Это ужасно трудный вопрос, правда?

Джип совершенно серьезно ответила:

– Подобные вещи обычно улаживаются сами собой. Я бы не стала беспокоиться прежде времени.

Мисс Дафна Глиссе уткнула подбородок в кулачок и задумчиво произнесла:

– Да, я тоже так думала. Конечно, можно сделать и так и эдак. Но, знаете ли, я совершенно не ценю невыдающихся мужчин. Мне кажется, что я смогу влюбиться только в по-настоящему выдающегося мужчину. Ведь вы тоже так поступили, не правда ли? Так что вы-то меня точно поймете. Я считаю мистера Фьорсена на удивление выдающимся человеком.

Луч солнца неожиданно коснулся открытой шеи Джип, благополучно погасив противоречивые чувства в душе и готовую вырваться наружу усмешку. Она сохранила серьезное лицо, а Дафна Глиссе продолжила:

– Конечно, если я задам такой вопрос матери, она выйдет из себя, а что сделает отец, вообще невозможно себе представить. Но ведь это важно, не так ли? Можно с самого начала свернуть не в ту сторону, а я действительно хочу преуспеть в жизни. Я обожаю свое занятие и не хочу, чтобы любовь была препятствием: она должна помогать. Граф Росек говорит, что моему танцу не хватает страсти. Интересно, вы тоже так считаете? Вам я поверю.

Джип покачала головой:

– Я не могу судить.

Дафна бросила на нее укоризненный взгляд:

– Ах, я уверена, что как раз вы можете! Будь я мужчиной, я бы страстно полюбила вас. Я готовлю новый танец – нимфы, преследуемой фавном. Очень трудно почувствовать себя нимфой, когда за тобой гонится не фавн, а балетмейстер. Вы тоже считаете, что моему танцу не хватает страсти? Мне положено все время убегать, но не лучше ли сыграть тоньше, создать впечатление, будто я не против, чтобы меня поймали? Вы согласны?

Джип неожиданно сказала:

– Да, я думаю, что любовь пошла бы вам на пользу.

Рот мисс Глиссе приоткрылся, глаза округлились.

– Вы меня напугали своими словами. У вас был такой необычный взгляд… такой напряженный.

Теперь в душе Джип действительно полыхнуло пламя. Пустая неопределенная болтовня о любви вызвала у нее инстинктивное отторжение. Она не хотела любви, не сумела полюбить. Однако, чем бы ни была любовь, это чувство не терпит праздной болтовни. Как у этой простушки из предместья получается, всего лишь встав на пуанты, вызывать бурю эмоций?

– Знаете, что доставило бы мне истинное наслаждение? – продолжала Дафна Глиссе. – Однажды вечером станцевать для вас в этом саду. Как здорово было бы выступить под открытым небом. Трава сейчас жесткая, удобная. Боюсь только, прислуга будет шокирована. Они сюда заглядывают? – Джип покачала головой. – Я могла бы станцевать перед окном гостиной, но только при лунном свете. Могу приехать в любое воскресенье. У меня есть номер, где я изображаю цветок лотоса, – лучше не придумать! И еще мой настоящий лунный танец под музыку Шопена. Я могла бы взять наряды с собой и переодеться в музыкальном салоне, не так ли? – Поерзав, Дафна уселась, скрестив ноги, посмотрела на хозяйку дома и всплеснула руками. – Ах, вы позволите?

Ее энтузиазм передался Джип. Желание угодить, необычность затеи и реальный интерес к мастерству этой девушки заставили ее сказать:

– Да, давайте так и сделаем – в следующее воскресенье.

Дафна Глиссе вскочила, подбежала и поцеловала Джип. Губы у нее были мягкие и благоухали флердоранжем. Джип не любила неожиданных поцелуев, и немного отстранилась. Мисс Дафна же, смутившись, опустила голову и произнесла:

– Вы так милы. Я не удержалась, честное слово.

Джип в знак прощения пожала ей руку.

Они вошли в дом, чтобы на пробу сыграть сопровождение для двух танцев. Вскоре Дафна Глиссе, насытившись сладостью леденцов и надежд, ушла.

В следующее воскресенье она прибыла ровно в восемь вечера с маленьким зеленым холщовым саквояжем, в котором лежали ее наряды. Она держалась робко и – вероятно потому, что наступило время выполнять обещанное, – с некоторой опаской. После салата из лобстеров, рейнвейна и персиков девушка опять осмелела. Дафна поглощала еду с большим аппетитом. Очевидно, ей было все равно, на полный желудок выступать или на пустой, однако от сигареты она отказалась.

– Это плохо для вашего… – она не договорила.

Когда они закончили ужин, Джип заперла собак в дальних комнатах, опасаясь, что песики порвут наряд мисс Глиссе или цапнут ее за икру. Затем, не включая свет, чтобы не пропустить появления луны, они перешли в гостиную. Хотя наступала последняя ночь августа, зной по-прежнему не спадал, в воздухе стояло глубокое неподвижное тепло. Восходящая луна прорезала узкие полоски света в густой листве. Они говорили вполголоса, невольно подыгрывая атмосфере сцены побега. Когда луна поднялась над деревьями, обе на цыпочках прошли через сад в музыкальный салон. Джип зажгла свечи.

– Вы сами справитесь?

Дафна уже сбросила половину одежд.

– Ах, я так волнуюсь, миссис Фьорсен! Надеюсь, вам понравится мой танец.

Джип вернулась в пустой дом – отпустить прислугу в воскресный вечер не составило труда. Она села за пианино и повернулась в сторону сада. В его дальнем конце в темноте вдруг мелькнул неясный белый силуэт и замер без движения, словно под деревьями притаился куст с белыми цветками. Мисс Глиссе остановилась в ожидании луны, а Джип заиграла короткую сицилийскую пастораль, которую, спускаясь с гор, наигрывают на своих свирелях пастухи. Мелодия звучала сначала мягко, исподволь, потом стала нарастать, набирать силу, вплоть до мощного каданса, затем вновь опадать, пока не растворилась в тишине. Луна поднялась над макушками деревьев. Ее свет пролился на боковой фасад дома, на траву, медленно подполз к тому месту, где ждала балерина. Лунный свет упал на подсолнухи у садовой стены, отчего те приняли волшебный, неземной оттенок – то ли золота, то ли другого неведомого металла.

Джип заиграла мелодию танца. Бледное пятно в темноте шевельнулось. Лунный свет упал на Дафну, которая держала в раскинутых руках концы своего одеяния, как белая крылатая статуя, затем, словно гигантский мотылек, сорвалась с места, уверенно и бесшумно пролетела над травой, сделала оборот и как будто зависла в воздухе. Луна высветила силуэт головы, облила ее бледным золотом. В тишине и сиянии, окрасившем подсолнухи и волосы танцовщицы неземным цветом, казалось, что в сад спустилась фея и порхает туда-сюда, не в силах вырваться из западни.

Голос за спиной Джип произнес:

– Боже, кто это? Ангел?

Фьорсен стоял в темной комнате и смотрел в сад, где напротив окна словно зачарованная замерла девичья фигура с круглыми, как блюдца, глазами, разинутым ртом и руками, замершими в позе неожиданности и испуга. Дафна вдруг резко повернулась, собрала свои вещи и убежала, мелькая пятками в лунном свете.

Джип снизу вверх посмотрела на неожиданно появившегося мужа. Она видела только его глаза, преследовавшие убегающую нимфу. А вот и фавн мисс Дафны! Да у него даже уши заостренные! Почему она раньше не замечала, как сильно он похож на фавна? Нет, замечала – в первую брачную ночь! Джип спокойно произнесла:

– Дафна Глиссе репетирует новый танец. Ты вернулся. Почему не сообщил? У тебя все в порядке? Ты замечательно выглядишь.

Фьорсен наклонился и схватил ее за плечи:

– Моя Джип! Поцелуй меня!

Но даже когда их губы соприкоснулись, Джип скорее почувствовала, чем увидела, что он все еще смотрит в сад, и подумала: «На самом деле он хотел бы поцеловать эту девушку».

Пока Фьорсен забирал вещи из такси, Джип прибежала в музыкальный салон.

Мисс Дафна Глиссе, успев одеться, укладывала наряды в зеленый холщовый саквояж. Она подняла голову и жалобно сказала:

– Ах, он недоволен? Скверно вышло, правда?

Джип с трудом подавила желание расхохотаться:

– Главное – чтобы вы были не в обиде.

– Ах, если вы не в обиде, то я тем более! Вам понравился танец?

– Очень мило! Когда закончите, приходите к нам.

– Ах, я лучше домой поеду. Как-то очень глупо получилось.

– Вы можете выйти через заднюю калитку в переулок. Оттуда поверните направо, на главную улицу.

– Ах, конечно! Спасибо. Было бы лучше, если бы он смог увидеть, как я танцую, в подходящем месте. Что он обо мне подумает?

Джип с улыбкой открыла калитку, а когда вернулась в дом, Фьорсен стоял у окна и смотрел в сад. Кого он там высматривал: ее или убегающую нимфу?

Глава 9

Миновали сентябрь и октябрь. Состоялось еще несколько концертов, посещаемость упала. Фьорсен приелся, к тому же его исполнению не доставало приторности и сентиментальности, которые так любит широкая публика. Вдобавок разразился финансовый кризис, но Джип на это обращала мало внимания. В тени предстоящего события все остальное казалось посторонним и нереальным. В отличие от большинства будущих мам она не шила распашонок и не делала никаких приготовлений. Зачем, если все это может никогда не пригодиться? Она часто аккомпанировала Фьорсену, но для себя не играла, читала много книг – поэзию, романы, жизнеописания, – проглатывая их и тут же забывая, как бывает с книгами, которые читают лишь для того, чтобы отвлечься от тяжких мыслей. Уинтон и тетя Розамунда по молчаливому уговору по очереди приезжали после обеда каждые два дня. Уинтон, которого предстоящие роды удручали не меньше, чем Джип, повидавшись с ней, садился на вечерний поезд и весь следующий день проводил на скачках или охоте на лис, возвращаясь утром для нового послеобеденного визита. Это помогало избегать жутких предчувствий и не смотреть в лицо тоске, которой оборачивались ничем не занятые дни.

Бетти, присутствовавшая при рождении Джип, пребывала в странном состоянии. Желанность события для женщин, расположенных к материнству, но обреченных не иметь детей, вступала в ужасный конфликт со старыми воспоминаниями; тревога за ее красавицу была намного сильнее той, какую она испытывала бы за свою собственную дочь. То, что ромашка считает естественным событием для ромашек, вызывает у нее благоговейный трепет, когда то же самое случается с розой. Другая незамужняя женщина пожилого возраста, тетка Розамунда, была полной противоположностью Бетти: длинный тонкий нос у одной против пуговки у другой, сознание собственных прав по факту рождения против полного отсутствия понятия о правах, тягучее, аристократическое произношение против добродушного сиплого говорка, высокий рост против необъятной талии, решительность против покорности судьбе, чувство юмора против его отсутствия, несварение желудка против зверского аппетита, и так почти во всем. Однако и тетка Розамунда тоже беспокоилась, насколько могла беспокоиться натура, напрочь отвергавшая беспокойство и обычно вынуждавшая его отступить, несолоно хлебавши, шутками и презрительным тоном.

Однако в окружении Джип любопытнее всего вел себя Фьорсен. Он не делал даже элементарных попыток скрыть состояние своего ума, а состояние это было, как ни странно и прискорбно, примитивным. Ему хотелось вернуть прежнюю Джип. Опасения, что она никогда не станет прежней, подчас пугали его настолько, что он напивался и являлся домой почти в таком же состоянии, как первый раз. Джип частенько помогала ему добраться до кровати. Два-три раза его страдания были так велики, что он вообще не приходил ночевать. Для объяснения поведения мужа Джип выдумала небылицу, что Фьорсен, если концерт заканчивался поздно, оставался ночевать у Росека, чтобы не тревожить ее. Что на самом деле думала прислуга, она не знала. Она также никогда не спрашивала мужа, где он пропадал, – отчасти из гордости, отчасти потому, что считала, будто не имеет на это права.

Сознавая неприглядность своего состояния, Джип была убеждена, что столь вспыльчивый и нетерпимый к уродству человек больше не может считать ее привлекательной. Более глубоких чувств к ней у него, похоже, вовсе не было. Фьорсен определенно ни в чем не отказывал себе и не приносил никаких жертв. Если бы она любила, то всем бы пожертвовала ради любимого человека. Но, с другой стороны, она ведь никогда не полюбит! И все-таки муж, похоже, по-своему тревожился за нее. Поди разберись! Возможно, долго разбираться не придется: Джип часто казалось, что она умрет. Да и как можно жить, тая в душе обиду на свою судьбу? Где почерпнуть силы, чтобы такое преодолеть? Поэтому по временам она думала, что смерть не такой уж плохой выход. Жизнь обманула ее, или, скорее, она сама себя обманула, своими руками разрушила собственную жизнь. Неужели всего год прошел с того славного дня на охоте, когда она, отец и молодой человек с ясными глазами и заразительной улыбкой неслись наперегонки с собаками по полю, с того рокового дня, когда на них как снег на голову свалился Фьорсен с предложением женитьбы? Джип охватила непреодолимая тоска по Милденхему, желание уединиться в поместье с отцом и Бетти.

Она уехала туда в начале ноября.

Решение жены об отъезде Фьорсен воспринял, как капризный ребенок, который выбился из сил, но по-прежнему отказывается идти спать. Он говорил, что не перенесет разлуки и прочее в таком же духе, но, стоило жене уехать, как в тот же вечер закатил грандиозную попойку в духе богемы. «В пять часов я проснулся с ужасным холодом в сердце, – написал он в письме Джип на следующий день. – Какое это жуткое чувство, моя Джип! Я несколько часов ходил туда-сюда по комнате» – (На самом деле не более получаса.) – Как я перенесу разлуку с тобой? Я чувствую себя брошенным».

Через неделю он уехал с Росеком в Париж. «Я не выдержал вида улиц, сада, нашей комнаты. Когда вернусь, остановлюсь у Росека. Приеду ближе к сроку, я должен навестить тебя». Прочитав эти строки, Джип попросила отца: «Когда он приедет, не посылай за ним. Я не хочу его здесь видеть».

После этих писем она окончательно распрощалась с надеждой, что где-то глубоко в душе мужа еще сохранилось нечто прекрасное и тонкое, как те звуки, которые он извлекал из скрипки. И все-таки его письма были по-своему искренни, трогательны и пропитаны определенным настроением.

С первой же минуты после возвращения в Милденхем ощущение безнадежности начало уходить, и Джип впервые почувствовала желание жить ради новой жизни, которую носила в себе. Первый раз это чувство возникло на пороге детской, где все осталось по-прежнему с того дня, когда в восьмилетнем возрасте она вошла сюда. Вот старый кукольный домик, у которого можно открыть боковую сторону и увидеть все этажи внутри, вот видавшие виды жалюзи, сотни раз опускавшиеся со знакомым стуком, вот высокая каминная решетка, рядом с которой она часто лежала, положив подбородок на руки и читая сказки братьев Гримм, «Алису в стране чудес» или очерки по истории Англии. Возможно, и ее ребенку посчастливится жить среди этих старых знакомых. Ей вдруг пришло в голову, не встретить ли свой час в детской, а не в комнате, где спала в юности. Ей не хотелось нарушать элегантность этой комнаты. Пусть она остается местом, где прошли ее девичьи годы. Зато в детской надежно и уютно! Пробыв в Милденхеме неделю, Джип попросила Бетти перенести ее вещи в детскую.

В доме в это время не было никого спокойнее самой Джип. Бетти грешила тем, что украдкой плакала под лестницей. У миссис Марки совсем разладилась стряпня. Мистер Марки начал забываться и нередко вступать в разговоры. Уинтон заставил лошадь совершить отчаянный прыжок, чтобы срезать путь к дому, и она сломала ногу, поэтому, вернувшись, он был безутешен. Когда Джип находилась в комнате, он, делая вид, что хочет погреть руки или ноги, нарочно проходил мимо, чтобы коснуться ее плеча. В обычно размеренный и сухой голос Уинтона проникали нотки тайной тревоги. Джип, всегда остро ощущавшая отношение к себе, купалась во всеобщей любви. Удивительно, как все они заботятся о ней! Чем она заслужила такое ласковое обращение – в особенности тех, кому доставила своим браком столько горьких минут? Сидя у камина и глядя в огонь широко открытыми, немигающими, как у совы ночью, глазами, Джип размышляла, чем отблагодарить отца, которого чуть не лишила жизни самим фактом своего появления на свет. Она стала мысленно приучать себя к грядущей боли, осваивать территорию неведомого страдания, чтобы оно не настигло ее врасплох, заставив корчиться и кричать.

Ей часто снился один и тот же сон: она погружается все глубже и глубже в пуховую перину, ей становится все жарче, она все больше увязает в бесплотной массе, которая не дает на себя опереться, но и не позволяет провалиться до самого низа, до твердого дна. Очнувшись однажды от этого сна, она провела остаток ночи, завернувшись в два одеяла, на старом диване, где ребенком ее заставляли ежедневно смирно лежать на спине с двенадцати до часу пополудни. Бетти была поражена, обнаружив ее утром спящей на диване: Джип настолько напомнила ей ребенка, лежавшего там в прежние времена, что бывшая нянька потихонечку вышла и все утро роняла слезы в чашку с чаем. Поплакав, она успокоилась и принесла чай своей красавице, заодно отчитав за то, что заснула в неподходящем месте да еще и с потухшим камином.

Джип же только сказала в ответ:

– Милая Бетти, чай совсем остыл. Пожалуйста, приготовьте мне новый.

Глава 10

С того дня, как прибыла сиделка, Уинтон перестал ездить на охоту: боялся отойти от дома больше чем на полчаса. Недоверие к врачам не мешало ему каждое утро проводить десять минут со старым доктором, лечившим Джип от свинки, кори и прочих детских болезней. Старина Ривершоу был занятным обломком былых времен. От него пахло резиновым плащом, щеки были с лиловым оттенком, вокруг лысины – венчик волос, как некоторые утверждали, крашеных, серые глаза на выкате слегка налиты кровью. Он был мал ростом, страдал одышкой, пил исключительно портвейн, подозревался в нюхании табака, читал «Таймс», всегда говорил сиплым голосом и делал визиты в экипаже Брогама, запряженном старой вороной клячей. Однако доктор славился хитрыми приемами, победившими множество заболеваний, и пользовался высокой репутацией в деле успешного появления на свет его новых обитателей. Ежедневно ровно в полдень во дворе раздавался скрип колес маленького экипажа. Уинтон поднимался, с глубоким вздохом шел в столовую, доставал из буфета графин с портвейном, корзинку с бисквитами и одиночный бокал, после чего стоял, глядя на дверь, пока на пороге не появлялся врач, и спрашивал:

– Ну что, доктор? Как она?

– Неплохо, очень даже неплохо.

– Причин для беспокойства нет?

Врач, надувая щеки и косясь на графин, бормотал:

– Сердце в порядке, главная забота… немного… э-э… ничего страшного. Все идет своим чередом.

Уинтон, еще раз глубоко вздохнув, говорил:

– Бокал портвейна, доктор?

Врач изображал приятное удивление.

– Холодный день… э-э… была не была… – И сморкался в лиловый носовой платок в красный горошек.

Наблюдая, как доктор поглощает портвейн, Уинтон интересовался:

– Вы можете явиться по первому зову, не так ли?

Врач, облизнув губы, отвечал:

– Не беспокойтесь, дорогой сэр! Мы давние друзья с маленькой мисс Джип. Я к ее услугам в любое время дня и ночи. Не беспокойтесь.

На Уинтона снисходило ощущение уверенности, продолжавшееся еще минут двадцать после того, как затихал скрип колес и рассеивались сложные запахи, оставленные гостем.

В эти дни самым близким другом Уинтона был старый золотой швейцарский «Брегет» с треснувшим циферблатом в корпусе, ставшим гладким и тонким от долгого использования, – любимая игрушка Джип в детстве. Майор доставал часы каждые пятнадцать минут, смотрел на них отсутствующим взглядом, вертел в пальцах теплый от контакта с телом корпус и совал обратно в карман, после чего прислушивался. Повода прислушиваться не было никакого, но он ничего не мог с собой поделать. Помимо этого, главным развлечением было взять рапиру и поточить о кожаную подушечку, прикрепленную к верху низенького книжного шкафа. Эти занятия перемежались регулярными визитами в комнату рядом с детской, в которую Джип перевели, чтобы ей не приходилось ходить по лестнице, да в оранжерею в надежде обнаружить новый цветок, чтобы поднести его дочери. На это уходило все время за исключением еды, сна и курения сигар, которые то и дело потухали.

По просьбе Джип отцу не сообщили о начале схваток. Когда первый приступ боли схлынул и она в полудреме лежала в старой детской, Уинтон случайно поднялся наверх. Сиделка, миловидная особа, одна из свободных, независимых субъектов рыночной экономики, которых за последнее время расплодилось несметное количество, встретила его в малой гостиной. Привыкшая к суетливости и тревожности мужчин в такие часы, она приготовилась прочитать хозяину дома небольшую нотацию. Однако наткнувшись на выражение лица Уинтона и чутьем уловив, что перед ней человек, чье умение держать себя в руках не требует доказательств, она всего лишь прошептала:

– Началось. Но вы не беспокойтесь, она пока не страдает. Мы скоро пошлем за врачом. Она очень храбрая. – И с непривычным для нее чувством уважения и жалости повторила: – Не беспокойтесь, сэр.

– Если она захочет позвать меня, я буду в своем кабинете. Сделайте все возможное, чтобы ей помочь, сестра.

Сиделка сама удивилась, как у нее вдруг вырвалось это «сэр». Она не говорила ничего подобного бог знает с каких времен. В задумчивости она вернулась в детскую, где Джип сразу же угадала:

– Мой отец приходил? Я же просила не говорить ему.

Сиделка машинально ответила:

– Все хорошо, моя дорогая.

– Как вы думаете, сколько еще… сколько пройдет времени, прежде чем это опять начнется? Я бы хотела повидать его.

Сестра погладила ее по волосам:

– Скоро все закончится, и вы будете в порядке. Мужчины всегда паникуют.

Джип посмотрела на нее и тихо произнесла:

– Да? Видите ли, моя мать умерла, когда рожала меня.

Сиделка, посмотрев на еще бледные от боли губы роженицы, ощутила непривычный укол совести и, поправив постель, сказала:

– Ничего… такое бывает… то есть, я хотела сказать, к вам это не относится.

Увидев улыбку Джип, она призналась:

– Ну и дура же я.

– Если случится, что не выживу, я хочу, чтобы меня кремировали. Я хочу уйти как можно быстрее. Мысль о чем-то другом мне несносна. Запомните, сестра? Я не могу сейчас просить об этом отца: он расстроится, но вы должны мне обещать.

Сиделка подумала: «Такие вещи не делаются без составления завещания или какого-нибудь еще документа, но лучше пообещать. Мрачная причуда, хотя девушка отнюдь не выглядит мрачной», а вслух сказала:

– Очень хорошо, дорогуша, но только с вами ничего подобного не случится. Даже не сомневайтесь.

Джип снова улыбнулась и, помолчав с минуту, сказала:

– Мне ужасно стыдно, что я требую к себе столько внимания и заставляю людей переживать. Я читала, что в Японии женщины потихоньку куда-нибудь уходят и там ждут своего часа.

Сестра, все еще поправляя постель, рассеянно пробормотала:

– Да, это хороший способ. Но вас не ждет и половины невзгод, через которые большинство проходят. Вы в хорошем состоянии, и у вас все будет превосходно. – И подумала: «Как странно! Она ни разу не упомянула о муже. Такой не пристало рожать – слишком совершенна, слишком чувствительна, и лицо такое трогательное».

Джип пробормотала:

– Я хочу видеть отца. Пожалуйста. И побыстрее.

Сиделка, быстро взглянув на нее, вышла.

Джип, сжав кулаки под простыней, остановила взгляд на окне. Ноябрь! Желуди, палая листва, приятный сырой запах от земли. Желуди разбросаны в траве. В детстве она запрягала старого ретривера и каталась по лужайке, усыпанной желудями и мертвой листвой. Ветер еще срывал ее остатки с деревьев. На ней было коричневое бархатное платье – ее любимое! Кто назвал ее, увидев в этом платье, мудрой совушкой? Внутри все оборвалось – снова вернулась боль. Уинтон с порога произнес:

– Что, мой котенок?

– Я просто хотела узнать, как ты там. У меня все хорошо. Какой сегодня день? Ты поедешь на охоту, не так ли? Передавай от меня привет лошадям. До свидания, отец, – на всякий случай.

Он коснулся губами ее взмокшего лба.

В коридоре улыбка Джип словно маячила перед ним в воздухе: прощальная улыбка, но в кабинете на него вновь обрушилось страдание, сильнейшее страдание. Ну почему он не мог забрать эту боль на себя?

Его бесконечные хождения по ковру прервал скрип колес докторского экипажа за окном. Уинтон вышел в парадную и заглянул в лицо врача, совершенно забыв, что старик ничего не знал о причине его смертельной тревоги. Встретив доктора, Уинтон вернулся в кабинет. Злой ветер с юга швырял в окно мокрые листья. Именно у этого окна он стоял год назад и смотрел в темноту, когда Фьорсен приехал просить руки его дочери. Почему он не спустил этого фрукта с лестницы и не увез ее куда глаза глядят – в Индию, Японию, куда угодно? Она не любила этого скрипача, никогда по-настоящему не любила. Чудовищно, чудовищно! Горечь упущенных возможностей накатила на Уинтона с такой силой, что выдавила из него стон. От окна он перешел к полке с книгами. Там в один ряд выстроились те немногие тома, которые он когда-то прочел. «Жизнь генерала Ли». Майор вернул книгу на место и взял другую – роман Уайта-Мелвилла «Шалопай». Грустная вещь, грустный конец. Выпавший из руки томик с глухим стуком ударился об пол. С ледяной ясностью Уинтон представил себе, какой будет его жизнь, если утрата постигнет его во второй раз. Нет, Джип не должна, не может умереть! В древности мужчину хоронили вместе с его лошадью и собакой, как для последней доброй охоты. Этого у него никто не отнимет. Отчаянная мысль принесла успокоение. Присев, он долго смотрел на огонь, словно впал в кому, но лихорадочные страхи снова вернулись. Какого черта они не приходят, не скажут хоть слово? Что угодно лучше этого молчания, убийственного одиночества, ожидания. Что это за шум? Хлопнула парадная дверь. Скрип колес? Неужели чертов старикашка доктор решил потихоньку улизнуть? Уинтон вскочил с места. В дверях стоял Марки с какими-то карточками в руках. Уинтон быстро пробежал их.

– Леди Саммерхей, мистер Брайан Саммерхей. Я сказал, что вас нет дома, сэр.

Уинтон кивнул.

– И все?

– Пока ничего нового. Вы не обедали, сэр.

– Который час?

– Пять.

– Принесите мою шубу и портвейн, разожгите камин. Сообщайте любые новости.

Марки кивнул.

Странно сидеть в шубе у огня, причем в не такой уж холодный день. Говорят, жизнь продолжается после смерти. Уинтон ни разу не почувствовал, чтобы она еще где-то жила. Она жила в Джип. И если сейчас Джип… Собственная смерть – пустяк. Но ее! С наступлением темноты ветер улегся. Он встал и раздвинул портьеры.

В семь доктор спустился в коридор и остановился, потирая только что вымытые руки, прежде чем открыть дверь кабинета. Уинтон все еще сидел у огня, не шевелясь, съежившись под шубой. Он привстал и отрешенно посмотрел вокруг себя.

Врач сморщил лицо и, наполовину прикрыв веками выпуклые глаза – такова была его манера улыбаться, – сказал:

– Прелестно, прелестно. Девочка. Никаких осложнений.

Все тело Уинтона словно надули воздухом, он приоткрыл рот, поднял руку, но тут же, схваченный за горло привычкой длиною в жизнь, застыл в молчании. Наконец, закончив подъем из кресла, он предложил:

– Бокал портвейна, доктор?

Врач, пытливо взглянув на него поверх бокала, подумал: «Пятьдесят второй. Дал бы лучше шестьдесят восьмого – у того получше текстура».

Через некоторое время Уинтон поднялся наверх. Ожидая в другой комнате, он ощутил, как в душу снова вползает холодок страха. «Удачный исход – пациент умер всего лишь от истощения сил». В уши проник слабый писк ребенка, но не обнадежил его. Ему не было дела до нового существа. Сзади неожиданно возникла Бетти с ходящим ходуном бюстом.

– Что случилось, женщина? Не тяните!

Бетти, забыв о правах и приличиях, привалилась к его плечу и сквозь всхлипы промямлила:

– Она такая хорошенькая. Господи, какая она хорошенькая!

Оттолкнув от себя служанку, Уинтон заглянул в приоткрытую дверь. Джип лежала тихая и бледная. Огромные карие глаза неотрывно смотрели на ребенка. На лице застыло выражение восхищенного удивления. Она не заметила отца – он стоял с неподвижностью камня и наблюдал, в то время как сестра суетилась за ширмой. Уинтон впервые в жизни видел мать с новорожденным ребенком. Выражение на лице дочери – словно она была далеко-далеко отсюда – поразило его. Она вроде бы никогда не любила детей, да и сама говорила, что не хочет ребенка. Джип повернула голову и увидела отца. Он вошел. Она сделала слабый жест в сторону дочери, ее глаза улыбались. Уинтон посмотрел на завернутую в пеленки кроху, чья кожа была покрыта красными пятнами, наклонился, поцеловал руку дочери и на цыпочках вышел.

За ужином, переполненный благодушным отношением ко всему миру, он выпил шампанского. Глядя на струйки дыма над головой, Уинтон подумал: «Надо бы послать этому субъекту телеграмму». В конце концов, муж дочери тоже человек и, возможно, даже мучается, как сам он мучился всего два часа назад. Не годится держать его в неведении! Уинтон написал на бланке: «Все хорошо, дочь, Уинтон», – и распорядился, чтобы конюх отвез текст на почту сегодня же вечером.

В десять Уинтон еще раз осторожно прокрался к дочери, но она уже спала.

Он тоже пошел спать – счастливый, как ребенок.

Глава 11

На следующий день, возвращаясь под вечер с первой за несколько дней охоты, Уинтон разминулся со станционной коляской, имевшей, как все пустые экипажи, одновременно беспечный и неприкаянный вид.

Вид шубы и широкополой шляпы в прихожей дал понять, чего следовало ожидать.

– Мистер Фьорсен приехал, сэр. Он наверху, у миссис Фьорсен.

Явился не запылился, чертов зануда! Джип этот визит вряд ли пойдет на пользу.

– Он приехал с вещами? – спросил Уинтон.

– С саквояжем, сэр.

– Тогда приготовьте комнату.

Опять придется сидеть за столом и смотреть в глаза этому фрукту!

Джип провела самое чудное утро в своей жизни. Ребенок очаровал ее, а когда сосал грудь, вызывал незнакомое, почти чувственное ощущение размягченности, бесконечной теплоты, желание покрепче прижать маленькое создание к себе, чего, разумеется, нельзя было делать. Но в то же время жалкий комочек плоти с клочком черных волос, грацией уступающий даже котенку, не мог обмануть чувство юмора и эстетический вкус Джип. Однако крохотные розовые ноготки, микроскопические скрюченные пальчики ног, серьезные темные глазки, когда они бывали открыты, и неподражаемое спокойствие, когда девочка спала, поразительная энергия, с которой она сосала молоко, – все это было сродни волшебству. Сверх того Джип испытывала чувство благодарности к ребенку, который не лишил ее жизни и даже не заставил отчаянно мучиться, благодарность за то, что, по словам сиделки, она успешно выполнила свой материнский долг, хотя так мало верила в себя. Она внутренним чутьем сразу же поняла: это ее ребенок, а не его, что дочь, как говорится, «пойдет в мать». Откуда у нее появилась такая уверенность, она не могла сказать; может быть, ее вызывал спокойный характер дочери, карие глаза. В добром здравии и единодушии мать и дитя проспали с часу до трех. Проснувшись, Джип обнаружила у кровати сиделку, явно желавшую что-то сообщить.

– К вам приехали, дорогуша.

Джип подумала: «Это он! Голова плохо работает. Надо быстрее соображать. Хочется, да не получается».

Видимо, мысли отразились на ее лице, потому что сиделка немедленно предположила:

– Мне кажется, вы еще не готовы.

– Готова. Только дайте мне пять минут, пожалуйста.

Душа уплыла куда-то далеко-далеко, и Джип требовалось время, чтобы вернуть ее на место, прежде чем принимать мужа, время осознать то, что она уже смутно успела почувствовать: как сильно эта лежащая рядом с ней кроха изменила ее и его жизнь. Мысль, что это крохотное беспомощное существо в равной мере принадлежит и мужу, казалась неестественной. Нет, это не его ребенок! Фьорсен не хотел его, и теперь, когда она преодолела все муки, дочь принадлежит ей и только ей. Нахлынули воспоминания о том вечере, когда она окончательно убедилась, что беременна, а муж завалился домой пьяный, и заставили Джип съежиться, задрожать и обнять своего ребенка. Ничего не помогало. Вернулась прежняя осуждающая мысль, от которой она избавилась в последние дни: «Но ведь я сама вышла за него замуж, сама его выбрала. От этого не уйти!» Ей захотелось крикнуть сестре: «Не впускайте его! Я не желаю его видеть. Умоляю вас, я так устала». Джип проглотила готовые вырваться наружу слова и вскоре со слабой улыбкой произнесла:

– Теперь я готова.

Первым делом она заметила его наряд – новый темно-серый костюм более свободного покроя, который она сама для него выбрала; на шее вместо морского узла – галстук-бабочка; волосы ярче обычного, что всегда бывало после стрижки; к ушам опять начали сползать бакенбарды. Затем с благодарностью, почти растроганностью она отметила, что у него дрожат губы, дрожит все лицо. Фьорсен приблизился на цыпочках, посмотрел с минуту на жену, быстро подошел к кровати, встал на колени и прижался лицом к ее руке. Щетина усов щекотала ладонь, Фьорсен тыкался носом в ее пальцы, что-то шептал ей прямо в руку, касаясь ладони Джип влажными теплыми губами. Она поняла, что муж пытается скрыть раскаяние за все грехи, в том числе совершенные в ее отсутствие, скрыть все страхи, которые его преследовали, и свое волнение от того, какой притихшей и бледной он ее застал. Через минуту он поднимет лицо, и оно будет совсем другим. В голове Джип мелькнула мысль: «Если бы я его любила, то никогда бы не стала обижаться. Почему я его не люблю? Ведь в нем есть что-то достойное любви. Почему?»

Фьорсен поднял лицо, остановил взгляд на ребенке и осклабился.

– Ты только посмотри! – воскликнул он. – Как такое возможно? Ох, моя Джип, какая она смешная! Ох-хо-хо!

Фьорсен разразился сдавленным смехом, потом посерьезнел и сморщил лицо в гримасе притворного отвращения. Джип дочь тоже казалась забавной: маленькое пухлое красное личико, двадцать семь черных волосков, струйка слюны из едва различимых губ, – но она видела в ней чудо, чувствовала это чудо всей душой, и внутри опять зашевелился протест против пренебрежительного отношения к ее ребенку. Ее ребенок не смешон! Не уродлив! Даже если она ошибается, лучше ей об этом не говорить. Джип крепче прижала к себе теплый сверток. Фьорсен протянул руку и пальцем потрогал щеку ребенка.

– Смотри-ка, настоящая! Мадемуазель Фьорсен. Ц-ц-ц!

Девочка пошевелилась. Джип подумала: «Если бы я любила, то не обиделась бы на то, что он потешается над ней. Все было бы иначе».

– Не буди ее! – прошептала Джип и, почувствовав на себе взгляд мужа, поняла, что его интерес к дочери исчез так же быстро, как появился, и что теперь он думает: «Сколько мне еще ждать, прежде чем ты снова примешь меня в свои объятия?»

Фьорсен погладил жену по волосам, и ее вдруг охватило сосущее предчувствие обморока – такого ощущения она прежде не испытывала. Снова открыв глаза, она увидела перед собой субъекта рыночной экономики – та что-то совала ей под нос и произносила звуки, складывающиеся в слова. «Какая же я дура!» – повторила несколько раз сиделка. Фьорсена в комнате не было.

Заметив, что Джип снова открыла глаза, сестра убрала нашатырь, положила ребенка рядом с матерью и со словами: «А теперь спать» – ушла за ширму. Как и все грубоватые натуры, она привыкла перекладывать досаду за собственные промахи на других. Но Джип не хотела спать. Она смотрела то на дочь, то на узор обоев, машинально пытаясь отыскать птицу в промежутках между бурыми и зелеными листьями – по одной в каждом втором квадрате, отчего птица всегда находилась в окружении четырех других. У птиц были зеленые и желтые перья и красные клювы.

Фьорсен, которого сиделка выпроводила из детской со словами: «Ничего страшного, всего лишь небольшой обморок», в унынии спустился вниз. Атмосфера этого темного дома, где его встречали как чужака, непрошеного гостя, была для него непереносима. Ему здесь была нужна одна Джип, а жена при первом же его прикосновении вдруг лишилась чувств. Неудивительно, что так мерзко на душе. Фьорсен открыл какую-то дверь. Что это за комната? Пианино. Гостиная. Тьфу! Камин холодный – какая жалость. Он отступил к порогу и прислушался. Ни звука. Серый свет в унылой комнате. В коридоре за спиной почти темнота. Что за жизнь влачат эти англичане: хуже зимы в его родной Швеции – там хотя бы жарко топят. Внутри вдруг все вскипело. Торчать здесь и пялиться на ее отца, на постную физиономию их слуги! Торчать здесь всю ночь! Джип, лежащая с младенцем в этом враждебном доме, больше не принадлежала ему. Стараясь не шаркать, он вышел в переднюю. Вот его пальто и шляпа. Фьорсен надел их. Где саквояж? Нигде не видно. Какая разница! Потом пришлют. Он ей напишет: объяснит, что обморок его расстроил, что он боится вызвать у нее новый обморок, поэтому не может оставаться в доме так близко от нее и в то же время так далеко. Она должна понять. Тут его охватила страшная тоска. Джип! Он так горячо ее желал. Желал быть с ней, смотреть на нее, целовать ее, ощущать, что она снова принадлежит ему. Открыв дверь, он вышел на дорожку и зашагал прочь с ноющим, неприкаянным сердцем. Это болезненное, дрянное чувство преследовало его на темной дороге до самого вокзала и в вагоне поезда. Его удалось немного стряхнуть лишь на освещенной улице по пути к Росеку. За ужином и после него, выпив особенного бренди графа, Фьорсен почти избавился от уныния, но по возвращении, уже в постели, снова навалилась тяжесть и продолжала давить, пока не пришел спасительный сон.

Глава 12

Поначалу Джип быстро и уверенно шла на поправку, что радовало Уинтона. Как заметила субъект рыночной экономики, его дочь была во многом обязана этим своему прекрасному телосложению.

Перед Рождеством Джип начала потихоньку выходить, а в рождественское утро старый доктор вместо подарка объявил ее полностью выздоровевшей и разрешил, если она захочет, вернуться домой в любое время. Однако после полудня Джип все еще нездоровилось, и весь следующий день она опять провела наверху. У нее вроде бы ничего не болело, просто напала отчаянная апатия, словно упадок духа произошел от понимания: ей уже по силам вернуться – осталось всего лишь принять решение. Так как никто другой не знал о ее сокровенных чувствах, все, кроме Уинтона, гадали о причинах ее хандры. Кормление ребенка грудью было немедленно прекращено.

И только в середине января Джип наконец вымолвила:

– Отец, мне пора возвращаться домой.

Упоминание о «доме» задело Уинтона, и он ограничился коротким ответом:

– Хорошо, Джип. Когда?

– Дом уже готов. Думаю, завтра. Муж все еще у Росека. Я не хочу ему сообщать. Проведу в доме два-три дня одна, пусть ребенок привыкнет.

– Хорошо. Я тебя отвезу.

Уинтон не стал выпытывать мысли дочери о Фьорсене: и так прекрасно знал.

Они отправились на следующий день и прибыли в Лондон в полтретьего. Бетти приехала на место еще утром. Собаки все это время оставались у тетки Розамунды. Джип скучала по их радостному визгу, однако обустройство Бетти и ребенка в комнате для гостей, превращенной в детскую, отняло у нее последние силы. Начало смеркаться, когда она, все еще в меховом манто, взяла ключ от музыкального салона и пересекла сад, чтобы посмотреть, как здесь без нее шли дела последние десять недель. Какой зимний вид принял сад! Как все не похоже на ту томную теплую лунную ночь, когда танцующая Дафна Глиссе вышла из тени деревьев. Как голы и остры сучья на фоне серого темнеющего неба, не поют птицы, ни одного цветка! Она обернулась и посмотрела на дом: холодный, белый, свет горел только в ее комнате и в детской, – там кто-то как раз отодвигал шторы. Листва осыпалась, открыв взору другие дома на улице, непохожие на своих соседей формой и цветом, – это так типично для Лондона. Холодно, зябко. Джип поспешила вперед по дорожке. Под окном музыкального салона выросли четыре маленькие сосульки. Они привлекли ее внимание. Проходя мимо, Джип отломила одну. Ей показалось, что внутри салона горит огонь – за неплотно задернутыми шторами мелькнул свет. Какая умница Эллен, что решила протопить камин. Джип вдруг остановилась как вкопанная. Огонь горел в салоне неспроста. В щель между гардинами она разглядела две фигуры на диване. В голове Джип быстро закрутились мысли. Она повернулась и хотела было убежать, но тут ее охватило какое-то сверхчеловеческое хладнокровие и она твердо посмотрела в окно. Фьорсен и Дафна Глиссе! Муж обнимал девушку за шею. Джип впилась в лицо балерины глазами. Приподняв подбородок и приоткрыв рот, та смотрела на Фьорсена взглядом, полным обожания, как жертва сеанса гипноза. Обнимавшая Фьорсена женская рука подрагивала – от холода? От вожделения?

В голове Джип опять что-то завертелось. Она подняла руку и на секунду задержала у стекла, потом, ощутив приступ отвращения, опустила и отвернулась.

Никогда! Она никогда не покажет ему и этой девице, что они заставили ее страдать. Пусть не боятся – она не станет устраивать сцену в их любовном гнездышке. Ничего не видя перед собой, Джип прошла по покрытой инеем траве, через неосвещенную гостиную, наверх, в свою комнату, и села там у огня. В душе бушевала оскорбленная гордость. Джип бессознательным жестом до боли в губах стиснула зубами носовой платок. Глаза опалял жар из камина, но она даже не пыталась от него отодвинуться.

Вдруг мелькнула мысль: «А каково мне было бы сейчас, если бы я его любила?» – и она усмехнулась. Платок упал на колени, и Джип посмотрела на него в удивлении – на нем алела кровь. Она отодвинула кресло подальше от огня и замерла со слабой улыбкой на губах. Какие у этой девушки были глаза – как у преданной собаки. А ведь она и к ней ластилась тоже! Дафна нашла своего «выдающегося мужчину». Джип вскочила, посмотрела на себя в зеркало, передернула плечами, отвернулась от своего отражения и снова села. В ее собственном доме! Почему тогда не здесь, в супружеской спальне? Или прямо у нее на глазах? Со дня свадьбы не прошло и года! Почти смешно. Почти. Пришла первая спокойная мысль: «Теперь я свободна».

Мысль эта, однако, имела для нее мало смысла; душа, чья гордость была так жестоко уязвлена, не находила в ней ценности. Джип снова пододвинула кресло ближе к огню. Почему она не постучала в окно? Почему не заставила лицо этой девицы стать пепельно-серым от ужаса? Почему не захлопнула крышку западни в той самой комнате, которую она украсила для мужа, где столько часов аккомпанировала ему, которую считала гордостью всего оплаченного ей дома? Как давно они там встречаются, тайком пробираясь через калитку в переулке? Не исключено, что встречи начались еще до ее отъезда, пока она вынашивала его ребенка! В душе вспыхнула борьба между материнским инстинктом и чувством крайнего возмущения, моральная схватка на такой огромной глубине, что в ней не участвовали разум и сознание. Можно ли еще считать ребенка своим? Или сердце потеряет с ним связь и она станет чуть ли не презирать его?

Джип ежилась; несмотря на близость огня, ей было холодно и мерзко, как от физического недомогания. Внезапно она подумала: «Если не сообщить прислуге, что я здесь, чего доброго, выйдут во двор и увидят то, что увидела я!» Закрыла ли она за собой окно гостиной, когда возвращалась на ощупь, как слепая? А что, если слуги уже все знают? Она лихорадочно позвонила в колокольчик и отперла дверь. На зов явилась горничная.

– Прошу вас, Эллен, закройте окно в гостиной и передайте Бетти: боюсь, я немного простудилась в дороге. Я пока прилягу. Спросите, справится ли она с ребенком без моей помощи. – Джип заглянула в лицо горничной. Оно выражало озабоченность, даже сочувствие, но глаза не бегали – она явно ничего не знала.

– Хорошо, мэм. Я принесу вам горячую грелку, мэм. Хотите принять горячую ванну и выпить чашку горячего чая?

Джип кивнула. Все, что угодно! Когда горничная ушла, она машинально подумала: «Чашка горячего чая! Как нелепо! Разве чай пьют холодным?»

Горничная принесла чай. Это была ласковая девушка, ее переполняло восхищенное обожание, какое всегда испытывали к Джип челядь и собаки: обожание с примесью заговорщицкой лояльности, которая неизбежно накапливается в сердцах тех, кто живет в доме, где атмосфера отравлена разобщенностью. На взгляд служанки, хозяйка была слишком хороша для мужа – иноземца, да еще и с дурными привычками. А манеры? У него их вообще не было! Ничего хорошего из этого не могло получиться. Ничего! Эллен твердо так считала.

– Я пустила воду, мэм. Хотите, положу в ванну немного горчицы?

И опять Джип кивнула. Спускаясь на кухню за горчицей, горничная сказала кухарке, что с хозяйкой «чтой-то не так, ажно жалость берет». Кухарка, перебирая клавиши гармоники, занятая любимым занятием, ответила:

– Дык она всегда прячет свои чувства, они все так делают. Слава богу, хоть не тянет слова, как ейная старая тетка. Той мне всегда хочется сказать: «Не жеманься, старая карга, не такая уж ты важная птица».

Когда Эллен, взяв горчицу, ушла, кухарка развернула гармошку на всю длину и принялась осторожно разучивать «Дом, милый дом».

Лежавшей в горячей ванне Джип эти приглушенные звуки казались не мелодией, а далеким гудением больших мух. Горячая вода, острый запах горчицы и монотонные звуки гармоники постепенно успокоили и заглушили резкость эмоций. Джип смотрела на свое тело, серебристо-белое в желтоватой воде, словно во сне. Когда-нибудь наступит день, и к ней тоже придет любовь – странное чувство, которого она никогда не испытывала. Воистину странное, коль мысль о нем пробилась сквозь прежнюю инстинктивную зажатость. Да, однажды любовь найдет ее. Перед мысленным взором опять проплыл восхищенный взгляд Дафны Глиссе, дрожь, пробежавшая по ее руке, и в сердце Джип прокралось наполовину горькое, наполовину завистливое сожаление. К чему держать на них обиду ей, которая не любит? Звуки гудящих мух стали еще ниже, завибрировали еще больше. Кухарка вкладывала всю душу в первые строки песни: «Где-то за лесом, за холмом дом, милый дом».

Глава 13

Ночь Джип проспала спокойно, словно ничего не произошло и о будущем можно было не думать, но проснулась глубоко несчастной. Гордость не позволяла ей объявить миру о своем открытии: заставляла делать бесстрастное лицо и вести бесстрастную жизнь, но душевная борьба инстинкта матери с протестом против своей участи не затихала. Перспектива увидеть своего ребенка пугала ее. Джип передала Бетти, чтобы ее не беспокоили до самого обеда, и только в полдень потихоньку спустилась на первый этаж.

Она осознала, какая жесткая борьба идет в душе из-за его ребенка, лишь проходя мимо двери комнаты, где девочка лежала в колыбели. Если бы Джип позволили продолжать кормить ребенка грудью, никакой борьбы не возникло бы. У нее ныло сердце, но неведомый бес толкал ее пройти мимо двери. Джип бесцельно слонялась внизу, протирала фарфор, переставляла книги, которые после уборки дома горничная расставила чересчур аккуратно, отчего первые тома Диккенса и Теккерея на верхней полке шли друг за другом и совпадали со вторыми томами этих же авторов на нижней полке. Все это время она думала: «Зачем я это делаю? Какая разница, как стоят книги? Это не мой дом. Он никогда не будет моим».

На обед она выпила мясного бульона, продолжая разыгрывать недомогание, после этого села за конторку писать письмо. Что-то надо решать! Она долго сидела, подперев рукой лоб, на ум ничего не приходило, ни единого слова. Джип даже не знала, какое лучше выбрать обращение. Может быть, просто поставить дату, и дело с концом? Дверной звонок заставил ее вздрогнуть. Она не желала никого принимать! Однако горничная всего лишь принесла записку от тетки Розамунды и привела песиков, которые, вне себя от радости, накинулись на хозяйку, соревнуясь между собой за то, кто первым завладеет ее вниманием. Джип опустилась на колени, чтобы разнять сорванцов и восстановить мир и спокойствие, и те принялись жадно лизать ее щеки. Под ласковыми прикосновениями влажных язычков обруч, сдавливавший разум и сердце, разжался, и Джип захлестнуло страстное желание вновь увидеть свое дитя. После того как она видела девочку последний раз, прошли почти сутки – как такое могло случиться? Она целый день избегала вида этих серьезных глазок, пухлых ручек и ножек. В сопровождении собак Джип поднялась наверх.

Из музыкального салона дом не был виден. Преследуемая мыслью, что, не догадываясь о ее возвращении, парочка могла оставаться в объятиях друг друга бог знает сколько времени, Джип в тот же вечер написала:

«Дорогой Густав! Мы вернулись. Джип».

Что еще она могла сказать? Записку он не увидит, пока не продерет глаза к одиннадцати. Инстинктивно желая отсрочить встречу с мужем и по-прежнему не в силах предсказать, как поведет себя при его появлении, Джип ушла из дому еще до полудня и весь день, стараясь ни о чем не думать, ходила по магазинам. Вернувшись к вечернему чаю, она сразу же прошла в детскую, где Бетти сообщила, что Фьорсен приходил, но потом взял скрипку и ушел в музыкальную комнату.

Наклонившись над ребенком, Джип сдержалась от проявления эмоций, пустив в ход все свое самообладание, которое за последнее время заметно окрепло. Скоро Дафна прилетит, как мотылек, по темному узкому переулку, постучится маленьким кулачком в калитку, а он откроет и пробормочет: «Нет-нет, жена вернулась». Как она испугается! Быстрый шепот: «Давай встретимся в другом месте!» Поцелуй впопыхах, обожающий взгляд Дафны, и вот она уже спешит прочь от закрывшейся калитки в темноту, разочарованная. А он сядет на обитый парчой диван, покусывая кончики усов, и будет смотреть на огонь кошачьими глазами. А потом, может быть, из скрипки польются пленительные звуки, полные слез и ветра, которые когда-то околдовали Джип.

– Откройте немного окно, милая Бетти, – попросила она. – Очень душно.

А вот и она, музыка, то нарастает, то ниспадает! Почему стоны скрипки когда-то так сильно ее трогали, хотя сейчас звучат как издевка? Джип вдруг осенило: «Он хочет, чтобы я пришла к нему и начала подыгрывать. Но я не пойду. Ни за что не пойду!»

Она опустила ребенка в колыбель, вернулась в спальню, торопливо переоделась в платье для чаепития и приготовилась спуститься вниз. Ее внимание привлекла фарфоровая фигурка пастушки на каминной полке. Джип взяла ее в руки. Она купила статуэтку года три назад, только-только переехав в Лондон, в самом начале периода беззаботной юности, когда жизнь казалась одним сплошным котильоном, в котором ей выпало танцевать ведущую партию. Холодное изящество фигурки напоминало Джип о другом мире, без глубины и теней, лишенном каких-либо чувств, – таком счастливом мире!

Ждать пришлось недолго: вскоре Фьорсен постучал в окно гостиной. Джип поднялась из-за чайного стола и впустила его. Почему взгляд человека, заглядывающего в окно из темноты, всегда кажется голодным, ищущим, высматривающим, что есть у тебя такого, чего нет у него? Отодвигая щеколду, она подумала: «Что ему сказать? У меня не осталось никаких чувств». Пыл во взгляде, голосе, жестах Фьорсена показался ей до смешного фальшивым. Еще более смехотворным и фальшивым был вид разочарования на лице мужа, когда она сказала: «Прошу тебя, будь осторожнее. Я еще не совсем окрепла».

Опустившись в кресло, Джип спросила:

– Хочешь чаю?

– Чаю! Ты наконец снова со мной, и все, что тебя интересует, хочу ли я чаю? Знаешь ли ты, каково мне было все это время? Нет, не знаешь. Ты ничего обо мне не знаешь, ведь правда?

На губах Джип сама собой возникла откровенно ироничная улыбка.

– Ты хорошо провел время у графа Росека? – спросила она, и помимо воли у нее вырвалось: – Наверно, очень соскучился по музыкальному салону!

У Фьорсена забегали глаза, он принялся расхаживать туда-сюда по комнате.

– Соскучился? Я по всему соскучился! Мне было очень плохо, Джип. Ты даже себе не представляешь, как плохо мне было. Да-да, плохо, плохо, плохо!

С каждым новым «плохо» его голос все более оживлялся. Фьорсен опустился перед ней на колени, вытянул длинные руки и сомкнул на талии жены.

– Ах, моя Джип! Я теперь буду другим человеком.

Она продолжала улыбаться. Какой еще осиновый кол, кроме этой улыбки, могла она найти, чтобы поразить эти фальшивые излияния в самое сердце? Как только хватка немного ослабла, она поднялась и произнесла:

– Ты помнишь, что в доме маленький ребенок?

Фьорсен рассмеялся:

– Ах да, ребенок! Совсем забыл. Давай поднимемся наверх, посмотрим на нее.

– Ступай один.

Она буквально прочитала его мысли: «Может быть, если я пойду, она смягчится». Он резко повернулся и вышел.

Джип прикрыла глаза, но все равно видела перед собой диван в музыкальном салоне и объятую дрожью руку девушки. Она села за пианино и с полной отдачей заиграла полонез Шопена.

Вечером они ужинали в городе и смотрели «Сказки Гофмана». Это позволило Джип еще немного оттянуть исполнение своего плана. По дороге домой она отодвинулась в угол темного салона такси под предлогом, что Фьорсен помнет платье; от нетерпения его нервы натянулись как струны. Раза два Джип чуть не выкрикнула: «Я тебе не Дафна Глиссе!», но всякий раз гордость заставляла ее проглотить эти слова. И все-таки рано или поздно их придется высказать вслух. Иначе что еще можно сделать, чтобы не пускать его в свою спальню?

Но когда, стоя перед зеркалом, она заметила, что муж, подкравшись бесшумно, как кот, возник у нее за спиной, ее охватила ярость. Она увидела в зеркале, как кровь бросилась ей в лицо, и, обернувшись, сказала:

– Нет, Густав, если тебе требуется спутница, поищи ее в музыкальном салоне.

Фьорсен отшатнулся к спинке кровати и свирепо уставился на нее. Джип, отвернувшись к зеркалу, спокойно продолжала вынимать булавки из волос. Она целую минуту наблюдала его отражение – как он, опершись на спинку, беспомощно, словно от боли, двигает головой и руками. Потом, к ее полной неожиданности, Фьорсен вышел. К ощущению избавления от бремени примешивалось смутное раскаяние. Она долго лежала без сна, наблюдая, как на потолке играют, то светлея, то тускнея, блики, отбрасываемые пламенем в камине. В голове вертелись мелодии из «Сказок Гофмана», в возбужденном уме толпились мысли и фантазии. Когда она наконец заснула, ей приснился сон, что она кормит с руки голубей и одна из голубок – Дафна Глиссе. Джип сразу же проснулась. Огонь еще не потух, при тусклом свете она разглядела, что муж притаился у изножья кровати. Точно так же он вел себя в первую брачную ночь: сидел с таким же голодным вожделением на лице, так же тянул руку. Он заговорил, опередив ее:

– Ох, Джип, ты ничего не понимаешь! Все это ничто для меня, мне нужна только ты. И всегда будешь нужна. Я дурак, что не устоял. Сама посуди. Ведь мы не были вместе так долго.

Джип без колебаний ответила:

– Я не хотела иметь ребенка.

– Это правда, но теперь, когда он появился, ты рада, – возразил он быстро. – Не будь такой жестокой, Джип! Доброта тебе больше к лицу. С этой девушкой все кончено. Клянусь. Обещаю.

Он дотронулся до ее ноги под пуховым одеялом. Джип подумала: «Почему он пришел и распустил нюни? В нем не осталось ни капли достоинства!», а вслух сказала:

– Как ты можешь обещать? Ты влюбил в себя эту девушку. Я видела, какое у нее было лицо.

Фьорсен убрал руку:

– Ты… видела?

– Да.

Он молча уставился на нее, потом сказал:

– Глупая дурочка. Она не стоит одного твоего мизинца. Какой смысл имеют мои действия, если мне до нее нет никакого дела? Верность хранит душа, а не тело. Мужчина удовлетворяет свой аппетит – не более того.

– Может быть, но, когда страдают другие, такие поступки имеют смысл.

– Разве ты пострадала, моя Джип?

В его голосе проклюнулась надежда. Джип, застигнутая врасплох, ответила:

– Не я. Она.

– Она? Ха! Пусть это станет для нее уроком, такова жизнь. Ей от этого хуже не будет.

– Никому не бывает хуже, если это приносит удовольствие.

После этой горькой реплики Фьорсен надолго замолчал, время от времени тяжело, протяжно вздыхая. Его слова эхом отозвались в ее сердце: «Верность хранит душа, а не тело». Получается, что он хранил верность лучше, чем она, никогда его не любившая? Какое право она имела пенять ему на неверность, выйдя за него замуж то ли ради тщеславия, то ли ради… чего, собственно?

– Джип, прости! – вырвалось у него.

Она со вздохом отвернулась.

Фьорсен лег животом на одеяло. Она слышала, как он дышит – протяжно, со всхлипами, – и посреди апатии и беспросветности в ее душе шевельнулось что-то похожее на жалость. Какая в самом деле разница? Сдавленным голосом она ответила:

– Хорошо. Я прощаю.

Глава 14

Человек – удивительное существо, способное приноровляться к любым обстоятельствам. Джип не верила, что муж оставил Дафну Глиссе в прошлом. Чутье скептика подсказывало ей, что искренние намерения Фьорсена могли сильно отличаться от его реальных действий, стоило ему ощутить притяжение заботливо подсунутого соблазна.

После возвращения Джип в Лондон граф Росек возобновил визиты, всячески стараясь не повторять свою ошибку, но Джип видела его насквозь. Хотя граф, в отличие от Фьорсена, блестяще держал себя в руках, она чувствовала, что Росек все еще имеет на нее виды, а значит, позаботится о том, чтобы Дафна Глиссе почаще проводила время с ее мужем. Гордость не позволяла Джип заводить разговор о танцовщице. К тому же что толку ее обсуждать? Оба будут лгать: Росек – потому что понял, что избрал неверную тактику для первого штурма, а Фьорсен – потому что говорить правду, причиняя себе тем самым неудобства, было не в его характере.

Решив терпеть, Джип ловила себя на мысли о необходимости жить одной минутой и никогда не думать много о будущем, вообще ни о чем много не думать. К счастью, уход за ребенком успешно вытеснял все остальные мысли. Джип, очертя голову, погрузилась в заботы о малышке. Созерцая лицо девочки, ощущая тепло маленького тельца рядом с собой, Джип ежедневно погружалась в гипнотическое состояние, характерное для матерей и коров, жующих жвачку. Однако девочка часто спала, к тому же наибольшую часть ухода за ней взяла на себя Бетти. В праздные часы, а их было немало, Джип приходилось несладко. Она потеряла интерес к платьям и элегантной обстановке, довольствуясь малым для поддержания реноме, деньги из-за беспорядочных запросов Фьорсена быстро таяли. Стоило ей взять книгу, как она тотчас же погружалась в угрюмые думы. Она забыла дорогу в музыкальный салон и не появлялась там с того рокового вечера. Все попытки тетки Розамунды вывести ее в свет потерпели крах – бурление светской жизни не трогало Джип; отец, хотя и приезжал, избегал встреч с Фьорсеном и потому никогда надолго не задерживался. В этом состоянии она все больше сама сочиняла музыку и однажды утром, обнаружив кое-какие композиции, написанные еще в юношеском возрасте, вдруг решилась. В тот же день после обеда, с удовольствием приодевшись, она впервые за несколько месяцев вышла из дома на февральский мороз.

Месье Эдуард Армо занимал нижний этаж дома на Мэрилбон-роуд. В большой комнате, окна которой выходили в маленький закопченный садик, он принимал учеников и учениц. Валлон по рождению, наделенный невероятной прытью, месье Армо отказывался стареть, питал глубоко в сердце слабость к женщинам и был ненасытен к любой новизне, даже в музыке. Открытие чего-то нового выжимало из его глаз слезу, стекавшую по щеке цвета красного дерева на подстриженную седую бородку, пока он играл или сиплым голосом напевал, подчеркивая, как чудесна эта новая вещь, либо качал головой в такт музыке, словно пожарная помпа.

Когда Джип вошла в его комнату, которую хорошо помнила, месье Армо сидел, запустив пожелтевшие пальцы в торчащие колом седые волосы, в глубокой печали из-за нерадивости только что покинувшего его ученика. Не поднимаясь, лишь сурово взглянул на Джип, он сказал:

– А-а, мой маленький друг! Вы вернулись! А вот это уже хорошая новость.

Похлопав Джип по руке, он заглянул ей в глаза и обнаружил в них теплоту и блеск, редко появлявшиеся в последнее время. Затем, подскочив к каминной полке, схватил букетик пармских фиалок, очевидно принесенных последним учеником, и сунул его под нос Джип. – Берите, берите, они предназначались мне. Нуте-с, много ли вы позабыли? Ступайте за мной! – Схватив ее за локоть, учитель почти силой подтащил Джип к пианино. – Снимайте шубу. Садитесь.

Пока она снимала зимнюю одежду, он пытливо оглядывал ее выпуклыми карими глазами из-под нависших бровей. На Джип была блузка, которую Фьорсен называл птичьей: синяя, с павлином и старой розой. Лицо Джип под меховой шапкой излучало теплоту и мягкость. Месье Армо буквально выпил ее взглядом, однако взгляд учителя не был ей неприятен, в нем скорее, проглядывала тоска пожилого мужчины, любящего все красивое и понимающего, что любоваться красотой осталось недолго.

– Сыграйте мне «Карнавал», – распорядился он. – Сейчас мы все увидим!

Джип заиграла. Учитель дважды кивнул, в одном месте постучал ногтем по зубам и закатил глаза, что означало: «Это следует играть совсем по-другому!», а в еще одном – хрюкнул. Когда она закончила, месье Армо присел рядом, взял ее за руку и, рассмотрев пальцы, заявил:

– Да-да, все надо начинать сначала! Распустились, подыгрывая этому скрипачу! Trop sympathique![13] Спину, спину держать – мы это исправим. Итак: по четыре часа в день шесть недель, и дело пойдет в гору.

– У меня маленький ребенок, месье Армо, – мягко возразила Джип.

Учитель подскочил:

– Что? Какой ужас! Вы его любите? Ребенок! Пищит наверно?

– Очень мало.

– Mon Dieu![14] Ну ничего, ничего, вы-то все так же прекрасны. Кто бы мог подумать! Как вы будете заниматься с этим ребенком? Нельзя ли его на время куда-нибудь пристроить? Дело-то серьезное. Такой талант пропадает. Сначала скрипач, потом ребенок! C'est beaucoup! C'est trop![15]

Джип улыбнулась, а месье Армо, под чьей внешностью скрывалась душевная чуткость, погладил ее по руке.

– Вы повзрослели, мой маленький друг, – уже серьезнее сказал он. – Не беспокойтесь, все еще можно поправить. Но ребенок! – Он причмокнул. – Ну что ж, крепитесь! Нас так легко не возьмешь!

Джип отвернулась, чтобы он не увидел ее дрожащие губы. Пропитавший все вокруг аромат сирийского табака, благоухание старых фолиантов и нот – темные, как лицо месье Армо, запахи; черный от сажи садик за окном, с кошками и одиноким чахлым кустом сумаха, пристальный взгляд карих выпученных глаз пианиста – все это возвращало ее к тем счастливым временам, когда она приходила сюда каждую неделю, полная веселья и сознания собственной важности, щебетала, купалась в грубоватом одобрении учителя и в музыке, сладко ощущая, что доставляет радость, сама радуется своим успехам и со временем научится играть по-настоящему хорошо.

Голос месье Армо, резкий и в то же время ворчливый, словно он понимал ее чувства, еще больше ее взволновал. Грудь Джип под птичьей блузкой ходила ходуном, на глаза навернулись слезы, губы задрожали пуще прежнего. Учитель говорил:

– Ну что вы, что вы! Невозможно поправить только старость. Вы правильно сделали, что пришли, дитя мое. Вы должны дышать музыкой. Если что-то идет не так, вы вскоре об этом забудете. Музыка, только она одна позволяет нам забыться. В конце концов, мой маленький друг, никто не может отнять у нас мечту – никакая жена, никакой муж не в состоянии этого сделать. Не унывайте, добрые времена еще наступят!

Джип невероятным усилием преодолела внезапный приступ слабости. Люди, посвятившие себя служению искусству, излучают неописуемое обаяние. Она покинула месье Армо после обеда, заразившись его страстью к музыке. В основе любой гомеопатии лежит ирония судьбы, и судьба теперь пыталась вернуть Джип к жизни с помощью того же зелья, каким отравила ее. Она стала отдавать музыке все свободное время. Джип посещала уроки два раза в неделю, переживая из-за расходов, – финансовое положение становилось все более удручающим. Дома она настойчиво тренировала руку и работала над своими композициями. За весну и лето она закончила несколько песен и этюдов, еще больше остались недописанными. Месье Армо терпеливо относился к ее экзерсисам, вероятно, понимая, что слишком резкая критика или неодобрение подрежут ученице крылья и она увянет, как цветок на морозе. К тому же в сочинениях Джип всегда присутствовал элемент свежести и оригинальности. Однажды он спросил ее:

– Что об этих вещах думает ваш муж?

Джип около минуты молчала.

– Я их ему не показываю.

И это было правдой. Она инстинктивно скрывала от Фьорсена сочинение музыки, опасаясь стать мишенью бессердечия, вспыхивавшего всякий раз, когда что-нибудь действовало ему на нервы, и понимая, что ее веру в себя, и без того хрупкую, уничтожит даже тень насмешки. Единственным человеком, которому она доверила свой секрет помимо старого учителя, как ни удивительно, был Росек. Однажды, переписав для себя одно из ее сочинений, граф озадачил ее, сказав: «Я знал. Я был уверен, что вы сочиняете музыку. Ах, сыграйте для меня эту вещь! Я не сомневаюсь в вашем таланте». Теплота, с которой он похвалил ее маленькое «каприччо», явно шла от сердца. Джип была так благодарна, что тут же сыграла для него несколько других мелодий и в довершение всего – песню, подходившую для его голоса. С этого дня Росек перестал казаться ей гнусным. Она даже стала проявлять к графу определенное дружелюбие и немного сочувствовать, наблюдая в гостиной или саду за его бледным худым лицом сфинкса. При этом Росек ни на шаг не приближался к исполнению своего заветного желания. Он больше не пытался за ней ухаживать, но Джип знала: стоило ей лишь намекнуть, как он немедленно перейдет в наступление. Облик и неиссякаемое терпение Росека вызывали у нее жалость. Женщины с характером Джип не способны питать открытую неприязнь к тем, кто ими искренне восхищается. Она расспросила графа о долгах Фьорсена. Выяснилось, что муж задолжал сотни фунтов и сверх того немало был должен самому Росеку. Мысли о долгах мужа давили на нее невыносимым грузом. Почему он так поступал? Как можно умудриться влезть в такие долги? Куда девались деньги, которые он зарабатывал? Ведь лето принесло неплохие сборы. Сознавать, что ты должен направо и налево, так унизительно. Подобным образом поступают только люди низкого происхождения. На что он тратит деньги? На эту девушку, на других женщин? Или просто у него не характер, а кафтан с дырявыми карманами?

Наблюдая за Фьорсеном весной и в начале лета, Джип поняла, что в муже произошла какая-то перемена, что-то сломалось, словно пружина в часах, которые сколько ни заводи – все без толку. При этом он упорно работал – возможно, даже упорнее, чем обычно. Она слышала, как Фьорсен раз за разом повторяет какой-нибудь пассаж, словно никак не может удовлетвориться. Однако его игра, похоже, потеряла пылкость и размах, стала пресной, словно смычком двигало разочарование. Как если бы Фьорсен говорил самому себе: «Какой теперь от этого толк?» Лицо его тоже изменилось. Джип знала, была уверена, что он тайком от нее пьет. Из-за размолвки с ней? Из-за этой девчонки? Или просто унаследовал привычку от предков-пьяниц?

Джип старалась не задерживаться на таких вопросах. Поднимать их означало терпеть бесполезные споры, повторять бесполезное признание, что она его не любит, выслушивать бесполезные клятвы мужа, которым она не верила, и всевозможные бесполезные опровержения. Какой мрак!

Фьорсен легко раздражался, и больше всего его, похоже, злили уроки музыки, которые брала жена. Он всегда говорил о них с ехидной ухмылкой. Джип чувствовала, что он считает их любительщиной, и в душе негодовала. Фьорсена также выводило из себя, что она уделяет много внимания ребенку. К дочери он относился так же, как ко всему остальному. Приходил в детскую, вызывая у Бетти панику, брал девочку на руки, ласково говорил с ней минут десять, после чего вдруг небрежно совал ее обратно в колыбель и, бросив на нее мрачный взгляд или усмехнувшись, удалялся. Иногда он поднимался наверх, когда в детской находилась Джип, и, молча понаблюдав за ней, буквально силой уводил ее из комнаты.

Постоянно испытывая угрызения совести из-за отсутствия любви к мужу и все больше страдая от ощущения, что вместо спасения толкает его все дальше вниз по наклонной – какая ироническая расплата за тщеславие! – Джип в стремлении к примирению все чаще уступала его капризам. Однако эта уступчивость, несмотря на все большее отдаление Джип от мужа, изматывала ее, толкала к нервному срыву. Такие натуры пассивно терпят до тех пор, пока что-то не сломается и терпению не наступит конец.

Эти весенние и летние месяцы напоминали засушливый период, когда тучи клубятся где-то за горизонтом, постепенно подползают все ближе и ближе, чтобы наконец извергнуться над садом вселенским потопом.

Глава 15

Настоящее лето наступило только десятого июля. Погода в целом стояла хорошая, но все время дул то восточный, то северный ветер, и вот после двух скомканных дождливых недель явилось по-настоящему летнее тепло с мягким ветерком, в воздухе витал аромат цветущих лип. В дальнем углу сада под деревьями Бетти шила какую-то одежду, девочка спала в коляске сладким утренним сном. Джип стояла перед клумбой анютиных глазок и душистого горошка. Какие смешные рожицы у анютиных глазок! Душистый горошек тоже похож на крохотных ярких пичуг, сидящих на покачиваемых ветром зеленых ветках. Маленькие зеленые трезубцы, растущие на причудливых плоских стеблях, напоминали усики насекомых. Каждое из этих ярких хрупких растущих созданий жило своей, отдельной жизнью – совсем как она!

Ее заставил обернуться звук шагов на гравийной дорожке. Из гостиной вышел и направился к ней Росек. Джип бросила на него слегка встревоженный взгляд. Что заставило графа пожаловать в одиннадцать часов утра? Росек подошел, поклонился и сказал:

– Я приехал к Густаву, но, похоже, он еще не проснулся. Впрочем, все равно я рассчитывал сначала поговорить с вами. Вы позволите?

Помедлив секунду, Джип сняла садовые рукавицы:

– Разумеется! Прямо здесь? Или в гостиной?

– В гостиной, если можно.

По телу Джип пробежала легкая дрожь, однако она прошла вперед и села там, откуда могла видеть Бетти и ребенка. Росек смотрел на нее сверху вниз. Спокойная поза, приятная суровость красиво очерченных губ, безупречная выправка вызвали у Джип невольное одобрение.

– Что случилось? – спросила она.

– Боюсь, я принес скверные новости. Надо немедленно что-то предпринять. Я пытался их уговаривать, но они не желают больше ждать. Более того – угрожают отобрать за долги этот дом.

Джип возмущенно воскликнула:

– Но здесь почти все мое!

Росек покачал головой.

– Договор аренды составлен на имя Густава, а вы его жена. Поверьте мне, они могут это сделать. – По лицу Росека пробежала тень, прежде чем он добавил: – Я больше ничем не могу ему помочь. По крайней мере, сейчас.

Джип быстро покачала головой.

– Конечно! Вам вообще не следовало ему помогать. Я терпеть не могу… – Росек наклонил голову, и Джип, смутившись, замолчала. – Какую сумму составляют все его долги?

– Около тысячи трехсот фунтов. Не так уж и много. Но это еще не все…

– Есть новости похуже?

Росек кивнул:

– Мне неловко говорить. Чего доброго, вы опять решите, что я пытаюсь извлечь из этого выгоду. Я, знаете ли, читаю ваши мысли и не могу допустить, чтобы вы опять так подумали.

Джип сделала короткий жест, словно отмахнулась:

– Не беспокойтесь. Пожалуйста, продолжайте.

Росек пожал плечами.

– Есть один человек, его фамилия Уэгги, владелец похоронного бюро, отец известной вам персоны…

– Дафны Глиссе?

– Да. У нее будет ребенок. Родители заставили ее все рассказать. Это, разумеется, означает отмену ее ангажемента и много чего еще.

У Джип вырвался отрывистый смешок.

– И на что способен этот мистер… Уэгги?

Росек снова пожал плечами:

– Он взбешен. Взбешенный человек его происхождения на многое способен. Могу себе представить, что он потребует денег… и, возможно, крови.

Граф быстро подошел и вполголоса сказал:

– Джип, прошел год с тех пор, как я вам об этом впервые рассказал. Вы мне тогда не поверили. Я также говорил, что люблю вас. Сейчас я люблю вас еще сильнее, в сто раз сильнее! Не вставайте! Я иду к Густаву.

Росек повернулся. Джип подумала, что он действительно уходит, но граф остановился у окна и шагнул назад. Его лицо вдруг переменилось, приобрело алчущий вид, и ей даже стало отчасти жаль графа. Очевидно, она не смогла этого скрыть, потому что Росек вдруг подскочил к ней и попытался поцеловать в губы. Джип отпрянула, поэтому он смог дотянуться только до шеи – и там запечатлеть страстный поцелуй. Отпустив Джип так же внезапно, как схватил, граф наклонил голову и без оглядки выбежал вон.

Джип вытерла место поцелуя тыльной стороной ладони, совершенно ошеломленная, и подумала: «Что я такого сделала, чтобы со мной так обращались? Что?» Ответ не приходил. Ее вдруг охватила такая злость на мужчин, что она застыла на месте, теребя садовые рукавицы и кусая губы, которые Росек чуть было не поцеловал. Затем подошла к конторке, взяла адресную книгу и нашла фамилию Уэгги. Адрес: дом 88, Франкленд-стрит в Фулеме. Джип взяла со спинки стула сумочку и положила в нее чековую книжку. Затем, стараясь не шуметь, подхватила зонтик от солнца и тихо притворила за собой дверь.

Быстрым шагом она направилась на Бейкер-стрит. Садовая шляпа подойдет к случаю, а вот перчатки придется купить в первом попавшемся магазине. Выбирая их, она на минуту позабыла о своих волнениях. Но стоило ей выйти на улицу, как горечь нахлынула с новой силой. Денек выдался пригожий, облака слепили своей белизной, со второго яруса автобуса Джип видела небо во всем его блеске. В памяти всплыл образ мужчины, поцеловавшего ее в руку у плеча на первом балу. А теперь это! В то же время к гневу примешивалось невольное сострадание и женская солидарность в отношении глупой девушки с леденцовым ротиком, с которой так бессердечно обошелся ее муж. Эти чувства сопровождали Джип на всем пути до Фулема. Она сошла на ближайшем углу и по довольно широкой улице с узкими серыми домами добралась до дома номер 88. Стоя на выскобленном крыльце в ожидании, когда ей откроют, она чуть не повернула обратно. Зачем, собственно говоря, она сюда пришла?

Дверь открыла служанка в грязном платье. Старая баранина! В нос ударил застойный запах старой баранины – именно таким его описывала Дафна!

– Мисс… Дафна Глиссе дома?

Служанка тоном «чтоб вы все провалились», характерным для прислуги в небогатых домах, ответила:

– Да, мисс Дейзи дома. Она вам нужна? Как вас величать?

Джип протянула визитку. Горничная посмотрела на карточку, на Джип и перевела взгляд на две двери, выкрашенные в коричневый цвет, словно спрашивая: «Какая вам больше нравится?», потом открыла ту, что ближе, и сказала:

– Посидите пока. Я схожу за ней.

Джип вошла. Остановившись посредине комнаты, явно служившей столовой, она постаралась унять дрожь и головокружение. Стол, на который она оперлась ладонью, был покрыт грубым красным сукном – несомненно, чтобы бараний жир не оставлял пятен на деревянной поверхности. На буфете красного дерева расположились судок для приправ и зеленое блюдо с румяными яблоками. Перед камином стоял слюдяной экран в бамбуковой раме, разрисованный белыми и желтыми хризантемами, а в самом камине – ваза с пампасной травой, раскрашенной в алый цвет. Стулья с кроваво-красной обивкой, портьеры буровато-красного цвета, репродукции картин Ландсира[16] на стенах и… зеленые обои. Странный контраст красного и зеленого оскорблял эстетические чувства Джип, еще больше усиливая душевное смятение. Вдруг ее взгляд привлекла маленькая темно-синяя фарфоровая ваза. Она была пуста и стояла на черной подставке на каминной полке. В этой красно-зеленой комнате с вездесущим запахом старой баранины ваза показалась Джип приветом из другого мира. Ее определенно поставила сюда Дафна Глиссе, а не Дейзи Уэгги! Ваза почему-то растрогала Джип, показалась ей символом ущемленной красоты: всего того, что эта девушка пыталась излить перед ней в саду в тот августовский день почти год назад, – тонкий китайский фарфор хорошего качества, действительно очень красивый. Как такой вещи позволили нарушить дух этой комнаты?

Услышав вздох, Джип обернулась. Девушка стояла, прислонившись к двери спиной, с побелевшим лицом. Джип подумала: «Как ей сейчас плохо» – и, повинуясь импульсу, двинулась навстречу с протянутой рукой.

Дафна Глиссе выдохнула: «Ах, миссис Фьорсен!» – и, наклонившись, поцеловала руку гостьи. Джип заметила, что на ее новой перчатке осталось мокрое пятно от слез. Дафна снова привалилась спиной к двери, немного наклонив голову и выставив вперед ноги. Джип, понимая, чем вызвана ее поза, опять оказалась во власти двойственных чувств – негодования на мужчин и женского сочувствия к той, кому вскоре предстояло пережить все то, что недавно пережила она сама.

– Ничего, ничего, – ласково проговорила Джип. – Могу ли я что-то для вас сделать?

Дафна Глиссе закрыла бледное лицо руками и всхлипнула. Она плакала так тихо и горько, что Джип сама едва удерживала слезы. С таким отчаянием плачет существо, потерявшее надежду и силы, но главное – любовь; такой плач исторгает из опустошенной страдающей души лишь участие другого человека, разделяющего это чувство. Вместо радости или удовлетворения от восторжествовавшей справедливости Джип переполнял гнев на мужа, который воспользовался безрассудной страстью этой девушки ради собственного удовольствия и выбросил ее, как ненужную вещь. Джип воочию представила, как Фьорсен отталкивает это привязчивое кроткое существо лишь потому, что оно ему надоело, стала раздражать, как язвительными фразами побуждает Дафну отступить, бросая ее в одиночестве переживать последствия своей безоглядной любви. Джип робко погладила дрожащее плечо. На мгновение рыдания прекратились, и Дафна ломким голосом сказала:

– Ах, миссис Фьорсен, я так его люблю!

От этих наивных слов Джип разобрал смех, отчего по всему телу пробежала нервная дрожь. Дафна Глиссе это заметила и продолжила:

– Я понимаю… понимаю… это ужасно. Но это правда, а он… он…

Она снова тихо, надрывно зарыдала. Джип опять принялась поглаживать ее по плечу.

– Как ужасно я с вами поступила! Ах, миссис Фьорсен, простите меня ради бога!

Джип не нашлась что ответить и только пробормотала:

– Да-да, ничего страшного! Не плачьте, не плачьте!

Рыдания понемногу утихли, сменившись беззвучными содроганиями. Дафна по-прежнему, опустив голову, закрывала лицо руками. Джип замерла, словно в трансе. Несчастная девушка, красно-зеленая комната, запах вареной баранины – какая зловещая сцена!

Наконец Дафна немного приоткрыла лицо, ее губы больше не просили леденца.

– Он все время только вас и любит, – пробормотала она. – А вы его не любите, вот что странно. Я… я… не в состоянии этого понять. Ах, миссис Фьорсен, если бы я могла его видеть, хотя бы просто видеть! Он приказал больше не приходить, и я не осмеливалась. Я не видела его уже три недели – ровно с тех пор, как сказала ему об этом. Что мне делать? Что делать?

Мысль, что речь шла о ее муже, мало занимала Джип в этот момент. Она чувствовала безмерную жалость и одновременно безмерное презрение к женщине, готовой приползти на коленях к мужчине, так грубо ее оттолкнувшему. Джип, не отдавая себе отчета, выпрямилась и поджала губы. Дафна, следившая за ней в оба глаза, жалобно промямлила:

– У меня, видно, совсем нет гордости. Мне все равно, что он со мной сделает или что скажет, лишь бы я могла видеть его.

Презрение проиграло схватку состраданию.

– Сколько осталось ждать? – спросила Джип.

– Три месяца.

Три месяца жизни в таком отчаянии!

– Мне кажется, что я что-нибудь с собой сделаю. Я больше не могу танцевать, и они все знают. Это ужасно! Если бы я могла его видеть, я бы все перетерпела. Но знаю, знаю – я ему больше не нужна. Ах, миссис Фьорсен, лучше бы я умерла! Лучше бы умерла!

У Джип вырвался тяжкий вздох. Неожиданно наклонившись, она поцеловала девушку в лоб. От ее кожи и волос все еще исходил слабый аромат флердоранжа, как в тот день, когда она спросила, стоит ли ей влюбляться, и выпорхнула, как ночной мотылек из темноты под деревом на лунный свет, закружилась, затрепетала вместе с тенью, кружившей и трепещущей у нее под ногами. Джип отвернулась, почувствовав необходимость как-то разрядить обстановку, и, указав на вазу, спросила:

– Я уверена, что это вы ее сюда поставили. Какая красивая вещь!

Девушка поспешно ответила жалобным голосом:

– Ах, вам нравится? Возьмите ее себе. Вазу мне подарил граф Росек. – Дафна отодвинулась от двери. – Ах, папа идет. Сейчас будет здесь!

Джип услышала покашливание мужчины и стук опускаемого в подставку зонтика. То, как девушка сникла и сжалась, прислонившись к буфету, придало Джип твердости. Дверь открылась, и в комнату вошел мистер Уэгги – коротконогий толстяк с седеющей бородой, одетый в черные сюртук и брюки. Он по очереди окинул взглядом обеих женщин. Его вид выдавал типичного англичанина, исправно посещающего церковь, любителя хереса и баранины, идущего по жизни своей дорогой и находящего в этом вкус. Желтое, свидетельствующее о нездоровой печени лицо, как и все туловище, было толстым, но не указывало на злобный нрав, и только в маленьких серых поросячьих глазках притаился гнев. Сиплым голосом с оттенком характерного для его профессии заискивания мистер Уэгги спросил:

– Ну-с? С кем имею честь?..

– Миссис Фьорсен.

– О-ох! – Было хорошо слышно, как воздух с шумом вырвался у него из груди. Мистер Уэгги, развернув стул, предложил: – Не желаете ли присесть?

Джип покачала головой.

На лице хозяина дома почтительность боролась с каким-то более первобытным чувством. Вынув большой платок с черной каймой, мистер Уэгги, закрыв им всю физиономию, высморкался и, повернувшись к дочери, буркнул:

– Ступай-ка наверх.

Девушка быстро повернулась, и мелькнувшее напоследок бледное лицо снова всколыхнуло в душе Джип негодование на мужчин. Когда за Дафной закрылась дверь, ее отец как следует откашлялся: громкий скрипучий звук навел на мысль о выстланной наждаком глотке, и еще более ворчливо, чем прежде, спросил:

– Позвольте спросить, чем мы обязаны вашему визиту?

– Я пришла к вашей дочери.

Поросячьи глазки мистера Уэгги смерили Джип с головы до ног, задержались на стенах, на цепочке карманных часов, на собственных руках, которые он начал потирать, и снова вернулись на уровень груди гостьи, выше которого уже не решались подняться. Отразившееся в них бесконечное смущение удивило Джип. Она угадала мысли толстяка: «Как мне вести разговор с этой юной красоткой, женой мерзавца, погубившего мою дочь? Здесь надобен тонкий подход!» Наконец он сипло исторг:

– Неприятная история, мэм. Даже не знаю, что сказать. Право, не знаю. Очень неловко получилось.

Джип спокойно ответила:

– Ваша дочь несчастна, она в отчаянии. В ее положении это опасно.

Толстую фигуру мистера Уэгги как будто свело от корчи.

– Извините, мэм, – заговорил он поспешно, – однако иначе, как подлецом, назвать вашего мужа не могу. Прошу прощения за грубость, но иначе не скажешь. Будь он здесь, я не уверен, что смог бы сдержаться, совсем не уверен.

Джип пошевелила рукой в перчатке. Хозяин дома, видимо, принял этот жест за выражение сочувствия и разразился новой хриплой тирадой:

– Это несколько щекотливая тема для разговора с леди, вдобавок пострадавшей, но и у меня есть чувства. Я с самого начала говорил, что эти танцы до добра не доведут, но женщины глупы как курицы. Жена ей потакала, и вот дождалась! Сделала карьеру! Хорошенькая карьера для моей дочери! Я вот вам что скажу, мэм: я, конечно, зол. Другого слова не найти. Я зол. Если этот подлец попадется мне на глаза, я ему задам трепку. Я уже не молод, но обязательно задам. А что вам сказать, я, право, не знаю. Чтобы моя дочь, и так себя повела! Мне это вовсе не безразлично. Теперь ее имя как пить дать вываляют в грязи. Честно вам скажу: я надеялся, что вы ничего не узнаете, в конце концов, девчонка и так наказана. Бракоразводный процесс – негожее дело, тихий ужас для порядочных людей. Кстати, не подумайте чего: я вовсе не желаю видеть свою дочь замужем за этим негодяем, даже если вы с ним разведетесь. Нет уж, пусть несет крест своего позора без поблажек.

Джип, слушавшая, слегка наклонив голову, вскинула ее и сказала:

– О ее позоре никто не будет знать, мистер Уэгги, если только вы сами не проговоритесь. Если потихоньку отправить Дафну… Дейзи в какое-нибудь место, пока все не закончится, никто ничего не узнает.

Хозяин дома приоткрыл рот – его хриплое дыхание наверняка можно было услышать с улицы – сделал шаг вперед и произнес:

– Если я правильно понял, мэм, вы не собираетесь подавать в суд?

Джип передернула плечами и отрицательно покачала головой.

Мистер Уэгги замолчал и несколько раз медленно кивнул.

– Ну что ж, – сказал он наконец, – это больше, чем она заслуживает, однако не стану скрывать: у меня словно гора с плеч свалилась. Должен признать, что для такой молодой и к тому же красивой леди вы проявляете воистину христианский дух.

Джип снова поежилась и покачала головой.

– Правда-правда. Можете поверить человеку, годящемуся вам в отцы и регулярно посещающему церковь.

Мистер Уэгги протянул ладонь, и Джип вложила в нее свою руку.

– Мне очень-очень жаль. Будьте к ней добры, прошу вас, – сказала она.

Мистер Уэгги немного отодвинулся и грустно потер руки, оглядываясь по сторонам.

– Я семейный человек, – неожиданно сказал он. – Семейный человек, занятый серьезным делом. Я в жизни не мог себе представить, что в моей семье может такое случиться! Это как… я даже не могу выразить, на что это похоже.

Джип взяла свой парасоль, почувствовав, что пора прощаться: мистер Уэгги в любую минуту мог сказать что-нибудь совершенно невыносимое. Дух вареной баранины крепчал с каждой минутой!

– Извините, – сказала она. – До свидания!

И направилась мимо него к выходу. Тяжело дыша, толстяк пошел следом, чтобы открыть перед ней дверь. «Хоть бы он помалкивал, пока я не уйду!» – подумала Джип. Хозяин дома обогнал ее и положил руку на щеколду входной двери. Маленькие поросячьи глазки робко прощупывали гостью.

– Должен сказать, я рад, что удостоился знакомства с вами. И если позволите, готов высказать вам искреннюю симпатию. Всего хорошего.

Когда дверь закрылась за ней, Джип вздохнула всей грудью и быстро зашагала прочь. У нее горели щеки. В поисках хоть какой-нибудь защиты она раскрыла зонтик от солнца. Перед глазами стояло бледное лицо девушки, а в ушах звучали ее слова: «Ах, миссис Фьорсен, лучше бы я умерла! Лучше бы умерла!»

Глава 16

Джип шла, прикрываясь зонтиком, бессознательно держась поближе к деревьям. В уме толпились отрывочные образы: прислонившаяся к двери Дафна Глиссе; смахивающая на обезьянью физиономия мистера Уэгги с седой бородой; алая пампасная трава; синяя ваза; нависающее над плечом лицо Росека; ее собственная дочь, мирно спящая под сенью деревьев.

Джип дошла до Кенсингтонского парка и свернула на дорожку, известную своими красивыми цветниками и обилием простого люда. Близился обеденный час, няньки, собаки, детские коляски, пожилые господа – все куда-то торопились в предвкушении обеда. Прохожие бросали удивленные, оценивающие взгляды на красивую молодую женщину, праздную и одинокую, пытаясь найти в ней какой-нибудь изъян, как всегда делают люди при виде красоты: кривые ноги или еще что-нибудь создающее контраст с прекрасным лицом. Джип никого не замечала, разве только собак, которые, пробегая мимо, обнюхивали ее колени. Она не один месяц решительно культивировала в себе безразличие, решительно отказывалась видеть окружающую реальность, но этот барьер теперь рухнул, ее уносил стремительный поток. «Подать в суд!» – вот что говорил мистер Уэгги. Людям, которые не делятся тайнами даже с самыми близкими друзьями, даже в голову не придет выносить свои неприятности на публичное обсуждение. Джип такая мысль тоже никогда не приходила в голову. С горькой улыбкой она подумала: «В конце концов, я в лучшем положении, чем она! Что, если бы я его тоже любила? Нет, я не хочу никакой любви. Влюбленные женщины обречены страдать».

Она долго сидела на скамье, пока не вспомнила, что ей полагалось прибыть в три часа пополудни на урок музыки к месье Армо. До трех оставалось не так много времени. Джип напрямик пересекла газон. Летний день был полон тихого жужжания пчел и мух, воркования голубей, мягкого шелеста листвы, аромата цветущих лип; по пронзительно-голубому небу со спокойным достоинством медленно плыли редкие белые облака. К чему впадать в уныние? Пятнистый спаниель с широкой головой, курчавым чубом и плутоватой мордой понюхал ее платье и стал вертеться рядом, ожидая, что она бросит парасоль в воду, чтобы принести зонтик обратно. Иначе зачем что-то носить в руках?

Джип застала месье Армо нервно расхаживающим по комнате, из которой, несмотря на широко открытые окна, так и не выветрился запах сирийского табака.

– Ах! – воскликнул он. – Я уж думал, что вы не придете! Вы бледны, вам нехорошо? Слишком душно? Или… – Он заглянул ей в лицо. – Вас кто-то обидел, мой маленький друг?

Джип отрицательно покачала головой.

– Ну да, – раздраженно бросил учитель, – вы мне никогда ничего не говорите. Никому не говорите. Прячете прекрасное личико, как цветок свою головку с наступлением ночи. В вашем возрасте, дитя мое, человек не должен держать невзгоды в себе, тайные горести опасны для музыки, как холодный ветер для здоровья. Сбросьте маску хотя бы на этот раз. – Он подошел ближе. – Расскажите, что вас гнетет. Я давно хотел вас расспросить. Ну же! Мы бываем молоды только однажды, я хочу видеть вас счастливой.

Но Джип стояла, потупив глаза. Будет ли ей легче, если она изольет душу? Или только хуже? Учитель смотрел на нее карими глазами старого преданного пса. Она не хотела обижать доброго старика, но и пересилить себя не могла.

Месье Армо без комментариев сел за пианино, положил пальцы на клавиши, оглянулся и сказал:

– Я вас люблю, и вы это знаете. Старики тоже способны влюбляться, но понимают, что это ни к чему не приводит, поэтому их можно терпеть. И все-таки нам нравится приносить пользу красоте и юности, это нас немного согревает. Расскажите мне о вашем горе! – Он немного подождал и раздраженно добавил: – Ну хорошо, тогда займемся музыкой!

Обычно он садился рядом наискосок от пианино, но сегодня встал во весь рост, словно решил проявить особенную строгость. Джип то ли из-за нервного возбуждения, то ли потому, что пропустила обед, играла, как никогда, хорошо. Полонез Шопена ля-бемоль-мажор, этот гимн революции, никак ей не дававшийся, вдруг зазвучал, словно ее пальцами двигала потусторонняя сила. Когда она закончила, месье Армо наклонился, взял ее руку и приложил к губам. Пальцы Джип кольнула щетина жесткой бородки, она подняла лицо с глубоким удовлетворенным вздохом. Голос у нее за спиной с издевкой произнес: «Браво!»

В дверях стоял Фьорсен.

– Поздравляю, мадам! Я давно хотел увидеть, чем тебя вдохновляет твой… маэстро!

Сердце Джип отчаянно заколотилось. Месье Армо не сдвинулся с места. Слабая улыбка медленно раздвинула его бороду, в глазах застыло удивление.

Фьорсен поцеловал кончики своих пальцев:

– Ты решила подарить свое сердце этому старому Панталоне. Ха, каков любовничек!

Старик задрожал. Джип вскочила и крикнула:

– Дикарь!

Фьорсен бросился вперед с вытянутыми руками, словно хотел схватить месье Армо за горло.

Старик привстал.

– Месье, – сказал он, – вы совершенно пьяны.

Джип преградила дорогу мужу, встав на пути вытянутых рук и почувствовав, как они уткнулись в нее костяшками пальцев. Неужели он совсем выжил из ума? Она твердо посмотрела мужу в глаза, его взгляд дрогнул, он опустил руки и со стоном бросился к выходу.

Месье Армо сказал у нее за спиной:

– Прежде чем уходить, месье, соизвольте объяснить вашу безумную выходку!

Фьорсен резко обернулся, погрозил кулаком и выскочил, что-то бормоча. Громко хлопнула входная дверь. Джип порывисто отвернулась к окну, за которым возбужденное сознание, как бывает в минуты недоуменного гнева, фиксировало всякие мелочи. Лето проникло даже в темный двор. Листья на кусте сумаха блестели, в треугольнике солнечного света между деревьями нежилась черная кошка с голубым бантом на шее. Из бокового переулка доносился заунывный голос торговки клубникой. Джип видела, что месье Армо все еще стоит неподвижно, зажав рукой рот, и разрывалась между чувством вины и злостью. Так оскорбить доброго безобидного старика! До такой низости Густав еще не опускался! Этого она никогда ему не простит! Ибо он оскорбил ее тоже, причем так, что ее гордость и смирение больше не могли этого перенести. Она обернулась, подошла к учителю и вложила свои руки в его ладони.

– Я ужасно сожалею. До свидания, дорогой месье Армо. Я приду на занятия в пятницу.

И прежде, чем он успел остановить ее, вышла за дверь.

Джип пересекла улицу, несмотря на густое движение, и, ступив на тротуар на другой стороне, почувствовала, как кто-то тянет ее за платье. Сзади стоял Фьорсен. Освободившись, она быстро зашагала прочь. Неужели он устроит сцену прямо на улице? Он схватил ее за руку. Джип резко остановилась, повернулась к мужу и ледяным тоном отчеканила:

– Прошу тебя, не устраивай сцен на улице. Не преследуй меня. Если хочешь поговорить со мной, сделай это дома.

Потом, сохраняя спокойствие, отвернулась и пошла прочь. Фьорсен все еще шел за ней, приотстав на несколько шагов. Она не стала ускорять шаг, но подала знак первому проезжавшему мимо такси и попросила:

– Бери-стрит, и побыстрее!

Фьорсен дернулся было вперед, но не успел нагнать и так и замер со вскинутой рукой и смертельно бледным лицом под широкополой шляпой. Джип была слишком разгневана и возмущена, чтобы обращать на него внимание.

Еще стоя у окна в квартире месье Армо, она решила, что уедет к отцу. Ей претило возвращаться к Фьорсену, и единственное, что ее занимало, – как вывезти из дома Бетти с ребенком. Уже почти четыре! Отец, скорее всего, сейчас в клубе. Наклонившись, она попросила:

– Нет, поверните к Гайд-парк-корнер, пожалуйста.

Швейцар знал ее, поэтому вызвал мальчишку-посыльного, бросив: «За майором Уинтоном, живо!» – и вышел из своей кабинки, чтобы предложить даме стул и номер «Таймс».

Джип сидела с газетой на коленях, бегло озираясь вокруг: худой пожилой джентльмен, с озабоченным видом вставший на весы в углу, лакей в белых гетрах с чайным подносом, несколько шляп на вешалке, щит, обитый зеленым сукном, с графами, размеченными бумажной лентой, и стоявшие перед ним три члена клуба. Один из них, высокий плотный господин добродушного вида в пенсне и белой жилетке, заметил ее присутствие, снял соломенную шляпу и встал поудобнее, чтобы видеть Джип и в то же время не смущать ее пристальным взглядом. Даже не глядя на него, она почувствовала, что пришлась ему по вкусу. Уинтон неторопливо прошел мимо этой маленькой группы, все члены которой насторожились и приняли незаинтересованный вид, дабы не оскорблять его мужское достоинство. Джип встретила его на лестничной площадке.

– Отец, мне нужно с тобой поговорить.

Уинтон бросил на нее быстрый взгляд, нашел свою шляпу и направился к выходу. В такси, тронув ее за руку, он спросил:

– Что случилось, милая?

Все, что она хотела высказать, куда-то делось, и Джип лишь произнесла:

– Я хочу вернуться к тебе. Дорога домой отрезана. Все… все кончено.

Уинтон сжал руку дочери, словно хотел избавить ее от необходимости продолжать разговор.

– Но мне нужно забрать ребенка. Боюсь, он попытается оставить девочку у себя, чтобы принудить меня вернуться.

– Он сейчас дома?

– Не знаю. Я еще не сказала ему, что ухожу от него.

Уинтон посмотрел на часы:

– Малышка бывает на улице в этот час?

– Да. Гуляет после чая, когда становится прохладнее.

– Тогда я возьму это такси. А ты оставайся дома, приготовь для нее комнату. Не волнуйся и никуда не уходи, пока я не вернусь.

Джип подумала: «Какой он молодец: ни одного лишнего вопроса не задал».

Такси остановилось у дверей дома на Бери-стрит. Джип прижалась щекой к руке отца и вышла. Он невозмутимо спросил:

– Собак тоже привезти?

– Да. Ох да! Он их не любит.

– Хорошо. После моего возвращения у нас еще будет время достать все необходимое для ночлега. Сейчас не стоит рисковать. Пусть миссис Марки приготовит тебе чаю.

Джип проводила взглядом уезжающее такси, Уинтон помахал из машины. С глубоким вздохом, в котором смешались тревога и облегчение, она нажала кнопку звонка.

Глава 17

Когда такси свернуло на Сент-Джеймс-стрит, Уинтон потребовал:

– Езжайте как можно быстрее!

На высокой скорости легче думать! На коричневых щеках проступил румянец, глаза под полуопущенными веками горели ярче, губы плотно сжаты, он весь подобрался, как охотник, заметивший выбежавшую из чащи лисицу. Джип не могла ошибаться, а если ошибалась, он все равно примет ее сторону – тут и рассуждать не о чем. Однако рисковать и лезть напролом он не собирался. Может быть, потом – если приспичит. Майора отличали крепкие нервы – крепче, чем у большинства людей, стальная решимость и находчивость, которые делают многих английских мужчин его сословия столь искусными в малых начинаниях. Уинтон оставил такси у дверей, позвонил и попросил, испытывая некоторое удовольствие от своей хитрости, чтобы вышла Джип.

– Ее пока нет дома, сэр. Только мистер Фьорсен.

– А-а! А ребенок?

– Дома, сэр.

– Пойду-ка я взгляну на нее. Девочка в саду?

– Да, сэр.

– И собаки тоже там?

– Да, сэр. Не желаете ли чаю, сэр?

– Нет, спасибо. – Как провернуть номер, чтобы не поползли слухи и никто не заподозрил, что он в сговоре с Джип? – Подайте чай, если вернется миссис Фьорсен.

Проходя через сад, Уинтон заметил, что швед стоит у окна столовой и наблюдает за ним, но не подал вида. Ребенок лежал в коляске под деревьями в дальнем конце сада. Собаки с лаем бросились было на майора, однако, почуяв его запах, успокоились. Уинтон небрежной походкой подошел к коляске и, поздоровавшись с Бетти, посмотрел на внучку. Девочка лежала под кисейным пологом от мух. На него смотрели большие карие глаза, почти такие же, как у матери. Погугукав несколько раз, как этого требовал обычай, Уинтон повернулся лицом к столовой. Бетти, к счастью, сидела к дому спиной.

– Я пришел доставить сообщение от вашей хозяйки, Бетти, – произнес он тихо. – Держите себя в руках, не оглядывайтесь, просто слушайте, и все. Джип сейчас в моем доме на Бери-стрит и намерена там остаться. Она желает, чтобы я привез туда вас, ребенка и собак.

Толстуха вытаращила глаза и разинула рот. Уинтон положил руку на коляску.

– Спокойно! Двигайте эту штуку обычным манером. Вам в любом случае пора идти на прогулку. Ждите меня на повороте в Риджентс-парк. Я подъеду на такси и заберу вас. Не суетитесь, не берите ничего из вещей, ведите себя как обычно. Вы меня поняли?

Дородные женщины, приставленные к маленьким детям, в силу одной своей комплекции не бегут выполнять подобные приказания, не задав сначала пару вопросов. Изменившийся цвет лица и заколыхавшаяся грудь няни заставили Уинтона поспешно добавить:

– Соберитесь, Бетти. Джип ждет вас. Я все объясню в машине.

Бедная женщина, боясь дышать, лишь пробормотала:

– Да, сэр. Бедняжка! А как же ночное белье? И белье мисс Джип?

Памятуя о фигуре, стоявшей у окна, Уинтон пошевелил пальцами перед носом ребенка и сказал:

– Об этом не беспокойтесь. Как только я пройду мимо окна гостиной, собирайтесь и уходите. Глядите прямо перед собой. По сторонам не озирайтесь. Я вас прикрою! Не подведите Джип. Держите себя в руках.

Бетти, вздохнув так, что было слышно в Кенсингтоне, пробормотала:

– Слушаюсь, сэр. О, господи!

Уинтон покивал, словно выслушивал мудрые рассуждения о ребенке, пока та поправляла завязки чепца, распрощался и направился к дому. Он старательно смотрел по сторонам, будто разглядывал цветы, но краем глаза уловил, что Фьорсен отошел от окна. Уинтон мгновенно сообразил, что швед вот-вот выйдет проверить, ушел ли он, и остановился перед розовым кустом, где в случае появления Фьорсена мог сделать вид, что только сейчас заметил его. И скрипач действительно появился. Уинтон, подняв руку в приветствии, вошел в гостиную через застекленные двери, затем быстро вышел в коридор, на секунду прислушался и открыл дверь, ведущую в столовую. Фьорсен, бледный и неприкаянный, расхаживавший туда-сюда по комнате, остановился и посмотрел на Уинтона запавшими глазами.

– Как поживаете? Джип дома? – спросил Уинтон.

– Нет.

Что-то в этом «нет» пробудило в душе Уинтона мимолетное чувство сожаления. Каково быть покинутым Джип? Но сердце его тут же снова ожесточилось. Этот субъект – дешевка, он с самого начала был в этом уверен.

– Ребенок чудесно выглядит, – сказал Уинтон.

Фьорсен снова забегал взад-вперед:

– Где Джип? Я хочу, чтобы она вернулась. Она мне нужна.

Уинтон достал «Брегет».

– Час еще не поздний.

Ему вдруг стала противна роль, которую он играл. Забрать ребенка, защитить Джип – да! – но притворяться, что он ничего не знает? Уинтон повернулся на каблуках и вышел. Это действие могло все испортить, но он не мог ничего с собой поделать, не мог больше оставаться и ломать комедию. Успела ли нянька уйти? Уинтон вернулся в гостиную. Вот они! Как раз прошли рядом с домом. Через пять минут будут у поворота. Он постоял в ожидании у окна. Хоть бы этот субъект сюда не заходил! Из-за смежной стены по-прежнему доносился глухой стук шагов. Как долго способна длиться минута! Прошло три таких минуты, прежде чем открылась дверь столовой и Фьорсен вышел в коридор, ведущий к парадной двери. Что он там забыл? Почему стоит, будто прислушиваясь? Неожиданно послышался тяжкий вздох. Точно так же в давно минувшие времена вздыхал Уинтон, ожидая появления возлюбленной, ловя звук ее шагов, изломанный и иссушенный тревогой. Неужели этот тип действительно любит его дочь? Любит почти так же, как Уинтон любил ее мать? Не желая шпионить, Уинтон подошел к зятю и сказал:

– Ну что ж, я больше не могу ждать.

Фьорсен вздрогнул: явно полагал, что остался один, а Уинтон подумал: «Боже милостивый, у него воистину скверный вид!»

– До свидания! – произнес Уинтон. Слова: «Передайте от меня привет Джип» – так и не слетели с его губ.

– До свидания! – эхом отозвался Фьорсен.

Уинтон прошел под шпалерами, спиной чувствуя потерянную фигуру, стоящую у полуоткрытой двери. Бетти нигде не было видно – должно быть, уже дошла до поворота. Миссия увенчалась успехом, но Уинтон не чувствовал радости. Свернув за угол, он подобрал Бетти с ребенком, погрузил коляску в такси, и они умчались на полной скорости. Он обещал объяснить суть происходящего в машине, но ограничился всего одним замечанием:

– Вы все едете завтра в Милденхем.

Бетти, боявшаяся Уинтона с момента их первой встречи много лет назад, искоса взглянула на его профиль и не осмелилась что-либо спрашивать. Перед домом они остановились у почтамта, и Уинтон отправил телеграмму:

«Джип и ребенок у меня. Подробности письмом.

Уинтон».

Телеграмма помогла успокоить совесть, растревоженную видом одинокой фигуры у дверей. Кроме того, Фьорсен мог, чего доброго, обратиться в полицию. Остальное подождет до разговора с Джип.

Дел было много, они сели ужинать поздно, и разговор начался только после ухода Марки.

Джип начала свой рассказ, сидя у открытого окна, за которым Марки посадил два кустика гортензии, купленных на свой страх и риск в знак молчаливой признательности хозяевам. Она подробно, ничего не утаивая, рассказала всю историю своего неудавшегося замужества. Когда она дошла до Дафны Глиссе и сцены в музыкальном салоне, горящий огонек сигары Уинтона судорожно зашевелился. Оскорбление, нанесенное той, кого он обожал, показалось Уинтону столь немыслимым, что на минуту он остановил излияния дочери и принялся расхаживать по комнате. В ее доме, в ее собственном доме! И после этого она все еще жила с ним! Уинтон вернулся в свое кресло и больше не прерывал Джип, немного пугая ее своим молчанием.

Дойдя до событий текущего дня, она засомневалась. Стоит ли рассказывать отцу о Росеке? Разумно ли это? Уместно ли? Настрой на полную искренность, свойственную ее характеру, взял верх, и Джип продолжила рассказ, ничего не скрывая. За исключением нервного подергивания носков вечерних туфель Уинтон ничем не выдавал своего настроения. Когда она закончила, он встал и медленно затушил окурок сигары о подоконник. Посмотрев на откинувшуюся назад словно в изнеможении Джип, он воскликнул: «Боже мой!» – и отвернулся к окну.

В этот урочный час перед окончанием театральных представлений лондонские улицы погружались в некоторое подобие спячки. Тихое бурчание города нарушали только выкрики полупьяной женщины, спорившей со своим кавалером по пути домой, да стенания скрипки уличного музыканта, решившего еще немного подзаработать на черный день. Звук скрипки безотчетно раздражал Уинтона, поскольку напоминал о двух проклятых чужеземцах, которые так гнусно обошлись с его дочерью. Эх, если бы проучить их шпагой или пулей!

– Отец, – сказала Джип, – мне следует возместить долги. Тогда все будет так, как было до моего замужества.

У него вырвался раздраженный возглас. Уинтон не верил в библейское доброе отношение к обидчику.

– А еще я хочу сделать так, чтобы с этой девушкой ничего не случилось, пока не закончатся ее неприятности. Может, я могла бы взять немножко из тех, других денег, если мои средства недоступны?

Уинтон замялся, но не потому, что хотел отказать, а из чистого негодования: у него и в мыслях не было связывать деньги и месть.

Джип продолжала:

– Я хочу, чтобы он почувствовал, что я как будто никогда не выходила за него замуж. Возможно, долги с этим тоже связаны, как знать? Ну пожалуйста!

Уинтон взглянул на дочь. Как похоже это ее «ну пожалуйста» на другое, как похожа поза Джип в старом кресле со скрытым тенью лицом на позу ее матери! Его охватило ликование – она снова с ним. Снова с ним!

Глава 18

Спальня Фьорсена напоминала, по выражению горничной, свинарник, который ей приходилось чистить каждый день после его ухода. Ее обитатель имел особый талант к беспорядку, из-за чего казалось, что в постели спал не один человек, а целых трое. Одежда, обувь, щетки, вода, бокалы, поднос для завтрака, газеты, французские романы и окурки – все это находилось не там, где им полагалось быть. Застоявшаяся вонь сотен выкуренных в постели сигарет заставляла тех, кто подавал ему чай и воду для бритья, морщить нос. Когда утром первого по-настоящему летнего дня горничная привела к нему Росека, Фьорсен лежал который час на спине, сонно наблюдая за дымом сигареты и четырьмя мухами, вальсирующими в солнечном свете, пробивавшемся из-под зеленых жалюзи. Этот последний час перед окончательным подъемом он проводил в творческих поисках. В такие моменты лучше ощущались контуры музыки, и он проникался исполнительским вдохновением. За последнее время Фьорсен выдохся и сильно сдал, его творчество потеряло остроту, но в это утро он вновь почувствовал шевеление воображения, то состояние пульсирующего полутранса, в котором эмоции легко обретают нужные очертания, а разум прорывается к новым формам их выражения. Услышав стук в дверь и голос горничной: «К вам граф Росек, сэр», он подумал: «Какого черта ему нужно?» Более широкая натура Фьорсена, дрейфующая по жизни без руля и ветрил, столкнувшись с натурой более узкой, но хорошо знающей, что ей нужно, мгновенно ощутила раздражение, даже не силясь понять, что понадобилось другу на этот раз.

Пододвинув гостю коробку с сигаретами, Фьорсен отвернулся. Наверняка пришел говорить о деньгах. Или об этой девчонке! Чтоб ей сквозь землю провалиться! Мягкотелое прилипчивое создание. А теперь еще и ребенок! Господи! Он просто дурак, непроходимый дурак! Какая нелепость! Неслыханно! Сначала Джип, теперь эта! А ведь он пытался от нее отделаться. Прилипла как репей! Как она в него вцепилась! Он был терпелив. О да, терпелив и добр, но что делать, если ты устал, если она надоела, а тебе нужна только Джип, собственная жена? Как странно получилось! И вот на час-другой удалось избавиться от волнений, почувствовать себя счастливым, да, счастливым, так нет же – явился этот тип и стоит здесь, корчит из себя сфинкса!

– Что, Павел? – брюзгливо спросил Фьорсен. – Какие неприятности ты принес на этот раз?

– Я бы на твоем месте остерегался мистера Уэгги, Густав. Он сегодня нанес мне визит. И его привела отнюдь не музыка.

Фьорсен сел на кровати:

– Черт бы побрал этого мистера Уэгги! Чего от него можно ожидать?

– Я не юрист, но могу вообразить, что он способен доставить неприятности. Девочка-то совсем молодая.

Фьорсен пронзил его взглядом.

– Зачем ты мне подсунул эту проклятую девицу?

– Я этого не делал, друг мой, – ответил Росек с расстановкой.

– Ну да! Конечно, подсунул. Какую игру ты затеял? Любые твои действия – игра. Не отпирайся. Говори, что ты задумал?

– Мне кажется, ты сам слишком падок на удовольствия.

Фьорсен взорвался:

– Вот что – с нашей дружбой покончено! Ты мне больше не друг. Я так и не узнал, каков ты на самом деле, и больше не хочу знать. Все кончено. Оставь меня в покое.

Росек улыбнулся:

– Дорогой мой, все это, конечно, хорошо, но дружба – это такая вещь, которую не так-то просто разорвать. Кроме того, ты должен мне тысячу фунтов.

– Ничего, заплачу́.

Брови Росека поползли вверх.

– Да заплачу́ я, заплачу́. Джип одолжит.

– О-о! Джип настолько тебя любит? А я думал, что ей нравятся только уроки музыки.

Фьорсен, ерзая задом, передвинулся ближе к краю кровати и прошипел:

– Оставь Джип в покое! Не суй нос не в свое дело! Я верну тебе твою тысячу фунтов.

Росек, все еще улыбаясь, сказал:

– Густав, не будь глупцом! Когда держишь у плеча скрипку, ты мужчина. Без нее ты ребенок. Лежи спокойно, друг мой, подумай о мистере Уэгги. А лучше приезжай ко мне, потолкуем. Покамест до свидания. Успокой свои нервы.

Смахнув пепел в пепельницу, стоящую у локтя Фьорсена, Росек кивнул и вышел.

Фьорсен соскочил с кровати и схватился за голову. Черт бы его побрал! Черт бы побрал всех их – папашу, его девицу, Росека, всех этих акул! Он вышел на лестничную площадку. В доме стояла тишина. Граф ушел – ну и скатертью дорожка. Фьорсен позвал:

– Джип!

Ему никто не ответил. Он зашел в спальню жены. Невероятное изящество этой комнаты отвечало его вкусам. Как хорошо пахнут цикламены! Он выглянул в сад. В дальнем углу сидела нянька с коляской, но Джип там не было. Вечно ее нет дома, когда она нужна.

Уэгги! Он поежился и, вернувшись в свою спальню, отпер шкафчик, достал бутылку бренди и сделал несколько глотков. Это немного его успокоило. Фьорсен запер шкафчик и оделся.

По пути в музыкальный салон он остановился под деревьями и поиграл с девочкой, шевеля пальцами. Иногда прелестная малютка с большущими карими, как у Джип, глазами казалась ему очаровательной. А иногда вызывала отвращение своей смуглой кожей. В то утро, глядя на нее, он вдруг вспомнил о другом ребенке, который вскоре должен был появиться на свет, и поморщился. Заметив, что его взгляд на любимицу няньки вызвал у той на лице выражение удивления и ужаса, Фьорсен рассмеялся и ушел в музыкальный салон.

Настраивая скрипку, он вспомнил, как давно сюда не заглядывала Джип, – какая горькая несправедливость! Кому какое дело до этой злосчастной девчонки? Как будто она имела какое-то значение! Причина гораздо глубже. Джип никогда его не любила, никогда не отвечала взаимностью, никогда не стремилась утолить его жажду. Вот в чем дело. Ни одна женщина, с которой он прежде встречался, не доводила его до такого исступления. Нет, они всегда надоедали ему раньше, чем он им. Джип реально отказывала ему во всем. Во всем! Неужели у нее совсем нет сердца, или оно принадлежит другому? Что там говорил Павел об уроках музыки? Его вдруг поразила мысль, что он совершенно ничего не знал о том, где бывает и что делает жена. Ведь она никогда ему ничего не говорит. Уроки музыки? Джип почти каждый день уходит из дому и где-то пропадает целыми часами. От мысли, что ее мог обнимать другой мужчина, Фьорсен испытал приступ тошноты и опустил скрипку. Неужели это правда? Таким натурам, как он, было свойственно с головой окунаться в жуткую, болезненную ревность, усугубляемую резкими, пугающими ударами бича полового инстинкта. Он сделал протяжный вдох и задрожал всем телом. Страх отступил перед памятью о щепетильности, гордости, искренности жены, но главное – о ее покорности. Нет, Джип на такое не способна!

Он подошел к столику с подставкой для бутылок, бокалами и сифоном, налил себе бренди и выпил. Это успокоило нервы, и он начал упражняться. Фьорсен раз за разом повторял отрывок из скрипичного концерта Брамса. Он вдруг осознал, что всякий раз рассеянно повторяет одни и те же ошибки. Эта вещь не слушалась его пальцев! Уроки музыки! Зачем они ей понадобились? Пустая трата времени и денег – она никогда не поднимется выше любительского уровня. Фу! Он безотчетно перестал играть. Она и сегодня там? Время обеда уже миновало. Может быть, скоро придет.

Фьорсен отложил скрипку и вернулся в дом. Джип все еще нигде не видно! Пришла горничная, спросила, будет ли он обедать. Нет! Хозяйка обещала прийти? Она ничего не сказала. Фьорсен прошел в столовую, съел галету, выпил бренди с содовой. Стало легче. Закурив сигарету, он вернулся в гостиную и присел за конторку Джип. Какая аккуратность! На календарике карандашом проставлен крестик – сегодняшняя дата, среда. Еще один – в пятницу. Что это? Уроки музыки! Он достал из ячейки адресную книгу, открыл на «А»: «Армо, дом 305а, Мэрилбон-роуд», – и рядом приписка карандашом: «15:00».

В три часа. Вот, значит, когда ей назначено! Взгляд Фьорсена случайно остановился на маленькой старой раскрашенной репродукции – вакханка с развевающимся зеленым шарфом играет в бубен перед обнаженным купидоном с луком и стрелами, а тот смотрит на нее снизу вверх. Фьорсен перевернул картинку; на тыльной стороне было нацарапано: «Моему маленькому другу от Э. А.» Фьорсен глубоко затянулся, медленно выпустил дым и подошел к пианино. Открыв крышку, он начал играть, глядя в пустоту перед собой. Сигарета почти обжигала губы, но он продолжал играть, вряд ли понимая, что именно. Наконец удрученно остановился. Разве он великий артист? Последнее время его мало заботило, возьмет ли он когда-нибудь скрипку в руки еще раз. Фьорсен устал стоять на сцене перед морем тупых рож, наблюдая, как эти болваны глупо хлопают в ладоши. Его тошнило от однообразия, а теперь еще и талант начал изменять ему. Когда это началось? Что с ним в последнее время происходит?

Он встал, прошел в столовую, выпил еще бренди. Джип терпеть не могла, когда он пил. Ничего, пусть не шляется где попало. Уроки музыки, понимаешь! На часах почти три. А что, если пойти и посмотреть, чем она там занимается? Явиться и предложить проводить ее до дома! Оказать знак внимания. Ей, возможно, понравится. Во всяком случае, это лучше, чем сидеть и ждать, когда она вернется, сохраняя непроницаемую мину. Фьорсен еще отхлебнул бренди, совсем немножко, взял шляпу и вышел. Идти было недалеко, но пекло солнце, и он подошел к дому учителя музыки, чувствуя головокружение. Дверь открыла служанка.

– Я мистер Фьорсен. Миссис Фьорсен у вас?

– Да, сэр. Вы подождете?

Почему она так странно на него смотрит? Как она дурна собой! Как отвратительны некрасивые люди! Когда служанка ушла, он открыл дверь гостиной и прислушался.

Шопен! Полонез ля-бемоль-мажор! Хорошо! Неужели это Джип так играет? Очень хорошо! Привлеченный звуками музыки, он двинулся по коридору и осторожно надавил на дверную ручку. Музыка прекратилась, и он вошел в комнату.

Когда полутора часами позже Уинтон покинул его дом, Фьорсен так и остался стоять у входной двери, раскачиваясь всем телом. Вызванная избытком бренди вспышка ревности, побудившая его оскорбить жену и старика Армо, улетучилась, стоило Джип обернуться и осадить его ледяным тоном на улице. С той минуты его страх продолжал нарастать. Простит ли она? Ему, всегда действовавшему по сиюминутному порыву, из-за чего потом с трудом припоминал, что сделал и кого оскорбил, самообладание Джип представлялось немного пугающей загадкой. Куда она поехала? Почему не вернулась домой? Его тревога, как шар, катилась под уклон, набирая ход. А что, если она вообще не вернется? Нет, должна вернуться, ведь здесь остался ребенок, ее ребенок!

Никогда еще мысль о ребенке не доставляла ему столь неомраченного удовлетворения. Фьорсен отошел от двери и, осушив бокал, чтобы успокоиться, растянулся на диване в гостиной. Пока он лежал, чувствуя внутри теплоту бренди, появилась мысль: «Я начну новую жизнь, брошу пить. Все пошлю к черту, отправлю ребенка в деревню, заберу Джип с собой в Париж, Берлин, Вену, Рим – куда угодно, лишь бы не оставаться в Англии, подальше от ее отца и всей этой надутой, скучной публики. Ей понравится, она любит путешествовать. Да, они будут счастливы. Сладкие вечера, сладкие дни, атмосфера, которая не давит на тебя и не заставляет думать о выпивке, подлинное вдохновение, настоящая музыка! Прокопченные парижские улицы, сверкающая чистота Тиргартена, серенады в переулках Флоренции, светлячки в сумерках Сорренто – пьянящие воспоминания! Постепенно теплота бренди угасла, и ему стало зябко. Фьорсен прикрыл глаза, решив вздремнуть до прихода жены, однако очень скоро открыл, потому что ему опять начал мерещиться, как часто бывало в последнее время, все тот же кошмар – жуткая мерзость: лица, подвижные, меняющиеся под его взглядом, становились все уродливее и уродливее, превращаясь в зияющие дыры, страшные дыры, кругом одно разложение, лица сливаются в перепутанные, корявые, черные древесные корни! Ужас! Он открыл глаза, потому что это всегда помогало прекратить кошмар. В доме стояла абсолютная тишина. Ни звука сверху. Не слышно собак. Надо пойти проведать ребенка.

В коридоре его застал дверной звонок. Он сам открыл дверь. Телеграмма! Фьорсен разорвал конверт.

«Джип и ребенок у меня. Подробности письмом.

Уинтон».

Фьорсен отрывисто усмехнулся, захлопнул дверь перед носом у мальчишки-почтальона и взбежал вверх по лестнице. Зачем? Одному богу известно! Там же никого нет! Ни души! Неужели Джип действительно ушла от него и больше не вернется? Он остановился у кровати жены, плюхнулся поперек постели, зарылся в нее лицом и заплакал, как случается с мужчинами в пьяном бессилии. Неужели он ее потерял? Больше не увидит, как закрываются ее глаза под его поцелуями? Никогда больше блаженно не окунется в ее очарование? Он вскочил, слезы еще блестели у него на щеках. Решила уйти? Глупости! Этот спокойный, чопорный дьявол-англичанин, ее отец, вот кто виноват! Это он все подстроил, похитил ребенка!

Фьорсен спустился вниз и выпил еще одну порцию бренди. Ему опять стало немного легче. Что делать? Подробности письмом. Пить и ждать? Поехать на Бери-стрит? Нет. Пить! Весело проводить время.

Он засмеялся, схватил шляпу, вышел на улицу, сначала взял яростный темп, но потом стал замедлять ход все больше и больше, в голове у него все завертелось, и, поймав такси, попросил ехать к ресторану в Сохо. С самого утра у него не было во рту ничего, кроме сухого печенья: он всегда пренебрегал завтраком, – поэтому заказал суп и бутылку лучшего кьянти (мысль о плотной пище ему претила). Он просидел больше двух часов, бледный, молчаливый, с каплями пота на лбу, то ухмылялся, то, к удивлению одних и беспокойству других, пальцами выписывал в воздухе какие-то фигуры. Если бы он не примелькался в этом заведении, то мог бы вызвать подозрения. К половине десятого вечера вино закончилось, и Фьорсен поднялся, положил на стол золотую монету и вышел, не дожидаясь сдачи.

На улице уже горели фонари, но темнота еще не наступила. Он нетвердой походкой отправился на Пикадилли. Уличная девка перехватила его взгляд. Посмотрев на нее, он, не говоря ни слова, взял ее под руку. Идти стало легче, дальше они шли вместе. Фьорсен вдруг спросил:

– Скажи-ка, ты счастлива?

Девушка остановилась и попыталась высвободить руку. На лице с черными глазами и толстым слоем пудры мелькнул испуг. Фьорсен засмеялся, не отпуская ее.

– Когда встречаются двое несчастных, им по пути. Пошли! Ты немного похожа на мою жену. Хочешь выпить?

Девушка затрясла головой, неожиданным движением освободила руку от хватки этого сумасшедшего и нырнула в толпу, как ласточка под стреху. Фьорсен остановился и, запрокинув голову назад, расхохотался. Она опять от него ускользнула – второй раз за день. Прохожие в изумлении оглядывались на него. Чертовы уроды! Скривившись, он свернул с Пикадилли и пошел мимо церкви Святого Иакова в направлении Бери-стрит. Они, конечно, даже на порог его не пустят. Кто-кто, только не они! Он лишь посмотрит на окна, у них там лотки с цветами. Лотки с цветами! Внезапно вспомнив фигуру Джип в окружении цветов у себя дома, Фьорсен громко застонал. Пропустив нужный поворот, он зашел с другого конца улицы. Бродячий скрипач у сточной канавы терзал старую скрипку. Фьорсен остановился послушать. Вот бедолага! Это же «Паяцы». Он подошел к музыканту, смуглому, хромому оборванцу, достал несколько серебряных монет и положил ему руку на плечо.

– Брат, – сказал Фьорсен, – одолжи мне на время свою скрипку. Вот деньги за нее. Дай мне поиграть. Я знаменитый скрипач.

– Vraiment, monsieur![17]

– Ah! Vraiment! Voyons! Donnez… un instant… vous verrez[18].

Скрипач, все еще сомневаясь, словно под воздействием гипноза отдал ему скрипку, но его мрачное лицо просветлело, когда увидел, как незнакомец прикладывает инструмент к плечу и прикасается пальцами к струнам и смычку. Фьорсен чуть дальше прошел по улице в поисках окон с цветочными лотками. Увидев их, он остановился и заиграл «Che faro?». Он прекрасно вел мелодию на старой дешевой скрипке, а уличный скрипач стоял рядом, смущенный, завидующий, но в то же время очарованный. Черт побери! Этот высокий бледный месье со странным лицом, пьяными глазами и впалой грудью играл как ангел! Ах, зарабатывать на жизнь на улицах этого заповедного города так нелегко. Играй словно сорок ангелов, а в ответ ни медяка! Фьорсен завел новый мотив, щекочущий душу: tres joli, tout a fait ecoeurant![19] А вот и хозяин дома – как всегда, закрывает окно и задергивает занавески. Вечно одно и то же. Высокий странный месье сунул скрипку и смычок обратно в руки музыканту и убежал, словно за ним гнались черти. Видать, набрался под завязку. И никто не бросил ни единого су! Смутно ощущая, что его втянули в какую-то непонятную историю, хромой смуглый скрипач доковылял до ближайшего угла и прошел, не останавливаясь, еще два квартала. Затем, пересчитав серебро, которое высыпал ему на ладонь Фьорсен, и тщательно осмотрев скрипку, буркнул: «Проклятье!» – и зашагал домой.

Глава 19

Джип почти не сомкнула глаз этой ночью: трижды садилась на постели, украдкой подходила к двери и смотрела на спящую дочь, чье лицо едва различалось в тусклом свете ночной лампы. События дня расшатали нервы, к тому же храп Бетти не способствовал сну. Стояла духота, в ушах Джип все еще звучал голос скрипки. Она опознала игру Фьорсена по маленькой пьесе Пуаза, и поспешность, с какой отец задернул шторы, лишь укрепила ее догадку. Если бы она подошла к окну и увидела мужа, его вид не расстроил бы ее в той же мере, в какой расстроили отзвуки старых чувств. Цепь, которую она полагала вчера окончательно разорванной, загадочным образом оказалась вновь выкованной. Всхлипы старой скрипки словно умоляли: «Прости меня! Прости!» Уйти от мужа было бы намного легче, если бы она его возненавидела, но ненависти Джип как раз не испытывала. Как ни трудно жить с человеком искусства, ненавидеть его еще труднее. Ненавидят несгибаемых, а Фьорсен такой бесхребетный. Джип претили некоторые поступки мужа, претил он сам, когда совершал их, но по прошествии времени она не чувствовала к нему ненависти, как не чувствовала и любви. С наступлением дня к ней вернулась решимость и практичный подход к делу. Коль положение безнадежно, лучше признать этот факт и стать тверже сердцем.

Уинтон провел почти такую же бессонную ночь. Докатились: Фьорсен играет у него под окнами, как нищий бродяга! За завтраком майор объявил, что должен встретиться с адвокатом, распорядиться насчет погашения долгов Фьорсена и выяснить, как оградить Джип от преследования. Возможно, потребуется составить какой-нибудь акт – он смутно представлял себе, как это делается. Тем временем ни Джип, ни ребенок не должны покидать дом. Джип провела все утро, сочиняя и переписывая письмо месье Армо, в котором пыталась излить свою горечь и в то же время не обмолвиться, что покинула мужа.

Отец вернулся из Вестминстера притихший и злой. Его с большим трудом убедили, что ребенок принадлежит Фьорсену, поэтому, если тот предъявит законные права на дочь, ему нельзя будет отказать. Эта новость разбередила старую рану и заставила Уинтона вспомнить, что когда-то Джип, его родная дочь, тоже принадлежала другому, законному отцу. Майор в сдержанных выражениях сказал адвокату, что видел этого субъекта в гробу, и распорядился составить письменное соглашение о раздельном проживании супругов и уплате долгов Фьорсена на том условии, что он оставит Джип и девочку в покое. Рассказав все это дочери, Уинтон пошел в наспех устроенную детскую и немного постоял у колыбели. До сих пор малышка представляла для него интерес только в паре с дочерью, теперь же как бы обрела собственное существование. Крохотное кареглазое существо, смотревшее на него с серьезным выражением личика и крепко державшееся за палец, вдруг улыбнулось. В улыбке не было ничего особенного, но она произвела на Уинтона неизгладимое впечатление.

Желая сначала покончить с соглашением, он отложил переезд в Милденхем, однако, не веря ни единому слову этих двух негодяев – он по-прежнему не делал между ними различий, – настоял, чтобы ребенка вывозили на прогулку в сопровождении не менее двух человек, а Джип не выходила из дома одна. Тревога за безопасность дочери достигла такой степени, что Уинтон лично проводил ее к месье Армо в пятницу, вызвавшись пожать старику руку. Встреча получилась неуклюжей. У обоих не нашлось что сказать друг другу, словно они жили на разных планетах. И точно: Земля – это две разные планеты для людей двух разных сословий. После минутного обмена неловкими любезностями Уинтон удалился, чтобы дождаться окончания урока, а Джип села за пианино.

Месье Армо тихо произнес:

– Мне понравилось ваше письмо, мой маленький друг, и ваш отец тоже понравился. Но лучший комплимент я услышал от вашего мужа.

Улыбка старого учителя обезоружила Джип своим безграничным смирением.

– Выходит, вы снова остановились у отца? – спросил месье Армо и, посмотрев на нее меланхолическими черными глазами, добавил: – Когда же вы найдете свою судьбу?

– Никогда!

Старый музыкант вскинул брови.

– Ах, это вы так считаете! Нет, этого не может быть. – Он дважды быстро обошел комнату и, развернувшись на одном каблуке, резко обронил: – Ну что ж, не будем заставлять вашего батюшку ждать попусту. За работу!

Уинтон в такси по дороге домой ограничился кратким замечанием:

– Приятный старикан!

На Бери-стрит их встретила взволнованная горничная. Она пришла утром в музыкальный салон и застала хозяина дома на диване. Фьорсен держался руками за голову и ужасно стонал.

– После того как вы, мэм, уехали, он больше не появлялся дома, поэтому я совсем растерялась. Я сбегала за поварихой, и мы вдвоем уложили его в постель. Не зная, где вас искать, я позвонила графу Росеку, и он приехал. Надеюсь, я все правильно сделала. Граф послал меня за вами. Врач говорит, что мистер Фьорсен может повредиться рассудком. Ваш муж постоянно вас зовет, мэм. Я, право, не знала, как быть.

Джип, побледнев до корней волос, попросила:

– Подождите здесь минуту, Эллен.

Она прошла в гостиную. Уинтон последовал за ней. Джип повернулась к отцу и воскликнула:

– Ох, отец, что мне делать? Повредиться рассудком! Мне страшно сознавать, что виной этому я.

Уинтон только хмыкнул.

– Я должна поехать и проведать его. Если все это правда, я не выдержу. Боюсь, мне придется вернуться, отец.

Майор кивнул:

– Тогда и я с тобой. Пусть горничная едет обратно на такси и скажет, что мы скоро будем.

Бросив прощальный взгляд на ребенка, Джип грустно подумала: «А я еще спрашивала, какова моя судьба. Вот она, и от нее не убежишь».

По дороге они говорили мало, но Джип крепко держала отца за руку. Пока повариха ходила к Росеку, чтобы передать новость об их прибытии, Джип задержалась в саду. Прошло всего два с четвертью дня с того момента, когда она любовалась здесь анютиными глазками и Росек поцеловал ее в шею. Ласково взяв Уинтона под руку, она сказала:

– Отец, не придавай большого значения этому поцелую. Мне кажется, граф просто не совладал с собой. Ведь ничего серьезного не произошло.

Через мгновение появился и сам Росек. Уинтон опередил его, заявив:

– Спасибо, что послали за нами, сэр. Теперь, когда моя дочь вернулась домой, в ваших любезных услугах больше нет необходимости. До свидания!

Жесткий лаконизм отцовских слов заставил Джип нервно податься вперед. Реплика Уинтона проткнула защитные доспехи Росека, как шпага бумажный пакет. Граф с натянутой улыбкой поклонился и вышел. Майор двинулся за ним следом, словно подозревая, что Росек может схватить в прихожей не ту шляпу. Когда входная дверь закрылась за графом, Уинтон подытожил:

– Сдается мне, он больше не будет к тебе приставать.

Благодарность в душе Джип смешивалась с предательским сочувствием. В конце концов, грех Росека состоял лишь в том, что он был влюблен в нее.

Фьорсена уложили в спальне жены, там было просторнее и прохладнее. У кровати стояла горничная с перекошенным от испуга лицом. Джип жестом отпустила ее. Фьорсен наконец открыл глаза:

– Джип! Ох Джип! Это ты? Мне мерещатся странные, дьявольские видения. Не уходи! Ох, Джип!

Всхлипнув, он приподнялся и уткнулся в нее лбом. Джип, как в ту ночь, когда Фьорсен впервые явился домой пьяным, почувствовала, что все ее переживания сливаются в одно побуждение – желание защитить и исцелить.

– Ничего, ничего, – пробормотала она. – Я не уйду. Ни о чем не беспокойся. Не делай резких движений, и ты скоро поправишься.

Через четверть часа он уснул. Джип тронуло изможденное лицо Фьорсена и выражение страха, которое то появлялось, то исчезало на этом лице. Потеря рассудка – какой ужас! Стало окончательно ясно, что она не может уехать, ведь от нее зависело выздоровление мужа. Джип все еще неподвижно сидела у кровати, когда пришел врач и, увидев, что пациент спит, жестом пригласил ее выйти из комнаты. Добряк доктор, одетый в два жилета – на верхнем пуговицы были расстегнуты, – непроизвольно подмигивал Джип, а ей казалось, что каждое новое подмигивание срывает очередной покров с ее семейной тайны. Пациенту сейчас надо побольше спать, вся надежда – на сон. У него что-то с мозгом, да. И он… э-э… излишне налегает на бренди, не так ли? Ага! С этой привычкой необходимо кончать. Она вредна и для нервов, и для желудка. Кошмары – верный тому признак. Возможно, он не берег себя перед женитьбой. Как давно вы женаты? Добрые глаза доктора быстро охватили всю фигуру Джип. Полтора года? Всего-то! Видно, много времени уделяет своей скрипке? Ну еще бы! Музыканты часто бывают склонны к неумеренности – слишком остро чувствуют красоту, не щадят себя. Вам следует за ним присматривать. Вы, кажется, уезжали, гостили у отца? Да. И все же нет лучшей сиделки, чем жена. Какое лечение, спрашиваете? Ну-у… Кое-что будет прописано, принимать утром и вечером. Но главное – покой. Никаких стимуляторов. Если нужно взбодриться, можно выпить чашечку крепкого кофе без молока. А пока пусть соблюдает постельный режим. Избегать волнений и лишнего возбуждения. Он еще молод. Много жизненной силы. А что касается вас, не надо зря беспокоиться. Завтрашний день покажет, приглашать ли ночную сиделку. Самое главное – целый месяц никаких скрипок и никакого алкоголя, самая строгая умеренность во всех отношениях! Подмигнув в последний раз и сделав ударение на словах «во всех отношениях», врач достал стилограф, нацарапал рецепт на вырванном из блокнота листке, пожал руку Джип, загадочно улыбнулся, застегнул верхний жилет и распрощался.

Джип вернулась на свое место у кровати. Ну не смешно ли? У нее не было иного желания, кроме как обрести свободу, но именно оно привело к нервному срыву у мужа. Если бы не она, его бы сейчас ничто не тревожило, ведь он был бы холост! Одолеваемая мучительными раздумьями, Джип засомневалась: пьянство, долги, эта интрижка – не она ли сама всему этому виной? А когда попыталась освободиться и освободить его, вот что получила! Неужели над ней довлеет рок, губящий всех мужчин, с кем она имеет дело? Она сделала несчастными отца, месье Армо, Росека и теперь вот мужа! А сколько мужчин искали ее любви и уходили ни с чем еще до замужества! Джип подошла к зеркалу и долго с грустью рассматривала в нем свое отражение.

Глава 20

Через три дня после неудачной попытки уйти из дому Джип написала Дафне Глиссе о болезни Фьорсена и предложила остановиться, если та захочет, в коттедже рядом с Милденхемом, удобном и надежном месте, где девушка могла бы укрыться от чужих любопытных глаз. В конце письма Джип попросила позволить ей возместить убытки от разорванных ангажементов.

На следующее утро в центре гостиной Джип стоял мистер Уэгги в цилиндре с креповой лентой и черных перчатках и смотрел в сад, словно пытался вообразить теплую летнюю ночь, когда луна отбрасывала причудливый свет на подсолнухи и на его чадо. Джип отчетливо видела толстую багровую шею за отложным воротничком, черный галстук-бабочку и сверкающую белизной рубашку. Протянув руку, она сказала:

– Как поживаете, мистер Уэгги? Очень хорошо, что вы пришли.

Похоронных дел мастер обернулся. Обезьянья физиономия выражала уныние.

– Надеюсь, что застал вас в добром здравии, мэм. Красивый у вас дом. Я тоже люблю цветы. Всегда их разводил.

– В Лондоне цветы – большое утешение, не правда ли?

– Да-с. Мне кажется, к вашем саду прекрасно подошли бы георгины.

Утолив безотчетное побуждение к вежливости и еще более безотчетное желание польстить, он перешел к делу:

– Дочь показала мне ваше письмо. Я решил не писать в ответ: в таких щекотливых делах предпочитаю беседу с глазу на глаз. В создавшемся положении вы поступили очень порядочно. Я, несомненно, вам обязан. Я и сам всегда стараюсь поступать как добрый христианин. Плоть не вечна: никогда не знаешь, когда наступит твой черед, – поэтому я пообещал дочери, что встречусь с вами.

– Я очень рада и надеялась на ваш приезд.

Мистер Уэгги кашлянул и продолжил немного севшим голосом:

– Не хочу говорить ничего дурного об известном лице в вашем присутствии, тем более что он, как вы писали, сейчас нездоров, но я, право, не знаю, с какой стороны подойти к делу. Мне неприятно думать о деньгах в этой ситуации, но что правда, то правда – моя дочь понесла серьезные убытки. Мне необходимо думать о чести семьи, об имени моей дочери, то есть и о своем имени тоже. Меня уважают – я, кажется, уже говорил, что я усердный прихожанин, – но, поверьте, иногда теряю самообладание, и только вы одна, должен признать, залог того, что еще окончательно не потерял.

Произнося свою речь, мистер Уэгги сжимал и разжимал кулаки в черных перчатках и шаркал тупыми носками начищенных до блеска сапог. Джип смотрела на них, не решаясь встретиться с собеседником взглядом, а тот тем временем все больше отклонялся от христианства к сребреникам, от чести к светским порядкам, от личного недовольства к ее персоне. Наконец, Джип перебила его:

– Позвольте мне исполнить предложенное, мистер Уэгги. Я буду очень опечалена, если не смогу сделать хотя бы такую малость.

Гость высморкался.

– Это щекотливый вопрос, – сказал он. – Даже не знаю, что велит мне долг. Право, не знаю.

Джип посмотрела на него.

– Для нас важнее всего избавить Дейзи от лишних страданий, не так ли?

На мгновение лицо мистера Уэгги приняло оскорбленное выражение, как если бы он подумал: «Страдания? Это отцу судить, кто больше страдает!», потом в нем что-то дрогнуло, в маленьких глазках промелькнуло горячее мужское восхищение. Мистер Уэгги отвел глаза в сторону и кашлянул. Джип мягко сказала:

– Доставьте мне такое удовольствие.

Опущенный взгляд мистера Уэгги смущенно остановился на уровне ее талии. Стараясь говорить ровным тоном, он ответил:

– Когда вы ставите вопрос таким образом, я, право, не могу отказаться. Но это должно остаться между нами, я не могу менять своего поведения на людях.

Джип пробормотала:

– Разумеется. Сердечно благодарю вас. Вы сами мне потом все расскажете. Я больше не буду отнимать у вас время.

Она протянула руку. Мистер Уэгги неуверенно пожал ее.

– Да, меня действительно ждет клиент, один джентльмен в Кэмпден-Хилл. Он всегда начинает работу ровно в полдень. И я никогда не опаздываю. Всего доброго.

Проследив, как квадратная фигура в черном выходит за ворота, застегивая на ходу блестящие черные перчатки, Джип поднялась наверх, вымыла лицо и руки.

Несколько дней Фьорсен пребывал в подвешенном состоянии, однако срыв, видимо, произошел в удачный момент, и теперь опасность с каждым часом ослабевала. После двух недель жизни в стерильной белизне не оставалось ничего, кроме как последовать совету врача избегать предрасполагающих факторов и больше бывать на свежем воздухе. Джип заперла на ключ все бренди и скрипки тоже. Она могла сдерживать мужа, пока он был укрощен слабостью, но, прежде чем послать за ребенком, Бетти и собаками, чтобы окончательно вернуться к жизни в своем доме, провела немало часов в скорбных раздумьях. Долги Фьорсена были погашены, включая тысячу фунтов, которую ему ссудил Росек, потери Дафны Глиссе возмещены. Девушку отвезли в коттедж, где о ней никто ничего не знал, чтобы проводить время в уединении, печали и страхе, внешними атрибутами которых было траурное черное платье и золотое кольцо на безымянном пальце.

Август и первую половину сентября Джип и Фьорсен провели в Бьюде. По крайней мере, Джип разделяла любовь мужа к морю: морская стихия поддерживала в нем умиротворенный настрой и спокойствие. Он не на шутку струхнул и долго не мог оправиться от испуга. Пара остановилась в сельском доме, где Фьорсен проявлял себя с лучшей, обаятельной стороны и легко находил общий язык с простыми людьми. Он постоянно пытался оторвать от малышки свою русалку, как стал называть Джип, делать так, чтобы она проводила время только с ним одним, гуляя по заросшим травой утесам, между скалами и по желтому песку широкого пляжа. Он радовался, как ребенок, каждый день находя новое укромное местечко для купания, чтобы потом посидеть и обсохнуть на солнце. И Джип действительно, подобно русалке, сидела на замшелом камне, опустив ноги в воду и расчесывая пальцами мокрые волосы, а солнце серебрило ее покрытое каплями влаги тело. Если бы она любила Фьорсена, лучше и не придумать. И все-таки в окружении природы – для иных людей город это сущий ад – ей было проще мириться с присутствием мужа, пусть даже ее сердце так и не открылось ему навстречу, не трепетало при звуке его голоса, не стучало чаще от его поцелуев. Такие эмоции невозможно регулировать. Теплота, с которой она смотрела на ребенка, и холодность при взгляде на мужа были таковы, что даже самый законченный эгоист не мог бы их не заметить. Фьорсен начал тихо ненавидеть маленькую соперницу, и Джип догадывалась о его неприязни.

Как только погода испортилась, Фьорсен потерял покой, затосковал по скрипке. Все трое, заметно поздоровев, вернулись в Лондон. Все время поездки Джип не покидало чувство, что это лишь временное затишье, что силы мрака отступили не насовсем. Стоило им вернуться домой, как это ощущение набухло и потемнело, как грозовая туча в доселе ясном небе. Джип часто думала о Дафне Глиссе, написала ей два письма и получила наивный, жалобный ответ:

«Дорогая миссис Фьорсен!

Ах, очень мило, что вы написали: это показывает, что вы не забыли обо мне. Очень мило, что вы позволили мне сюда приехать. Я стараюсь не думать о плохом, но, конечно, не могу удержаться, и мне уже все равно, что теперь будет. Скоро ко мне сюда приедет моя мама. Иногда я лежу по ночам без сна и прислушиваюсь к ветру. Может быть, я скоро умру? Хорошо бы. Ах, я правда так считаю! До свидания, миссис Фьорсен. Я никогда себя не прощу за то, что причинила вам.

С благодарностью, Дафна Глиссе».

Начиная с той ночи, когда Фьорсен сидел у кровати жены и умолял простить его, они никогда больше не возвращались к Дафне. Джип не знала, вспоминает ли муж о миниатюрной балерине и ее невзгодах, знает ли вообще, что с ней происходит. Однако по мере приближения срока Джип с каждым днем все больше чувствовала, что должна повидать ее. Она написала отцу, который после курса лечения в Харрогейте с теткой Розамундой как раз вернулся в Милденхем. Уинтон сообщил, что для Дафны наняли сиделку и что к ней приехала еще какая-то женщина – вероятно, ее мать, – но он, разумеется, подробно не расспрашивал. Не хочет ли Джип приехать сама? Он сейчас один, начался сезон охоты на молодых лис. Отец в типичной для него манере скрывал тоску по встрече с дочерью за сухими фразами. Желание угодить ему и предвкушение заезда с гончими склонили чашу весов в пользу поездки. Ребенок прекрасно себя чувствовал, муж больше не пил, поэтому Джип решила выкроить небольшую передышку и заодно успокоить совесть, повидавшись с Дафной Глиссе. После возвращения из Корнуолла она, как в былые времена, аккомпанировала мужу в музыкальном салоне. Закончив утренние упражнения, Джип сказала:

– Густав, я хочу сегодня после обеда поехать в Милденхем на неделю. Отец скучает без меня.

Фьорсен отложил скрипку. Джип заметила, как побагровела его шея.

– К нему? Нет. Он похитит тебя, как похитил нашу дочь. Пусть возьмет ребенка, если хочет. Только не тебя.

Джип, стоя у пианино, промолчала в ответ на этот неожиданный всплеск эмоций, но в душе у нее вспыхнул протест. Она никогда ни о чем не просила мужа, он не имел права ей отказывать. Фьорсен подошел и обнял ее сзади.

– Моя Джип, я хочу, чтобы ты была со мной. Я тоже скучаю. Не уезжай.

Джип попыталась разомкнуть его руки, но ей не хватило силы, что еще больше ее разозлило. Она холодно ответила:

– Для поездки есть и другая причина.

– Нет-нет! Нет такой причины, чтобы нас разлучать.

– Есть! Девушке, беременной твоим ребенком, скоро рожать, она недалеко от Милденхема, и я хочу проведать ее.

Фьорсен наконец разжал руки и, попятившись к дивану, сел. Джип подумала: «Ничего не поделаешь. Я не хотела, он сам напросился».

– А-а, я уж думал она умерла, – пробормотал он глухо.

– Да! Тебе, конечно, все равно, жива она или мертва. Я поеду, но ты можешь не волноваться: вернусь ровно через неделю, день в день, обещаю.

Он пристально посмотрел на нее:

– Я знаю, ты никогда не нарушаешь обещаний. И этого не нарушишь. Джип, не уезжай!

– Я должна.

Он вскочил и заключил ее в объятия:

– Тогда скажи, что ты меня любишь!

Этого она сказать не могла. Одно дело покорно принимать объятия, другое – делать вид, что они тебе приятны. Когда муж наконец ушел, Джип принялась поправлять прическу, глядя прямо перед собой пустыми глазами и думая: «Я видела его с этой девушкой на этом самом месте! Какие все-таки животные эти мужчины!»

Она приехала в Милденхем к вечеру. Уинтон встретил ее на вокзале. По дороге домой они проехали мимо коттеджа, где остановилась Дафна Глиссе. Маленький кирпичный дом с незатейливым, увитым плющом фасадом скрывался за кустами, в саду еще торчали подсолнухи. В домике жила семья старого жокея Петтанса – его овдовевшая дочь с тремя ребятишками. Болтливый старый мошенник, как его обычно называл Уинтон, все еще работал на конюшне в Милденхеме, а его дочь выполняла обязанности прачки. Джип наняла для Дафны Глиссе ту же самую независимую сиделку, субъекта рыночных отношений, которая помогла родиться на свет ее собственной дочери, и того же самого старого врача, игравшего в этих местах роль бога медицины. В коттедже как будто не было ни души, и Джип решила не останавливаться. Ей не терпелось вновь оказаться в родных стенах, вдохнуть пряный запах родного дома, навестить старую кобылу, которая начнет тыкаться в нее носом в поисках сахара. Как хорошо снова приехать домой в избытке сил, готовой сесть в седло и поскакать во весь опор. Ее все здесь радовало: улыбка стоявшего на пороге неразговорчивого Марки, даже сумрак в передней, где последние лучи солнца ласкали шкуру первого убитого Уинтоном тигра, на которую она столько раз валилась без сил после охоты. Ах, как хорошо дома!

В стойле старый Петтанс заканчивал чистить кобылу. Его бритое, обтянутое кожей озорное лицо сияло щедрой улыбкой.

– Добрый вечер, мисс. Вечерок что надо, мэм, – сладким как мед голосом произнес конюх. Маленькие пронзительные карие глазки, чуть потускневшие от старости, любовно оглядели Джип.

– Как поживаете, Петтанс? И как там Энни и ее детки? А эта старушка еще держится?

– Еще как, мисс. Резва как котенок. Завтра понесет вас словно птичка, если изволите прокатиться.

– Как у нее с ногами?

Пока Джип гладила ноги кобылы с мощными железными мышцами, та поглядывала на нее поверх спины.

– Ни разу не подвела с тех пор, как оказалась у нас, весь июль и август была в деле, но я потом, зная, что вы можете приехать, о ней позаботился.

– Похоже, она в прекрасной форме, – сказала Джип и, нагнувшись еще ниже, добавила: – А как ваша постоялица, девушка, которую я прислала?

– Что сказать, мэм… она совсем молоденькая, а юные дамочки, это ж ясно, имеют свойство чересчур волноваться в такой период. По ней видно, что она… – Конюх с явным трудом удержался от резкого слова. – Ни разу не сидела в седле. Ну, чего еще от нее ожидать. И мать у нее с большими странностями, мисс. Настоящая язва! Доводит меня до белого каления! Никакого воспитания, вот в чем беда. Зато медсестра, мисс, этой палец в рот не клади, вот так и живем. Еще бы ей не стать нервной – потерять мужа в таком юном возрасте.

Джип, еще не подняв головы, почувствовала, что старый прохвост улыбается. Даже если он догадался, в чем дело, что с того? Она знала, что конюх умеет держать язык за зубами.

– О-о, на нас иногда находит – так плачем, так плачем, ажно грусть берет! Моя кровать за стенкой… так что по ночам я… да и как иначе, коли стала вдовой в таком юном возрасте. Помнится, когда я был кавалеристом у капитана О’Нила в Ирландии, у нас была одна молодая женщина…

Джип подумала: «Если дать ему волю, он до ужина не закончит» – и сказала:

– Ой, Петтанс, кто купил гнедого жеребца?

– Мистер Брайан Саммерхей, мэм, из Уидрингтона, для охоты, а сам он сейчас в Лондоне.

– Саммерхей? А-а! – Подтолкнув память, она вспомнила молодого человека с ясными глазами и заразительной улыбкой на рыжей кобыле. Имя кого-то ей напомнило, и она добавила: – Он, должно быть, из хорошего дома.

– О да, мисс. Хороший дом, приличный джентльмен. Приезжал сюда, справлялся о вас. Я сказал ему, что вы нынче замужем, мисс. «Ах, – сказал он, – как она великолепно ездит верхом». Он и коня вашего запомнил. Майора дома не было, так что я разрешил ему попробовать жеребца. Он перескочил на нем через пару преград, вернулся и говорит: «Я его покупаю». Очень приятный в обращении и не тратит время зря – забрал коня на той же неделе. Лошадь ему впору, он сильный наездник, смелый малый, руки только нетвердые.

– Ну, Петтанс, мне пора идти. Передайте Энни, что я к ней завтра загляну.

– Хорошо, мисс. Загонщики собираются в Филли-Кросс в семь тридцать утра. Вы тоже поедете?

– Еще бы! До свидания!

Возвращаясь через двор как на крыльях, она вспомнила слова конюха: «…великолепно ездит верхом» – и подумала: «Надо же! Хорошо, что ему досталась моя лошадь».

Глава 21

Еще возбужденная утренней скачкой, Джип в полдень нанесла визит в коттедж старого мошенника. Стояло ленивое томное утро, какие часто бывают в конце сентября, когда от пригретой солнцем стерни поднимается пар, а на живых изгородях еще не просохла роса. Кратчайшая дорога вела через два участка, узкий клин общинных земель, где на кустах дрока сушилось постельное белье, и еще одно поле. Джип, не встретив ни одной живой души, пересекла дорогу в направлении коттеджа с садом, где под тронутыми пятнами желтизны тополями беспорядочно лепились к кирпичной садовой изгороди подсолнухи и астры. Перед открытым окном во дворе стояло пустое кресло, на сиденье обложкой кверху лежала раскрытая книга. Единственным признаком жизни был вьющийся из печной трубы дымок. Джип в нерешительности остановилась перед полуоткрытой дверью, вдруг осознав, какая вокруг стоит тишина. Она казалась неестественной. Джип подняла руку, чтобы постучать, как вдруг услышала чей-то сдавленный плач. Заглянув в окно, она увидела женщину в зеленом платье, очевидно миссис Уэгги, сидящую за столом и рыдающую в носовой платок. В эту же минуту из комнаты сверху послышался тихий стон. Джип отступила от окна и, собравшись с мыслями, вошла в дом и постучала в дверь, за которой сидела женщина в зеленом платье. Ей полминуты не открывали. Наконец на пороге появилась миссис Уэгги. Нос, глаза и щеки на худосочном желчном лице покраснели. В своем зеленом платье и с зеленоватыми волосами (они седели, и женщина смазывала их желтым лосьоном, вонявшим шпанскими мушками) она напоминала Джип кислое зеленое яблоко из тех, что на солнце приобретают неестественный румянец. Женщина вытерла лицо с блестящими дорожками слез скомканным носовым платком. Джип пожалела, что она, такая свежая, розовощекая, застала женщину, по-видимому, в минуту глубокой печали, и ее охватило отчаянное желание убежать. Как мог кто-либо связанный с ее мужем, виновником их страданий, явиться сюда в такую неподходящую минуту? Однако она взяла себя в руки и как можно мягче произнесла:

– Миссис Уэгги? Я прошу извинить меня, но есть ли хоть какие-то новости? Это я отправила сюда Дафну.

Женщину явно терзали противоречивые эмоции, но в конце концов, шмыгнув носом, она ответила:

– Он… он родился сегодня утром. Мертвый.

Джип ахнула. Столько перенести, и такой итог! Душа матери восставала и скорбела, но разум подсказывал: так даже лучше. Намного лучше. И она пробормотала:

– Как она?

Крайне подавленно миссис Уэгги ответила:

– Плохо, очень плохо. Даже не знаю, что сказать, я вся в расстроенных чувствах, по правде говоря. Все это страшно меня расстроило.

– Моя сиделка сейчас с ней?

– Да, она там. Очень норовистая женщина, но свое дело знает, не буду отрицать. Дейзи очень слаба. Еще бы ей не расстраиваться! Теперь еще и к похоронам надо готовиться. Ни конца ни краю. И все из-за него.

Миссис Уэгги отвернулась и снова заплакала, уткнувшись лицом в платок.

Поняв, что у нее не найдется ни слов, ни практических действий, способных утешить бедную женщину, Джип потихоньку вышла. У лестницы она заколебалась, стоит ли идти наверх, но все же наконец решилась и бесшумно поднялась по ступеням. Несчастная девушка, должно быть, лежала в первой комнате. Всего год назад она с наивным самомнением рассуждала, заводить ли ей любовника. Джип набралась смелости и тихо постучала. Субъект рыночных отношений приоткрыла дверь на дюйм, но поняв, кто пришел, грациозно выскользнула в коридор.

– Это вы, моя милая! – прошептала она. – Какая вы молодец!

– Как она?

– Не так уж плохо в ее положении. Вы уже знаете?

– Да. Я могу ее видеть?

– Сомневаюсь, стоит ли. Я ее не понимаю. У нее отсутствует сила духа – напрочь! Мне кажется, что она не хочет поправляться. Это, как я подозреваю, из-за мужчины. – И, посмотрев на Джип красивыми голубыми глазами, сиделка уточнила: – Ведь я права? Она ему надоела?

Джип выдержала ее взгляд лучше, чем предполагала:

– Да, сестра.

Субъект рыночных отношений смерила ее взглядом с головы до ног:

– Одно удовольствие на вас смотреть. У вас такой здоровый вид. Пожалуй, ей действительно пойдет на пользу повидать вас. Входите!

Джип вошла вслед за сиделкой и остановилась, не решаясь идти дальше. Какое белое лицо! Глаза закрыты, светлые волосы прилипли ко лбу, бледная рука лежит поверх покрывала – прямо на сердце! Хрупкая мадонна с леденцовыми губами. На всей постели среди белизны выделялось всего одно яркое пятно – золотое кольцо на безымянном пальце.

Сиделка прошептала:

– Посмотрите, кто пришел к вам в гости, милочка.

Дафна Глиссе приоткрыла глаза и губы, но тут же снова сомкнула. В голове Джип мелькнула жуткая догадка: «Бедняжка! Она подумала, что это он, а это всего лишь я».

Бледные губы зашевелились:

– Ах, миссис Фьорсен, это вы! Как вы добры.

Глаза девушки снова приоткрылись, но лишь чуть-чуть.

Сиделка выскользнула за дверь. Джип присела у кровати и робко тронула Дафну за руку.

Та подняла на нее взгляд, по щеке медленно скатились две слезинки.

– Все кончено, – едва слышно проговорила она. – Ничего больше не осталось. Он мертв. Вы уже знаете? Я не хочу жить. Ах, миссис Фьорсен, почему они не дают мне тоже умереть?

Джип, не в силах смотреть на эти две слезы, наклонилась и поцеловала руку девушки. Дафна Глиссе продолжала:

– Вы очень добры ко мне. Как бы я хотела, чтобы мой бедный ребеночек…

Джип, чувствуя, что на руку Дафны падают ее собственные слезы, поднялась и выдавила:

– Крепитесь! Помните о вашем призвании!

– О танцах? Эх! – Дафна отрывисто усмехнулась. – Как давно это было.

– Да, но все это вернется и будет лучше прежнего.

В ответ – тихий вздох.

Наступила тишина. «Засыпает», – подумала Джип.

Белое, словно алебастровое, лицо с закрытыми глазами и сомкнутыми губами выглядело идеалом красоты, очищенным от мелких признаков заурядности. Какой каприз природы, что это белый, как лилия, лик произведен на свет мистером и миссис Уэгги!

Дафна Глиссе открыла глаза и сказала:

– Ах! Миссис Фьорсен, я так ослабела. И еще больше одинока. Для меня в жизни ничего не осталось.

Джип выпрямилась. Она чувствовала, как ее затягивает печаль чужого сердца, и боялась, что не сможет этого скрыть.

Дафна продолжала:

– Знаете ли, когда сиделка сказала, что ко мне пришли гости, я подумала, что это он, но теперь даже рада. Если бы он опять посмотрел на меня, как смотрел в последнее время, я бы этого не перенесла.

Джип нагнулась и, прикоснувшись губами к влажному лбу, уловила слабый, очень слабый запах флердоранжа.

Выйдя в сад, Джип поспешила прочь, но, вместо того чтобы опять идти через поля, свернула в рощу за домом. Сев на бревно и прижав ладони к щекам, а локти к груди, она стала смотреть на раззолоченные солнцем папоротники и преследующих друг друга мух. Любовь! Неужели она так безжалостна и печальна, что только уродует людям жизнь? Скрещивает судьбы, мужчина налетает на женщину, захватывает ее прежде, чем она успевает опомниться, и уносится прочь, оставив жертву желать, чтобы ее захватили опять. Или бросается на нее, а захваченная оборачивается погибелью для захватчика, хотя никогда этого не желала. Или оба набрасываются друг на друга на короткий миг и слишком быстро разлучаются. Бывает ли такое, чтобы двое устремились друг к другу одновременно, схватили друг друга и прилепились так, чтобы никогда больше не расставаться? Любовь! Она исковеркала жизнь отца и Дафны Глиссе; никогда не приходит, когда ее зовут, но вечно является незваной. Злая странница делает остановку то тут, то там, изматывает душу прежде тела или тело прежде души. Лучше, намного лучше с ней совсем не связываться. Человек, который никогда не любил, не испытает такого страшного одиночества, как эта бедная девушка. Нет, не надо никаких «а все-таки». Разве свободный человек желает быть рабом? Или рабыней, как Дафна Глиссе? Стать рабом, как ее собственный муж, своего чувства к жене, которая его не любит? Рабом памяти, каким был и остается ее отец? Глядя на солнечные блики на листьях папоротника, Джип мысленно призывала: «Любовь, не трожь меня! Ты мне не нужна. Никогда не приходи!»

Джип стала посещать коттедж каждое утро, и каждое утро ее брала в оборот миссис Уэгги. Добрая женщина перешагнула через неприятный факт, что Джип была женой злодея, прониклась к ней симпатией и поделилась по секрету с субъектом рыночных отношений, а та – с Джип, что находит ее «очень приглядной, и глаза такие красивые, как у итальянки». Миссис Уэгги относилась к числу тех, кто из-за своей увлекающейся натуры придает чересчур большое значение оригинальности. Именно это преклонение перед оригинальностью побудило ее развивать способности дочери к танцам. Кто мог предположить, к чему это приведет? Она очень обстоятельно рассказывала, с каким тщанием растила Дейзи «как настоящую леди», и вот пожалуйста! При этом миссис Уэгги внимательно разглядывала прическу, уши, руки и ступни Джип как эталон для сравнения. Ее сильно тревожили предстоящие похороны.

– Я скажу, что мать зовут Дейзи Глиссе. Дейзи – так мою дочь нарекли при крещении, Глиссе – сценический псевдоним; таким образом, оба имени будут отражены, и это будет правильно. Никто ведь не станет сопоставлять, правда? А что до отца, как вы думаете, можно для этого случая назвать его покойным мистером Джозефом Глиссе? Такого человека никогда не было, но надо что-то предпринять, чтобы никто не догадался, иначе я потом не вынесу унижения. Мистер Уэгги будет страшно расстроен. Ведь похороны его занятие. Ох как это меня огорчает!

Джип поспешно пробормотала:

– Да, конечно, что угодно.

Несмотря на смертельную бледность и упадок духа, скоро, однако, стало ясно, что Дафна идет на поправку. С каждым днем лицо девушки приобретало все более естественный оттенок и все больше выглядело таким же заурядным, как прежде. Джип инстинктивно почувствовала, что Дафна в конце концов вернется в Фулем, избавившись от слепой страсти, закаленная жизнью и, возможно, немного поумневшая.

Однажды под вечер в конце недели, проведенной в Милденхеме, Джип, гуляя, снова пришла в рощу и присела на то же бревно. До заката оставался час, свет равномерно падал на желтеющую листву, из папоротника выпрыгнул перепуганный кролик и тут же шмыгнул обратно, с дальнего края лесочка, перескакивая с дерева на дерево, хрипло кричала сойка. Джип думала о своей дочери и о другом ребенке, который мог бы стать ее сводным братом. Теперь, когда настало время возвращаться к Фьорсену, она поняла, что приезжать сюда не следовало. Встречи с Дафной, прикосновение к ее беде сделали мысли о жизни с Фьорсеном совершенно нестерпимыми. Джип возвращалась только потому, что соскучилась по ребенку. А-а, ничего страшного, она снова привыкнет. Но когда она представила, как муж зыркает на нее и отводит глаза в сторону, чтобы не встречаться с ней взглядом, что все это начнется заново, ее пробрал озноб. В этот момент Джип подошла вплотную к черте ненависти. Фьорсен – отец ее ребенка! Как смешна и нелепа эта мысль! Крошка связывала ее с мужем не больше, чем если бы родилась от случайного соития после погони фавна за нимфой. Нет! Ребенок принадлежит только ей одной. Внезапно лихорадочное желание без промедления вернуться к дочери затмило все остальные мысли. Тоска росла в душе всю ночь, и к завтраку Джип, не выдержав, призналась в своих чувствах отцу. Проглотив возражения, он ответил:

– Прекрасно, дитя мое. Я поеду с тобой.

Усаживая ее в такси до Лондона, Уинтон спросил:

– У тебя сохранился ключ от дома на Бери-стрит? Хорошо! Помни, Джип, этот дом твой в любое время дня и ночи.

Она телеграммой сообщила Фьорсену о возвращении и приехала домой в начале четвертого. Мужа не было дома, невскрытая телеграмма валялась на полу. Дрожа от дурного предчувствия, Джип взбежала по лестнице в детскую. Ее встретил жалобный плач маленького ребенка, не способного объяснить, что у него болит и почему. Она вошла в детскую в волнении, но с почти торжествующей мыслью: «Как видно, девочка сильно соскучилась по мне».

Раскрасневшаяся Бетти качала колыбель и с озабоченным, хмурым видом рассматривала лицо девочки. При виде Джип она охнула, убрав руку.

– Ух, слава богу! Милая моя, как я рада! Ничего не могу поделать с ребенком с самого утра. Стоит ей проснуться, сразу начинает плакать. А ведь до сегодняшнего дня была паинькой. Правда? Тише, тише!

Джип взяла дочь на руки, карие глазки встретились с глазами матери, в них мелькнуло удовлетворение, но при первом же движении девочка опять жалобно заплакала.

– Вот так с самого утра. Мистер Фьорсен приходил несколько раз, мэм. Должна сказать, что он не нравится ребенку. Он так на нее смотрит. Но сегодня утром я подумала: «Ну, вы же все-таки ее отец. Девочке пора привыкать». И оставила их одних на минуту, а когда вернулась – я всего лишь по нужде сбегала, – он вышел весь бледный, злой, а бедная крошка отчаянно кричала! И с тех пор не перестает плакать, если только не спит.

Молча прижимая дочку к груди, Джип боролась с подозрениями.

– Как он себя вел последнее время, Бетти?

Няня разгладила фартук, на лунообразное лицо легла тень озабоченности.

– Ну, он, кажется, был выпивши. Да что там, я в этом уверена – запах почуяла. Начал пить третьего дня. А позапрошлой ночью пришел ужасно поздно: я слышала, как его шатало и как он ругался, поднимаясь по лестнице. Ох, жалость-то какая.

Девочка, немного притихшая на руках матери, вдруг снова закричала.

– Бетти, кажется, у нее ручка повреждена. Она начинает плакать, когда я к ней прикасаюсь. Может булавка колет или еще что-нибудь. Давайте проверим. Разденьте ее. Ой, смотрите!

На маленьких ручках поверх локотков темнели пятна, как будто ребенка кто-то безжалостно сдавил пальцами. Женщины в ужасе переглянулись. Джип выдохнула:

– Это он!

У нее вспыхнули щеки, из глаз брызнули, но тут же высохли слезы. Увидев, как сильно побледнело лицо хозяйки, как сжались в ниточку ее губы, Бетти подавила громкую вспышку собственных эмоций. Смазав мазью и обернув ватой руки ребенка, Джип прошла в спальню, упала на кровать и, уткнувшись лицом в подушку, разразилась жестокими рыданиями.

Она рыдала от безраздельной ярости. Зверь! Не смог сдержаться, чтобы не вцепиться своими когтями в такую малютку. И все лишь потому, что ребенка напугали его кошачьи глаза! Зверь! Дьявол! А ведь потом придет и будет ныть: «Моя Джип, я не хотел. Откуда я мог знать, что делаю ей больно? Ее плач так мне… Ну почему она кричит, когда видит меня? Вот я и расстроился! Я не подумал!» Будет умолять и вздыхать, чтобы она простила. Но она не простит, на этот раз не простит! Фьорсен в который раз обидел беспомощное существо. Рыдания прекратились. Джип лежала, прислушиваясь к тиканью часов, собирая в уме сотни доказательств злобного отношения мужа к ребенку, его собственному ребенку. Как он мог? Неужели он действительно теряет рассудок? От этой мысли повеяло таким холодом, что она забралась под пуховое одеяло, чтобы согреться. Даже в своем бешенстве Джип достаточно трезво оценивала реальное положение, чтобы понимать: муж сделал это, оскорблял месье Армо, ее отца и других из-за неспособности контролировать свои вспышки раздражительности, и рано или поздно кого-нибудь убьет. Понимание причины не помогло умерить гнев. Ее дитя! Ее крошка! Ненависть к мужу окончательно взяла верх в душе Джип. Она лежала и готовила в уме самые ледяные, самые жестокие, самые обидные слова, которые ему скажет. Слишком долго она терпела!

Однако вечером Фьорсен не вернулся домой. Слишком расстроенная, чтобы ужинать или чем-то занять себя, Джип легла в десять. Раздевшись, она прокралась в детскую: ей хотелось положить ребенка рядом с собой, оставлять малышку одну представлялось небезопасным: Джип перенесла ее в свою спальню, заперла двери на ключ и легла. Нагрев место для дочери теплом своего тела, она положила ее на постель, но еще долго лежала без сна, ожидая в любую минуту появления Фьорсена. Наконец, она тоже заснула, но вскоре резко проснулась. То ли снизу, то ли с лестницы доносились какие-то звуки. Кажется, вернулся! Ложась, Джип оставила свет в спальне зажженным. Наклонившись, она заглянула в лицо ребенка. Девочка по-прежнему спала, спокойно дыша, по ее лицу время от времени пробегала легкая дрожь. Джип откинула темно-каштановые волосы и села рядом, напрягая слух.

Да, муж поднимался по лестнице и, судя по звукам, был нетрезв. Послышался громкий скрип, потом глухой удар, как если бы он цеплялся за перила и потом упал. Фьорсен что-то пробормотал, стукнули сброшенные ботинки. В голове Джип мелькнула мысль: «Если бы он был сильно пьян, не стал бы снимать обувь. И если трезв – тоже. Знает ли он, что я вернулась?» Опять что-то заскрипело, как если бы Фьорсен поднимался, держась за стойки перил, потом – может, почудилось? – подполз и начал сопеть под дверью. Наконец – это уже не почудилось – подергал дверную ручку. Несмотря на свое состояние, он, видимо, знал, что жена уже дома: увидел ее дорожное пальто или прочитал телеграмму. Опять зашевелилась дверная ручка, а через некоторое время Фьорсен резко тряхнул ручку смежной двери, разделявшей их спальни. Джип услышала его голос, хриплый и тягучий, каким всегда становился от выпитого.

– Джип, впусти меня. Джи-ип!

У нее загорелись щеки. Она подумала: «Нет, дружок, ты сюда не войдешь!»

Шум стал глуше, как будто возня переместилась от одной двери к другой, потом опять заскрипела лестница, и все стихло.

Джип просидела, напрягая слух, целых полчаса. Где он? Что сейчас делает? Из-за нервного напряжения ее одолевали всевозможные догадки. Фьорсен, очевидно, спустился обратно на первый этаж. Какие фантазии могли прийти ему в голову в его полупьяном состоянии? Ей вдруг показалось, что запахло горелым. Запах исчез, потом появился снова. Она встала, потихоньку подошла к двери, бесшумно повернула ключ и, чуть-чуть приоткрыв ее, принюхалась.

На лестничной площадке было темно. Запах гари больше не ощущался. Внезапно ее схватила за лодыжку рука. Кровь отхлынула от сердца. Подавив крик, она попыталась захлопнуть дверь, но Фьорсен успел вставить в проем ногу и руку. Джип увидела, что он одной темной кучей лежит ничком на полу. Рука мужа сжимала ее щиколотку словно клещами. Фьорсен кое-как встал на колени, потом на ноги и проник в спальню. Джип, пыхтя, но не произнося ни звука, попыталась вытолкнуть его назад. Как бывает с пьяными, силы то оставляли его, то возвращались обратно, она же сопротивлялась равномерно, с непонятно откуда взявшейся энергией.

– Уходи! – сдавлено прошептала она. – Вон из моей комнаты, ты… ты… негодяй!

Ее сердце замерло от ужаса, когда Фьорсен оттолкнул ее и протянул руки к ребенку на кровати, бормоча:

– А-а-а! Это ты заняла мое место… ты!

Подскочив сзади, Джип схватила его за обе руки и потянула их вниз, цепко сжимая запястья и не давая мужу пошевелиться. Фьорсен в попытке высвободиться неловко сел на кровать. Воспользовавшись его сиюминутной слабостью, Джип подхватила ребенка, выскочила из комнаты и сбежала по ступенькам вниз, слыша, как Фьорсен, спотыкаясь и тыча вокруг руками, устремился в погоню. Джип вбежала в столовую и заперла за собой дверь. Фьорсен с разбегу налетел на нее и упал на пол. Прижав заплакавшую дочь к груди под ночной рубашкой, чтобы согреть теплом своего тела, Джип стояла, баюкая малышку и одновременно прислушиваясь. Из-за двери не доносилось больше ни звука. Джип съежилась у камина, в котором еще теплились угли. Она устроила для девочки колыбель из подушек и взятой со стола войлочной подстилки, сама, дрожа, завернулась в скатерть и, глядя перед собой широко открытыми глазами, опять прислушалась. Поначалу раздавались какие-то шорохи, потом все стихло. Джип долго, очень долго просидела в одной позе, прежде чем осмелилась потихоньку подойти к двери. Она не собиралась повторять ту же ошибку. За дверью тяжело дышали. Прислушавшись, она окончательно убедилась, что так мог дышать только спящий. Осторожно приоткрыв дверь, она выглянула наружу. Фьорсен лежал на полу, положив голову на нижнюю ступеньку лестницы, и спал тяжелым, пьяным сном. Это состояние было ей хорошо знакомо – он еще долго не проснется.

Она даже почувствовала злорадство при мысли, что его найдут здесь утром, а ее уже не будет дома. Джип вернулась к дочери, с величайшими предосторожностями подняла и, прокравшись мимо мужа, поднялась по лестнице, бесшумно ступая голыми ногами, чтобы избежать малейшего скрипа. Закрыв дверь спальни на ключ, она подошла к окну и выглянула наружу. Близился рассвет, сад утопал в сером, призрачном полумраке. «Больше ты меня не увидишь. Прощай, Фьорсен!» – подумала Джип.

Она торопливо причесалась и оделась. Утро было холодным, ей стало зябко, и она надела шубу, разыскала два куска шерстяной ткани и старый шарф из верблюжьей шерсти для ребенка, собрала дорогие сердцу мелочи, сунула их вместе с кошельком в сумочку, надела шляпу и перчатки. Все это Джип проделала очень быстро, сама удивляясь тому, как хорошо помнит, что следует взять с собой. Покончив с приготовлениями, она черкнула пару строк Бетти, чтобы та приехала сама и привезла собак на Бери-стрит, и, подсунув записку под дверь детской, укутала ребенка и спустилась на первый этаж. Рассвело, из длинного узкого окна с железной решеткой над дверью в коридор проникал серый свет. Джип без происшествий прошла мимо спящего Фьорсена и на секунду остановилась перевести дыхание. Муж лежал спиной к стене, положив голову на локоть, покоившийся на ступеньке лестницы, и немного повернув лицо кверху. При виде лица, которое она сотни раз видела так близко, скорчившейся фигуры, спутанных волос, скул, впадины на подбородке, бледных губ, приоткрытых под усами цвета тусклого золота, неподвижного тела, лишившегося божественной притягательности, у Джип на мгновение сжалось сердце. Но только на мгновение. На этот раз все кончено! Она никогда не вернется! Осторожно повернувшись, она надела туфли, сняла дверную цепочку, открыла парадную дверь, взяла ребенка и, тихо притворив дверь за собой, вышла.

Часть III

Глава 1

Джип ехала в Лондон. В купе первого класса она сидела одна: отец отправился более ранним поездом на традиционную июньскую встречу однополчан, а она задержалась, чтобы поговорить с врачом, наблюдавшим «маленькую Джип» в возрасте одного года и семи месяцев, которой не давали покоя прорезавшиеся зубки.

Ощущая легкое волнение, Джип переводила взгляд от одного окна к другому. Она провела в Милденхеме всю зиму и весну: много ездила верхом, занималась по мере возможности музыкой и почти ни с кем, кроме отца, не встречалась. Поездка в Лондон пробудила в ней те же чувства, какие посещают обычно в апреле при виде голубого неба, снежно-белых облаков, скачущих по лугам ягнят и травы, первый раз за год нагретой солнцем так, что на ней хочется поваляться. В Уидрингтоне в вагон вошел носильщик с рюкзаком, пальто и клюшками для гольфа. У входа в вагон столпилась небольшая группа людей, какие всегда собираются в Англии на промежуточных станциях. Провожающие стояли особняком от остальных и заполняли окружающее пространство звуками четкой речи с аристократическим прононсом. Джип заметила высокую седеющую светловолосую женщину, девушку с фокстерьером на поводке и молодого человека с шотландским терьером под мышкой, стоящего к поезду спиной. Девушка поцеловала скотч-терьера в макушку.

– До свидания, старичок Осси! Какой милый пес. Тамбо, сидеть! Ты никуда не едешь.

– До свидания, милый мальчик! Береги себя!

Что ответил молодой человек, невозможно было расслышать, но в ответ раздался неудержимый смех и обрывки восклицаний:

– Ох, Брайан, ну ты как скажешь… До свидания, дорогой Осси! До свидания! До свидания!

Молодой человек, встав на подножку, высоким звонким голосом, показавшимся Джип знакомым, отпустил еще одну шутку, которую она опять не расслышала. Все опять покатились со смеху. Поезд тронулся. Джип увидела молодого человека в профиль: он махал шляпой из окна. Это был знакомый по охоте, мистер Брайан Саммерхей, купивший в прошлом году жеребца у Петтанса. Наблюдая, как юноша постелил пальто на скамейку, чтобы терьера не слишком трясло в дороге, Джип подумала: «Мне нравятся мужчины, которые в первую очередь думают о своих собаках». Круглая голова, вьющиеся волосы, широкий лоб и четко очерченные губы в очередной раз заставили ее гадать, кого он ей напоминает. Брайан закрыл окно и обернулся.

– Как вы хотите… А-а, это вы! Мы встречались на охоте. Вы, наверно, меня не помните?

– Прекрасно помню. К тому же прошлым летом вы купили у нас жеребца. Как он?

– В отличной форме. Забыл только спросить, как вы его звали. Я дал ему кличку Сорванец. Он вечно торопится на препятствиях. Я помню, как он вас тянул вперед в тот день.

Оба замолчали, улыбаясь и вспоминая хороший заезд.

– Красивый у вас пес. Сколько ему?

– Двенадцать. Ужасно, когда собаки начинают стареть.

Опять наступил короткий период молчания. Брайан спокойно смотрел на Джип ясными глазами.

– Я однажды заезжал к вам. Вместе с матерью. В ноябре позапрошлого года. У вас кто-то болел.

– Да, это была я.

– Сильно?

Джип покачала головой.

– Я слышал, что вы вышли замуж… – сказал он, чуть сильнее растягивая слова, как если бы хотел смягчить неловкость замечания.

Джип подняла глаза:

– Да, но я с маленькой дочерью опять живу у отца.

Она и сама не могла бы сказать, что на нее нашло: так разоткровенничаться.

– А-а, теперь понятно, почему вас нигде не было видно, – непринужденно ответил Брайан. – Хорошая была охота!

– Превосходная! Это вас мать провожала на платформе?

– Да, и сестра Эдит. Уидрингтон – жутко унылое место. Наверно, Милденхем ничуть не лучше?

– Там очень тихо, но мне нравится.

– Кстати, какая теперь у вас фамилия?

– Фьорсен.

– Ах да! Скрипач. Жизнь всегда немного рискованная игра, не правда ли?

Джип не ответила на это странное замечание, да и вообще не знала, как себя вести с этим дерзким юношей с привлекательными карими глазами и небрежной улыбкой и в то же время основательно-серьезным лицом. Брайан достал из кармана красную книжицу.

– У вас тоже есть? Я всегда беру их с собой в дорогу. До сих пор не написано ничего лучше, верно?

Книга сонетов Шекспира была раскрыта на следующих строках:

Не допускаю я преград слиянью

Двух верных душ! Любовь не есть любовь,

Когда она при каждом колебанье

То исчезает, то приходит вновь.

Джип дочитала сонет до конца:

У времени нет власти над любовью;

Хотя оно мертвит красу лица,

Не в силах привести любовь к безмолвью.

Любви живой нет смертного конца…[20] –

и посмотрела в окно. Мимо тянулись поля и насыпи. Клонившееся к горизонту солнце отбрасывало равномерный свет на широкое зеленовато-белое пространство и пятнистых коров у канав, лениво помахивавших хвостами. Солнечные лучи, в которых плясали пылинки, проникли в купе. Протянув книгу владельцу сквозь столбик света, Джип тихо сказала:

– Да, чудесные стихи. Вы их часто читаете?

– Боюсь, что мне больше приходится читать о праве. Но тоньше стихов нет ничего в мире, вы согласны?

– Нет. Я думаю, музыка тоньше.

– Вы занимаетесь музыкой?

– Немножко.

– По вашему виду этого не скажешь.

– То есть я занимаюсь мало?

– Нет, я хотел сказать, что вы без нее жить не можете.

– Спасибо. А вы совсем не любите музыку?

– Я оперу люблю.

– Опера – это гибрид, низшая форма.

– Поэтому она меня и устраивает. А вам разве не нравится?

– Нравится. Поэтому я и решила вернуться в Лондон.

– Вот как? У вас абонемент?

– На этот сезон.

– У меня тоже. Здорово! Тогда мы еще увидимся.

Джип улыбнулась. Она давненько не беседовала с мужчинами своего возраста, чье-либо лицо давно не вызывало у нее любопытства и восхищения, да и ей самой тоже давно не восхищались. Поезд повернул на запад, солнечный свет сместился, затопив часть ее фигуры от коленей и выше, его тепло усилило беззаботное ощущение неожиданной удачи и контроля над своей судьбой вместо покорности ей.

Поразительно, как много тем для обсуждения можно найти за два-три часа путешествия по железной дороге! И все эти часы их сопровождала ласковая теплота. Откуда берется доверительный тон? Из-за необходимости говорить поверх шума поезда? Или дело в замкнутом пространстве и постоянных толчках, которые развивают дружеские отношения быстрее и делают глубже, чем недели поверхностного знакомства? На протяжении долгой беседы чаще говорил Брайан. К тому же Джип о многом не могла рассказать, поэтому предпочла слушать. Манера Саммерхея немного растягивать слова, смелые остроты, заразительный, неудержимый смех очаровали ее. Он безо всякого стеснения описал свое прошлое – учебу в частной школе, студенческую жизнь, работу в коллегии адвокатов, амбиции, вкусы и даже пинки судьбы. К этой спонтанной исповеди постоянно примешивались комплименты. Джип чувствовала, как это чувствует любая красивая женщина, ненавязчивое восхищение. Брайан спросил, не играет ли она в пикет.

– Да, играю, почти каждый вечер, с отцом.

– Может, сыграем партию?

Джип сразу сообразила, что он предлагает игру, чтобы сидеть поближе к ней, накрыв их колени одной газетой, сдавать карты, невзначай касаясь ее руки, видеть получше ее лицо. Это не вызывало неприятных эмоций, потому что ей, в свою очередь, нравилось смотреть на лицо юноши, не лишенное, что называется, шарма – легкого, без елейности обаяния, какого никогда не встретишь у множества других твердых, красивых, внушительных лиц.

Увы, даже поездки по железной дороге однажды заканчиваются. Когда Брайан взял ее за руку, чтобы попрощаться, Джип непроизвольно ответила легким пожатием. Провожая такси, в котором она сидела, со старым псом под мышкой, с приподнятой шляпой и выражением искреннего, хотя и немного грустного обожания на лице Брайан сказал:

– Тогда увидимся в опере или на Роу. И, возможно, я как-нибудь загляну на Бери-стрит – вы позволите?

Ответив на добрые слова кивком, Джип укатила в духоту лондонского вечера. Отец еще не вернулся с ужина, и она сразу поднялась к себе в комнату. После сельского приволья дом на Бери-стрит показался ей тесным. Надев капот, она села расчесывать пропахшие паровозным дымом волосы.

Несколько месяцев после ухода от Фьорсена она чувствовала одно лишь облегчение. И только недавно начала осознавать свое положение – замужней и в то же время безмужней женщины, чьи пробудившиеся чувства так и не получили удовлетворения, чья душа все еще ждала откровения любви; женщины, несмотря на постигшее ее разочарование, безотчетно все больше тосковавшей по настоящему спутнику жизни. Сердце и красота Джип с каждым часом все больше созревали для любви. В этот вечер, глядя на сосредоточенное и скорбное отражение в зеркале, она с небывалой ясностью осознала свое положение, все его пустынное бесплодие. Что толку от ее красоты? Она больше никем не востребована! Ей нет еще и двадцати шести, а она почти превратилась в монашку. Чтобы унять дрожь, возникшую несмотря на летний зной, она плотнее закуталась в капот. По крайней мере, в прошлом году она в это же время еще находилась в гуще жизни, а не на ее обочине. И все-таки лучше такая жизнь, чем возвращение к мужу, который навсегда врезался в ее память стоявшим над спящим ребенком с протянутыми руками и скрюченными, как когти, пальцами.

После того как Джип ранним утром сбежала от мужа, он несколько недель повсюду ездил за ней – по Лондону, в Милденхем и даже в Шотландию, куда ее увез отец. На этот раз она оставалась непреклонной в своем решении, и Фьорсен, сдавшись, укатил за границу. С тех пор от него не поступало никаких известий за исключением нескольких путаных слезливых писем, очевидно написанных в пьяном угаре. Со временем и такие перестали приходить, и Фьорсен не давал о себе знать вот уже четыре месяца. Казалось, что он подвел черту и окончательно исчез из ее жизни – уехал в Россию, Швецию… да какая разница куда.

Джип опустила на колени щетку для волос, еще раз вспомнив, как шла с ребенком по безлюдным мрачным улицам ранним туманным утром в октябре прошлого года и, смертельно уставшая, ждала на тротуаре и звонила у дверей, пока ей не открыли. С тех пор она часто задавалась вопросом: только ли страх подтолкнул ее к странному бегству? В то время она ни на минуту не сомневалась в естественности своего поступка. Отец и тетка Розамунда уговаривали ее подать на развод, и, несомненно, были правы, но природное чутье Джип восставало против, не разрешало с кем-либо делиться душевными тайнами и страданиями или делать вид, что когда-то она была влюблена, хотя на самом деле никогда не любила мужа. Нет, она сама виновата, что вступила в брак без любви.

Любовь не есть любовь,

Когда она при каждом колебанье

То исчезает, то приходит вновь[21].

Какая ирония, что спутник дал ей прочитать именно эти строки – если бы он только знал!

Джип поднялась со стула перед зеркалом, окинула взглядом комнату, в которой всегда спала в детстве. Выходит, Брайан все это время помнил ее. У нее не было ощущения, что она встретила совершенно незнакомого человека. В любом случае теперь они знакомы. Внезапно Джип увидела лицо Брайана прямо перед собой на стене или если не его именно, то настолько похожее, что тихо ахнула. Ну конечно! Как странно, что она его сразу не узнала. В коричневой раме висела фотография знаменитой картины то ли Боттичелли, то ли Мазаччо «Портрет юноши» из Национальной галереи. Она влюбилась в это полотно много лет назад, и с тех пор портрет висел у нее на стене. Широкое лицо, чистый взор, твердые, четкие очертания губ, смелость – все такое же с той лишь разницей, что живой прототип был англичанином, а не итальянцем, обладал более шутливым нравом, породистостью, меньшей романтичностью, немного напоминал выходца из эпохи королей Георгов. Как бы он смеялся, расскажи она ему о сходстве с изображенным на портрете деревенским церковным служкой с пышной шевелюрой и маленькими рюшами на воротнике. Джип с улыбкой заплела в косы волосы и легла в постель, но сон никак не приходил.

Она слышала, как вернулся отец и поднялся в свою комнату, как часы пробили полночь, потом час… два, непрерывный глухой шум Пикадилли. Джип накрылась одной простыней, но все равно изнывала от духоты. В комнате витал запах, похожий на аромат жимолости. Откуда он мог взяться? Она, наконец, встала и подошла к окну. На подоконнике, за шторами стояла ваза с жасмином. Наверно, это отец – как мило с его стороны!

Уткнувшись носом в белые цветы, Джип невольно вспомнила свой первый бал, вечер, полный удовольствия и разочарований. Может быть, и Брайан Саммерхей тоже ездил на такие балы. Если бы его представили ей и она танцевала с ним, а не с тем, кто поцеловал ее в плечо, возможно, иначе относилась бы теперь ко всем мужчинам. И если бы он проявил к ней обожание, как все остальные в тот вечер, возможно, он ей тоже понравился бы и не только понравился… Стала бы она смотреть на него, как смотрела на всех других воздыхателей до встречи с Фьорсеном – как на недостойных ее внимания мотыльков, что вьются вокруг свечи и опаляют свои крылышки? Возможно, она бы извлекла урок, потеряла бы спесь и опустилась на землю!

Взяв веточку жасмина, вдыхая ее аромат, Джип подошла к портрету. В тусклом свете различались лишь овал лица и нацеленные на нее глаза. Цветочный аромат щекотал ее нервы, что-то робко шевельнулось в глубине сердца – как переворачиваемая страница, как взмах крыльев. Не выпуская из рук ветку жасмина, она сцепила пальцы на груди, в которой опять робко дрогнуло сердце.

Когда она наконец заснула, было уже очень поздно или, скорее, очень рано. Ей приснился странный сон. Джип скакала на старой кобыле по цветущему полю. На ней было черное платье, на голове – венец из ярких, заостренных кристаллов, она сидела верхом без седла, подтянув кверху колени, и скакала с такой легкостью, что едва чувствовала под собой конскую спину, а вожжи в руках были сделаны из длинных искривленных прутов жимолости. Джип напевала на ходу, взгляд порхал туда-сюда, то опускаясь на поле, то поднимаясь в небо; она ощущала себя безмерно счастливой, легче тополиного пуха. Во время скачки старая кобыла то и дело поворачивала голову и откусывала цветы жимолости; внезапно лошадиная морда превратилась в лицо Саммерхея – он обернулся и с улыбкой посмотрел на нее. Джип проснулась. Через щель между шторами, которые она раздвинула, чтобы взять цветы, на нее падала полоса солнечного света.

Глава 2

В тот же вечер Саммерхей в поздний час вышел из маленького дома в Челси, в котором жил в Лондоне, и спустился к реке. Когда находишься в определенном настроении, подчас неудержимо тянет туда, где немного ощущается главенство природы: на холмы, в леса, к воде – в места, откуда небо видно целиком и где ощущаешь себя союзником стихий. Человек одинок, когда любит, и уходит из жизни тоже в одиночестве. Никому нет дела до одиночки, поглощенного личными переживаниями, и сам он тоже ни на кого не обращает внимания. Ему не до того! Саммерхей стоял у берега, подпираемого каменной стеной, и смотрел на звезды сквозь ветви платанов. Время от времени он глубоко вдыхал теплый неподвижный воздух и, сам того не замечая, улыбался. Он почти ни о чем не думал, отдав сердце во власть сладостного ощущения, по членам пробегала легчайшая дрожь. Брайан сел на скамью и закрыл глаза. Перед мысленным взором возникло лицо – ее лицо. В домах напротив один за другим гасли огни, в такой поздний час по дороге не проезжали такси и редко появлялись прохожие, а Саммерхей все продолжал сидеть, словно в трансе, на его губах то появлялась, то пропадала улыбка. Воздух над рекой лениво двигался вместе с проникшим в русло приливом.

Он вернулся в дом в три часа ночи, когда уже занималась заря, но вместо того, чтобы лечь спать, занялся делом, которое должен был представлять наутро в суде как помощник главного адвоката, и сидел над ним, пока не настало время ехать на конную прогулку, принимать ванну и завтракать. Брайан обладал конституцией, какой нередко отличаются адвокаты, возможно, навеянной разреженной атмосферой судебных помещений, позволяющей работать ночи напролет без ущерба для здоровья. Более того, ему лучше всего работалось затяжными периодами, когда ничто не отвлекало от дела. Обладавший настоящими способностями и влюбленный в свою работу, он, несомненно, стоял на пути к известности, однако в перерывах между приливами энергии не было человека, который плыл бы по течению безмятежнее, чем Брайан Саммерхей. В итоге он представлял собой ходячее противоречие. Предпочитал жить в маленьком доме в Челси, нежели в Темпле или Сент-Джеймсе, потому как любил уединение. При этом был прекрасным товарищем, имел множество друзей, испытывавших к нему беззлобную подозрительность как к человеку, склонному то к порывам трудового энтузиазма, то к безудержному веселью; кого интересовали то шумная компания, то одиночество. Почти все женщины находили его привлекательным. Но если он в прошлом и обжегся раз или два, в целом держался невозмутимо. Признаться, Брайан был несколько склонен к азартным играм и слыл одним из тех игроков, что рискуют по-крупному, но в конце концов после бесшабашного, удачного нырка в глубину неизменно поднимаются на поверхность, и так до того дня, когда однажды не смогут всплыть. Его отец дипломат умер пятнадцать лет назад. Мать хорошо знали в кругах высшего света с претензией на интеллектуальность. Братьев у него не было, только две сестры, зато имелся собственный доход. Вот каким был Брайан Саммерхей, молодой человек двадцати шести лет от роду, в ту пору, когда у человека еще не прорезались зубы мудрости и глубину характера не измерили жизненные невзгоды.

Отправляясь утром в Темпл, Брайан все еще чувствовал необычайную легкость, все еще видел перед собой заветное лицо с его идеальной симметрией, теплый оттенок кожи, карие, широко поставленные улыбающиеся глаза, маленькие изящные ушки, волну темно-каштановых волос. А может, ему запомнилось нечто не столь отчетливое: эманация, игра света во взгляде, ракурс, неповторимая грация – что-то такое, что привлекло его, заставило обернуться, тронуло сердце? Что бы это ни было, оно не отпускало, и ему вовсе не хотелось избавиться от наваждения. Ибо таков уж был его характер – стоило какой-нибудь лошади ему понравиться, как он не раздумывая ставил деньги на каждый ее заезд. Когда ему нравилась какая-нибудь опера, он ходил смотреть ее снова и снова. А если это были стихи, перечитывал их, пока не заучивал наизусть. Гуляя по речному берегу по привычному маршруту, он испытывал странные, непривычные ощущения – душа то обмирала, то бунтовала. И он был счастлив.

Брайан опаздывал, и поэтому сразу прошел в зал суда. Парик и мантия еще больше подчеркивали георгианские черты в его облике. Добавить только одну-другую мушку на лицо, широкополую бархатную мантию, меч, табакерку плюс серый парик или нечто в этом духе, и его невозможно было бы отличить от выходца из XVIII века менее буколического пошиба – та же крепкая, но легкая фигура, широкое загорелое лицо, четко очерченные, но не тонкие губы, та же легкая надменность и залихватский вид, ясный взгляд и бьющая через край энергия. Просто жаль, что он родился на пару веков позже.

Брайан лишь пару раз нарисовал и зачеркнул лицо на промокашке, в остальное же время внимательно слушал «вашесть» и доводы сторон, безошибочно опросил двух свидетелей и нагнал страху перекрестным допросом на третьего, по-дружески отобедал в суде с проигрывающим процесс адвокатом другой стороны, потому что оба пока еще не достигли той степени профессиональной зрелости, что позволяет называть врага «друг мой» и обращаться к нему с подчеркнутой суровостью. Хотя знакомые любили отпускать в его адрес шуточки, на которые Брайан всегда находил что ответить, его поведение в адвокатской конторе, суде, на выездных сессиях, в клубе, высшем свете или на охоте заставляло умолкнуть даже самых рьяных шутников. Есть такая порода мужчин, отнюдь не ангелов, чей авторитет обрекает вульгарные шутки на провал. У французов их называют «спиритюэль». Для таких мужчин характерна отчаянная влюбчивость, о которой они не любят распространяться.

Вернувшись наконец в адвокатскую контору, Брайан смыл с себя пропитывающий правосудие тяжелый запах судебных мантий и пергамента, селедочный дух и вонь клеевой краски, окунул курчавую голову в воду и яростно растерся полотенцем, после чего, сдвинув шляпу на затылок, с сигарой в зубах отправился в одиночестве гулять по набережной. Было уже около семи. Вчера в это же время он сел на поезд, обернулся и увидел лицо, которое до сих пор стояло у него перед глазами. Приступы лихорадки, как известно, случаются в определенные часы дня. Точно так же у него в душе вспыхнуло желание снова увидеть ее и мгновенно превратилось в одержимость, потому как не могло быть исполнено. Никто не ходит в гости в семь часов вечера! Мысль о посещении клуба, где он обычно проводил эту часть дня, казалась пустой и пресной, пока ему не пришло в голову, что до клуба можно дойти по Бери-стрит. Однако рядом с Чаринг-Кроссом его хлопнула по плечу чья-то ладонь, и голос одного из давних знакомых воскликнул:

– Привет, Брайан!

Странно, что он раньше не замечал, насколько пустым был этот приятель с его болтовней о политике, скачках, о том, кто из знакомых больший осел, и какую первостепенную важность он придавал подобным темам. Резко остановившись, Брайан проронил:

– Слушай, старина, иди-ка в клуб первым, там и поговорим. До скорого.

– А что? Что-нибудь случилось?

С ленивой улыбкой Саммерхей ответил:

– И в небе, и в земле сокрыто больше, чем снится вашей мудрости, Горацио[22].

И, повернувшись на каблуках, зашагал прочь.

Удостоверившись, что друга не видно, Саммерхей возобновил движение в направлении Бери-стрит, прошел мимо обувного магазина, где давно хотел заказать две пары обуви, и подумал: «Интересно, куда ходит за покупками она?» Фигура Джип предстала перед его мысленным взором совсем как живая – вот она сидит в углу купе, вот стоит у такси, и они держатся за руки. У него запылали щеки. От нее пахло цветами и… и ветром в дождливый день! Застыв в растерянности перед толстым стеклом, он пробормотал: «Черт возьми! А ведь я точно…» Проходивший мимо пожилой джентльмен так резко обернулся на его слова, что чуть не свернул себе шею.

Саммерхей по-прежнему стоял, не видя отражения своего хмурого лица с потухшей сигарой во рту. Тряхнув головой, он наконец двинулся дальше. Брайан прибавил шагу, в уме зияла пустота, какая иногда ненадолго возникает после неожиданного откровения о себе, явившегося слишком быстро, чтобы к нему привыкнуть или хотя бы разобраться в нем. Когда он пытался размышлять на эту тему, сосредоточиться никак не удавалось, и это раздражало. Он дошел до Бери-стрит и, проходя мимо дома Джип, почувствовал странную слабость в ногах. В этом году монотонность фасада не нарушали лотки с цветами. На то, что это действительно дом Уинтона, указывал только номер да учащенный стук сердца Саммерхея. Стоило ему свернуть на Джермин-стрит, как сердце мигом успокоилось и нахлынуло уныние. Брайан вошел в клуб, расположенный в конце Сент-Джеймс-стрит, и сразу направился в самое малолюдное помещение – библиотеку, к разделу французской литературы, снял с полки «Трех мушкетеров» и уселся под окном, повернувшись ко входу спиной. Это был его любимый роман, но сейчас его читать Брайан не стал, хоть и ощущал нехватку душевного тепла и дружеской поддержки. От клуба было рукой подать до ее дома; если бы не стены, он мог бы окликнуть ее и уж совершенно точно увидеть. Совсем рехнулся! Он видел эту женщину всего два раза в жизни. Сумасшедший! Брайан открыл книгу.

О нет! Она незыблемый маяк,

Навстречу бурь глядящий горделиво,

Она звезда, и моряку сквозь мрак

Блестит с высот, суля приют счастливый[23].

«– Пять очков! Три дамы, три валета! Помните у Доусона? «Я был верен тебе, Цинара! По-моему». Это лучше всего того, что написал Верлен, за исключением «Плачут уныло скрипки осенние…» Что у вас?

– Только кварт и одна дама. Вам нравится имя Цинара?

– Цинара! Цинара! Да-а… осень, розы лепестки и шорох мертвых листьев.

– Хорошо! Сдаюсь. Замолчи, Осси! Не рычи!

– Бедный старый пес! Оставьте его в покое. Ваша очередь тасовать. О-о, вот это карта!

Они касались друг друга коленями!»

Книга выпала из рук Брайана, он вздрогнул.

К черту! Безнадежно! Повернувшись боком, он утонул в огромном кресле и задремал. Через несколько минут его сморил крепкий сон без сновидений.

Прошло два часа, прежде чем все тот же приятель, болтаясь без дела, нашел его и остановился, глядя с улыбкой до ушей на курчавую голову и лицо, в своей умиротворенности напоминающее ребенка. Приятель безжалостно толкнул кресло.

Саммерхей зашевелился, в голове мелькнуло: «Что это? Где я?»

На фоне ухмыляющейся физиономии приятеля маячил другой лик – прозрачный, полный очарования. Брайан встряхнулся и выпрямился в кресле.

– А-а, это ты, черт!

– Извини, старина!

– Который час?

– Десять.

Саммерхей издал нечленораздельный звук и, положив голову на другую руку, притворился, будто решил еще подремать, но не спал, а любовался ее образом, слушал ее голос, вновь ощущал теплое прикосновение руки в перчатке.

Глава 3

В Опере в пятницу вечером давали «Сельскую честь» и «Паяцев». Джип терпимо относилась к «Чести» и обожала «Паяцев». Только на этих постановках, да еще когда слушал «Фауста» и «Кармен», Уинтон не засыпал.

Женщина, для кого считается неприличным глазеть, видит намного больше мужчины, кому глазеть тоже не полагается, хотя он все равно глазеет. К тому же органы зрения женщины устроены так, что видят все сразу, а не каждую вещь по отдельности. Джип заметила Саммерхея задолго до того, как он заметил ее. Она увидела, как юноша входит в зал, прижимая цилиндр к белому жилету, и озирается вокруг, словно кого-то ищет. Когда он занял свое место, ей была видна лишь часть его профиля. Вполглаза наблюдая за толстой Сантуццей и еще более толстым Туридду, Джип гадала, обернется ли Брайан, если на него пристально смотреть. В этот момент юноша ее увидел, и лицо его сразу же озарилось улыбкой. Джип тоже улыбнулась. А что такого? В последнее время у нее было не так уж много друзей. Но странное дело – после этого обмена взглядами ей захотелось продолжения. Интересно, понравилось ли ему ее платье? А прическа? Может, не стоило мыть волосы утром? В антракте она не пыталась на него смотреть, пока знакомый голос не прозвучал совсем рядом:

– Как поживаете, майор Уинтон?

Джип рассказала отцу о встрече в поезде. Ему страшно хотелось курить, но он не решался оставить дочь одну. После обмена короткими репликами Уинтон поднялся и сказал:

– Посидите здесь вместо меня несколько минут, Саммерхей, а я пойду покурю.

Уинтон, уходя, подумал в тысячный раз: «Бедное дитя, никогда ни с кем не встречается. Двадцать пять лет, писаная красавица, и совершенно не при делах! Что мне с ней, черт возьми, делать?»

Саммерхей присел. Джип посетило странное чувство: будто зрительный зал и публика вдруг исчезли, и они снова оказались одни в купе поезда. Всего десять минут на то, чтобы поулыбаться, поболтать, насладиться выражением в глазах собеседника, звуком его голоса, его смехом, посмеяться в ответ, проявить теплоту и ласку. А что такого? Ведь они друзья. И Джип, сияя улыбкой, сказала:

– Да, кстати! В Национальной галерее есть одна картина. Я хочу, чтобы вы ее увидели.

– Да? Какая? Возьмете меня с собой?

– Если хотите.

– Завтра суббота. Давайте там и встретимся. В котором часу? В три?

Джип кивнула и почувствовала, что краснеет. В этот момент – с пунцовыми щеками и улыбкой в глазах – она испытала редкое, блаженное осознание собственной красоты. Как быстро он ушел! Отец уже протискивался между креслами к своему месту. Боясь, что он все прочитает на ее лице, Джип взяла его за руку и пробормотала:

– Отец, посмотри вон на ту прическу через один ряд от нас. Ты когда-нибудь видел такую прелесть?

Пока Уинтон рассматривал прическу, оркестр заиграл увертюру «Паяцев». Следя за надрывающим сердце сюжетом, Джип ощущала нечто большее, чем привычный восторг, как если бы впервые уловила смысл оперы помимо эстетического наслаждения. Бедняжка Недда! Бедный Канио! Несчастный Сильвио! У нее вздымалась грудь, глаза наполнились слезами. Она угадывала за двуличными персонажами трагикомедии истинную, страстную любовь – слишком мимолетную, слишком сильную, неистовую, сладкую и пугающую.

О, сколько страданий тут в сердце моем!

Тобою живу я, тобой очарован, навеки я твой!

Навеки я твой![24]

И чистая музыка, от которой щемит сердце, как насмешка, вплоть до последней строки: «Комедии конец!»

Надевая манто, она встретилась взглядом с Саммерхеем. Джип попыталась улыбнуться, но у нее не получилось. Она покачала головой, заставила себя медленно отвести взгляд, повернулась и пошла вслед за Уинтоном.

В Национальную галерею на следующий день она опоздала не из кокетства, но потому что в последний момент решила переодеться в другое платье и боялась показаться слишком охочей до новой встречи. Она сразу же заметила Саммерхея, невозмутимо поглядывавшего по сторонам, под колоннадой, и с екнувшим сердцем отметила про себя перемену выражения на его лице при ее виде. Она сразу повела его в зал итальянских мастеров полюбоваться на сходство с портретом. Хотя цилиндр и стоячий воротничок уменьшали степень похожести, ее невозможно было не заметить.

– Ну что? Нравится?

– Да. Чему вы улыбаетесь?

– У меня с пятнадцатилетнего возраста висела на стене репродукция этого портрета. Как видите, я давно вас знаю.

Брайан присмотрелся поближе.

– Господи! Неужели я в самом деле так выгляжу? Ладно, теперь я попробую найти вас.

Джип покачала головой:

– Нет. Я вам покажу мою любимую картину – «Смерть Прокриды». Угадайте, чем она меня привлекла? Прокрида нескладная, некрасивая. Фавн чудной, уродливый. Что в ней такого? Ну, что скажете?

Саммерхей смотрел не на картину, а на нее. По части эстетики он не мог тягаться с Джип. Она тихо произнесла:

– Удивление на лице фавна, закрытые глаза Прокриды, пес, лебеди, сожаление о том, что жизнь могла сложиться по-другому!

– Ага, жизнь могла сложиться по-другому, – подхватил Саммерхей. – Вам понравились «Паяцы»?

Джип повела плечами:

– Мне кажется, даже слишком.

– Я так и подумал. Я за вами наблюдал.

– Гибель от любви – как это ужасно! Теперь покажите свои любимые картины. Мне кажется, я могу заранее предсказать, какие вам больше всего по душе.

– Попробуйте.

– Во-первых, «Адмирал».

– Верно. Что еще?

– Две картины Беллини.

– Боже, вы страшный человек!

Джип рассмеялась:

– Вам нравятся решительность, ясность, колорит и тонкость деталей. Я права? Вот еще одна из моих любимых картин.

Она остановилась перед крохотным «Распятием» Мессины – тонюсенький крест, изможденный, смиренный, страдающий Христос, такой одинокий и осязаемый на фоне светлых сумерек.

– Мне кажется, эта картина берет за душу больше, чем монументальные полотна. Буквально чувствуешь, что так оно и было. А-а! Смотрите… Это Франческа! Правда, красивые?

– Да, красивые, – ответил он. А глазами сказал: «Как вы».

Они провели среди бесчисленных картин два часа, болтая об искусстве и еще много о чем, ощущая почти такое же уединение, как в купе поезда. Когда Джип отказалась, чтобы ее провожали, Брайан остановился под колоннадой. Между колоннами потоком лился солнечный свет, чистили перышки голуби, у него за спиной и по площади проходили люди – черные крохотные точки в сравнении со львами колоннады. Он ничего этого не замечал. Чем она его околдовала? Она не похожа ни на одну их тех женщин, что он знал. Ни на одну! По сравнению с дамами и девицами высшего света она как… Нужное сравнение так и не пришло ему в голову. И уж тем более не похожа ни на кого из полусвета, в котором он вращался. Не то что эти современные штучки – подавай им колледж, право голоса! Другой такой, как Джип, просто нет! А он так мало о ней знает. Не знает даже, была ли она когда-нибудь влюблена. У нее есть муж… Где он сейчас? Что он для нее? Неповторимая, молчаливая, невыразимая – вот она какая! Как она улыбается! А глаза… глаза у нее такие живые! Она их сразу опускает, как только он пытается в них заглянуть. Как она была прекрасна, когда смотрела на свою любимую картину: с какой лаской во взгляде и улыбкой на губах. Вот бы поцеловать эти губы! С ума сойти… Глубоко вздохнув, Брайан спустился по широким серым ступеням к солнечному свету. Лондон, в котором пульсировала, била через край жизнь, вдруг показался ему пустыней. Завтра, да, завтра он снова увидится с ней!

Глава 4

После этого воскресного визита Джип сидела у окна на Бери-стрит, на подоконнике стояла ваза с гелиотропами. Она вспомнила сегодняшний разговор.

– Миссис Фьорсен, расскажите о себе.

– Почему? Что вы хотите знать?

– О вашем замужестве.

– Я совершила ужасную ошибку, не послушалась советов отца. Мужа я не видела уже несколько месяцев, и, если на то будет моя воля, никогда больше не увижу. Вам достаточно?

– Вы его любите?

– Нет.

– Такая жизнь – что с петлей на шее. Вы не можете от него уйти?

– Нет.

– Почему?

– Таскаться по судам? Брр! Я этого не вынесу.

– Да, мне ли не знать – сущий ад!

Разве мужчина, страстно схвативший ее за руку при этих словах, все тот же молодой человек, что со смехом высовывался из окна поезда? Чем вызвана такая перемена? Джип прижала к лицу гелиотропы: их аромат напоминал о визите Брайана, потом подошла к пианино и начала играть: Дебюсси, Макдоуэлла, Равеля; аккорды музыки эпохи модерна больше подходили к ее настроению. Она все еще играла, когда пришел отец. За последние девять месяцев вращения дочери в светских кругах к нему как будто частично вернулась молодость – усики закручены с особым шиком, щеголеватая одежда, напомаженные волосы. Джип перестала играть и опустила крышку пианино.

– Здесь был мистер Саммерхей, отец. Он очень жалел, что не застал тебя дома.

Уинтон после многозначительной паузы ответил:

– Сомневаюсь, дитя мое.

У Джип мелькнула мысль, что она никогда больше не сможет дружить ни с одним мужчиной, не вызывая у отца подобных молчаливых упреков. Почувствовав на себе его взгляд, она спросила:

– Ну как? Приятно провел время в парке?

– Тридцать лет назад там бывали только важные особы и снобы, а теперь кого только нет…

– Разве цветы в парке не красивы?

– Ну-у… и деревья красивы, и птички. Но, видит бог, люди неплохо разбавляют эту красоту!

– Ты становишься мизантропом.

– Хотел бы я завести племенную ферму для двуногих: им бы не помешало улучшение породы. Что за человек этот молодой Саммерхей? Лицом не подкачал.

– Да, оно очень живое, – бесстрастным тоном ответила Джип.

Несмотря на умение отца держать себя в руках, она всегда читала его мысли быстрее своих собственных, поэтому тут же поняла, что в них борется пожелание дочери жить полной жизнью и необходимость напомнить о предосторожности. Вздохнув, Уинтон спросил:

– О чем помышляет молодой человек этим летом, Джип?

Женщины, обладающие тонким чутьем и некоторым опытом, способны удерживать мужчин, готовых по мановению руки стать их любовниками, на должном расстоянии. С этого дня Джип понимала, что достаточно одного ее слова, и все тут же переменится, но была далека от того, чтобы его произнести. И все-таки она виделась с Брайаном почти ежедневно за исключением выходных, когда навещала ребенка в Милденхеме: на Роу, в оперном театре или на Бери-стрит. Она завела привычку гулять ранними вечерами в парке Сент-Джеймс и сидеть там у воды. Случайно ли получилось, что Саммерхей однажды возвращался через парк из адвокатской конторы, после чего они стали вместе сидеть у воды каждый день? К чему тревожить отца частыми визитами Брайана на Бери-стрит, если нет никакого повода для тревоги? Так приятно сидеть в парке, спокойно беседовать обо всем на свете, глядя на маленьких оборванцев, которые ловили рыбок и совали улов в прозрачные стеклянные бутыли, то ли на ужин, то ли чтобы любоваться в пасмурные дни, как это заведено у людей в отношении мелких божьих тварей.

У природы перед сменой времени года дни текут спокойно в ожидании, когда ветер возвестит о наступлении нового сезона. И разве противоречит природе желание сидеть под деревьями, рядом с цветами, у воды, в компании голубей и уток в чудесном месяце июле? В сознании Джип царило спокойствие, и лишь изредка налетало непонятное чувство вины, смутный страх, тревожная сладость.

Глава 5

Саммерхей держал свои чувства при себе. Однажды, в заключительный день судебной сессии, он вышел в сером цилиндре из адвокатской конторы на последнее такое свидание, сохраняя на лице обычное выражение. В действительности он дошел до точки. У него имелись свои представления, как подобает себя вести джентльмену. Эти правила были, возможно, несколько старомодны, но запрещали причинять неудобства женщине. Все эти недели он сохранял выдержку, однако это стоило ему куда большего труда, чем он был готов себе признаться. Единственным свидетелем душевной борьбы был старый скотч-терьер, кому Брайан каждую ночь мешал спать, расхаживая взад-вперед по гостиной маленького дома. Он понимал – да и как не понимать! – природу своего чувства. Если бы Джип пожелала принять его любовь, ей было достаточно поманить пальцем, но она не манила. Когда он прикасался к ней, вдыхал аромат, исходивший от ее платья, следил взглядом за тем, как медленно и плавно вздымается при дыхании ее грудь, у него начинала кружиться голова. Сохранять спокойное, дружеское расположение в такие минуты было сущей пыткой.

Пока встречался с ней почти ежедневно, он еще держал себя в руках, но теперь, зная, что не увидит ее несколько недель, испытывал настоящие душевные муки. К тому же приходилось выдерживать жесткую осаду света. Отчаянно влюбленному мужчине требуется уединение, чтобы то с головой погружаться в работу, то пребывать в состоянии, близком к трансу, когда воздыхатель молча страдает или мысленно вызывает заветное лицо из ночной темноты или солнечного света. Саммерхей справлялся с работой, принимал ее с благодарностью, однако уделял мало внимания друзьям, и те неизбежно начали роптать: «Что происходит со стариной Брайаном?» Всегда слывший немного скрытным, он теперь и вовсе чурался тех, кто привык с ним обедать, ужинать, ходить на балы и заниматься спортом. Стал избегать людей своего круга, предпочитал места, где мог отвлечься на незнакомые лица, чужую жизнь, не требующие большого внимания к его персоне. Он неохотно признался себе, что его страсть глубока и потребует от многого отказаться. Однако иные женщины внушают столь непосредственное и простое чувство, что перед ним отступают доводы разума. Брайан никогда не задавался вопросом, заслуживает ли Джип его любви, обладает ли тем или иным качеством, тем или иным достоинством. Он жаждал ее такой, какой она была, и не пытался взвешивать на весах. Мужчины способны страстно любить, сознавая, что их страсть не более чем похоть, но способны также любить ради духовного наслаждения, прекрасно понимая, что объект любви несовершенен.

Саммерхей в своей любви не испытывал подобной раздвоенности. Он отказывался копаться в прошлом своего кумира. На охоте кто-то сказал, что Джип внебрачная дочь Уинтона, однако он уже тогда едва сдержался, чтобы не дать сплетнику в морду. Чем больше появлялось аргументов против любви к Джип, тем больше он ее любил. Даже ее неудачный брак волновал его постольку, поскольку делал ее несчастной. Ему все было нипочем – только бы видеть ее так часто, как она позволит. А теперь она собиралась на целый месяц уехать на море, а он сам – черт бы их побрал! – охотиться на тетеревов. На месяц!

Брайан медленно шел по берегу реки. Может, признаться ей? Иногда выражение лица Джип было как у ребенка, который боится, что ему скажут что-то резкое и ужасное. Ее ни в коем случае нельзя огорчать! Но бывали моменты, когда Джип как будто хотела откровенности. Один-два раза Брайан перехватывал ее ласковый взгляд, который тут же пропадал, стоило ему посмотреть на нее.

Брайан пришел раньше урочного времени, и стоял, облокотившись на парапет набережной, глядя на движение прилива в реке. Воду освещало солнце, подсвечивая темные водовороты и желтые воронки, эти же воды катили мимо Эйншема с его ивами, мимо Оксфорда, ниже церкви в Клифтоне, мимо Маулсфорда и Соннинга. «Боже! – подумал Саммерхей. – Вот бы провести с ней один день на реке, один длинный день!» Откуда в нем столько малодушия? Он провел рукой по лицу. Широкие лица редко бывают худосочными, но в его лице, как он с болезненным удовлетворением отметил, ощущалась худоба. Если бы она знала, как он тоскует, как страдает! Он повернул к Уайтхоллу. Навстречу попались двое знакомых, остановивших его, чтобы рассказать анекдот. Один из них только что женился. Они тоже ехали двенадцатого в Шотландию. Вот же! Какая скучная и пошлая затея, а ведь раньше поездка на охоту была для него кульминацией всего года! Ах, если бы поехать в Шотландию с ней вдвоем! Он вздохнул так тяжко, что задрожала земля под корпусом министерства иностранных дел.

Не обращая внимания на часовых перед зданием Конной гвардии, не обращая внимания на все великолепие, он нерешительно брел по набережной в направлении любимого места Джип в парке. В своем воображении Брайан уже видел себя сидящим там и ковыряющим носком гравий: сердце трепещет от нервной дрожи, а в голове крутится извечный вопрос – признаться или нет? И вдруг он увидел ее прямо перед собой: она уже сидела на скамье. Сердце Брайана екнуло. Хватит колебаться – он обо всем ей скажет!

Джип, одетая в платье из муслина цвета кукурузы, казавшееся на солнце почти прозрачным, сидела, откинувшись назад, скрестив ноги, одна рука – на рукояти нераскрытого солнечного зонтика, лицо – наполовину в тени под широкими полями шляпы. Саммерхей стиснул зубы и решительно подошел.

– Джип! Да, я хочу называть вас только этим именем. Так не может больше продолжаться! И вы это знаете. Вы знаете, что я вас боготворю. Если у вас нет ко мне любви, я должен порвать с вами. Я весь день и всю ночь думаю только о вас. Джип, вы прикажете мне уйти?

А что, если она скажет: «Идите!»?

Джип пошевелилась, словно протестуя, и, не глядя на него, тихо ответила:

– Конечно, я не хочу, чтобы вы уходили. Как я могу этого хотеть?

Саммерхей ахнул:

– Значит, вы меня любите?

Джип отвернула лицо:

– Подождите. Подождите еще немного. Когда мы вернемся, я вам скажу. Обещаю!

– Это так долго.

– Один месяц. Разве это долго? Пожалуйста! Мне тоже нелегко. – Она слабо улыбнулась и подняла на него взгляд – всего на секунду. – А сейчас прошу: не продолжайте.

Вечером того же дня, окутанный синим табачным дымом, куря одну сигарету за другой, он видел перед собой ее лицо, поднятое ему навстречу всего на одну секунду, и разрывался между райским блаженством и адскими страданиями.

Глава 6

Дачу с верандой на южном побережье, которую построил и где жил какой-то художник, приятель тетки Розамунды, окружал сад с главной достопримечательностью – одинокой, отбившейся от ближнего леса сосной. Домик находился в глуши и стоял на небольшой скалистой гряде, откуда к пляжу спускались дюны. Веранда и сосна давали обильную тень, пляж, солнце и морская вода шли на пользу маленькой непоседливой Джип – такой же непоседой в ее возрасте была ее мать; девочка любила собак, совершенно их не боялась, как и любого другого животного.

По вечерам Джип вглядывалась в сумерки из окна спальни через плоские сосновые лапы, и ей казалось, что, кроме нее, во всем мире нет ни одной живой души. Серебристая рябь моря, одинокая сосна, холодная луна, небо темно-василькового цвета, шипение и причмокивание прибоя на гальке, соленый прохладный воздух – все это казалось ей приметами одиночества. Но и днем тоже – когда в знойной дымке ленивые облака сливались с голубизной неба, жесткая прибрежная трава почти не шевелилась, над водой кружили, хохотали и плакали чайки, казалось, что она спит и видит сон. Джип много купалась и загорала, как и ее маленькая дочь, настоящая цыганка, в шляпке с широкими полями и льняном платьице, но чувствовала себя чужой в здешней жизни, потому что по-прежнему находилась в плену воспоминания о последней встрече с Брайаном. Ну зачем он признался и положил конец их спокойной дружбе, предоставив ей в одиночестве копаться в своей душе? В то же время она не хотела, чтобы он взял свои слова обратно. Вот только как понять, что лучше – отступить и обратиться в бегство или преодолеть страх и дать волю своим чувствам, с головой броситься в глубокий омут любви, которую она с дрожью впервые почувствовала на «Паяцах» и с тех пор чувствовала и дрожала от нее без перерыва? Зачем обязательно ставить на карту все сразу? Хватит ли ей смелости отринуть все преграды и броситься в стремнину? Когда они встречались каждый день, как легко было жить до следующей встречи, не думая, что будет потом. Но теперь, когда все прочее отпало, думать можно только о будущем – его и ее будущем. Стоит ли об этом переживать? Не угаснет ли со временем его любовь?

Но тут она вспомнила об отце, до сих пор хранившем верность памяти о ее матери, и ей стало стыдно. Есть мужчины, что продолжают любить даже после смерти любимой! Однако в следующий момент она уже думала: «Кто я? В очередной раз пламя свечи? Не сожжет ли оно его? Что я могу реально ему дать? Я не свободна, у меня ребенок, который со временем вырастет». И все же мысли эти были как бы ненастоящими. Борьба происходила настолько глубоко внутри, что Джип не могла проникнуть в ее суть – как если бы пыталась победить безотчетный страх, стоя на краю пропасти. Она начала досадовать на счастливую жизнь, окружавшую ее в эти летние дни, чаек, солнечный свет, волны, далекие белые паруса, величавые, нагретые солнцем сосны, свою озорную улыбчивую щебечущую дочь, Бетти и других слуг – весь этот быт, такой простой и непринужденный.

Джип каждый день с замиранием сердца ждала писем, однако все его письма, которые, как и ее собственные, начинались со слов: «Мой дорогой друг», – можно было, не стесняясь, показывать кому угодно или почти кому угодно. Джип подолгу сидела над каждым ответом, плохо спала и, лежа без сна, отчетливо видела перед собой его лицо с ленивой иронической улыбкой, резко переходящее к серьезности. Однажды ей приснилось, что Брайан, пробежав мимо нее, бросился в море. Она звала его, но он плыл все дальше и дальше, не оборачиваясь, пока окончательно не скрылся из виду. Джип резко проснулась с болью в сердце. «Если у вас нет ко мне любви, я должен порвать с вами». Его лицо, запрокинутая назад голова болезненно напоминали об этих словах. Теперь, когда они разлучились, не решит ли он, что будет лучше порвать с ней, забыть ее? Он сможет встретить девушек, не тронутых жизнью, не таких, как она. Перед ним открыты все двери, зачем ему та, перед кем все двери уже закрылись? Ему может легко вскружить голову какая-нибудь голубоглазая особа с золотистыми волосами, с которой Джип не сможет тягаться. А может, уже вскружила? Что будет тогда? Не намного хуже, чем раньше? Нет, много, много хуже, настолько хуже, что даже страшно себе представить!

И вдруг письма перестали приходить – целых пять дней! С каждым новым утром обманутых ожиданий в груди разрасталась боль, острая, отчетливая тоска и ревность, совершенно непохожая на чувство, которое она испытала, увидев Фьорсена с Дафной в музыкальном салоне, после чего как будто прошло сто лет. Когда и на пятый день почтальон не принес ничего, кроме счета за туфельки для маленькой Джип и записки от тетки Розамунды из Харрогейта, куда она отправилась с Уинтоном на ежегодный курс лечения, сердце Джип провалилось в бездну. Неужели это конец? Охваченная слепым, мертвящим чувством, она вышла в лес, где опавшая сосновая хвоя за многие годы превратила землю в мягкое бурое покрывало, на котором солнце рисовало узоры сосновых веток и где вокруг высоких куч хлопотали муравьи.

Джип все шла и шла, пока окружающий мир не скрылся за частоколом серо-коричневых стволов с потеками смолы, потом бросилась ничком на землю и уткнулась локтями в мягкую хвою. Слезы, редко ее посещавшие в последнее время, нашли дорогу наружу и медленно потекли на руки, на которые она положила подбородок. Что толку от слез! От них становилось только хуже, никакого облегчения. Она перевернулась на спину и замерла без движения, солнце грело щеки. Как здесь тихо даже в полдень! Шелест прибоя не достигает так далеко, мух почти нет, птицы молчат. Высокие голые стволы возвышаются, словно колонны храма с кровлей, сделанной из темных веток и неба. Овчинки облаков медленно плывут в голубой выси. Абсолютный покой. Вот только сердце не знает покоя!

Между деревьями мелькнула серая тень, потом еще одна – два откуда-то сбежавших ослика остановились и принялись лизать друг другу носы и шеи. Вид двух смирных животных заставил Джип устыдиться. С какой стати она жалеет себя? Ведь у нее есть все, что душе угодно: все… кроме любви, которая, как она раньше считала, никогда не будет ей нужна. А теперь она хотела любви, хотела всем своим существом!

Вздрогнув, Джип вскочила с земли. На нее напали муравьи, пришлось смахивать их с шеи и платья. Она пошла назад к берегу. Если Брайан в самом деле кого-то нашел, чтобы отвлечься от своих мыслей, выбросить ее из головы, для него же будет лучше. Она никогда не покажет ему ни словом, ни жестом, что ей не хватает его, что ее тянет к нему. Никогда! Лучше умереть!

Джип вышла на солнечный берег. Наступил отлив, влажная отмель сверкала опаловыми бликами. Поверхность моря расчертили какие-то дорожки, словно под ней извивались гигантские змеи. На западе береговую линию прерывала золотисто-рыжая, словно волшебная, скала с аркой. Все вокруг было как в волшебном сне. Ее сердце вдруг судорожно застучало, к щекам хлынула кровь. На краю низкой выступающей скалы, на обочине тропинки сидел Саммерхей!

Молодой человек вскочил и пошел ей навстречу. Прижав ладони к пылающим щекам, она сказала:

– Да, это я. Совсем превратилась в цыганку. Я думала, что вы еще в Шотландии. Как там милый Осси?

На этом ее самообладание иссякло, и она опустила глаза.

– Я не могу больше терпеть, Джип. Я должен знать.

Ей показалось, что сердце перестало биться.

– Давайте присядем на минуту, – попросила она и спустилась со скалы туда, где их не могли увидеть из дома. Здесь, перебирая пальцами жесткие травинки, она с дрожью в голосе сказала:

– Я не пыталась влюбить вас в себя, не так ли? Никогда не пыталась.

– Да, никогда.

– Это неправильно.

– Мне все равно. Тому, кто любит так, как я, нет дела до таких вещей. О-о, Джип сможете ли вы полюбить меня? Я знаю, что во мне нет ничего особенного.

«Какой он еще мальчишка!» – подумала она.

– С момента нашей встречи в поезде прошло уже одиннадцать недель, и я подозреваю, что с тех пор думал о вас каждую минуту.

– А вы пытались не думать?

– Зачем, если я люблю вас?

Джип вздохнула: от облегчения, радости или боли – она сама не знала.

– Но что же тогда делать? Посмотрите, вон та синяя точка на траве – это моя маленькая дочь. Со мной она, мой отец… и…

– И что?

– Я боюсь. Боюсь любви, Брайан!

Она впервые назвала его по имени. Саммерхей побледнел и схватил ее за руку.

– Боитесь? Почему?

– Я могу слишком сильно влюбиться, – тихо вымолвила Джип. – Дальше разговор продолжать не стоит. Нет, замолчите! Идемте, скоро обед.

Она поднялась первой.

Саммерхей задержался до пяти вечера, но о любви больше не заикался. Когда он ушел, Джип села под сосной с малышкой на коленях. Любовь! Если бы ее мать пыталась обуздать любовь, Джип никогда бы не родилась. Начали кусать комары, и она вернулась в дом. Понаблюдав, как Бетти купает маленькую Джип, она прошла через коридор в свою спальню и высунулась из окна. Неужто еще сегодня она лежала на земле, проливая слезы отчаяния? Слева от сосны поднималась едва заметная на бледном фоне неба луна. Новый мир, волшебный сад! Что мешает ей войти туда?

В тот вечер она сидела с книгой на коленях, но читать не могла. В ее душе происходила странная ломка, случающаяся в душе любой женщины, которая влюбляется в первый раз: собственное «я» растворяется в «ты», возникают страстная духовная зависимость, настойчивое бессознательное желание отказаться от своей воли в готовности к полному слиянию.

Она спала без сновидений и проснулась подавленная, с тяжелой головой. Купаться не хотелось, утром она апатично сидела на пляже с маленькой Джип. Хватит ли ей энергии и присутствия духа, чтобы после обеда встретить его у арочной скалы, как обещала? Джип впервые с тех времен, когда была шаловливой маленькой девочкой, избегала встречаться взглядом с Бетти. Бояться этой пышнотелой преданной души не пришло бы ей в голову, но она чувствовала, что няня слишком много понимает. Джип отправилась к скале после раннего вечернего чая. Если не пойти, он сам придет к дому. Она не хотела, чтобы прислуга видела его здесь два дня подряд.

Последний день августа выдался теплым и спокойным, всю кукурузу убрали, яблоки наливались соком, уже пели малиновки, по бледно-голубому небу плыли редкие сонные пушистые облака, улыбалось море. Джип повернула от берега, перебралась через ручей и вернулась по тропинке на побережье. Рыжевато-коричневая почва с этой стороны была богаче, и здесь не было сосен. Клеверная отава уже подросла, над цветками усердно трудились шмели, стремглав пикировали вниз и снова взмывали вверх ласточки с белыми горлышками. Джип нарвала букетик цветков цикория. С возвышения над берегом она увидела Брайана, стоявшего под аркой скалы: он высматривал, не появится ли она на другой стороне пляжа. Жужжание пчел и мух в траве сменилось полной тишиной, нарушаемой лишь едва различимым шелестом крохотных волн. Брайан пока еще не услышал звука ее шагов, и Джип внезапно подумала: «Если я сделаю еще один шаг, это навсегда!» Она остановилась, едва дыша, и поднесла букет к губам, а когда услышала вздох, быстро шагнув вперед и сказала:

– Я здесь.

Брайан обернулся, взял ее за руку, и они молча прошли под аркой. Они шли бок о бок по плотному песку, пока он не произнес:

– Давайте уйдем в поле.

Они вскарабкались на невысокий утес и по заросшей травой макушке через ворота вышли на сжатое поле. Брайан приоткрыл перед ней ворота, но когда Джип проходила мимо, заключил ее в объятия и поцеловал в губы. Для нее, целованной тысячу раз, этот поцелуй был первым в жизни. Смертельно побледнев, Джип отпрянула и прижалась спиной к воротам. С дрожащими губами и потемневшими глазами, опьяненная поцелуем, она смотрела на Брайана в смятении страсти. Затем неожиданно повернулась к воротам, положила руки на верхнюю перекладину и уткнулась в них лицом. Из горла Джип вырвался рвущий сердце всхлип, она зарыдала, как рыдают о горькой утрате. Брайан, робко прикоснувшись к ней, прошептал на ухо:

– Джип, Джип! Милая моя! Любовь моя! Не плачь, Джип!

Ничего не помогало, она не могла остановиться. Поцелуй сломал какую-то преграду у нее в душе, унес всю прежнюю жизнь, совершил пугающую и прекрасную перемену. Джип, наконец, выдавила из себя:

– Прости! Я не хотела. Не надо… не смотри на меня. Отойди немного в сторону, со мной все будет хорошо.

Молодой человек беспрекословно подчинился, вышел за ворота и сел на обрыве утеса к ней спиной, глядя в морскую даль.

До боли в пальцах сжимая старую серую деревянную перекладину, Джип смотрела на цветки цикория и маки, растущие на стерне, на то, как бабочки перепархивают под лучами солнца через живую изгородь навстречу кипящей пене на самом краю спокойного моря и превращаются в мелькающие белые точки в голубом небе.

Но даже растерев щеки и приведя в порядок лицо, она все еще не могла доверять своим чувствам. В душе происходило нечто острое, сладкое и пугающее. Подойдя к Брайану, она сказала:

– Будет лучше, если я вернусь домой одна. Пожалуйста, милый, не мешай мне. До завтра!

Саммерхей поднял голову:

– Твое желание для меня закон, Джип. И так будет всегда!

Он прижался щекой к ее ладони, потом отпустил ее и, сложив руки на груди, снова стал бесцельно смотреть на море. Джип повернула назад. Она перешла на другой берег ручья, но долго не заходила в дом, сидя в сосновом лесу, пока не наступил вечер и не выползли на небосвод звезды из той лиловой синевы, что, по утверждениям медиумов, является цветом ауры добрых людей.

Поздно вечером, расчесав волосы, Джип открыла окно и вышла на веранду. Как тепло! Как тихо! Из спящего дома не доносится ни звука. Ни ветерка. Лицо, руки, все тело горели огнем. Луна, висящая за ветками сосен, прогоняла сон из последних уголков сознания. То вздымалась, то опадала во время прилива грудь моря, почти лишенного прибоя. Дюны мерцали, как сугробы. Во всем ощущался, как часто бывает в лунную ночь, налет волшебства. Ночной мотылек пролетел так близко от лица Джип, что она почувствовала трепет его крыльев. Где-то в кустах или песке возился какой-то ночной зверек. Вдруг на светлом фоне травы шевельнулась тень от сосны. Едва заметно, но шевельнулась! Джип, оцепенев, присмотрелась. Прислонившись к дереву, там стоял Саммерхей: лицо едва различалось на фоне ствола, лунный свет освещал одну щеку, глаза прикрыты рукой, как козырьком. Он протянул руку в умоляющем жесте. Джип, не шевелясь, долго, невероятно долго смотрела на него. Затем ее охватило неведомое прежде чувство – он двинулся в ее сторону! Брайан подошел к веранде и остановился, глядя снизу вверх. Она видела каждое движение на его лице – страсть, благоговение, но прежде всего изумление. Послышался шепот:

– Это ты, Джип? Правда, ты? Ты такая молодая. Такая молодая!

Глава 7

Поддавшись любви, Джип безо всякого перехода оказалась в зачарованном состоянии, ведь она никогда не верила в любовь, никогда не подозревала, что может любить так сильно, как сейчас. Дни и ночи пролетали как во сне, а когда Брайана не было с ней, она спокойно ждала с улыбкой на губах следующей встречи. Если раньше Джип не допускала, чтобы общество узнало тайну ее супружеской жизни, то сейчас ей вообще ни до кого не было никакого дела. Совесть отягощали только мысли об отце. Уинтон уже вернулся в Лондон. Джип чувствовала нужду во всем ему признаться. Услышав о ее намерении, Саммерхей лишь сказал:

– Хорошо, Джип. Поступай, как считаешь нужным.

За два дня до конца месяца она покинула дачу, попросив Бетти вернуться в Лондон с маленькой Джип в последний день. Уинтон, бледный и несколько вялый, какими мужчины часто бывают после оздоровительных процедур, застал дочь дома, вернувшись из клуба. Она надела вечернее платье; бледность плеч оттеняли загорелые лицо и шея цвета спелого персика. Уинтон никогда прежде не видел ее такой: с таким ярким огнем в глазах, и потому удовлетворенно хмыкнул. Как если бы цветок, который он видел в последний раз с закрытым элегантным бутоном, вдруг раскрылся во всей красе. Джип весь вечер робко отводила взгляд и откладывала признание. Трудно, ох как трудно! Наконец, когда отец закурил последнюю сигарету – на сон грядущий, – она взяла подушку и опустилась рядом с его креслом, прислонившись к его коленям, чтобы он не видел ее лица, как в тот день после первого бала, когда выслушала его признание.

– Отец, помнишь, я однажды говорила, что не понимаю, какие чувства ты и мама испытывали друг к другу? – Уинтон промолчал, охваченный недобрым предчувствием, и Джип продолжила: – Теперь я понимаю, что легче умереть, чем отказаться от любимого.

Уинтон с шумом втянул воздух и резко спросил:

– Кто он? Саммерхей?

– Да. Я раньше думала, что никогда не полюблю, но ты был умнее.

Умнее!

В горестном молчании он лихорадочно думал: «Что теперь делать? Чем ей помочь? Добиться для нее развода?»

То ли из-за тембра ее голоса, то ли из-за серьезности положения, но он не ощущал возмущения, как в те дни, когда дочь умыкнул Фьорсен. Любовь! Та же страсть, что захватила его самого и ее мать! А этот молодой человек? Приличный вроде бы, хороший наездник – ее можно понять. Ах если бы только им ничто не мешало! Он положил руку на плечо дочери и сказал:

– Ну что же, Джип, тогда все-таки придется подавать на развод.

Она затрясла головой:

– Слишком поздно! Пусть он подает, если хочет.

Уинтон едва не потерял самообладание. Слишком поздно? Даже так! Он вдруг вспомнил, что не имеет морального права ее осуждать, и сдержался. Джип продолжила:

– Я люблю его каждой частицей моей души. Мне безразлично, что будет потом, узнают об этом или нет. Мне все равно, что обо мне подумают.

Джип обернулась, и, если Уинтон еще сомневался в чувствах дочери, теперь последние сомнения исчезли. Такой он ее никогда не видел! Существо с настороженным взглядом, горящими глазами, напряженным дыханием, похожее на кошку или львицу, готовую вступиться за своих детенышей. Уинтон вспомнил, что с таким же выражением на лице Джип в детстве перескакивала на лошади через слишком большие для ее возраста препятствия, и, наконец, сказал:

– Жаль только, что ты не рассказала мне раньше.

– Я не могла… не была уверена. Ох, отец, вечно я тебя огорчаю. Прости меня!

Джип прижалась горячей щекой к его руке. «Простить? – подумал он. – Конечно, прощу. Дело-то не в этом. Дело в том, что…»

Перед глазами встала картина: ее любимую Джип охаивают, порочат, молва о ней передается из уст в уста; или же она повторяет его участь: скрытничает, бегает на встречи тайком, украдкой, чтобы никто не видел, даже ее маленькая дочь. Ох, только не это! И все-таки не лучше ли так, чем испытывать муки уязвленной отцовской гордости, заранее впадать в ярость на тех, кто будет чесать языки, подмигивать или закатывать глаза с видом оскорбленной добродетели? Саммерхей принадлежал к тому же кругу, что и он сам. Злословие, которое, подобно всякой мерзкой поросли, любит замкнутое пространство, найдет для себя богатую почву. Разум Уинтона, приученный к железной дисциплине, тотчас начал искать выход из тупика. На лице майора вдруг появилось выражение охотника, заметившего выскочившую из чащи лисицу.

– Пока никто не знает, Джип?

– Никто.

Неплохо для начала! В раздражении, нахлынувшем из дальних закоулков души, Уинтон пробормотал:

– Я не вынесу, если ты будешь страдать, а этот прохиндей Фьорсен выйдет сухим из воды. Можешь ли ты потерпеть и не встречаться с Саммерхеем, пока мы не получим развод? Мы можем это устроить, если никто не будет знать. Уж в этом ты могла бы пойти мне навстречу.

Джип встала и долго молча стояла у окна (Уинтон следил за ее лицом), наконец сказала:

– Не могу. Да, мы можем перестать на некоторое время встречаться, но дело не в этом. Дело в том, как я себя после этого буду чувствовать. Я перестану уважать себя. Это так низко. Ох, отец, разве ты не видишь? Он по-своему любил меня. А я должна притворяться, предоставлять улики, рассказывать о Дафне Глиссе, его пьянстве, ребенке, делать вид, будто я хотела, чтобы он любил меня, в то время как я терпеть его не могла и мне было наплевать, хранит он мне верность или нет, при этом сознавая, что все это время я с другим? Я не смогу. Проще все ему рассказать и попросить о разводе.

– А если он не согласится?

– Тогда моя совесть будет чиста и мы будем жить как получится.

– А как же маленькая Джип?

Глядя прямо перед собой, словно пытаясь увидеть будущее, она медленно произнесла:

– Однажды моя дочь поймет, как это поняла я. А может быть, все закончится гораздо раньше. Разве счастье приходит надолго?

Подойдя к отцу, Джип наклонилась, поцеловала его в лоб и вышла. От ее теплых губ, аромата ее тела повеяло ощущениями давно минувших дней.

Неужели ничего невозможно сделать? Мужчины его склада редко вникают в душевные волнения даже самых близких людей, однако в тот вечер Уинтон вдруг понял характер дочери с невиданной прежде отчетливостью. Бесполезно заставлять ее идти наперекор своим внутренним побуждениям, совершенно бесполезно. Но разве мог он просто сидеть и смотреть, как дочь заново переживает его страсть, его исступление, его сердечный жар и будет переживать, возможно, еще много лет? На ум пришла избитая пословица: «Яблоко от яблони недалеко падает». Джип отдала себя и будет обеими руками раздаривать себя впредь, без меры, без оглядки, как это делали он и ее мать. И все же ей выпала лучшая доля, чем его любимой. Негоже сетовать на неприятности или сожалеть о содеянном прежде времени.

Глава 8

Джип провела бессонную ночь. Ум будоражила идея, которую она сама же и предложила, – обо всем рассказать Фьорсену. Согласится ли он дать развод, если она это сделает? Презрение к так называемой буржуазной морали, безволие, колючесть, оскорбленное честолюбие вряд ли позволят ему уступить. Нет, муж не разведется с ней, Джип была в этом уверена, если только вдруг не захочет по какой-то причине вернуть себе юридическую свободу, что вряд ли произойдет. Тогда что она выиграет? Успокоит совесть? Но есть ли у нее право успокаивать совесть, если это могло навредить ее возлюбленному? И не смешно ли рассуждать об угрызениях совести по отношению к человеку, который в первый же год после женитьбы завел любовницу и не постеснялся встречаться с ней в доме, который содержала и оплачивала его жена? Нет, сделав признание Фьорсену, она бы лишь укрепила чувство собственного достоинства, нарушенное поступком, который она поклялась не совершать. Да и где его сейчас искать? На другом конце света, не иначе.

Джип спустилась к завтраку с темными тенями под глазами, ни на шаг не приблизившись к окончательному решению. Ни она, ни Уинтон ни словом не упомянули о вчерашнем разговоре. Джип вернулась в свою комнату, чтобы привести в порядок платья. После обеда в дверь сдержанно постучали, на пороге стоял Марки.

– Мистер Фьорсен, мэм.

Она сделала слуге знак войти и закрыла дверь.

– В прихожей, мэм. Пролез, едва я приоткрыл дверь. Не выталкивать же его.

Джип размышляла целую минуту, прежде чем сказать:

– Мой отец дома?

– Нет, мэм. Майор ушел на фехтование.

– Что вы сказали Фьорсену?

– Сказал, что посмотрю. И что, по-моему, дома никого нет. Хотите, чтобы я его выпроводил, мэм?

Джип с легкой улыбкой покачала головой:

– Передайте, что его не могут принять.

Маленькие птичьи глазки Марки под тонкими черными изогнутыми бровями посмотрели на Джип с сочувственной меланхолией. Слуга открыл дверь, и оказавшийся за ней Фьорсен быстро проник в комнату. Марки вскинул руки, словно хотел схватить его, но Джип спокойно сказала:

– Марки, подождите снаружи, пожалуйста.

Когда дверь закрылась, Джип отошла к туалетному столику и остановилась, пристально глядя на мужа. Сердце грозило выскочить из груди.

Фьорсен отрастил короткую бородку, щеки округлились, глаза позеленели пуще прежнего. В остальном он мало изменился. Первым делом она подумала: «Почему я его вечно жалею? Он не умрет от переживаний или выпивки, ему хватит жизненной силы на двадцать таких, как он».

Нервная, застывшая улыбка на лице мужа вдруг сменилась таким же серьезным выражением, как у нее. Фьорсен охватил комнату знакомым наполовину свирепым, наполовину вороватым взглядом.

– Ну что, Джип? – проговорил он слегка дрогнувшим голосом. – Наконец-то! Поцелуешь?

Вопрос показался Джип настолько глупым, что она тотчас успокоилась.

– Если ты хотел поговорить с моим отцом, его сейчас нет дома. Приходи позже.

Фьорсен возмущенно пожал плечами:

– А такое возможно? Послушай, Джип! Я вчера вернулся из России. Полный успех, заработал кучу денег. Возвращайся ко мне! Я буду хорошо себя вести – клянусь! Теперь, увидев тебя снова, я не перенесу новой разлуки. Ах, Джип, возвращайся! Ты сама увидишь, насколько я изменился к лучшему. Поедем за границу, ты, я и бамбино. Поедем в Рим, куда захочешь, будешь жить как тебе нравится. Только возвращайся!

Джип ледяным тоном ответила:

– Ты несешь вздор.

– Джип, клянусь, я не встречал ни одной женщины, достойной стоять рядом с тобой. Ох, Джип, прояви ко мне доброту еще раз. Я больше не оступлюсь. Испытай меня! Испытай, Джип!

Трагический тон его призывов показался ей одновременно фальшивым и ребяческим, и она по-настоящему только сейчас ощутила всю силу нового чувства в своем сердце. Чем сильнее оно пульсировало, тем больше суровели ее лицо и голос.

– Если тебе больше нечего сказать, уходи. Я никогда не вернусь к тебе – пойми это, пожалуйста.

Молчание и выражение лица, с которыми он встретил ответ, удивили ее больше, чем его мольбы. Сделав типичное незаметное движение, он оказался рядом и, приблизив лицо вплотную, проговорил:

– Ты моя жена. Я хочу, чтобы ты вернулась. Ты должна быть со мной. Если ты не вернешься, я или тебя убью, или покончу с собой.

Внезапно его узловатые руки обхватили ее сзади, потянули к себе. Джип подавила вскрик, но очень быстро взяла себя в руки и, не пытаясь вырваться, сказала:

– Отпусти. Ты делаешь мне больно. Сядь спокойно. Я тебе кое-что расскажу.

Тон ее голоса заставил его ослабить хватку и отодвинуться, чтобы заглянуть в глаза. Джип сбросила с себя его руки, присела на старый дубовый сундук и указала на место у окна. У нее болезненно сжималось сердце, холодными волнами накатывало почти физическое отвращение. Когда Фьорсен стоял вплотную к ней, на нее пахнуло перегаром. Все равно что оказаться в одной клетке с диким зверем, с сумасшедшим! Образ Фьорсена, тянувшегося к ребенку скрюченными пальцами, был в это мгновение настолько силен, что почти заслонял настоящего мужа, тихо сидящего и ждущего, что она скажет. Посмотрев на него, Джип тихо произнесла:

– Ты говоришь, что любишь меня, Густав. Я тоже пыталась тебя любить, но у меня не получилось, с самого начала не получилось. Я очень старалась. Я уверена: даже тебе небезразлично, что чувствует женщина, даже если она твоя жена.

По его лицу пробежала дрожь, а Джип продолжила:

– Когда поняла, что не смогу тебя полюбить, я решила, что не имею на тебя права, но ведь и не настаивала на этом, не так ли?

У Фьорсена опять дрогнуло лицо, и она поспешила продолжить:

– Но ведь ты не станешь требовать, чтобы я всю жизнь прожила без любви? Ты-то не один раз ее испытал. – И, всплеснув руками, словно в знак удивления, пробормотала: – Но теперь я влюблена и принадлежу другому.

Фьорсен издал странный скулящий звук и закрыл лицо руками. В воображении Джип мелькнула дурацкая сценка – побирушка, причитающий: «Сжальтесь, господа! Сжальтесь, господа!» Не вскочит ли он, не бросится ли ее душить? Подбежать к двери, выскочить наружу? Несколько долгих жутких мгновений Фьорсен раскачивался на месте, не отрывая рук от лица, потом, не глядя на нее, укусил кулак и выбежал вон.

В дверном проеме Джип увидела застывшего Марки, который задвигался, как только Фьорсен проскочил мимо него. С глубоким вздохом Джип заперла дверь и легла на кровать. Сердце неистово колотилось. На данный момент ревнивое озлобление мужа столкнулось с препятствием. Но если под воздействием встряски он опять начнет пить, что тогда может случиться? Он говорил страшные вещи. Ей стало не по себе. Какое право имеет Фьорсен ревновать и злиться на нее? Какое? Джип встала и подошла к окну, вся дрожа и машинально приглаживая волосы. Просто чудо, что он ее не тронул.

Мысли перекинулись на Брайана. Они договорились встретиться в три у скамьи в парке Сент-Джеймс. Но теперь ситуация переменилась, стала сложной и опасной! Необходимо выждать, посоветоваться с отцом. Но если не прийти на свидание, Брайан будет волноваться: подумает, что с ней что-то случилось, решит – нет, это уж совсем глупо! – что она забыла или, чего доброго, пожалела о содеянном. Что она сама бы подумала, если бы он не явился на первое свидание после нескольких дней блаженства? Разумеется, что он передумал, решил, что она ему не пара, что женщине, готовой отдаться так легко и быстро, нельзя посвятить всю жизнь.

В жестоких сомнениях прошло два часа, время приближалось к трем. Если не пойти, он сам придет на Бери-стрит, а это еще опаснее. Джип надела шляпку и быстро пошла в сторону Сент-Джеймсского дворца. Убедившись, что ее не преследуют, она немного осмелела и быстро подошла к воде. Джип опоздала на десять минут и, заметив, как Брайан расхаживает взад-вперед, оборачиваясь каждые пару секунд, словно боясь потерять из вида скамью, почувствовала радостное головокружение. Поздоровавшись с фальшивой беспечностью тайных любовников, редко кого обманывающей, они вместе направились под сенью деревьев мимо Букингемского дворца в Грин-парк. По пути Джип рассказала о разговоре с отцом. Когда они присели в относительно укромном месте и Брайан под прикрытием лежащего на коленях парасоля взял ее за руку, Джип заговорила о Фьорсене.

Саммерхей крепче сжал ее руку, но вдруг отпустил и спросил:

– Он к тебе прикасался?

Джип была потрясена. Прикасался! Да, но что с того?

Брайан издал тихий вибрирующий звук, и Джип озабоченно посмотрела на него. Зубы и кулаки Брайана были плотно сжаты.

– Брайан, не надо! – попросила она. – Я никогда бы не позволила ему поцеловать меня.

Он, сделав над собой усилие, посмотрел на нее.

– Все нормально, – пробормотал Брайан и уставился перед собой, кусая ногти.

Джип сидела без движения, уязвленная до глубины души. Она опорочена, запачкана в его глазах! Ну еще бы! И все-таки изнутри ее жгла обида на несправедливость. Ее сердце никого прежде не знало, оно целиком принадлежало ему одному, но мужчине, очевидно, этого мало: ему подавай нетронутое тело в придачу. Этого она не могла предложить. Надо было об этом раньше думать, сейчас уже поздно. И Джип с подавленным видом и каменным лицом тоже стала смотреть прямо перед собой.

К ним подошел маленький мальчик и начал рассматривать Джип круглыми немигающими глазами. Она заметила у него в руках кусок хлеба, намазанный джемом; губы и щеки мальчугана были перепачканы красным.

– Джекки! – позвала какая-то женщина. – Иди сюда!

Женщина потащила его прочь, а мальчик все еще озирался и держал хлеб в вытянутой руке, словно предлагая Джип откусить. Брайан обнял ее за талию.

– Все прошло, дорогая. Больше это не повторится.

Обещаю!

Ну, обещать-то он, конечно, может, и даже сдержит обещание, но при этом будет страдать, вечно страдать, думая о сопернике.

– Я могу быть только такой, какая есть, Брайан, – сказала она. – Я не могу подарить тебе новую себя, как бы мне ни хотелось. Ах как мне хотелось бы!

– Мне следовало отрезать себе язык. Больше не думай об этом! Поехали ко мне, выпьем чаю, там никого нет. Поехали, Джип!

Он взял ее за руки и помог подняться. И Джип покинули все другие чувства, кроме радости быть рядом с ним и вместе идти к счастью.

Глава 9

Фьорсен, пробежав как слепой мимо Марки, вышел на улицу, но, не сделав и сотни шагов, бросился назад, вспомнив, что забыл свою шляпу. Слуга отдал ему широкополый головной убор и перед носом захлопнул дверь. Он опять направился в сторону Пикадилли. Если бы его не остановило выражение на лице Джип, на что он мог бы пойти? К мучительной ревности примешивалось некоторое облегчение, как если бы удалось избежать ужасного поворота событий. Говорит, никогда его не любила! Никогда-никогда? Не может быть! Чтобы женщина, которую он так обожал, не имела совершенно никаких ответных чувств – так не бывает. Перед мысленным взором сменялись бесчисленные картины – Джип лишь уступала, всегда уступала. Не могла же она постоянно притворяться! Ведь он не такой, как все, – она сама говорила. У него есть обаяние – по крайней мере, так считали другие женщины. Ее слова – ложь, ложь в собственное оправдание.

Он зашел в кафе и заказал хорошего шампанского. Вино подали в прозрачной бутыли с разметкой на порции. Фьорсен долго не уходил. Допив, наконец, шампанское и поднявшись, он почувствовал себя лучше, кровь приятно бурлила от негодования, душа – от сознания собственного благородства. Пусть себе любит и милуется с любовником! Но пусть не надеется, что он не вцепится этому типу в горло! Посмотрим, как у нее получится быть счастливой, если она не сможет оградить любовника от мужа! Фьорсен вдруг остановился как вкопанный: на рекламном щите прямо у него под носом красовалась надпись: «Дафна Глиссе. «Пантеон». Дафна Глиссе. Балерина без костей. Поэзия движения. Сегодня в три часа в «Пантеоне». Дафна Глиссе.

Эх, вот кто его любил – малышка Дафна! Часы показывали начало четвертого. Фьорсен вошел в партер, занял место поближе к сцене и стал наблюдать за представлением с чувством изумления и обиды. Какова ирония судьбы! Ага, вот и она! В костюме Пьеретты – короткой просвечивающей юбочке из муслина, лицо – в белилах под цвет наряда. Пьеретта медленно поворачивалась вокруг своей оси на носочках, вкинув и сомкнув руки над блестящими волосами.

Что за идиотская поза! Однако лицо девушки несло на себе знакомое выражение светлой кротости. Потрясающий божественный дар пробивался даже сквозь нелепость поз. Дафна порхала по сцене, делала пируэты, ее ловил Пьеро в черном трико с таким же белым лицом, как у нее, держал ее то вверх ногами, то с наклоном – в этой позе она сгибала колено, прижимая носок одной ноги к щиколотке и смыкала руки над головой. Потом, пока Пьеро придерживал ее за талию, становилась на кончики пальцев одной ноги, вторую вскидывала выше головы и медленно крутилась вокруг своей оси. Нарочитая дрожь в теле была призвана всем показать, насколько этот прием сложен в исполнении. Затем, встав на всю стопу, убегала за кулисы, чтобы тут же примчаться обратно с божественным, кротким выражением на лице. Ее роскошные белые ноги были обнажены до самого таза. Да, на сцене она была восхитительна. Вскинув руки, Фьорсен захлопал и, крикнув «браво!», заметил, как немного округлились глаза танцовщицы и как она едва заметно вздрогнула, но не более того. «Ага, кое-кто меня еще не забыл!» – подумал Фьорсен.

Дафна вышла на сцену для второго номера. На этот раз ей помогало только собственное отражение в маленьком заросшем пруду посреди сцены. «Последний танец Офелии», – прочитал Фьорсен в программке. Одетая в плотно прилегающий наряд цвета морской волны с разрезами в нескольких местах, чтобы зритель мог полюбоваться на великолепные ножки, с маргаритками и васильками в распущенных волосах, томная, бледная, всеми покинутая, она обежала вокруг своего отражения в пруду. Затем с бурной энергией, подчеркивающей накал момента, пустилась в дикую пляску, чтобы под лучом прожектора погрузиться в мнимую воду и поплыть на спине среди бумажных кувшинок. Дафна очень мило выглядела – глаза распахнуты, губы приоткрыты, волосы разметались. И снова Фьорсен воздел руки, захлопал, закричал «браво!». Занавес опустился, однако Офелия так и не вышла. Увидела его? Или поддерживала иллюзию, чтобы зритель поверил в утопление? Подобные артистические фокусы были в ее духе.

Громко прошипев «ф-фу!» двум клоунам в ситце, изображавшим потасовку, Фьорсен встал и направился к выходу. На улице он остановился, нацарапал на своей карточке: «Встретимся? Г.Ф.» – и вручил ее портье у черного хода. Тот через минуту вернулся с ответом:

– Мисс Глиссе примет вас, сэр.

Прислонившись с кривой улыбкой к выкрашенной клеевой краской стене продуваемого сквозняком коридора, Фьорсен гадал, какой черт его сюда занес и что она ему скажет.

Когда его впустили в гримерную, Дафна стояла в шляпе, а костюмерша застегивала кнопки на ее лакированных туфлях. Девушка протянула руку поверх спины костюмерши и произнесла:

– Ах, мистер Фьорсен, как поживаете?

Он принял маленькую влажную ручку и окинул Дафну взглядом, избегая смотреть в глаза. Она производила впечатление более жесткой и уверенной в себе особы, чем раньше. Лицо вроде бы такое же и в то же время другое. Только идеальное гибкое маленькое тело выглядело прежним. Костюмерша разогнула спину, пробормотала: «До свиданья, мисс» – и вышла.

Дафна Глиссе вяло улыбнулась:

– Я давно вас не видела, верно?

– Да, я уезжал за границу. Вы танцуете все так же прекрасно, как и раньше.

– О да. Это не повлияло на мои способности.

Сделав над собой усилие, Фьорсен заглянул девушке в глаза. Неужели она та самая, что прижималась к нему, досаждала ему градом поцелуев, потоками слез, мольбами о любви, хоть капельке любви? Эх, а ведь она выглядит аппетитнее, намного аппетитнее, чем у него отложилось в памяти.

– Поцелуйте меня, маленькая Дафна, – попросил он.

Девушка даже не пошевелилась. Прикусив белыми зубками нижнюю губу, она сказала:

– Ах нет, покорно благодарю. Как себя чувствует миссис Фьорсен?

Он резко отвернулся:

– Нет больше никакой миссис Фьорсен.

– Ах, она с вами развелась?

– Нет, хватит о ней! Хватит, я говорю!

Дафна Глиссе, по-прежнему стоя в самом центре захламленной гримерной, буднично констатировала:

– И это называется «вежливость»? Как странно. Я не могу сказать, что рада вас видеть. Мне пришлось очень тяжело, знаете ли, а миссис Фьорсен поступила как ангел. Зачем вы ко мне пришли?

Действительно, зачем? «Чтобы ты помогла мне забыться», – мелькнула мысль.

– Я жестоко обошелся с вами, Дафна, вот и пришел загладить свою вину, если вы позволите.

– Ах нет, вы не сможете ничего загладить, благодарю вас. – По телу девушки пробежала дрожь, и она начала натягивать перчатки. – Вы меня многому научили. Мне следовало бы вас поблагодарить. Ах, вы бородку отрастили? Думаете, она делает вас лучше? Мне кажется, с ней вы похожи на Мефистофеля.

Фьорсен уставился на личико идеальной формы, на котором к природной бледности добавился розовый румянец. Она что, над ним издевается? Невероятно! Откуда взялся этот бесстрастный тон?

– Где вы теперь живете? – спросил он.

– У себя, в студии. Можете прийти посмотреть, если желаете.

– С удовольствием.

– Но сразу предупреждаю: я сыта любовью по горло.

Фьорсен ухмыльнулся:

– Даже к другим?

Дафна Глиссе спокойно ответила:

– Прошу вас обращаться со мной как с дамой.

Фьорсен прикусил язык и поклонился:

– Позвольте угостить вас чаем с пирожными?

– Спасибо. Я очень голодна. Перед дневными спектаклями я не обедаю: так легче танцевать. Вам понравилась моя Офелия?

– Она ненастоящая.

– Разумеется, ненастоящая. Номер поставлен с помощью зеркал и проволочных сеток. Но у вас осталось впечатление, что моя героиня сходит с ума?

Фьорсен кивнул.

– Я очень рада. Идем? Я хочу чаю.

Дафна осмотрела себя в зеркале, обеими руками поправила шляпку, на мгновение показав уверенную красоту своей фигуры, сняла со спинки кресла сумочку и сказала:

– Я думаю, что вам лучше идти первым, чтобы не вызывать подозрений. Я присоединюсь к вам в кафе Раффеля, у них вкусно готовят. Au revoir[25].

Фьорсен, испытывая замешательство, раздражение и странную покорность, спустился по Ковентри-стрит, зашел в безлюдное кафе Раффеля и, заняв столик у окна, уставился в пространство. Перед ним вдруг возник образ Джип, сидящей на дубовом сундуке у изножья кровати, и подчистую вытеснил мысли о Дафне. Подошел официант, чтобы взять заказ. Бегло взглянув на бледное, искаженное яростью лицо посетителя, он заученно спросил:

– Чего желаете?

Подняв глаза, Фьорсен увидел на улице Дафну Глиссе, разглядывавшую выставленные в витрине пирожные. Девушка вошла в кафе.

– Ах вот вы где! Мне, пожалуйста, кофе со льдом и кусочек орехового торта. И немного марципанов тоже. Да, торт принесите со взбитыми сливками. Вы не возражаете?

Девушка села и, посмотрев Фьорсену в лицо, спросила:

– Где вы были за границей?

– В Стокгольме, Будапеште, Москве, в других местах.

– Прекрасно! Как вы думаете, меня бы хорошо приняли в Будапеште или Москве?

– Возможно. У вас вполне английская внешность.

– Ах, вы считаете, что я типичная англичанка?

– Совершенно верно. Такого рода…

Он хотел было сказать: «Такого рода пошлятины не сыщешь ни в одной другой стране», – но так и не решился закончить фразу.

– Такого рода красоты, как у меня?

Фьорсен с ухмылкой кивнул.

– Ах, это, пожалуй, самый лестный комплимент, который я от вас когда-либо слышала, хотя больше воображаю себя гречанкой, язычницей.

Дафна замолчала, потупив взор. Ее профиль, освещенный сбоку, в эту минуту был особенно чист и нежен.

– Вы, наверно, меня презираете, маленькая Дафна? Вы должны меня ненавидеть.

Дафна Глиссе подняла взгляд. Ее серо-голубые глаза посмотрели на него с тем же выражением, с каким она только что разглядывала марципан.

– Нет, я вас не презираю. Больше не презираю. Разумеется, если бы у меня еще оставалась хоть капля любви к вам, я бы вас ненавидела. Чудно́, правда? Ведь не обязательно ненавидеть человека, чтобы считать его дрянью, не так ли?

Фьорсен закусил губу:

– То есть я, по-вашему, дрянь?

Глаза Дафны Глиссе округлились.

– А кто же? Вас никак иначе нельзя назвать после того, что вы сделали.

– Но вы в то же время не отказываетесь выпить со мной чаю?

Дафна Глиссе с набитым ртом ответила:

– Видите ли, я теперь ни от кого не завишу и знаю, что такое жизнь, поэтому не боюсь вас.

Фьорсен протянул руку и стиснул ее запястье в том месте, где бился ровный спокойный пульс. Дафна посмотрела на его руку, переложила вилку в другую ладонь и продолжила есть как ни в чем не бывало. Фьорсен отдернул пальцы словно ужаленный.

– Ага, вы действительно изменились. Никаких сомнений.

– Да. А вы как думали? Знаете ли, такие испытания ни для кого не проходят даром. Я считаю, что была страшной идиоткой. – Она замерла, не донеся ложку до рта. – И все-таки…

– Я вас все еще люблю, Дафна.

Девушка медленно повернула к нему голову, издав слабый вздох:

– Было время, когда я многое бы отдала, чтобы услышать эти слова.

Снова отвернувшись, она выудила из куска торта крупное ядро грецкого ореха и сунула в рот.

– Придете посмотреть на мою студию? Она новая и красивая. Я получаю двадцать пять фунтов в неделю, а за следующий ангажемент будут платить тридцать. Мне хотелось бы, чтобы миссис Фьорсен об этом знала. Ах, совсем забыла – вам не нравится, когда я о ней говорю! Почему? Мне хочется, чтобы вы объяснили. – Равнодушно посмотрев, как прежде официант, на гневное лицо Фьорсена, Дафна продолжила: – Не знаю, как это получилось, но я вас больше ни капельки не опасаюсь. Раньше – да. Ах, как, кстати, дела у графа Росека? Он все такой же бледный? Вы что-нибудь себе еще будете заказывать? Вы почти ни к чему не притронулись. Знаете, чего я еще хочу? Шоколадный эклер, малиновое мороженое и содовую воду с долькой мандарина.

После того как Дафна медленно высосала напиток, тыча соломинкой в кусочек мандарина, они вышли из кафе и поймали такси. По пути в студию Дафны Фьорсен попытался завладеть ее пальцами, но девушка, сложив руки на груди, спокойно сказала:

– Злоупотреблять теснотой в такси – признак дурных манер.

Фьорсен угрюмо отодвинулся в угол, искоса поглядывая на спутницу. Неужели она с ним играет? Или действительно перестала слушаться по щелчку пальцев? В это трудно было поверить. Такси, попетляв в лабиринте улиц Сохо, остановилось. Дафна Глиссе вышла на тротуар, спустилась по узкому переулку к дому с зеленой дверью и, открыв ее ключом, сообщила:

– Меня устраивает, что улица немного убога. Дилетанту такое место не по зубам оформить. Студии тут, конечно, не было, раньше здесь находилась картонажная мастерская. Отвоевать пространство для искусства – это чего-нибудь да стоит, не так ли?

Она провела Фьорсена наверх по ступеням, покрытым зеленым ковром, в большую комнату с застекленным фонарем в потолке. Стены были обиты японским шелком цвета желтых азалий. Дафна на минуту остановилась в безмолвии, словно завороженная красотой собственного жилища, затем, указав на стены, сказала:

– Оформление заняло целую вечность – я все сделала сама. Посмотрите на мои карликовые японские деревья. Прелесть, правда?

На высокой полке, там, где скругленный фонарь переходил в стену, было аккуратно расставлено шесть деревьев-уродцев.

– Мне кажется, эта комната понравилась бы графу Росеку, – вдруг сказала она. – В ней есть нечто экстравагантное, не так ли? Я хотела окружить себя такими предметами, чтобы, знаете ли, добавить в свою работу оттенок экстравагантности. В наше время это так важно. Тем не менее у меня здесь есть спальня, ванная комната, маленькая кухня; все необходимое под рукой, все по-домашнему, всегда есть горячая вода. Мои родители считают эту комнату очень странной, да и к району привыкнуть не могут; район, конечно, неблагополучный. Просто мне кажется, что человек искусства должен быть выше таких мелочей.

Неожиданно тронутый Фьорсен мягко ответил:

– Да, маленькая Дафна.

Она взглянула на него и еще раз тихо вздохнула:

– Почему вы со мной так поступили? Какая жалость, теперь у меня вообще не осталось никаких чувств.

Повернувшись, она вдруг порывисто прикрыла глаза тыльной стороной ладони. Растроганный этим жестом, Фьорсен шагнул было к ней, но Дафна быстро обернулась к нему и, выставив руку, покачала головой. На ее ресницах блестели слезы.

– Пожалуйста, сядьте на диван, – попросила она. – Хотите покурить? У меня есть русские папиросы. – Она достала из маленького позолоченного столика из березы белую шкатулку с розовыми папиросами. – У меня даже балалайка есть. Но вы на ней, должно быть, не умеете играть. А жаль! Если бы только у меня была скрипка! Мне было бы приятно услышать еще раз, как вы играете. – Она всплеснула руками. – Помните, как я танцевала для вас перед камином?

Фьорсен прекрасно помнил. Розовая папироса задрожала у него в пальцах, и он внезапно севшим голосом попросил:

– Станцуйте для меня сейчас, Дафна.

Девушка покачала головой:

– Я вам ни капельки не верю. И никто на моем месте не поверил бы, не так ли?

Фьорсен приподнялся.

– Тогда зачем вы меня сюда позвали? Что за игру вы затеяли, вы, маленькая…

Наткнувшись взглядом на ее круглые равнодушные глаза, он замолчал.

– Я думала, вам будет приятно увидеть, что я стала хозяйкой своей судьбы. Вот и все. Но если вам невыносимо это видеть, я вас не держу.

Фьорсен плюхнулся обратно на диван. До него начало доходить, что она имела в виду именно то, что говорила, без каких-либо ужимок. Сделав длинную затяжку, он выпустил дым вместе со смехом.

– Чему вы смеетесь?

– Я просто подумал, маленькая Дафна, что мы оба порядочные эгоисты.

– Я и хочу быть эгоисткой. По-другому в жизни ничего не добьешься.

Фьорсен опять рассмеялся:

– Вам не о чем беспокоиться. Вы всегда ей были.

Дафна присела на индийский стул, накрытый турецкой вышивкой, сложила руки на коленях и торжественно ответила:

– Нет, пока я любила вас, не была. Но от этого было мало проку.

– Вас это сделало женщиной, Дафна. У вас теперь другое лицо. Ваши губы от моих поцелуев – или их отсутствия – стали еще прекраснее. Вы вся стали красивее.

Щеки Дафны Глиссе порозовели. Воодушевленный этой переменой, он горячо продолжил:

– Если бы вы теперь меня полюбили, вы бы мне больше не наскучили. Ах, можете мне поверить! Я…

Она покачала головой:

– Давайте не будем о любви, хорошо? Вам сопутствовал большой успех в Москве и Санкт-Петербурге? Наверно, очень приятно иметь большой успех.

– Успех? Я заработал кучу денег, – мрачно ответил Фьорсен.

– Ах, вы, должно быть, очень довольны, – промурлыкала Дафна.

Что это, ирония?

– Я чувствую себя паршиво.

Он встал и сделал шаг к ней. Дафна посмотрела ему в глаза.

– Очень жаль, если вам паршиво. Мне хорошо знакомо это чувство.

– Вы можете помочь мне почувствовать себя лучше, помочь забыть…

Он остановился и положил ей руки на плечи. Не делая никаких движений, Дафна Глиссе ответила:

– Полагаю, что забыть вы хотите миссис Фьорсен, я права?

– Да, она словно умерла для меня. Ах, пусть все будет, как было прежде, Дафна! Вы повзрослели, стали женщиной, артисткой, и вы…

Дафна Глиссе повернула голову в сторону лестницы.

– Кто-то позвонил. Может быть, мои родители? Они обычно приходят в этот час. Ах, это было бы так некстати, правда?

Фьорсен оставил ее и отскочил к стене. Касаясь головой одного из японских деревьев-карликов, он стоял и кусал ногти. Дафна уже направилась к двери.

– У моей матери есть второй ключ, и спрятать вас не получится, потому что она всегда заглядывает в каждый угол. Но, может быть, это не они. Кроме того, я их больше не боюсь. Самостоятельная жизнь многое меняет чудесным образом.

Она ушла. Фьорсен услышал ядовитый женский голос, хриплый и маслянистый мужской, звук поцелуя. Яростно пожав плечами, он понял, что угодил в западню. Попался как кур в ощип! Маленькая чертовка! Он увидел женщину в шелковом платье, зеленом с темно-красной отделкой, и невысокого толстяка с выпученными глазами и круглой седеющей бородой, в сером костюме с георгином в петлице. Мужчина сказал:

– Представь нас, Дейзи. Я не расслышал. Мистер Доусон? Как поживаете, сэр? Вы, наверно, один из антрепренеров моей дочери? Очень рад вас видеть.

Фьорсен, тяжело вздохнув, поклонился. Маленькие свиные глазки мистера Уэгги остановились на кривых деревцах.

– У нее теперь есть хорошее место для работы, спокойное, без претензий. Надеюсь, вы доброго мнения о ее даровании, сэр? Вы могли бы долго искать, но вряд ли нашли бы кого-то лучше, чем моя дочь, не правда ли?

Фьорсен еще раз поклонился.

– Вы можете ей гордиться: Дафна восходящая звезда.

Мистер Уэгги кашлянул.

– Э-э, да. Мы с детства замечали, что в ней что-то есть. Я проявлял большое участие в ее работе. Это не по моей специальности, но мне кажется, что она упорная. Мне нравится ее настойчивость. Если у человека есть настойчивость, считай, успех наполовину обеспечен. Так много молодых людей нынче думают, что жизнь – одни игрушки. В своей сфере вы, наверно, часто с этим сталкиваетесь.

– Роберт!

У Фьорсена по спине поползли мурашки.

– Да-а?

– Его фамилия не Доусон!

Наступила длинная пауза. С одной стороны, вытянув шею, как курица, стояла въедливая баба, с другой – Дафна Глиссе, чьи глаза становились все круглее, а щеки все розовее, губы приоткрыты, руки сомкнуты на груди, а между женщинами – широкая фигура с седой бородой, багровым лицом, злыми глазками и хриплым голосом.

– Так это ты, мерзавец! Адский мерзавец!

Коротышка двинулся вперед, вскинув толстый кулак. Фьорсен сбежал по лестнице, распахнул дверь и зашагал прочь, корчась от унижения. Не вернуться ли назад и не взять ли этого пошляка с обезьяньей мордой за горло? А эта вертихвостка чего стоит! Однако чувства Фьорсена к Дафне были слишком сложны, чтобы найти для них подходящие слова. И тут его мысли, пути которых темны и неисповедимы, снова перекинулись на Джип: как, сидя на дубовом сундуке, она делала признание, – и воспоминание о ней обрушило на его разум новый град ударов.

Глава 10

В тот же вечер, стоя на углу Бери-стрит, Брайан Саммерхей провожал взглядом Джип, быстро идущую к дому отца. Он был не в состоянии заставить себя повернуться и уйти, пока мог видеть ее лицо или поймать прощальный жест. Наконец, понурившись, Брайан поплелся назад. Чем блаженнее проведенные вместе часы, тем отчаяннее наступающее после них одиночество. Он начал вникать в природу любви. Непреходящая тоска по любимой быстро нарастала. Муж Джип и так все знает – чего еще ждать? Пока перед ними маячит зловещая тень этого субъекта, они никогда не будут знать покоя, чередуя тайные встречи и расставания, как сегодня. Надо предложить ей немедленно поехать за границу – до наступления ясности, – потом он найдет для них какое-нибудь местечко, где Джип сможет чувствовать себя покойно и счастливо. А ему нужно проявить твердую решимость и привести свои дела в порядок. «Нет смысла все делать только наполовину, – думал Брайан. – Надо рассказать матери. И чем раньше, тем лучше. Разрубить узел одним махом!» Морщась от неловкости, он направился к дому своей тетки в Кэдоган-Гарденс, где его мать всегда останавливалась, приезжая в Лондон.

Леди Саммерхей ждала в будуаре, когда позовут на ужин, за чтением книги о грезах и сновидениях. Лампа с красным абажуром отбрасывала мягкие блики на серое платье, розовую щеку и белоснежное плечо. Это была представительная дама, высокая и хорошо сложенная, со светлыми, едва начавшими седеть волосами. Она рано вышла замуж и овдовела пятнадцать лет назад. Леди Саммерхей была одной из тех женщин, чей врожденный вольный дух зачах от долгого общения с людьми, занимающими высокое положение в обществе. От погрузившейся на дно души иногда еще поднимались на поверхность пузырьки, но о полном всплытии не шло и речи. Не страдая узостью или предубежденностью, взгляды леди Саммерхей, как от них часто требуется в свете, были такими, как им положено быть у людей солидного положения: обсуждать можно что угодно и сколько угодно – главное только не менять привычный жизненный уклад. Такие рассуждения и обмен идеями никак не отражались на общественной практике. Бесчисленные движения за эмансипацию и всеобщее благо, которыми интересовались она и ее друзья, по сути, лишь служили отдушиной для избытка желания делать добро, проводником для привитой с рождения тяги распоряжаться другими. Леди Саммерхей мыслила и руководствовалась идеями общественной пользы, прислушиваясь к тому, что влиятельные люди говорили об этом за обедом и ужином. И, видит бог, не она тому виной, что им нравится обедать и ужинать. Когда сын наклонился и поцеловал мать, леди Саммерхей протянула ему книгу и сказала:

– Я считаю, что этот автор написал просто возмутительную книгу. Оседлал половые вопросы и заездил их до потери сознания. Люди все-таки не настолько на этом помешаны. Мне кажется, для него следовало бы учредить специальный дом сумасшедших.

Брайан, мрачно взглянув на мать сверху вниз, ответил:

– У меня для тебя плохие новости, мама.

Закрыв книгу, леди Саммерхей испытующе заглянула в лицо сына. Она хорошо знала это выражение – наклон головы, как у бодливого бычка. Таким он являлся домой, проигравшись в карты. Опять за свое? Брайан вечно попадал в неприятные ситуации, но от того, что услышала, у нее и вовсе перехватило дыхание.

– Ты, конечно, знаешь хозяев поместья в Милденхеме: майора и его дочь. Ну-у… я в нее влюблен. Я… мы теперь любовники.

Леди Саммерхей ахнула:

– Но как же так, Брайан…

– Субъект, за которого она вышла замуж, пьет. Он несносен. Она ушла от него год назад вместе с ребенком, были и другие причины. Послушай, мама, это неприятно, но ты должна знать: я не могу говорить о ней при других. На развод нет никакой надежды. – Брайан слегка повысил голос. – Не пытайся меня отговорить. У тебя не получится.

Леди Саммерхей, с чьего лица мгновенно слетели остатки благодушия, сцепила пальцы поверх книги.

Стремительная атака жизни на ее сына, прежде знакомого с ней лишь по веренице судебных дел, выглядела очень уж жестокой, да и Брайан, должно быть, сам это чувствовал, хотя, как видно, все еще не понимал причины. Охваченный свежими эмоциями, он сохранял достаточно благоразумия, позволявшего понять, какую чудовищную весть принес матери, сколько душевной смуты и разочарования. Брайан прижал ее руку к губам.

– Не грусти, мама! Все в порядке. Она счастлива, я тоже.

Леди Саммерхей, не отнимая руки, пробормотала:

– Да, но это еще не все, Брайан. Ведь… будет скандал?

– Не знаю. Надеюсь, что нет. В любом случае он уже знает.

– Общество таких вещей не прощает.

Брайан пожал плечами:

– Мне очень жаль тебя огорчать, мама.

– Ах, Брайан!

Охи и ахи матери начали действовать ему на нервы.

– Не запрягай телегу поперед лошади. Пока ничего не говори Эдит и Фло. Никому ничего не говори. Мы пока не знаем, что еще может случиться.

Но в сердце леди Саммерхей уже поселились боль и пустота. Она ни разу не видела эту женщину, чье происхождение вызывало кривотолки, вдобавок испорчена замужеством. Наверняка бездушная сердцеедка. Какой удар! Леди Саммерхей верила в сына, мечтала и даже была уверена, что он займет высокое положение в обществе.

– Этот майор Уинтон хотя бы человек благородного происхождения? – упавшим голосом спросила она.

– Вполне! – И, остановившись перед матерью, словно прочитав ее мыли, Брайан добавил: – Ты считаешь, что она для меня недостаточно хороша? Она хороша для любого мужчины во всем мире! Я не встречал более гордой женщины. Если ты озабочена, как к ней относиться, не волнуйся! Ей ничего ни от кого не нужно – это я могу точно сказать. Ей не нужны подачки.

– Хорошо, если так! – вырвалось у леди Саммерхей, однако, посмотрев на сына повнимательнее, она поняла, что еще немного – и он закроет от нее свое сердце. Чувствуя, как снова накатывает горькая волна обманутых надежд, леди Саммерхей холодно произнесла: – Вы намерены жить вместе, не скрываясь?

– Да. Если она согласится.

– Ты еще не знаешь?

– Скоро узнаю.

Леди Саммерхей поднялась, книга о грезах соскользнула с ее колен и с глухим стуком упала на пол. Она подошла к камину и остановилась там, глядя на сына. Брайан изменился. Куда подевалась его веселость? Она видела перед собой чужое лицо. Леди Саммерхей однажды уже видела это выражение: как-то раз в Уидрингтоне, в парке, Брайан разозлился на непослушного пони и проскакал мимо нее, откинувшись в седле, так что кудри его торчали во все стороны, как у бесенка.

– Вряд ли ты ожидал, что я благосклонно восприму твое признание, Брайан, даже если она действительно такова, как ты говоришь, – с горечью сказала леди Саммерхей. – К тому же о ней всякое говорят…

– Дорогая мама, чем больше народу будет настроено против нее, тем крепче станет моя любовь. Это очевидно.

Леди Саммерхей вздохнула:

– Что предпримет этот мужчина? Я однажды слышала его игру.

– Не знаю. Возможно, ничего. Морально или юридически его нельзя привлечь к суду. Я лишь молюсь, чтобы он сам подал на развод, представив мне возможность жениться на ней. Но Джип говорит, что муж не станет этого делать.

– Джип? Вот как ее зовут? – пробормотала леди Саммерхей. Ее вдруг охватило внезапное, почти отчаянное желание увидеть ее, и отнюдь не из добрых побуждений. – Приведешь ее ко мне? Я буду в доме одна до среды.

– Я спрошу, но вряд ли она согласится. – Брайан отвернулся. – Мама, она просто прелесть!

Губы леди Саммерхей скривились в кислой улыбке. Кто бы сомневался! Мальчика посетила сама богиня Афродита! Да, Афродита! Но что будет потом?

– А майор Уинтон знает? – спросила она уныло.

– Да.

– Что он об этом говорит?

– Говорит? О чем тут говорить? Что с твоей точки зрения, что с его – дело, конечно, дрянь.

Леди Саммерхей воспрянула духом, ворота шлюза раскрылись настежь, и наружу хлынул поток слов:

– Ах, милый мой, не мог ли бы ты остановиться? Я не раз видела, как такие увлечения доводили до беды. Наши законы и приличия не случайно так строги в этом вопросе – можешь мне поверить! Опыт свидетельствует, что их давление ужасно велико. И только в самых исключительных обстоятельствах самым исключительным людям удается добиться своего. Ты сейчас, возможно, думаешь, что тебе это не повредит, но ты увидишь сам – страшно повредит. Ты не писатель и не художник, чтобы уехать куда глаза глядят, хоть в пустыню, и там заниматься своим творчеством. Твоя работа – в Лондоне, вся твоя карьера привязана к обществу. Хорошенько подумай, прежде чем восставать против него! Ты можешь сколько угодно повторять, что твой роман никого не касается, но быстро увидишь, Брайан, что это не так. И что в итоге? Сможешь ли ты сделать ее счастливой?

Выражение на лице сына заставило ее замолчать. Оно словно говорило: «Я покинул твой мир. Обсуждай это с другими, подобными тебе; мне же до него нет никакого дела».

– Ты все еще не понимаешь, мама. Я предан ей, предан всей душой, для меня, кроме нее, ничего не существует.

– Сколько будет продолжаться это наваждение, Брайан? Тебя словно околдовали.

– Нет, не околдовали, – порывисто ответил Саммерхей-младший. – Я говорю как есть. До свидания! – И направился к двери.

– Даже на ужин не останешься?

Но он уже вышел за дверь. Раздражение, тревога и уныние разом охватили леди Саммерхей. Какой жестокий удар! Она села ужинать в грустном, тоскливом одиночестве. Рядом с тарелкой лежала раскрытая книга о грезах, и леди Саммерхей смотрела в нее, не различая ни строчки.

Брайан сразу же отправился к себе. В ранних осенних сумерках зажигались фонари, порывистый свежий ветер срывал с платанов последние желтые листья. В этот час краски города растворяются в вечерней синеве, дневные резкие контуры смягчаются, темнеют, принимают загадочный вид, и тяготы, нависающие над людьми, деревьями и домами, уносятся прочь на крыльях иллюзии, вступающей в свои права; в этот час в человеке просыпается поэт, но в ушах Саммерхея по-прежнему звучало материнское восклицание: «Ах, Брайан!» – и он впервые ясно ощутил, что противостоит один всему свету. В лицах встречных прохожих, казалось, уже произошла перемена. Ничто больше не будет простым и естественным, а ведь он принадлежал к классу, для которого все в жизни было просто и естественно. Возможно, он пока не до конца это осознал, однако уже начал, как говорят сиделки у ложа больного, реагировать, как не могут не реагировать те, кто вынужден защищаться от нападок общества.

Вставив ключ в замок, он вспомнил, с каким ощущением впервые открывал дверь своего дома для Джип – наполовину украдкой, наполовину с вызовом всему миру. Теперь на вызов придется отвечать постоянно. Старый порядок вещей закончился! Растопив камин в гостиной, Саммерхей начал выдвигать ящики, разбирать бумаги, жечь ненужное. Он проработал несколько часов, составляя списки, укладывая документы и фотографии, а покончив наконец с делами, налил себе крепкого виски с содовой и присел с сигаретой. Теперь, когда в комнате наступил покой, Джип опять как будто заполнила ее своим присутствием. Закрыв глаза, он вновь увидел ее образ у очага, где она стояла перед уходом, повернув к нему лицо и бормоча: «Теперь, когда уверился в моей любви, ты ведь не перестанешь меня любить, правда?» Перестать ее любить! Чем больше она любила его, тем сильнее будет его собственная любовь. И Брайан воскликнул во весь голос:

– Видит бог, не перестану!

Услышав столь горячую клятву в столь поздний час, дряхлый скотч-терьер Оссиан вышел из своего угла и ткнулся длинной черной мордой в руку хозяина.

– Иди сюда, Осси! Молодчина, Осс.

Ощущая приятное тепло черного собачьего тела под боком, Саммерхей задремал перед камином, в котором тлели обуглившиеся остатки его прошлого.

Глава 11

Даже не оборачиваясь, Джип спиной ощущала, что Брайан стоит на том месте, где они расстались, и провожает ее взглядом до дома на Бери-стрит. Сила ее чувства захватила ее врасплох, словно купальщицу, вдруг потерявшую дно под ногами и неотвратимо уносимую течением от берега. Вот только вместо моря она купалась в блаженстве.

Джип вторую ночь подряд не могла толком заснуть, слушая, как бьют часы в Сент-Джеймсе и басовито отзываются куранты Биг-Бена. За завтраком она сообщила отцу о появлении Фьорсена. Уинтон встретил новость, нахмурившись и прищурив глаза.

– И что, Джип?

– Я все ему рассказала.

В груди майора бурлили все те же чувства: любопытство, родительское неодобрение, на которое он не имел права, восхищение смелостью дочери, решившей ничего не скрывать от этого субъекта, страх перед последствиями, но больше всего – глубокая тревога из-за понимания, что Джип – хоть и с опозданием – опрометью бросилась в омут любви. Среди всех перечисленных ощущений последнее меньше всего удавалось выразить словами.

– Как он это воспринял?

– Убежал. Единственное, в чем я уверена, – он не станет со мной разводиться.

– О господи! Конечно, не станет. Даже он не опустится до такого бесстыдства. – Уинтон замолчал, пытаясь проникнуть мыслями в будущее. – Ну что ж, – сказал он вдруг, – теперь все в руках Божьих. Будь осторожна, Джип.

К обеду с побережья вернулась Бетти с серьезной черноглазой воркующей малышкой Джип, прожаренной солнцем до консистенции кофейных зерен. Не слишком обильно покормив ее с дороги, Джип отнесла дочь в свою комнату, раздела, расцеловав с головы до ног от восхищения при виде пухлых загорелых ножек, закутала в шаль и уложила рядом с собой на постель. После минуты сонного детского лепета и поглаживаний малышка отправилась в царство сна. Джип лежала рядом и с тихим обожанием смотрела на ее черные ресницы. По своей природе Джип не отличалась чадолюбием, но этот ребенок, ее собственный, со смуглой мягкой кожей, пухленький и в то же время хрупкий, с добрым нравом, воркующим голосом, своими постоянными «мам, мам» был просто бесподобен. Девочка обладала необъяснимой чарующей притягательностью, быстро росла, как пушистый маленький зверек или прекрасный цветок. В ней явно все еще преобладала кровь итальянской прапрабабушки, и, хотя маленькой Джип не исполнилось еще и двух лет, волосы, уже не такие черные, как в младенчестве, завивались колечками на шее и лбу. Загорелая ручка выпала из-под шали и с мягкой решительностью ухватилась за ее край. Глядя на изумительно крохотные розовые ноготки в форме полумесяцев, на спокойное лицо спящего ребенка, чье дыхание было легче трепета розовых лепестков в безветренный день, Джип округлила губы и с дрожью потянулась ими к черным ресницам, но в последнюю минуту заставила себя отодвинуться и не потворствовать эгоистичным порывам. Умиротворенная, зачарованная, почти уже спящая, она опустилась на постель рядом с ребенком.

В тот же вечер за ужином Уинтон спокойно произнес:

– Я встречался с Фьорсеном: застал его у этого канальи Росека – и предупредил.

Джип восприняла слова отца с легкой тревогой.

– Когда я подходил к дому, оттуда вышла эта девушка, танцовщица. Я дал ему понять, что видел ее, так что он вряд ли станет чинить тебе препятствия.

Джип не удержалась и спросила:

– Как она выглядит, отец?

Уинтон мрачно улыбнулся. Как передать впечатление от фигурки, спускавшейся по лестнице, от глаз, чуть не выскочивших из орбит при его появлении, ротика, раскрывшегося, чтобы издать отрывистое «ах»?

– Все такая же. Кажется, увидев меня, совершенно остолбенела. В белой шляпке, очень элегантная. По-своему привлекательна, но простовата. Эти двое, когда я пришел, играли на рояле и скрипке. Попытались меня не впускать, но они меня плохо знают. Причудливое место!

Джип улыбнулась, живо представив себе квартиру Росека – черные стены, серебряные статуэтки, рисунки Ропса, запах мертвых розовых лепестков, ладана и табачного дыма. И в комнате – эти двое у пианино, а с ними ее отец, хладнокровный и жесткий.

– С такими типами нельзя церемониться. Я не забыл, как этот поляк приставал к тебе, дитя мое.

По телу Джип пробежала дрожь, как слабое напоминание об эмоциях, которые у нее вызывал Росек.

– Мне почти жаль, отец, что ты туда ходил. Ты, наверно, сказал им что-нибудь весьма…

– Сказал? Давай посмотрим. Нет, мне кажется, я был вполне вежлив. – Уинтон мрачно улыбнулся. – Правда, не могу поклясться, что не назвал одного из них негодяем. А они ответили что-то вроде: я такое говорю только потому, что никто не обидит калеку.

– Ох, отец!

– Да, это поляк сказал. Сам настоящий урод.

– Лучше бы ты это кому-нибудь другому сказал, – пробормотала Джип. Росек с его бледным интеллигентным лицом, глазами, за которыми так много скрывалось, сладко-вежливой, сдержанной и в то же время чувственной улыбкой – этот никогда не простит обиды! Но Уинтон по-прежнему улыбался. Он был доволен результатом встречи, она принесла ему облегчение.

Джип просидела весь вечер над первым в своей жизни любовным письмом. На следующий день, в шесть пополудни, она, исполняя свое обещание, пришла к маленькому дому Саммерхея. У нее оборвалось сердце – жалюзи опущены, дом выглядел покинутым. Если бы Брайан был дома, то стоял бы у окна и жадно смотрел на улицу. Неужели он не получил ее письма, уехал еще вчера? Джип впервые охватил ледяной страх, преследующий всех влюбленных в момент, когда любимый человек вдруг не приходит на свидание. В треугольном маленьком саду стояла старая статуя обнаженного Эроса с поломанным луком, на позеленевшем плече которого сидел воробей, над головой склонялись почерневшие листья сирени в форме сердечек, у ног что-то вынюхивал старый скотч-терьер.

– Оссиан! Осси! – позвала Джип, и старый пес подошел, вяло виляя хвостом. – Где твой хозяин, дорогой?

Оссиан ткнулся носом в ногу Джип, что ее немного успокоило. Ничего не оставалось делать, кроме как вернуться из покинутого дома домой; по дороге ее осаждали тревожные мысли. Куда он уехал? В чем причина? Почему не предупредил? Сомнения, эти торопливые спутники любовной страсти, толпой обступили ее, вновь разгулялся скептицизм. Что она знала о жизни, интересах Брайана, о нем самом помимо его уверений в любви? Куда он мог уехать? В Уидрингтон, на какой-нибудь званный прием? Или даже в Шотландию? Ревность, одолевавшая ее на даче, когда от Брайана пять дней не приходило писем, вспыхнула с удвоенной силой. Не иначе есть какая-нибудь женщина, предъявившая на него свои права еще до того, как между ним и Джип вспыхнула любовь, или какая-нибудь девушка помоложе. Он никогда ни о чем таком не упоминал, да и с какой стати? Проснувшаяся в душе неудержимая ревность ошеломила ее, заставила страдать. Джип всегда считала, что собственная гордость ставит ее выше ревности, этой черной, жалкой, унизительной эмоции, но – о ужас! – такой пугающе реальной и прилипчивой.

Уходя, она сказала отцу, что не вернется домой к ужину, поэтому Уинтон уехал в клуб, а ей пришлось ужинать в одиночестве чем бог послал. После еды Джип поднялась к себе, но тут на нее навалилось такое неугомонное возбуждение, что она все бросила и выбежала из дому. Миновав церковь Святого Иакова, Джип перешла на более оживленную сторону Пикадилли и направилась к парку. Идти туда было глупо, однако глупые поступки давали некоторое облегчение, и она продолжала прогулку, улыбаясь и мысленно высмеивая собственную непоседливость. Несколько обитательниц ночных городских глубин, распустив паруса, с заученной, шустрой ленцой выплывали из боковых улочек на главный фарватер. Ловя на себе завистливые, наполовину враждебные взгляды нарумяненных и напудренных женщин, Джип ощущала злорадное удовлетворение. Ее вид действовал им на нервы, уязвлял их, и она была этому рада.

Какой-то мужчина в вечернем костюме и распахнутом пальто внимательно посмотрел ей в лицо и, приподняв шляпу, пристроился рядом. Джип продолжала идти все с той же полуулыбкой, сознавая, что выглядит для мужчины очень соблазнительной загадкой. Но вскоре жестокое желание поразить его в самое сердце побудило ее повернуть голову и посмотреть на него в упор. Увидев выражение на ее лице, он сразу стушевался, а Джип опять почувствовала злорадное торжество – у нее получилось уязвить его.

Джип пересекла оживленную проезжую часть в направлении парка и повернула обратно в Сент-Джеймс. Ее вдруг придавила черная, бездонная меланхолия. Если бы только любимый был рядом с ней в этот чудесный вечер, в свете фонарей и в тени деревьев, дышал с ней этим теплым воздухом! Почему его нет среди прохожих? Она, способная одной улыбкой увлечь за собой любого встречного мужчину, не могла призвать к себе того единственного, кто был нужен ей в бескрайней городской пустыне. Джип заспешила, чтобы скрыть свою тоску от других, но на углу Сент-Джеймс-стрит остановилась. Через дорогу находился клуб Брайана. Может быть, он там, играет в карты или бильярд, всего в нескольких шагах от нее и в то же время словно на другом конце света? Вскоре он выйдет оттуда, отправится в какой-нибудь мюзик-холл или медленно пойдет домой, думая о ней. А может быть, даже не о ней! Мимо прошла еще одна женщина, бросив на нее беглый взгляд, но Джип больше не чувствовала злорадства. Перейдя через улицу и пройдя под окнами клуба, она поспешила к дому. Вбежав в свою комнату, Джип разразилась потоком слез. Как ей не стыдно насмехаться над бедными женщинами, над этим мужчиной, который хотел всего лишь выразить ей свое восхищение. Вместе со слезами иссякла и ревность, дикий накал чувств миновал, оставив после себя одну тоску.

На следующее утро пришло письмо. Саммерхей писал из гостиницы на берегу Темзы, приглашая приехать одиннадцатичасовым поездом и обещая встретить ее на станции. Он хотел показать ей один дом, а вторую половину дня они провели бы у реки. Джип взяла в руки письмо, начинавшееся словами «моя милая», в таком радостном исступлении, что не могла скрыть своих чувств. Уинтон, наблюдавший за ее мимикой, пробурчал:

– А не съездить ли мне в Ньюмаркет, Джип? Вернусь домой завтра вечером.

В поезде она сидела, закрыв глаза, словно в трансе. Даже если бы любимый в эту минуту сидел рядом с ней и обнимал ее, она не смогла бы почувствовать его близость еще больше.

Она увидела Брайана, как только поезд подошел к платформе, но встреча произошла без пожимания рук, без слов: достаточно было взглядов и невольных улыбок.

Двухместный «доисторический», как его назвал Брайан, экипаж «с лошадью и возницей в придачу» медленно повез их наверх по склону холма. Взявшись за руки под легкой полостью, они неотрывно смотрели друг на друга, лишь изредка для приличия отводя взгляд в сторону.

День выдался прекрасный, такие бывают только в начале сентября, когда солнце еще печет, но уже не так сильно, а его шелковый свет падает на деревья, только-только начавшие терять однообразную летнюю пышность, на серебристые и золотистые сжатые поля, зелень и серебро холмов, золото посевов горчицы, когда вдали хлопают выстрелы охотников, и у тебя на глазах вдруг словно сам по себе отрывается и медленно падает лист. Вскоре бричка съехала с главной дороги на проселок и, миновав буковую рощицу, остановилась у ворот одиночного дома, увитого чуть тронутым желтизной диким виноградом. Дом с нишей для скамьи перед камином и низкими широкими печными трубами был сложен из антикварного красного кирпича. Перед ним находилась огороженная стеной, запущенная лужайка с тополями и орешиной. Казалось, что солнечный свет концентрируется в этом саду, наполненном жужжанием пчел. За деревьями виднелись известковые холмы, где, как сообщил возница, выезжали рысаков для скачек. Саммерхей достал ключи от дома, и они вошли внутрь. Джип почудилось, что они играют в детскую игру «жизнь понарошку», делая вид, что будут здесь вместе жить, поделят между собой комнаты, оформят каждую на свой вкус. Ей не хотелось омрачать идеальный день возражениями или напоминаниями о принятии назревших решений. Поэтому, когда Брайан спросил:

– Ну как, милая, что ты об этом думаешь? – она лишь ответила:

– О-о, очень мило в своем роде. Но давай сейчас пойдем на реку, жалко упускать такой день.

У речной гостиницы под названием «Сливочная миска», в которой остановился Саммерхей, они взяли напрокат лодку. Брайан в свое время был членом гребной команды Оксфорда и как свои пять пальцев изучил течение Темзы от Лечлейда до Ричмонда. Джип, однако, никогда в жизни не каталась на лодке по реке, ленивое волшебство Темзы, не похожей ни на одну реку в мире, совершенно очаровало ее. Скользить сверкающим безветренным днем мимо широких плоских листьев кувшинок, над зеленоватой бездной, слушать курлыканье голубей, держать руку в воде и затем прикладывать ее к нагретой солнцем щеке, при этом непрерывно глядя на Брайана, который, мерно работая веслами, смотрел на нее, – все это напоминало путешествие по реке грез, полностью сбывшуюся мечту о счастье. До определенной степени человек представляет себе счастье как часть волшебного мира, в яркие лабиринты которого нам иногда удается проникнуть и в них побродить. Сегодня Брайан больше, чем когда-либо, был похож на молодого человека Боттичелли – открытая шея, ясные глаза на широком загорелом лице. Неужели она когда-то жила с другим мужчиной? Не когда-то, а всего год назад! Непостижимо!

Однако, когда в последней заводи Брайан привязал лодку и снова сел рядом с ней, уже приближался вечер, и в душу Джип проникла смутная грусть речных сумерек. С замиранием сердца она стала внимать его словам:

– Джип, мы должны уехать вместе. Мы не выдержим жизни врозь, урывками выкраивая время для встреч.

Прижав ладони к щекам, она пробормотала:

– Почему бы и нет, дорогой? Разве у нас плохо получалось? Что может быть лучше? Мы уже как в раю.

– Да, но нас в любой день могут оттуда выселить! Я многое бы отдал, чтобы быть вместе все дни и ночи. Джип, ты должна! Должна! Что тебя держит? Разве ты мало меня любишь?

Джип посмотрела на него и отвела взгляд:

– Люблю, и, боюсь, даже слишком. Не надо что-то менять, искушая Провидение. Давай продолжать жить как прежде, Брайан. Нет, не смотри на меня так, не злись.

– Почему ты боишься? Ты жалеешь, что мы полюбили друг друга?

– Нет, но пусть все остается по-прежнему. Не стоит рисковать.

– Рисковать? Ты боишься, что скажут люди, общество? Я думал, что именно это тебе безразлично.

Джип улыбнулась:

– Общество? Нет его я не боюсь.

– Тогда с чем связан твой страх? Со мной?

– Не знаю. Мужчинам быстро все надоедает. Я привыкла сомневаться, Брайан, и ничего не могу с этим поделать.

– Как будто ты кому-то можешь надоесть! Не себя ли ты боишься?

Джип опять улыбнулась:

– Я не страшусь, что любви будет слишком мало, как уже говорила.

– Разве можно любить чересчур сильно?

Она притянула его голову к себе, поцеловала и повторила:

– Нет, Брайан, пусть все идет по-прежнему. При встречах я буду хорошо возмещать тебе собственное отсутствие. Если надоем тебе, я этого не вынесу.

Он еще долго ее упрашивал: то горячась, то осыпая поцелуями, то взывая к рассудку, но она на все отвечала ласковым грустным «нет». Наконец Брайан сдался и в гнетущем молчании довез ее на веслах до поселка, из которого она хотела вернуться в Лондон на поезде. Когда они вышли из лодки, уже почти стемнело и выпала роса. На подходе к станции Джип взяла его руку и прижала к своей груди.

– Милый мой, не сердись на меня! Может, однажды я соглашусь.

В поезде она попыталась еще раз представить себя сидящей в лодке, тенистые берега, шепчущие заросли камыша, тихое очарование реки.

Глава 12

Дома Джип потихоньку поднялась в свою комнату, хотя еще не ужинала. Когда она расстегивала блузку, вошла Бетти. Ее круглое лицо покрылось багровыми пятнами, по щекам катились слезы.

– Бетти! Что случилось?

– Ох, моя дорогая, где вы были? Ужасные новости! Они похитили ее! Этот коварный человек, ваш муж, забрал ее прямо из коляски и увез на большой машине, с ним был еще один. Я чуть с ума не сошла!

Джип оцепенела от ужаса.

– Я закричала полицейскому: «Девочку похитил отец! Держите его! Как я хозяйке в глаза посмотрю?»

– Бетти взяла короткую передышку и продолжила: – Этот второй – настоящий злодей. Иностранец! Да они оба иностранцы! «Ее отец, говорите? – спросил полицейский. – Зачем отцу похищать собственную дочь? Видно, просто решил покатать ее на машине. Не волнуйтесь, скоро привезет обратно». Я побежала домой, где вы – неизвестно. О господи! Майора тоже нет, что мне было делать? На секунду всего отвернулась, чтобы закрыть садовую калитку, а он тут как тут: протянул свою длиннющую руку – и хвать ребенка прямо из коляски!

Опустившись на кровать, Бетти окончательно расклеилась.

Джип похолодела. Что это, расплата за счастье? Опять этот Росек, мстительная тварь! Это он все подстроил.

– Ох, бедняжка наверно сильно плакала, Бетти!

Ответом стал новый поток слез. Джип вдруг вспомнила, что год назад говорил адвокат; в то время его слова вселили в нее ужас. По закону Фьорсен имел право на дочь и мог его предъявить. Джип могла бы припечатать неверного мужа на лопатки, затеяв противную сердцу судебную тяжбу, но теперь время, по-видимому, было упущено. Чего они добиваются? Чтобы она вернулась к Фьорсену или чтобы бросила любовника?

Джип подошла к зеркалу:

– Бетти, мы сейчас же поедем и вернем ее назад. Ступайте умойтесь.

Делая приготовления, Джип боролась с двумя жуткими страхами: потерять ребенка и потерять любимого. Чем меньше она будет бояться, тем решительнее, тоньше и быстрее будет действовать. Она вспомнила, что где-то лежал маленький стилет, давным-давно полученный в подарок. Джип разыскала его, вытащила из красных кожаных ножен и, насадив на острие кусочек пробки, спрятала под блузкой. Если они не остановились перед похищением ребенка, то могут на все пойти. Джип оставила записку для отца, рассказав о случившемся и сообщив, куда едет. Потом вдвоем с Бетти они взяли такси. Холодная вода и спокойствие хозяйки привели чувства няни в порядок, однако, сидя в машине, она цеплялась за руку Джип и поминутно тяжело вздыхала.

Джип гнала от себя назойливые мысли. Она чувствовала, что не сдержит рыданий, если только представит себе, как плачет ее малышка. Наконец она приняла решение и тихо произнесла:

– Это все из-за мистера Саммерхея, Бетти. Вот почему они похитили нашу любимицу. Полагаю, вам уже известно, что мы с Брайаном неравнодушны друг к другу. Они похитили мою дочь, чтобы заставить меня поступить так, как нужно им.

В ответ – глубокий вздох.

На лунообразном лице с обеспокоенными глазами происходила борьба между незыблемыми понятиями о добродетели и незыблемой верой в Джип, страхом перед судьбой и желанием счастья для своей хозяйки, привычной покорностью верной компаньонки и чувством ответственности старой няньки за вверенного ей ребенка.

– О господи! Мистер Саммерхей – славный молодой человек, – тихо произнесла Бетти и с неожиданным напором свистящим от одышки голосом добавила: – По правде говоря, вашу свадьбу с этим иностранцем и свадьбой-то назвать нельзя: кошмарная брачная церемония – ни цветов, ни музыки, ни благословения, ничего. Я все глаза выплакала.

– Да, Бетти, вы правы. Мне тогда казалось, что я влюблена.

Судорожное пожатие руки в сочетании со скрипучими и хлюпающими звуками возвестили о новом приступе рыданий.

– Не плачьте. Мы уже приехали. Думайте о нашей малютке!

Такси остановилось. Потрогав спрятанное оружие, Джип вышла из машины и, уверенно поддерживая Бетти под локоть, стала подниматься по лестнице. По спине пробегали волны холода от воспоминаний о Дафне Глиссе, Росеке, массивной даме, – как ее бишь звали? – многих других людях, неприятном времени, проведенном в этом месте, и о связанном с ним странном душевном состоянии – отсутствии ощущения реальности и комфорта. Джип вспомнила, как возвращалась поздними вечерами по этим широким ступеням к такси, маячившую рядом в темноте фигуру Фьорсена, его тускло освещенное кислое лицо с широкими скулами в углу машины так близко от ее лица. Как-то раз они на рассвете долго шли домой пешком, Росек увязался за ними, Фьорсен играл на скрипке под сурдинку, вызывая негодование у полицейских и котов. Размытые, нереальные воспоминания! Покрепче взяв Бетти за локоть, Джип позвонила у дверей. Когда им открыл хорошо знакомый слуга, она едва сумела сформулировать вопрос – настолько пересохли губы:

– Мистер Фьорсен здесь, Форд?

– Нет, мэм, мистер Фьорсен и граф Росек уехали сегодня после обеда в деревню. У меня нет их адреса.

Джип, должно быть, побелела, потому что слуга озабоченно спросил:

– Вам что-нибудь принести, мэм?

– Когда точно они уехали?

– В час дня, мэм. Граф Росек сам сел за руль. Я не думаю, что они уехали надолго: слишком мало багажа для долгой поездки.

Джип беспомощно повела рукой, на что слуга озабоченно предложил:

– Я могу сообщить вам, как только они вернутся, мэм, если вы соизволите оставить свой адрес.

Вручив ему карточку, Джип пробормотала:

– Спасибо, Форд. Большое спасибо.

Она подхватила Бетти под руки и повела вниз по ступеням.

Страх, черный страх придвинулся вплотную. Каково потерять беспомощное существо – дитя, даже собаку, – точно зная, что они недосягаемы, как бы сейчас ни страдали, каково быть придавленной неведением, когда в ушах стоит плач твоего ребенка! И этот ужас сейчас настиг Джип. А главное – ничего невозможно предпринять, только лечь и дожидаться известий. Ожидание – самый тяжкий труд! Слава богу – возможно, из-за долгого пребывания на воздухе, – Джип почти сразу же провалилась в глубокий сон и очнулась только, когда вместе с чаем на подносе принесли письмо от Фьорсена.

«Джип, в отличие от твоего отца, я не занимаюсь похищением детей. Я имею законные права на своего ребенка. Поклянись, что бросишь любовника, и дочь немедленно вернется к тебе. Если будешь упрямиться, я увезу ее из Англии. Ответ посылай на указанный адрес почтового отделения и не позволяй отцу вытворять со мной новые фокусы.

Густав Фьорсен».

В конце письма значился адрес почтового отделения в Вест-Энде.

Прочитав письмо, Джип пережила душевную агонию, какую прежде не испытывала ни разу в жизни, но точно так же, как в момент получения известия о похищении малышки, острота ума и наблюдательность быстро взяли верх. Не пьян ли он был, когда писал это письмо? Джип показалось, что от бумаги пахнет бренди, однако человек легко убеждает себя в том, что склонен воображать. Она перечитала письмо. На этот раз Джип была почти уверена, что его писали под диктовку. Если бы Фьорсен писал его сам, то не удержался бы, чтобы не позубоскалить над законами или не подшутить над собой – мол, приходится оберегать добродетель собственной жены. Нет, все это дело рук Росека. Гнев вспыхнул в душе Джип с новой силой. Раз они прибегают к столь подлым, жестоким приемам, то почему она должна с ними церемониться? Джип вскочила с постели и написала:

«Как ты мог пойти на такую жестокость? В любом случае девочке нужна няня. Неужели ты заставишь маленького ребенка страдать? Это на тебя не похоже. Бетти готова выехать тотчас, как только ты за ней пришлешь. Мне же требуется время для размышлений. Ответ сообщу через два дня.

Джип».

Отправив письмо, а также телеграмму отцу в Ньюмаркет, она еще раз прочитала письмо Фьорсена и окончательно уверилась, что оно написано со слов Росека. Джип вдруг вспомнила о Дафне Глиссе, которую отец видел выходившей из дома графа. Через нее можно что-нибудь узнать. Перед мысленным взором Джип появилась лежавшая в постели, бледная, утратившая всякую надежду девушка, у которой смерть отняла новорожденного ребенка. Да, попытка того стоит.

Через час такси остановилось у дверей жилища семейства Уэгги на Франкленд-стрит. Когда она поднесла палец к кнопке звонка, сзади послышался голос:

– Вы позволите? У меня есть ключ. Кому я обязан… ах, это вы!

Джип обернулась. Перед ней в своем профессиональном облачении стоял мистер Уэгги.

– Заходите! – предложил он. – После всего случившегося я уж не чаял увидеть вас еще раз.

Повесив черный цилиндр, доверху обернутый крепом, на вешалку красного дерева, он открыл дверь столовой.

– Проходите, мэм. Здесь мы сможем побеседовать без помех. Я действительно думал, что все этим и кончилось.

В этой врезавшейся в память Джип комнате на столе, покрытом белой в пятнах скатертью, стояла подставка для приправ и бутылка вустерского соуса. Маленькая синяя ваза исчезла, и ничто больше не нарушало красно-зеленой гаммы. Джип быстро проговорила:

– Разве Даф… Дейзи больше здесь не живет?

На лице мистера Уэгга подозрительность, облегчение и оттенок лукавства смешались с тайным обожанием, которое Джип, как видно, неизменно у него вызывала.

– Если я правильно понимаю, вы хотели… э-э…

– Я пришла попросить Дейзи об одной услуге.

Мистер Уэгги громко высморкался.

– Значит, вы не знаете… – начал он.

– Я знаю, что она встречается с моим мужем, если вы это имели в виду. Я не возражаю, он теперь для меня никто.

К борьбе эмоций на лице мистера Уэгги добавилась уязвленная супружеская гордость.

– Ну, в подобных обстоятельствах это и неудивительно. Я-то всегда считал…

– Прошу вас, мистер Уэгги! – поспешно перебила его Джип. – Не дадите ли вы мне адрес Дейзи?

Мужчина на некоторое время задумался, но потом ворчливо, отрывисто выпалил:

– Дом номер семьдесят три, Комрейд-стрит в Сохо. Пока я не увидел его там во вторник, еще надеялся. Теперь жалею, что не съездил его по физиономии: слишком уж он верткий. – Мистер Уэгги вскинул руку в перчатке и так погрозил, что Джип едва не вскрикнула: нервы были натянуты до предела. – Ох уж эта чертова независимость! Прошу прощения за мои манеры, но кто тут удержится? – добавил он неожиданно.

– Кто? – уже на выходе услышала Джип. – Я-то думал, что она порвала с прошлым.

Пока Джип возилась с замком парадной двери, красное пухлое лицо с круглой седой бородой едва ли не нависало у нее над плечом.

– Если вы поедете к ней, надеюсь, что…

Джип закрыла за собой дверь. Как-то раз она ужинала с отцом в ресторане на Стрэнде. Заведение было битком набито такими мистерами Уэгги. Но в голове вдруг мелькнула мысль: «Бедняге, должно быть, очень тяжело!»

Глава 13

Дом номер 73 на Комрейд-стрит в Сохо оказалось не так-то просто отыскать. Джип с помощью мальчишки-молочника наконец нашла нужный переулок и нужную дверь. Здесь ее гордость неожиданно запротестовала и, если бы не направленный на нее пристальный взгляд мальчишки, издавшего профессиональный вой доставщика молока, она, возможно, убежала бы. За бидончиком высунулась маленькая пухлая рука, и голос Дафны Глиссе произнес:

– Ах, а где же сливки?

– Сегодня нету.

– Ах! Я же всегда просила: на два пенса ровно в полдень.

– На два пенса? – выпучил глаза мальчишка.

– Вы разве не к ней пришли, мисс? – Молочник постучал в закрывающуюся дверь. – Леди хочут с вами поговорить! Прощевайте, мисс!

Показалась фигура Дафны Глиссе в голубом кимоно. Поискав глазами, она увидела Джип.

– Ах! – только и сказала Дафна.

– Вы позволите войти?

– Ах да! Ах, конечно! Я репетировала. Ах как я рада вас видеть!

Посреди маленькой студии стоял стол, накрытый для двоих. Дафна Глиссе подошла к нему, держа в одной руке бидончик с молоком, а в другой – короткий нож, которым, по-видимому, вскрывала устрицы. Положив нож на стол, она обернулась к Джип. Лицо и шея Дафны покрылись густым розовым румянцем, спускавшимся до самого выреза кимоно. Круглые, как блюдца, глаза поймали взгляд Джип, потупились и снова посмотрели на гостью.

– Ах, миссис Фьорсен, как я рада! Правда-правда рада. Я так хотела, чтобы вы увидели мою комнату. Она вам нравится? Откуда вы узнали мой адрес? – И, опустив взгляд, добавила: – Наверно, я должна вам рассказать: мистер Фьорсен однажды пришел сюда, и с тех пор я встречаюсь с ним у графа Росека и… и…

– Ясно. Не трудитесь рассказывать подробности.

Дафна Глиссе поспешно продолжила:

– Конечно, я теперь сама себе хозяйка. – Внезапно неуклюжая маска светскости спала с ее лица, и она схватила Джип за руку. – Ах, миссис Фьорсен, мне никогда не стать такой, как вы!

Поежившись, Джип ответила:

– Надеюсь. – В ее душе взыграла гордость. Как она может о чем-то просить эту девушку? Проглотив сомнения, Джип с каменным лицом произнесла: – Вы помните мою девочку? Нет, конечно. Ведь вы ее ни разу не видели. Фьорсен и граф Росек только что отняли ее у меня.

Дафна Глиссе порывисто сжала ее руку, которую так и не отпустила:

– Ах какой подлый поступок! Когда?

– Вчера после полудни.

– Ах, я так рада, что не встречалась с ним после этого! Ах, это действительно подло! Вы, должно быть, в страшном расстройстве?

На губах Джип мелькнула тень улыбки, а Дафна Глиссе продолжала тараторить:

– Знаете ли, у вас просто жуткое самообладание. Оно меня пугает. Если бы мой ребенок выжил и его похитили, как вашего, я бы сейчас умирала со страху.

Джип с такой же каменной миной ответила:

– Да, я хочу вернуть ее, поэтому подумала…

Дафна Глиссе всплеснула руками.

– Ах, я, пожалуй, могла бы его заставить… – Она, смутившись, замолчала, потом торопливо добавила: – Вы действительно ничего не имеете против?

– Я бы ничего не имела против, имей он хоть пятьдесят любовниц. Возможно, так оно и есть.

Дафна Глиссе беззвучно охнула и впилась зубками в нижнюю губу.

– Теперь он исполняет только мои желания, а не я его. В любви иначе нельзя. Ах, не надо так улыбаться, прошу вас, это меня… крайне смущает.

– Когда у вас с ним назначена очередная встреча?

Дафна Глиссе порозовела пуще прежнего.

– Не знаю. Может быть, обедать придет. Он теперь как бы не совсем чужой, не правда ли? – Подняв глаза, она добавила: – Он даже вашего имени мне не позволяет произносить вслух, оно его бесит. Вот почему я убеждена, что он все еще любит вас. Только любовь у него очень странная. – Дафна снова взяла Джип за руку. – Я никогда не забуду вашу доброту. Надеюсь, что вы еще полюбите кого-нибудь другого. – Джип пожала влажные липкие пальцы. Дафна Глиссе торопливо продолжала: – Я уверена, что ваша дочь очень миленькая. Как вы, должно быть, страдаете! Вы заметно бледны. Но в страданиях толку нет, я это теперь точно знаю.

Взгляд девушки остановился на столе, ее лицо приняло слегка удрученный вид, как если бы она смирилась с необходимостью поделиться устрицами с гостьей.

Джип наклонилась и поцеловала Дафну в лоб.

– До свидания! Если бы мой ребенок мог что-то понимать, он сказал бы вам спасибо.

Она хотела уже уйти, но услышала, как Дафна Глиссе всхлипнула. Прежде чем Джип успела что-то сказать, девушка постучала себя по горлу и сдавленным голосом произнесла:

– Как глупо! Я… я не плакала с тех самых пор… ну, вы знаете… Я полностью хозяйка самой себе. Только я… только вы мне напомнили… Я никогда не плачу!

Сбивчивые слова и едва сдерживаемые рыдания стояли в ушах Джип до конца переулка, где ее ждало такси.

На Бери-стрит в передней сидела Бетти в капоре. За ней никто не присылал, ответ из Ньюмаркета тоже не пришел. Джип не могла думать о еде, все валилось из рук. Она поднялась в свою комнату, чтобы скрыться с глаз прислуги, и села за шитье платьица для маленькой Джип, начатое в то роковое утро, когда вернулся Фьорсен. Каждые две минуты она прислушивалась к ничего не значащим звукам, по сто раз подходила к окну и смотрела на пустую улицу. Бетти тоже поднялась наверх, в детскую. Джип слышала, как няня, не находя себе места, топчется в окружении своих домашних сокровищ. Через некоторое время и эти шорохи стихли. Заглянув в детскую, Джип увидела толстуху: все еще с капором на голове, она сидела на сундуке спиной к двери и издавала тяжкие вздохи. Джип на цыпочках вернулась в свою комнату, чувствуя дрожь и тошноту. Что, если ребенка действительно можно вернуть только лишь ценой предложенной жертвы? Что, если жестокое письмо – последнее слово Фьорсена, и придется решать: или – или? Кем она пожертвует? Кому сохранит преданность – ребенку или любимому?

Джип подошла к окну глотнуть воздуха, у нее жутко ныло сердце. Она привалилась к ставню; от неистовой внутренней борьбы, не допускавшей связных мыслей и чувств, кружилась голова, два природных инстинкта невероятной силы тащили ее каждый в свою сторону – такой страшной тяги она никогда прежде в жизни не испытывала.

Взгляд случайно упал на портрет юноши, напоминавшего Брайана. Теперь казалось, что между ними нет никакого сходства. Брайан слишком настоящий, желанный, любимый. Меньше суток назад она не прислушалась к его мольбам навсегда остаться с ним. Как странно! Разве не побежала ли бы она за ним сейчас – сию минуту, куда бы он ни предложил? Ах, если бы только вновь оказаться в его объятиях! Она никогда не откажется от него, никогда! Но в ушах тут же звучал воркующий детский голосок: «Мам, мам!» Ее дочка, эта крошка, как она могла бросить ее, смириться с тем, что уже никогда не возьмет ее на руки, не расцелует это кругленькое превосходное тельце, это серьезное личико с темными глазками?

В открытое окно проникал шум лондонских улиц. Такое изобилие жизни, столько людей – и ни одна душа не способна прийти на помощь! Джип отошла от окна к пианино, которое поставила в гостиной вопреки советам отца, но играть не стала, а просто сидела, сложив руки на коленях и глядя на клавиши. В памяти всплыла песня о разбитом сердце, которую молодая певица исполняла на концерте Фьорсена.

Нет-нет, она не сможет! Она не бросит любимого. По щекам Джип ручьем побежали слезы.

Перед домом остановилось такси. Джип не поднимала головы, пока в комнату не вбежала Бетти.

Глава 14

Когда Джип, дрожа всем телом, вошла в столовую, Фьорсен, стоявший с ребенком у буфета, двинулся ей навстречу и вложил дочь в ее руки.

– Забери ее и делай что хочешь. Будь счастлива.

Прижав девочку к груди и отступив к двери, Джип промолчала. Сердце так неистово колотилось, что она при всем желании не могла вымолвить ни слова. Как дождь на умирающего от жажды, хлынуло облегчение. Благодарная, озадаченная, сконфуженная, она все же подсознательно улавливала в альтруизме мужа нечто эфемерное и неестественное. Ну конечно! Дафна Глиссе! Интересно, какая сделка за этим стоит?

Фьорсен, очевидно, почувствовал, что она догадалась, и потому воскликнул:

– Да! Ты никогда в меня не верила! Никогда не считала, что я способен на добрые поступки! Почему?

Джип склонила лицо над ребенком, чтобы муж не увидел, как у нее дрожат губы:

– Я сожалею, очень сожалею.

Фьорсен приблизился и заглянул ей в лицо:

– О, боже! Боюсь, я никогда не смогу тебя забыть. Никогда!

На глазах у него заблестели слезы, Джип смотрела на него растроганно, взволнованно, но все еще с глубоким недоверием.

Фьорсен вытер лицо ладонью. У Джип мелькнула мысль: «Он хочет, чтобы я заметила его слезы! Ах, сколько во мне безнадежного скепсиса!»

Муж угадал ход ее мыслей и неожиданно пробормотал:

– Прощай, Джип! Я не законченный негодяй. Я не такой!

Рванув дверь на себя, он исчез за ней.

Это пылкое «я не такой!» уберегло Джип от нервного расстройства. Нет, даже на пике самоотверженности Фьорсен не мог забыть о себе.

Избавление, даже полное, осознается не сразу, но когда то, чего она избежала, и то, что ожидало ее в будущем, окончательно предстали перед ней в полный рост, ей захотелось кричать на весь мир о своей пьянящей радости. Как только Бетти взяла ребенка на руки, Джип села писать письмо Саммерхею:

«Любовь моя, я пережила ужасный период. Пока я была с тобой, муж похитил моего ребенка. Он написал мне письмо, обещая отдать девочку назад, если я откажусь от тебя. Я поняла, что не смогу оставить тебя: даже ради дочери, а сейчас он принес ее назад – целую и невредимую. Завтра мы все выезжаем в Милденхем, но очень скоро, если я тебе еще нужна, поедем куда захочешь. Отец и Бетти позаботятся о моем сокровище до моего возвращения, а потом, может быть, поселимся в старом доме, который мы вместе осматривали. У тебя есть последняя возможность все отменить. Загляни в будущее, загляни подальше! Не поддавайся глупой жалости или соображениям чести. Умоляю тебя – будь абсолютно уверен в своих чувствах. Сейчас я еще выдержу, если буду знать, что тебе хорошо. Потом будет поздно. Если ты будешь несчастен из-за меня, хуже горя не придумать. Ох, будь уверен в себе, будь уверен! Я все пойму – я ни капельки не лукавлю. А сейчас – спокойной ночи или, быть может, прощай.

Твоя Джип».

Она перечитала письмо, и ее бросило в дрожь. Неужели она действительно выдержит, если он передумает? Если заглянет далеко-далеко в будущее и решит, что игра не стоит свеч? Ах, лучше уж сейчас, чем позже.

Джип запечатала письмо и села ждать отца. «Зачем человеку сердце? – думала она. – Кто наделил его такой слабостью?»

Десятью днями позже на станции Милденхем, держа отца за руку, Джип почти ничего не видела сквозь туман перед глазами. Отец последние дни, после ее признания в безоглядной любви к Брайану, вел себя молодцом – ни слова упрека, ни единой жалобы.

– До свидания, дитя мое! Береги себя, пришли телеграмму из Лондона, а потом – из Парижа, – сказал Уинтон и с улыбкой добавил: – Твоему другу повезло, а мне нет.

Туман перед глазами превратился в слезы, закапавшие на отцовскую перчатку.

– Не уезжай слишком надолго, Джип!

Она порывисто прижалась мокрой щекой к щеке отца. Поезд тронулся с места, Уинтон, насколько она могла видеть, не уходил с перрона, все махал и махал серой шляпой. Совсем ослепнув от слез под вуалью, Джип забилась в угол купе. Она ни разу не плакала с тех пор, как покинула отца ради неудачного замужества. Но теперь, расставаясь с ним, на пути к невыразимому счастью, не удержалась от слез.

Странно, но ее сердце за это время окрепло.

Часть IV

Глава 1

К началу мая маленькой Джип было почти четыре с половиной года, девочка стояла у клумбы с тюльпанами, кивками привлекая двух индеек, изящно тянувших шейки из зарослей цветов. Дочь была невероятно похожа на свою мать – то же овальное лицо, те же большие ясные карие глаза, – но выглядела как современный ребенок, привыкший проводить много времени на воздухе: волосы, чуть завивающиеся на концах, аккуратно подстрижены, точеные, смуглые до колен ножки привычны к солнечным лучам.

– Индейки! Вы порядочные нахалки, верно? Идите сюда!

Протянув руки ладонями кверху, девочка попятилась от края клумбы. Индейки, элегантно переступая ногами с длинными пальцами и тихо курлыча, шли за ней в надежде, что в смуглых ручках появится какое-нибудь угощение. Солнце клонилось к закату – подходило время чаепития – и бросало поверх крыши красного кирпичного домика косые лучи, расцвечивая процессию богатыми красками. Маленькая Джип была одета в синее платьице, в каштановых волосах сверкали золотистые искорки, трава усыпана звездочками маргариток, черные птицы выделялись просвечивающими на солнце алыми сережками и пестрыми черно-белыми хвостами, и все это на фоне тюльпанов – багряного, красного и желтого моря. Подманив индеек к открытой калитке, маленькая Джип выпрямилась и заявила:

– Ах вы, проказницы. Кыш!

Закрыв за птицами дверцу, она отправилась под орешину, единственное крупное дерево в саду, обнесенное кирпичной оградой, под которым лежал престарелый скотч-терьер и, погладив собаку по белой морде, проговорила:

– Осси, Осси, ты меня любишь?

Увидев на крыльце мать, девочка вскочила и крикнула:

– Осси! Осси! За мной!

Первой подбежав к матери, она обняла ее за ноги. Старый скотч-терьер медленно поплелся следом.

Скованная объятиями дочери, Джип следила за приближением верного пса. Прошло почти три года, но она мало изменилась. Лицо стало мягче и немного серьезнее, фигура – чуть полнее, волосы еще больше потемнели и были уложены по-другому – вместо завивки с боков и сзади собраны в мягкий блестящий кокон, лучше подчеркивавший форму головы.

– Доченька, пойди попроси Петтанса, пусть положит свежий кусочек серы в миску с водой для Осси и нарежет мясо помельче. Можешь дать по два кусочка сахара Забияке и Мулату, потом пойдем гулять.

Опустившись на колени, Джип раздвинула шерсть на собаке и, осматривая экзему, подумала: «Надо вечером втереть побольше лекарства. Ох, голубчик, запах от тебя идет еще тот. Эй, лизать лижи, но только не лицо!»

В калитку вошел мальчишка-разносчик с телеграфа. Джип вскрыла телеграмму с легкой дрожью в сердце, какую всегда ощущала при получении известий, когда Саммерхей бывал в отлучке.

«Задержался. Приеду последним поездом. Завтра не надо на службу. Брайан».

Проводив почтальона, Джип погладила старого пса по голове.

– Хозяин завтра будет дома весь день, Осси. Хозяин – дома!

– Добрый вечер, мэм, – послышался голос с дорожки.

Перед ней остановился старый мошенник Петтанс – ноги еще непослушнее, на физиономии ящера еще больше морщин, во рту – еще меньше зубов, темные глазки стали с поволокой. За конюхом, выставив вперед одну ногу – такая же поза в детстве была любимой у самой Джип, – с серьезным видом ждала маленькая Джип.

– А-а, Петтанс! Мистер Саммерхей завтра весь день будет дома, и мы отправимся на долгую прогулку. Когда будете делать лошадям проминку, загляните в гостиницу на тот случай, если я туда не доберусь, и передайте майору Уинтону, что я жду его на ужин сегодня вечером.

– Хорошо, мэм. Сегодня утром я видел пони для маленькой мисс Джип – мышастая, пятилетка, крепкая, добрый нрав, ходит мелким шагом. «Не пытайся меня водить за нос, – говорю я хозяину. – Я в седле родился. Двадцать фунтов за такую лошадь – ишь чего удумал! Десять, и считай, что тебе повезло!» – «Ну, Петтанс, – говорит он, – с тобой бесполезно рядиться. Пятнадцать!» – «Я добавлю фунт! – говорю. – Одиннадцать! Не нравится – до свиданья!» – «Ах, – говорит он, – ты умеешь сторговать лошадь, Петтанс. Ну, хорошо – двенадцать!» Лошадь, однако, стоит все пятнадцать фунтов, мэм. Майор уже дал добро. Так что, если хотите, она ваша!

Джип взглянула на маленькую дочь: та взволнованно подпрыгнула на месте, но тут же притихла и с чуть приоткрытым ртом уставилась на мать. «Моя ты золотая, – подумала Джип. – Ни за что не станет выпрашивать».

– Хорошо, Петтанс, я ее покупаю.

Старый мошенник пригладил вихор на лбу:

– Да, мэм. Отлично, мэм. Желаю приятно провести вечер, мэм.

Развернувшись на непослушных ногах, ступни которых навечно застыли под прямым углом к голеням, он мысленно ухмыльнулся: «И два фунта мне в карман».

Через десять минут Джип, малышка и старый пес вышли за калитку на вечернюю прогулку, но, против обыкновения, направились не к холмам, а вниз, к реке. Это место у них называлось диким. Там находился участок заброшенной земли – часть фермы, которую они снимали, – состоявший из двух покрытых осокой лугов, разделенных насыпями, где росли дубы и ясени. В углу, где сходились межи, боком стоял старый каменный сарай, заросший плющом до самой провалившейся камышовой крыши. Дикое место жило своей особой жизнью, отделенной от ухоженных полей, выгонов и буковых рощ, туда часто заглядывали звери и птицы, и однажды маленькая Джип видела там двух зайчат. На дубе, сморщенная молодая листва которого еще не давала хорошей тени, куковала кукушка. Они остановились и долго смотрели на серую птицу, пока та не улетела. Птичий щебет, безмятежность, золото и зелень дубов и ясеней, цветы – кукушкины слезки, луговой сердечник, ранункулюс, мерцавший, как звезды, в юной поросли камыша, – наводили на мысли о стоявшем за природными формами, неуловимом духе, о призрачной, блуждающей улыбке жизни, то умиравшей, то снова воскресавшей из мертвых. Когда они подошли ближе к сараю, вокруг них с пронзительными криками начала описывать широкие круги какая-то птица. У нее был длинный клюв и длинные, заостренные на концах крылья. Похоже, ее встревожило присутствие людей. Маленькая Джип сжала руку матери:

– Бедная птичка! Правда, бедная, мам?

– Да, милая, это кроншнеп. С ним что-то неладно. Может, его самочка ранена.

– Что такое «самочка»?

– Другая птичка, с которой он живет.

– Он нас боится. И на других птиц не похож. Он правда настоящая птица? Или с неба прилетел?

– Настоящая, я думаю. Давай подойдем посмотрим, в чем дело.

– Ага.

Они вступили в заросли осоки, кроншнеп продолжал кружить, то пропадая, то снова появляясь из-за деревьев, то и дело издавая резкие крики.

– Мам, мы можем с ним поговорить? – спросила маленькая Джип. – Ведь мы никому не сделаем плохо, правда?

– Конечно, не сделаем, моя милая. Но бедная птица, как мне кажется, слишком дикая. Попробуй, если хочешь. Позови: крон-шнеп, крон-шнеп!

Тонкий голосок маленькой Джип присоединился к птичьему крику и щебету других птах в тенистой вечерней тишине.

– Ой, смотри-ка: он ныряет к самой земле, вон к тому углу. Там у него гнездо! Давай не будем слишком близко подходить, хорошо?

Маленькая Джип шепотом повторила:

– Там у него гнездо.

Они потихоньку вышли за калитку рядом с сараем. Кроншнеп все еще носился вокруг них и кричал.

– Правда хорошо, что его самочка не пострадала, мам?

Джип, поежившись, ответила:

– Да, милая, я очень рада. А теперь пойдем пригласим дедушку на ужин.

Маленькая Джип запрыгала на месте. Они направились к реке.

Уинтон два года снимал комнаты в «Сливочной миске», приезжая так часто, как позволяли дела и увлечения. Он отказывался жить в одном доме с Джип, но желал быть под рукой в нужный момент. В гостинице Уинтон вел простую жизнь – ездил с дочерью верхом, когда Саммерхей уезжал в Лондон, ходил в гости к соседям, курил сигары, строил планы защиты доброго имени взрослой Джип и потакал капризам Джип-маленькой. Для человека, не мыслившего своей жизни без лошадей, момент, когда внучка впервые сядет в седло, был воистину священным. Глядя, как они гуляют, взявшись за руки, Джип думала: «Отец любит ее не меньше меня. Пожалуй, даже больше».

Одинокие вечерние трапезы в гостинице Уинтон считал наказанием и тщательно скрывал свои чувства от дочери, поэтому принял приглашение, не выражая радости, которую испытал. Они поднялись на холм с маленькой Джип посредине, державшейся за руки мамы и деда.

В домике из красного кирпича не было вещей, к которым Джип привыкла в своем лондонском жилище, за исключением пианино. Стены побелены, мебель из старого дуба, вместо настоящих картин – репродукции любимых полотен. В столовой висела «Смерть Прокриды». Уинтон, приходя на обед или ужин, всегда придирчиво рассматривал эту картину: дьявольски подозрительная история, похоже, заворожила его. Майор одобрял столовую и ее обстановку – узкие дубовый стол, «как на последней вечере», украшенный синей льняной дорожкой, старый кирпичный очаг, створчатые окна с цветастыми занавесками – во всем прослеживался приятный глазу аскетизм, ловко смягченный женской рукой. Уинтон хорошо ладил с Саммерхеем, но проводить время наедине с дочерью ему нравилось больше. В тот вечер он был особенно рад, что им не мешают: последнее время Джип была задумчива и рассеянна. Когда они остались после ужина вдвоем, он спросил:

– Ты, должно быть, очень скучаешь, дорогая. Тебе надо чаще бывать на людях.

– О нет, отец.

«Не похоже, чтобы она хандрила в отрыве от общества, – подумал он, заметив ее улыбку. – В чем тогда дело?»

– Уж не получила ли ты какие-нибудь новости от Фьорсена?

– Ни слова. Но он, как я слышала, в этом сезоне опять играет в Лондоне.

– Вот как? Ну, пусть порадуются.

А про себя подумал: «Значит, причина не в нем тоже. Но ведь что-то же ее гложет – я готов поклясться!»

– Я слышал, что Брайан идет на повышение. На прошлой неделе один мой приятель сказал, что его считают самой яркой молодой звездой адвокатуры.

– Да, у него очень хорошо получается. – Уши Уинтона уловили тихий вздох. – Как ты думаешь, он сильно изменился с тех пор, как ты впервые его встретил?

– Не знаю. Разве что озорства поубавилось.

– Да, он почти перестал смеяться.

Слова были произнесены спокойным, ровным тоном, но Уинтон насторожился.

– Если день за днем выпытывать у людей, причем в основном у мерзавцев, их подноготную, любому станет не до смеха. Господи, что это за жизнь?

Однако, попрощавшись с дочерью и возвращаясь к себе при свете луны, Уинтон вновь поддался сомнениям и пожалел, что не спросил напрямик: «В чем дело, Джип? Ты беспокоишься из-за Брайана или тебе досаждает людская молва?»

В последние три года он подсознательно стал невосприимчив к собственному сословию и тем, кто к нему примазывался, стал проявлять еще больше заботы о бедняках – ходить в гости к батракам, мелким фермерам, небогатым ремесленникам, оказывать им мелкие услуги, когда представлялась такая возможность, совать их отпрыскам медную мелочь – и все в таком же духе. То, что эти люди не могли позволить себе такую добродетель, как гордость, не приходило ему в голову; Уинтон лишь замечал, что они относились к Джип уважительно и приветливо, и это отношение согревало его сердце, которое все больше ожесточалось против двух-трех помещичьих семейств и выскочек, обитавших на виллах вдоль Темзы.

Когда он приехал сюда в первый раз, главный землевладелец, с кем он был знаком много лет, пригласил его на обед. Уинтон принял приглашение с тайным умыслом: выяснить, как к ним относятся, и при первой же удобной возможности завел разговор о дочери. Джип, сказал он, полностью посвятила себя разведению цветов. Красный домик окружал неплохой сад. Жена друга чуть приподняла брови и ответила с нервной улыбкой: «Ах да! Ну, еще бы!» Возникла предсказуемая пауза. С тех пор Уинтон при встрече с приятелем и его женой здоровался с такой ледяной вежливостью, что мороз продирал знакомых до спинного мозга. Уинтона не интересовало их мнение о дочери, ему нужно было показать этим людям, что злословие дорого им обойдется. Конечно, это было глупо с его стороны, ибо, будучи до кончиков ногтей светским человеком, майор превосходно понимал: женщина, живущая с мужчиной, не состоя с ним в браке, ни за что не найдет одобрения у людей, поддерживающих хотя бы малейшую видимость соблюдения традиций. Джип не могла претендовать даже на зыбкую территорию, занимаемую разведенными и вновь вышедшими замуж женщинами. Однако даже джентльмен подчас не может устоять перед зовом беззаветной любви, поэтому Уинтон, как Дон Кихот, был готов в любой момент броситься ради дочери в атаку на любую ветряную мельницу.

Стоя за дверью гостиницы и делая последние затяжки на сон грядущий, он думал: «Много бы я дал за то, чтобы вернуть себе молодость и срезать кое-кого из этих лицемерных выскочек!»

Глава 2

Последний поезд приходил в одиннадцать тридцать вечера. Убедившись, что на подносе для ужина приготовлены бутерброды, Джип прошла в рабочий кабинет Брайана. Кабинет находился под прямым углом от дома прямо под их общей спальней. Она всегда приходила сюда, когда нечем было себя занять, чтобы лучше ощутить близость возлюбленного. Знай она о сомнениях отца, они привели бы Джип в ужас. Ее спонтанное нежелание встречаться с другими людьми имело легкообъяснимые причины. Условия жизни казались ей идеальными. Какое блаженство не общаться с теми, до кого тебе нет никакого дела, не участвовать в пустых светских мероприятиях. Всё в ее жизни теперь было реальным – любовь, природа, верховая езда, музыка, животные, бедняки. Что еще нужно для счастья? Ничего ни отнять, ни прибавить. Ей нередко казалось, что книги и пьесы, рассказывающие о несчастье женщин, оказавшихся в ее положении, насквозь лживы. Если ты любишь, что может быть лучше? Если женщина тем не менее несчастна, значит, она лишена гордости или не способна по-настоящему любить! Джип недавно прочитала «Анну Каренину» и временами рассуждала про себя: «В этом романе есть какая-то фальшь, как если бы Толстой пытался убедить читателей, что Анна втайне испытывает раскаяние. Любящий человек не испытывает раскаяния. Даже если бы у меня отняли ребенка, я все равно не пожалела бы, что влюблена. Ты либо отдаешься любви полностью, либо нет».

Она даже радовалась тому, что любовь навязывала оторванность от других. Ей нравилось быть отделенной от света, жить ради одного любимого. К тому же с самого рождения Джип стояла по отношению к высшему обществу особняком; ее любовь, как и любовь ее отца, находилась за гранью светской любви. Да и гордости у нее было побольше, чем у светских дам. Как могут женщины дуться и хныкать на свое отторжение обществом, пытаться пролезть обратно в высший свет, который их отталкивает? Где их женская гордость? Иногда она думала: если бы Фьорсен вдруг умер, вышла ли бы она замуж за Брайана? Что от этого изменилось бы? Ее любовь не стала бы крепче. Скорее всего, такой поворот только лишил бы Брайана последних сомнений на ее счет, сделал бы его самонадеянным. Джип предпочитала, чтобы все шло как прежде. Однако в Брайане она была не так уверена, как в себе, причем в последнее время сомнения только набирали силу. Он ничем не был связан с ней и мог легко покинуть ее, если бы Джип ему наскучила. Но в то же время не связывало ли его с ней – причем безо всяких на то оснований – нечто большее, чем брак? Именно эти мысли, скорее даже тени мыслей, вызывали у нее в последнее время грусть, которую заметил отец.

В неосвещенном кабинете, где по полу улитками ползли пятна лунного света, она присела за конторку Брайана: он частенько работал здесь над разлучавшими их судебными делами. Джип поставила локти на деревянную столешницу и, глядя на лунный свет, сцепила пальцы; мысли бродили вокруг воспоминаний, которые почему-то не шли дальше момента их встречи. На лице Джип появилась невольная улыбка, время от времени она издавала тихий удовлетворенный вздох.

Как много воспоминаний, и почти все – приятные! Самое яркое доказательство всемогущества ювелира, создавшего человеческую душу, это то, что человек помнит только солнечные блики и не запоминает темноту. Полтора года, прожитых вместе с Фьорсеном, и пустые месяцы после расставания – все это растаяло как туман в ярком свете последних трех лет. В чистом небе осталось лишь единственное облачко сомнения не больше горсти: действительно ли Саммерхей любит ее так же сильно, как она его, испытывает ли он такое же удовольствие от ее общества, как она – от его? Природная недоверчивость не позволяла Джип почувствовать себя в полной безопасности: ее разум пребывал в постоянном напряжении, сравнивая прошлые дни и вечера с настоящими. Предчувствие, что в ее случае любовь будет отчаянно безоглядной, совершенно ее не обмануло. Брайан стал для нее дороже жизни. Когда любовь охватывает человека, чья гордость в равной мере служит источником и беспокойной силы, и слабости, неудивительно, что такой человек начинает сомневаться.

Для своей одиссеи они выбрали Испанию, смуглую, непохожую на Европу страну лириодендронов и горластых уличных торговцев водой, где мужчины в широкополых черных шляпах сидят на лошадях плотно, словно прищепки, а одетые в черное женщины с дивными глазами выглядят так, будто предпочли бы прятать лицо под восточной чадрой. Они провели последние дни сентября и начало октября, месяц веселья и очарования, словно в восторженном трансе: бродили по улочкам Севильи. Это были дни, полные объятий, смеха, непривычных ароматов и еще более непривычных звуков, оранжевого света и бархатных теней, испанской душевной теплоты и глубокой торжественности. Алькасары, девушки, торгующие сигаретами, цыгане-танцоры из Трианы, древние бурые руины, по которым они ездили верхом, мужчины на улицах и площадях, сидящие на солнцепеке и ведущие глубокомысленные разговоры, торговцы водой и дынями, мулы, почерневший от солнца сказочный оборванец, подбирающий окурки, вино из Малаги – все в одном, огонь и мед! Севилья так околдовала их, что они решили больше никуда не ехать. Обратный путь вел через выжженные нагорья Кастилии, Мадрид, картины Гойи и Веласкеса, потом настало время Парижа – приближался период судебных тяжб в Лондоне. В Париже они прожили неделю в причудливой маленькой гостинице с лифтом. Номера состояли из одних спален без гостиных; там были кофе, резные кровати, дровяное отопление, настоящая французская горничная, а на первом этаже – популярный у гурманов ресторан с официантами, похожими на монахов. Перед внутренним взором Джип, наблюдавшей за лунным светом, возникли три памятных эпизода той недели: долгая прогулка на машине по лесу среди листопада и живописных деревьев на звонком от свежести воздухе, под сверкающим, как алмаз, небом; остановка перед «Вакхом» кисти Леонардо в Лувре. Не обращая внимания на испорченный реставрацией розовый тон кожи, забыв об окружающем мире, она, подобно фигуре на картине, внимала тайной музыке сфер, от которой растут цветы и зарождается жизнь. И наконец, последнее, неприятное воспоминание вечером накануне возвращения в Англию. После посещения театра они ужинали в ресторане гостиницы, как вдруг в зеркало она увидела, что в зал входят и садятся поодаль трое – Фьорсен, Росек и Дафна Глиссе! Как у нее не вырвался крик, Джип до сих пор не могла понять. Пока троица делала заказ, можно было не опасаться: Росек был гурманом, а девушка наверняка проголодалась, – но после этого они неизбежно заметили бы ее – граф не упускал из виду ни одну юбку, куда бы ни приходил. Притвориться, что закружилась голова, и незаметно уйти в номер? Или все рассказать Брайану? А может быть, лучше сидеть, смеяться и болтать как ни в чем не бывало?

Отраженное в зеркале лицо Джип разрумянилось, глаза горели. Увидев ее, они сразу поймут, что она счастлива, влюблена и ничего не боится. Джип тронула ногой ногу Саммерхея под столом. Как ярко он выглядит по сравнению с этими двумя бледными городскими креатурами – загорелый, крепкий! Как она могла позариться на Фьорсена с короткой бородкой, бледным лицом и кошачьими глазами? Как она могла?! Брр! В зеркало Джип увидела, что глаза Росека с черными тенями вокруг остановились на ней: внезапный блеск зрачков, поджатые губы и легкий румянец, выступивший на щеках, выдали, что он ее узнал. Что он предпримет? Дафна сидела к ней спиной и была занята едой. Фьорсен смотрел прямо перед собой с хорошо знакомым Джип кислым видом. Все теперь зависело от коварного коротышки, который однажды поцеловал ее в шею. Джип ощутила приступ физического отвращения. Если бы ее любимый знал, кто сидит всего в пяти шагах от него! Однако она продолжала улыбаться, говорить и трогать его ногой под столом. Росек сообразил, что Джип их тоже заметила и даже находит в этом некоторое удовлетворение. Он наклонился и что-то прошептал на ухо Дафне Глиссе. Девушка обернулась, приоткрыла рот и проронила сдавленное «ах». Бросив неуверенный взгляд на Фьорсена, она вернулась к еде. Уж кто-кто, а Дафна наверняка горела желанием уйти из ресторана раньше, чем Фьорсен заметит Джип. И действительно – вскоре балерина поднялась, да с таким царственным видом, будто ей принадлежал весь мир. Манто было аккуратно накинуто ей на плечи, и, бросив с порога последний озадаченный взгляд, девушка вышла. Ушли! Пытка закончилась!

– Пойдем, дорогой, – попросила Джип.

Ей показалось, что они оба избежали смертельной опасности, не потому, что эти двое могли причинить ей или ее возлюбленному какое-то зло: могла возникнуть новая вспышка острой боли и ревности у Брайана при виде Фьорсена.

Женщина, тем более замужняя, будучи одного с мужчиной возраста, намного старше его, особенно если тот никогда не состоял в браке. Все первые недели совместной жизни Джип не покидала настороженность. Она видела, что Брайан – мальчишка по части знания жизни, и, хотя по характеру он был намного решительнее, активнее и настойчивее ее, ощущала, что за прокладку курса в обход отмелей и подводных камней отвечала именно она. Дом, который они вместе присмотрели на холмах в Беркшире, все еще пустовал; пока его готовили к заселению, они жили в лондонском отеле. Джип настояла, чтобы Брайан никому не сообщал об их совместном проживании. К тому времени, когда это выйдет наружу, она хотела пустить корни, чтобы ее окружали дочь, Бетти, лошади, и все это как можно больше напоминало бы ее возлюбленному солидную семейную обстановку. Однако в первую же неделю после их путешествия, вернувшись в номер, проходив весь день по магазинам, она получила карточку с надписью: «Леди Саммерхей». Сначала Джип хотела передать, что ее нет дома, но, подумав, решила: «Лучше не уклоняться. Брайан предпочел бы, чтобы я не избегала встречи с его матерью». Когда мальчишка-посыльный ушел, она повернулась к зеркалу и с сомнением осмотрела себя. Джип могла заранее предсказать, что думала о ней эта высокая женщина, которую она однажды видела на станционной платформе: никчемная белоручка, не пара ее сыну! – даже если бы Джип была законной женой Брайана. Поправив прическу и чуть-чуть помазав духами брови, она спустилась по лестнице, внутренне трепеща, но внешне сохраняя достаточно спокойный вид.

Джип увидела гостью в маленьком вестибюле с низким потолком (все номера старого отеля были полностью отреставрированы): леди Саммерхей стояла у столика и нервно листала иллюстрированный журнал, как пациент в ожидании неприятной врачебной процедуры. «Кажется, она напугана больше моего», – подумала Джип.

Леди Саммерхей протянула руку в перчатке и спросила:

– Как поживаете? Надеюсь, вы не против, что я пришла?

Джип пожала протянутую руку:

– Спасибо. Я благодарна вам за визит. Жаль только, что Брайан еще не вернулся с работы. Хотите чаю?

– Я уже пила чай. Давайте просто посидим. Как вам отель?

– Очень мил.

В холле с обитой бархатом мебелью, чудом пережившей реставрацию, они сели бок о бок на диван и повернулись друг к другу.

– Брайан рассказывал, что вы оба замечательно отдохнули за границей. По-моему, он хорошо выглядит. Я ему предана всей душой.

Джип мягко ответила:

– Да, иначе и быть не может.

Но сердце ее вдруг сжалось.

Леди Саммерхей бросила на нее быстрый взгляд.

– Я… надеюсь, вы не обидитесь на меня за откровенность? Я очень переживаю. Положение ведь не из приятных, не так ли? – Джип не ответила, и собеседница торопливо продолжила: – Если я могу чем-нибудь по-мочь, то была бы только рада. Вам, должно быть, очень тяжело.

Джип совершенно спокойно ответила:

– Ах нет! Я совершенно счастлива, предельно счастлива. – И подумала: «Не поверит, наверно».

Леди Саммерхей пристально посмотрела на нее:

– Человек такие вещи поначалу не замечает, и вы оба не будете замечать, пока не поймете, на какое холодное презрение способно общество.

Джип с трудом подавила улыбку:

– От холода общественного презрения страдает только тот, кто встает на пути общества. Я не хочу встречаться и говорить ни с одним человеком, кто не готов принять меня такой, как есть. И я не вижу, чем Брайан так уж отличается от других мужчин. В его возрасте почти у каждого где-нибудь есть какая-нибудь интрижка.

Джип ощутила злорадное удовлетворение от того, как ощетинилась и нахмурилась от цинизма этих спокойных слов леди Саммерхей. Она чувствовала неприязнь к светской даме, которая, как бы это ни скрывала, в душе была ее врагом, считала ее – не могла не считать – захватчицей, угрожающей положению сына в свете, Далилой, влекущей его к гибели. Джип произнесла еще тише:

– Ему необязательно кому-то говорить, что я у него есть, и будьте уверены: если однажды он почувствует во мне обузу, то больше меня никогда не увидит.

Джип поднялась. Леди Саммерхей тоже встала:

– Надеюсь, что вы не думаете, будто… Я всего лишь волнуюсь, что…

– Мне кажется, лучше не лукавить. Я никогда вам не понравлюсь, и вы никогда не простите, что я залучила Брайана в свои сети, поэтому пусть лучше так и будет: считайте меня обычной любовницей. Это прекрасно устраивает нас обоих. Но то, что вы пришли, очень любезно с вашей стороны. Спасибо и… прощайте.

У леди Саммерхей задрожали руки и губы.

Джип с торжествующей улыбкой проследила, как она пробирается к выходу между маленькими столиками и роскошными современными креслами, пока высокая фигура не скрылась за колонной. Потом еще долго сидела на диване, прижимая ладони к пылающим ушам. До этого момента она не отдавала себе отчета, насколько силен в ней демон гордыни, но сейчас он был даже сильнее любви. Она все еще сидела на том же месте, когда мальчишка-посыльный принес новую карточку – от ее отца. Джип вскочила:

– Да-да, ведите его сюда, пожалуйста.

Уинтон, радуясь встрече после долгой разлуки, подошел быстрым, энергичным шагом и крепко обнял Джип. Встреча с отцом была вдвойне желанна после того, что она только что пережила. Рассказав все новости о жизни в Милденхеме и маленькой Джип, Уинтон твердо посмотрел на дочь и произнес:

– Вы оба можете спокойно приезжать туда или на Бери-стрит когда захотите. Ваши отношения я буду считать настоящим браком. Я соберу прислугу и все четко всем объясню.

Джип представила себе шеренгу слуг, стоящих по стойке смирно, как на молебне, и отца, сухо объявляющего: «Будьте добры, запомните на будущее…», «Я буду весьма обязан, если вы…» – и все в таком же духе. Бетти дуется, что ее позвали вместе со всеми, на лице Марки – спокойное непроницаемое выражение, миссис Марки – в степенной позе с выпученными глазами, горничные стоят с растерянным видом, в глубоких морщинах на физиономии Петтанса прячется легкая улыбка, горящие угольки зрачков на секунду прожигают привычную поволоку: «Ну и дела! Мистер Брайан Саммерхей сначала купил ее коня, а теперь и она перешла к нему!»

– Милый отец, право, не знаю, – сказала Джип. – Это огромная любезность с твоей стороны. Поживем – увидим.

Уинтон похлопал дочь по руке:

– Мы не должны уступать, Джип. Нельзя поджимать хвост.

Джип рассмеялась:

– Нет, отец, ни за что!

В тот же вечер она сказала в темноту, разделяющую их кровати:

– Брайан, пообещай мне кое-что.

– Смотря что. Я тебя слишком хорошо знаю.

– Нет, все оправданно и реально. Клянусь!

– Ну хорошо. Если так…

– Я хочу взять на себя аренду красного домика, пусть он будет моим, весь участок, я хочу сама за все платить.

– И это, по-твоему, оправданно? Какой смысл?

– Просто я хочу иметь свой угол. Я не могу толком объяснить, но после сегодняшнего визита твоей матери поняла: мне нужно его иметь.

– Дитя мое, как я могу позволить себе жить за твой счет? Это же нелепо!

– Если хочешь, можешь платить за все остальное – Лондон, путешествия, наряды. Мы можем договориться. Вопрос, разумеется, не в деньгах. Я всего лишь хочу, чтобы ты в любое время, если я стану тебе больше не нужна, смог просто перестать сюда приезжать.

– Это жестоко, Джип!

– Нет-нет, так много женщин теряют любовь мужчин, потому что слишком много от них требуют. Я не хочу потерять твою любовь по этой причине – вот и все.

– Но это же глупо, дорогая!

– Нет, не глупо. Мужчины – да и женщины тоже – всегда словно на привязи. А если привязь убрать…

– Раз так, то позволь платить за дом мне, а ты можешь покинуть его, когда тебе надоем я.

Голос Брайана звучал сдавленно, с обидой. Джип слышала, как он ворочается в кровати, словно подушки вдруг стали слишком жесткими.

– Я не могу объяснить, – пробормотала она. – Но реально этого хочу.

– Мы только-только начинаем совместную жизнь, а ты уже рассуждаешь так, словно готовишься к расставанию. Это обижает, Джип. Вот и все.

– Не злись, дорогой, – ласково попросила она.

– Тогда почему ты мне так мало доверяешь?

– Я доверяю, но хочу быть уверена – насколько это возможно.

Брайан опять заворочался.

– Я не могу!

– Ох, ну ладно! – тихо ответила Джип.

Наступило гробовое молчание. Оба лежали в темноте, не издавая ни звука, пытаясь угадать мысли другого, прислушиваясь к тишине. Прошло не меньше часа, прежде чем Брайан вздохнул и прикоснулся губами к ее губам. Джип поняла, что выиграла спор.

Глава 3

В кабинете лунный свет добрался до лица Джип, неподалеку ухала сова; нахлынули новые воспоминания – пожалуй, самые счастливые – о первых днях, совместно прожитых в этом доме.

В первую зиму Саммерхей сильно ушибся на охоте. Память об уходе за ним по прошествии двух лет казалась необычно сладкой. Поправлять здоровье они отправились в Пиренеи – повсюду цветет миндаль, снега на вершинах, голубое небо, – где провели восхитительные две недели. После возвращения в Лондон произошла неловкая встреча. Выходя однажды вечером из театра, Джип услышала за спиной женский голос:

– Ба, да это же Брайан! Сколько лет, сколько зим!

Брайан, настороженно растягивая слова, ответил:

– Приве-ет! Как поживаешь, Диана?

– О, не на что жаловаться. Где ты нынче обитаешь? Почему бы тебе не приехать к нам в гости?

– В деревне. Как-нибудь заеду. До свидания, – промямлил в ответ Брайан.

Высокая девушка, рыжеволосая, с восхитительно белой кожей, какая часто бывает у рыжих, и карими – да, карими! – глазами смерила Джип взглядом с головы до ног. Незнакомка явно сгорала от любопытства. Брайан немедленно взял Джип под руку.

– Пойдем поймаем такси.

– Ты не в обиде?

– Я? Конечно, нет. Главное – чтобы ты не была в обиде.

– Кто она?

– Моя троюродная сестра Диана Лейтон.

– Ты ее хорошо знаешь?

– Даже чересчур!

Он взглянул на Джип, за серьезностью на его лице притаилась улыбка. Ах как можно дразнить любящего человека! Образ этой девушки с ослепительно белой кожей, жаркими карими глазами и горящими медью волосами по сей день вызывал у Джип неприятные ощущения. После того вечера Брайан и Джип оставили все попытки скрывать свои отношения и ходили куда хотели, не заботясь о том, что могут случайно наткнуться на знакомых. Джип быстро поняла, что ничто так не помогает игнорировать отношение общества, как увлечение сердца. К тому же они редко бывали в Лондоне вместе, а в деревне тем более ни с кем не водили знакомства. Однако Джип ни на минуту не покидало ощущение, что ее идеал жизни мог не совпадать с идеалом Брайана. Он бывал в свете, встречался с людьми. Его нельзя было отрывать от светских развлечений и обязанностей, чтобы он однажды не решил, будто ущемлен по ее вине. Ежедневные ранние поездки в Лондон утомляли его, поэтому Джип убедила Брайана снять квартиру в Темпле и ночевать там три дня в неделю. Несмотря на все уговоры, она ни разу не появилась в этой квартире, а когда бывала в Лондоне, останавливалась на Бери-стрит. Безотчетное суеверие заставляло ее избегать всего, из-за чего она могла показаться обузой Брайану. Кроме того, Джип хотела оставаться желанной, чтобы любимого влекло к ней, когда они бывали разлучены. Она никогда не расспрашивала, куда он ездил и с кем встречался, но временами Джип одолевали сомнения, хранит ли он ей верность в мыслях, любит ли так же сильно, как прежде. Радость омрачалась набегающими тучами мыслей, пока Брайан не возвращался и солнце не сияло с новой силой. Такая любовь, как у нее: страстная, восхищенная, заботливая, самоотверженная, но втайне требующая такой же ответной любви – ибо разве может гордая женщина любить того, кто ее не любит? – такая любовь всегда жаждет более полного союза, чем тот, который она способна обрести в мире, где все течет и изменяется. Джип даже не помышляла о попытке высвободиться из этих любовных оков. С того момента, когда поняла, что любимый дороже ей даже собственного ребенка, она отрезала все пути назад, все поставила на одну карту, как некогда сделал ее отец.

Лунное молоко заливало старую конторку и вазу с тюльпанами, окрашивая цветы неземным цветом, словно они явились из мира, в который смертным нет входа. Поблескивал бронзовый бюст старика Вольтера – Джип подарила его Брайану на Рождество, – отчего казалось, что великий мыслитель улыбается, прищурив глаза. Джип развернула бюст, чтобы свет падал на другую щеку. Из-под бюста торчал уголок письма. Джип вытащила его, подумав: «Вот умник! Любой предмет у него заменяет пресс-папье». Неестественно яркий свет луны позволил прочитать первую строку:

«Дорогой Брайан, я тебе вот что скажу: ты растрачиваешь себя…»

Джип опустила письмо и аккуратно засунула обратно под бюст. Что, если он оставил его там намеренно? Джип встала и подошла к окну, борясь с искушением дочитать письмо до конца и узнать, кто его прислал. Нет! Она не поддастся соблазну. Чужие письма не читают! До нее вдруг дошла вся важность первых слов: «Дорогой Брайан! Я тебе вот что скажу: ты растрачиваешь себя…» Письмо-то явно не первое! Рука – женская, но не матери и не сестры: их почерк она знала. Кто же это столь прямо заявляет, что он зря растрачивает себя? И ведет с ним переписку? Не иначе какая-то близкая знакомая, чьего имени она не знает, потому что он никогда ее не упоминал! Растрачивает себя? На что? На жизнь с ней? А может, это правда? Разве Джип сама не говорила однажды, что Брайан разучился смеяться? Она стала лихорадочно рыться в памяти. Да, во время прошлогодних рождественских каникул во Флоренции он был, как всегда, очень оживлен. А сейчас уже май. Можно ли вспомнить хотя бы один день, когда он был заразительно весел, как прежде? Она попробовала – и не смогла. «Я тебе вот что скажу: ты растрачиваешь себя». В сердце Джип внезапно вспыхнула ненависть к неведомой женщине, способной такое сказать. От огня, пробежавшего по жилам, запылали уши. Джип так и подмывало схватить письмо и разорвать в клочки, но бюст, словно насмехаясь над ней, сторожил его. Джип отвернулась, думая: «Надо пойти и встретить его на улице. Здесь невозможно ждать».

Набросив пелерину, она вышла в освещенный луной сад и медленно направилась по белеющей тропе к станции. Волшебная ночь, сухо – ни одной росинки! Свет луны покрыл инеем стволы и ветви деревьев в буковой роще, окуная в призрачный серый цвет испятнанные тенями стволы. Джип срезала дорогу до станции, направившись через рощу. Не шелохнулся ни один лист, не пошевелилась ни одна тварь. Должно быть, так выглядит Земля, населенная одними деревьями. «Надо проводить Брайана домой этой же дорогой», – подумала Джип, ожидая его на окраине рощи, на некотором расстоянии от станции возле места, где он должен был пройти. Джип не желала давать людям лишнюю пищу для пересудов – любые пренебрежительные отзывы о ней раздражали Брайана, и она не хотела предоставлять сплетникам лишний повод. Пришел поезд, проехал, тарахтя, автомобиль, промелькнул велосипедист, потом появился первый пеший пассажир – бежал во все лопатки. Джип узнала Брайана и, окликнув его, отступила в тень. Он застыл как вкопанный, потом бросился к ней. Преследование не заняло много времени, и, оказавшись в его объятиях, Джип сказала:

– Если ты не очень голоден, дорогой, давай немного задержимся – здесь так чудесно!

Они сели на большое корневище. Прислонившись к Брайану, глядя на черные ветви, Джип спросила:

– У тебя был трудный день?

– Да. Задержался из-за поздней консультации: старик Лейтон пригласил меня на ужин.

Джип показалось, что земля поплыла у нее под ногами.

– Лейтон из Итон-сквер? На званый ужин?

– Нет, там были одни старики, Берти и Диана.

– Диана? Та самая девушка, которую мы встретили на выходе из театра?

– Когда? А-а… Ну и память у тебя, Джип!

– Да, я хорошо помню, если что-то представляет для меня интерес.

– Вот как? Разве она представляет для тебя интерес?

Джип посмотрела ему в глаза:

– Да. Она умна?

– Гм! Пожалуй.

– И влюблена в тебя?

– Боже праведный! С чего бы?

– Разве такого не может быть? Ведь я-то влюбилась.

Брайан принялся целовать ее губы и волосы. Закрыв глаза, Джип думала: «Надеюсь, он целует меня не потому, что не хочет отвечать». Несколько минут они сидели в освещенной луной буковой роще молча.

– Скажи честно, Брайан, тебе никогда-никогда не казалось, что ты растрачиваешь себя со мной впустую?

Она могла поклясться, что уловила секундную дрожь в его пальцах. Однако лицо Брайана сохранило открытое, умиротворенное выражение; все тем же тоном, которым всегда подтрунивал над ней, он произнес:

– Ну ты как скажешь! Что за шуточки, милая?

– Обещай, что, если я тебе надоем, ты не станешь это скрывать. Обещай!

– Хорошо, только я не думаю, что это случится при нашей жизни.

– Я не настолько уверена.

– А я уверен.

Джип подставила губы и постаралась утопить в поцелуе врезавшиеся в память слова: «Я тебе вот что скажу: ты растрачиваешь себя…»

Глава 4

Саммерхей, спустившись на следующее утро вниз, прямиком прошел в кабинет. Он не находил себе места. «Растрачиваешь себя!» Куда он подевал письмо от Дианы? Помнится, Джип вошла как раз в тот момент, когда он закончил читать его. Брайан перерыл все ящики и ячейки, передвинул все предметы на конторке, наконец, отодвинув бюст, увидел письмо и с облегченным вздохом схватил его.

«Дорогой Брайан!

Я тебе вот что скажу: ты растрачиваешь себя. Да-да, милый мой. Il faut se faire valoir![26] Ты способен сделать шаг вперед только одной ногой, вторая застряла в какой-то загадочной яме. Одной ногой в могиле – и это в тридцать-то лет! Нет, правда, Брайан, освободи свою ногу. Тебя столько всего ждет впереди. Не надо важничать и советовать мне не совать нос не в свои дела. Я говорю от имени всех, кто тебя знает. Мы все чувствуем, какого рода болезнь губит нашу розу. К тому же ты мой любимый кузен еще с тех пор, когда мне исполнилось пять лет, а ты был несносным десятилетним задирой. Мне противно думать, что ты медленно съезжаешь вниз, в то время как должен быстро подниматься вверх. Ах, я понимаю. Пусть мир катится к ч… и все такое. Но как же ты сам? Мне кажется, что это ты катишься к ч… Довольно! Когда ты приедешь к нам? Я прочитала книгу, о которой ты говорил. Автор, похоже, полагает, что любовь – это голая страсть, а страсть всегда нечто роковое. Так ли это? Может быть, ты знаешь?

Не обижайся на мой брюзгливый тон.

Диана Лейтон».

Брайан засунул письмо в карман и в ужасе опустился на стул. Оно, похоже, пролежало под бюстом целых два дня! Видела ли его Джип? Он взглянул на бронзовый лик: великий философ смотрел на него прищуренными глазами, словно говоря: «Что ты знаешь о человеческом сердце, мальчишка: о своем, своей любовницы, этой девушки, да о чьем угодно? Сердце еще заставит тебя поплясать! Заверни его в бумагу, обвяжи бечевкой, запечатай печатью, засунь в ящик стола и запри на ключ. А назавтра оно выберется наружу и будет плясать канкан на жалких обертках. Ха-ха-ха!» «Старый козел, у тебя у самого нет сердца! – подумал Саммерхей. – Джип, наверно, все еще стоит наверху в комнате и поправляет прическу. Надо быть подлецом, чтобы хотя бы в мыслях…» – «Эй! – словно говорили глаза бюста. – Уж не жалеешь ли ты ее? Очень странно! Почему бы тогда не пожалеть эту рыжую девушку с обжигающе яркой белой кожей и карими глазами, ведь они жгут по-настоящему, а?» Старый дьявол! Сердце Брайана принадлежало Джип, и никто в мире не мог его у нее отнять!

Брайан плюхнулся в кресло, где Джип вчера вечером вызывала в уме памятные картины, и тоже принялся их вызывать. Как сильно он ее любит! Она всегда будет дорога ему, как в самый первый день. Тонкие губы мыслителя кривились в усмешке: «Что правда, то правда, милейший! Однако сердце – престранная штука, в нем так много свободного места!» Брайна заставил обернуться шорох.

На пороге стояла маленькая Джип.

– Привет! – поздоровался он.

– Привет, Байрин!

Девочка подбежала к нему, он подхватил ее и поставил себе на колени. В ее пушистых растрепанных волосах играли солнечные лучи.

– Ну что, цыганочка? Кто дотянется до такой высокой девочки?

– Я хочу верхом!

– Хоп-хоп-хоп!

– Байрин, давай сыграем в Шалтая-Болтая!

– Хорошо, пошли! Он приподнял ее и понес наверх.

Джип занималась одной из тех сотен мелочей, которые женщины продолжают делать после того, как объявят «я готова». Маленькая Джип воскликнула: «Шалтай!» – и мать отложила булавку, не желая нарушать священный обряд.

Саммерхей присел на стульчик для ног перед кроватью, растопырил локти, втянул голову в плечи и надул щеки, изображая яйцо, затем неожиданно – но только не для маленькой Джип – повалился спиной на кровать.

А она в свою очередь изображала всю королевскую конницу и всю королевскую рать в попытке собрать Шалтая-Болтая. Эта давнишняя игра, которую Джип наблюдала сотню раз, сегодня имела особый оттенок. Если он все еще может резвиться, как юный сорванец, чего стоят ее сомнения? Глядя, как маленькие детские пальцы тянут совершенно невозмутимое лицо Брайана то в одну, то в другую сторону, Джип думала: «Как посмела эта девушка заявить, что он растрачивает себя!» Ночью пришло убеждение, что эти слова написала именно та высокая рыжая белокожая девица, кого они встретили на выходе из театра, – та самая Диана, с которой вчера ужинал Брайан. Шалтай-Болтай вновь сел на стульчик для последнего акта драмы. Вся королевская рать облепила его со всех сторон, чтобы сделать яйцо еще круглее, и с визгом и хохотом оба повалились на пол. Какой он еще мальчишка! Нет, она не будет дуться и портить себе весь день.

Однако после полудня и продолжительной скачки по холмам Джип повернула голову и неожиданно спросила:

– Она любит охоту?

– Кто?

– Твоя троюродная сестра Диана.

Брайан ответил небрежным тоном:

– Подозреваю, ты хочешь спросить, охотится ли она на меня?

Джип и этот тон, и сопутствующее выражение лица были хорошо знакомы – Брайан злился, но она была уже не в силах остановиться.

– Да, хочу.

– Ты решила меня приревновать, Джип?

Этой фразе, холодной и неприкрытой, не место в разговоре двух влюбленных – от такой фразы сердце говорящего проваливается в бездну тревожного уныния, а сердце слушающего сжимается от недоброго предчувствия. Джип пустила лошадь галопом. Брайану ничего не оставалось, как только последовать за ней. Когда она снова осадила коня, он заглянул ей в лицо и опешил. Оно превратилось в каменную маску.

– Я не хотел тебя обидеть, Джип, – ласково произнес Брайан.

Она лишь покачала головой. Нет, как раз этого он и хотел – уязвить ее! Ничего, она не даст ему нового повода.

– Посмотри на это продолговатое белое облако, – сказала она, – и на зеленое, как яблоко, небо. Завтра будет дождь. Каждый погожий день надо проводить так, будто он последний.

Саммерхей ехал рядом: расстроенный, виноватый, но все еще немного сердитый.

Ночью Джип плакала во сне, а когда он разбудил ее, всхлипывая, прижалась к нему.

– Ох! Какой ужасный сон! Мне приснилось, что ты разлюбил меня!

Он долго держал ее в объятиях и успокаивал. Никогда! Он никогда ее не разлюбит!

Увы, но тучки размером с горсть имеют свойство иногда распухать и затмевать свет целого дня.

Глава 5

Закончилось лето, однако в сердцах обоих навсегда пролегла борозда недосказанности. По субботам и воскресеньям, иногда вместе с маленькой Джип и Уинтоном, но чаще без них, Джип и Саммерхей спускались к реке. Для Джип Темза сохранила очарование первого дня, проведенного на воде, – так сохраняет романтический ореол заколдованный мир. Она всю неделю тянулась душой к этим нескольким часам наедине с Брайаном, как если бы пространство воды вокруг лодки отгораживало ее не только от мира, готового отнять у нее возлюбленного, если только дать ему такую возможность, но и от той стороны характера Брайана, которую она когда-то называла георгианской. Джип даже отважилась однажды прийти в здание суда, чтобы посмотреть на Брайана в парике и мантии. С жестким серым полукружием на широком лбу Брайан выглядел суровым и мудрым, принадлежавшим к миру, в который ей заказан вход, плотью от плоти блестящей казуистики судебного процесса. Она покинула суд с ощущением, что до сих пор знала Брайана только с одной стороны. На реке эта сторона – милый, медлительный, беззастенчиво влюбленный мальчик – полностью принадлежала ей: он клал голову ей на колени, прыгал с лодки в воду, поднимая фонтаны брызг, или, засучив рукава и расстегнув воротник, медленно греб с улыбкой на лице вниз по реке, напевая: «Уходи, ты плывешь по течению», либо, проголодавшись, взмахивал веслами как одержимый, чтобы побыстрее вернуться домой к ужину. Какое это блаженство – избавиться на несколько часов в неделю от растущего понимания, что Брайан никогда не будет принадлежать ей полностью. И все-таки борозда недосказанного становилась все шире, ибо сомнения в сердце одного любящего имеют свойство сказываться на сердце другого.

Когда наступило время отпусков, Джип приняла героическое решение. Пусть Брайан один едет в Шотландию: проведет месяц без нее и как следует отдохнет. Бетти возьмет маленькую Джип на море, а она сама тем временем съездит с отцом на воды. Джип с таким упорством отстаивала свое решение, что после множества возражений Брайан в конце концов пожал плечами:

– Ну, хорошо, я поеду, если тебе так хочется избавиться от меня.

Хочется избавиться? Когда ей невыносима сама мысль о разлуке! Однако Джип обуздала эмоции и с улыбкой сказала:

– Наконец-то! Вот и молодец!

Пусть он говорит что угодно, лишь бы вернулся к ней таким, каким был вначале. Она не стала спрашивать, куда он поедет и у кого остановится. Танбридж-Уэллс, это симпатичное чистилище, где отставной люд готовит свою душу к последней отставке, дремал на холмах, застроенных рядами коттеджей сносного качества. В этом году местные общинные поля и леса избежали испепеляющего зноя, поэтому в августе отставная публика почти не убегала отсюда на берег моря. Отдыхающие делали покупки в «Пентайлзе», гуляли по пригоркам, махали клюшками для гольфа на траве в парках, ходили друг к другу на чай и посещали церкви, которых тут было великое множество. Их лица словно отражали невидимый золотой свет славного небытия – такими бывают блики на подбородках детей, гуляющих по лютиковому полю. Местный народец отошел от всех жизненных хлопот и, дожидаясь своего последнего часа, делал все, чтобы еще немного его оттянуть. Им это хорошо удавалось.

Джип с отцом остановились в гостинице, где Уинтон мог пить воду и принимать ванны, не взбираясь по трем холмам. После Висбадена Джип впервые за долгое время приехала на водолечебный курорт. Неужели прошло всего шесть лет? Она чувствовала себя совершенно другим человеком. Прежде каждый глоток жизни напоминал искристое шампанское, от которого никогда не пьянеешь. Теперь же она пила жизнь длинными глотками и все никак не могла утолить жажду.

Все эти недели она не отходила от отца, но жила ожиданием почты, и, если по какой-то причине ежедневное письмо не приходило, сердце Джип проваливалось в бездну. Она писала каждый день, иногда по два письма, но, вспомнив, ради чего заставила себя пойти на разлуку, отправляла только одно, а второе рвала. На первой неделе письма Брайана сохраняли некоторую невозмутимость, на второй стали пылкими, на третьей – импульсивными: он то не мог дождаться возвращения, то капризничал и хандрил, но главное – становились все короче. На третьей неделе приехала тетка Розамунда. Добрейшая душа решительно поддержала Джип в ее новом положении – мол, так Фьорсену и надо. Почему бедный ребенок должен чахнуть без любви? Тетушка ни во что не ставила мужчин и еще ниже ставила законы брака. На ее взгляд, любая женщина, бросив вызов законному браку, совершила подвиг. Тете не приходило в голову, что у Джип и в мыслях не было бросать вызов брачным законам. Голубая аристократическая, бунтарская кровь Розамунды вскипала от гнева на «душных», как она их называла, людей, все еще считавших женщин собственностью мужчин. Очевидно, это отношение побуждало ее тщательно следить за тем, чтобы самой не угодить в такие же силки.

Розамунда привезла Джип важную новость.

– Я как-то раз шла по Бонд-стрит неподалеку от кондитерской. Ну, ты знаешь, дорогуша, это там, где подают особенный кофе со сливками. И кто оттуда выходит? Мисс Дафна Глиссе и наш дружок Фьорсен – с довольно понурым видом. Когда он подошел ко мне, его подружка следила за ним, как рысь. Нет, правда, дорогуша, мне даже стало его жаль: у него на лице застыло такое голодное выражение, будто все радости доставались этой особе, а ему не перепадало ни крупинки. Можешь мне поверить. Он спросил, как твои дела. Я ответила, что очень хорошо.

«Когда вы увидите ее снова, – говорит, – скажите ей, что я ее не забыл и никогда не забуду. Однако же она была права – я подхожу только для таких». И бросил на эту девушку такой взгляд, от которого мне стало не по себе. Затем коротко кивнул, и они ушли. Его спутница просияла как медный грош. Мне было по-настоящему жаль его.

Джип спокойно ответила:

– Ах! Не надо его жалеть, тетя. Он всегда умел пожалеть себя сам.

Розамунда, слегка потрясенная циничной репликой племянницы, замолчала. Бедная женщина плохо знала Фьорсена!

В тот же день, после полудня, Джип сидела под навесом на общественном лугу с книгой на коленях, удерживая в голове одну длинную мысль: «Сегодня четверг, в понедельник пройдет еще одна неделя, остается – целых! – одиннадцать дней», когда к ней медленно приблизились три фигуры – мужская, женская и еще одна, отдаленно напоминающая собаку. Английские эстетические вкусы и человеческое самоуправство сплющили нос пса, лишили его половины ушей и почти всего хвоста. Псина страдала одышкой и апатично двигалась вперевалку. Голос рядом с Джип произнес:

– Достаточно, Мария. Посидеть на солнце можно и здесь.

Если бы не этот голос, приобретший простуженную скрипучесть у бесчисленных могил, Джип не узнала бы мистера Уэгги, потому как он сбрил бороду, оставив одни бакенбарды. В свою очередь миссис Уэгги невероятно раздалась вширь. Они долго возились, устраиваясь рядом с Джип.

– Садись тут, Мария. Чтобы солнце не застило глаза.

– Нет, Роберт. Я сяду здесь. А ты – там.

– Нет уж, сиди здесь!

– И не подумаю. Иди сюда, Утик!

Собака, однако, упрямо не покидала дорожку и смотрела на Джип, водя из стороны в сторону приплюснутым носом. Мистер Уэгги проследил за взглядом пса.

– О! – воскликнул он. – О! Какая неожиданность!

Потеребив соломенную шляпу, он протянул свободную руку Джип. Ладонь мистера Уэгги была на ощупь еще толще и суше, чем прежде. Во время рукопожатия собака подошла и села у ног Джип. Миссис Уэгги тоже протянула руку, затянутую в блестящую перчатку.

– Как я… э-э… рада, – пробормотала она. – Кто бы мог подумать, что мы вас встретим. Ой, не разрешайте Утику прислоняться к вашему прекрасному платью. Иди сюда, Утик!

Пес не сдвинулся с места, прижимаясь спиной к ногам Джип. Мистер Уэгги, облизнув губы, которые Джип впервые могла лицезреть без густой поросли, неожиданно спросил:

– Вы, часом, не поселились здесь?

– О нет! Я приехала с отцом на курорт.

– А-а, я так и подумал, я вас здесь раньше не видел. Мы уже как год отошли от дел и переехали сюда. Неплохое местечко.

– Да, очень милое, не правда ли?

– Нас потянуло на природу. Воздух нам вполне подходит, хотя… э-э… немного железистый, если можно так выразиться. Зато люди здесь живут долго. Мы давно искали такое место.

Миссис Уэгги добавила тоненьким голоском:

– Да, мы сначала собирались в Уимблдон, но мистеру Уэгги здесь больше понравилось. Есть где погулять. И это место более… избранное. Друзьями обзавелись. Церковь нам тоже нравится.

Лицо мистера Уэгги приняло неуверенное выражение.

– Я всегда был исправным прихожанином, – с некоторым вызовом сказал он, – не знаю, как так получается, однако церковь в этих местах выглядит более… подходящей к наклонностям моей жены. Я всегда говорю как есть.

– Должно быть, местный дух влияет? – пробормотала Джип.

Мистер Уэгги покачал головой:

– Дух? Нет, до ладана мне никогда не было дела. Мы же не католики. А как вы поживаете, мэм? Мы часто вас вспоминаем. Вы хорошо выглядите.

Лицо мистера Уэгги приняло мутно-оранжевый оттенок, а миссис Уэгги – почти свекольный. Собака под ногами Джип пошевелилась, покрутилась на месте и снова припала к ее ногам.

– Мне буквально сегодня рассказывали о Дейзи, – тихо сказала Джип. – Ваша дочь стала большой знаменитостью.

Миссис Уэгги тяжело вздохнула. Мистер Уэгги отвел взгляд в сторону и пробурчал:

– Это болезненная тема. Она, конечно, зарабатывает по сорок-пятьдесят фунтов в неделю, и о ней пишут во всех газетах. Большой успех – не спорю. Много работает. Не удивлюсь, если она откладывает по полторы тысячи в год. Я даже в лучшие годы, когда свирепствовал грипп, откладывал за год не более тысячи. Нет-нет, она очень преуспевает.

– Вы видели ее последнюю фотографию? – спросила миссис Уэгги. – Ту, где она стоит между двумя большими вазами с гортензиями? Это она сама придумала.

– Мне всегда лестно, когда она приезжает сюда на машине, – вдруг пробормотал мистер Уэгги. – Но я искал здесь покой после той жизни, что вел раньше, и не хочу хвастать подобными вещами – особенно перед вами, мэм. Правда-правда.

Наступила пауза, мистер и миссис Уэгги смотрели себе под ноги, Джип – на собаку.

– А-а, вот ты где!

Появившийся из-за навеса Уинтон остановился и слегка вскинул брови. Джип не смогла удержаться от улыбки. Обветренное узкое лицо отца, полуопущенные веки, тонкий нос, маленькие жесткие седые усики, не скрывающие твердой линии рта, поджарая прямая фигура, горделивая осанка, высокий бесстрастный четкий голос были полной противоположностью приземистой фигуре мистера Уэгги с короткими толстыми ножками, мясистым грубым лицом, глухим, хриплым, но при этом маслянистым голосом. Как если бы Провидение вздумало устроить демонстрацию крайних противоположностей социального спектра.

– Мистер и миссис Уэгги… мой отец, – представила их друг другу Джип, но подниматься не стала.

Уинтон приподнял шляпу. Утик все еще прижимался к ее ногам.

– Рад вас видеть, сэр. Надеюсь, воды идут вам на пользу. Говорят, здешние действуют лучше всего.

– Спасибо. Во всяком случае, они не опаснее для жизни, чем в других местах. Вы тоже ими лечитесь?

Мистер Уэгги улыбнулся:

– Не-ет, мы здесь живем.

– Вот как? И у вас есть чем занять себя?

– По правде говоря, я приехал сюда в поисках покоя, однако раз в неделю хожу в турецкую баню – очень освежает, открывает все поры.

– Как раз то, что нужно моему мужу, – поддакнула миссис Уэгги.

– Да, – согласился Уинтон. – Это ваш пес? Немножко философ, а?

– О, он большой шкода! Правда, Утик?

Почувствовав себя в центре внимания, пес встал на задние лапы, и морда его оказалась прямо напротив лица Джип. Она воспользовалась случаем и поднялась.

– Боюсь, нам пора идти. До свидания. Очень приятно было встретиться с вами еще раз. Когда увидитесь с Дейзи, передавайте ей от меня привет.

Миссис Уэгги неожиданно полезла в ридикюль за носовым платком. Мистер Уэгги натужно кашлянул. Утик поплелся вслед за ней и Уинтоном, но миссис Уэгги окликнула собаку из-под прижатого к лицу носового платка.

– Значит, это их кобылка, – тихо сказал Уинтон. – Кто бы мог подумать, что у нее обнаружатся такие способности. Твоя тетя говорит, что она по-прежнему с нашим дружочком.

Джип кивнула:

– Да. И надеюсь, счастлива.

– А вот он, очевидно, недоволен. Так ему и надо.

Джип покачала головой:

– Зачем ты так, отец.

– Ну, я не желаю ему ничего хуже того, что с ним и так, скорее всего, случится, но когда вижу, с какой надменностью люди имеют наглость на тебя смотреть… Господи!

– Милый мой, какое это имеет значение?

– Для меня очень даже имеет. Как они смеют! – запальчиво возразил Уинтон и скривил губы в угрюмой усмешке. – Ну да, что касается осуждения соседей, тут мы все одинаковы. Аутсайдеры скачек на приз милосердия – Чарлз Клэр Уинтон, церковь и людская молва.

За несколько дней, проведенных в Танбридж-Уэллсе, они сблизились больше, чем за многие годы. То ли панцирь майора размягчили водные процедуры, то ли «железистый», по выражению мистера Уэгги, воздух, оказал на Уинтона прямо противоположное воздействие, но он отошел от главного принципа мужчины – скрывать то, что у тебя происходит в душе, и говорил о своих делах откровенно и непривычно много – как того-то и того-то удалось поставить на ноги, еще одного отправить в Канаду, как чьей-то жене помогли выйти из тюрьмы, а чьей-то дочери – вернуться к нормальной жизни после срыва в порок. К Джип снова вернулось детское восхищение отцом.

В последний день после обеда они гуляли вместе по лесополосе, тянувшейся за гостиницей. От возбуждения в связи с окончанием добровольной епитимии и растроганности красотой освещенных солнцем деревьев она с трудом поддерживала разговор. Зато Уинтон в предчувствии скорой разлуки был крайне словоохотлив. Начав с пагубных перемен в мире скачек – сплошной плутократии, американских седел, засилья букмекеров и прочих печальных явлений, – он перешел к жалобам на общее состояние дел. Парламент, как он считал, особенно после того, как парламентарии стали получать жалованье, растерял самоуважение; города пожирают деревню; охотничьи угодья под угрозой; всесилие и пошлость прессы приводят в ужас; женщины окончательно потеряли голову; все, похоже, шарахаются от «благородных манер». К тому времени, когда маленькая Джип достигнет нынешнего возраста ее матери, все будут жить под пятой наблюдательных комитетов, обитать в городах-парках и отчитываться за каждую истраченную полукрону и за каждые полчаса личного времени. Лошади почти переведутся, их будут показывать раз в год на параде лорд-мэра. Даст бог, он не доживет до того, чтобы увидеть все это своими глазами. Неожиданно Уинтон спросил:

– Как ты думаешь, Джип, что бывает после смерти?

Они сидели на одной из тех скамей, что бывают безо всякого видимого порядка разбросаны на лоне природы. Вереск и папоротник-орляк уже начали менять цвет. Жужжание мух, тихий шелест листвы и шорох мелкой живности сливались в один звук. Джип, глядя на лес, ответила:

– Ничего не бывает, отец. Мне кажется, мы просто уходим, и все.

– Ага! И я того же мнения!

Оба не подозревали, что другой тоже размышлял на эту тему.

Джип пробормотала:

La vie est vaine –

Un peu d’amour,

Un peu de haine,

Et puis bonjour![27]

Уинтон то ли крякнул, то ли усмехнулся, и посмотрев в небо, сказал:

– И все-таки что они называют Богом? Что это? Только то лучшее, что ты сам можешь из себя выжать, и ничего другого, насколько я могу судить. Забудь! Человек способен вообразить только то, что укладывается у него в голове. И все-таки я хотел бы умереть на охоте, как Уайт-Мелвилл. Есть только одна вещь, которая всегда ставила меня в тупик. Ты всю жизнь связываешь себя с одной душой. Но приходит смерть, и тебя больше нет! Зачем любить, если больше не будет новой встречи?

– Да, только кто на это обращает внимание? Разве, если сильно хотеть новой встречи, она станет от этого реальнее? Мир не может существовать без любви. Может быть, и есть смысл жизни – любить кого-то или что-то всем сердцем?

Уинтон уставился на дочь, немного удивленный глубиной ее мысли.

– Д…да, – проронил он наконец. – Мне всегда казалось, что набожные гаврики копят денежки, чтобы в итоге поставить на хромую клячу. Я видел в Индии ребят, «йоги» называются. Сидят себе, и весь мир пусть хоть в тартарары летит, им все нипочем. Считается, что им заранее уготовано место в царствии небесном. А что, если нет?

Джим с легкой улыбкой пробормотала:

– Возможно, они пытаются любить весь мир сразу.

– Странный способ демонстрации любви. И потом, в мире столько вещей, которые просто невозможно любить! Вот взгляни! – Он указал наверх, где на сером буковом стволе висел щит с намалеванной свежей краской надписью: «Частная собственность. Вторжение преследуется по закону». – Этот щит прибит к нынешней жизни и заодно к той, что будет после нее. Нет, мы с тобой лишим их удовольствия читать нам мораль.

Взяв под руку, Джип прижалась к отцу.

– Да, папа, мы с тобой уйдем к ветру и солнцу, деревьям и воде, как Прокрида на моей любимой картине.

Глава 6

Женщины, профессура, духовенство, судьи и прочие критики мужского поведения недостаточно разбираются в любопытном и непростом отношении мужчин к сердечным делам. И это легко объяснить, ибо все они кровно заинтересованы в упрощенном взгляде на мужчину. Газетные писаки и те в сговоре, они рисуют мужчину более благородным, чем он есть на самом деле, а стоит тому отклониться в сердце на дюйм или целый фут, дружно осыпают его бранью.

Садившийся в полуночный экспресс из Эдинбурга Брайан Саммерхей был не более любопытной или непростой натурой, чем те представители его пола, кто осудил бы его за раздвоенность чувств, – полную сожаления тоску по своей троюродной сестре, которую он покидал, и восторженное предвкушение встречи с женщиной, к которой возвращался. Как он мог одновременно чувствовать и то и другое? «Это против всяких правил», – скажут женщины и прочие поборники добродетели. Однако есть одна проблема: сердце мужчины не признает никаких правил. Поэтому, лежа на полке, Брайан без угрызений совести вспоминал, как Диана подавала ему чай или поглядывала на него, когда он переворачивал ноты, в то время как на ее губах и в глазах играла дразнящая насмешка, но в следующую минуту его с головы до ног охватывала жажда оказаться в объятиях Джип, услышать ее голос, прижаться губами к ее губам. Вряд ли бы он почувствовал большее духовное удовлетворение, если бы вместо того, чтобы ехать сейчас к любовнице, возвращался домой к жене. Он понимал, что возвращается к наиболее удовлетворительной духовной и физической близости и связанными с ней ощущениями, о которых другие могут только мечтать. И все-таки в его сердце находилось место для тоски по рыжей девушке, и это не вызывало никаких противоречий. Странно, но факт.

Устав от эмоциональных качелей, путник заснул. Ему снилась всякая всячина, как бывает, когда спишь в поезде. На какой-то станции его разбудила гулкая тишина, после чего он проспал, как ему показалось, еще несколько часов, но проснулся все на той же станции, заснул опять и в следующий раз очнулся уже в Уилсдене при ярком свете дня. Поспешно одеваясь, Брайан обнаружил в душе единственное чувство – стремление побыстрее увидеть Джип. Откинувшись назад в такси и засунув руки в карманы пальто, он с улыбкой принюхивался к запахам туманного утра. Где она будет ждать – в холле отеля или наверху?

В холле ее не оказалось. Он спросил, в каком номере она остановилась, и подошел к двери.

Джип стояла в дальнем углу без движения, смертельно бледная, и дрожала всем телом. Когда он обнял ее, она издала длинный вздох и закрыла глаза. Прижавшись губами к ее губам, он почувствовал, что она близка к обмороку. Его сознание полностью сосредоточилось на поцелуе.

На следующий день они отправились за границу, в небольшой городок Фекан на просторах Нормандии, где все выглядело крупным – люди, скот, не размеченные живыми изгородями поля, дворы фермерских хозяйств в окружении высоких деревьев, небо, море, даже кусты черники. Джип была счастлива. Но даже туда дважды приходили письма с шотландскими штампами, написанные знакомым почерком. В темноте призраки всегда вырастают, а в тумане делаются плотнее. Ревность питается не доводами рассудка, но эмоциями – отчаянной влюбленностью и в то же время гордостью. Вдобавок ревность подпитывается маловерием. Положим, гордость требует ответа, да что толку? Ответ все равно ее не удовлетворит. Естественно, Брайан скажет – хотя бы из сострадания к ней, – что и думать не думал о другой. Выходит, все это лишь плод ее воображения. И все-таки за три недели, проведенные вместе, Джип много раз ощущала его любовь и была счастлива.

В конце первой недели октября они вернулись в домик из красного кирпича. Маленькая Джип приехала с морского побережья почти законченной наездницей. Под надзором Петтанса она постоянно каталась верхом по скошенным полям возле каменного сарая на участке, прозванным ими диким местом. Крепкие загорелые ножки сжимали бока мышастого пони, на маленьком смуглом личике и в карих глазках сиял восторг, осанка – прямая, короткие золотистые локоны рассыпались по спине. Девочка горела желанием ездить верхом вместе с дедом, мамой и «Байрином», поэтому первые дни после возвращения ушли на исполнение ее новых желаний. После этого настало время судебных заседаний, и Джип пришлось смириться с тем, что Брайан опять будет делить свою жизнь между ней и работой.

Глава 7

Однажды после обеда, в начале ноября, старый скотч-терьер Оссиан лежал на дорожке под неяркими лучами солнца. Он не покидал этого места с раннего утра, когда хозяин, спеша на поезд, вышел из дома. Псу шел шестнадцатый год, он оглох и ко всему потерял интерес. Всякий раз, когда Саммерхей прощался с ним, Оссиан, казалось, говорил: «Недалек день, когда мы расстанемся навсегда». Ласки других людей, с которыми он делил жилище, все меньше возмещали ему постепенное угасание жизни. Он стал враждебно относиться к появлению в доме посторонних. Джип увидела из окна, как он поднялся и, выгибая спину, зарычал на почтальона. Опасаясь за икры визитера, она поспешила выбежать во двор.

Среди писем обнаружилось одно, надписанное ненавистной рукой, с пометкой «срочно», переправленное из коллегии адвокатов. Джип отнесла конверт наверх и понюхала. Чем он пахнет? Невозможно разобрать. Она потрогала ногтями края конверта в местах склейки и опустила его на стол. Вскрыть можно любое другое письмо, но только не это, как бы ни хотелось. Надписав адрес адвокатской конторы Брайана, она решила оставить конверт вместе с другими письмами. В голове мелькнуло: «Какая досада! А если бы я прочитала его, а там ничего нет?» Нескончаемая ревность и дурные предчувствия последних месяцев вмиг бы улетучились! Джип в неуверенности остановилась с письмом в руках. А если все-таки что-то есть? Она мгновенно утратила бы веру в любимого и веру в себя, потеряла бы не только его любовь, но и уважение к себе. Джип бросила письмо на стол. Не отвезти ли его самой? Если сесть на медленный поезд в три часа, то можно успеть в контору к началу шестого. Джип взглянула на наручные часики. Времени хватит только дойти до станции. Она взбежала наверх. Маленькая Джип сидела на верхней ступеньке, своем любимом месте, и рассматривала книжку с картинками.

– Мне надо съездить в Лондон, детка. Скажи Бетти, что я вернусь вечером, а может, и заночую в городе. Поцелуй меня.

Маленькая Джип исполнила просьбу и сказала:

– Мам, я хочу посмотреть, как ты надеваешь шляпу.

Надевая шляпу и меховое манто, Джип думала:

«Сумочку можно не брать. Остановлюсь на Бери-стрит, если…» Она не додумала мысль до конца – к щекам прилила кровь.

– Позаботься об Осси, детка!

Джип сбежала вниз по лестнице, подхватила письмо и поспешила на станцию. Щеки продолжали гореть огнем даже в вагоне. Не окажется ли ее первый визит в адвокатскую контору таким же неудачным, как первое посещение маленького дома в Челси? Она достала письмо. Джип люто ненавидела этот крупный неразборчивый почерк за все страхи и сомнения, которые он возбуждал в ней последние месяцы. Интересно, если бы эта девушка знала, как много тревог и душевных терзаний она причиняет, перестала ли бы писать Брайану и встречаться с ним? Джип попыталась представить себе ее лицо, которое видела меньше минуты, и звонкий голос, который слышала всего один раз, – лицо и голос человека, привыкшего добиваться своего. Нет! Это бы ее еще больше раззадорило. Женщина, не способная предъявить никаких прав, кроме любви, – легкая добыча для такой соперницы. Слава богу, сама Джип не отбивала Брайана у другой, хотя, возможно, эта девушка как раз так и считает. Ах! Почему за все эти годы она не выведала его секреты, не подготовилась к отражению угрозы? Но стала ли бы она бороться за него? Воевать за любовь – как это унизительно и мерзко! И все-таки, если не воевать, то что тогда? Джип поднялась и подошла к окну пустого вагона. Вот она, река, и вот заводь, возле которой Брайан просил переехать к нему насовсем. Под бледно-серым небом берег выглядел иначе – голым, остриженным наголо, у ив срезаны макушки, заросли камыша выкошены. На ум пришли строфы любимого сонета:

Разрушен храм, умчались звоны свода,

Напевы птиц сменила тишина[28].

Ну да ладно! Ни к чему переживать раньше времени. Она просто встретится с ним, и все. И Джип сунула письмо в карман пальто – пусть прожигает в нем дыру на здоровье!

Поезд опоздал. Когда она добралась до Паддингтона и поймала такси до Темпла, шел уже шестой час и опустились сумерки. Странно, что она не бывала здесь раньше, даже не знала точно, где находится адвокатская контора. На Темпл-лейн Джип остановила такси и прошла по узкому, плохо освещенному, но оживленному переулку в самое сердце его величества закона.

– Поднимайтесь по этой каменной лестнице, мадам. Держитесь за перила. Второй пролет.

Она вошла во второй пролет и с трудом прочитала при тусклом свете имена на табличках. «Саммерхей – 3-й этаж». Джип начала подъем, гулко стучало сердце. Что она ему скажет? Как он ее встретит? Не глупо ли, не рискованно ли приходить сюда? А вдруг он проводит консультацию? Наверняка в приемной сидит какой-нибудь клерк. Как представиться? Джип задержалась на втором этаже, достала пустую карточку и написала карандашом: «Ты можешь уделить мне минуту? Д.».

Глубоко вздохнув, чтобы успокоить сердцебиение, она поднялась на третий этаж. Вот его имя и нужная дверь. Она позвонила – никто не вышел. Прислушалась – ни звука. Железные поручни, каменные ступени, голые стены, дубовые двери – все такое массивное, безликое, тусклое. Она позвонила еще раз. Что теперь? Оставить письмо прямо здесь? Отказаться от встречи и примириться с тем, что ее романтическая затея потерпела крах, уныло явиться на Бери-стрит, где, вероятно, застанет одну миссис Марки, потому что отец, как она знала, находился в Милденхеме на охоте и возвратится не раньше воскресенья? «Оставлю письмо, вернусь на Стрэнд, выпью чаю и потом попробую еще раз», – решила Джип.

Она вытащила письмо и, мысленно перекрестившись, просунула его в прорезь на двери. Было слышно, как конверт упал в прикрепленную с другой стороны двери проволочную корзинку. Спустившись вниз, Джип вышла через внешний пассаж на Темпл-лейн. Улица была полна мужчин и мальчишек, только что закончивших работу. Почти у Стрэнда ее внимание привлекла женская фигура. Женщина шла с каким-то мужчиной по другой стороне улицы, их лица были обращены друг к другу. Джип услышала их голоса и, почувствовав приступ слабости и головокружения, остановилась и обернулась им вслед. Пара прошла под фонарем. Свет сверкнул на волосах женщины, выхватил типичный жест Саммерхея – приподнятое плечо, как он всегда делал, возражая во время спора. Джип услышала его высокий голос. Пара перешла через улицу и поднялась по тем самым ступеням, по которым она только что спустилась, прошла вдоль железных перил и скрылась в пролете. Джип охватил такой ужас, что она не могла сдвинуться с места.

«Нет! Нет! Нет!» – стучало в ее мозгу. Так жалобно стучит в мокрых ветках холодный ветер в дождливый день. Что это значит? Боже, что это значит? В вихре беспорядочных мыслей не было только одной – чтобы возвратиться в адвокатскую контору. Джип поспешила прочь и чудом не попала под колеса, потому что совершенно не сознавала, что делает, куда идет, и пересекала улицы, не обращая никакого внимания на транспорт. На Трафальгар-сквер она прислонилась к парапету перед Национальной галереей. Ей наконец удалось хоть немного собраться с мыслями. Так вот почему в конторе никого не было – ни клерка, ни одной живой души! Чтобы дать им возможность побыть вместе наедине. В то время как она сама так жаждала быть с ним! А ведь не далее как утром Брайан поцеловал ее со словами: «До свидания, сокровище мое»! Жалкий смешок застрял в горле Джип пополам с подавленным всхлипом. Почему, ну почему ей дано сердце? Поодаль, прислонившись к цоколю одного из каменных львов, молодой человек обнимал девушку, прижимая к себе. Джип отвернулась и возобновила свои горькие странствия, пока не дошла до Бери-стрит. Свет погашен, никаких признаков жизни. Какая разница? Ей не хотелось заходить в дом, она не смогла бы усидеть на месте, лучше уж продолжать ходьбу. Джип откинула вуаль, чтобы дышать свободнее, горло душили спазмы.

Она шла под деревьями Грин-парка с остатками листвы, отливающей при свете фонарей медью, как волосы этой девушки. Разум посещали мучительные видения. Пустая адвокатская контора. Их флирт, замеченный всего лишь краем глаза. Между тем они уже могли обменяться сотнями поцелуев, тысячами признаний в любви! Ей Брайан, конечно, будет лгать. Он уже лжет своим поведением! Чем она заслужила такое отношение? Ощущение причиненной несправедливости стало первой отдушиной для разума, затуманенного горем, первой четко выраженной эмоцией. Джип не дала ни одного повода, чтобы Брайан что-то от нее скрывал. После того вечера на берегу моря, когда он пришел к ней через залитый лунным светом сад, Джип не задержала взгляд ни на одном мужчине, не думала ни о ком, кроме него, и не собиралась впредь! Слабое, однако, утешение. Теперь она шла по дорожке Гайд-парка, наискосок пересекавшей газон. Набравшись решимости, сосредоточившись, она стала искать в памяти признаки и доказательства того, когда именно Брайан изменил свое отношение к ней. И ничего не находила. В его поведении ничего не менялось, совсем ничего. Выходит, любовь можно исполнять, как театральную пьесу? Разыграть страсть или – что еще хуже! – целуя ее, думать о другой?

Сзади послышалось шуршание листьев. За ней по тропе увязался юнец, как видно, охочий до женской ласки. Он восторженно пыхтел. О господи! Какая ирония! На душе Джип было слишком мерзко, чтобы обращать на него внимание, она даже не заметила, как вышла на главную дорожку, где незнакомец отстал от нее. Любовь! Почему она настолько подчинила Джип, что такой пустяк – да, пустяк! – как прогулка Брайана по улице с другой женщиной, заставляет ее так страдать? Джип вышла из парка с противоположной стороны. Куда теперь? Забиться дома в нору и предаться унынию? В Паддингтоне удалось сесть в отходивший поезд. В вагоне сидели другие пассажиры, дельцы из сити, юристы из таких же контор, где она побывала. Джип была рада их обществу, рада шуршанию вечерних газет, невозмутимым лицам и взглядам, проявлявшим к ней сдержанный интерес, рада носить маску, лишь бы бурные чувства не прорывались наружу. Однако пассажиры мало-помалу покидали вагон, чтобы пересесть в машины или прогуляться до дому пешком, она осталась одна смотреть на пустынную речную гладь под луной, кляксой плававшей в юго-западной части неба. Мелькнула сумасшедшая мысль: «А что, если открыть дверь и шагнуть наружу? Один шаг – и полный покой!»

Она поспешно вернулась домой со станции. Моросил дождь, и Джип откинула вуаль, чтобы вечерняя свежесть остудила разгоряченное лицо. Света едва хватало, чтобы различить тропу, ведущую через буковую рощу. Ветер вздыхал, бормотал, шевелил темные ветви, срывал листья, бросая их ей в лицо. От колеблющейся на ветру рощи веяло глубокой печалью, и Джип побежала, взбивая ногами шуршащие кучки еще не успевших напитаться влагой листьев. Мокрая листва прилипала к тонким чулкам, ветер швырял в лицо дождевые капли. На опушке Джип остановилась передохнуть и прислонилась к наросту на буковом стволе. Посмотрев назад, в темноту, где стонал и срывал листья ветер, она наклонила голову, чтобы укрыть лицо от дождя, и вышла на открытое пространство, мысленно готовясь принять невозмутимый вид, когда вернется домой.

Ей удалось незамеченной подняться в свою комнату. Будь у нее какое-нибудь снотворное, она бы, не раздумывая, приняла его. Любые средства хороши – лишь бы избавиться от этой ноющей душевной боли! Джип развела огонь и, нахохлившись, сидела у камина, прислушиваясь к шуму ветра в тополях. В памяти всплыли строчки песни, которую пела девушка-шотландка на концерте Фьорсена:

И солнца лишили сердце мое,

Зажали в холодные смерти тиски.

Наконец она забралась в постель и заснула.

Утром Джип проснулась с радостной мыслью: «Суббота! Он вернется домой после обеда», – но тут же все вспомнила. О нет! Это уже слишком! Память ужалила так, словно в душу вступил бес упрямой гордости и начал нагнетать мрак с каждым новым часом утра. После обеда, чтобы Брайан не застал ее дома, Джип распорядилась оседлать кобылу и верхом в одиночку отправилась на холмы. Дождь прекратился, но с юго-запада по-прежнему дул сильный ветер, все небо от горизонта до горизонта покрылось белыми и серыми рваными клочьями, отчего казалось, будто над грудами облаков и просветами ледяной синевы проплывают клубы серого дыма. Кобыла накануне не покидала конюшни и пустилась в классический галоп по мягкой почве, несущий всадницу словно по воздуху. Только топот копыт, ошметки травы из-под ног лошади да встречный ветер выдавали, что Джип не стоит на месте. Она не натягивала вожжи целых две мили и остановилась лишь на краю плоского холма. Отсюда открывался широкий вид на рощи Уиттенхема на другом конце долины, высокие леса над рекой на востоке, осеннюю землю на юге и западе под странным, изорванным небом, выцветшую траву, голые поля, быстро редеющую серую, желтую и коричневую листву деревьев. Но весь этот простор, ветер, небо, дождевая свежесть и далекие разноцветные пятна не могли изгнать из сердца Джип боль безысходности и порожденного ею беса.

Глава 8

Есть мужчины, которые независимо от того, насколько преуспели в деньгах или в любви, не могут жить без азартных игр. Они могут иметь глубокую привязанность, но стоит судьбе поманить их, предлагая рискнуть, и устоять перед искушением не в силах.

Саммерхей любил Джип: она не наскучила ему ни физически, ни духовно, – считал даже, что так будет всегда, и все же несколько месяцев вел рискованную игру, которая вчера достигла критической точки. Садясь в поезд, чтобы вернуться к возлюбленной, Брайан чувствовал себя неспокойно, а так как терпеть не мог душевные волнения, попытался отвлечься на что-нибудь другое, однако потерпел полную неудачу. Оглядываясь назад, он не мог определить, в какой момент начало слабеть его сопротивление. Когда тебе выказывает знаки внимания женщина, сама привыкшая их получать, бывает трудно устоять. Его троюродная сестра тоже была азартным игроком. Брайан относился к ней с меньшим уважением, чем к Джип. Диана не трогала его душу, как это делала Джип, и была наполовину менее привлекательна. Но она – черт бы ее побрал! – обладала способностью периодически кружить ему голову, вызывать странный зуд и легкое восхищение, но главное – что опаснее всего в женщинах – была заразительно, божественно жизнерадостна. Ее жизнелюбие вызывало у него ощущение, будто он многое упускает. А так как пить жизнь большими глотками было частью и его натуры, какие у него могли быть шансы, чтобы не поддаться ее чарам? Отдаленное родство – опасная вещь. Такая близость не настолько велика, чтобы вызывать осуждение, но достаточна для быстрого устранения преград интимным отношениям, которые в других обстоятельствах потребовали бы сознательных усилий, предостерегающих от опрометчивых действий.

Саммерхей не учел серьезности угрозы, однако знал о ее существовании, особенно после поездки в Шотландию. Было бы интересно предположить на манер историков, как бы он повел себя, если бы мог предвидеть, к чему это приведет. Но он, конечно, не предвидел драму, которая разыгралась вчера вечером. В обеденный перерыв он получил телеграмму от Дианы с просьбой выполнить шутливое обещание, данное им в Шотландии, пригласить ее на чашку чая прямо к себе в контору – пустяковая, безобидная шалость. Вот только зачем было отпускать клерка пораньше? Такова самая дурная сторона азартных игроков – они всегда приуменьшают риск, на который идут. Брайан, возможно, не предвидел, что Диана будет так красива, развалится в большом кресле, откинет меховое манто, обнажив белоснежную шею, ослепит его блеском своих волос и то возникающей, то пропадающей улыбкой. Сигарета в белых пальцах с ухоженными ногтями. Нацеленные на него карие глаза, так непохожие на глаза Джип. Выдвинутая вперед изящная ножка с высоким подъемом в прозрачном чулке. Он не предвидел, что Диана, когда он будет забирать у нее чашку, притянет его голову к себе, поцелует в губы и скажет: «Теперь ты все знаешь!» У него голова пошла кругом и до сих пор кружилась при одной мысли об этом. Вот и все. Пустяк, вот только через час ему предстояло посмотреть в глаза той, кого он любил намного больше. И все-таки отрава уже успела проникнуть в его кровь. Поцелуй, быстро прерванный – чем, собственно, каким ответным побуждением? – заставил его замолчать и уставиться на Диану, вдохнуть аромат ее тела, похожий на сосновую хвою, но не такой резкий. Диана же неторопливо собирала свои перчатки и застегивала манто с таким видом, как если бы это он, а не она, урвал поцелуй. Однако, когда они спускались по лестнице, девушка притянула к себе его руку. Садясь в такси у станции Темпл, Диана оглянулась на него с полунасмешливой улыбкой, в которой сочетались вызов, дружеское расположение и намек на большее. Эту связь теперь было трудно разорвать, даже если бы он захотел. Но ведь из этого ничего не выйдет! О боже, ну конечно, нет! Он ни о чем таком не думал! Жениться? Немыслимо! А если не жениться, то тем более немыслимо! Вернувшись в контору, Брайан нашел в корзинке письмо, продублированное телеграммой Дианы и переадресованное Джип, и ощутил смутную неловкость оттого, что письмо побывало у них дома. Брайан просидел весь вечер в клубе как на иголках, проигрался в карты, потом допоздна работал в конторе над судебным делом. Утром свалилось много работы, и только теперь, по дороге домой, до него дошло, что жизнь окончательно перестала быть простой и незамысловатой.

Дома он узнал, что Джип отправилась на конную прогулку без него, отчего его тревога еще больше усилилась. Почему она не дождалась его, как обычно? Брайан расхаживал туда-сюда по саду, где ветер меланхолично шевелил ветви орешника, растерявшие все свои листья. Маленькую Джип увели на прогулку, компанию ему составлял только старый больной Осси. Может быть, подумала, что он приедет другим поездом? Надо найти ее и спросить. Он переоделся и отправился на конюшню. Петтанс сидел на закроме, изучая старое издание справочника Раффа с описанием своих давно минувших подвигов, и подчеркивал нужные места карандашом: «Июньские бега: Юркий, Э. Петтанс, 3-е место», «Тидпорт, гандикап с аукционом: Доротея, Э. Петтанс», «Кубок Солсбери: второе место – Пуддинг, Э. Петтанс» – и прочие победы. Старый жокей поднялся:

– Добрый день, сэр! Погода ветреная. Хозяйка уехала еще два часа назад, сэр; меня с собой взять отказалась.

– Седлай Сорванца и поскорее.

– Да, сэр. Сейчас, сэр.

Два часа назад! Брайан поскакал к холмам той дорогой, какой они обычно возвращались домой, внимательно озираясь по сторонам. Через час, нигде не обнаружив Джип, он, разгоряченный и встревоженный, повернул назад. На столе в прихожей лежали перчатки и хлыст. У Брайана отлегло от сердца, и он взбежал наверх. Джип причесывалась перед зеркалом, и при его входе резко обернулась. Он бросился к ней с нелепым ощущением, что она похожа на загнанного в угол зверя, но Джип отстранилась, отвернула лицо и сказала:

– Нет! Не притворяйся! Что угодно, только не лицемерие!

Джип никогда не вела себя и не говорила подобным образом. Холодное лицо, пронзительный взгляд.

Брайан смущенно отступил:

– Что случилось, Джип?

– Ничего. Главное – не притворяйся!

Повернувшись к зеркалу, она опять занялась своими локонами.

Джип, разрумянившись от долгой езды на ветру, была так прелестна, что ему хотелось покрепче обнять ее, но ее лицо говорило «нет».

Пугаясь и сердясь, он спросил:

– Надеюсь, ты объяснишь?

На губах Джип мелькнула слабая недобрая усмешка.

– Нет, это ты объясни. Это я в полном неведении.

– О чем ты? Я совершенно не понимаю.

– Не понимаешь?

Она говорила с убийственной невозмутимостью, одновременно быстро перебирая пальцами черные блестящие пряди. Враждебность в ее голосе была настолько ужасающе неожиданна, что Саммерхею захотелось биться лбом об стену. Он присел на край кровати. Не письмо ли тому виной? Вряд ли – его никто не вскрывал.

– Что произошло после моего отъезда вчера утром, Джип? Скажи, не мучай меня!

Она обернулась и пронзила его взглядом:

– Не делай вид, что ты сердишься, потому что я не даю себя поцеловать. Не лукавь, Брайан! Ты сам знаешь, что притворяешься уже не первый месяц.

– Сдается мне, что ты сошла с ума, – повысил голос Саммерхей. – Я не понимаю, к чему ты клонишь.

– О, еще как понимаешь. Разве ты не получил вчера письмо с пометкой «срочно»?

Ага! Вот оно что! Приготовившись к неизбежному, он напрягся и запальчиво произнес:

– Да. От Дианы Лейтон. Ты что-то имеешь против?

– Нет. А ты не догадываешься, каким образом это письмо так быстро попало отсюда в твою контору?

– Не знаю. По почте? – спросил он тупо.

– Нет. Это я сунула его в твой почтовый ящик – в полшестого вечера.

Саммерхей привык быстро соображать, поэтому смысл сказанного сразу же дошел до его сознания. Он посмотрел на Джип твердым взглядом:

– Значит, ты нас видела.

– Да.

Он встал, беспомощно развел руками и сказал:

– Не надо, Джип! Не суди так строго. Клянусь, что я…

Джип хохотнула и снова отвернулась к зеркалу. Саммерхея опять охватило безумное желание колотиться головой об стену. Он беспомощно промямлил:

– Я всего лишь угостил ее чаем. Что такого? Она моя кузина. Это же пустяки! Почему ты обо мне сразу думаешь самое худшее? Она хотела посмотреть мою контору. Что такого? Я не мог отказать.

– Твою пустую контору? Не надо, Брайан, ты просто жалок. Мне тяжело тебя слушать.

Получив этот удар хлыстом, Саммерхей повернулся и сказал:

– Значит, тебе приятно думать обо мне худшее?

Джип на секунду оставила волосы в покое и повернулась к нему.

– Я всегда говорила тебе, что ты совершенно свободен. Думаешь, я не чувствовала, что это продолжается уже несколько месяцев? Просто наступает момент, когда гордость встает на дыбы, вот и все! Не лги мне. Пожалуйста!

– У меня нет привычки лгать, – сказал Брайан, все еще не уходя. Жуткое ощущение тупика, опутавшей его сети, которую он не в силах был разорвать и, как смутно догадывался, сплел сам, позволив себе это проклятое сближение, глупо скрыв его от Джип, все больше сковывало его с каждой минутой. Как объяснить ей простую истину, что он по-настоящему любит только ее одну?

– Джип, клянусь, между нами ничего не было, лишь один поцелуй, да и тот…

Дрожь пробежала по телу Джип от макушки до пят.

– О-о, прошу тебя, уйди!

Брайан подошел и положил ей руки на плечи:

– На самом деле я люблю только тебя. Клянусь! Почему ты мне не веришь? Ты должна мне поверить. Нельзя быть такой злой. Это глупо. Глупо! Подумай о нас, подумай о нашей любви, подумай…

Ее взгляд оставался холодным как лед. Брайан убрал руки и пробормотал:

– Ох, ты ужасно горделива!

– Да, гордость – это все, что у меня осталось. Тебе повезло, что у меня есть гордость. Ты можешь уйти к ней, если хочешь.

– Уйти к ней! Это нелепо! Я не смог бы… Если хочешь, я никогда больше не буду с ней встречаться.

Джип отвернулась к зеркалу:

– Ах, оставь! Что толку?

Для человека, избалованного жизнью, нет ничего трагичнее, чем неверие в его самые искренние чувства. В эту минуту Саммерхей ни капли не кривил душой. Диана ничего для него не значила! Если она решила приударить за ним, то как он мог этому помешать? А Джип ничего невозможно объяснить! Какой ужас! Какое чудовищное непонимание! Как это несправедливо и нелогично с ее стороны! А все почему? Что такого он сделал, чтобы она полностью потеряла доверие к нему, начала считать его дешевкой и прохвостом? Разве он виноват в том, что кузина его поцеловала? Проявляет к нему интерес? Разве он виноват, что родился мужчиной? Нелогично, несправедливо, мелочно! Бросив на Джип яростный взгляд, он наконец вышел.

Спустившись в свой кабинет, Брайан плюхнулся на диван и отвернулся к стене. Вот дьявольщина! Но не прошло и пяти минут, как собственный гнев показался ему ребячеством и рассосался, оставив после себя только убийственный, ледяной неотступный страх. Он столкнулся не со случайной вспышкой эмоций, а с истинной природой Джип, гордостью и маловерием, но при том – с глубиной и цельностью ее любви. Ей был нужен только он, а вот ему хотелось и шло в руки много чего еще. Брайан воспринимал эту мысль смутно, как часть опутавшей его сети и болезненного желания наклонить голову и пробить лбом дорогу на свободу невзирая на препятствия. Что его ждет? Как долго будет продолжаться такое положение дел? Он вскочил и, заложив руки за спину, откинув назад голову, принялся мерить кабинет шагами. Время от времени он потряхивал головой, словно хотел сбросить с шеи невидимые колодки. А теперь еще Диана! Он пообещал, что больше не будет с ней встречаться. Но насколько это реально после ее поцелуя и брошенного на прощание взгляда? Что он мог теперь сделать? Что сказать? Как можно оборвать отношения безо всякого предупреждения? Вспомнив лицо Джип, он похолодел. Ох как же все дурно! Ведь должен быть какой-то выход. Не может не быть. Ибо, когда погибель вдруг замедляет свой бег по дебрям жизни, поворачивает за деревьями свою темную расплывчатую тушу с бледными щеками и с пугающей быстротой демонстрирует свою загадочную реальность, то глуп тот, кто признает, что посмотрел в ее черные глаза и ничего не сделал.

Глава 9

Джип не выходила из комнаты, занимаясь всякими мелочами, как делает женщина, когда бывает особенно несчастна: пришивала к предметам гардероба тусклые ленточки, протирала кольца. Бес, вселившийся в нее с утра, получив желаемое, незаметно улизнул, оставив после себя прежнюю тоску. Джип исколола любимого словами и взглядами, находя в этом удовлетворение, и теперь горько сожалела. Чем это помогло? Какое принесло утешение? Разве могут мстительные уколы излечить глубокую рану, ноющую в душе язву? Можно ли исцелиться, причиняя боль тому, кого любишь? Если бы Брайан сейчас поднялся и подал какой-нибудь знак, она бы бросилась ему на шею, однако шел час за часом, а он все не приходил. Джип, вконец подавленная, тоже не спускалась вниз. Стемнело, но она не задернула шторы, находя грустное развлечение в наблюдении за тем, как ветер гонит листья по освещенному луной саду. Дочь прибежала с новостями. Ветер повалил дерево, она на него залезла, насобирали две корзины желудей, и свиньи тут же все съели. Ее чуть не унесло ветром, Бетти пришлось ее догонять. Байрин гуляет по кабинету, но такой серьезный, что лишь разок ее поцеловал.

Когда дочь ушла, Джип открыла окно и подставила лицо ветру. Ах, если бы ветер мог очистить ее сердце от боли, которую она ощущала, сколько бы Брайан ни притворялся, что жалеет и любит ее! Такие женщины, как она – сомневающиеся и неуверенные в себе, – не способны к восстановлению однажды до основания пошатнувшегося доверия. Гордая натура, всю себя отдавшая любви, не может довольствоваться половинчатой любовью. Джип от рождения была слишком сомневающейся, гордой и придирчивой, но в то же время отдалась любви без остатка. Она, боявшаяся любви, сопротивлялась ей до последнего, прежде чем та унесла ее, как горный поток. С тех пор Джип жила одной любовью, целиком отдавала ей себя и то же самое хотела получать в ответ, при этом совершенно точно зная, что никогда не получит всего полностью.

Он назвал это пустяком! Хорош пустяк – месяцами думал, пусть и немного, о другой женщине. Джип верила, что между Брайаном и Дианой не было ничего, кроме единственного поцелуя, но разве это пустяк, что они дошли до такой стадии в своих отношениях, когда стал возможен поцелуй? У Дианы, троюродной сестры Брайана, были на руках все козыри: общество, авторитет семьи, обеспеченная жизнь и нечто большее, куда более тревожное – извечная тяга молодого мужчины к юной неразбуженной девушке. К девушке, на ком он мог бы жениться! Больше всего Джип преследовала именно эта мысль. Сиюминутную вспышку врожденного животного мужского инстинкта она бы еще могла простить и забыть – о да! Самым ужасным было то, что девушка, которая осаждала и пыталась оторвать от нее Брайана, его кузина. Ах какой ужас, какой кошмар! Разве гордость позволит Джип следить, чтобы он не встречался с другой, стеснять его свободу?

Брайан прошел в гардеробную, и, воспользовавшись моментом, Джип украдкой спустилась вниз. Жизнь должна идти как прежде, прислуге нельзя ничего показывать. Она села за пианино, начала играть, пытаясь вырвать кинжал из сердца, потерянно надеясь, что музыка сотворит маленькое чудо. Вскоре появился Брайан и молча занял место у камина.

Ужин с его потребностью в разговорах для поддержания домашнего уюта – ибо что может быть отвратительнее демонстрации сердечных страданий за столом? – был почти невыносим. Как только он закончился, Брайан вернулся в свой кабинет, а Джип – за пианино. Она сидела в готовности взять аккорд, как только кто-нибудь войдет в комнату, и орошала слезами сложенные на коленях руки. Ей всем сердцем хотелось подойти и заключить любимого в объятия, воскликнув: «Мне все равно! Мне все равно! Поступай как знаешь, иди к ней, главное – чтобы ты хоть чуть-чуть меня любил!» Но возможно ли любить чуть-чуть? Для нее – нет!

В смятении Джип поднялась наверх и легла в постель. Брайан опять прошел в гардеробную и, наконец, при свете свечи опустился у ее кровати на колени.

– Джип!

Она приподнялась и обняла его. Так хватается за спасителя утопающая. Гордость и прочие чувства отступили перед желанием еще раз ощутить близость любимого, вернуть невозвратимое прошлое. Она долго слушала его уговоры, объяснения, оправдания и заверения в любви до гробовой доски; они причиняли боль, звучали чуждо, но в то же время ребячески и трогательно. Джип успокаивала его, прижимая голову к груди и глядя на мерцающее пламя свечи. В этот час она встала над собой. Происходящее в ее собственном сердце потеряло важность, лишь бы он был счастлив и получил все, что хотел от нее или без нее, а если потребуется – окончательно без нее.

Но когда Брайан заснул, настало ужасное время. В предрассветные часы, когда сгущается тьма, Джип не могла остановить рыдания и только прятала лицо в подушку. Плачь разбудил Брайана, и все началось сначала. «Все пропало!» – с надрывом говорила она. «Ничего не пропало, разве ты не видишь?» – с таким же надрывом отвечал он. Наконец, жуткая потребность протаранить лбом стену заставила его вскочить и бегать по комнате, как зверя в клетке – в клетке несбыточных желаний. Ибо, как бывает в любой человеческой трагедии, каждый из них был по-своему прав. Джип отдала ему всю себя и жаждала получать в ответ его всего, но не могла. Брайану была нужна Джип, кое-что в придачу и отсутствие жалоб, но он тоже не мог этого получить. Брайан не признавал несбыточность собственных желаний, Джип признавала несбыточность своих.

Наконец наступило очередное милосердное затишье, он заснул в ее объятиях. Джип долго лежала без сна, глядя в темноту, сознавая свое отчаяние и безуспешно пытаясь найти способ ему противостоять. Брайана невозможно оторвать от другой, внешней жизни, и, пока он живет этой жизнью, кузина будет перетягивать его на свою сторону. Невозможно постоянно следить за ним, устраивать расспросы. Невозможно жить слепо и тупо, довольствуясь крохами, не подавая вида. А если бы они были женаты, было бы лучше? Возможно, только поменялись бы ролями, что еще хуже! Нет, корни уходили намного глубже. В отличие от нее Брайан не был однолюбом. Что бы ни говорил, Джип понимала, что на самом деле он не хочет отказываться от этой девушки. Как он может на это пойти, даже если та отвернется от него первой? Постепенно в уме Джип созрел маленький жестокий план испытания Брайана на искренность. И только обдумав его, она, осторожно убрав руки, повернулась на другой бок и заснула.

На следующее утро, безжалостно придерживаясь своего ночного замысла, Джип улыбалась и болтала как ни в чем не бывало, наблюдая с тревожной болью в сердце за написанными на лице Брайана облегчением и явной радостью от перемены ее настроения. Джип дождалась момента, когда Брайан хотел спуститься вниз, и с невинной улыбкой сказала:

– Забудь все, что было вчера, дорогой. Обещай, что ты ничего не будешь менять. Поддерживай дружеские отношения, ты не должен ничем жертвовать. Я не буду возражать. Я буду вполне довольна.

Брайан встал на колени и прижался лбом к ее животу. Погладив его по волосам, Джип повторила:

– Я буду только рада, если ты сполна используешь свои возможности. Я ни капли не обижусь.

Последние следы тревоги исчезли с лица Брайана.

– Ты это всерьез?

– Да, всерьез.

– Значит, ты поняла, что это был пустяк, ерунда по сравнению с тобой?

Он принял ее притворную жертву. В душу Джип хлынул черный туман.

– Тебе будет очень трудно и неудобно отказаться от дружбы с кузиной. Да и она обиделась бы.

Глубокое облегчение, отразившееся на лице Брайана, заставило Джип расхохотаться.

Он встал с колен и посмотрел на нее:

– Ох, Джип, ради бога, только не начинай все заново!

Она не могла остановить смех, затем, отвернувшись, всхлипнула и спрятала лицо в ладонях, не отвечая ни на какие мольбы и поцелуи. Оттолкнув Брайана, Джип бросилась к двери. Разумом завладела безумная мысль: «Зачем продолжать? Если бы я умерла, ему стало бы только легче, для всех наступили бы мир и покой!» Брайан встал у нее на пути.

– Джип, ради бога! Я откажусь от нее. Конечно, откажусь. Будь… будь благоразумна! Она и мизинца твоего не стоит!

Опять наступила передышка, однако теперь оба знали, что она вызвана лишь изнеможением. И все-таки передышка была очень нужна, потому что сердце не в состоянии долго поддерживать такое напряжение.

Стояло воскресное утро. Звонили церковные колокола, ураганный ветер с юго-запада прекратился, наступило затишье, которое обычно приходит ночью и длится, как правило, половину дня. Сад был усеян листвой всех оттенков – от зеленого с желтыми крапинками до цвета потемневшей меди.

Саммерхей пребывал в тревожном состоянии. Он все утро старался делать какие-нибудь мелкие дела в присутствии Джип. Страх постепенно рассеялся: Джип, казалось, успокоилась, а характер Брайана не терпел долгих волнений, он всегда стремился побыстрее отряхнуться от невзгод, но после обеда снова разыгралась буря, ясно показав, насколько обманчивы бывают периоды затишья, как глубоки и неизлечимы душевные раны. Он всего лишь спросил, не будет ли у нее к нему каких-нибудь поручений, когда он в понедельник поедет в Лондон.

Джип немного помолчала, прежде чем сказать:

– Нет, спасибо. Тебя ждут другие дела и люди.

Тон ее голоса и выражение лица с новой силой показали, какой паралич настал в его жизни. Если не получится заново убедить ее в своей любви, придется жить в постоянном страхе, что однажды он приедет и не застанет ее дома или что она сделает с собой что-нибудь ужасное. Брайан посмотрел на Джип с оттенком ужаса и, ничего не говоря, вышел из комнаты. Вновь вернулось желание биться лбом о стену, и он еще раз попытался избавиться от наваждения, расхаживая взад-вперед. Господи! Такая ерундовина, и столько последствий! Вся уравновешенность, все благоразумие Джип улетучились в один миг. Неужели его поступок настолько ужасен? Не мог же он запретить Диане любить его!

Ночью Джип сказала: «Ты жесток. Думаешь, на свете есть такой мужчина, которого я бы не возненавидела, если бы общение с ним доставило тебе хоть каплю душевной боли?»

Она была права: Брайан это инстинктивно чувствовал, но девушку нельзя ненавидеть просто за то, что она тебя полюбила. По крайней мере, он был на это не способен – даже ради избавления Джип от страданий. Это неразумно, невозможно! Но не означала ли такая разница между мужчинами и женщинами, что Джип любит его гораздо сильнее, чем он ее? Способна ли она видеть жизнь в истинном свете? Видеть то, что мужчина может желать и желает дружбы с другими женщинами, даже мимолетной страсти, при этом не ослабляя своей истинной любви? Она считает и назвала его жестоким – за что? За то, что он ответил на поцелуй девушки? За то, что ему нравится разговаривать с ней, и она немного вскружила ему голову? Разве он жесток? Вовсе нет! Джип всегда будет для него важнее. Он должен это доказать. Но как? Все отбросить? Махнуть рукой на Диану? (Какая смешная штука истина! Вылезает наружу, даже когда мужчина просто думает.) Ну что ж, он, пожалуй, смог бы! Видит бог, его чувства к Диане неглубоки. Но разорвать с ней отношения полностью было бы трудно, неловко и жестоко. Это можно было сделать еще до того, как Джип обвинила его в жестокости, можно и нужно.

Вот только принесет ли это хоть какую-то пользу? Поверит ли она? Не станет ли подозревать его всякий раз, куда бы он ни поехал и что бы ни делал? Что же теперь – сидеть дома и бить баклуши? В душе Брайана всколыхнулся гнев. Почему Джип относится к нему так, словно на него совершенно нельзя положиться? Или она права? Брайан замер на месте. Когда Диана обвила руками его шею, он был не способен не ответить на ее поцелуй, как не способен сейчас, вылетев в окно, порхать над тополями. Но он не подлец, не зверь, не лгун! Что он мог предпринять? Разве что не отвечать на самое первое письмо Дианы, полученное почти год назад. Как он мог предвидеть, что из этого выйдет? С тех пор все шло очень медленно, ничего или почти ничего не происходило. И снова гнев наполнил его сердце. Как видно, Джип все-таки прочитала несколько месяцев назад это письмо, лежавшее под чертовым бюстом Вольтера. Отрава начала действовать уже тогда! Во внезапной вспышке ярости на досадную промашку Саммерхей с размаху ударил кулаком по бронзовому лику. Бюст отлетел в сторону, а Брайан с удивлением уставился на ушибленные пальцы. Какая глупая выходка! Однако она помогла умерить гнев. Теперь он видел перед собой только отчаянно несчастное лицо Джип. Бедняжка! Что же делать? Лишь бы она поверила! И опять подкралась мерзкая мысль: что бы он ни сделал, ничего не поможет. Возврата к прошлому больше нет, это лишь начало огорчений, которым не видно конца. Разум, как крыса в мышеловке, метался туда-сюда в поисках выхода из ловушки. Ну и ладно! К чему биться головой об стену? Если все безнадежно, так тому и быть. Пожав плечами, Брайан отправился на конюшню и попросил старого Петтанса оседлать Сорванца. Стоя рядом, Брайан думал: «Не пригласить ли ее на прогулку?» Но он знал, что не выдержит еще одного сеанса уныния, – пора взять передышку. Вскочив в седло, он поскакал в сторону холмов.

Сорванец, гнедой конь без единого белого пятнышка, ростом в шестнадцать ладоней, на котором Джип выезжала на охоту в тот день, когда впервые встретила Саммерхея, достиг возраста девяти лет. Два недостатка его хозяина как всадника – привычка «подмахивать» и тяжеловатая рука – вызывали у коня тугоуздость. Вдобавок на конюшне сегодня, как видно, что-то стряслось, отчего Сорванец был не в духе, а может, со свойственной лошадям проницательностью почуял, что наездник сильно чем-то расстроен. Как бы то ни было, конь вел себя из рук вон плохо, хотя Саммерхею строптивость лошади отчего-то доставляла болезненное удовлетворение. Он провел в седле добрый час, затем – разгоряченный, чувствуя боль в плечах: негодник тянул вперед как дьявол! – повернул к дому через дикое место – два клина, заросших осокой, с каменным сараем на самом краю поля. В живой изгороди на насыпи между полями зиял проем, и Саммерхей на полном скаку направил к нему Сорванца. Конь птицей перепорхнул через препятствие, и Брайан, впервые после поцелуя Дианы ощутив прилив восторга, развернул и направил коня к препятствию еще раз. И опять Сорванец превосходно взял его, но при этом не на шутку разгорячился, так что Саммерхей едва его сдерживал. Пробормотав: «Не тяни, зверюга!» – он сильно надавил лошади на губы удилами. «Ты жесток», – мелькнули в голове слова Джип. И, поддавшись мгновенной вспышке нервной ярости, какие порой случаются, ездок ударил строптивого коня хлыстом.

Они галопом понеслись к углу, в котором сходились клинья полей. Брайан вдруг понял, что с таким же успехом мог бы пытаться удержать набравший ход паровоз. У сарая Сорванец вдруг еще прибавил ходу. Саммерхей испугался: «О боже! Да он же расшибется!» Конь скакал прямо к старой каменной постройке, увитой плющом. Нет, не к ней, а прямо в нее! Брайан пригнулся, но недостаточно низко – под зарослями плюща притаилась балка! Страшный удар! Выброшенный из седла Саммерхей упал на спину в лужу грязи пополам с опавшими листьями. Сорванец, оскользнувшись в сарае, шлепнулся всем корпусом об стену. Невредимый, испуганно фыркая, он вышел наружу и покосился диким глазом на хозяина. Тот лежал без движения, и конь, задрав голову ускакал в поле.

Глава 10

Когда, услышав последние слова Джип, Саммерхей вышел из комнаты, внутри у нее все оборвалось. Джип все утро пыталась побороть свою отчаянную ревность, но при первом же напоминании плотину опять прорвало. Это было выше ее сил! Каково жить и каждый день сознавать, что он в Лондоне либо встречается с этой девушкой, либо мучается, пытаясь удержаться от встреч? А после его возвращения оставаться такой же, как прежде, ничем не проявлять своих чувств – разве она такое выдержит? Тяжелее всего для Джип была кажущаяся фальшь его уверений, будто он все еще по-настоящему любит ее. Если это правда, как он мог колебаться даже секунду? Разве не стала бы ему противна сама мысль об этой девушке? Он бы это доказал не на словах, а на деле, вместо того чтобы давать пустые обещания. Слова ничего не стоят, когда расходятся с делом. Джип, любившая каждой частицей своей души, не могла взять в толк, как мужчина мог любить одну женщину и одновременно испытывать тягу к другой.

Неожиданный пугающий утренний порыв покончить с собой и таким образом освободить их обоих, снова дал о себе знать, но лишь смутно, почти не влияя на душевную борьбу. Теперь сомнения Джип крутились вокруг вопроса: станет ли жизнь не столь безнадежно убогой, если она покинет Брайана и вернется в Милденхем? Жить без него? Нет, невозможно! Жить с ним? И это, как видно, тоже невозможно. Душевные страдания нередко достигают точки, когда одинаково безнадежные варианты выбора, между которыми колеблется человек, становятся настолько чудовищны, что разум вообще перестает работать и только бессмысленно мечется от одной крайности к другой в ожидании судьбы, больше ничего не пытаясь решить. Поэтому после обеда в воскресенье Джип занималась одними мелочами – штопала перчатку Брайна, расчесывала и намазывала мазью старого Осси, просматривала счета и почту.

В пять вечера, зная, что маленькая Джип скоро вернется с прогулки, и не чувствуя в себе способности принимать участие в общей радостной возне, она поднялась наверх и надела шляпку. Посмотрев на свое отражение, Джип с отвращением отвернулась. Раз это лицо больше не предназначено для него одного, какой смысл следить за красотой? Она вышла через боковую калитку и спустилась к реке. Затишье закончилось, в кронах деревьев опять вздыхал юго-западный ветер, на горизонте на фоне бледной синевы громоздились картинные облака. Она постояла у реки, наблюдая за серым потоком с приставшим к берегу мусором – обломанными ветками, опавшей листвой – и за ветром, трепавшим истерзанные ивовые плети. Ее вдруг охватило желание увидеть отца. Только он был в состоянии ей помочь – его спокойствие, любовь и сам факт его присутствия.

Джип повернула обратно и, опустив голову, медленно поднялась по дороге в обход гостиницы и домов на берегу реки. Появилась первая мысль, предвещавшая надежду. Может быть, им лучше уехать, отправиться в путешествие вокруг света? Готов ли Брайан отказаться ради этого от своей работы, воспользоваться шансом, чтобы преодолеть наваждение? Хватит ли ей духу это предложить? Или же путешествие не более чем временная отсрочка? Ему уже сейчас мало ее одной, а что будет, если его оторвать от работы? И все-таки в кромешном мраке забрезжил лучик света. Она дошла до края участка, который они окрестили диким местом. На востоке за рекой громоздились белые гряды облаков, подкрашенные снизу нежно-розовым цветом. Из-за макушки холма на фоне голубого, как цветки льна, небосвода выглядывала блеклая, бестелесная луна. Природа решила показать богатство своей палитры во всей красе. Дубы над живыми изгородями еще не растеряли листву. В омытом дождем вечернем свете заходящего солнца листья на дубах светились золотом, за которым пряталась сочная зелень плюща. Иссеченные градом буки сияли начищенной медью. Рдели ржаво-красные кроны ясеней. Мимо Джип пролетел одинокий листок, взмыл, вращаясь, в небо, поднимаясь все выше и выше, пока не скрылся в голубой дали.

Дождь вымочил высокую траву, и Джип повернула обратно. У калитки рядом с каменным сараем стояла лошадь. Увидев Джип, она заржала. Сорванец! Под седлом, с уздой, но без всадника! Почему? Где же тогда Брайан? Джип поспешно откинула щеколду, вбежала в калитку и увидела его, лежавшего в грязи навзничь, с широко открытыми глазами, лоб и волосы в крови. На него спланировало несколько листочков. О боже, боже! Его глаза не видели, он не дышал, сердце не билось. Листья падали даже на лицо, прилипая к окровавленной голове. Джип приподняла ее – Брайан закоченел и был холоден как лед! Она издала единственный крик и обняла мертвое, окаменевшее тело со всей силой, на какую была способна, целуя его губы, глаза, разбитый лоб, прижимая к себе, пытаясь согреть своим теплом, вдохнуть в него жизнь. Наконец и она замерла, и только лежала, прижавшись губами к холодным губам, своим телом – к холодному телу, распростертому в грязи посреди опавшей листвы, а ветер все ползал и шуршал в зарослях плюща, разнося вокруг запах дождя. Стоявший рядом Сорванец виновато наклонил голову, обнюхал Джип, попятился, заржал и бросился галопом наутек поперек поля.

Старый Петтанс, ожидавший возвращения Саммерхея в конюшне, услышал далекое ржание и вышел к садовой калитке, щуря маленькие глазки на закат. Увидев одинокого коня на диком месте, где не должно быть никаких лошадей, он подумал: «Вот те на! Хитрющий дьявол удрал от хозяина! Поди теперь поймай его!» Петтанс вернулся на конюшню, взял немного овса и двинулся со всей быстротой, на какую были способны негнущиеся ноги. Старый конюх по привычке не допускал мыслей о несчастном случае. Хозяин, несомненно, спешился, чтобы открыть тяжелые ворота: их требовалось немного приподнять, – а конь – вредина, каких поискать. Петтанс до сих пор так и не смог до конца приручить Сорванца.

Через полчаса Петтанс вернулся на освещенную кухню, дрожа и задыхаясь; по морщинистым щекам его к уголкам рта скатывались слезы.

– О боже! – выговорил он с трудом. – Бегите за фермером, тащите сюда волокушу! О боже! Я не смог ее оторвать от него. Она ничего не говорит. Потрогал – совсем холодная. Быстрее, шалавы! О боже! Бедный хозяин! Конь, видать, на полном скаку влетел в сарай и убил его. У этого дьявола ссадины на боку, которым он зацепился за стену. Быстрее, бегом! Притащите волокушу, иначе она умрет вместе с ним в этой грязи. Уложите ребенка в постель, пошлите за врачом, отправьте телеграмму майору в Лондон, чтобы немедленно приезжал. Ох, черт вас дери, не стойте разинув рот! Что толку выть и причитать!

На стыке двух полей свет фонаря и луны падал на старый каменный сарай, плющ, сломанную калитку, грязь, золото опавшей листвы и два неподвижных, прилепившихся друг к другу тела. Сознание Джип унеслось в неведомую даль. Между мертвым и живой как будто больше не было разницы. Вскоре, раздвигая осоку, к дому двинулась процессия: две волокуши, – одну тащили двое мужчин, вторую – две женщины и мужчина, позади всех шел старый Петтанс с лошадью.

Глава 11

Когда Джип пришла в сознание после спасительной дозы морфия, она уже лежала в своей постели, и в первую секунду, еще в дремоте, повернулась к любимому. С закрытыми глазами она привычно протянула руку, чтобы ощутить его рядом, прежде чем снова погрузиться в сон. Рука не нащупала ничего теплого или плотного, но все еще отуманенный морфием разум подсказал расплывчатую, сиротливую мысль: «А-а, хорошо. Мы в Лондоне!»

Джип повернулась на спину. В Лондоне! Значит, что-то случилось! Она открыла глаза. Похоже, огонь горел всю ночь. Кто-то сидит в кресле, или ей это снится? Джип вдруг, сама еще не понимая почему, задышала быстро-быстро, всхлипывая и хватая ртом воздух. Фигура в кресле пошевелилась, огонь осветил лицо. Бетти! Джип закрыла глаза, вся покрывшись ледяным потом. Сон!

– Бетти! – шепотом позвала она.

– Да, милочка? – послышался приглушенный ответ.

– Что происходит?

Сначала молчание, потом сдавленное:

– Не надо думать! Не надо! Ваш папочка скоро приедет, моя милая!

Широко открыв глаза, Джип посмотрела сначала на огонь в камине, на фигуру в кресле-качалке, потом на пятнышко света, пробивавшегося из-под шторы. К ней начала возвращаться память. Джип плотно прижала обе руки к сердцу под одеялом. Выходит, она не умерла вместе с ним, она все еще жива, не сойдет вместе с Брайаном в землю. Внезапно в душе вспыхнуло пламя адской ярости: зачем они сохранили ей жизнь?

На пересохших губах появилась вымученная улыбка.

– Бетти, очень пить хочется. Принесите мне чашку чая.

Тяжелая фигура поднялась с кресла и подошла к кровати.

– Да, моя милая, сию минуту. Вам это пойдет на пользу. Так держать.

– Да.

Как только стукнула дверь, Джип вскочила с кровати. Кровь толчками бежала по жилам. В сердце зашевелился тайный замысел. Джип подбежала к гардеробу, схватила длинную шубу, сунула голые ступни в мягкие туфли, обмотала голову лентой кружев и открыла дверь. Темно, и никого нет! Затаив дыхание и стараясь не шаркать, она спустилась по лестнице, откинула дверную цепочку, открыла дверь и, выбежав во двор, тенью пересекла газон до садовой калитки, побежала по улице с черными, ронявшими капли деревьями. Утренняя серость начала разбавлять ночную тьму, и Джип уже различала собственные ноги среди луж.

Послышался скрежет и натужный рев автомобиля, на верхней передаче взбиравшегося по склону холма. Джип присела у зеленой изгороди. Свет фар, как щупальцы, шарил вокруг, с волшебной яркостью выхватывая из темноты кусты и стволы деревьев, отражаясь от мокрой дороги. Шофер повернул голову в сторону Джип, кузов машины уплыл в темноту, оставив в напоминание о себе лишь огонек стоп-сигнала. Возможно, машина везла к красному домику ее отца, врача или еще кого-нибудь, кто помешает ей умереть. Адская ярость вспыхнула с новой силой, и она побежала дальше. Стало светлее, из калитки, мимо которой она проходила, вышел и поздоровался с ней мужчина с собакой. Джип даже не посмотрела на него. Мягкие туфли потерялись. Она бежала босиком, не обращая внимания на камни и сорванные ветром сучья под ногами, в сторону вчерашней дороги с левой стороны от гостиницы, ведущей прямиком к реке, на безлюдный берег.

Вот она уже на этой дороге, в ста или чуть больше шагах от берега, уже показались ивы и полоска светло-серого цвета – Темза. Река… «Уходи, ты плывешь по течению». Течение реки унесет все самые счастливые часы ее жизни! Если душа Брайана еще здесь, она найдет ее именно в этом месте, где он пел, лежал, положив голову ей на грудь, плавал и плескался рядом с ней, где она могла мечтать, созерцать красоту и любить, любить.

Джип вышла на берег. Темза текла мимо, холодная, серая и молчаливая, текла еще быстрее, чем вчера; в первых лучах мутной зари медленно светлел дальний берег. Джип остановилась, не в силах отдышаться после долгого бега. Колени дрожали и подгибались. Она села на мокрую траву, обхватила руками поджатые ноги и стала раскачиваться взад-вперед. Мокрые волосы рассыпались и облепили лицо. Кровь стучала в ушах. Сердцу не хватало воздуха. Все тело горело огнем и в то же время словно пребывало в ступоре. Джип сидела, качая головой, как человек, дышащий напоследок, восстанавливая дыхание и душевные силы, готовясь распрощаться с жизнью и скользнуть в свинцово-серую воду. Ее вдруг охватила странная отстраненность, какую ощущаешь в бреду, отчего она как бы со стороны увидела себя сидящей на берегу и подумала: «Я увижу себя плывущей в камышах, уже мертвой. Я увижу, как на меня будут недоуменно смотреть птицы». И вдруг затряслась от сухих рыданий; все, что ее окружало, исчезло, осталось лишь качание тела, судорожные вздохи и шум дыхания в ушах. Ее мальчик, бедный мальчик, бедный его лоб! «Уходи, ты плывешь по течению!» Джип повалилась лицом вниз и вцепилась ногтями в мокрую траву и сырую землю.

Появилось солнце, проложило светлую полосу вдоль кромки воды и вновь спряталось. В ивовых кустах защебетала малиновка. На голую лодыжку Джип опустился листок.

Уинтон провел на охоте всю субботу, вернулся в Лондон вечерним воскресным поездом и отправился прямиком в клуб ужинать. Он задремал с сигарой; его разбудили, когда клуб закрывался на ночь. Когда он явился в дом на Бери-стрит и нашел телеграмму, шел уже третий час ночи.

«С мистером Саммерхеем случилось несчастье. Приезжайте быстрее. Бетти».

Уинтон никогда не проклинал свою немощь сильнее, чем в те минуты, когда Марки помогал ему одеться, упаковать багаж и вызвать такси, способное выдержать дальнюю поездку. Они отправились в путь в полчетвертого утра. Всю дорогу Уинтон, закутавшись в шубу, нетерпеливо сидел на краешке сиденья в готовности высунуть голову за перегородку и дать водителю команду. Ночью разыгралась буря, Уинтон не разрешил Марки выходить и показывать дорогу, помня, что у слуги слабые легкие. Тот молчал в два раза дольше обычного, и все же эмоции слишком сильные даже для такой уважительной и замкнутой натуры, побудили его сказать:

– Это очень плохо для мисс Джип, сэр.

– Да, плохо. Ужасно.

– Вы думаете, он погиб, сэр?

– Кто знает, Марки, – угрюмо ответил Уинтон. – Будем надеяться на лучшее.

Погиб! Как могла судьба нанести такой жестокий удар столь нежному, любящему созданию? «Крепись, – мысленно уговаривал он себя. – Приготовься к худшему. Не раскисай».

Однако при виде Бетти и горничной, стоявших в утренних сумерках перед открытой калиткой и заламывавших руки, стойкость изменила ему.

– В чем дело, женщина? Не молчи!

– Ох, сэр! Моя родная пропала. Я оставила ее всего на минуту, чтобы принести чаю. А она убежала – в такой-то холод!

Уинтон на несколько секунд окаменел, затем, взяв Бетти за плечо, тихо спросил:

– А с ним что случилось?

Бетти была не в силах ответить, и вместо нее это сделала горничная:

– Лошадь убила его у каменного сарая, в диком месте. Хозяйка еще четверть часа назад была без сознания.

– В какую сторону она пошла?

– Вон туда, сэр: дверь и калитка были открыты, а куда потом – не знаю.

«К реке!» – мелькнула жуткая мысль.

– Пусть такси развернется. Вы со мной, Марки! Бетти и вы, ступайте в дикое место, ищите ее там. Да? Что вам?

Из машины высунулся водитель.

– Когда мы поднимались по холму, сэр, я увидел женщину в длинной темной одежде, у нее было что-то белое на голове, она сидела у живой изгороди.

– Ага! Немедленно поезжайте назад и смотрите в оба.

В такие моменты размышлять просто невозможно, и в работу лихорадочно включаются все органы чувств. Но думать и не требовалось, потому что гостиница и дома заслоняли доступ к реке везде, кроме одного места. Уинтон остановил машину на развилке узкой дороги, где она спускалась к реке, выскочил из такси и побежал. По старой военной привычке не выдавать себя он бесшумно бежал по траве на обочине. Марки, подражая ему, не отставал. Увидев темную бесформенную фигуру на берегу, Уинтон на мгновения пал духом – ему показалось, что это сброшенная верхняя одежда. Потом он заметил движение и, дав Марки знак остановиться, спустился один, на цыпочках, чувствуя, как сердце распирает от радости. Потихоньку заняв позицию между распростертой фигурой и водой, он опустился на колени и, преодолевая першение в горле, позвал:

– Дитя мое!

Джип подняла голову и посмотрела на него. Ее побелевшее лицо, неестественно темные огромные глаза, волосы, облепившие лицо, были как чужие – на него смотрела сама скорбь, с которой содрали покров формальности. Уинтон не знал, что предпринять, чем помочь или утешить, как ее спасти. Он отчетливо увидел в глазах дочери такое же выражение, какое бывает у дикого животного за секунду до поимки, и по наитию сказал:

– Потеря твоей матери была для меня так же жестока, Джип.

Он заметил, что его слова дошли до ее разума, безумный взгляд немного смягчился. Протянув руку, он привлек дочь к себе, коснулся щекой ее щеки, прижался телом к ее дрожащему телу, не переставая бормотать:

– Ради меня, Джип, ради меня!

Потом с помощью Марки отвел ее к такси. Джип отвезли не домой, а в гостиницу. У нее резко поднялась температура, вскоре она начала бредить. К полудню прибыли вызванные телеграммой тетка Розамунда и миссис Марки. Они сняли гостиницу целиком, чтобы никакой шум не беспокоил Джип.

В пять вечера Уинтона попросили прийти в так называемый читальный зал на первом этаже. У окна стояла высокая женщина, прикрывая глаза тыльной стороной ладони в перчатке. Хотя они долго жили всего в десяти милях друг от друга, Уинтон прежде видел леди Саммерхей только издали. Он подождал, пока бедная женщина заговорит первой.

– Мне нечего сказать, – тихо произнесла она. – Но мне казалось, что я должна повидать вас. Как она сейчас?

– Бредит.

Они простояли молча целую минуту. Наконец леди Саммерхей прошептала:

– Мой бедный мальчик! Вы его видели? Его лоб? – У нее задрожали губы. – Я увезу его домой.

По раскрасневшемуся лицу под вуалью одна за другой покатились слезы. Бедная, бедная женщина!.. Леди Саммерхей отвернулась к окну, промокнула глаза под вуалью носовым платком, посмотрела на маленькую полоску почерневшего газона. Уинтон тоже посмотрел на печальную картину.

– Я пришлю вам все его вещи, – сказал он наконец, – кроме тех, что дороги моей бедной дочери.

Женщина быстро обернулась.

– Вот чем все закончилось! Майор Уинтон, хоть что-то от этого осталось? Они действительно были счастливы?

Он твердо посмотрел ей в глаза и ответил:

– О да, очень счастливы.

Майор, не дрогнув, выдержал взгляд помутневших и опухших от слез глаз. Тяжело вздохнув, леди Саммерхей вновь отвернулась и, вытерев платком лицо, опустила вуаль.

Уинтон сказал неправду – это было ясно уже из того, что Джип бормотала в бреду, – однако, если на то будет его воля, никто, даже мать Саммерхея, об этом никогда не услышит.

– Я не знаю, придет ли моя дочь в себя и что будет делать, – пробормотал он, стоя в дверях. – Когда судьба бьет, то бьет наотмашь. И вас тоже! Прощайте!

Леди Саммерхей пожала протянутую руку.

– Прощайте! – ответила она сдавленным голосом. – Желаю вам… всего хорошего!

Резко повернувшись, она заспешила прочь.

В последующие дни, когда Джип в беспамятстве висела на волоске между жизнью и смертью, Уинтон почти не покидал ее комнату с низким потолком и увитыми плющом окнами, из которых была видна река, медленно несущая воды под тусклым ноябрьским солнцем или чернеющая под звездным небом. Он завороженно наблюдал за Темзой, как иные наблюдают за вечным волнением моря. Дочь чудом удалось вырвать из лап коварной реки.

Уинтон решил не нанимать сиделку. Тетка Розамунда и миссис Марки умели ухаживать за больными, к тому же он не мог допустить, чтобы посторонние подслушивали горячечные откровения дочери. Его собственная роль заключалась в том, чтобы сидеть рядом с ее ложем и по возможности охранять тайны Джип от чужих ушей. Он сожалел о каждой минуте, когда приходилось отлучаться, и часами сидел, не отрывая глаз от ее лица. Никто лучше его не умел обеспечить связь со знакомой обстановкой, с помощью которой бредившая, сама того не сознавая, нащупывала путь в темном лабиринте, в котором заблудилась ее душа. Уинтон представлял себе Джип такой, какой она когда-то была: здоровой и счастливой, подсознательно применяя методы психологов и других ученых, которых сам он считал шарлатанами.

Его поражало, как много людей, даже тех, кого он считал врагами, присылали открытки, или слуг с соболезнованиями. Майор пришел к выводу, что люди с положением проявляют человеческую доброту только в том случае, если человек стоит на пороге смерти. Зато простые люди каждый день проявляли настоящую заботу о той, чья мягкость характера и милосердие завоевали их сердца. Однажды утром пришло письмо с Бери-стрит:

«Уважаемый майор Уинтон!

Я прочитала в газете о гибели бедного мистера Саммерхея. Ах как мне жаль вашу дочь! Она была очень добра ко мне. Я тяжело переживаю эту утрату. Если вы думаете, что ей будет интересно узнать, как мы все к ней относимся, то вы, быть может, передадите ей на словах, что я писала? Как жестока судьба.

Искренне ваша Дафна Глиссе».

Выходит, они знали о Саммерхее не понаслышке!.. Уинтон почему-то был удивлен. Он не стал отвечать, потому что не знал, что сказать.

Пока Джип лежала в бреду, труднее всего было переносить ее торопливый шепот и бормотание, бессвязные фразы, говорившие так мало и одновременно так много. Иногда Уинтон затыкал уши, стараясь не слушать долгие излияния истерзанного разума. Губы Джип все время шептали о том, как глубока ее любовь, неизменно говоря о страхе, что Брайан ее разлюбит, и только изредка издавали тихий смех, загадочный и чарующий, как если бы она вдруг увидела отблеск ничем не замутненного счастья. Этот тихий смех был страшнее всего: он всегда выжимал у него слезы из глаз. Однако Уинтон постепенно стал находить суровое утешение в том, что трагическая смерть Саммерхея неожиданно подвела черту под ситуацией, грозившей обернуться еще большей трагедией.

Однажды ночью, задремав в большом кресле у кровати дочери, он проснулся от ее взгляда. Губы Джип шевельнулись.

– Отец.

– Да, дитя мое.

– Я все помню.

Услышав ужасное признание, Уинтон наклонился и поцеловал руку дочери, лежащую поверх одеяла.

– Где его похоронили?

– В Уидрингтоне.

– А-а.

Это был скорее вздох, чем восклицание. Подняв голову, Уинтон увидел, что Джип снова закрыла глаза. После того как горячка отступила, ее черные ресницы и волосы особенно сильно выделялись на фоне прозрачной белизны щек и лба. Что это, лицо живого человека или красота смерти?

Уинтон наклонился к дочери. Джип дышала. Она спала.

Глава 12

Переезд в Милденхем прошел в первый день нового года за несколько неторопливых ходок почти через два месяца после смерти Саммерхея. Темный дом в Милденхеме был полон прежних запахов и призраков тех дней, когда любовь еще не приходила. Для маленькой Джип, которой шел шестой год, начинавшей что-то понимать в жизни, этот дом был самым уютным местом. Наблюдая, как малышка становится душой всего поместья, совсем как она сама в детстве, Джип иногда находила немного покоя. Она еще не окрепла и по-прежнему напоминала тень. Если кому-нибудь случалось застать ее врасплох, он видел лицо, печальнее которого нет на свете, поэтому главным для Джип стало стремление, чтобы ее не заставали врасплох. Увы! Ее улыбки казались Уинтону еще печальнее. Всю зиму и весну он ломал голову, чем ей помочь. Сама Джип делала над собой огромные усилия не поддаваться горю, поэтому оставалось лишь наблюдать и ждать. К чему подгонять события? Возможно, время действительно лучший лекарь.

Между тем Уинтон занялся воспитанием маленькой Джип, и они стали неразлучны.

Миновала весна. Джип набралась сил, но после возвращения в Милденхем ни разу не выходила из дома дальше чем в сад, ни разу не упоминала красный домик или Саммерхея. Уинтон надеялся, что летнее тепло и солнечный свет немного оживят ее дух, однако изменений не видел. Нельзя было сказать, что Джип упивалась своей скорбью, наоборот: старалась сделать все возможное, чтобы вытеснить и скрыть ее. Ее болезнь называлась «разбитое сердце», а такие не лечатся. Маленькой Джип сказали, что Байрин уехал и никогда не вернется, и попросили ее не говорить о нем при маме, чтобы ее не печалить. Иногда девочка стояла и смотрела на мать с серьезным, озадаченным выражением, а однажды сделала меткое замечание:

– Мама живет не с нами, дедушка. Мне кажется, она живет в каком-то другом месте. Там, где Байрин?

Уинтон посмотрел на нее и ответил:

– Может быть, и так, деточка. Только не говори этого никому, кроме меня. Вообще ни с кем не говори о Байрине.

– Да, я знаю. Но где он, дедушка?

Что мог ответить Уинтон? Какую-нибудь нелепость вроде «очень далеко»? Ему не хватало духа заводить разговор о смерти – тайне, безнадежно недоступной пониманию ребенка да и кого-либо еще, включая его самого.

Он часто ездил с маленькой Джип на конные прогулки: под стать матери девочка обожала верховую езду, но предлагать их дочери не решался. Джип больше не разговаривала о лошадях, никогда не заходила на конюшню, целыми днями занималась какими-нибудь домашними мелочами, садом, сидела за пианино, иногда немного играла, а иногда просто смотрела на клавиши, сложив руки на коленях. Это происходило в самом начале рокового лета, еще до первых подземных толчков мировой войны, до того, как «завеса храма» была разодрана надвое и сгустилась тьма. Уинтону перестали являться видения завитых волос на лбу и темных глаз его любимой, как и свой собственный образ в коричневом мундире на казарменном плацу, выкрикивавший привычные слова команд. Он нередко думал: «Как бы найти что-нибудь такое, что спасло бы Джип от самой себя?»

В июне он набрался храбрости и предложил съездить в Лондон. К его удивлению, Джип без колебаний согласилась. Они отправились в город на следующей неделе после Троицы. Когда они проезжали мимо Уидрингтона, майор попытался отвлечь дочь разговорами. Но четверть часа спустя, незаметно выглянув из-за газеты, он увидел, что Джип сидит, глядя на поля, как истукан, и что по ее лицу скатываются слезы. Он не отважился что-либо сказать, не стал пытаться ее утешить. Джип не издавала ни звука, ее лицо оставалось неподвижным, просто текли и текли слезы. Закрывшись газетой, Уинтон зажмурился; его лицо так напряглось, что выступили скулы и он задрожал всем телом.

Обычная дорога со станции до Бери-стрит была забита машинами, такси пробиралось по узким боковым улочкам, где выставляет себя напоказ нищета мира, где мужчины больного вида, чумазые, изнуренные женщины и шустрые призраки детей на вонючей мостовой и на порогах домов заявляют каждой чертой своих землистых лиц, каждым движением истощенных голодом тел, что золотой век канул в прошлое; где на убогих, грязных домах застыла печать растянувшегося до бесконечности упадка; где красоты не больше, чем в сточной канаве. Джип смотрела в окно с жадностью пассажира, вернувшегося из длительного морского путешествия. Уинтон почувствовал, как дочь взяла его руку и крепко сжала.

В тот вечер после ужина, сидя в комнате, которую он обустроил для ее матери и где стояли, как и тридцать лет назад, все те же кресла из атласного дерева, маленький яковетинский комод и старые бронзовые подсвечники, Джип сказала:

– Отец, я тут подумала… Ты не будешь возражать, если я устрою в Милденхеме приют для малышей из семей бедняков, где они могли бы дышать свежим воздухом и досыта есть? Их здесь тысячи.

Необычайно тронутый первым желанием дочери, которое она высказала после трагедии, Уинтон взял ее за руку, посмотрел на нее, словно в поисках ответа, и произнес:

– Дитя мое, хватит ли тебе сил?

– Вполне. Со мной все в порядке, кроме… – Она приложила его руку к своему сердцу. – Невозможно вернуть назад то, что когда-то было отдано другому. Ничего не могу с собой поделать. Я бы что-то сделала, если бы могла. Тебе было так тяжело со мной. Прости. – Уинтон издал нечленораздельный звук, а Джип продолжала: – Если у меня на попечении будут дети, мне не останется времени слишком много думать. Чем больше я буду занята, тем лучше. И нашей цыганочке тоже будет веселее в компании других детей. Я бы начала не откладывая.

Уинтон кивнул. Что угодно – лишь бы дочь пошла на поправку!

– Да-да, – подхватил он. – Я понимаю. Можешь для начала использовать два старых коттеджа. Мы тебе привезем все необходимое.

– Только позволь мне самой все устроить, хорошо?

Уинтон улыбнулся этому проблеску прежнего характера Джип. Пусть сама все устраивает, все оплачивает, навезет целую ораву детей – лишь бы это вернуло ей душевный покой!

– Розамунда поможет тебе. Она большая мастерица в таких делах. – Посмотрев на дочь внимательно, он добавил: – Держись, душа моя. Когда-нибудь все вернется.

Джип выдавила слабую улыбку, и Уинтону вспомнились слова внучки: «Мама живет в каком-то другом месте».

Джип вдруг тихо произнесла:

– И все-таки без любви я не смогла бы жить.

Джип сидела, сцепив руки на коленях, на щеках – два розовых пятна, в глазах – странный блеск, на губах – слабая улыбка. Уинтон, сощурившись, подумал: «Любовь! Без меры, за гранью смерти, она почти убивает тебя. Но без нее нет жизни. Почему?»

Тремя днями позже, оставив Джип с сестрой, он отправился обратно в Милденхем начинать перестройку коттеджей. Уинтон, никого не предупредив о возвращении, шагал со станции погожим жарким июньским днем и решил свернуть через главные ворота на буковую аллею. Листва отбрасывала на землю густую тень с золотыми островками неукротимого солнечного света. Посредине аллеи стояла маленькая фигурка в белом. Раздался пронзительный крик:

– Ой, дедушка! Ты вернулся! Ты вернулся! Как здорово!

Уинтон тронул завитки волос внучки и, посмотрев ей в глаза, спросил:

– Ну что, цыганочка, отдашь мне немного?

Маленькая Джип, стрельнув глазками, обняла его за ноги и горячо воскликнула:

– Конечно! Потому что я люблю тебя. Дергай!

Поместье

Посвящается У. Г. Хадсону[29] с любовью к «Пурпурной земле» и вообще ко всем его произведениям

…Ведь это дикий сад…[30]

Часть I

Глава 1. Прием в Уорстед-Скейнс

Год на дворе – 1891-й, месяц – октябрь, день – понедельник. Привокзальная площадь в Уорстед-Скейнс в этот час монополизирована – здесь есть место лишь тому транспорту, что прибыл из имения мистера Хораса Пендайса, а именно просторному экипажу, брогаму[31] и багажному фургону. Свет единственного фонаря монополизирован физиономией пендайсовского кучера. Физиономию эту – брыластую, с густыми, коротко подстриженными бакенбардами – разрумянил восточный ветер; губы кучер поджал, мина у него надменная – ни дать ни взять символ феодальной системы.

На платформе – первый лакей и второй грум мистера Хораса Пендайса. Они в длинных ливреях с серебряными пуговицами; если бы не цилиндры, надетые несколько набекрень, вид у обоих был бы чересчур чопорный. Лакей и грум ждут поезда на шесть пятнадцать.

Вот лакей извлек из кармана половинку листа гербовой бумаги, исписанной бисерным почерком мистера Хораса Пендайса, и начал читать, нарочно, для смеху, произнося слова в нос:

– «Достопочтенному Джеффу Уинлоу и миссис Уинлоу – голубая комната с гардеробной; горничной – серая. Мистеру Джорджу – белая комната. Миссис Джаспер Беллью – золотистая. Капитану – красная. Генералу Пендайсу – розовая; его камердинеру – задняя комната на чердаке. Вот и все насчет гостей».

Грум, краснощекий парень, не слушал.

– Если жеребец мистера Джорджа придет в среду первым, – заговорил он, – пять фунтов, считай, у меня в кармане. А кто мистеру Джорджу прислуживает?

– Джеймс, кто ж еще.

Грум присвистнул:

– Попробую завтра его потеснить. А ты играешь, Том?

Лакей гнул свое:

– Тут еще на обороте. «Зеленая комната в правом флигеле – для Фоксли». Вот кто жук из жуков. Знай гребет под себя. Зато стреляет без промаха. Потому его и приглашают.

Из-за темных деревьев, что стояли стеной, показался поезд.

Вышли первые пассажиры – два пастуха с длинными посохами, – ссутулившись под тяжестью балахонов из грубой шерсти, а несло от них скотиной и трубочным табаком. Затем появилась пара, далее несколько одиночных фигур – гости мистера Хораса Пендайса. Отнюдь не приближаясь друг к другу, а, напротив, соблюдая дистанцию, они медленно, по очереди, вступали в тень, создаваемую экипажами, и застывали, причем каждый вперял взор в пространство строго перед собой, словно боясь увидеть знакомые лица. Рослый мужчина в меховом пальто (его жена, тоже рослая, держала шагреневую сумочку, отделанную серебром) обратился к кучеру:

– Как жизнь, Бенсон? Мистер Джордж велел передать, что капитан Пендайс прибудет поездом в половине десятого, не ранее. Полагаю, в таком случае нам лучше…

Вдруг, этаким бризом ворвавшись в стынь осеннего тумана, чистый голос отчеканил:

– Нет, спасибо, я поеду в брогаме.

И, сопровождаемая первым лакеем (он тащил пледы), явилась дама под белой вуалью, чтобы, многозначительно обернувшись, легко шагнуть в темноту брогама. Достопочтенный Джеффри Уинлоу, однако, полусонным своим взором уловил, как блеснули сквозь вуаль глаза этой дамы. Уже через миг в окне возникла ее головка, по-прежнему окутанная кисеей.

– Здесь места довольно, Джордж.

Джордж Пендайс живо вспрыгнул на ступеньку; темнота, поглотившая даму, скрыла и его самого. Скрипнули колеса; брогам покатил прочь.

Достопочтенный Джеффри Уинлоу снова обратился к кучеру:

– Кто это, Бенсон?

Кучер с таинственным видом нагнулся, держа свою лапищу в белой перчатке на уровне шляпы достопочтенного Джеффри.

– Это будет миссис Джаспер Беллью, сэр, жена капитана Беллью, сэр, который из «Сосен», сэр.

– Но я думал, они уже не…

– Нет, сэр, пока еще нет, сэр.

– Вот как!

От двери экипажа долетел голос – ровный и бесстрастный:

– Джефф, пора!

Достопочтенный Джеффри Уинлоу проследовал к своей супруге и забрался в экипаж, где уже сидели мистер Фоксли и генерал Пендайс. И снова раздался голос миссис Уинлоу:

– Не возражаете, если с нами поедет моя горничная? Туксон, садитесь!

Белый особняк – приземистый, зато изрядно вытянутый в длину – был удачно вписан в ландшафт. Прапрапрадед Хораса Пендайса получил его в собственность благодаря союзу с последней из рода Уорстедов. Превосходные земли изначально сдавались небольшими наделами в аренду, а поскольку никто не мешал арендаторам, то и дела у них шли хорошо, и плату они вносили немалую. При мистере Хорасе Пендайсе хозяйство велось в соответствии с новыми веяниями – и с некоторым убытком. Периодически мистер Пендайс внедрял новую породу коров или куропаток, строил флигель или школу. К счастью, доход его не зависел от этих земель. Отношения мистера Пендайса со священником и с санитарными службами приближались к идеальным, однако он нередко сетовал, что арендаторы бросают наделы. Он женился на урожденной Тоттеридж; в его угодьях дичь кишмя кишела. Незачем упоминать, что мистер Пендайс был старшим сыном. По его индивидуальному убеждению, Англию сгубил индивидуализм, потому-то мистер Хорас Пендайс и взвалил на себя бремя искоренения сего зла из арендаторских нравов. Заменяя арендаторский индивидуализм собственными вкусами, прожектами и представлениями, а заодно и собственным индивидуализмом, и попутно теряя деньги, мистер Пендайс наглядно демонстрировал правомерность своей любимой теории – чем выше степень индивидуализма, тем беднее жизнь общества. Впрочем, если сию мысль доносили до мистера Пендайса, он разражался целой тирадой; он все отрицал, ведь в собственном понимании был не индивидуалистом, а «тори-коммунистом», – да, такую он сам себе дал характеристику. Принципы честной торговли совпадали с землевладельческими интересами мистера Хораса Пендайса; налог на зерно, по его мнению, гарантировал Англии процветание. «Мое поместье приносило бы доходы при налоге на хлеб хотя бы в три-четыре шиллинга», – говорил он.

Впрочем, в некоторых аспектах мистер Пендайс индивидуалистом не являлся. Например, ему претили любые изменения в существующем порядке вещей; он питал слабость к описям, а высшее наслаждение испытывал, когда разглагольствовал о себе и своем поместье. Он держал черного спаниеля по кличке Джон; он сам взрастил и воспитал это длинномордое длинноухое существо, и результаты воспитания были таковы, что Джон терзался, когда не мог созерцать своего хозяина.

Наружность мистера Пендайса говорила о старой закалке – спина прямая, плечи развернуты, движения энергичны. Мистер Пендайс имел жиденькие бакенбарды, а несколько лет назад отпустил еще и усы; весьма длинные, поседевшие, они висели довольно вяло. Носил он большие шейные платки и фраки с квадратными фалдами. Не курил.

Во главе стола, где в изобилии были представлены живые цветы и серебро, мистер Пендайс сидел между супругой достопочтенного Джеффри Уинлоу и миссис Джаспер Беллью – чему едва ли радовался, ведь соседки его, обе совершенно неотразимые, контрастировали между собой куда как резко. Природа проложила между этими дамами, в равной степени статными и привлекательными, огромную пропасть, которую мистер Пендайс тщился заполнить своей худощавой фигурой. В черты миссис Уинлоу (типичные для тусклолицых британских аристократов) намертво вмерзла невозмутимая ясность зимнего дня. Лишенное эмоций настолько, насколько это возможно, лицо миссис Уинлоу сразу убеждало наблюдателя в том, что перед ним женщина безупречного воспитания. Всплыви из душевных глубин, ляг на эти черты эмоция, пусть хотя бы единожды, – неизвестно, что могло бы воспоследовать. Миссис Уинлоу словно пребывала во власти нянькиных страшилок: «Упаси вас господь, мисс Труда, гримасы корчить! Личико таким на всю жизнь и останется!» С той поры Гертруда Уинлоу, достопочтенная в собственном праве и в замужестве, ни разу не возмутила лица гримасой; говорят, лицо сохраняло неподвижность, даже когда на свет появлялся Уинлоу-младший. И каково было мистеру Пендайсу иметь в качестве второй соседки ошеломительную миссис Беллью с этими ее серо-зелеными глазами, к которым лучшие представительницы ее пола питали неодобрение, продиктованное интуицией! Женщине в подобном положении следует чураться всякой яркости, но природа наделила миссис Беллью слишком заметной наружностью. По слухам, два года назад миссис Беллью рассталась с капитаном Беллью и покинула «Сосны» – причем потому только, что они с мужем друг другу наскучили; по слухам, миссис Беллью поощряла ухаживания Джорджа, старшего сына мистера Пендайса.

Перед ужином, в гостиной при столовой, леди Молден заметила миссис Уинлоу:

– Не понимаю, что особенного в этой миссис Беллью. Мне она никогда не нравилась. Женщине ее положения надо быть осмотрительнее. Зачем вообще ее сюда пригласили, ведь муж остался в «Соснах», а до «Сосен» рукой подать! И потом, она в стесненных обстоятельствах, причем даже не скрывает этого – не считает нужным! По-моему, она недалеко ушла от авантюристки.

На что миссис Уинлоу отвечала:

– Она ведь кузина миссис Пендайс. Эти Пендайсы в родстве с целым светом. Ужасное неудобство. Никогда не знаешь, с кем у них столкнешься…

Леди Молден продолжала:

– Знавали вы ее, когда она жила в «Соснах»? Я лично не одобряю женщин, которые привержены верховой езде. В этом она и ее муж доходили до безрассудства. Только и слышно от нее было, что про взятие барьеров; вдобавок она делает ставки на скачках. А Джордж Пендайс влюблен по уши – или я очень сильно заблуждаюсь. В Лондоне их постоянно видят вместе. Да, она из тех женщин, к которым мужчины так и липнут!

Во главе стола, где перед каждым гостем лежало меню, любовно переписанное рукой старшей дочери мистера Пендайса, мистер Пендайс кушал суп.

– Этот суп, – начал он, обращаясь к миссис Беллью, – всегда наводит меня на мысли о вашем дражайшем батюшке – он его очень уважал. А я очень уважал вашего батюшку. Замечательный был человек, кремень! Я всегда говорил о нем: никто так не тверд духом, как он, кроме, конечно, моего дражайшего батюшки, а уж упрямее его не было человека во всех трех королевствах!

Мистер Хорас Пендайс любил эти словечки: «во всех трех королевствах»; иногда они предваряли утверждение, будто бы его бабка – прямая наследница Ричарда III, а дед происходит от корнуольских великанов, один из которых (тут мистер Пендайс усмехался) однажды корову забросил за крепостной вал.

– В вашем родителе, миссис Беллью, слишком много было от индивидуалиста. На проявления индивидуализма я насмотрелся, ведя хозяйство, и нахожу, что индивидуалисты никогда не бывают вполне довольны. Взять моих арендаторов: вроде бы все у них есть, а они ропщут. Не угодишь на них. Хуже всех Пикок – упрямый, узколобый субъект. Я, конечно, ему не потакаю. Такому только раз уступи – и он дела поведет по старинке, по своему отсталому разумению. Вообразите, вздумал выкупить у меня землю! Это все йоменский дух ему покоя не дает, все отголоски порочной системы! Если дед землей владел, так и самому Пикоку надо. Такой уж человек. Не терплю индивидуализма – он губит Англию. Нигде вы не найдете лучших коттеджей и хозяйственных построек, чем в моем поместье. Я за централизацию. Полагаю, вам известно, как я сам себя назвал? Тори-коммунистом, вот как. По-моему, это партия будущего. А девизом вашего родителя была фраза: «Каждый сам за себя!» В земледелии такое не пройдет. Лендлорд и арендатор должны трудиться вместе. В среду вы едете с нами в Ньюмаркет? У Джорджа великолепный жеребец, он уже участвовал в Ратлендширском забеге; да, великолепный жеребец. Сам Джордж не играет, к счастью. Если я чего и не терплю, так это азартных игр и вообще всего связанного со ставками!

Миссис Беллью отреагировала взглядом искоса, легкая ироничная улыбка приоткрыла ее пухлые алые губы, однако мистер Пендайс уже снова занялся своим супом. Когда он почувствовал готовность возобновить разговор, миссис Беллью беседовала с его сыном; сквайр помрачнел и обернулся к достопочтенной миссис Уинлоу. Ее внимание было само собой разумеющимся и полным. Отвечала она односложно; пылким сопереживанием, равно как и подобострастным поддакиванием, себя не утомляла. Мистер Пендайс нашел в ее лице искушенную слушательницу.

– Меняется страна, – вещал мистер Пендайс, – с каждым днем меняется. Поместья уже не те, что были раньше. На нас, лендлордах, лежит огромная ответственность. Если мы дадим слабину, всей системе не выстоять.

А на деле – что могло быть восхитительнее, чем жизнь, которую вел в своем поместье мистер Пендайс? Вечный досуг, ищущий себе несложных хлопот; чистота; сочетание свежего воздуха с ароматным теплом; полное отдохновение ума, отстраненность от любых страданий, диктуемая самим статусом лендлорда, и, как символ этой жизни, как ее квинтэссенция – вот этот суп, сваренный из лучших кусков животных, откормленных особым способом.

Мистер Пендайс полагал такую жизнь единственно правильной жизнью, а тех, кто вел ее, – единственно правильными людьми. Он считал, что обязан жить именно так, согласно распорядку простому, здоровому, но в то же время и подразумевающему роскошь; жить в окружении тварей, которых растят и холят, дабы он, Хорас Пендайс, употребил их в пищу, дабы супа этого у него было целое море. Мистера Пендайса расстраивал тот факт, что в городах миллионы людей теснят и мучат друг друга, без конца теряют работу – со всеми обстоятельствами, которые сопутствуют сему неудобному положению. Вызывала в нем отвращение и пригородная жизнь в домах ленточной застройки, под шиферными крышами – столь плачевно однотипных домах, что человеку с индивидуальным вкусом невыносим самый их вид. И все же, несмотря на приверженность сельской жизни, мистер Пендайс вовсе не был богат, ибо имел чуть более десяти тысяч годового дохода.

Сезон открывала фазанья охота; как обычно, ее приурочили к скачкам в Ньюмаркете, поскольку расстояние до Ньюмаркета, увы, было совсем невелико. И хотя мистер Пендайс страшился делать ставки, ему хотелось иметь репутацию человека, которому спорт интересен как таковой; мистер Пендайс гордился, что сын его недорого купил отличного жеребца по кличке Эмблер и что жеребец этот участвует в скачках лишь потому, что хозяин его просто любит спорт.

Гости прошли тщательный отбор. По правую руку от миссис Уинлоу помещался Томас Брендуайт (фирма «Браун и Брендуайт») – человек с положением в мире финансов; такого игнорировать не следует, у него два особняка в Британии плюс яхта. Длинное, морщинистое, с нависающими усами лицо мистера Брендуайта обыкновенно имело кислый вид. Мистер Брендуайт отошел от дел своей фирмы и теперь числился только в советах директоров нескольких компаний. Рядом с ним сидела миссис Хассел Бартер. Такое лицо, как у нее – точнее, такое выражение лица, можно обнаружить у немалого количества английских леди. Это выражение женщины, которая исправно исполняет свой долг (весьма мучительный); женщины, чьи глаза лучисты и полны тревоги, а щеки, некогда подобные розовым лепесткам, покрыты сетью морщин и излишне красны вследствие превратностей климата. Речи таких женщин свободны от экивоков, проникновенны, чуточку сбивчивы, с нотками безысходности и непременно – с толикой надежды; такие женщины вечно окружены детьми, калеками, стариками – все ждут от них поддержки. Роскошь нервного либо физического срыва – не для них. К таким женщинам принадлежала миссис Хассел Бартер, жена преподобного Хассела Бартера; завтра он поедет на охоту, но чтобы в среду на скачки – ни в коем случае. По другую руку от миссис Хассел Бартер расположился Гилберт Фоксли, долговязый мужчина с удлиненной узкой головой, крепкими белыми зубами и глубоко посаженными несытыми глазами. Он происходил из деревенской семьи; братьев Фоксли было шестеро, и всех их привечали владельцы охотничьих угодий или молодых необъезженных лошадей во дни, когда, по выражению самих Фоксли, «ни стрелка, ни наездника путного с фонарями не сыщешь». Не было такого зверя, птицы или рыбы, которого Фоксли не сумел бы или не пожелал бы убить – сноровисто и с удовольствием. Против Фоксли играл только его ничтожный доход. Его соседкой оказалась миссис Брендуайт, но с ней он едва парой фраз обменялся, предоставив ее другому соседу – генералу Пендайсу.

Родись Чарлз Пендайс годом раньше своего брата Хораса, а не годом позже, Уорстед-Скейнс унаследовал бы, естественно, он, а Хорас пошел бы по военной части; при настоящем положении вещей Чарлз Пендайс как-то почти незаметно дослужился до генерал-майора, получил отставку и жил на пенсию. Третий брат, взбреди ему появиться на свет, посвятил бы себя церкви и имел бы наследственный приход, но появляться он раздумал и приход достался непрямому наследнику. Со спины братьев нетрудно было перепутать: оба отличались худощавостью и хорошей осанкой, у обоих еще только наметилась наклонность к сутулости, – правда, Чарлз Пендайс зачесывал волосы назад, не оставляя пробора, а колени у него, хоть и все еще упругие, в этом ракурсе самую малость подрагивали. Если же смотреть спереди, разница между братьями живо бросалась в глаза, ибо генеральские бакенбарды расширялись книзу, покуда не сливались с усами; вдобавок в лице и манерах Чарлза Пендайса угадывалось стремление держаться особняком – как у индивидуалиста, который всю жизнь был частью системы, и вот в итоге система его отторгла; он этого не сознает, но обиду смутно чувствует. Генерал Пендайс так и не женился – какой смысл, если Хорас опередил его с самого начала? Клуб его находился на Пэлл-Мэлл, и он со своим камердинером обосновался там же.

В лице леди Молден (к столу ее вел как раз генерал Пендайс) Уорстед-Скейнс имел удовольствие привечать добродетельную женщину и неординарную личность. Особенно славились «Чаепития для тружеников», которые леди Молден каждый сезон устраивала в Лондоне: ни один труженик не ушел с такого чаепития, не проникшись глубоким уважением к хозяйке. С дамами, подобными леди Молден, вольности непредставимы – в каких бы обстоятельствах дамы ни оказались. Дочь деревенского священника, леди Молден лучше всего выглядела, когда сидела, поскольку ноги ее были весьма коротки. Зато она имела здоровый цвет лица, крупный твердый рот, правильный нос и темные волосы. Говорила леди Молден решительным тоном и всегда без обиняков. Совместная жизнь с ней обусловила тот факт, что супруг леди Молден, сэр Джеймс, в женском вопросе сделался реакционером.

На другом конце стола достопочтенный Джеффри Уинлоу излагал хозяйке дома впечатления от балканских провинций, откуда только что воротился. Лицо у него было норманнского типа, черты имело красивые и правильные, сквозь вальяжность выражения проступал недюжинный ум. Достопочтенный Джеффри Уинлоу держался запросто – лишь изредка становилось очевидно, что его мысли разложены по полочкам и поправок он не потерпит. Отец его, лорд Монтроссор, обитал в Колдингхеме, в шести милях от Уорстед-Скейнс; занимаемое им место в палате лордов должно было со временем перейти к достопочтенному Джеффри.

Рядом с ним сидела миссис Пендайс. Портрет этой леди помещался над буфетом прямо напротив. Даром что написанный модным художником, он все-таки передавал то неуловимое «нечто», которое и через двадцать лет сохранилось в лице модели. Молодость миссис Пендайс миновала: темных волос коснулась седина, – а старость еще не пришла – миссис Пендайс сравнялся только пятьдесят один год, ведь замуж она вышла в девятнадцать лет. Лицо у нее было продолговатое, очень бледное; темные дугообразные брови словно застыли на взлете, глаза были темно-серые, порой почти черные, ибо зрачки расширялись при малейшем волнении. Губы она держала чуть приоткрытыми, и в их выражении, а также во взгляде читалась трогательная кротость, берущее за душу ожидание. Однако не в кротости и не в ожидании состоял шарм миссис Пендайс, а во врожденной уверенности, что ей не нужно ни о чем просить; во внутренней убежденности, что все ей уже дано. Вот по этому выражению да еще по удлиненным полупрозрачным кистям рук в миссис Пендайс безошибочно узнавали представительницу семейства Тоттеридж. Речь – неторопливая, с небольшим, весьма милым дефектом – и привычка приопускать веки только подтверждали первое впечатление. На груди миссис Пендайс волновалось изумительное старинное кружево; в груди скрывалось сердце истинной леди.

Напротив нее сэр Джеймс Молден и Би Пендайс (старшая дочь) говорили о лошадях и охоте – Би по своему желанию нечасто заводила речь на другие темы. Миловидная лицом, Би все же не была по-настоящему хорошенькой, и сей факт глубоко проник ей в сознание, внушил робость и желание угодить.

У сэра Джеймса были небольшие седые бакенбарды и подвижное лицо с резкими чертами. Он происходил из старинного кентского семейства, которое перебралось в Кембриджшир; имел богатые дичью угодья, был мировым судьей, командиром резервного полка легкой кавалерии, ревностным блюстителем христианских обычаев и грозой браконьеров. О его реакционных взглядах уже упоминалось; леди Молден он побаивался.

По другую руку от мисс Пендайс сидел преподобный Хассел Бартер, который намеревался завтра охотиться, но чтобы в среду на скачки – ни в коем случае.

Пастор прихода Уорстед-Скейнс не отличался высоким ростом. Шевелюру его несколько проредила мыслительная деятельность. Лицо, монументальное от широкого лба до мощной, чисто выбритой челюсти, имело здоровый цвет и тот типаж, что встречается на мужских портретах Георгианской эпохи. Щеки были толстые и дряблые, нижняя губа сама собой выпячивалась, брови нависали над выпуклыми, очень светлыми глазами. Держался преподобный Хассел Бартер властно; голос его, отшлифованный за долгие годы вещания с кафедры, даже в приватных разговорах не утрачивал той звучной доходчивости, которая заставляет слушать и тех, кто в беседе не участвует. Возможно, преподобный так грохотал намеренно – убежденный, что каждое слово его принесет плоды. Однако в некоторых аспектах это был типичный сельский священник. Нерешительность, колебания, терпимость к тем убеждениям, которых он сам не разделял, претили ему. Люди с воображением вызывали в нем настороженность. Собственный долг виделся преподобному ясно и четко; долг ближних – пожалуй, еще яснее и четче. Независимого образа мыслей в своих прихожанах он отнюдь не поощрял – эта привычка казалась ему чреватой. Свое мнение выражал прямо, а если представлялся ему случай осудить кого-либо – выражения вроде «бесхребетник» и «человек такого сорта» получали в его устах ту степень убедительности, которая не оставляет аудитории сомнений в аморальности обвиняемого. Язык у него был, что называется, подвешен, в приходе он пользовался популярностью, поскольку отлично играл в крикет, еще лучше удил рыбу и недурно стрелял (хоть и утверждал, что не может тратить время на охоту). Отрицая свое касательство до мирских дел, преподобный Хассел Бартер, однако, отслеживал тенденции в настроениях и особенно пекся о том, чтобы паства его поддерживала настоящий порядок вещей – Британскую империю и англиканскую церковь. Приход достался ему по наследству, но, к счастью для многосемейного Хассела Бартера, имелись у него и собственные средства. Его дамой за ужином была Нора, младшая дочь хозяев, барышня с лицом круглым и открытым, нравом побойчее сестры.

Джордж, старший сын, имел средний рост и загорелое докрасна, чисто выбритое лицо с квадратной нижней челюстью. Сидел он справа от Норы. Глаза у него были серые, губы твердые, волосы темно-русые, тщательно расчесанные, на макушке уже поредевшие, но с тем особым блеском, который присутствует лишь на волосах прожигателей жизни, да и то не всех. Костюм его характеризовало скромное (а значит, истинное) благородство. Таких молодых людей можно во всякий час дня и ночи увидеть на Пиккадилли. Джордж собирался поступить в гвардию, но провалил экзамен, и не по своей вине, а из-за органического неприятия правил орфографии. Родись не самим собой, а своим младшим братом Джеральдом, он, пожалуй, продолжил бы традицию Пендайсов и попал в армию просто потому, что так было бы предначертано. А Джеральд (ныне – капитан Пендайс), родись он прежде Джорджа, пожалуй, провалил бы экзамен. Джордж жил в Лондоне, в своем клубе, на шестьсот фунтов в год, выделяемых ему отцом, и львиную долю времени проводил, сидя в эркере и штудируя раффовский «Гид по скачкам»[32].

Джордж поднял глаза над меню и украдкой оглянулся. Элен Беллью беседовала с его отцом, чуть поворотив в сторону Джорджа белое плечо. Джордж гордился своей выдержкой, но с некоторых пор в его чертах поселилось страдальческое вожделение. Поистине не зря об Элен Беллью судачили – дескать, если с мужем разъехалась, столько красоты ни к чему. Стройное, пластичное, сдобное тело миссис Беллью еще пышнее сделалось с тех пор, как она перестала охотиться верхом. Волосы, уложенные волной над широким низким лбом, блестели как-то по-особенному. Форма губ намекала на чувственность. Лоб и скулы были слишком широки, зато глаза – льдисто-серые, порой совсем зеленые и неизменно лучистые, в обрамлении темных ресниц – буквально завораживали.

Во взгляде Джорджа появилось нечто жалкое – будто он смотрел на миссис Беллью против собственной воли.

Уже и лето кончилось, а он все не представляет, каков его статус. То она вроде к нему благосклонна – а в другой раз так с ним обращается, будто у него ни единого шанса. Он сам все начал развлечения ради; теперь речь шла о жизни и смерти, что само по себе было трагично. Джордж лишился той удобной беззаботности, которая и составляет дыхание жизни; все его помыслы занимала Элен Беллью. Вдруг она из тех женщин, которых подпитывает мужское поклонение, которые только берут, ничего не отдавая? Или она тянет время, упрочивая свои позиции? Сотни раз, лежа в темноте без сна и мысленно воссоздавая ее лицо, он искал разгадки! Для него, Джорджа Пендайса, светского человека, не знакомого с отказом, человека, чье кредо заключено в простых словах «живи и наслаждайся», это вожделение, ни на миг его не отпускавшее, неуправляемое, как чувство голода, стало сущим кошмаром. И конца этому кошмару не предвиделось. Джордж знал миссис Беллью, еще когда она жила в «Соснах», наблюдал ее в седле, во время охоты, но страсть охватила его не далее как минувшим летом – выстрелила, словно молодой побег, из флирта на танцевальном вечере.

Прожигатель жизни не склонен к самоанализу – он принимает свое состояние с подкупающей легкостью. Голоден? Возьми и поешь. Мучает жажда? Утоли ее. Откуда и когда взялся голод – вопросы неуместные. Этический аспект Джорджа не волновал: добиться замужней женщины, которая живет с мужем врозь, – такая авантюра не вступала в противоречие с его кредо. О неприятностях, могущих воспоследовать, Джордж предпочитал не задумываться. Его чувства были примитивнее, проще: дискомфорт человека, увлеченного мощным течением на глубину. В этом потоке Джордж пытался устоять – но ступни его не нащупывали дна.

– О да, скверный случай. Ужасно для Свитенгемов! Сыну пришлось распрощаться с армией; куда только смотрел старый Свитенгем? Не мог же он не знать, что парень разума лишился. По-моему, все были в курсе, кроме самого Бетани. Леди Роза – вот кто всему виной, в этом никаких сомнений! – вещал мистер Пендайс.

Миссис Беллью улыбнулась:

– Мои симпатии как раз с леди Розой. А вы что скажете, Джордж?

Джордж нахмурился:

– Я лично всегда считал этого Бетани ослом.

– Джордж, – начал мистер Пендайс, – у нас совершенно распущенный. Нынче все молодые люди таковы. Я убеждаюсь в этом все более в ходе наблюдений. Вы, миссис Беллью, по слухам, больше не выезжаете на охоту?

Миссис Беллью вздохнула:

– Теперь это для меня непозволительная роскошь!

– Еще бы – ведь вы живете в Лондоне. Лондон кого угодно испортит. Стоит человеку туда перебраться – и он уж больше не охотник, не землевладелец. Возьмите хоть Джорджа – он к нам и глаз не кажет. Не то чтобы я за вечную родительскую опеку – в конце концов, молодость есть молодость!

И мистер Пендайс, после сего вывода о законах природы, вернулся к ножу и вилке.

Ни миссис Беллью, ни Джордж не последовали его примеру: первая сидела неподвижно, с легкой улыбкой созерцая свою тарелку; второй, без улыбки, переводил взгляд (в глазах было вожделение пополам с обидой) с отца на миссис Беллью, с миссис Беллью на мать. И вот словно тайный ручеек устремился вдоль по этой аллее из лиц, фруктов и цветов – это миссис Пендайс ласково кивнула сыну.

Глава 2. Охота

Во главе стола мистер Пендайс методично поглощал свой завтрак. Он был молчаливее обыкновенного – на такой лад настраивает чтение молитвы, – но и самое молчание, и пачка наполовину вскрытых писем по левую руку от мистера Пендайса служили признаками единоличной власти в этом доме.

«Не чинитесь – занимайтесь чем угодно, одевайтесь как угодно, усаживайтесь куда угодно, угощайтесь чем угодно, пейте хоть чай, хоть кофе, только…» В каждом взгляде мистера Пендайса, в каждой лаконичной, сдержанно-радушной фразе слышалось это «только».

На другом конце стола сидела миссис Пендайс. Рядом с ней курился паром серебряный кофейник на спиртовке; руки миссис Пендайс так и сновали меж чашек. Заняты были не они одни – в процессе наливания кофе губы миссис Пендайс автоматически выдавали фразы, не имевшие до нее никакого касательства. Поодаль, слева, на белом блюдечке, засыхал забытый тостик. Дважды миссис Пендайс брала его, смазывала с краешку маслом – и откладывала. Один раз она оставила возню с чашками: взгляд ее упал на миссис Беллью. «До чего же вы прелестны, душенька!» – словно сказал этот взгляд, и миссис Пендайс взялась за щипчики для сахара и вернулась к чашкам.

На длинном сервировочном столе, покрытом белой скатертью, помещалось несколько яств, каких отведаешь только в домах той части общества, которая разводит животных с целью употребить их в пищу. С одного края стояло блюдо с огромным пирогом из дичи – из него уже вырезали изрядный сегмент; с другого края, на двух овальных блюдах, лежали четыре холодные, разнообразно расчлененные куропатки. За ними стояла ажурная серебряная корзина, занятая тремя кистями черного и одной кистью белого винограда, а рядом красовался нож для фруктов. Его лезвие затупилось и им не пользовались, но выкладывали на обозрение – ведь нож принадлежал кому-то из Тоттериджей и щеголял тоттериджским гербом.

Прислуги в столовой не было, но боковая дверь то и дело отворялась, чтобы явилось новое кушанье. Следовательно, за дверью толпились люди, ожидая только, когда их позовут, словно мистер Пендайс прямо сказал гостям: «Разумеется, вам могли бы прислуживать дворецкий и пара лакеев, однако не обессудьте, вы ведь в простом сельском доме».

Периодически какой-нибудь джентльмен вставал, держа в руке салфетку, и спрашивал у своей дамы: «Принести вам чего-нибудь с сервировочного стола?» Услышав отказ, он шел к столу и заполнял собственную тарелку. Три собаки – два фокстерьера и дряхлый скайтерьер – нервно кружили по комнате, обнюхивали салфетки гостей. Над столом стоял гул разговоров, из какового гула можно было вычленить фразы вроде: «Отличный скрадок[33] на той опушке, верно?»; «А помнишь, Джерри, как прошлой осенью ты влет снял вальдшнепа?»; «Наш милый старина сквайр в тот день ни перышка не задел! Верно, сквайр?»; «Дик! Дик! Гадкий пес! Иди сюда, покажи, что умеешь. Служить! Слу-жить! Вот тебе за это! Ну разве не лапочка?»

Спаниель Джон перемещался с туфель мистера Пендайса к его стулу и обратно – иными словами, занимал ту позицию, с которой лучше видно было, что едят. Время от времени мистер Пендайс, взяв кусочек со своей тарелки и удерживая его большим и указательным пальцами, говорил:

– Джон! На-ка, закуси. Тот, кто не доел свой завтрак, весь день никуда не годен – так что, сэр Джеймс, кушайте поплотнее!

А миссис Пендайс, приподняв брови, с тревогой скользила взглядом по лицам и лепетала:

– Еще кофе, душенька? Дайте вспомнить – вы ведь с сахаром пьете?

Когда все покончили с едой, повисло молчание – будто каждый стремился отмежеваться от съеденного, чувствуя себя втянутым в некий сомнительный ритуал. Вот мистер Пендайс проглотил последнюю виноградину, вытер губы:

– У вас четверть часа, джентльмены; в десять пятнадцать выдвигаемся.

Миссис Пендайс, оставленная за столом в компании собственной вялой, чуть иронической улыбки, откусила от тостика (он окончательно усох и на вкус был как резина), прожевала, а недоеденное отдала «милым собачкам», после чего обратилась к старшему сыну:

– Джордж! Тебе нужен новый шейный платок, мой мальчик, – зеленый подвыцвел. Я все собираюсь заказать шелку, да забываю. Есть новости насчет Эмблера?

– Да, Блексмит говорит, что мой жеребец в превосходной форме.

– Надеюсь, он принесет тебе победу. Твой дядюшка Хьюберт как-то проиграл в Ратлендшире четыре тысячи фунтов. Я отлично это помню – платить пришлось нашему отцу. Я так рада, что ты не делаешь ставок, мой милый!

– Нет, мама, – делаю.

– О, Джордж! Надеюсь, ты не ставишь крупные суммы! Ради всего святого, не проговорись папе: он, как и все Пендайсы, страшится любого риска.

– Не проговорюсь, милая мама, не волнуйся. Да и какой тут риск? В худшем случае я ничего не получу, в лучшем – выиграю немало.

– В этом ведь нет ничего дурного, сынок?

– Разумеется, нет.

– Наверное, я просто ничего не смыслю в скачках! – миссис Пендайс опустила взор, ее бледные щеки вспыхнули; она вновь подняла глаза и быстро проговорила: – Джордж, мне хочется поставить на Эмблера – немножко, скажем, один соверен. Просто азарта ради.

Кредо диктовало Джорджу Пендайсу непроницаемость лица. Он улыбнулся:

– Хорошо, мама, я поставлю за тебя соверен. Ставки будут один к восьми.

– То есть это значит, что в случае победы Эмблера я получу восемь соверенов?

Джордж кивнул.

Миссис Пендайс смотрела не в лицо сыну, а на его шейный платок.

– Поставь, пожалуй, два соверена, милый. Один – это мелко, если желаешь победы всем сердцем, вот как я. Элен Беллью выглядит очаровательно, не правда ли? Как приятно видеть женщину, которая свежа и прекрасна уже с утра!

Джордж отвернулся, чтобы скрыть внезапный румянец:

– Действительно, она весьма свежа.

Миссис Пендайс пристально смотрела на сына: в изгибе одной чуть вскинутой брови таилась усмешка.

– Не стану тебя задерживать, милый, а то ты на охоту опоздаешь.

Мистер Пендайс, охотник старой закалки (он до сих пор держал пойнтеров, хотя современные тенденции не позволяли полноценно задействовать этих собак), решительно выступал против охоты с двумя ружьями.

– Всякий, – говаривал он, – кто не прочь поохотиться в Уорстед-Скейнс, пускай обходится одним ружьем – так было еще при моем дражайшем родителе. Вот это настоящий спорт – дичь в моих угодьях не разжиревшая, это вам не домашние куры! – (Мистер Пендайс не подкармливал фазанов, чтобы они легче взлетали.) – Ничего похожего на облаву, сиречь бойню, я у себя не допущу.

Мистер Пендайс был страстно увлечен птицами. Под стеклом у него в изрядном количестве хранились представители тех видов, которым грозило исчезновение, и логика (сугубо пендайсовская) нашептывала мистеру Пендайсу, что, заказывая чучела, он делает добро исчезающим видам – ведь скоро всему миру останется судить о них исключительно по экспонатам его коллекции. Ему мечталось также, чтобы коллекция, как неотъемлемая часть поместья, перешла по наследству к его сыну, а затем и к внуку.

– Взять хотя бы провансальскую славку, – вещал мистер Пендайс. – Премилое создание, а встречается с каждым днем все реже. Знали бы вы, чего мне стоило раздобыть вот этот экземпляр. И я не скажу вам, сколько выложил за него, все равно не поверите!

Некоторых своих птах мистер Пендайс подстрелил лично: в молодости специально с целью пополнения коллекции предпринял ряд вылазок в чужие страны, но бо́льшую часть ему пришлось купить. Несколько стеллажей в его библиотеке были плотно заставлены трудами по сему захватывающему предмету, а его коллекция птичьих яиц (сплошь исчезающие виды!) была одной из лучших «во всех трех королевствах». Демонстрируя ее гостям, мистер Пендайс всегда особо выделял один экземпляр; по его словам, то было последнее яйцо некоего вида – больше уж такого не сыскать. «А добыл его, – с гордостью пояснял мистер Пендайс, – мой младший егерь, старина Ангус; прямо из гнезда вынул, а оно там только одно и лежало. К слову, – продолжал он, катая хрупкий, словно фарфоровый овал в своей загорелой ладони, нежно удерживая его пальцами, покрытыми редкой порослью тонюсеньких темных волосков, – вид этот уже вымер». Таким образом, мистер Пендайс по праву считался истинным любителем птиц, яростно осуждал невежд и грубиянов из низших сословий, для которых стрельнуть в зимородка или другую редкую птицу – просто забава, презренное недомыслие, а не способ пополнения коллекции. «Я бы применял к ним наказание розгами», – говаривал мистер Пендайс, уверенный, что убивать таких птиц позволительно только на заказ (провансальская славка – особый случай); на заказ, стало быть, да и то лишь за границей или по крайней мере на самых далеких окраинах Британских островов. А вот вам и другой, весьма яркий штрих к характеру мистера Пендайса. Если в его владениях объявлялся представитель редкого вида пернатых, это считалось целым событием, предпринимались все меры по удержанию залетного «гостя» в расчете, что он останется и даст потомство. Но если было доподлинно известно, что «гость» принадлежит мистеру Фуллеру либо лорду Куорримену, чьи земли граничат с Уорстед-Скейнс, если, того и гляди, вернется восвояси – такой «гость» бывал без промедления подстрелен и набит опилками с целью сохранения для будущих поколений. После общения с другим землевладельцем, разделявшим его страсть (а таковых в окрестностях было несколько), мистер Пендайс целую неделю ходил мрачнее тучи и немедленно удваивал усилия по пополнению своей коллекции экспонатом доселе невиданным.

Охотничий ритуал он продумывал во всех деталях. На обрывках бумаги писались имена охотников, помещались в шляпу; вынимал их мистер Пендайс всегда собственноручно. За правым флигелем он делал смотр загонщикам – те, с длинными палками в руках, с каменными физиономиями, проходили мимо хозяина. Пятиминутное наставление старшему егерю – и участники охоты трогались в путь: каждый согласно традиции со своим оружием и с запасом дроби на первый этап.

Роса, обильная с утра, испарялась под солнцем, и туман над травой положительно светился изнутри; дрозды разбегались вприскочку, прятались; на старых вязах домовито галдели грачи. Тележка для дичи, изготовленная по чертежу самого мистера Пендайса, запряженная мохнатой лошадкой и управляемая пожилым возницей, свернула на развилке и медленно покатила к краю первого участка.

Джордж мешкал в хвосте процессии – руки держал в карманах, упивался безмятежностью утра, внимал птичьим трелям, в которых так и сквозило доверчивое дружелюбие лесов и полей. Осенняя роща дохнула Джорджу в лицо, и он подумал: «Шикарный день для охоты!»

Сквайр, в костюме под цвет осенней листвы – дабы ни одна птица его не разглядела, – в кожаных гамашах, в суконном шлеме собственной конструкции (со множеством крошечных отверстий от потения головы) приблизился к сыну; спаниель Джон, чья страсть к коллекционированию птиц почти не уступала хозяйской, последовал за мистером Пендайсом.

– У тебя последний номер, Джордж, – сказал мистер Пендайс. – Будешь бить с лету!

Джордж нашел ногой упор, сдул пылинку с ружейного ствола – и затрепетал, ибо запах смазочного масла ударил ему в ноздри. Все и вся – даже Элен Беллью – было забыто.

А потом в тишине раздался шум, и, вынырнув из зелено-золотой рощи, самец фазана, в солнечном луче совершенно серебряный, низко-низко прошелестел над землей, ринулся вправо, исчез в подлеске. Высоко в небе мелькали голуби. Палки застучали по древесным стволам, и, шурша оперением, прямо на Джорджа вылетел фазан. Джордж вскинул ружье, выстрелил. Птица сначала на миг замерла в полете, затем дернулась вперед – и с глухим стуком упала на землю. Ее, мертвую, залил солнечный свет, а губы Джорджа растянулись в торжествующей улыбке, ибо жизнь была прекрасна, и Джордж это чувствовал.

Сквайр имел привычку заносить впечатления от охоты в специальный блокнот. Он брал на заметку тех охотников, что часто мазали, или попадали птице в брюшко и хвост, или расходовали на одну птицу слишком много дроби (свинцовая «начинка» снижала ценность трофея), или стреляли зайцу по лапам, отчего несчастный плакал, как человеческое дитя; некоторые люди не выносят таких звуков и таких зрелищ. Кое-кто, жаждая славы, претендовал на мертвых тварей, добытых другими охотниками, или заявлял, что настрелял немало дичи, да не нашел ее после, или метил в птицу, облюбованную важным соседом, или ранил загонщиков в икры. Этим уликам, однако, мистер Пендайс бессознательно противопоставлял неоспоримые факты социального свойства, а именно: титул отца Джеффри Уинлоу; угодья сэра Джеймса Молдена, где скоро также должна была состояться охота; положение Томаса Брендуайта в финансовом мире; собственное близкое родство с генералом Пендайсом; ну и значимость англиканской церкви. Лишь против одного Фоксли не мог мистер Пендайс собрать улик. С неумолимой и безупречной методичностью Фоксли умертвлял все, что ему попадалось, и это говорило в его пользу, ведь он не имел ни титула, ни угодий, ни положения, ни духовного сана! Впрочем, учитывал сквайр и дополнительный аспект – удовольствие, которое его стараниями получали все гости, – ибо в сердце своем он был добряк.

Солнце уже скрылось за лесом, когда охотники выстроились в ожидании последнего этапа сегодняшней забавы. Над лощиной, над коттеджем старшего егеря, затканным бурой паутиной девичьего винограда (две-три нити в ней еще алели), поднимался уютный дымок, тотчас развеиваемый свежим ветром. Тишину оттеняли далекие звуки из тех, что никогда не смолкают в деревне: отголоски людских разговоров, мычание коров да возня домашней птицы. В небе кружили потревоженные голуби, а других признаков жизни было не видать – лишь мазок луча ляжет на опушку, подсветит с исподу палую листву, и дрожь волшебного преображения охватит весь лес целиком. Из этого трепещущего леса выбрался умирать раненый кролик. Он лежал на боку, привалившись к кочке, вытянув задние лапки, а передние подняв, как дитя в молитве. Он был уже недвижен – и только в кротких темных глазах теплилась жизнь. Не ропща, не противясь, не сознавая, что с ним делается, поводя глазами, в которых застыло страдальческое изумление, кролик возвращался в лоно матери-земли. Отправится туда когда-нибудь и Фоксли – и тоже станет спрашивать природу, за что он ею убиен.

Глава 3. Блаженный час

Был час между чаем и ужином, когда дух поместья, свободный от сомнений в собственной добродетели, позволяет себе вздремнуть.

Джордж Пендайс, приняв ванну и переодевшись, со своей книгой ставок уединился в курительной комнате. Ниша, которую он занял, была предназначена для литературных утех; высокий кожаный экран защищал от сквозняка и нежелательного вмешательства, и за этим-то экраном, в кресле, Джордж незаметно погрузился в сон.

Он сидел, закинув ногу на ногу и подперев подбородок ладонью; от него пахло хорошим мылом, словно умиротворенная его душа источала свое естественное благоухание. Духом же его, который пребывал на грани между явью и грезами, играли вялые рыцарские порывы пополам с пылкими желаниями (те и другие вызвала, во-первых, приятная усталость физически крепкого человека после целого дня на свежем воздухе, а во-вторых, уверенность этого человека в собственной защищенности от любых неприятностей и угроз).

Разбудили Джорджа голоса.

– Джордж недурно стреляет!

– А на последнем-то этапе ни единой птахи не подстрелил. Фазаны над ним буквально вились, но рядом была миссис Беллью, вот он и мазал, хоть бы перышко задел.

Голос принадлежал Уинлоу. Последовала пауза, и нарушил ее Томас Брендуайт:

– Женщин вообще не следует брать на охоту. Я бы лично не брал. А вы что скажете, сэр Джеймс?

– Скверная тенденция, очень скверная!

Раздался смех, характерный для неуверенного в себе человека; Джордж приписал его Томасу Брендуайту.

– Этот Беллью просто безумен. Здесь его называют отпетым, и никак иначе. Пьет как рыба, а в седле сущий дьявол. И жена была ему под стать. Я заметил, что в тех краях, где славные охотничьи угодья, непременно найдется супружеская пара вроде этих Беллью. Вы его самого видели? Тощий, плечи этак вздернуты, в лице ни кровинки, глазки маленькие, темные, а усы рыжие.

– Она ведь еще молода?

– Всего тридцать, от силы тридцать два.

– Отчего же у них не заладилось?

Чиркнули спичкой.

– Тот случай, когда очень хорошо замечаешь грешки супруга – но не свои собственные.

– На нее поглядеть – сразу ясно, что ей поклонники нужны как воздух. А с женщинами такая слабость злые шутки шутит.

И снова послышался голос Уинлоу с этими его вальяжными нотками:

– Кажется, у них ребенок умер. А после – точно знаю, была некая история, но все шито-крыто. Беллью пришлось оставить полк – вот это известно, а больше ничего. Ее считают взбалмошной; говорят, она жить не может без риска. Подавай ей для выкрутасов самый тоненький ледок; подавай мужчину, который за ней по этому ледку заскользит. А если бедолага окажется тяжелее, чем она, увы ему, на дно пойдет.

– Вся в своего отца, старика Шеритона. Я был с ним знаком по клубу; сквайр старой закваски. Вторично женился в шестьдесят, жену схоронил в восемьдесят. Прозвище у него было Кларет-Пикет; бастардов больше, чем у любого другого греховодника во всем Девоншире. Помню, за неделю до смерти я видел его за игрой – он ставил по полкроны. Так что это у миссис Беллью наследственное. Кстати, сколько весит Джордж? Ха-ха!

– Смеяться тут нечему, Брендуайт. До ужина еще успеем сыграть по маленькой – вы не против, Уинлоу?

Послышались звуки шагов и отодвигаемых стульев; хлопнула дверь. Снова Джордж был один; на каждой его щеке пылало по красному пятну. Вялые рыцарские порывы заодно с пылкими желаниями испарились; испарилось и чувство, что он, Джордж, вправе расслабиться. Он встал, покинул свою нишу и принялся шагать по тигровой шкуре, что лежала у камина. Закурил; швырнул сигарету в огонь; взял новую.

Тоненький ледок? И чтобы он, Джордж, теперь отступил? Нет, ни досужие разговоры, ни ухмылки его не остановят, а только распалят!

Вторая сигарета была отброшена. Как правило, Джордж в этот час в гостиной не появлялся, но нынче пошел именно туда.

Осторожно открыл он дверь, и ему предстала длинная комната в мягком свете высоких масляных ламп, а за фортепьяно – поющая миссис Беллью. Чайные чашки и прочее еще оставались на столе, но с чаепитием было покончено. На максимальном удалении, в глубине эркера, вели шахматную партию Би и генерал Пендайс. В центре, в круге света от лампы, обратили взоры к фортепьяно леди Молден, миссис Уинлоу и миссис Брендуайт. Неприятно удивленные, все три дамы как бы делали одолжение музыкантше. «У нас шел такой занятный разговор; по какому праву его прервали?» – читалось на их лицах.

У камина, расставив длинные ноги, стоял Джеральд Пендайс. Миссис Пендайс сидела чуть поодаль: на коленях вышивание, темные глаза неотрывно глядят на певицу, край подола придавил собой дряхлый скайтерьер Рой.

О, знать бы, что любовь – тщета,

Я бы сказала сердцу: «Стой!»

Я бы тогда свои уста

Сколола шпилькой золотой.

Любовь волнует и влечет,

Пока нова ее канва;

Но скоро – ах! – приестся мед,

Подсохнет росная трава![34]

Вот какую песню слушал Джордж под аккомпанемент прекрасного, хотя и чуточку расстроенного фортепьяно. Каждый аккорд вызывал в нем трепет; крошечная смерть караулила в каждом звуке голоса миссис Беллью.

Джордж смотрел на нее пристально, неотрывно, и глаза его, отнюдь не музыкального человека, постепенно затуманивались; поймав себя на этом, Джордж отвел взгляд.

Центральная группа отреагировала невнятным ропотом. Джеральд, по-прежнему стоя у камина, громко сказал:

– Благодарю, это было шикарно.

– Шах! – послышался из эркера зычный голос генерала Пендайса.

Миссис Пендайс, вернувшись к вышиванию (на него капнула слеза), произнесла с чувством:

– Что за прелесть! Спасибо вам, дорогая!

Миссис Беллью оставила фортепьяно и уселась подле миссис Пендайс. Джордж шагнул в эркер. В шахматах он ничегошеньки не смыслил, мало того – вообще не терпел этой игры; зато из эркера мог смотреть на миссис Беллью, не привлекая к себе внимания.

В воздухе была разлита томная сладость – только что в камин подбросили кедровое полено. Мать и миссис Беллью о чем-то ворковали (слов Джордж не разбирал); голоса леди Молден, миссис Брендуайт и Джеральда (обсуждающие соседей) и голос миссис Уинлоу (выражающий попеременно то несогласие, то согласие с характеристиками) – все вкупе создавало этакое уютное, дремотное гудение. Лишь изредка генерал Пендайс вспарывал его своим победным «шах!», после которого Би восклицала: «Ах, дядя!»

В Джордже росла ярость. Почему все они спокойны и довольны, когда его сжигает пламень? И Джордж не сводил мрачного взора с той, под чью дудку плясал вот уже столько времени.

Неловкое движение – и шахматный столик качнулся.

– Аккуратнее, Джордж! – бросил генерал племяннику в спину и продолжал: – А что, если мы – вот так…

Джордж приблизился к матери:

– Можно взглянуть на твое рукоделие, мама?

Миссис Пендайс откинулась на спинку стула и с улыбкой (она была польщена) протянула сыну свою работу:

– Ты в этом ничего не поймешь, мой мальчик. Я вышиваю вставку для нового платья.

Джордж взял пяльцы. Он и впрямь ничего не понимал, но, так и эдак вертя в руках работу матери, мог дышать теплом своей возлюбленной. Склоняясь над вышивкой, Джордж как бы случайно коснулся плеча миссис Беллью – и плечо не отстранилось, а напротив, чуть подалось к его руке; о, едва ощутимый нажим, о, ответ на его томление! Голос матери вернул Джорджа в реальность.

– Осторожнее, сынок, здесь иголка! Очень мило с твоей стороны, но лучше бы ты…

Джордж вернул вышивание. Миссис Пендайс приняла его с благодарным взглядом – впервые сын выказал интерес к ее занятию.

Веером из пальмовых листьев миссис Беллью прикрыла лицо от каминного жара и произнесла с расстановкой:

– Если завтра мы победим, Джордж, я для вас что-нибудь вышью.

– А если проиграем?

Миссис Беллью подняла глаза – и Джордж инстинктивно встал между ней и матерью, боясь, как бы вторая не поняла, что глаза первой имеют гипнотическую силу.

– Если мы проиграем, – заговорила миссис Беллью, – я сквозь землю провалюсь. Мы должны победить, Джордж.

Он нервически хохотнул и быстро посмотрел на мать. Миссис Пендайс уже работала иглой, но, судя по выражению лица, была почти шокирована.

– Мне в душу запала ваша песня, дорогая, – наконец вымолвила миссис Пендайс.

– Не потому ли, что в ней вся правда жизни? – отозвалась миссис Беллью.

Джордж почувствовал ее взгляд и хотел сам взглянуть на нее в упор, но эти глаза, то ли маня, то ли предостерегая, вертели и теребили его точно так же, как сам он вертел и теребил незаконченную вышивку. В лице миссис Пендайс мелькнуло давешнее выражение.

И тут прогрохотал генерал Пендайс:

– Пат? Что за чепуха, Би, что за чепуха! Ох, проклятье! Так и есть!

Жужжание голосов в центре гостиной живо заглушило этот взрыв, а Джеральд, шагнув к камину, подбросил в огонь очередное кедровое полено. Из-под угольев вырвался дым.

Миссис Пендайс откинулась на спинку стула, сморщила свой правильный тонкий нос.

– Восхитительно! – сказала она, но глаза ее все смотрели на сына, и была в них смутная тревога.

Глава 4. Благоприятная ситуация

Среди объектов, где благодаря продуманному сочетанию кнута и шпор, овса и виски лошади, хотят они того или нет, перебирают ногами с ненужной скоростью, что позволяет людям тасовать между собой металлические кружочки куда свободнее, нежели в других ситуациях, – среди таких объектов Ньюмаркет-Хит[35], несомненно, «первее всех и лучше всех»[36].

Тайный смысл скачек – наглядно показать вечное движение (ибо ни один завсегдатай тотализатора до сей поры не счел ни выигрыш свой, ни проигрыш свершившимся фактом). Принимая во внимание это обстоятельство, сей музей эволюции в плане климатических условий поистине идеален для ковки британского характера.

Изрядная степень влияния принадлежит здесь восточному ветру, но в равных долях задействованы и беспощадный солнечный свет, и злейшие метели, и обильнейшие дожди – подобных им не бывает ни в одном из «трех королевств». Ньюмаркет-Хит даст фору даже лондонскому Сити, если речь о взращивании и усовершенствовании индивидуализма (то самое «в гробу я вас видал» – состояние души, достичь которого считает своим долгом всякий англичанин, особенно деревенский джентльмен). Здесь родится та самонадеянная, не допускающая любопытничанья скрытность, что задает тон христианству в Британии; иными словами, Ньюмаркет-Хит – сущий рай для землевладельцев.

За полчаса до старта Ратлендширского гандикапа[37] в паддоке[38] начали по двое и по трое собираться завсегдатаи тотализатора; весьма осторожно они расписывали друг другу сильные стороны тех лошадей, на которых не поставили, и слабые стороны тех, на которых ставка ими была сделала (или наоборот), а также давали свежие характеристики тренерам и жокеям. Подальше от них шептались Джордж Пендайс, нанятый им тренер Блексмит и его жокей Суэллс. Многим приходилось с удивлением наблюдать особенную таинственность в людях, имеющих дело с лошадьми. Удивительного здесь ничего нет. Лошадь – создание бесхитростное и отчасти бесшабашное; не возьмешь ее сразу в ежовые рукавицы – эти свойства неминуемо проявятся. Крайне важна здесь максимально скупая мимика, иначе животное просто не поймет, чего от него хотят. Чем выше ожидания от лошади, тем непроницаемее должны быть лица тренера и жокея, в противном случае не исключено жестокое фиаско.

Вот почему лицо Джорджа в этот час было положительно каменным, а на лицах тренера и жокея застыла готовность к борьбе. Субтильный Блексмит держал коротенький кнутик, которым, вопреки ожиданиям, отнюдь не хлестал себя по ногам. Проницательные глаза были полуприкрыты, верхняя губа наползала на нижнюю; ни усов, ни бакенбард, ни бороды Блексмит не носил. Личико Суэллса, жокея – скукоженное, с выступающими надбровными дугами, практически лишенное щек, – под жокейской шапочкой оттенка «павлиний голубой», словно имело нечистый налет, как на старой мебели.

Жеребец Эмблер был куплен Джорджем на заводе полковника Доркинга, ярого противника участия в скачках двухлеток. По этой причине Эмблер до трех лет не выступал. На заводе его опробовали и сочли сомнительным; далее он, тогда еще не достигший своей поры, поучаствовал в качестве запасного в Фейн-Стейкс, после чего как-то выпал из поля зрения публики; впрочем, речь идет о публике широкой. Администрация ипподрома Ньюмаркет пристально следила за Ратлендширским гандикапом, и, едва завершились Гудвудские скачки, как букмекерская контора «Барниз» получила соответствующие инструкции (а была она известна тем, что умела в нужный момент переключить симпатию публики на намеченного фаворита). И практически сразу обнаружилось, что публика готова ставить на Эмблера из расчета семь к одному и не ниже. Сотрудники «Барниз» весьма благоразумно взялись распоряжаться деньгами «Конюшен», и в результате Джордж обнаружил, что, не рискнув ни единым пенни, имеет все шансы на четыре сотни фунтов. Если бы он поставил эту сумму против лошади, на которую ставки тогда были восемь к одному, он гарантированно получил бы пятьсот фунтов, причем эта лошадь могла ни шагу не сделать по беговой дорожке. Но Джордж, даром что пятьсот фунтов ему бы отнюдь не помешали, никогда бы на такое не пошел. Подобные махинации противоречили его принципам. Вдобавок он верил в Эмблера и имел в своих жилах достаточно крови Тоттериджей, чтобы любить скачки просто за красоту и азарт. Удовлетворение приносил ему даже проигрыш – Джордж упивался своей невозмутимостью, своим превосходством над теми, чей спортивный дух принижен корыстными интересами.

– Пойдем взглянем, как седлают мою клячу, – пригласил он Джеральда, своего брата.

В деннике – одном из многих в длинном ряду – Эмблер дожидался, когда им займутся. Это был гнедой жеребец высотой в шестнадцать ладоней, с покатыми плечами и прямыми бабками, с небольшой головой и коротким негустым, так называемым крысиным, хвостом. Всего замечательнее были в нем глаза. Когда Эмблер скашивал свой выпуклый влажный глаз с темной радужкой, подсвеченной полумесяцем белка, всякому делалось жутковато: возникало чувство, что этот жеребец зрит в самый корень вещей, вокруг него происходящих. Трехлеток, он еще не достиг возраста, когда человек начинает применять к своим действиям плоды понимания, но уже не оставалось сомнений, что с годами Эмблер заявит о своем неприятии системы, которая позволяет двуногим наживаться за его счет. Влажный полумесяц сверкнул, когда Эмблер покосился на Джорджа; Джордж, потрясенный долгим, полным неистовства взглядом, уставился в конский зрачок. От сердца, что билось глубоко под теплой темной атласной шкурой, и от темперамента, что проглянул на миг сквозь этот влажный неистовый глаз, зависело слишком многое – и Джордж отвернулся.

– Жокеи, по седлам!

Толпа пришлепнутых шляпами, плотно упакованных в сюртуки, напряженных двуногих раздалась, и сквозь нее гордо, как на смерть, проследовали в своей атласной наготе – каштановой, гнедой и рыжей – прекраснейшие на свете четвероногие создания. Вот последний конь миновал ворота – и разошлись последние из зевак.

Вдали от толпы, в одиночестве, стоял Джордж. Он забился в угол, откуда мог через бинокль видеть трепещущее разноцветье, – то приплясывали готовые к старту лошади. Как на ладони была почти вся знаменитая «миля»[39]. В эти секунды решалось будущее, и общества себе подобных Джордж просто не вынес бы.

– Пустили!

Джордж больше не смотрел; он ссутулился, прижал локти к торсу, чтобы никто не угадал его чувств. Позади чей-то голос произнес:

– Фаворит в хвосте. А кто это там в голубом, на крайней дорожке?

По крайней дорожке, с огромным отрывом, летел Эмблер, как и птица не летит домой с зимовки. И сердце Джорджа подпрыгнуло подобно рыбе, что летним вечером жирует в темном пруду.

– За ним не угнаться! Эмблер придет первым! Выиграл на раз-два! Эмблер!

Один только Джордж не присоединился к восторженным крикам. «Мой конь! Мой конь!» – стучало у него в висках, и слезы чистого восторга были готовы брызнуть из глаз. В течение целой минуты он не шевелился; затем, машинально поправив шляпу и галстук, медленным шагом направился к паддоку. Он предоставил тренеру отвести Эмблера в денник, а сам прошел в помещение для взвешивания.

Маленький жокей сидел, тиская седло, безучастный и мрачный, в ожидании слов «все в порядке».

Блексмит тихо заговорил:

– Что ж, сэр, мы выиграли. Обошли на четыре корпуса. Я уже сказал Суэллсу, что со мной он отныне не работает. Это как всему свету про золотую жилу растрезвонить. О чем он только думал? Теперь нас не возьмут на гандикап «Сити» – Суэллс и на девять стоунов[40] не потянул. Разрыдаться впору с досады!

Губы тренера и впрямь задрожали.

В своем деннике, вытянув задние ноги, Эмблер терпел усилия грума, который приводил в порядок его морду. Гнедая шкура от потеков пота казалась полосатой. При появлении хозяина Эмблер тряхнул головой, и снова Джордж встретил пристальный, горделивый, влажный взгляд. Рука в перчатке легла на взмыленную конскую шею. Эмблер вскинул голову и отвернулся.

Джордж вышел на воздух и направился к трибунам. Этим своим «про золотую жилу растрезвонить» тренер будто капнул яду в кубок его триумфа.

Джордж приблизился к Суэллсу. На губах застыл вопрос: «По какому праву вы устроили это шоу?», но Джордж промолчал, ибо в душе чувствовал: не пристало ему допытываться у жокея, почему тот не схитрил, чем плоха победа с обходом в один корпус вместо четырех. Впрочем, маленький жокей и так все понял.

– Мистер Блексмит головомойку мне устроил, сэр. А я вот что скажу: этот ваш жеребец – он с норовом. Я решил, надо на него положиться, он сам рассудит. Попомните мое слово, сэр, он знает, что к чему. Когда этакая лошадка попадается, лучше ей не мешать.

Позади кто-то сказал:

– Ну что ж, поздравляю вас, Джордж. Правда, сам я выбрал бы другую стратегию. Надо было попридержать коня. Удивительно он у вас резвый. А в целом скачки нынче уже не те.

Тут же были сквайр и генерал Пендайс – оба поджарые, с безупречной осанкой, совершенно разные и в то же время похожие; взгляд каждого словно говорил: «Нет, я не такой, как ты, – тут двух мнений быть не может. Не такой, и точка!»

Позади них стояла миссис Беллью. Полуопущенные ресницы не могли скрыть сияния этих серых с прозеленью, изменчивых глаз. Джордж медленно приблизился и встал рядом. Миссис Беллью была воплощенный триумф и сама нежность. Румянец ее сделался ярче, гибкое тело подалось к Джорджу. Друг на друга они не смотрели.

Напротив, возле ограждения, Джордж заметил сухопарого мужчину в костюме для верховой езды. Приподнятые плечи и некоторая кривизна длинных тощих ног выдавали в нем лошадника. Узкое, тоже длинное, тонкогубое веснушчатое лицо было мертвенно-бледно, тусклые светлые волосы подстрижены ежиком, рыжие усы напоминали щетку. Он буравил взглядом Джорджа и миссис Беллью, и в его свирепых, почти черных глазках словно плясали черти.

Кто-то хлопнул его по плечу:

– Здорово, Беллью! Понравились скачки?

– Нет, черт возьми! Пойдем выпьем.

Все так же не глядя друг на друга, Джордж и миссис Беллью направились к воротам.

– Дальше не хочу смотреть, – произнесла миссис Беллью. – Уедем немедленно.

– Еще один заезд, – сказал Джордж. – В последнем ничего интересного.

Он остановился за главной трибуной. Кругом теснились, торопились зрители.

– Элен? – выдохнул Джордж.

Миссис Беллью подняла взор и со всей откровенностью взглянула ему в глаза.

Долог и ухабист путь от ройстонской железнодорожной станции до Уорстед-Скейнс, ибо идет он по проселкам. Джорджу Пендайсу, который катил с Элен Беллью в двухместном экипаже, путь этот показался минутой – одной из тех удивительных минут, когда небеса разверзаются и являют некое видение. Кому-то доводится испытать подобное лишь единожды, кому-то – многократно. Это бывает после затянувшейся зимы, когда распускаются сады, или после засушливого лета, когда золотятся листья. А что это за видение, какие в нем краски – иней и пламя, или вино и багрянец, или горные цветы, или приглушенная зелень тихих омутов, – ведомо только зрящему. Одно ясно: видение затмевает все прочие образы, понятие о законе и условностях, о прошлом и о настоящем. Ибо это само грядущее, благоуханное, звенящее, драгоценное, как яблоневая ветвь в скальной расселине, ветвь, которую колышет ветер, в которой поют свою песню пчелы.

Нечто в этом роде созерцал Джордж Пендайс поверх серой кобыльей спины, ибо та, что, закутанная в меха, сидела с ним рядом, прижималась локтем к его локтю. Второму груму, что клевал носом над убегающей дорогой, обхватив себя руками, снились иные сны – ведь он выиграл пять фунтов. Серой кобыле представлялось теплое светлое стойло и струйка золотого овса, что течет прямо в ясли, и, легконогая, она почти летела проселком, и мутные пятна от двух фонарей двигались впереди нее по двум стенам живой буковой изгороди, которая шелестела листвой под северо-восточным ветром. Славно бежалось серой кобыле; она фыркала от удовольствия, и пена с ее взнузданного рта брызгала на человеческие лица. Люди молчали; касание рук приводило их в трепет, их щеки разрумянила ветреная тьма, их горящие глаза смотрели строго вперед.

Второй грум вдруг очнулся и задумался.

«Будь у меня жеребец навроде как у мистера Джорджа, да сиди рядом со мной краля навроде миссис Беллью, уж я бы не молчал как чурбан… или молчал бы?»

Глава 5. Танцевальный вечер миссис Пендайс

Миссис Пендайс считала необходимым собирать у себя соседей с целью принудить их к танцам – непростое дело, ибо души, да и ноги деревенских жителей приспособлены для более солидного времяпровождения. Главное затруднение составляли кавалеры, ведь, несмотря на неодобрение танцев в масштабах целой страны, в стране этой едва ли нашлась бы девушка, которая не была бы от них «без ума».

– Ах, танцы! Я их просто обожала! О, бедняжка Сесил Тарп! – Плутовато улыбаясь, миссис Пендайс указывала на долговязого юношу с пунцовыми щеками, который вел в танце ее дочь. – Он моей Би уже все ноги оттоптал, и к тому же вцепился в нее так, словно боится упасть. Святые небеса, ну и увалень! Счастье, что Би не теряет самообладания. Надо будет побеседовать с этим мальчиком. А вот идут Джордж и Элен Беллью. Бедняжка Джордж, рядом с ней он выглядит довольно бледно. А все же он лучше многих. Разве Элен Беллью не прелестна нынче?

Леди Молден поднесла к глазам лорнет с черепаховой рукоятью.

– Пожалуй, но она из тех женщин, в которых прежде всего замечаешь… э-э-э… тело. Она слишком… слишком… понимаете, о чем я? Она выглядит почти как… как француженка!

Миссис Беллью прошла так близко, что подол ее зеленовато-голубого платья прошелестел по туфлям миссис Пендайс и леди Молден. Из складок ткани вырвалось целое благоуханное облако: обе дамы будто угодили в середину цветочной клумбы.

Миссис Пендайс сморщила нос:

– Нет, куда там француженкам. Фигура у нее такая аппетитная.

Леди Молден выдержала многозначительную паузу.

– Она опасная женщина. Вот и Джеймс со мной согласен.

Миссис Пендайс вскинула брови, и было в этом легком мимическом движении нечто презрительное.

– Элен Беллью приходится мне родственницей, пусть и дальней. Ее отец был удивительный человек. Старинная девонширская фамилия. Шеритоны из Бови упомянуты в «Твиздоме». И вообще мне приятно, когда молодежь наслаждается жизнью.

От улыбки в уголках глаз миссис Пендайс наметились «гусиные лапки». Под атласным лифом лавандового оттенка с отделкой из полосок черного бархата сердце нынче билось чаще, чем обыкновенно. Миссис Пендайс вспомнился бал много лет назад; тогда молодой гвардеец Трифейн, товарищ ее детских игр, танцевал с ней почти все танцы; а потом она до зари проплакала у окна в своем будуаре, потому что уже была замужем за Хорасом Пендайсом.

– Обидно за женщин, которые танцуют так, как миссис Беллью. С радостью пригласила бы городских кавалеров, но Хорас об этом и слышать не хочет: в его доме должны быть только сельские жители. Это несправедливо по отношению к барышням. И дело не столько в неуклюжести местных, сколько в их разговорах: первый сбор[41], вчерашняя охота ни лисят[42], завтрашняя охота на фазанов, да фокстерьеры (даром что я сама обожаю собачек), да еще новое поле для гольфа – куда же без него. Поистине временами это меня удручает. – С прежней кроткой улыбкой миссис Пендайс поглядела через открытую дверь в смежную комнату; две тонкие морщинки возникли у нее меж привычно вскинутых, все еще темных бровей. – Такое впечатление, что нынешняя молодежь не умеет веселиться. Мне кажется даже, им веселья и не надо. Они только и ждут, что завтрашнего утра, когда можно будет отправиться в лес и убить живое существо. И Би такая же, как остальные!

Миссис Пендайс не сгущала краски. Гости, что съехались в Уорстед-Скейнс после Ратлендширского гандикапа, были сплошь деревенские жители – начиная с достопочтенной Гертруды Уинлоу (она кружилась в танце подобно слегка подкрашенному изваянию) и заканчивая молодым Тарпом, обладателем свежих щек и белокурой, абсолютно круглой головы (Тарп танцевал – будто верхом продирался сквозь чащобу). В эркере пожилой лорд Куорримен, хозяин Гаддесдона, вел беседу с сэром Джеймсом Молденом и преподобным Хасселом Бартером.

– Ваш супруг и лорд Куорримен говорят о браконьерах, – заметила миссис Пендайс. – Это видно по их жестикуляции. Поневоле станешь сочувствовать браконьерам.

Леди Молден опустила лорнет.

– Джеймс к ним абсолютно справедлив, – сказала она. – Браконьерство – это гадко. А чем отвратительнее преступление, тем важнее ему препятствовать. Карать тех, кто ворует хлеб или репу, нелегко, но необходимо. Но чтобы я прониклась жалостью к браконьерам? Никогда! Слишком многие из них занимаются этим делом из одного только азарта!

– Теперь она вальсирует с капитаном Мейдью, – говорила, не слушая, миссис Пендайс. – Вот кто отличный танцор. Как эти двое чувствуют друг друга! И они явно счастливы! Обожаю, когда людям весело! В мире столько лишних горестей и страданий. Мне кажется, будь мы все снисходительнее друг к другу, зло вовсе не зародилось бы.

Леди Молден отреагировала колючим взглядом и поджатием губ. Но миссис Пендайс – урожденная Тоттеридж – продолжала улыбаться, ибо появилась на свет неуязвимой для осуждения со стороны соседей.

– Элен Беллью, – произнесла она, – была премиленькой девчушкой. Ее дед приходился двоюродным братом моей матушке; кем же тогда она приходится мне? Неважно. Мой двоюродный брат, Грегори Виджел – тот, который из гэмпширских Виджелов, – ее троюродный брат. Вы с ним знакомы?

– Грегори Виджел? Это у которого целая шапка седеющих волос? – уточнила леди Молден. – Да, я общалась с ним по делам ОСЖД.

Миссис Пендайс мысленно кружилась в танце.

– Он такой хороший человек! Как вы сказали – по делам чего?

Леди Молден сверкнула взглядом:

– Общества спасения женщин и детей, разумеется. Полагаю, вы о нем слышали.

Миссис Пендайс удерживала улыбку.

– Ах да, это прекрасно! До чего же она хорошо сложена! Приятно видеть такую фигуру; я даже завидую подобным женщинам – им не грозит увядание. Говорите, Общество перерождения женщин? Вот Грегори – он в этом разбирается. Только ему не везет – вы замечали? Минувшей весной он пытался помочь одной женщине; думаю, она была пьющая.

– Они все пьющие, – изрекла леди Молден. – Пьянство – бич нашего времени.

Миссис Пендайс нахмурилась.

– Почти все мужчины в роду Тоттериджей, – заговорила она, – злоупотребляли спиртным, что пагубно сказывалось на их здоровье. Вы знаете Джаспера Беллью?

– Нет.

– Он тоже пьет, к несчастью. Однажды он ужинал у нас, и приехал, кажется, уже будучи под хмельком. Он вел меня к столу и прямо-таки сверлил своими маленькими глазками. А по дороге домой угодил на своей двуколке в канаву – такое случается сплошь и рядом. Ужасно жаль, ведь он человек интересный. Хорас его не выносит.

Стихла музыка вальса. Леди Молден поднесла к глазам лорнет. Джордж и миссис Беллью вышли из зала для танцев. Они находились вне пределов слышимости, но миссис Беллью обмахивалась веером так интенсивно, что поднятый ею ветер коснулся валика волос надо лбом леди Молден, а также ее верхней губы.

– Почему она живет отдельно от мужа? – вдруг спросила леди Молден.

Миссис Пендайс подняла брови. «Вы позволили себе задать вопрос, который воспитанная женщина оставит без ответа?» – как бы изумилась она, и румянец залил ей щеки.

Леди Молден передернуло, как бы против воли – будто прорвались некие шлюзы ее души – она выпалила:

– Одного взгляда на нее достаточно, чтобы понять, как она опасна!

Миссис Пендайс залилась краской совсем по-девичьи.

– Все мужчины поголовно, – наставительно заговорила она, – без ума от Элен Беллью, потому что она буквально пышет жизнелюбием. Мой кузен Грегори уже много лет сохнет по ней, даром что он ее опекун, или попечитель, или как там это называется. Ужасно романтично. Будь я мужчиной, сама бы в нее влюбилась. – Румянец схлынул, щеки миссис Пендайс вернули своей естественный оттенок поблекшей розы.

Снова ей слышался голос молодого Трифейна: «О, Марджери, я люблю вас!», слышалось собственное: «Бедный мальчик», произнесенное полушепотом. В очередной раз она глядела назад после долгих плутаний по лесу своей жизни – лесу, в котором каждое дерево было Хорасом Пендайсом.

– Как жаль, что нам не дано остаться вечно молодыми! – вздохнула миссис Пендайс.

Поместье было залито бледно-золотым лунным светом – поток его впускала распахнутая дверь оранжереи. Ветви кедров казались нарисованными черной тушью на серо-голубой бумаге небес. Общее впечатление – что эта объятая холодом земля зачарована – усилилось, когда вдалеке заухала серая неясыть.

Преподобный Хассел Бартер как раз хотел шагнуть в оранжерею ради глотка свежего воздуха, но застыл, узрев сквозь пышную растительность двойной силуэт. Стоя бок о бок, двое упивались лунным светом, и преподобный тотчас узнал миссис Беллью и Джорджа Пендайса. Он все медлил на пороге – ни туда ни сюда; он видел, как Джордж обнял миссис Беллью. Она сначала откинула голову, затем приблизила лицо к его лицу. Лунный свет падал отвесно, выделяя мягкую линию белой женской шеи. А еще преподобный заметил, что глаза миссис Беллью закрыты, а губы – наоборот.

Глава 6. Влияние преподобного Хассела Бартера

По стенам курительной комнаты, повыше кожаных панелей, шли гравюры; на них были изображены всадники в ночных рубахах и колпаках, а также в красных камзолах и цилиндрах, а внизу имелись подписи вроде следующей:

– Вперед! – воскликнул трастер.

– Знай наших! – вторит Джек.

– Они такой охоты

Не видели вовек![43]

Над камином красовались две пары оленьих рогов – память о Стратбегэлли, угодьях, с которыми мистеру Пендайсу пришлось расстаться и в которых он не без помощи своего егеря, старины Ангуса Макбейна, добыл головы сих повелителей лощин и ущелий. Меж рогов помещалось изображение некоего персонажа, уже в штанах и с ружьем под мышкой; улыбаясь, он глядел, как пара огромных шотландских дирхаундов травит смертельно раненного оленя, в то время как к нему самому приближается дама верхом на пони.

Сквайр и сэр Джеймс Молден удалились на покой; остальные гости расселись полукругом у камина. Джеральд Пендайс занял позицию возле сервировочного столика, где были расставлены графины, бокалы и минеральная вода.

– Кому каплю виски? Буквально капелюшечку? Святой отец, вы как насчет капельки виски? Джордж, выпьешь капельку?..

Джордж качнул головой. На его губах играла нехарактерная улыбка – она, похоже, зародилась в иных сферах и совершенно случайно, против воли этого светского человека, угодила ему на губы. Джордж, видимо, пытался подавить ее, вернуть лицу обычное выражение, но, словно дух, наделенный колдовской силой, улыбка прорывалась вновь. Она подчинила себе Джорджа со всеми его мыслями, привычками и принципами: соскребла налет светскости, и Джордж уподобился тому, кто знойным полднем разделся донага, чтобы нырнуть в прохладный омут, и едва ли думает, как будет выныривать, да и будет ли вообще.

Эта улыбка привлекла внимание всех, кто был в комнате, однако не потому, что была хороша сама по себе, а потому, что была неуместна. Так в толпе притягивает взгляды самое чужеродное лицо.

Хмуро взирал на нее преподобный Хассел Бартер, и подозрения теснились в его мозгу.

– Дядя Чарлз, капельку виски? Чуточку?

Генерал Пендайс огладил бакенбарды:

– Разве самую малость; да, самую малую малость. Говорят, наш друг сэр Персиваль снова баллотируется.

Мистер Бартер поднялся и встал спиной к камину:

– Возмутительно! Надо было сразу ему внушить, чтобы на нашу поддержку не рассчитывал.

Достопочтенный Джеффри Уинлоу ответил из кресла:

– Если он выдвинется, то пройдет. Такими, как он, не разбрасываются. – И добавил, вальяжно попыхивая сигарой: – Должен заметить, сэр, что не понимаю, при чем тут его публичная жизнь.

Мистер Бартер выпятил нижнюю губу:

– Он даже не раскаивается!

– Да, но ведь что за женщина! Много ли шансов на спасение у того, кто угодил в ее тенета?

– В Галифаксе, где стоял наш полк, – начал генерал Пендайс, – она считалась первой красавицей.

Нижняя губа мистера Бартера выдвинулась еще дальше.

– Не будем говорить о ней – шлюха и есть!

И вдруг мистер Бартер обернулся к Джорджу:

– А ваше мнение каково, Джордж? Не иначе, о победах замечтались?

Произнесено было с подтекстом.

Джордж встал.

– В сон клонит. Доброй ночи, – сказал он и, простившись со всеми коротким кивком, вышел из курительной комнаты.

За дверью, на столике темного дуба, во множестве имелись серебряные подсвечники. Горела лишь одна свеча, намечая тоненькую золотую тропку в бархатной черноте. Джордж взял новую свечу, зажег – и перед ним легла вторая золотая тропка. По ней-то он и двинулся. Он держал свечу на уровне груди; его белая манишка и славное лицо с квадратной челюстью были ярко освещены. Света хватало и для того, чтобы видеть пару лопнувших сосудиков в его серых глазах, словно этим глазам приходилось сдерживать натиск страстей, что рвались наружу. Поднявшись на площадку, Джордж остановился. Над ним и под ним были тьма и тишь; поместье с его дневными хлопотами, привычным шумом, толкотней, приездами и отъездами погрузилось в глубокий сон. Спал самый дух его, и световое пятно, в котором замер Джордж, было теперь местом концентрации жизненных сил – тех, что еще остались в старом доме. Джордж прислушался. Ничего, только стучит его сердце, но этот малый звук и есть пульс огромного спящего пространства. Он долго так стоял: недвижный, сосредоточенный на биении своего сердца, словно человек, впавший в транс. А потом снизу, из темноты, донеслись отголоски хохота. Джордж вздрогнул, пробормотал: «Пастор, чтоб его!» – и двинулся вверх по лестнице, но шел он теперь целенаправленно, свечу нес высоко, так что мрак расступался перед ним. Джордж миновал свою комнату и застыл. И снова свет свечи не оставлял сомнений насчет того, прихлынула или нет кровь ко лбу Джорджа, пульсируют ли жилки на его висках, прыгают ли губы и дрожит ли рука. Этой дрожащей рукой Джордж коснулся дверной ручки – и окаменел при новом раскате хохота. Затем поднял свечу так, чтобы осветились все закоулки; кадык его дернулся, как у человека, которому трудно сглатывать…

Описанная ниже сцена случилась назавтра. Лондонский поезд на три часа десять минут остановился на станции Барнард-Скроллз (следующей за Уорстед-Скейнс). В купе первого класса вошел молодой человек в длинном узком пальто, щегольских белых перчатках и с моноклем. У него был прекрасный цвет лица и холеные каштановые усы; полные дружелюбия синие глаза будто говорили: «Только посмотрите на меня! Ну кому еще так сладко живется?» Его чемодан и шляпная коробка (тот и другая из высококачественной кожи) имели пометку: «Э. Мейдью, 8-й Уланский полк».

В уголке, откинувшись на спинку дивана и наглухо застегнув меховой воротник, сидела дама. Молодой человек воззрился на нее, живо оценил холодную иронию взгляда, выронил монокль и протянул руку.

– Миссис Беллью, что за удовольствие вновь видеть вас, притом так скоро. Вы едете в Лондон? Отличный был вчера танцевальный вечер, не так ли? Сквайр просто миляга, этакий образчик джентльмена старой закваски, да и миссис Пендайс чрезвычайно к себе располагает.

Миссис Беллью пожала протянутую руку и приняла прежнее положение. Она была бледнее обыкновенного, но бледность к ней шла, и капитан Мейдью решил, что более очаровательного существа ему еще не встречалось.

– Хвала небесам, получил недельный отпуск. Жуть как тянется эта осень. Охота на лисят закончилась, теперь скучай до первого числа.

Он повернулся к окну. По залитой солнцем равнине, словно спасаясь от клубов паровозного дыма, убегали вдаль золотые и бурые изгороди. Но красота не радовала молодого Мейдью – он покачал головой и выдал:

– До чего пестрит – ни зверя, ни птицу не разглядишь. Жуть как досадно, что вы больше не охотитесь.

Миссис Беллью не стала утруждать себя ответом, но именно эта уверенность, эта прохладца женщины, знающей свет, это равнодушие, почти пренебрежение в глазах заворожили молодого человека. Робость овладела им.

«Похоже, вы станете моим рабом, – говорили эти глаза, – но, честное слово, я тут ничего поделать не могу».

– Вы ставили на Эмблера? Скачки были для меня – лучше и не пожелаешь. А Джорджа я знаю по школе. Славный он парень, старина Джордж.

Нечто шевельнулось в глазах миссис Беллью, в самой глубине омута, но Мейдью в этот момент изучал свою перчатку. Дверная ручка ее слегка измарала, к немалому огорчению молодого человека.

– Полагаю, вы хорошо знаете его, в смысле старину Джорджа?

– Очень хорошо.

– Иной, имея такое сокровище, в секрете его держал бы. Вы любите скачки, миссис Беллью?

– Страстно.

– Я тоже, – выпалил Мейдью, а глаза его добавили: «Счастье любить то, что по нраву вам», ибо находились под гипнозом: молодой человек неотрывно смотрел на лицо с кожей сливочного оттенка, с пухлыми губами и прозрачными глазами, которые чуть усмехались над высоким воротником из белого меха.

В Лондоне, на конечной станции, услуги Мейдью были отвергнуты, и он, весьма удрученный, приподняв шляпу, долго смотрел вслед миссис Беллью. Но уже в кебе выражение его физиономии стало прежним, и карманное зеркальце прочло в синих глазах все то ж: «Только посмотрите на меня! Ну, кому еще так сладко живется?»

Глава 7. Священный день отдохновения в Уорстед-Скейнс

В обычае у миссис Пендайс было проводить воскресное утро в так называемой белой комнате, которая считалась будуаром; там миссис Пендайс теперь и сидела с письмом на коленях. Всего час имелся у нее в распоряжении; потом следовало пройти в смежную комнату, надеть шляпку и отправляться на проповедь. Миссис Пендайс неизменно находила отраду в том, чтобы провести этот час праздно, просто сидя у окна (распахнутого, когда позволяла погода) и глядя на выгон и на приземистую деревенскую церковь, окруженную вязами. Никто не знал, о чем миссис Пендайс думала в это время: разве что о бесчисленных воскресных утрах, которые она вот так же просидела, сложив на коленях руки, готовая ровно без четверти одиннадцать подняться навстречу сквайру с его «пора, дорогая, не то опоздаешь!». За годы такого сидения в темно-каштановых волосах миссис Пендайс появилась седина; волосы сделаются совсем белыми, а миссис Пендайс будет по-прежнему сидеть, сложив руки на коленях, и ждать. Наступит время, когда некому станет сидеть у окна; не исключено, что мистер Пендайс, все еще физически крепкий, однажды, забывшись, войдет и скажет: «Пора, дорогая, не то опоздаешь!»

Впрочем, до этого дня было еще далеко, да и что в нем особенного, если то же самое происходило в сотнях поместий «всех трех королевств»: женщины сидели и седели – те женщины, которые давным-давно, у алтаря в церкви процветающего прихода, расстались с мечтами, переменами и вероятностями жизни сей земной.

Миссис Пендайс окружали «милые собачки»: они растянулись у ее ног, и скайтерьер (он действительно совсем одряхлел) то и дело вываливал длинный язык и облизывал остромысую туфельку, ибо миссис Пендайс в свое время была очень хороша собой и ножки ее до сих пор остались маленькими, изящными.

Подле миссис Пендайс, на одноногом столике, помещалась фарфоровая чаша, полная засушенных розовых лепестков. Они были сбрызнуты эссенцией, которая благоухала розами сорта эглантерия. Секрет этой эссенции миссис Пендайс узнала от своей матушки, когда еще девицей жила в родовом гнезде Тоттериджей, в Уорвикшире; секрет давно уже продали мистеру Абрахаму Брайтмену. Рожденная в 1840 году, миссис Пендайс любила сладкие ароматы и активно ими пользовалась.

Стояло бабье лето; солнечный свет был ярок, но словно подернут влагой, и так же – сквозь дымку печали – глядели на лист бумаги яркие глаза миссис Пендайс. Она перевернула лист и принялась читать сначала. Меж бровей появилась морщинка. Письма, которые требовали решений и подразумевали некую степень ответственности, нечасто попадали к миссис Пендайс, не подвергшись прежде мудрой и справедливой цензуре Хораса Пендайса. Многое лежало на обязанности миссис Пендайс, но среди вопросов, которыми она занималась, ни один не имел, так сказать, касательства до внешнего мира. А в письме было вот что:

«ОСЖД, Гановер-сквер, 1 ноября 1891 г.

Дорогая Марджери!

Я бы хотел увидеться с тобой и обсудить некое дело, поэтому заеду в Уорстед-Скейнс в воскресенье ближе к вечеру. В это время есть поезд. Для ночлега мне сойдет и чердак, если в твоем доме полно гостей – а я полагаю, что так и есть, учитывая время года. Пожалуй, все-таки изложу суть дела. Как тебе известно, я являюсь единственным опекуном Элен Беллью с тех пор, как скончался ее отец. Ее настоящее положение – из тех, в какие не должна попадать ни одна женщина; я убежден, что с этим надо покончить. Сам Беллью не достоин даже мыслей о его дальнейшей судьбе. Я не могу писать о нем не кипятясь, и поэтому не стану писать вовсе. Вот уже два года, как они живут врозь, и вина, насколько мне известно, целиком и полностью лежит на нем. Все это время Элен была беспомощна перед жестоким законом, который и поставил ее в такое положение, но теперь, хвала господу, кажется, мы можем начать бракоразводный процесс. Марджери, ты достаточно меня знаешь; тебе понятно, что я вынес, прежде чем пришел к этому решению. Господь свидетель, если бы я мог иным способом, в обход этого отвратительного акта, обеспечить будущее Элен, я бы это сделал, но не могу. Лишь на тебя одну я полагаюсь, ведь ты симпатизируешь Элен; вдобавок, я должен повидать Беллью. Не утруждай достойного толстого Бенсона и его бесценных лошадей – я прекрасно доберусь пешком и сам донесу свою зубную щетку.

Твой любящий кузен Грегори Виджел».

Миссис Пендайс улыбнулась. Смешно ей не было, но по последней фразе она оценила усилие Грегори пошутить. Так, улыбаясь и хмурясь, она размышляла над письмом. Мысли ее блуждали. Последний скандал – развод леди Розы Бетани – потряс всю страну; до сих пор, упоминая о нем, следовало тщательно выбирать слова. Хорас явно не обрадуется второму такому случаю, к тому же в опасной близости от Уорстед-Скейнс. В четверг, когда Элен покинула их дом, Хорас изрек:

– Ничуть не жаль, что она убралась. Она в двусмысленном положении, а людям это не по нраву. Молдены были весьма… весьма…

С гордостью миссис Пендайс вспомнила, как парировала мужу:

– Леди Молден буржуазна, с какой стороны ни взгляни!

Мистер Пендайс поморщился, но и это не умалило удовлетворения миссис Пендайс.

Бедный Хорас! Дети пошли в него, все, кроме Джорджа; Джордж – вылитый Хьюберт, брат миссис Пендайс. Дорогой мальчик уехал в пятницу, назавтра после Элен Беллью и остальных гостей, опять поселится в своем клубе. А лучше бы остался дома. Лучше бы… Морщинка меж бровей стала резче. Лондон в больших дозах идет во вред обожаемому сыну! В малых дозах еще ничего, но в больших… Мысли миссис Пендайс устремились в Лондон, где она проводила теперь – ради девочек – всего три недели в июне-июле (как раз когда ее сад был всего краше), и эти недели протекали как в тумане, когда не отличаешь дня от ночи. Ничего общего с другим Лондоном, тем, который помнился миссис Пендайс под весенними небесами, а то в свете ранних зимних фонарей. Как таинственны казались все до единого прохожие со своими заботами и жаждой непостижимых удовольствий, ежеминутно рискующие, порой голодные, даже бездомные… как это волновало, как непохоже было на…

– Пора, дорогая, не то опоздаешь!

Мистер Пендайс, в норфолкском пиджаке (который следовало сменить на черный сюртук), прошел в комнату, сопровождаемый спаниелем Джоном. В дверях мистер Пендайс обернулся, и спаниель Джон сделал то же самое.

– Очень надеюсь, что Бартер нынче утром будет краток. Хочу потолковать со стариком Фоксом об этой новой соломорезке.

Три терьера подняли морды, а престарелый Рой тихонько зарычал. Миссис Пендайс наклонилась и погладила его по носу.

– Рой, Рой, как нехорошо с твоей стороны!

Мистер Пендайс сказал:

– Скоро этот пес последние зубы потеряет, надо бы его усыпить.

Миссис Пендайс вспыхнула:

– Нет, Хорас! Нет, никогда!

Сквайр кашлянул:

– Следует подумать и о собаке!

Миссис Пендайс встала, нервно скомкала письмо и вслед за мужем вышла из комнаты.

Через выгон вела узкая дорожка, и по ней-то двигалась к церкви процессия уорстед-скейнских домочадцев. Горничные в шляпах с перьями, парами и по три, семенили торопливо и виновато; дворецкий шествовал в одиночестве. Далее шли лакей и грум; за ними шлейфом тянулся запах помады для волос. Генерал Пендайс, в высоком котелке с квадратной тульей, при ротанговой трости и с молитвенником, шагал за лакеем и грумом, с двумя племянницами под руку. Нора и Би также несли молитвенники, у ног их вились фокстерьеры. Шествие замыкала чета Пендайс: сквайр в цилиндре, а через шесть-семь шагов от него – миссис Пендайс в миниатюрном бархатном токе.

Грачи бросили кружить и галдеть; только колокол гудел монотонно, призывая всех на проповедь – один в воскресной тиши. Старый конь, которого все еще выпускали пастись, застыл, подняв переднюю ногу, повернув морду к тропе. В пределах церковной ограды коренастый, словно квадратный пастор, низко надвинув шляпу на лысый лоб, беседовал с глухим стариком арендатором. При появлении дам он поднял шляпу и закивал, затем, не докончив фразы, скрылся в ризнице. В церкви, за органом, миссис Бартер перебирала ручки включения регистров, готовая заиграть при появлении мужа, и глаза ее, сияющие и в то же время тревожные, были устремлены на дверь ризницы.

Сквайр и миссис Пендайс (последняя почти поравнялась с первым) прошли по нефу и заняли места рядом с дочерьми и генералом в первом ряду слева. Скамья была высокая, с мягкими сиденьями. Пендайсы преклонили колени (подложив под них пышные красные подушки). Миссис Пендайс с минуту оставалась погруженной в мысли; мистер Пендайс поднялся с колен раньше, уселся и, взглянув вниз, пнул подушку, которая оказалась слишком близко к скамье. Нацепив на нос очки, он раскрыл зачитанную Библию, встал, прошел к аналою и принялся искать тему сегодняшней проповеди. Колокол смолк, и послышались свистящие, урчащие звуки: это миссис Бартер начала играть. Вышел преподобный Бартер в белом стихаре, но мистер Пендайс не обернулся, продолжая листать Библию. Служба началась.

Сквозь простое стекло высокого окошка в правом нефе проник косой солнечный луч. Залив светом пендайсовскую скамью, он заскользил дальше, с тем чтобы задержаться напоследок на лице миссис Бартер. Луч высветил ее рыхлые, будто мятые, щеки со страдальческим румянцем, лоб в морщинах и горящие усердием глаза, взгляд которых перемещался с лица мужа на клапаны органа и обратно. Стоило преподобному Бартеру хотя бы чуть-чуть нахмуриться, как звуки болезненно трепетали, словно отзываясь на трепет души той, что извлекала их. На пендайсовской скамье две барышни пели громко и не без приятности. Мистер Пендайс тоже пел; пару раз он с удивлением взглянул на своего брата, как будто возмущаясь, почему тот не в полную силу задействует свой голос. Миссис Пендайс не пела, но ее губы шевелились, а глаза следили за миллионами пылинок в длинном косом луче. Золотая тропка медленно отодвигалась от нее и вдруг исчезла, как по волшебству. Миссис Пендайс опустила взор. Вместе с лучом улетучилось нечто и из ее души, и губы не шевелились больше.

Сквайр громко пропел пару стихов, проговорил три стиха, пропел еще два. С псалмами было покончено. Сквайр поднялся, поместил ладони на аналой, весь подался вперед и стал читать Наставление. Он читал об Аврааме и Лоте, о том, что был у них крупный и мелкий скот, о том, что непоместительна была земля для них, чтобы жить вместе, и, загипнотизированный звуками собственного голоса, думал: «Эту главу читаю я, Хорас Пендайс. Я – Хорас Пендайс, Хорас Пендайс. Аминь, Хорас Пендайс!»

А в первом ряду слева миссис Пендайс неотрывно смотрела на мужа (таково было ее обыкновение) и думала о том, что вот придет весна – и она поедет в Лондон без мистера Пендайса, и остановится в отеле «Гринз», где всегда останавливалась с отцом, когда была девицей. Джордж обещал ведь поводить ее по театрам и все такое прочее. Позабыв, что мечтает об этом каждую осень вот уже десять лет, миссис Пендайс мягко улыбнулась и кивнула своим мыслям.

А мистер Пендайс читал:

– «И сделаю потомство твое как песок земной; если кто может сосчитать песок земной, то и потомство твое сочтено будет. Встань, пройди по земле сей в долготу и широту ее, ибо Я тебе дам ее и потомству твоему навсегда. И двинул Авраам шатер, и пошел, и поселился у дубравы Мамре, что в Хевроне, и создал там жертвенник Господу». На сем завершается Наставление первое[44].

Солнце, достигнув второго окошка, вновь пустило наискось золотую тропку; вновь миллионы пылинок танцевали, а служба шла своим чередом.

Затем стало тихо. Спаниель Джон, что лежал, свернувшись, на церковном дворе, сунулся длинным черным носом под калитку. Фокстерьеры, что терпеливо ждали в траве, подняли уши. Тишину нарушил монотонный голос. Спаниель Джон вздохнул, фокстерьеры опустили уши, снова легли, привалились друг к другу. Преподобный начал проповедь. Он проповедовал о плодовитости; шестеро его отпрысков при этом слове заерзали на первой скамье справа. Миссис Бартер, сидевшая за органом безо всякой опоры, удерживала лучистый взгляд на мужниной щеке; движения бровей выдавали ее неловкость. То и дело она поводила плечами, как если бы у нее ныла спина. Преподобный, мысленно разделив паству на четыре части, прощупывал глазами каждую четверть – не клонит ли в сон какого нечестивца? Говорил он громким голосом.

Господь, говорил он, захотел, чтобы люди плодились; Господь замыслил и создал людей плодовитыми; Господу угодна плодовитость. Господь сотворил человека и сотворил землю; Он сотворил человека с тем, чтобы человек заселил землю. Человек сотворен не для того, чтоб задавать вопросы и спорить; человек сотворен, чтобы плодиться и обрабатывать землю. Как все уже слышали нынче утром, как узнали из прекрасного Наставления, Господь сотворил узы – узы брака, ибо в браке человеку следует плодиться, ибо его долг – плодиться в браке, плодиться и размножаться подобно Аврааму. В нынешние времена всюду опасности, западни и ловушки, коих не счесть; в нынешние времена люди, забыв всякий стыд, открыто проповедуют скандальные идеи. Пусть же каждый из таковых остережется. Ибо его, преподобного Бартера, священный долг – изгнать такового из пределов прихода, вверенного ему самим Господом. Ибо, как сказал наш величайший поэт, «такой опасен»[45] – опасен для страны, для нации. Не для того родится человек, чтобы потворствовать своим греховным склонностям, руководствоваться плотскими резонами. Господь требует жертвы от человека. Патриотизм требует жертвы, обуздания склонностей и желаний; требует исполнения первейшего долга – человеческого и христианского, и сей долг – плодиться и размножаться, чтобы обрабатывать эту плодородную землю не только для себя – о нет, не только! Патриотизм требует исполнять сей долг, чтобы в суровую годину люди и дети их могли быть призваны к оружию, могли разделаться с врагами своей королевы и своей страны, отстоять имя Англия в битве против всякого, кто сгоряча возомнит, будто способен втоптать в пыль ее священное знамя.

Сквайр открыл глаза и взглянул на часы. Скрестил руки на груди, кашлянул – он думал о соломорезке. Рядом с ним миссис Пендайс, все так же глядя на алтарь, улыбалась, будто во сне. «У Миллворда на Бонд-стрит всегда были восхитительные кружева. Возможно, весной я могла бы… Или зайду к Гоблену: там кружева венецианские…»

Сзади, на расстоянии в четыре ряда, сидела старуха арендаторша – прямая, словно юная девушка, с выражением экстаза на сморщенном лице. Старуха не шевелилась; глаза ее словно впивали каждое движение губ преподобного Бартера. Она жила его словами. Правда, старые глаза видели только мутное пятно, а несчастные старые уши не слышали ни словечка, но арендаторша сидела на той самой скамье, на том самом месте, где и всю жизнь, и ни о чем не думала. Пожалуй, и к лучшему, ведь конец ее был близок.

Вне церковной ограды, на теплой от солнца травке, привалившись друг к другу, словно им было зябко, устроились фокстерьеры. Их маленькие блестящие глазки неотрывно глядели на церковную дверь, а спаниель Джон, сунув нос под калитку, с еще большей энергичностью раздувал свои резиновые ноздри.

Глава 8. Грегори Виджел предполагает

В тот же день, часа примерно в три, по аллее, что вела к пендайсовскому особняку, шагал человек высокого роста. В одной руке он нес шляпу, в другой – коричневый саквояжик. Периодически человек останавливался и, расширяя ноздри правильного носа, делал глубокий вдох. Голова его также имела правильную форму, седеющие волосы напоминали два крыла. Платье сидело на нем свободно, шаг был пружинист. Остановившись для длинного вдоха на полпути, он устремил в небеса взор влажных синих глаз, чем привлек внимание малиновки – она даже выскочила из рододендронов, а когда человек тронулся с места, зачирикала ему вслед. Грегори Виджел обернулся; губы его, всегда готовые к улыбке, сложились в трубочку, и он, даром что отнюдь не отличался дородностью, вдруг обрел известное сходство с этой пичужкой, столь любезной каждому британцу.

Высоким, как бы прозрачным, ласкающим уши голосом Грегори Виджел попросил сообщить о себе миссис Пендайс и был тотчас проведен в белый будуар.

Миссис Пендайс встретила его тепло; подобная сердечность к кузенам вырабатывается у женщин, которые годами слышат от мужей саркастическое: «Ох уж эти твои родственники!»

– Видишь ли, Григ, – начала миссис Пендайс, когда ее кузен был усажен в кресло, – я немало разволновалась из-за твоего письма. У нас до сих пор обсуждают расставание Элен с капитаном Беллью. Конечно, дело не из ряда вон: я знаю, это случается, но Хорас… он… он такой… Все сквайры, священники и вообще деревенские жители одинаковы. Разумеется, я люблю Элен: она просто прелесть, но, Грегори, у меня нет неприязни к ее мужу. Он человек отчаянный – такого нечасто встретишь, – и, по-моему, Элен в этом смысле на него похожа!

Лоб Грегори Виджела побагровел, но он унял биение крови наложением ладони и воскликнул:

– Похожа на этого типа? Может ли роза походить на артишок?

Миссис Пендайс продолжила:

– Общество Элен доставило мне много радости. Элен гостила у нас впервые с тех пор, как разъехалась с мужем. Когда же это было? Года два назад? Но, знаешь, Григ, ее присутствие раздражало Молденов. По-твоему, развод и впрямь необходим?

– Боюсь, что да, – ответил Грегори Виджел.

С невозмутимостью встретила миссис Пендайс взгляд своего кузена; вот разве только брови взлетели чуть выше обычного да еще, выдавая тайную тревогу, она взялась переплетать свои пальцы. Перед ней встала эта пара: Джордж и Элен Беллью, вместе, и подсказка материнского чутья вызвала бессознательную тревогу. Миссис Пендайс оставила пальцы в покое, прикрыла глаза и произнесла:

– Конечно, Григ, милый, если я хоть чем-нибудь могу содействовать… Хорас положительно страшится всего, что дает пищу газетчикам.

Грегори Виджел сделал глубокий вдох:

– Газеты! Какая мерзость! И хороша же наша цивилизация, если мы готовы бросить женщину этим псам на растерзание! Пойми, Марджери, я пекусь исключительно об Элен и в этом смысле не могу принимать во внимание ничто другое.

– Разумеется, Григ, милый, я понимаю, – пролепетала миссис Пендайс.

– Ее положение ужасно, неприемлемо для женщины – ведь она словно выставлена напоказ, беззащитна перед самой гнусной клеветой.

– Но, Григ, милый, глядя на нее, не скажешь, что ее это задевает. По-моему, она вполне довольна.

Грегори запустил пальцы себе в шевелюру.

– Никто ее не понимает, – выдал он. – Какая же она стойкая!

Миссис Пендайс взглянула на него украдкой, и едва заметная ироническая улыбка тронула ее черты.

– Ее сила духа как раз видна всякому. Но, Григ, быть может, ты и сам не до конца понимаешь Элен!

Грегори Виджел приложил ладонь ко лбу.

– Нужно открыть окно – хоть на минуту, – сказал он.

И снова миссис Пендайс начала сплетать пальцы, и снова была вынуждена, фигурально выражаясь, дать себе по рукам.

– Еще на прошлой неделе дом был полон гостей, а теперь остался только Чарлз. Даже Джордж уехал. Он огорчится, когда узнает, что не повидался с тобой, Григ.

Грегори не обернулся, не ответил – и в лице миссис Пендайс появилась тревога.

– Как чудесно, что мальчик выиграл на скачках! Только, боюсь, он ставит по-крупному! Слава богу, Хорас не догадывается.

Грегори все молчал.

Тревога в лице миссис Пендайс уступила место некоей разновидности любования.

– Милый Григ, – заговорила она, – в каком салоне тебе укладывают волосы? Они так хороши – длинные, волнистые!

Грегори повернул голову. Щеки его пылали.

– Давным-давно собираюсь подстричься. Марджери, ты не ошибаешься – твой муж действительно не понимает, каково положение Элен?

Миссис Пендайс глядела теперь на свои колени.

– Видишь ли, Григ, – начала она, – Элен часто гостила у нас еще до того, как покинула «Сосны»; и потом, она ведь мне родственница, хоть и очень дальняя. А с этими скандалами никогда не знаешь, чего ждать. Хорас наверняка скажет, что Элен должна вернуться к мужу, или, если это невозможно, что ей следует крепко подумать насчет ОСЖД. Дело леди Розы Бетани потрясло буквально всех, и Хорас нервничает. Не понимаю, в чем тут причина, а только местные враждебно настроены к тем женщинам, что отстаивают свое право на независимость. Послушал бы ты мистера Бартера или сэра Джеймса Молдена, да и дюжину остальных! Удивительное дело – сельские женщины держат сторону этих ораторов! Разумеется, мне это дико, ведь среди Тоттериджей бывали случаи бегства из дому и прочее в этом духе. Я очень, очень симпатизирую Элен, но должна думать и о том, чтобы… чтобы… Здесь, в деревне, никогда не угадаешь, как аукнется тот или иной поступок! Все потому, что говорить больше не о чем – только о скандалах да об охоте.

Грегори Виджел схватился за голову:

– Что ж, если рыцарство настолько деградировало, остается благодарить Бога, что я не сквайр!

Миссис Пендайс сверкнула глазами:

– Ах, эта мысль приходит и мне, да еще как часто!

Они замолчали. Тишину нарушил Грегори:

– Не в моих силах изменить взгляды деревенских жителей, но я четко вижу свой долг. Кроме меня, некому позаботиться об Элен.

Миссис Пендайс вздохнула и поднялась:

– Очень хорошо, Григ, милый, а теперь пойдем пить чай.

По воскресеньям стол к чаю накрывали в большой гостиной. Как правило, присутствовали преподобный и его жена. Нынче явился юный Сесил Тарп со своей собакой; она осталась скулить у парадной двери.

Генерал Пендайс, развалившись на стуле, закинув ногу на ногу, а ладони сложивши домиком, созерцал стену. В руке у сквайра было яйцо – последнее из приобретений; демонстрируя его преподобному, сквайр особо упирал на крапинки.

В углу, возле фисгармонии, на которой никто никогда не играл, Нора рассказывала миссис Бартер о деревенском хоккейном клубе; миссис Бартер не сводила при этом глаз с мистера Бартера. По другую сторону от камина Би и молодой Тарп (их стулья стояли что-то слишком близко) приглушенными голосами обсуждали своих лошадей, то и дело взглядывая друг на друга. Свет был тусклый, потрескивали поленья; по временам уютное жужжание голосов смолкало, и на краткий срок гостиная как бы задремывала – так дремлешь, когда тепло и когда не о чем беспокоиться, и так дремал сейчас у хозяйских ног спаниель Джон.

– Что ж, – тихо произнес Грегори, – мне пора. Я должен встретиться с этим человеком.

– Неужели, Григ, с ним вообще необходимо встречаться? Я имею в виду… если ты твердо решил…

Грегори провел рукой по волосам.

– По-моему, это будет только справедливо!

Он пересек гостиную и вышел так тихо, что никто, кроме миссис Пендайс, не заметил его ухода.

Полтора часа спустя мистер Пендайс и его старшая дочь Би возвращались домой после обязательного воскресного визита к прежнему дворецкому, уже старику, по фамилии Бигсон. Они шагали проселком; они еще совсем недалеко отошли от станции. Сквайр вещал:

– Он сдает, дочка, славный старый Бигсон сдает. Я уже и не разберу, что он говорит – сплошное шамканье, да и с памятью совсем плохо. Подумать только, забыл, что я учился в Оксфорде. Увы, время таких слуг прошло. Наш теперешний дворецкий спит на ходу – право слово, спит! А что это там вдали? Непозволительная скорость; кто им дал право так носиться? Да кто же это? Не могу разглядеть.

Прямо посреди дороги, не думая держаться стороны, мчалась двуколка; приближение ее к мистеру Пендайсу и Би было стремительным. Би схватила отца за руку и отчаянно дернула, ибо мистер Пендайс от негодования застыл столбом. Двуколка пронеслась в футе от него и скрылась за поворотом к станции. Мистер Пендайс круто развернулся на месте.

– Кто это был? Что за безобразие! Еще и в воскресный день! Не иначе, этот тип пьян; еще бы чуть – и он бы по моим ногам проехал. Ты видела, Би, он едва не задавил меня…

– Это был капитан Беллью, папа: я разглядела его лицо, – ответила Би.

– Беллью? Этот пьяница? Я его к ответу призову! Нет, ты видела: еще бы чуть – и он бы меня задавил…

– Наверно, он получил дурные вести, – проговорила Би. – Сейчас как раз отправляется поезд; надеюсь, капитан Беллью к нему поспеет.

– Дурные вести? По-твоему, это оправдание? И ты еще надеешься, что он к поезду поспеет? Я лично надеюсь, что он вывалится из своей двуколки! Негодяй! Хоть бы он шею себе сломал.

В таком духе мистер Пендайс продолжал, пока они не добрались до церкви. Проходя по нефу, они миновали Грегори Виджела – тот сидел, опершись локтями о пюпитр и ладонью прикрыв глаза…

Тем же вечером, в одиннадцать часов, в Челси, под дверью квартиры миссис Беллью, некий мужчина с неистовством дергал колокольчик. Лицо мужчины было смертельно бледно, зато сверкали небольшие темные глаза. Дверь отворилась, и возникла Элен Беллью в домашнем платье и со свечой в руке.

– Кто вы? Что вам нужно?

Мужчина шагнул в полосу света.

– Джаспер? Ты? Каким ветром?..

– Разговор есть.

– Разговор? А тебе известно, сколько сейчас времени?

– Нет такого понятия – время. А ты после двух лет разлуки могла бы меня и поцеловать. Я пил, но не пьян.

Миссис Беллью не поцеловала капитана Беллью, но и не отвернулась от него. Льдисто-серые глаза не явили ни намека на страх.

– Я тебя впущу, но ты обещай, что быстро изложишь суть дела и уйдешь.

Коричневые бесенята заплясали в глазах Беллью. Он кивнул. Супруги стояли у камина в гостиной; некая особая усмешка появлялась (чтобы тотчас исчезнуть) то на губах миссис Беллью, то на губах ее мужа.

Нелегко со всей серьезностью принимать того, с кем прожиты годы, испытан весь спектр страстей человеческих – желание, близость и отчуждение; кому известны о тебе все бытовые мелочи, открывающиеся мужчинам о женщинах и наоборот в ходе совместной жизни, и с кем в конце концов произошло расставание – не из-за ненависти, а просто потому, что так велит природа. Узнавать друг о друге им было нечего – вот почему Джаспер Беллью и жена его Элен смотрели друг на друга с этой легкой усмешкой; так могло бы усмехаться само Познание.

– Ну и что же тебя привело? – снова спросила Элен.

Выражение лица Беллью изменилось. Теперь в этом лице была хитрость; губы подергивались, меж бровей залегла морщина.

– Как… ты… живешь? – выдавил Беллью.

А миссис Беллью ясным голосом отчеканила:

– Отвечай, Джаспер, чего тебе надо?

Коричневые бесенята возобновили пляску.

– Ты сегодня очень недурна!

Миссис Беллью скривила рот:

– Такая, как всегда.

Жестокая судорога сотрясла тело Беллью. Он стал глядеть мимо жены, в пол чуть левее ее ног, но внезапно поднял глаза – теперь почти безжизненные.

– Я трезв как стеклышко, – пробурчал Беллью; язык у него еле ворочался. И вдруг с ним произошла пугающая быстротой перемена: глаза вновь засверкали, и он шагнул к Элен. – Ты мне жена!

Миссис Беллью усмехнулась:

– Возьми себя в руки – и уходи!

Она хотела оттолкнуть его, даже вытянула обнаженную руку, но Беллью уже и сам отпрянул, и снова глаза его были прикованы к квадратику пола слева от ног жены.

– Что там такое? – проговорил он, запинаясь. – Вон то – черное?

Дьявольщина, насмешливость, вожделение, смущение покинули его лицо; оно застыло, бледное и жалкое до слез.

– Не гони меня, – все так же с запинкой попросил Беллью. – Не гони меня!

Миссис Беллью пристально взглянула на него, и презрение в ее глазах сменилось чем-то вроде сострадания. В один широкий шаг она преодолела дистанцию между ними, и ее ладонь легла Беллью на плечо.

– Все хорошо, Джаспер, все хорошо! Не волнуйся: ничего там нет!

Глава 9. Мистер Парамор располагает

Миссис Пендайс, которая до сих пор по воле мужа делила с ним спальню, выбрала для новости о решении Грегори те десять минут, когда мистер Пендайс уже пробудился, но еще не поднялся с постели. Время было благоприятное, ведь мистер Пендайс частично оставался во власти сна.

– Хорас, – начала миссис Пендайс, от волнения помолодев лицом, – Григ считает, что Элен Беллью невозможно оставаться в теперешнем положении. Разумеется, я сказала ему, что тебе это не понравится, но Григ непреклонен: Элен так дальше жить нельзя, она просто должна развестись с капитаном Беллью.

Мистер Пендайс лежал на спине.

– Что-что? – переспросил он.

Миссис Пендайс продолжала:

– Я знала, что тебя это встревожит, но в самом деле… – Она устремила взор в потолок. – По-моему, нам следует думать в первую очередь об Элен.

Сквайр сел в постели:

– Погоди – что насчет Беллью?

Миссис Пендайс не сводила глаз с потолка, голос ее сделался похож на лепет.

– Пожалуйста, не сердись, дорогой, это так утомительно. Если Григ говорит, что Элен следует развестись с капитаном Беллью, значит, так надо.

Хорас Пендайс плюхнулся на подушку и тоже принялся созерцать потолок.

– Развестись! – воскликнул он. – Ну конечно! Этого типа вообще следовало бы вздернуть. Я ведь рассказывал тебе, как вчера он чуть меня не задавил. Негодяй! Что себе позволяет – и какой дурной пример подает всей округе! Если б не мое хладнокровие, он бы свалил меня, как кеглю, и Би заодно.

Миссис Пендайс вздохнула:

– Ты чудом спасся, дорогой.

– Развестись! – снова завел мистер Пендайс. – Вот именно! Давно надо было это сделать. Я чуть не погиб: еще бы фут – и меня бы сшибли!

Миссис Пендайс отвлекла взор от потолка.

– Поначалу я сомневалась: а вдруг это неправильно? Но я очень рада, что ты именно так принял новость.

– Принял новость! Вот что я тебе скажу, Марджери: подобные инциденты заставляют задуматься. Вчера на вечерней проповеди, пока Бартер вещал, я спрашивал себя: что сталось бы с поместьем, если бы… если бы… – Мистер Пендайс хмуро оглядел комнату. – Даже при теперешнем положении дел я едва свожу концы с концами. А что до Джорджа, он не лучше готов вести хозяйство здесь, на этой земле, чем ты, Марджери: с ним убытки будут исчисляться тысячами.

– Боюсь, все мысли и интересы Джорджа сосредоточены в Лондоне. И у меня есть догадка, что Джордж… что он слишком часто бывает с…

Миссис Пендайс осеклась, сама себя пребольно ущипнув под одеялом. Щеки ее вспыхнули.

– У Джорджа, – говорил между тем мистер Пендайс, следуя собственному ходу мыслей, – начисто отсутствует деловая хватка. К примеру, с субъектом вроде Пикока он бы в жизни не сладил. А ты ему во всем потакаешь. Нашему сыну пора жениться и осесть в поместье.

Миссис Пендайс внезапно побледнела:

– Нравом Джордж так похож на бедного Хьюберта.

Хорас Пендайс извлек часы из-под подушки.

– Ох! – воскликнул он, однако воздержался от рефрена «уж эти твои родственники!», ведь еще и года не прошло, как умер Хьюберт Тоттеридж. – Без десяти восемь, а ты меня разговорами задерживаешь. Мне пора принимать ванну.

В пижаме в очень широкую синюю полоску, сероглазый, седоусый, худощавый и прямой, мистер Пендайс остановился на пороге ванной.

– У девочек воображения ни на грош. Угадай, что сказала мне Би? «Надеюсь, он поспел к поезду!» Поспел к поезду! Боже милосердный! При том, что родной отец мог… мог…

Сквайр не кончил фразы. Одни только резкие выражения вертелись у него на языке при мысли об опасности, которой он избегнул, но употреблять их было противно его натуре и воспитанию, ведь тогда вышло бы, что он слишком упирает на риск для бренной плоти.

Во время завтрака он сердечнее, нежели всегда, говорил с Грегори, который собирался уехать первым поездом; в обычных обстоятельствах мистер Пендайс держался с ним настороженно, как и следует держаться с кузеном жены, особенно если тот имеет чувство юмора.

– Прекрасный человек, только совершеннейший радикал, – характеризовал он Грегори, ибо не мог сыскать другого ярлыка для его чудачеств.

Грегори больше не заговаривал о предмете своего визита. На станцию его вез в брогаме первый грум; Грегори снял шляпу и высунулся в окно, как бы желая, чтобы из головы нечто ветром выдуло. Он и в поезде всю дорогу смотрел в окно. На лице его полунасмешка сменялась полузамешательством, а перед глазами медленно разворачивались панорамные виды. Поместье за поместьем, церковь за церковью являлись в осеннем свете, среди полей, окруженных живыми изгородями, среди охотничьих угодий, одетых в золото и медь, а вдали, там, где плоскость начинала забирать вверх, плелся за плугом пахарь, очень четкий на фоне неба.

В Лондоне Грегори нанял кеб и поехал к своим поверенным, чья контора помещалась на Линкольнс-Инн-Филдс. Его провели в кабинет, лишенный всяких вещественных намеков на занятие хозяина, кроме стопки юридических отчетов да букетика фиалок в стакане со свежей водой. Эдмунд Парамор, старший партнер фирмы «Парамор и Херринг», чисто выбритый мужчина шестидесяти лет, с волосами стального цвета, зачесанными надо лбом наподобие петушиного гребешка, приветствовал Грегори улыбкой:

– А, Виджел! Как поживаете? Только что из деревни, верно?

– Из Уорстед-Скейнс.

– Хорас Пендайс – мой клиент. Итак, чем могу служить? Что, ввязались вы в это гиблое дело – я говорю о вашем обществе?

В течение целой минуты Грегори Виджел молча сидел в кожаном кресле, где сиживало, уповая на утешение, немало клиентов; мистер Парамор, единожды взглянув на него (но взгляд этот словно явился из самых глубин души), тоже замер с лицом серьезным и мрачным. На минуту между этими столь разными людьми возникло слабое сходство. Оно касалось только глаз, только манеры смотреть – с одинаковой степенью честности и упорства.

– Это боль моя, – произнес Грегори.

Мистер Парамор нарисовал на промокашке рожицу.

– Но пришел я, – продолжил Грегори, – по поводу развода моей подопечной.

– Миссис Джаспер Беллью?

– Да. Ее положение невыносимо.

Мистер Парамор испытующе взглянул на Грегори:

– Дайте-ка вспомнить: она и ее муж некоторое время живут порознь.

– Да, уже два года.

– Вы действуете с ее разрешения?

– Я с ней говорил.

– Полагаю, вам известны определенные законодательством условия для развода?

Грегори ответил с вымученной улыбкой:

– Я в них нетверд: не ознакомился ни с одним подобным случаем, сама идея мне претит.

Мистер Парамор снова усмехнулся, затем вдруг сделался суров.

– Нужны доказательства определенного рода. Вы располагаете хоть какими-нибудь доказательствами?

Грегори запустил пальцы в волосы:

– Не думаю, что возникнут трудности. Беллью согласен, они оба согласны!

Мистер Парамор так и уставился на него.

– А какое это имеет отношение к делу?

Грегори ответил столь же удивленным взором:

– Но ведь развод желателен обеим сторонам и нет никаких препятствий – что ж тут трудного?

– Боже милосердный! – воскликнул мистер Парамор.

– Я виделся с Беллью не далее как вчера. Даже не сомневаюсь, что сумею его убедить и он примет любые ваши условия! – заверил Грегори.

Мистер Парамор обнажил зубы и сделал длинный вдох.

– Вам когда-нибудь доводилось слышать, – начал он сухо, – о таком приеме, как тайное соглашение?

Грегори вскочил и принялся мерить шагами комнату.

– Нет, не доводилось, я вообще ничего в этом не смыслю. Сама идея развода мне отвратительна. Я привык считать, что брачные узы святы, но, когда, против Господней воли, их святость нарушается, думать о формальностях просто мерзко. Мы ведь живем в христианской стране, мы все из плоти и крови. В чем же суть, в чем смысл этой упомянутой вами гнусности?

Тирада утомила Грегори – он почти упал в кресло и подпер ладонью подбородок. Мистер Парамор – вот странность – вместо того, чтобы улыбаться, глядел зловеще.

– Супруги, несчастливые в браке, не должны показывать вида, что согласны развестись, – заговорил он. – Для дела нужно, чтобы один из супругов выглядел желающим удержать другого – и при этом пострадавшим. Необходимы свидетельства дурного обращения, в данном случае – физического насилия или оставления без средств к существованию. Свидетельства должны быть непредвзятые. Таков закон.

– Но почему? – не поднимая глаз, спросил Грегори.

Мистер Парамор вынул из стакана фиалки и поднес к носу.

– Что – почему?

– Почему нельзя обойтись без этой закулисной игры, без окольных путей?

Лицо мистера Парамора с пугающей быстротой вновь изменилось – зловещий взгляд уступил место улыбке.

– А как же иначе, по-вашему, сохранять нравственные устои?

– То есть это очень нравственно – принудить людей ко греху, не дав им иного способа стать свободными?

Мистер Парамор принялся черкать по рожице на промокашке:

– Где ваше чувство юмора, Виджел?

– Не вижу здесь ничего смешного, Парамор.

Мистер Парамор подался вперед.

– Друг мой, – веско произнес он, – я ни на минуту не отрицаю того факта, что наша система является причиной огромного количества совершенно лишних страданий, я не утверждаю, что системе не нужны реформы. То же самое вам скажет большинство юристов и практически любой думающий человек. Но это тема обширная, и польза от ее обсуждения в данном случае сомнительна. Мы займемся вашим случаем и постараемся добиться успеха. Вы с самого начала допустили оплошность. Первое, что мы сделаем, это напишем миссис Беллью и пригласим ее сюда. За капитаном Беллью придется установить слежку.

– Это гадко, – сказал Грегори. – Неужели нельзя обойтись без слежки?

Мистер Парамор куснул указательный палец:

– Так у нас больше шансов. Не беспокойтесь, мы все устроим.

Грегори поднялся, прошел к окну и вдруг выпалил:

– Закулисные игры мне претят!

Мистер Парамор улыбнулся:

– Конечно, как и всякому порядочному человеку. Только надо ведь принимать во внимание закон.

И снова Грегори прорвало:

– Да неужто вообще никому нельзя развестись без скотства и соглядатайства?

Мистер Парамор произнес серьезным тоном:

– Это трудно, а пожалуй, и невозможно. Видите ли, закон базируется на определенных принципах.

– И на каких же?

Улыбка начала было приподнимать уголки губ мистера Парамора, да погасла.

– На духовных, друг мой, на духовных. Согласно таковым персона, желающая развода, ipso facto[46] теряет положение в обществе. Скотство и соглядатайство здесь не имеют первостепенного значения.

Грегори вернулся к столу, сел, схватился за голову:

– Прошу вас, Парамор, не шутите так. Мне это причиняет боль.

Мистер Парамор впился взглядом в понурую голову своего клиента.

– А я и не шучу, боже сохрани! Вы любите поэзию? – Открыв шкаф, мистер Парамор достал томик в переплете красной кожи. – Сейчас прочту вам из моего любимого поэта.

В пене бренных мелочей

Есть утес – на нем и стой:

РАЗУМ – для беды своей,

СЕРДЦЕ – для беды чужой[47].  —

Эти строки, по-моему, стоят всех философствований.

– Парамор, – заговорил Грегори, – моя подопечная очень мне дорога – дороже любой другой женщины из тех, с кем я знаком. Передо мной сейчас ужаснейшая дилемма. На одной чаше весов – гадкие подковерные методы и унизительность публичного бракоразводного процесса, на другой чаше – моя подопечная: красивая, веселая, общительная женщина. Каково ей жить совсем одной здесь, в Лондоне, где каждый порочный мужчина и каждая злоречивая кумушка смотрит на нее как на законную добычу? Сам я осознал двусмысленность ее положения совсем недавно – и это была горькая пилюля. Да простит меня Господь! Я даже советовал ей вернуться к Беллью – но это, кажется, невозможно. Что же мне делать?

Мистер Парамор поднялся.

– Знаю! – воскликнул он. – Знаю! Дорогой мой друг, я знаю! – Парамор чуть отворотился от Грегори и замер на целую минуту. – Для нее лучше, – внезапно заговорил он, – отделаться от мужа. Я сам поеду к ней. Мы постараемся, чтобы урон ее чувствам был минимальный. Я отправляюсь к ней сегодня же и дам вам знать о результатах.

Словно под действием одного и того же инстинкта, Грегори и Парамор протянули друг другу руки и обменялись пожатиями, избегая, впрочем, визуального контакта. Затем Грегори сгреб свою шляпу и широким шагом вышел из комнаты.

Он направился прямо на Ганновер-сквер, в свое общество. Контора находилась на самом верхнем этаже, над конторами всех прочих обществ, что арендовали помещения в этом здании. Общество Грегори занесло на такую высоту, что из его окон (от пола до подоконников было пять футов) виднелось только небо.

В углу печатала на машинке румяная темноглазая девушка с покатыми плечами. Поодаль, ближе к окну (или небу), за бюро со стопкой надписанных конвертов, писем, требующих ответа, и номеров газеты, издаваемой обществом, сидела женщина в летах – седая, с вытянутым худым обветренным лицом и лучистыми глазами. Хмурясь, она перечитывала некий рукописный текст.

– Мистер Виджел! – воскликнула седая женщина. – Как хорошо, что вы пришли. Вот этот пассаж мы не можем пропустить. О нет, только не в таком виде!

Грегори взял листок и прочел сомнительный пассаж.

«Случай Евы Невилл столь прискорбен, что мы вынуждены спросить тех наших читательниц, коим гарантирована полная безопасность, кои ведут жизнь если не роскошную, то уж наверняка обеспеченную, не терпят нужды и не ведают тревог в своих поместьях. Мы спрашиваем их, что стали бы делать они на месте бедной Евы Невилл, очутившись в огромном городе, без друзей, без денег, без надлежащего гардероба? Как бы они сопротивлялись коварству одного из этих дьяволов в человечьем обличье, что вечно охотятся на слабый пол? Пусть каждая из наших читательниц спросит себя: «А я бы устояла там, где оступилась Ева Невилл?»

– В таком виде пассаж печатать нельзя, – повторила седая женщина.

– И в чем же тут проблема, миссис Шортмен?

– В том, что мы переходим границы дозволенного. Вообразите себе леди Молден или любую другую нашу подписчицу; никто или почти никто из них не в состоянии поставить себя на место бедной Евы. Подобное предложение, несомненно, их оскорбит.

Грегори запустил пальцы в шевелюру:

– Неужели мы просим невозможного?

– Все потому, что вы с самого начала раскрыли столь ужасные подробности дела бедной девушки.

Грегори вскочил и забегал по комнате.

Миссис Шортмен продолжила:

– Вы, мистер Виджел, давно покинули деревню и уже многое забыли. А я помню. Сельские жительницы не любят огорчаться. К тому же для них и впрямь почти невозможно вообразить себя в подобной ситуации – учитывайте это. Пассаж шокирует их, и мы потеряем подписчиц.

Грегори схватил листок и вручил его машинистке.

– Прошу вас, мисс Мэллоу, прочтите.

Девушка прочла, ни разу не подняв взгляда.

– Ну что, вы согласны с доводами миссис Шортмен? – спросил Грегори.

Мисс Мэллоу вспыхнула и вернула листок.

– Это очень сильно написано, мистер Виджел, но, боюсь, миссис Шортмен права: найдутся те, кто сочтет этот текст оскорбительным.

Грегори Виджел ринулся к окну, распахнул его и замер, уставившись в небо. Обе женщины глядели ему в спину.

– Я бы только чуточку подкорректировала, начиная со слов «в своих поместьях», – мягко заговорила миссис Шортмен. – Вот так: «Разве не пожалели бы они, разве не простили бы эту бедную девушку – совсем одну в огромном городе, без друзей, без денег, без надлежащего гардероба, беззащитную перед коварством одного из этих дьяволов в человечьем обличье, что вечно охотятся на слабый пол?» Все, точка.

Грегори вернулся к столу.

– Никаких «простили бы», – отрезал он. – Никаких «простили бы»!

Миссис Шортмен взяла ручку.

– Вы не сознаете, – начала она, – до чего скандально это звучит. Только подумайте, в какое количество пасторских домов попадет этот номер нашей газеты. Осторожность всегда была нашим кредо, мистер Виджел. Описывая случай Евы Невилл, вы обошлись без метафор, выражались даже прямее, чем обычно. Наши читательницы не смогут войти в ее положение – о нет, не смогут. На это способна разве одна женщина из целой сотни – и уж точно не сельская жительница, ведь такие-то как раз жизни и не видали. Я знаю, что говорю, потому что сама дочь сквайра.

– А я сын священника, – улыбнулся Грегори.

Миссис Шортмен ответила укоризненным взглядом.

– Давайте без шуток, мистер Виджел. Мы рискуем, на кону само существование нашей газеты. Я и так за последнее время получила гору писем от недовольных читательниц – все они уверены, что прискорбные случаи с девушками следует описывать как-нибудь поделикатнее. Вот я прочту вам одно такое письмо.

«БОРНФИЛД, дом приходского священника, 1 ноября

Уважаемая госпожа!

В целом питая сочувствие к вашим благим делам, я вынуждена отказаться от подписки на вашу газету, покуда она печатается в ее нынешнем виде, ибо далеко не всегда нахожу ваши публикации пригодными для прочтения моими дочерьми. Сколь бы ни были правдивы ваши описания прискорбных сторон жизни, ознакомление с таковыми моих дочерей я полагаю неразумным и неправильным.

С искренним уважением, Уинифред Тудденгем.

P. S. Кроме того, газета, волею случая оказавшись в руках моих горничных, может повлиять на них весьма дурно».

Это письмо, мистер Виджел, я получила не далее как нынче утром, – добавила миссис Шортмен.

Грегори закрыл лицо ладонями и замер; в этой позе он до того походил на молящегося, что миссис Шортмен с мисс Мэллоу не издавали ни звука. Наконец, он вскинул голову – но лишь за тем, чтобы повторить:

– Никаких «простили бы», миссис Шортмен, никаких «простили бы»!

Миссис Шортмен вычеркнула эти слова.

– Будь по-вашему, мистер Виджел, но помните, что мы рискуем.

Вновь застрекотала в углу замершая было печатная машинка.

– Теперь насчет этой пьяницы, этой Миллисент Портер, – начала миссис Шортмен. – Боюсь, она безнадежна.

– Что еще с ней случилось? – спросил Грегори.

– Опять рецидив. Уже пятый по счету.

Грегори отвернулся к окну и вперил взор в небо.

– Я зайду к ней. Миссис Шортмен, дайте мне ее адрес.

Миссис Шортмен заглянула в зеленый блокнот.

– Миссис Портер, Билкок билдинг два, Блумсбери. Мистер Виджел!

– Да?

– Мистер Виджел, хорошо бы вы поменьше возились со всякими отпетыми субъектами. Толку не будет, а время ваше бесценно.

– Умыть руки в отношении этих несчастных, миссис Шортмен? Да у меня просто нет выбора.

– Как это нет выбора, мистер Виджел? Вам следует разграничивать случаи. Простите, что говорю так, но, право же, иногда мне кажется, что вы теряете время.

Грегори обернулся к машинистке.

– Мисс Мэллоу, скажите-ка, права миссис Шортмен или нет? Я и впрямь теряю время?

Машинистка густо покраснела и заговорила, глядя прямо перед собой:

– Кто я такая, чтобы судить, мистер Виджел? Но это вызывает тревогу.

Грегори улыбнулся добродушно и вместе с тем обескураженно.

– Нет, я ее спасу, я это знаю. Билкок билдинг, два, стало быть, – повторил он и добавил, по-прежнему глядя в небо: – Как ваша невралгия, миссис Шортмен?

– Ужасно! – с улыбкой ответила миссис Шортмен.

Грегори быстро обернулся:

– Так вам же дует! Простите меня.

Миссис Шортмен покачала головой:

– Нет, мне не дует, вот разве Молли может просквозить.

– Ах нет! – живо отозвалась машинистка. – Пожалуйста, мистер Виджел, ради меня не надо закрывать окно.

– Вы не лукавите?

– Ничуть, – ответили женщины.

С минуту все трое глядели в небо. Затем миссис Шортмен сказала:

– Все дело в том, что корень зла – это ее муж, но как раз его-то вам и не выкорчевать.

Грегори повернул голову.

– А, этот тип! Если бы только она могла разойтись с ним! Давно следовало это сделать – прежде, чем он довел ее до пьянства. Почему она не ушла от него, миссис Шортмен, почему?

Глаза миссис Шортмен засияли нездешним светом.

– Наверно потому, что ей не на что было жить. Вдобавок она тогда была добродетельной женщиной. А добродетельная женщина развода не хочет…

Под взглядом Грегори миссис Шортмен осеклась.

– Как, и вы, и вы тоже, миссис Шортмен, среди фарисеев?

Миссис Шортмен вспыхнула:

– Она хотела спасти его, мистер Виджел, наверняка она хотела спасти его.

– Выходит, тогда вы и я…

Грегори не закончил фразы и снова отвернулся к окну. Миссис Шортмен, в волнении кусая губы, тоже смотрела в небо.

Личико мисс Мэллоу перекосилось от испуга, пальцы стучали по клавишам быстрее, чем когда-либо.

Грегори заговорил первым.

– Пожалуйста, простите меня, – начал он мягко. – Я забылся, ведь меня это лично касается.

Миссис Шортмен отвлеклась от созерцания небес.

– О, мистер Виджел, я ведь не знала…

Грегори улыбнулся:

– Ну, будет, будет. Смотрите, как мы напугали бедняжку мисс Мэллоу!

Мисс Мэллоу взглянула на Грегори, Грегори взглянул на нее, и все трое снова уставились в небо. То было основное развлечение этого маленького коллектива.

Грегори работал до трех, затем пошел в кафе-пекарню, где выпил чашку кофе и съел кусок пирога, – это был его обед. Перекусив, он дождался омнибуса и забрался на империал. С улыбкой на лице, со шляпой в руке ехал Грегори по направлению к Вест-Энду, мысли же его были направлены на Элен Беллью. Думать о ней – лучшей, прекраснейшей женщине в мире – давно вошло у Грегори в привычку; в думах об Элен Беллью он поседел, а потому расставаться с привычкой уже нечего было и думать. И, пока он сидел так, подставив ветру непокрытую голову, встречные женщины улыбались и говорили себе: «Какой красивый мужчина!»

Однако Джордж Пендайс, который увидел Грегори из окна «Клуба стоиков», улыбнулся иначе, ибо при виде Грегори его всегда немного коробило.

Природа, создавшая Грегори Виджела мужчиной, давно уже обнаружила, что он отбился от рук – живет в воздержании, сам себя лишает радостей женского общества, даже общества тех жалких созданий, которым оказывает помощь. И вот природа (а ей не по нраву, если творение ускользает из-под контроля) взяла-таки свое, отыгралась, наградив Грегори нервозностью и горячностью. «Чудачеств не потерплю, – словно заявила природа. – А это мое творенье чудит не в меру». Грегори родился с необузданным темпераментом (нередкое явление в нашем туманном климате). И как не дано человеку прибавить себе росту хотя на один локоть[48], так не дано ему отнять у себя и толику горячности. Грегори была несносна мысль, что азиат до конца своих дней останется азиатом: он полагал, что забота и внимание однажды отбелят его желтую кожу. Взгляды людей столь же разнятся, как и их лица, и нет двух смертных с одной и той же жизненной философией, но Грегори был убежден: любой человек, прискорбно чуждый ему по мировоззрению, со временем станет куда ближе, надо только без устали внушать ему, что он заблуждается. В Великобритании, к слову, не один Грегори Виджел тешился этой святой верой.

Для реформаторских инстинктов Грегори Виджела сущим наказанием были его сверхчувствительные нервы. Врожденная деликатность неизменно давала о себе знать и пагубно сказывалась на всех благородных начинаниях. Потому-то Грегори терпел неудачу за неудачей, о чем обмолвилась миссис Пендайс в разговоре с леди Молден тем вечером, когда устроила танцы в Уорстед-Скейнс.

Грегори сошел с омнибуса неподалеку от квартиры миссис Беллью и с благоговением проделал путь до ее дома и обратно. Он давно уже зарекся видеться с миссис Беллью чаще, чем один раз в две недели, и правила этого строго придерживался, но почти каждый день и почти каждый вечер отклонялся от привычного маршрута, чтобы пройти под ее окнами. Теперь, исполнив сей ритуал, не сознавая его нелепости, все с той же улыбкой, все так же держа шляпу на коленях, Грегори направлялся в Ист-Энд – счастливый даже более, чем если бы повидал миссис Беллью. Вновь проехал он мимо «Клуба стоиков», и вновь Джордж Пендайс (все так же сидевший в эркере) заметил его и усмехнулся.

Грегори уже полчаса как вернулся к себе на Букингем-стрит, когда пришел посыльный с обещанным письмом от мистера Парамора.

Грегори торопливо вскрыл конверт.

«КЛУБ НЕЛЬСОНА», ТРАФАЛЬГАРСКАЯ ПЛОЩАДЬ

Грегори Виджелу, эсквайру

Дорогой Виджел!

Я только что был у вашей подопечной. Случившееся прошлой ночью крайне запутало наше дело. Оказывается, вчера, после вашего визита, муж вашей подопечной приехал в Лондон и явился к ней на квартиру около одиннадцати вечера. Его состояние граничило с delirium tremens[49], и миссис Беллью была вынуждена оставить его у себя на ночь. «Я бы и собаку не выгнала, будь ей настолько худо» – так она выразилась. Визит мистера Беллью затянулся почти до сегодняшнего вечера; точнее, этот человек ушел как раз перед моим приходом. Поистине ирония судьбы, однако объясню вам ее значение – это очень важно. Кажется, я говорил, что закон о разводе базируется на определенных принципах. Один из них подразумевает полную невозможность прощения со стороны истца/истицы. Такое прощение или игнорирование нанесенной обиды называется оправданием и является препятствием для дальнейшего ведения бракоразводного процесса. Суд ревностно следит за соблюдением этого принципа, если же оскорбленная сторона делает нечто могущее быть расцененным как шаг к оправданию, живо цепляется за подобное действие. Боюсь, рассказанное мне вашей подопечной свело на нет все прежние причины для развода, и нам остается только приостановить дело. Продолжать слишком опасно. Иными словами, суд с огромной долей вероятности сочтет поступок вашей подопечной шагом к примирению и готовностью простить. Впрочем, если последуют новые обиды со стороны мистера Беллью, его давние неблаговидные поступки, выражаясь юридическим языком, «возымеют прежнюю силу», нам же дадут надежду – но только в будущем, а никак не в настоящем, и только при указанном мной раскладе. Теперь, когда я лично познакомился с вашей подопечной, мне стала понятна ваша тревога, хотя я отнюдь не уверен, что вы правы, советуя ей развод. Впрочем, если ваше решение останется неизменным, я возьмусь за это дело лично и уделю ему самое пристальное внимание. Мой же вам совет: не изводите себя, дилетанту это не годится, тем более если он, подобно вам, видит не то, что есть, а то, что хочет видеть.

Засим, дорогой Виджел, остаюсь, преданный вам

Эдмунд Парамор.

P. S. Если пожелаете повидать меня, я весь вечер пробуду в своем клубе».

Прочитав эти строки, Грегори шагнул к окну и устремил взор на огни, отраженные в реке. Сердце его бешено колотилось, виски были багровы. Наконец, Грегори спустился, нанял кеб и поехал в «Клуб Нельсона».

Мистер Парамор как раз собирался поужинать и пригласил своего гостя к столу.

Грегори покачал головой:

– Нет, мне не до еды. Как же так, Парамор? Тут, наверное, ошибка? Не может быть, чтобы женщину, которая поступила по-христиански, наказали за милосердие подобным образом.

Мистер Парамор куснул палец:

– Не приплетайте сюда христианство, не то вконец запутаетесь. Христианство не имеет с законом ничего общего.

– Вы ведь говорили о принципах, – начал Грегори, – ссылались на христианскую этику…

– Да, конечно, только я имел в виду принципы, оставшиеся от старой концепции супружества, каковая концепция не допускает даже мысли о разводе. Закон от этой концепции отказался, но принципы никуда не делись…

– Я не понимаю.

Мистер Парамор заговорил медленно, с расстановкой:

– В своем непонимании вы не одиноки. Обычная казуистика. Но вот что мне доподлинно известно, Виджел: в подобных случаях нельзя лезть напролом. Как говорят китайцы, мы должны «сохранить лицо». Притворимся, что не хотим этого развода, но получили оскорбление столь ужасное, что просто вынуждены обратиться к правосудию. Если Беллью в ответ на это промолчит, судье придется принять те факты, которые мы ему изложим. Увы, на таких процессах всегда присутствует чиновник Высокого суда[50]. Имеет вы представление о его задачах и полномочиях?

– Нет, – отвечал Грегори. – Не имею.

– Так я вам объясню. Если есть хоть какие-то обстоятельства, играющие против развода, уж они будут найдены сим чиновником. Я вот лично, пока все в деле не подчищу, в суд его не передаю.

– Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, что ваша подопечная не может просить развода лишь на том основании, что в браке она несчастна или что находится в положении, неприемлемом ни для одной женщины; для нее повод настаивать на разводе – это конкретные действия оскорбительного характера, оговоренные в законодательстве. Если же она – к примеру, посредством акта, расцениваемого как прощение, – дала суду повод ей отказать – отказ гарантирован. Кому взбрело развестись, дорогой Виджел, тот да будет тверд как кремень и осторожен как кошка. Понятно вам теперь?

Грегори молчал.

Мистер Парамор смотрел на него испытующе и даже с намеком на жалость.

– Пока нельзя начинать процесс. Вы, кстати, все еще на нем настаиваете? Я написал вам, что не уверен в вашей правоте.

– И вы еще спрашиваете, Парамор? После того что вчера вытворил этот человек, я решительнее прежнего выступаю за развод.

– В таком случае, – произнес мистер Парамор, – мы должны зорко следить за Беллью и надеяться на лучшее.

Грегори протянул ему руку.

– Вот вы поминали мораль, – сказал он. – Выразить не могу, сколь мерзким представляется мне это дело. Доброй ночи.

Он живо развернулся и вышел.

Разум Грегори был смущен, сердце разбито. Бесценную Элен Беллью воображал он стиснутой кольцами огромного липкого змея, и ничуть не легче было ему от мысли, что тот же самый змей душит всех мужчин и женщин, чье супружество не задалось – по вине ли одного или другого супруга или вовсе без чьей-либо вины. И долго еще Грегори слонялся по улицам, продуваемым ветрами, прежде чем направил шаги к дому.

Глава 10. В ресторане «Блафардс»

Современная цивилизация периодически выталкивает из глубин своих то одного, то другого выдающегося индивидуума, и он, подобно всем выдающимся индивидуумам, не сознавая, сколь велико его благодеяние для человечества, оставляет по себе долгую память, прежде чем кануть в забвение.

Так было и с основателем «Клуба стоиков».

Он вынырнул на поверхность цивилизации в 187- году, и все его имущество состояло из единственного костюма и единственной идеи. В один год он запустил свой проект: «Клуб стоиков», нажил десять тысяч фунтов, еще больше потерял и исчез.

Детище его осталось, и причина была в бессмертной красоте самой идеи. К 1891 году «Клуб стоиков» представлял собой вполне жизнеспособную самоуправляемую организацию. Пожалуй, не столь блестящая, как при своем основателе, в целом она не уступала в исключительности и аристократизме прочим лондонским клубам – ну разве что была пониже парочки особо престижных, куда все равно никак не пробьешься. Идея, на которой зиждился фундамент сего общества, как и все великие идеи, лежала на поверхности и, в силу своей безупречности, годилась для любой эпохи; даже странно, как при подобных характеристиках она никого не осенила раньше. Идея эта входила в клубный устав пунктом первым. Вот она: «Членам сего клуба запрещается самим зарабатывать себе на жизнь».

Отсюда и название клуба, на весь Лондон известного тонкими винами и великолепной кухней.

Располагался клуб на Пикадилли, фасадом к Грин-парку; многочисленные окна курительной комнаты в первом этаже предоставляли публике привилегию в любой час дня лицезреть «стоиков», в разнообразных позах читавших свежие газеты либо смотревших на улицу.

Некоторые «стоики» руководили компаниями, выращивали фрукты или владели яхтами; за иными числился литературный дебют, иные проявляли интерес к театру. Большинство пробавлялось скачками, охотой на лис и птиц. Об отдельных индивидуумах поговаривали, что они умеют играть на пианино или исповедуют католицизм. Многие из года в год в установленное время исследовали одни и те же локации на континенте. Некоторые служили в резервном полку легкой кавалерии; другие называли себя барристерами[51]; время от времени кто-нибудь писал картину или начинал заниматься благотворительностью. Объединяла этих людей, различных по воспитанию и нраву, одна общая черта: наличие независимого дохода, зачастую столь надежно обеспеченного милостью Провидения, что избавиться от него «стоик» не мог, сколько ни старался.

Даром что основополагающий принцип нивелировал классовые различия, абсолютное большинство «стоиков» принадлежало к землевладельцам. На выборах их вел инстинкт; именно он подсказывал, что клубный дух лучше всего поддержат представители данного класса. Вот почему старшие сыновья, которые становились «стоиками» почти автоматически, не теряя времени, приводили в клуб своих младших братьев. Таким образом, в изысканное вино не допускались посторонние примеси, и первозданным сохранялся дивный аромат старинного поместья, нигде не ценимый столь высоко, как в Лондоне.

Когда омнибус, на империале которого ехал Грегори, скрылся из виду, Джордж Пендайс встал и прошел в комнату для карточной игры. Поскольку игроки еще не собрались, Джордж принялся рассматривать картины на стенах. То были портреты всех тех членов клуба, которые, каждый в свое время, попались на глаза некоему прославленному карикатуристу из некоей широко известной общественной газеты. Едва на ее страницах появлялся «стоик», как его вырезали, вставляли под стекло в рамку и помещали в комнате для карточной игры среди товарищей по клубу. Джордж двинулся вдоль стены и, наконец, застыл перед последним в ряду портретом. Это был он сам. Костюм безупречен, локти чуть оттопырены, на груди бинокль, голова, непропорционально большая, увенчана черным котелком с плоскими полями. Художник немало внимания уделил лицу. Губы, щеки и подбородок выражали бездумное, почти животное довольство жизнью, хотя их тон и лепка намекали на упрямство и желчность. Взор был нездешний, меж бровей художник наметил морщинку, словно портретируемый думал: «Вот так задача! Но положение обязывает – нельзя сойти с дистанции!»

Внизу стояла подпись: «Эмблер».

Джордж замер, созерцая этот апофеоз земной своей славы. Его звезда взошла, да на какую высоту! Перед мысленным взором бежала череда триумфальных заездов; мерещились бесчисленные дни и ночи, которые наполнит собой, осияет изнутри и снаружи Элен Беллью. И вот мало-помалу (бывают странные совпадения) взор настоящего, живого Джорджа затуманился, и тоненькая морщинка залегла меж бровей.

Послышались голоса, и Джордж поспешно сел в кресло. Любование самим собой противоречило его личному кодексу – не хватало, чтобы его на этом поймали!

Было двадцать минут восьмого, когда Джордж, переодевшись во фрак, покинул стены клуба и за шиллинг добрался до Букингем-гейт. Там он отпустил кеб и высоко поднял большой меховой воротник пальто. Теперь между полями его цилиндра и краем воротника виднелись только глаза. Он ждал, кусая губы, сверля взглядом каждый хэнсом[52]. Вот быстро катится бог весть какой по счету, вот из окна высунулась рука – мутного света довольно, чтобы ее разглядеть. Хэнсом остановился; Джордж шагнул из тени и вскочил на подножку. Хэнсом поехал дальше, и плечо миссис Беллью тесно прижалось к плечу Джорджа.

Эту простую схему они разработали, чтобы вместе приезжать в ресторан.

Залов там было несколько, все небольшие; Джордж и миссис Беллью проследовали в третий от двери, с приглушенным освещением, и уселись за столик в углу, спиной к входящим, лицом к стенам. И тотчас ножка миссис Беллью коснулась украдкой лакового ботинка Джорджа. В глазах у обоих – даром что они осторожничали – тлел и не думал гаснуть огонь. Завсегдатай, что за столиком напротив потягивал свой кларет, наблюдал за Джорджем и миссис Беллью в зеркало; на старом его сердце потеплело, и проникло туда сочувствие пополам с тоской, и от понимающей улыбки глубже стали морщинки вокруг глаз. А потом сочувствие отхлынуло подобно волне, и на губах осталась только легкая усмешка. В смежной комнате сошлись два официанта, их взгляды выражали ту же неосознанную симпатию, а кивки, которыми они обменивались, ту же сознательную иронию.

Старик завсегдатай подумал: «Интересно, надолго это у них?», а вслух сказал:

– Официант, кофе и счет!

Он планировал из ресторана отправиться в театр, но теперь медлил, ибо услужливое зеркало являло ему белые плечи и яркие глаза миссис Беллью.

«Эх, молодость! – думал старик. – Денечки невозвратные!»

– Официант! Рюмку бенедиктина!

Тут миссис Беллью рассмеялась, и сердцу стало больно. «Никто уже, – подумал старик, – так при мне не рассмеется!»

– Официант! Это еще что? Я мороженого не ел – откуда оно в счете?

Но стоило официанту скрыться, как старик уставился в зеркало. Те двое подняли бокалы с золотистым шипучим вином и чокнулись, а старик подумал: «Счастья вам! Ах, деточка, чего бы я ни отдал за этакую улыбку!..»

Тут его взгляд переместился на букетик грубо сработанных цветов, что якобы украшали стол. Желтая, красная и зеленая бумага; мертвечина, безвкусица, дрянь. Как он раньше этого не замечал? А эти опивки в его бокале, а брызги соуса на скатерти, а кучка ореховых скорлупок, им же и оставленная? Он вдохнул со свистом, закашлялся.

«Да, снизили они планку! Больше я сюда не приду!»

Уже в гардеробной, сражаясь с рукавами пальто, старик покосился в зеркало и поймал на себе взгляды этих двоих. Поверхностная жалость молодости – вот что он прочел в этих взглядах. «Погодите! Весна не вечна! А я вам, милые, всего наилучшего желаю!» – отвечали отражениям его глаза, и старик удалился, припадая на хромую ногу.

А Джордж и его спутница остались. С каждым выпитым бокалом огонь в их глазах разгорался все ярче – ибо кого было им принимать во внимание? В зале они одни! Ведь не считается же долговязый смуглый юнец официант, чуть косой и явно чахоточный; не считается и низкорослый сомелье с бледным страдальческим лицом. Целый мир сделался оттенка игристого вина; они говорили на посторонние темы, и только их глаза – смущенные, сияющие – вели истинный диалог. Смуглый официант замер поодаль, уставившись на плечи Элен Беллью; во взгляде косых глаз было вожделение – так смотрят, забывшись, святые на старых картинах. Низкорослый сомелье скрылся за ширмой, налил полный стакан вина из початой и забытой бутылки и осушил его. С наружной стороны к ледяному окну приник некто любопытный и тотчас затерялся на холодной улице; только глаз мелькнул в щели меж красных гардин.

Давно пробило девять, когда Джордж и миссис Беллью встали из-за стола. Смуглый юнец официант с благоговением, на вытянутых руках, подал даме манто. Безмерная снисходительность сияла во взгляде, которым одарила юношу миссис Беллью. «Видит бог, – казалось, говорила она, – будь в моих силах осчастливить тебя, я бы осчастливила. К чему страдания? Жизнь – это бурная радость!»

Юноша потупил свои косящие глаза, склонился в знак благодарности, когда в ладонь ему легла монета. Низкорослый сомелье уже спешил распахнуть дверь, растягивал в улыбке свое страдальческое лицо.

– Хорошего вечера, мэм, хорошего вечера, сэр. Премного вам благодарны!

И ему тоже досталась монета, и он склонился над нею, и расслабил мышцы, которые отвечали за улыбку.

В кебе Джордж запустил руку под манто миссис Беллью, обнял ее. Поток экипажей подхватил их, помчал заодно с другими парочками. Для каждого не было больше ни чужих взглядов, ни чужих прикосновений – только взгляд и прикосновения спутника; и вот, в полумраке блестя глазами друг на друга, Джордж и миссис Беллью наконец-то повели настоящий едва слышный разговор.

Часть II

Глава 1. Грегори возобновляет кампанию

По периметру пендайсовский сад защищали стены. Одну часть этого сада мистер Пендайс отвел под имитацию старого доброго Стратбегэлли: здесь росли, не ведая, что такое садовый нож, вишни и груши. И те и другие деревья цветут рано; вот и теперь, в конце третьей недели апреля, они распустились все до последней запоздалой вишенки. Под ними ежегодно появлялись россыпи белых и желтых нарциссов, а также миниатюрных жонкилей. Солнечный свет, процеженный сквозь вишневые и грушевые соцветия, пятнами ложился на некошеную траву и нежил звездообразные головки.

Именно сюда приходила миссис Пендайс – в коричневых перчатках, чуть разрумянившаяся от работы в полусогнутом положении – и подолгу стояла, словно цветы успокаивали ей душу. Только благодаря миссис Пендайс эти старые деревья год за годом избегали обрезки и прочих усовершенствований, которым их непременно подверг бы гений мистера Пендайса. Миссис Пендайс растили в сугубо тоттериджской вере, будто фруктовым деревьям надо давать волю, зато мистер Пендайс, с его одержимостью садоводческими новшествами (всего-навсего вчерашнего, а не позавчерашнего розлива), непременно вмешался бы в рост сада, не вступись миссис Пендайс. Старые вишни и груши – только за них она и вступилась за всю свою замужнюю жизнь, и до сих пор Хорас Пендайс поеживался, вспоминая эту сцену, даром что время несколько сгладило остроту момента. Миссис Пендайс встала тогда спиной к двери спальни и заявила: «Если ты, Хорас, проведешь обрезку этих несчастных вишен и груш, я здесь жить не буду!»

Мистер Пендайс тотчас выразил намерение облагородить сад, но отложил дело на пару дней. И вот уж тридцать три года деревья росли без обрезки, а в мистере Пендайсе даже развилось чувство гордости – ведь плодоносность их не упала. Теперь мистер Пендайс при случае говорил: «Это каприз моей жены – не проводить обрезку. Но что удивительно – эти, одичалые, плодоносят получше некоторых ухоженных!»

Нынешней весной, когда природа словно рвалась из плена, когда кукушка уже вовсю куковала, а молодые лиственницы в новой роще (посаженные в год рождения Джорджа) струили поистине райский лимонный аромат, миссис Пендайс появлялась в саду чаще обычного, ибо дух ее был смущен полузабытой, почти болезненной тоской бог ведает о чем – так миссис Пендайс томилась в Уорстед-Скейнс в первые годы замужества. Сидя на зеленой скамье под самой большой вишней, миссис Пендайс напряженнее, чем когда-либо, думала о Джордже, словно дух сына, обуянный первой истинной страстью, взывал к ней, молил о сочувствии.

За всю зиму Джордж наведался к родителям всего два раза ради охоты да еще один раз провел с ними уикенд; тогда миссис Пендайс нашла сына похудевшим и вымотанным. Впервые в жизни Джордж не приехал домой на Рождество. С максимальной осторожностью и самым обыденным тоном миссис Пендайс спросила Джорджа, видится ли он с Элен Беллью, и он ответил: «Ну, вижусь иногда».

Тайком миссис Пендайс просматривала в «Таймс» рубрику, касающуюся скачек, – искала упоминания о жеребце Джорджа. Увы, их не было. Правда, однажды, в февральском номере, кличка Эмблер ей встретилась: жеребец Джорджа возглавлял сразу несколько списков, где напротив каждой клички стояли какие-то цифры. Миссис Пендайс, ликуя сердцем, тотчас засела за письмо к сыну. Из пяти списков, в которых значился Эмблер, лишь в одном его кличка стояла вторым номером. Джордж ответил через неделю с лишним.

«Дорогая мама!

То, что ты видела, всего-навсего оценка шансов на весеннем гандикапе. Эти скачки разорили меня. Пишу в большой спешке.

Твой любящий сын Джордж Пендайс».

С начала зимы миссис Пендайс жила надеждой: вот настанет весна, и она поедет в Лондон сама по себе, без мужа и дочерей. Однако перспектива эта затуманивалась по мере того, как приближалась весна, и наконец, словно выполнив свою ежегодную функцию, истаяла вовсе. Миссис Пендайс больше не думала о поездке, словно у нее и мечты такой не было. Джордж не напоминал о своем обещании – и вот, как всегда, миссис Пендайс запретила себе даже задаваться вопросом, позовет ее сын или нет. Вместо Лондона она думала о предстоящем сезоне, о приемах и хлопотах – сплошная суета, и уже заранее скучно и тревожно. В воображении миссис Пендайс поместье и все с ним связанное имели вид рыцаря в тяжелых доспехах. Рыцарь этот железной дланью направил ее куда-то в узкую аллею; она улизнет, едва вырвется на просвет, вот только просвета ей и не видать.

Миссис Пендайс просыпалась в семь часов и выпивала чашку чаю; с семи до восьми делала заметки в записной книжке, в то время как мистер Пендайс негромко храпел с ней рядом, лежа на спине. В восемь она поднималась с постели. В девять разливала кофе. С половины десятого до десяти отдавала распоряжения экономке и кормила домашнюю птицу. С десяти до одиннадцати отдавала распоряжения садовнику и занималась своим туалетом. С одиннадцати до полудня сочиняла приглашения лицам, до которых ей не было дела, и утвердительно отвечала на приглашения лиц, которым не было дела до нее самой, да еще выписывала и складывала по порядку чеки мистеру Пендайсу на подпись, да еще отбирала чеки, аккуратно надписанные на обороте, и скрепляла их резинкой. Как правило, в это время приходила миссис Хассел Бартер. С полудня до часу миссис Пендайс в компании своей гостьи и «милых собачек» совершала вылазку в деревню, иными словами, мялась на порогах арендаторов, стесняясь и стесняя их. С половины второго до двух она обедала. С двух до трех отдыхала на диване в белой утренней комнате, силясь читать о парламентских дебатах и витая мыслями в иных сферах. С трех до половины пятого возилась со своими обожаемыми цветами, от какового занятия ее в любую минуту мог отвлечь визит, или же ехала с визитом к соседям, томилась там с полчаса и возвращалась домой. В половине пятого разливала чай. В пять садилась вязать галстук или носки Джорджу или Джеральду, с нежной улыбкой внимая домашним звукам. С шести до семи выслушивала соображения сквайра о парламенте и ходе вещей в целом. С семи до половины восьмого меняла дневной туалет на черное декольтированное платье и украшала себя старинными кружевами. В семь тридцать ужинала. В четверть девятого слушала игру Норы на фортепьяно (два неизменных шопеновских вальса и пьеса под названием «Serenade du Printemps»[53] за авторством Баффа) и пение Би (ария из оперы «Микадо»[54] или «Дерзкая девчонка»). С девяти до десяти тридцати играла в игру под названием «пикет», которой научил ее отец – если, конечно, находились партнеры, – но это случалось редко, и тогда миссис Пендайс раскладывала пасьянс. В десять тридцать она ложилась в постель. Ровно в одиннадцать тридцать ее будил сквайр. В час ночи она засыпала. По понедельникам составляла список книг для домашней библиотеки; почерк у нее был тоттериджский, то есть четкий и твердый, а что до выбора – его уже сделала редакция еженедельника «Лейдиз пейпер»[55]. Периодически мистер Пендайс подсовывал собственный список, над которым, учитывая рекомендации «Таймс» и «Филд», трудился в уединении кабинета; его заказ миссис Пендайс присовокупляла к своему.

Вот так поместье снабжалось литературой, идеально подогнанной под его потребности; ни единой нежелательной книге доступа в Уорстед-Скейнс не было, а если бы даже такая книга сюда и проникла, миссис Пендайс, пожалуй, этого бы и не заметила. Недаром же она столь часто говорила с легким сожалением: «Мне, душенька, читать просто некогда».

День выдался на диво теплый, пчелы так и сновали в цветах; зато пара дроздов, что свила гнездо на тисе прямо над шотландским садиком, пребывала в великой тревоге – птенец выпал из гнезда. Мать спустилась, замерла на тропке, собственным молчанием подавая птенцу пример, но глупыш все пищал, а это было чревато появлением врага из мира четвероногих или двуногих.

Миссис Пендайс, которая сидела под старой вишней, повернула голову на звуки, определила, откуда они доносятся, подняла птенца и вернула его в колыбель (насчет окрестных гнезд и их обитателей ей все было известно) и под истошные крики взрослых дроздов снова села на скамью.

Страх в ее душе был сродни тому, что чувствовала птичка-мать. Перед своим ежегодным переездом в Лондон ей нанесли визит Молдены, и щеки миссис Пендайс все еще пылали тем особым румянцем, вызывать который отлично умела леди Молден, а мысль, недурно утешавшая прежде: «Эллен Молден так буржуазна!» – сегодня не успокоила сердца.

Леди Молден прибыла в сопровождении одной бесцветной дочери (которая всегда находилась при ней) и двух бесцветных собак, которых вынудила бежать всю дорогу, после чего они, вывалив языки, растянулись под экипажем. Визит ее продлился, минута в минуту, все положенное для визита время, причем три четверти этого времени казалось, что леди Молден страдает от сознания невыполненного долга. Зато последнюю четверть страдала уже миссис Пендайс – оттого, что долг был исполнен.

– Дорогая, – начала леди Молден, прежде отослав бесцветную дочь в оранжерею, – как вам известно, мне претит передавать сплетни, но я считаю, что в данном случае будет только правильно довести до вашего сведения услышанное мною. Видите ли, мой мальчик Фред (этому Фреду было суждено рано или поздно сделаться сэром Фредериком Молденом) состоит в том же самом клубе, что и ваш сын Джордж, – в «Клубе стоиков». Разумеется, к «стоикам» принадлежат все молодые люди достойного происхождения. Увы, дорогая, ошибки быть не может: вашего сына видели в одном ресторане – пожалуй, не следует произносить его название, но я произнесу, – в общем, его видели ужинающим в «Блафардс» вместе с миссис Беллью. Едва ли вы слыхали о «Блафардс»; так вот, это заведение из тех, где устроены отдельные кабинеты, а ездят туда те, кто хочет избегнуть посторонних взглядов. Сама я, конечно, там не бывала, но прекрасно представляю и обстановку, и самый дух. Кстати, ваш сын появлялся в этом месте далеко не единожды. Я решила сообщить вам, ведь, учитывая положение этой женщины, здесь пахнет скандалом.

Между ними на столе стояла азалия в бело-голубом горшке: над ней-то миссис Пендайс и склонилась низко-низко, спрятала щеки и глаза, но когда подняла лицо, ее брови были вскинуты на предельную высоту, а губы дрожали от негодования.

– Неужели вы не в курсе? Ничего тут нет особенного – это новейшая тенденция!

На миг леди Молден опешила, затем густо покраснела; впрочем, темперамент и принципы живо привели ее в норму.

– Если это новейшая тенденция, – отчеканила она с достоинством, – полагаю, нам пора обратно в Лондон.

Леди Молден поднялась – и, едва она это сделала, как изъян в ее телосложении стал более чем очевиден, и миссис Пендайс мысленно воскликнула: «Чего я боюсь? Она ведь…», но тотчас спохватилась и докончила мысль так: «Бедняжка! Надо же было родиться с такими короткими ногами!»

Однако, когда леди Молден укатила вместе с бесцветной дочерью (бесцветные собаки опять бежали за экипажем), Марджери Пендайс схватилась за сердце.

Но и здесь, среди пчел и цветов, здесь, где дроздовьи рулады с каждой минутой становились все сложнее и богаче, а букет сладостных ароматов был чреват обмороком, сердце миссис Пендайс никак не желало успокаиваться, наоборот: оно колотилось так, словно опасность грозила ей самой. Сын представился маленьким мальчиком: полотняный костюмчик замаран, соломенная шляпа съехала и болтается за плечиками, насупленная мордашка раскраснелась – таким Джордж возвращался к матери после своих мальчишеских приключений.

И вот, в разгар дивного весеннего дня, откуда-то из глубин души излилось чувство, что она, мать, оторвана от сына некоей мощной и безжалостной силой – и миссис Пендайс расплакалась в миниатюрный вышитый платочек. Вокруг нее гудели безмятежные пчелы, опадали белые лепестки; солнечный свет, процеженный ветвями, словно одел всю фигуру миссис Пендайс в столь любимое ею кружево. На ферме мычали коровы – приближалось время дойки; издали слышалось, как кто-то свистит в грошовую свистульку – весьма неожиданный звук в поместье образцового порядка…

– Мама, мама, ма-ма!

Миссис Пендайс смахнула платочком слезинки, и лицо ее само собой, инстинктивно, приняло давно заученное непроницаемое выражение. Она ждала, комкая платочек рукой в перчатке.

– Мама! Вот ты где! Грегори Виджел приехал!

На дорожке возникла Нора; с каждого ее боку трусил фокстерьер, а за ней шагал Грегори. Лицо его, скорое на румянец, прямо-таки пылало, седеющие волосы развевались подобно крыльям, шляпы не было.

– Полагаю, у вас будет серьезный разговор. Ухожу к Бартерам. Пока!

Фокстерьеры рванули вперед, Нора последовала за ними.

Миссис Пендайс протянула Грегори руку:

– Никак не ожидала тебя, Григ.

Грегори уселся на скамью:

– Вот что я принес тебе, Марджери. Хотел, чтобы ты сначала прочла, а уж потом буду писать ответ.

Догадываясь, что Грегори хочет внушить ей свою точку зрения, миссис Пендайс взяла письмо. Сердце у нее упало.

«Грегори Виджелу, эсквайру, лично в руки

ЛИНКОЛЬНЗ ИНН ФИЛДЗ, 21 апреля 1892 г.

Дорогой Виджел!

Я раздобыл улики, с которыми можно начинать процесс. Об этом я в письме сообщил вашей подопечной и теперь жду ее ответа. Увы, не удалось найти фактов жестокого обращения, так что я был вынужден обратить внимание вашей подопечной вот на какое обстоятельство: в случае, если ее супруг решит защищаться, очень трудно будет убедить суд в том, что она стала жить отдельно от мужа по причине неисполнения им своих обязанностей; впрочем, это трудно, даже если Беллью защищаться не станет. В бракоразводных делах следует помнить, что факты скрываемые зачастую много важнее фактов предъявляемых; в этой связи полезно заранее выяснить намерения противной стороны. Я отнюдь не советую вам напрямую спрашивать о них Беллью, но если у вас появится информация, хорошо бы вы поделились ею со мной. Мне противно любое притворство, мой дорогой Виджел, и я не терплю шпионства, однако развод – это всегда грязное дело, и пока закон таков, каков он ныне, то есть пока практикуется публичная стирка белья, никто – ни правый, ни виноватый, ни даже наш брат адвокат – не пройдет через эту процедуру, так или иначе не замарав рук. Такое положение для меня не менее мучительно, чем для вас.

В «Тёрчери» стал печататься новый поэт. Отдельные стихи почти безупречны. Вы найдете их в последнем номере. Мой сад нынче цветет изумительно.

С наилучшими пожеланиями, остаюсь искренне ваш Эдмунд Парамор».

Миссис Пендайс уронила письмо на колени и устремила взор на своего кузена.

– Он учился в Харроу вместе с Хорасом. Я ему очень симпатизирую. Среди моих знакомых это едва ли не самый приятный человек.

Ясно было, что миссис Пендайс тянет время.

Грегори принялся мерить шагами лужайку.

– Я глубоко уважаю Парамора. Я доверяю ему, как никому другому.

Ясно было, что и Грегори тянет время.

– Ах, осторожнее – нарциссы затопчешь!

Грегори преклонил колени, поднял сломанный им желтый цветок и, чуть помедлив, протянул цветок своей кузине. Жест был до такой степени непривычен миссис Пендайс, что она сочла его даже несколько смешным.

– Милый мой Григ, ты наживешь ревматизм и вдобавок испортишь свой красивый костюм; знаешь, как плохо отстирываются пятна от травы?

Грегори поднялся, пристыженно взглянул на свои колени и пробормотал:

– Они уже не те, что раньше.

Миссис Пендайс улыбнулась:

– Побереги колени для Элен Беллью. И помни, что я на пять лет старше тебя.

Грегори взъерошил шевелюру:

– Сейчас немодно становиться перед дамой на колени, но мне думалось, что сельским жительницам такое по нраву!

– Ты, Григ, ненаблюдателен. Сельские жительницы предубеждены еще сильнее городских. Здесь на три десятка миль не сыщешь женщины, которой хотелось бы видеть мужчину коленопреклоненным. Мы потеряли вкус к таким порывам. Встань на колени перед любой здешней дамой – и она решит, что ты над ней смеешься. Да, Григ, мы переросли свое тщеславие!

– Я слыхал, что в Лондоне все женщины намерены сделаться мужчинами, но мне казалось, что в деревне…

– В деревне, Григ, намерение то же самое, только пока никто не дерзнул его осуществить. Все ждут, как пойдет в Лондоне.

И миссис Пендайс покраснела, как бы устыдившись своих слишком греховных мыслей.

А Грегори выпалил:

– Мне невыносимо думать о женщинах в таком ключе!

И снова миссис Пендайс улыбнулась:

– Это потому, милый Григ, что ты не женат.

– Мне, Марджери, отвратительна сама мысль, что брак меняет убеждения и взгляды человека. Вот именно: отвратительна!

– Осторожно: нарциссы! – взмолилась миссис Пендайс.

Про себя она все время думала: «Какое ужасное письмо! Что мне делать?»

Грегори, словно угадав ее мысли, выдал:

– Полагаю, Беллью не станет защищаться. Если в нем есть хоть капля рыцарства, он будет только рад видеть ее свободной. Не верю и верить не хочу, что вообще бывают столь бессердечные, бесчувственные типы. Я не считаю себя докой в юриспруденции, но, по-моему, путь только один – а Беллью, что ни говори, джентльмен. Вот увидишь, Марджери, он и поведет себя по-джентльменски!

Миссис Пендайс между тем созерцала нарцисс, что лежал у нее на коленях.

– Я встречалась с капитаном Беллью всего три-четыре раза, но мне, Григ, он показался человеком настроения. Он совсем не похож на здешних мужчин.

– Когда речь идет о самом важном в жизни, – возразил Грегори, – все люди одинаковы. Неужели ты знаешь хоть одного мужчину, которому в подобных обстоятельствах не достало бы благородства, чтобы отступиться?

Миссис Пендайс взглянула на Грегори: удивление, восхищение, ирония и даже страх были в ее глазах.

– Могу назвать хоть целую дюжину.

Грегори стиснул ладонью лоб.

– Марджери, – заговорил он, – мне неприятен твой цинизм. Не представляю, откуда он у тебя.

– Прости, я не хотела показаться циничной. Честное слово! Я говорю, исходя из собственных впечатлений.

– Впечатлений? – вскричал Грегори. – Да если бы я поддался впечатлениям, которые ежедневно, ежечасно получаю в Лондоне, в ходе своей работы в обществе, то покончил бы с собой уже через неделю.

– Но из чего же тогда исходить?

Грегори не ответил. Он насквозь прошагал фруктовый сад и застыл на его границе с садом шотландским. Взор его был поднят к небу. Страдает, поняла миссис Пендайс. Еще бы не страдать, ведь кузине не видно того, что открылось в небесах ему, Грегори Виджелу. Миссис Пендайс расстроилась. Грегори вернулся и сказал:

– Давай на этом закончим дискуссию.

В его словах и тоне сквозила неуверенность, и тем не менее миссис Пендайс, не считая возможным поделиться с кузеном тревогами и сомнениями, что терзали ее душу, ограничилась приглашением к чаю. Однако Грегори хотел еще побыть на солнце.

В гостиной при столовой Беатриса потчевала чаем молодого Тарпа и преподобного Хассела Бартера. Звуки знакомых голосов вернули миссис Пендайс толику прежней безмятежности. Преподобный живо подошел к ней с чашкой в руке.

– У моей жены мигрень, – сообщил он. – Ей хотелось пойти со мной, но я уложил ее в постель, ведь при мигрени нет лучшего средства. Мы ожидаем в июне, знаете ли. Дайте-ка я налью вам чаю.

Миссис Пендайс, которой было известно не только насчет месяца, но и насчет дня ожидаемого события, села и взглянула на мистера Бартера с легким удивлением. Какой он хороший человек, какую заботливость проявил, уложив супругу в постель! Миссис Пендайс глядела в широкое, кирпичного оттенка лицо, и форму его, и оттенок, и даже выпяченную нижнюю губу находя признаками доброго и веселого нрава. Скайтерьер Рой, что лежал у ее ног, понюхал ботинки преподобного и чуть вильнул хвостом.

– Старичок меня любит, – заметил преподобный. – Всякая собака мигом смекает, что перед ней заядлый собачник; поистине удивительные твари! Случается, я борюсь с искушением – мне кажется, что у них есть души!

– Хорас говорит, что Рой слишком одряхлел, – отвечала миссис Пендайс.

Скайтерьер поднял на нее глаза, и под собачьим взглядом губы миссис Пендайс задрожали.

Преподобный рассмеялся.

– Насчет этого не переживайте. В нас еще жизнь ключом бьет, верно, Рой? – И неожиданно добавил: – Я бы не смог усыпить собаку – ведь она друг человека. Нет-нет, тут надо положиться на милость природы.

У пианино Би и молодой Тарп листали ноты «Дерзкой девчонки»; гостиная благоухала азалиями; мистер Бартер, оседлавший позолоченный стул, глядел на дряхлого скайтерьера с выражением почти сострадательным.

И миссис Пендайс охватило желание облегчить душу, обуял порыв обратиться за советом к этому милому понимающему человеку.

– Знаете, мистер Бартер, – начала она, – мой кузен, Грегори Виджел, только что поделился со мной новостью, но это строго между нами, прошу вас. Элен Беллью собирается начать дело о разводе. Я хотела спросить у вас… то есть, может быть, вы бы мне сказали… – Но, взглянув в лицо преподобному, миссис Пендайс осеклась.

– Развод? Гм… Вон оно что!

От этой реплики холодок пробежал по спине миссис Пендайс.

– Разумеется, вы никому не скажете об этом, даже Хорасу. Ведь нас это не касается.

Мистер Бартер кивнул; на его лице появилось то самое выражение, которое он приберегал для воскресной школы.

– Гм… – повторил он.

И миссис Пендайс будто осенило: да ведь этот человек с тяжелой челюстью и грозным взором, столь массивный и несообразный с лебезным стульчиком, что-то знает! Он как будто уже ответил ей примерно следующее: «Не пристало женщинам заниматься такими делами. Предоставьте это мне».

И впрямь, если не считать нескольких слов леди Молден да выражения лица Джорджа, когда он бросил: «Ну, вижусь иногда» (это лицо так и стояло у миссис Пендайс перед глазами), – никаких улик или фактов у нее не было. Абсолютно не от чего оттолкнуться, а материнское чутье твердит, что сын ее – любовник миссис Беллью.

В комнату вошел Грегори; миссис Пендайс встретила его взглядом, исполненным страха и необъяснимой надежды.

«Быть может, – думалось ей, – мистер Бартер внушит Григу, что дело надо прекратить».

И она налила Грегори чаю, а сама проследовала за дочерью и Сесилом Тарпом в оранжерею, чтобы кузен с преподобным остались наедине.

Глава 2. Еще о влиянии преподобного Хассела Бартера

Эмоции, которые двигали уорстед-скейнским священником, и собственно его действия станут понятны читателю, если открыть ему факты о происхождении и обстоятельствах жизни мистера Хассела Бартера; в этом же случае придет и сочувствие.

Второй сын в старинном суффолкском семействе, Хассел Бартер не нарушил традиций – выдержав экзамены в Оксфорде, в возрасте двадцати четырех лет он был признан годным для того, чтобы наставлять на путь истинный лиц обоего пола, каковые лица ощупью искали этот путь в течение вдвое, а то и втрое большего отрезка жизни. И прежде не склонный к колебаниям, благодаря сему счастливому обстоятельству мистер Бартер постепенно выкристаллизовал свой нрав и выработал иммунитет к потребности в самокопании, а заодно и к душевной смуте – недугам, которыми еще страдали отдельные его соседи. Ни на дюйм не возвышаясь над линией, признанной за средний уровень, но ни на дюйм и не будучи ниже этой линии, мистер Бартер даже не думал противопоставлять себя системе либо критиковать ее, столь долго продержавшуюся и столь много добра сулившую ему в будущем. Как все заурядные люди, он верил во власть – еще и потому, что немалую долю себя эта власть дала ему в руки. И впрямь странно было бы ждать, что человек его происхождения, воспитания и образования возьмет да и усомнится в правильности устройства машины, шестеренкой которой сам и является.

В двадцать шесть лет он, как и следовало по смерти дяди, получил фамильный приход в Уорстед-Скейнс; там с тех пор и жил. Неутолимым огорчением было для него сознавать, что ни старший, ни второй по старшинству его сын не получат прихода, а получит его второй сын сквайра, его старшего брата. В двадцать семь лет мистер Бартер женился на мисс Розе Твайнинг, пятой дочери хантингдорширского священника, и за неполные восемнадцать лет супружества зачал десятерых детей, столь же здоровых и энергичных, как и он сам; теперь ожидался одиннадцатый. Семейный портрет висел у него в кабинете над камином, под библейским стихом, написанным разноцветными буквами и помещенным в рамку. «Не судите, да не судимы будете», – гласил стих; мистер Бартер избрал его своим девизом еще в первый год службы и не видел причин менять. На портрете сам он был изображен в центре, сидящим, с собакой меж колен; жена стояла позади его стула, а дети этаким веером, или, если угодно, крылами бабочки, расположились с обеих сторон. В последнее время счета за их образование стали тяжеловаты для семейного бюджета, по каковому поводу мистер Бартер немало сетовал, однако принципам своим, взятым раз навсегда, был верен. А жена его ни на что не сетовала.

Кабинет мистера Бартера отличала нарочитая простота; не один мальчуган отведал здесь душеспасительной трости, и уголок турецкого ковра был безнадежно испорчен, но изъели ли его детские слезы или истерли детские колени, не ведал даже сам мистер Бартер. По одну сторону от камина, в шкафу, он держал религиозные книги, большей частью потрепанные; по другую сторону, также в шкафу, – клюшки для гольфа; их мистер Бартер без конца смазывал и переставлял. Удочка и зачехленное ружье скромно жались в уголке. На низкой полочке под столешницей, между двумя отделениями письменного стола, лежал тюфячок, с которого бульдог-призер стерег хозяйские ноги, пока мистер Бартер корпел над проповедями. У пса и у хозяина имелся один и тот же, сугубо английский, набор добродетелей, а именно: упрямство, мужество, нетерпимость и невозмутимость; что до своих пороков, мистер Бартер, благодаря обстоятельствам жизни, не имел случая узнать о них от кого бы то ни было.

Вот почему, оставшись наедине с Грегори Виджелом, мистер Бартер повел себя в точности как пес с другим псом – то есть сразу начал с главного.

– Давненько я не имел удовольствия видеть вас, мистер Виджел, – заговорил он. – Миссис Пендайс в конфиденциальном порядке сообщила мне новость, приведшую вас сюда. И я должен сразу заявить вам, что весьма удивлен.

Грегори чуть отпрянул, словно преподобный нанес удар по его деликатности.

– Вот как! – произнес он холодно, однако голос его дрогнул.

Преподобный, живо уловив готовность к сопротивлению, произнес многозначительно:

– Более чем удивлен; я даже подумал, нет ли здесь ошибки.

– Вот как! – повторил Грегори.

Мистер Бартер изменился в лице. До сих пор суровое, оно стало набыченным.

– Вынужден предупредить вас, – начал мистер Бартер, – что тем или иным образом дело о разводе не должно иметь развития.

Грегори мучительно покраснел:

– На каком основании вы это говорите? Насколько мне известно, моя подопечная не принадлежит к числу ваших прихожан, мистер Бартер, но даже если бы и принадлежала…

Преподобный надвинулся на Грегори, еще сильнее набычился, еще больше выпятил нижнюю губу.

– Она была бы моей прихожанкой, если бы помнила свой долг. Но сейчас мои мысли не о ней, а о ее супруге – он-то принадлежит к моему приходу – и я повторяю: бракоразводный процесс надо прекратить.

Грегори пошел в наступление.

– На каком основании? – вновь воскликнул он. Его била крупная дрожь.

– У меня нет охоты вдаваться в подробности, – ответил мистер Бартер, – но, если вы настаиваете, что ж, я это сделаю.

– Я вынужден настаивать, – процедил Грегори.

– В таком случае, не называя имен, я отвечу: женщины, подобные миссис Беллью, не вправе требовать развода!

– Что вы сказали? Да вы…

Грегори едва не задохнулся.

– Вы меня не проймете, мистер Виджел, – произнес преподобный с мрачной полуусмешкой. – Я знаю свой долг.

Не без труда Грегори совладал с собой.

– Заявленное вами может сойти с рук только духовному лицу, – выдал он леденящим тоном. – Будьте столь любезны, объяснитесь.

– Объяснение самое простое – я говорил о том, что видел собственными глазами.

И он поднял эти самые глаза на Грегори. Зрачки были не крупнее точек, оставляемых уколом булавки, светло-серая радужка имела водянистый блеск, белки налились кровью.

– Если вам угодно знать, я собственными глазами видел, как вот в этом самом зимнем саду ваша подопечная целовалась с мужчиной.

Грегори воздел руку, из груди вырвалось придушенное:

– Да как вы смеете!

Нижняя губа – признак невозмутимости – вновь была выпячена.

– Смею, мистер Виджел, очень даже смею, притом не только на словах, как вы будете иметь возможность убедиться. Поэтому и повторяю: прекратите дело о разводе, не то я сам его прекращу!

Грегори шагнул к окну. Когда он вновь повернулся в сторону преподобного, признаков ярости в его лице заметно не было.

– Вы повинны в отсутствии такта, – отчеканил он. – Можете и дальше заблуждаться, можете думать, что вам угодно, и поступать, как вам угодно. Процесс пойдет своим чередом. Прощайте, сэр.

И, резко развернувшись, Грегори покинул гостиную.

Мистер Бартер дернулся было за ним. Слова «Вы повинны в отсутствии такта» вертелись в его мозгу, покуда каждый крошечный кровеносный сосудик его лица и шеи не раздулся до состояния, близкого к микровзрыву. Тогда-то, с хриплым воплем – такие звуки издает страдающее животное – преподобный ринулся к двери. Дверь закрылась у него перед носом, а поскольку он уже давно дал зарок не сквернословить и неукоснительно его выполнял, близость апоплексического удара не подлежала сомнению.

Внезапно преподобный перехватил взгляд миссис Пендайс: она стояла у входа в оранжерею, в лице ни кровинки, брови вскинуты, – и под этим взглядом мистеру Бартеру удалось наскрести толику самообладания.

– Что-то не так, мистер Бартер?

Преподобный усмехнулся:

– Нет, все в порядке. Прошу меня извинить, но мне пора. Приходские дела, знаете ли.

На воздухе головокружение и удушье отступили, но легче преподобному не стало. Он переживал один из тех психологических моментов, кои вынуждают человека явить свою истинную суть. Привыкший лукавить сам с собой фразой: «Что ж, я человек вспыльчивый, зато отходчивый», мистер Бартер, по причине данной ему власти, ни разу еще не имел шанса определить границы своей неуступчивости. Всю жизнь у него была возможность сразу выплескивать недовольство, и он даже не подозревал, сколь крепок в нем старый английский дух, не ведал, сколь мучительны тиски обиды. Мистер Бартер и теперь, в эту самую минуту, сознавал только одно: вот он, представитель духовенства, собрался исполнить свой очевидный долг, а его столь чудовищно оскорбили; нет, это просто не укладывалось в голове! Чем дальше, тем невыносимее казалась мистеру Бартеру мысль, что женщина вроде этой миссис Беллью дерзает призывать на свою сторону правосудие – ибо она недалеко ушла от шлюхи, ибо он сам застукал ее целующей Джорджа Пендайса. Скажи теперь кто-нибудь мистеру Бартеру, что от его негодования разит дешевым пафосом, что мелкая его душа со своими мелкими суждениями, в слепом сознании собственной непогрешимости ковыляет по узехонькой тропке и даже не догадывается о наличии небесного купола, под которым живут себе миллионы созданий, ничуть не менее значимых, чем она, раскрой кто-нибудь ему глаза на данный факт – мистер Бартер был бы в шоке. С каждым шагом негодование преподобного сгущалось, как сгущаются предгрозовые тучи, и крепла решимость не допустить как оскорбления морали, так и пренебрежения к нему, Хасселу Бартеру.

«Вы повинны в отсутствии такта!» Эта реплика жалила, и на концентрацию яда ничуть не влиял тот факт, что преподобному было решительно непонятно, о каком еще такте в данных обстоятельствах может идти речь. Впрочем, он и не старался понять. Ему, представителю духовенства и джентльмену, нанесено чудовищное оскорбление – разве этого не довольно? Общественная мораль под угрозой. На Джорджа мистер Бартер не сердился – его праведный гнев был направлен исключительно на женщину. До сих пор женщины глядели в рот мистеру Бартеру: он властвовал над ними, карал и миловал, – но это… это – безнравственность в чистом виде! Мистер Бартер и сразу не одобрил разрыва миссис Беллью с мужем, как вообще никогда не одобрял миссис Беллью! Шаги преподобного устремились в сторону поместья «Сосны».

Из-за живых изгородей сонно взирали на него коровы; зеленый дятел хохотнул на соседнем поле; в платанах, что распустились раньше обыкновенного, гудели пчелы. Весна улыбалась, и бесчисленные творения земли занимались своими делами, безразличные к грузной черной фигуре, что двигалась проселком, тяжело ступая, пряча под широкополой шляпой набыченную физиономию.

Джордж Пендайс, завидев преподобного, скрылся в глубине извозчичьей пролетки, которую тащила серая кляча (другие экипажи крайне редко оказывались на станции Уорстед-Скейнс). Джордж не забыл, каким тоном вещал в курительной комнате преподобный в тот вечер, когда матушка устроила танцы; он вообще был памятлив на обиды. Дребезжала пролетка, пропахшая конюшней и табаком; Джордж за всю дорогу не шелохнулся, не отвел тоскливого взгляда от спины возницы да серых конских ушей, пока его не подвезли прямо к парадному крыльцу.

Он сразу прошел к себе, бросив прислуге, что останется ночевать. Миссис Пендайс встретила известие с радостью и страхом и поспешно переоделась к ужину, чтобы как можно скорее увидеть сына. Сквайр появился в ее комнате, как раз когда она собиралась спуститься в гостиную. Весь день он провел в суде первой инстанции и был охвачен опасениями за будущее, что случалось с ним крайне редко.

– Почему ты не оставила Виджела ужинать? – спросил сквайр. – Я одолжил бы ему фрак и прочее. Я хотел потолковать с ним насчет страховки – он знает, почему я тревожусь. Налог на наследство и сейчас огромный, а если радикалы придут к власти, то, пожалуй, увеличат его раза в полтора.

– Я приглашала Грегори, – сказала миссис Пендайс, – но он ушел, даже не простившись.

– Ни с чем не сообразный тип!

Несколько минут сквайр распространялся на тему погрешностей в воспитании Грегори Виджела. У него самого на каждый случай имелась четкая схема.

– Этот Пикок снова создает мне проблемы. Вот уж упрямец из упрямцев – такого свет не ви… Куда ты торопишься, Марджери?

– Джордж приехал!

– Джордж? Так ведь ты его за ужином увидишь! А у меня куча новостей. Сегодня мы разбирали дело о поджоге. Старый Куорримен в отлучке, вместо него председательствовал я. Виновник – Вудфорд, тот самый, которого мы судили за браконьерство; вопиющий случай. Не успел освободиться – и пожалуйста! Защита пыталась представить его невменяемым – а ведь Вудфорд мстил, и как гнусно! Ничего, у нас не отвертишься: виновен – и точка! Болтаться ему на виселице, мерзавцу. Изо всех преступлений поджог является самым…

Мистер Пендайс отчаялся сыскать слово для характеристики сего деяния и, не разжимая зубов, длинно втянул воздух и проследовал в свою гардеробную. Миссис Пендайс вышла тихо и поспешно и направилась в комнату сына. Джордж, в одной рубашке, застегивал запонки.

– Мальчик мой, давай я тебе помогу! Ах как скверно накрахмалены манжеты! Но мне в радость иногда оказать тебе маленькую услугу!

– Как ты тут жила, мама? – спросил Джордж.

Лицо миссис Пендайс приняло выражение отчасти печальное, отчасти кокетливое, но в целом жалкое. «Что, уже? Ах, не отстраняйся от меня!» – будто бы говорила миссис Пендайс.

Вслух она произнесла:

– Очень хорошо, спасибо, милый. Как дела у тебя?

Джордж, избегая встречаться с ней взглядом, выдавил:

– Более-менее. На прошлой неделе я сильно проигрался на Сити.

– Это скачки так называются? – спросила миссис Пендайс, а чутьем угадала: сын сразу выдал плохую новость, чтобы отвлечь ее внимание от другого, главного, потому что к нытикам никогда не принадлежал.

Миссис Пендайс присела на диван; она знала, что вот-вот прозвучит гонг, призывая семью к столу, но тянула время, чтобы подольше побыть наедине с сыном.

– А другие новости есть, милый? Мы так давно не виделись. Кажется, я тебе все наши дела описала в письмах. Ты знаешь, что у Бартеров скоро пополнение?

– Опять? Я видел Бартера по дороге домой, и еще подумал: что это он такой мрачный?

На мгновение взгляд миссис Пендайс стал страдальческим.

– Едва ли мистер Бартер расстроен именно по этой причине, сынок. – Она осеклась, но тотчас заговорила вновь, чтобы унять собственные страхи: – Если бы я знала, что ты приедешь, я бы оставила на ужин Сесила Тарпа. Наша Вик принесла очаровательных щенков. Тебе щенок не нужен? У них у всех, вообрази, глазки словно обведены черным – это такая прелесть.

Миссис Пендайс глядела на Джорджа, как способна глядеть только мать: украдкой, отмечая каждую мелочь, с тревогой ловя каждое движение, каждую перемену в обожаемом лице и более того – стараясь угадать, что скрывается за внешней выдержкой, какие сердечные муки.

«Он несчастлив, несчастлив! – думала миссис Пендайс. – Он уже не тот, что в прошлый свой приезд, а я не знаю причины. Он так отдалился от меня; о как он отдалился!»

Она поняла: Джордж приехал нынче, потому что ему тоскливо и одиноко; повинуясь сыновнему инстинкту, он ищет утешения у матери. Однако знала миссис Пендайс и другое: нельзя лезть с расспросами, иначе Джордж еще больше отдалится, а она этого не вынесет. Вот она и молчала, все силы направляя на то, чтобы скрыть от сына душевную боль.

По лестнице вниз миссис Пендайс шла под руку с Джорджем. Она опиралась на эту руку весьма тяжело, словно в очередной раз тщилась обрести близость с ним и забыть чувства, которые мучили ее в течение всей зимы. Чувства эти были: почти полная уверенность в собственной ненужности сыну и сознание, что он закрылся от нее, что к нему не подступишься.

Мистер Пендайс и девочки уже сидели в гостиной при столовой.

– Ну, Джордж, – сухо произнес сквайр, – молодец, что приехал. В весеннюю пору торчать в Лондоне – кошмар! Как ты это выдерживаешь? Хорошо бы тебе погостить лишний денек: мы бы с тобой прокатились по поместью, а то ты совсем не в курсе наших дел. Я в любую минуту могу умереть – учитывай это. Короче, оставайся.

Джордж метнул на отца мрачный взгляд:

– Извини, у меня важная встреча в Лондоне.

Мистер Пендайс поднялся и встал спиной к камину.

– Вот, извольте радоваться: я прошу о мелочи, притом для твоей же пользы, а у тебя, видите ли, важная встреча. Всегда одно и то же, а матушка твоя за тебя горой. Би, сыграй мне что-нибудь.

Сквайр терпеть не мог, когда для него играли, но ничего другого ему в голову не пришло, и к тому же данное распоряжение имело все шансы быть исполненным.

Отсутствие гостей за ужином почти не повлияло на церемонию, которая в Уорстед-Скейнс считалась главным событием дня. Правда, перемен блюд было всего лишь семь, да и шампанское не подали. Сквайр употребил бокал-другой кларета и не обошелся без своей обычной присказки: «Мой дражайший родитель всю жизнь ежевечерне выкушивал бутылку портвейна – и хоть бы что. Меня такая практика за год свела бы в могилу».

Девочки пили воду. Миссис Пендайс, имевшая тайную слабость к шампанскому, цедила по глоточку испанское бургундское – его заказывал для нее мистер Пендайс, причем по очень умеренной цене. Откупоренная бутылка закрывалась специальной пробкой и следующим вечером вновь ставилась на стол. Миссис Пендайс предложила вина Джорджу.

– Отведай моего бургундского, милый, оно очень вкусное.

Но Джордж отказался, потребовал виски с содовой и смерил мрачным взглядом дворецкого, который, подавая ему бокал, дерзнул скроить недовольную мину.

Ужин благотворно повлиял на душевное состояние сквайра, хотя и не развеял полностью его невеселых дум о будущем.

– Вы, молодые люди, – заговорил сквайр, дружелюбно взглянув на сына, – ужасные индивидуалисты. Развлечения вы превратили в целый бизнес. Пикет, скачки, бильярд, еще бог знает что – этак каждый из вас к пятидесяти годам совершенно истреплется. Вы не даете работы собственному воображению. Лучше бы позаботились о неминуемой старости, когда бодрость вам пригодится, но нет – вам кажется, что молодости конца не будет. Просто смешно! – Мистер Пендайс уставился на дочерей и глядел до тех пор, пока они не воскликнули:

– Ах, папа, как ты можешь!

Нора, более решительная, чем Би, добавила:

– Не правда ли, мама, папа невыносим?

Однако миссис Пендайс неотрывно глядела на сына. Как долго он не приезжал, как долго пустовало его место за столом!

– Сегодня мы сыграем в пикет, Джордж, – произнесла миссис Пендайс.

Джордж поднял глаза и кивнул с невеселой улыбкой.

По толстому мягкому ковру неслышно двигались вокруг стола дворецкий и второй лакей. Свет восковых свечей мерцал на серебре, добавлял фруктам глянца, цветам – сияния, девичьим шейкам – молочной белизны. Румяное лицо Джорджа казалось еще здоровее, накрахмаленная манишка – еще ослепительнее. Свет играл гранями драгоценных камней в кольцах, что унизывали длинные белые пальцы миссис Пендайс, подчеркивал прекрасную осанку и щеголеватость сквайра. Воздух был тяжеловат от сладкого запаха азалий и нарциссов. Глаза Беатрисы туманились мыслями о молодом Тарпе: нынче он признался ей в любви, и она боялась, что отец не даст согласие. Миссис Пендайс думала о Джордже, украдкой бросая взгляды на его хмурое лицо. Тишину нарушало только позвякивание столовых приборов да голоса Норы и сквайра – отец и дочь говорили о пустяках.

А за пределами столовой (высокие окна были распахнуты) лежала в ночном покое земля. Луна (оттенком – абрикос, формой – соверен) зависла над вершинами кедров; в ее свете безмолвствовали поля, но зато, почти околдованные им, лепетали сквозь полусон живые изгороди. Магический круг, а за его пределами непостижимая, неведомая тьма – великая тьма, сумевшая скрыть все тревоги мира от глаз тех, кому столь уютно в особняке.

Глава 3. Ночь-предвестница

В день большого заезда в Кемптон-парке, когда Эмблер, заявленный как фаворит, безнадежно отстал с самого начала, Джордж Пендайс как раз собирался отомкнуть дверь комнаты, которую снял поближе к квартире миссис Беллью, и уже поворачивал ключ в замочной скважине, как вдруг из тени выступил незнакомец и произнес:

– Мистер Джордж Пендайс, я полагаю?

Джордж обернулся:

– Да, это я. Что вам угодно?

Незнакомец вложил ему в ладонь длинный конверт.

– От фирмы «Фрост и Таккетт».

Джордж вскрыл конверт и прочел первые строки:

«ОТДЕЛЕНИЕ ВЫСОКОГО СУДА ПО НАСЛЕДСТВЕННЫМ ДЕЛАМ, ПО ДЕЛАМ РАЗВОДОВ И ПО МОРСКИМ ДЕЛАМ

Смиренное прошение Джаспера Беллью…»

Джордж поднял глаза, и их выражение – непритворно-безразличное, безропотное, беззлобное, затравленное – вынудило посыльного отвести взгляд. Ему стало стыдно, будто он ударил того, кто и так повержен наземь.

– Благодарю. Доброй ночи!

Джордж заперся в комнате и внимательно прочел документ. В нем содержалось несколько конкретных подробностей, а заканчивался он требованием возместить ущерб. Джордж усмехнулся.

Получи он подобное послание месяца три назад, реакция была бы иной. Три месяца назад, поняв, что пойман, Джордж пришел бы в ярость. Его мысли приняли бы следующий оборот: «Я впутал ее в историю; я сам впутался в историю. Кто мог знать, что так выйдет? Вот дьявол! Нужно встретиться с компетентными людьми; нужно положить этому конец. Не поверю, что выхода нет». Джордж не отличался богатым воображением: его мысли живо обломали бы крылья в этой клетке, он сразу начал бы действовать, но послание пришло не три месяца назад, а сегодня…

Джордж закурил сигарету, опустился на диван. Среди его чувств преобладала необъяснимая надежда сродни радости во время похорон. Можно, значит, пойти к ней прямо сейчас – повод веский, – вместо того чтобы сидеть здесь и ждать… ждать… ждать, пока она сама не соизволит появиться.

Он встал, выпил виски, снова шагнул к дивану и сел, подумав:

«Жду до восьми. Не придет – сам пойду».

Напротив дивана было большое зеркало, и Джордж отвернулся к стене, чтобы не видеть своего отражения. На лице его застыла мрачная решимость, он словно говорил: «Я им всем покажу, что меня рано списывать со счетов».

Заскрежетал ключ в замочной скважине. Джордж подхватился с дивана и живо надел привычную маску. Элен Беллью вошла, как обычно, сбросила оперный плащ и осталась стоять перед Джорджем, сверкая обнаженными плечами. Он же, глядя ей в лицо, задавался вопросом: знает она или пока нет?

– Я решила, лучше приду, – произнесла Элен. – Ты тоже получил этот милый подарочек, не так ли?

Джордж кивнул.

– Глупо вышло. Мне жаль тебя, Джордж.

Джордж рассмеялся вслед за ней, но совсем с другими интонациями.

– Сделаю, что смогу, – сказал он.

Миссис Беллью шагнула к нему.

– Я уже в курсе того, как прошли кемптонские скачки. Ужасное невезение! Ты, наверное, потерял кучу денег. Бедный мальчик! Подумать, как все сразу на тебя навалилось.

Джордж глядел в пол:

– Пустяки, мне все нипочем, когда ты рядом.

Ее руки обвили его шею, но были прохладны, как мрамор; он перехватил ее взгляд – в глазах таились насмешка и жалость.

Кеб, в который они уселись, выехал на главную улицу и помчался вместе с другими кебами – все они спешили на восток, так спешили, будто речь шла о жизни и смерти. В Гайд-парке деревья, едва одетые в весенний пух, казалось, кружат, раздувая на ветру свои пачки подобно балеринам, но поток кебов стремился дальше. Позади остался «Клуб стоиков» и еще немало клубов; кебы дребезжали, шли на обгон, терлись боками, вырывались вперед омнибусов, от которых в уличном полумраке веяло особым уютом – благодаря ли чинности пассажиров, что сидели друг против друга, или, может, благодаря этим трогательным фонарям под кучерскими подножками.

В ресторане «Блафардс» долговязый темноволосый официант благоговейно принял плащ миссис Беллью; низкорослый сомелье скроил улыбку, не сумев только спрятать страдание в глазах. На плечи и руки Элен Беллью падал тот же свет, приглушенный красными абажурами, те же зелено-желтые цветы торчали из тех же синих вазочек. И те же блюда значились в меню. И те же досужие глаза с тем же равнодушным любопытством заглянули в щель между красными портьерами.

Не раз и не два за время того ужина Джордж всматривался в лицо Элен Беллью, и выражение этого лица обескураживало его – настолько было беззаботно. Зато куда-то делись недовольство и холодность, которые Элен выказывала с недавних пор; нынче ее тянуло на шалости.

На Элен Беллью оглядывались: столь заразительно она хохотала, а зал был полон, все столики заняты, ведь начался лондонский сезон. Джорджа от ее смеха коробило: почему эта женщина хохочет, как она смеет, когда у него на сердце такая тяжесть? – однако он молчал, даже в лицо ей не смотрел – боялся, что по глазам она прочтет его чувства.

«Нам нужно составить план, – думал Джордж. – Этакая ситуация! Надо действовать, а она смеется, привлекает к себе внимание!»

Действовать! Какие могут быть действия, когда все зашло так далеко?

Прочие столики один за другим пустели.

– Джордж, – вдруг попросила Элен, – отвези меня куда-нибудь, где можно потанцевать!

Джордж так на нее и уставился:

– Милая моя девочка, это невозможно. Нет такого места!

– А твои богемцы?

– Тебе нельзя там появляться.

– Почему? Кому какое дело, где мы появляемся и чем занимаемся?

– Мне, мне до этого дело!

– Ах, милый мой Джордж, ты и тебе подобные не живут, а существуют!

Джордж помрачнел:

– За кого ты меня принимаешь? За невежу?

Но в сердце его был страх, а не гнев.

– Ладно, поедем тогда в Ист-Энд. Ради всего святого, давай учудим что-нибудь этакое!

Они наняли хэнсом и велели кебби вести их на восток. До сих пор ни Джордж, ни Элен не бывали в сей неведомой земле.

– Запахнись, пожалуйста, дорогая: здесь не принято показывать плечи.

Миссис Беллью рассмеялась:

– Когда тебе стукнет шестьдесят, Джордж, ты будешь точь-в-точь как твой отец.

И она шире распахнула полы мерцающего плаща. На углу под шарманку танцевали девочки в ярких платьях.

Миссис Беллью крикнула кебби, чтобы остановился.

– Давай поглядим на этих малюток!

– Сейчас на нас на самих будут глазеть.

Миссис Беллью взялась за дверцу кеба.

– А у меня фантазия – выйти и танцевать вместе с ними!

– Ты сегодня не в себе. Сиди спокойно!

Джордж вытянул руку, чтобы миссис Беллью не выскочила. Сцена привлекла к себе внимание, уже собирались зеваки.

– Пошел! – рявкнул Джордж.

В маленькой толпе крикнули что-то ободряющее; кебби хлестнул лошадь; снова они мчались на восток.

Пробило полночь, когда кеб наконец-то остановился возле старой церкви на набережной Челси. В течение последнего часа Джордж и миссис Беллью напряженно молчали.

И все это время в голове у Джорджа крутилось одно: «Ради этой женщины я все бросил. С этой женщиной я связал себя навеки. Мне не выпутаться. Если бы у меня достало сил, я бы с ней больше не виделся. Но я жить без нее не могу. Я обречен страдать, когда она рядом и когда далеко. И одному богу известно, чем все это кончится!»

В темноте он взял ее за руку – рука была холодна как камень и столь же безучастна. Он хотел заглянуть ей в лицо, но в этих глазах с прозеленью, что по-кошачьи смотрели куда-то мимо него, во тьму, не прочел ровным счетом ничего. Кеб укатил, а Джордж и миссис Беллью все стояли под фонарем, лицом к лицу.

«Значит, я должен вот так вот с ней расстаться? – подумал Джордж. – Ну а дальше-то что?»

Она отомкнула дверь и обернулась к нему. Улица была тиха и пустынна, только с присвистом сквозило из-за углов да мигали фонари, и в таком антураже лицо и фигура неподвижной миссис Беллью имели вид нездешний, словно на эту улицу занесло сфинкса.

Жили только ее глаза, прикованные к его глазам.

– Спокойной ночи, – выдавил Джордж.

Она поманила его и произнесла:

– Делай сегодня со мной что захочешь!

Глава 4. Голова мистера Пендайса

Голова мистера Пендайса, при созерцании ее с тылов в промежуток времени от половины десятого до одиннадцати, а то и до полудня (эти часы почти каждое утро мистер Пендайс посвящал бумажным делам и проводил за бюро в библиотеке), была вылеплена так, чтобы немало рассказать и о классовой принадлежности, и о нраве своего обладателя. Абрис ее претендовал на универсальность в масштабах целой нации: выпуклость затылка быстро сходила на нет у тонкой и жилистой шеи – уже на уровне ушей наблюдалась суженность. Лоб также был словно сдавлен, нижняя челюсть выпирала, а длина линии между двумя мысами – затылочным и нижнечелюстным – казалась огромной, по каковой причине в наблюдателе крепло убеждение, будто избыточная вытянутость сего черепа указывает на педантизм и склонность к активным действиям, а недостаточная ширина говорит о стремлении непременно поставить на своем и даже упорствовать в заблуждениях. Эффект усиливала тонкая шея (такая бывает у людей неуживчивых), на которой почти до самого затылка росли редкие волосы, а также уши, формой намекающие на недюжинный ум. В совокупности с очень короткой стрижкой, с румянцем на сухой коже, которую восточный ветер выжелтил, а солнце выдубило, а также с недовольным взглядом серых глаз, перечисленные характеристики не оставляли наблюдателю сомнений в том, что перед ним истинный англичанин, землевладелец и вдобавок индивидуалист, даром что сам мистер Пендайс взрастил в себе прямо противоположное мнение касательно последнего обстоятельства. В целом голова мистера Пендайса была как дуврский Адмиралтейский пирс в миниатюре: столь же странно вытянутый объект с изломом ближе к краю, объект, которому иностранцы обязаны приступом дискомфорта, недоумения и страха – первым из многих, что ждут их на Британских островах.

Мистер Пендайс неподвижно сидел за своим бюро, чуть ссутулившись над бумагами, как человек, которому тяжела умственная работа. Периодически он отвлекался, чтобы заглянуть в календарь – тот находился по левую его руку – или свериться с одним из документов, что помещались в многочисленных выдвижных ящичках. Подальше, так, что не сразу и дотянешься, лежал раскрытый старый номер «Панча»; как землевладелец, мистер Пендайс зачитывал это издание чуть ли не до дыр. В минуты отдохновения он особенно любил рассматривать иллюстрации, а когда ему попадалось изображение Джона Буля[56], всякий раз думал: «Надо же было представить англичанина таким толстяком!»

Казалось, карикатурист нанес обиду лично мистеру Пендайсу, избрав моделью не его типаж, а тот, который быстрыми темпами уходил в прошлое. Впрочем, мистер Бартер, когда бы ни услыхал от мистера Пендайса рассуждения о Джоне Буле, решительно с ним не соглашался, поскольку был грузен телом – и продолжал грузнеть.

Каждый из этих двух джентльменов, претендуя на то, чтобы именно его типаж считался истинно английским, мысленно отмежевывался от шаблонных англичан Георгианской и начала Викторианской эпохи с их страстью к ростбифу[57] и пиву, портвейну и верховой езде. Мистер Пендайс и мистер Бартер были людьми светскими, шагали в ногу со временем; закрытая школа и университет привили им хорошие манеры, понятие о людях и порядке вещей, а также стандарт мышления, согласно которому порядок вещей не нуждался в исправлении. Оба джентльмена, и мистер Пендайс в особенности, заботились о собственном соответствии требованиям времени, для чего шесть-семь раз в год посещали столицу. Жен они с собой брали крайне редко, ведь каждого ждали важные дела – встречи с однокашниками, обеды с клириками или однопартийцами-консерваторами, крикетные матчи, Церковный конгресс, мюзик-холл, что на Стрэнде (а для мистера Бартера – «Лицеум»). Оба к тому же были членами клубов: преподобный числился в респектабельной, несколько старомодной организации, где мог сыграть в вист «по маленькой», а мистер Пендайс принадлежал к «Храму незыблемого порядка вещей», как и подобает человеку, который тщательно обдумал все социальные проблемы и заключил, что спасения искать следует исключительно в прошлом.

Отъезд их в Лондон сопровождался ворчанием – необходимая и даже спасительная мера, учитывая, что жены-то остаются дома; ворчанием же сопровождалось их возвращение – теперь причиной были расшалившиеся печенки, которые, к счастью, здоровый образ деревенской жизни всегда исцелял к следующей вылазке. Так мистер Пендайс и мистер Бартер оберегали себя от патины провинциализма.

В кабинетной тиши спаниель Джон, чья голова, подобно хозяйской, была узка и продолговата, поместил ее на передние лапы, словно страдая от отсутствия звуков, но вот хозяин кашлянул – и Джон завилял хвостом и, не отрывая от лап нижней челюсти, поднял на мистера Пендайса глаз, окаймленный снизу полумесяцем белка.

Тикали часы в этой узкой длинной комнате, в самом ее конце; сквозь узкие длинные окна солнечный свет падал на узкие длинные корешки книг в застекленном шкафу, который занимал всю стену, и эта комната с легким запахом кожи казалась куда как подходящим местом для того, чтобы подвести узкую длинную итоговую черту под некий узкий длинный идеал.

Впрочем, мистер Пендайс отверг бы самою мысль о возможности итога для идеалов, основанных на принципе наследования земли.

«Дай мне Господь исполнить мой долг, сохранить поместье и передать его сыну моему по возможности приумноженным. На большее я не замахиваюсь». Эту фразу мистер Пендайс периодически произносил вслух, очень часто – про себя, и нередко – в молитве.

А времена пришли дурные, опасные. Того и гляди, вернется радикальное правительство – и страна полетит в тартарары. Только естественно и вдобавок гуманно со стороны мистера Пендайса было молиться о выживании порядка, в который он верил, который знал; того порядка, который получил он в наследство; того, квинтэссенцию которого составляли два слова: «Хорас Пендайс». Новые идеи он отнюдь не приветствовал. Если новая идея вдруг вторгалась в страну под названием «Сквайров разум», против нее восставало все население этой страны и либо изгоняло ее, либо брало в плен. Правда, со временем, когда стенания несчастного узника, проникавшие сквозь тюремные стены, делались совсем несносны, беднягу выпускали – из чистой гуманности и ради спокойствия – и даже наделяли некоторыми правами, однако продолжали считать «достойным жалости чужеземцем». Далее коренное население скрепя сердце позволяло «чужеземцу» вступить в брак или же выясняло, что он успел настрогать байстрюков. Что было, то быльем поросло, заключали тогда местные и, уважая свершившийся факт, не делали попыток ни аннулировать брак, ни закрыть глаза на существование незаконных детей и постепенно привыкали к этому выводку – а куда было деваться? Вот какие процессы шли в разуме мистера Пендайса. Подобно своему спаниелю, псу с инстинктами консерватора, мистер Пендайс, едва завидев нечто незнакомое, становился в стойку, лаял и показывал зубы и порой страдал при мысли, что однажды Хорас Пендайс отойдет в небытие и не сможет больше лаять. Впрочем, по причине скудости воображения случалось такое нечасто.

Все утро он занимался старым запутанным делом, касавшимся права владения. Некогда отец мистера Пендайса огородил участок под названием «Уорстед-Скоттон» и внушил сыну, что эта земля является неотъемлемой частью Уорстед-Скейнс. Дело было почти бесспорное, ибо арендаторы, которых в эпоху огораживания больше всего заботила цена на хлеб, даже и не возроптали. Они не проявляли тревоги вплоть до того последнего года, по прошествии которого земля, захваченная старым сквайром, стала бы его законной собственностью. Но именно в тот последний год один арендатор, отец Пикока, проломил изгородь – словно открыл ящик Пандоры, – и злополучное дело получило новый виток. Это случилось в 1865 году, и с тех пор не прекращались недоразумения – порой на грани уголовных дел. Мистер Пендайс поддерживал в себе мысль, что все началось со старого Пикока: не в его духе было учитывать мотивы других людей, он все сводил к фактам и личной приязни либо неприязни. Разумеется, к самому себе у него был иной подход, и он даже с некоторой гордостью признавал: дескать, вот этот и вот этот поступки продиктованы принципами. Над абстрактными предметами он не размышлял и не говорил о них: отчасти потому, что не слышал подобных речей от отца, отчасти потому, что всякую охоту к ним отбили у него еще в школе, но главным образом потому, что был человеком практического склада.

Понятно, что неблагодарность арендаторов вызывала в мистере Пендайсе непреходящее недоумение. Он выполнял свой долг перед ними: преподобный Бартер, в чьем ведении находились их души, первый подтвердил бы это, да и в приходских книгах было достаточно свидетельств – год от года средний валовой доход составлял тысячу шестьсот фунтов, а чистый убыток (после вычета расходов на содержание Уорстед-Скейнс) не превышал трехсот.

И в делах не столь приземленных, как то: неаккуратное посещение церкви, наклонность к браконьерству и любые намеки на моральную распущенность, – мистер Пендайс мог с чистой совестью назвать себя сподвижником преподобного Бартера. К примеру, не далее как в прошлом месяце произошел вопиющий случай: младший егерь, отлично знающий свое дело, спутался с женой почтальона, – так мистер Пендайс прогнал его с должности и расторг с ним договор на аренду коттеджа.

Он поднялся и шагнул к плану поместья, что в виде свитка висел на стене, дернул за зеленый шелковый шнурок, развернул полотнище и принялся водить по нему пальцем. Спаниель тоже поднялся, незаметно подошел к хозяину и замер у его ног. Мистер Пендайс, желая вернуться к бюро, споткнулся о собаку и та взвизгнула.

– Проклятый пес! О, бедняга Джон! – вырвалось у мистера Пендайса.

Он сел к бюро, но, поскольку взгляд его уже был оскорблен видом спорного участка, пришлось мистеру Пендайсу снова встать. Спаниель Джон, исполненный надежды, что с ним поступили по справедливости, виляя хвостом, описал полукруг, но, едва достиг хозяйских туфель, как дверь отворилась и главный лакей вошел с письмом на серебряном подносе.

Мистер Пендайс взял письмо, прочел, отвернулся к бюро и бросил:

– Ответа не будет.

В тиши библиотеки таращил он глаза на сей документ, и на лице его по очереди возникли гнев, тревога, сомнение, растерянность. Прояснять мысли ему всегда помогало проговаривание вслух, вот и теперь мистер Пендайс бормотал себе под нос. Спаниель Джон, все еще уверенный, что провинился, подошел к хозяину и устроился в непосредственной близости от его ног.

В суть общепринятой морали мистер Пендайс никогда не вникал, и тем легче она укладывалась в его сознании. Не имея реальных шансов попрать эту мораль, он все крепче свыкался с мыслью о собственной высокоморальности – причиной же были скорее привычка и следование традициям, нежели принципы и убеждения.

И вот он в очередной раз перечитывает письмо, а к горлу подступает тошнота, ибо составлено оно в следующем стиле:

«СОСНЫ», 20 мая

Милостивый государь, возможно, вы уже знаете, что я начал дело о разводе с женой, назвав соответчиком вашего сына, мистера Джорджа Пендайса. Я отзову ходатайство, если ваш сын поклянется более не видеться с моей женой, однако это будет сделано отнюдь не ради вас или вашего сына, а исключительно ради миссис Пендайс, единственной женщины в здешних краях, к которой я питаю глубокое почтение.

Прошу вас как можно скорее прислать ответ.

Остаюсь ваш покорный слуга

Джаспер Беллью».

Принятие традиций (которое вполне импонировало сквайру) периодически доставляет неудобства. Это случается, когда традиция покушается на личную жизнь и душевное спокойствие. Представители класса землевладельцев исстари смотрели сквозь пальцы на шалости молодых людей. Сам мистер Пендайс говаривал снисходительно: «Надобно отдать дань увлечениям молодости» – такова была его теория. Сейчас единственная трудность состояла для мистера Пендайса в том, чтобы приложить эту теорию к своему конкретному случаю; что ж, не он первый тщился это сделать, да и не он последний. Однако, не будучи философом, мистер Пендайс не сознавал противоречия между своей теорией и своей досадой. Мир зашатался от злополучного письма, но мистер Пендайс был не из тех, кто согласен страдать в одиночестве; нет, пусть с ним страдают и близкие. Кошмарно, что субъект вроде этого Беллью, беспутный пьяница, который едва не задавил мистера Пендайса своей двуколкой, держит теперь в руках спокойствие поместья Уорстед-Скейнс. Какая наглость – вызывать в суд его сына; да, черт возьми, иначе как наглостью, это не назовешь! И мистер Пендайс, бросившись к колокольчику, наступил спаниелю на ухо:

– Проклятый пес! О, бедняга Джон!

Спаниель Джон, окончательно уверившись, что кругом виноват, забился в дальний угол, откуда ему ничего не было видно, и вжался в пол нижней челюстью.

– Позовите сюда миссис Пендайс!

И сквайр в ожидании жены замер у камина, выставив свою вытянутую узкую голову в максимально невыгодном свете. Шея его побагровела, глаза сделались совсем как у рассерженного лебедя – он пронзал взглядом все, что попадало в поле зрения.

Миссис Пендайс нередко просили к сквайру в кабинет, где она выслушивала примерно следующее: «Я хочу с тобой посоветоваться. Такой-то натворил то-то и то-то… А я решил вот что…»

Тем не менее миссис Пендайс пришла уже через несколько минут и в соответствии с распоряжением мужа («Взгляни на это, Марджери») прочла письмо. Взгляд ее, поднятый над бумагой, выражал страдание, в то время как глаза сквайра горели гневом. Ибо это была трагедия.

Не каждому дано умение возвыситься над ситуацией – различить у горизонта белесые воды рек, пурпурный вереск, луну, отраженную в мочажинах болотистых пустошей, где на фоне закатного свода графитно-черен тростник, а в отдалении слышится крик кроншнепа; не каждый взирает с утеса на сумрачное винноцветное море или, стоя на горном склоне, наблюдает под собой скопление облаков, курившихся паром, или ярко-золотых, пронизанных солнечными лучами.

Взорам большинства доступен только ряд коттеджей да задний двор или, в случае мистера и миссис Пендайс, зеленые луга, облагороженные рощи, да еще шотландский сад в поместье Уорстед-Скейнс. И на горизонте – их старший сын в роли соответчика на бракоразводном процессе; это видение было подобно туче, что чревата смерчем.

Обитатели Уорстед-Скейнс (а они не отличались богатым воображением) еще не осмыслили вероятный масштаб разрушений – поняли только, что конструкция из удачно подобранных идей, предрассудков и упований гарантированно рухнет. И что в данном случае не отмахнешься фразой: «Пустяки! Кому охота домысливать – на здоровье; кому охота злословить – пожалуйста». В Уорстед-Скейнс (а в Англии это название можно считать именем нарицательным для каждого поместья) имелся только один комплект обитателей, одна церковь, одна свора гончих – словом, всего по одному. И слишком велико было значение незапятнанной репутации.

И вот теперь двое, что тридцать четыре года прожили вместе, глядели друг на друга с новым выражением в глазах, ибо в кои-то веки чувствовали одно и то же. Правда, мысли их разнились: мистер Пендайс, как мужчина (у мужчин представления о чести определеннее, чем у женщин), думал: «В голове не укладывается – так опозорить всю семью!» – а миссис Пендайс думала: «Мой бедный мальчик!»

Именно она заговорила первой.

– О, Хорас!

При звуке ее голоса к сквайру вернулась сила духа.

– Ну что ты, Марджери! Неужели поверила словам этого негодяя? Да его выпороть надо бы! Он знает, что я о нем думаю. Он всякий стыд потерял, и вот тому подтверждение. Сначала едва не задавил меня, а теперь…

– Нет, Хорас, боюсь, это правда! – перебила миссис Пендайс. – Элен Молден…

– Элен Молден? – переспросил мистер Пендайс. – Она-то здесь с какого боку?.. – Он внезапно умолк и воззрился на план поместья, все еще висевший в развернутом виде – этакий символ всего, что оказалось под угрозой. – Если Джордж и впрямь замешан, – вдруг выпалил мистер Пендайс, – значит, он еще больший дурак, чем я о нем думал! Дурак? Нет, он подлец!

И снова мистер Пендайс затих.

– Джордж не подлец и никогда им не будет! – отчеканила миссис Пендайс.

– Он покрыл позором свое имя! – процедил мистер Пендайс.

Миссис Пендайс больнее закусила губу:

– Что бы Джордж ни сделал, я уверена, он вел себя как подобает джентльмену!

Сквайр недобро усмехнулся и воскликнул:

– Чисто женские рассуждения!

Однако усмешка растаяла, и на лицах супругов появилось одинаковое беспомощное выражение. Они прожили жизнь без истинного взаимопонимания (даром что давно игнорировали данный факт), и теперь, как и все подобные им пары, были даже отчасти удивлены, что их интересы полностью совпадают. Какой прок ссориться? Разногласия, даже молчаливые, не спасут их сына.

– Я напишу Джорджу письмо, – наконец произнес мистер Пендайс. – Пока Джордж сам все не подтвердит, верить Беллью я не намерен. Надеюсь, наш сын скажет правду.

Голос мистера Пендайса дрогнул.

Миссис Пендайс поспешно ответила:

– Хорас, прошу тебя, будь осторожен в выражениях! Джордж страдает, это несомненно!

Ее душа, созданная для неги, тоже страдала, в глазах стояли слезы.

Мистер Пендайс не замечал их – по дальнозоркости, каковой изъян за годы супружества только усугубился.

– Я напишу то, что сочту нужным, – сказал мистер Пендайс, – но сначала остыну. Этот мерзавец не спровоцирует меня на необдуманные слова!

Миссис Пендайс вытерла губы платочком с кружевной отделкой.

– Надеюсь, ты дашь мне прочесть свое письмо, Хорас.

Сквайр взглянул на нее и обомлел: да ведь Марджери вся дрожит и бледна как полотно! Это его раздосадовало, однако он ответил почти сердечно:

– Тебе это ни к чему, дорогая.

Миссис Пендайс приблизилась на шаг; ее тонкое лицо дышало непривычной решимостью.

– Джордж не только твой сын, Хорас, но и мой.

Мистер Пендайс смутился и отвел глаза:

– Не нервничай, Марджери. Я сделаю то, что следует сделать. Вы, женщины, из-за каждой мелочи разум теряете. Этот… этот негодяй лжет! Если он не…

На этих словах спаниель Джон покинул свой угол и перебрался на середину комнаты, где застыл, выгнувшись дугой и скорбно глядя на хозяина.

– …не сознается во лжи, – продолжал мистер Пендайс, – это будет… будет… о, проклятье!

Спаниель Джон, словно выражая мнение всех, чья судьба была связана с Уорстед-Скейнс, отчаянно забил тем, что ему оставили от хвоста.

Миссис Пендайс еще на шажок приблизилась к мужу:

– А если Джордж откажется дать тебе такое обещание, как ты поступишь, Хорас?

Мистер Пендайс так на нее и уставился:

– Обещание? Какое обещание?

Миссис Пендайс протянула ему письмо:

– Вот, речь про обещание больше не видеться с миссис Беллью.

Мистер Пендайс отвел ее руку с письмом.

– Я не намерен плясать под дудку Беллью, – произнес он и добавил после некоторого раздумья: – Однако тогда у него появится козырь, а это недопустимо. Что бы там ни было, а Джордж даст такое обещание – даст мне, своему отцу.

Миссис Пендайс плотно сжала губы:

– Думаешь, он на это пойдет?

– Кто куда пойдет, Марджери? Можешь ты яснее выражаться? Если Джордж действительно впутал нас в такую историю, ему нас и выпутывать.

Миссис Пендайс вспыхнула:

– Он ни за что не подставит ее под удар!

– «Подставит»? Слово-то какое! – сердито заговорил сквайр. – Если уж на то пошло, это она его подставила под этот твой удар! В общем, сочувствия она точно не заслуживает… Погоди! Ты намекаешь, что Джордж откажется? Ну нет, не такой он осел!

Миссис Пендайс воздела руки и изобразила жест, который у нее считался исполненным страсти.

– О, Хорас! Ты не понимаешь! Ведь он же любит ее!

Нижняя губа мистера Пендайса дрогнула – у него это был признак сильного волнения. Весь мощный консерватизм его натуры, вся нерушимая вера в установленный порядок вещей, вся неискоренимая ненависть к переменам и ужас перед ними, все недюжинные силы, которые требовались ему для затаптывания в себе ростков воображения, – словом, все то, что с начала времен лепит из людей Хорасов Пендайсов, вершителей судеб на своей земле, – восстало в его душе, потрясенной до основания.

– Одно к другому не относится! – возопил мистер Пендайс. – О, женщины! Ни малейшего понятия решительно ни о чем! В головах сплошные романтические бредни да распутство! Что ты там еще задумала? Господом Богом тебя заклинаю: воздержись от внушения Джорджу этих твоих идей!

Лицо миссис Пендайс сделалось будто каменное, лишь трепет век выдавал, что нервы ее на пределе. Вдруг она зажала уши руками и выкрикнула:

– Хорас! Пожалуйста… О, бедный Джон!

Ибо сквайр в своем гневном беспамятстве тяжело наступил спаниелю на лапу. Несчастное животное взвыло. Мистер Пендайс опустился на колени, взял отдавленную лапу.

– Проклятый пес! – вырвалось у него. – О, бедняжка Джон!

И обе длинных узких головы сблизились на целое мгновение.

Глава 5. Священник и сквайр

Поместье Уорстед-Скейнс являлось не чем иным, как апофеозом усилий человека цивилизованного, который с незапамятных времен стремился установить в мире порядок.

Если абстрагироваться от коммерческой составляющей – ибо поместье больше не окупало само себя – и не принимать в расчет последствий расширения в совокупности с традицией и чувствами, поместье было сокровищем, причем таким, истинность которого не нуждается в проверках. Отсюда, как из колыбели, вышли все те институты наследования, что составляют особенную гордость Британии, и мистер Пендайс иногда мечтал, как заслуги перед партией позволят ему называться лордом Уорстедом, как после физической своей кончины он в лице сына своего продолжит занимать кресло в палате лордов. Но жило в сердце сквайра и другое чувство. Деревенский воздух, рощи и поля сделались ему родными, внушили любовь к дому своему и к отчизне в целом.

Теперь же дом этот охватила тревога, а посеяло ее письмо Джаспера Беллью. Никому из домашних не было сказано ни слова, и тем не менее каждый знал, что в семье не все благополучно, и каждый (в том числе собаки) на свой лад выражал сочувствие хозяину и хозяйке.

Девочки, например, день за днем слонялись по новому полю для гольфа, безо всякого азарта загоняя мячи в лунки; чем еще они могли помочь родителями? Даже Сесил Тарп, который получил от Би согласие с оговорками, продиктованными ситуацией, и тот проникся общим настроением. Серая кобыла, любимица Би, повредила правую переднюю ногу, и ее лечили новым методом, который предложил Сесил Тарп. Там-то, на конюшне, он и шепнул Би, что славный старина сквайр, кажется, лишился аппетита, а значит, не надо его пока волновать. Би, поглаживая кобылью шею, медленно подняла на Тарпа застенчивый взор.

– Это все из-за Джорджа, – сказала она. – Я точно знаю! Ах, Сесил! Как жаль, что я не родилась мужчиной!

Молодой Тарп, не подумав, поддержал ее мысль:

– Ну да, девушкой быть – просто катастрофа.

Легкий румянец окрасил щечки Би. Ее слегка покоробило такое согласие, но возлюбленный уже щупал кобылью ногу.

– Отец совсем извелся, – сказала Би. – А Джорджу хорошо бы жениться.

Сесил Тарп вскинул свою круглую голову; его честное лицо небрежной лепки так и горело – несомненно оттого, что долго находилось в наклонном положении.

– Воспаление прошло, – сказал он. – С кобылой полный порядок, Би. А что до Джорджа – по-моему, у него удовольствий даже в избытке.

Би отвернулась и прошептала:

– Я бы ни за что не хотела жить в Лондоне.

После чего наклонилась и тоже пощупала кобылью ногу.

Для миссис Пендайс эти дни тянулись невероятно медленно, каждый час был безразмерен. Тридцать с лишним лет в Уорстед-Скейнс она испытывала двоякое чувство – ждала бог весть чего и в то же время ничего не ждала. У нее, как принято говорить, было абсолютно все, чего только ни пожелаешь, и в то же время не было ничего, так что само ожидание выходило вялым, но ждать так, как сейчас – зная, что случится дурное, – было ужасно. Миссис Пендайс сама себя изводила, и Джордж – одинокий, истерзанный противоречивыми эмоциями – не давал ее воображению даже секундного роздыха. Давно парализованная поместьем, не знающая фактов, миссис Пендайс полагала, что в душе сына идет борьба поистине титаническая; материнский инстинкт твердил ей о невиданной силе сыновней страсти, и она этому инстинкту верила и с трепетом гадала, как же ответит Джордж. То ей думалось: это безумие; он должен обещать, иначе будет беда! А в следующий миг она спохватывалась: ах, он на это не пойдет, ведь он так сильно любит ее! И она его любит! Ах! Вот кошмар!

Романтические бредни, как выразился мистер Пендайс? Не исключено. Однако все могло объясняться и материнским состраданием. На сей раз зуб слишком велик, думала миссис Пендайс, и, как в прежние времена, когда она водила Джорджа на Корнмаркет к дантисту, садилась рядом и держала его ручонку в обеих своих руках, покуда низенький дантист тянул больной зуб, и физически страдала, словно зуб рвали у нее, теперь жаждала разделить с сыном эту новую боль – тягучую, чудовищную, беспощадную.

К Элен Беллью, против собственных ожиданий, миссис Пендайс чувствовала только легкую ревность, да и то периодически; пожалуй, и тут причиной были романтические бредни.

Зато миссис Пендайс в полной мере оценила загруженную бессобытийность своей жизни. Ее дни были столь плотно укомплектованы хлопотами, что тревога не могла и головы на поверхность высунуть. Куда хуже были ночи, ибо миссис Пендайс мало того что оказывалась один на один с собственным тревожным ожиданием, но еще и, как и подобает жене, принимала бремя мужниных страхов. Бедняга сквайр обнаружил, что только ночь дает ему отдохновение от непрестанной тревоги; стал даже ложиться в постель раньше. Ему удавалось успокоиться только после того, как выговаривался. Почему Джордж до сих пор не ответил? Что у него на уме? И так далее и тому подобное – монотонным повторением сквайр сам себя усыплял. А жена его бодрствовала ночь напролет и заставала первое, еще робкое, птичье чириканье. Лишь когда звуки перерастали в дружный рассветный хор, измученная миссис Пендайс, сменив положение со всей осторожностью из опасения разбудить сквайра, наконец-то задремывала, ибо Джордж тянул с ответом.

Но и миссис Пендайс сделала открытие, а именно: беда в семье как бы позволила ей перешагнуть через затравленное недоверие, которое питали к ней не столь преуспевшие в жизни соседи, и случилось это впервые с тех пор, как миссис Пендайс взяла в обычай посещать их дома. Дивясь себе самой, она задавала арендаторам отнюдь не деликатные вопросы, и, побуждаемая неосознанным стремлением отвлечься, вникала в их проблемы. Миссис Пендайс и не снилось, что ее навязчивость не только не рассердит этих людей, но – поразительно! – придется им по нраву; они словно чувствовали, что дают ей облегчение. В одном из коттеджей к миссис Пендайс даже обратились с просьбой – это сделала бледненькая черноглазая девушка, за которой миссис Пендайс давно уже наблюдала с жалостливым любопытством, поскольку девушка явно сторонилась своих родных. Признание было тайное и произошло на заднем дворе, где его не могла слышать миссис Бартер.

– О, мэм, прошу вас, умоляю, заберите меня отсюда! Я… я попала в беду; когда это… когда оно случится, что я стану делать?

Миссис Пендайс вздрогнула и весь обратный путь повторяла про себя: «Бедное невежественное дитя!», ломая голову, кому поведать об этом затруднении, у кого просить помощи. Ей отчасти передался страх бледненькой черноглазой девушки, и на нее тоже напало недоверие ко всем, включая миссис Бартер, чье сердце, даром что мягкое, было собственностью преподобного Бартера. И вдруг ее осенило: Грегори – вот кто поможет!

«Только как же писать к нему, – сразу спохватилась миссис Пендайс, – когда мой собственный сын…»

И все же она написала, ибо глубинным, сугубо тоттериджским чутьем знала: кому-кому, а ей окажут поддержку, для нее постараются, тем более что заодно она хотела как бы ненароком коснуться предмета, который изводил ее. Так на листке гербовой бумаги, под пендайсовским орлом и девизом «Strenuus aureaque penna»[58], появились следующие строки:

«Милый Григ!

Не мог бы ты чем-нибудь помочь одной бедной девушке из нашей деревни? Она, как это называется, «попала в беду» – ты понимаешь, о чем я. В здешних краях это ужасное преступление, а бедняжка так несчастна, так перепугана; очень ее жалко. Ей двадцать лет. На этот период ей необходим надежный приют, а потом, когда все будет позади, надо устроить ее куда-нибудь на работу. Она говорит, что родные отрекутся от нее, если узнают; она действительно боится: день ото дня бледнеет, на лице уже только глаза остались – огромные, черные, затравленные. Мне бы не хотелось обращаться к нашему священнику: он во многих отношениях прекрасный человек, только слишком уж строгих правил. Что до Хораса, он ничего сделать не сможет. Я была бы рада чем-нибудь помочь этой девушке: могу выделить ей небольшую сумму, однако не представляю, куда бы ее пока определить, а ведь это главная проблема. Бедняжку преследует еще вот какой страх: куда бы она ни уехала, о ее беде все равно узнают. Ведь это чудовищно, правда? Прошу тебя, Григ, постарайся ради нее. А еще меня несколько тревожит Джордж. Надеюсь, он здоров. Если окажешься поблизости от его клуба, не поставь в труд, загляни и справься о Джордже. Он, видишь ли, ленится писать. Хорошо бы, ты приехал к нам в гости, дорогой Григ: деревня сейчас очаровательна, особенно хороши дубы, и яблони еще цветут, – но ты, наверное, очень занят? Как дела у Элен Беллью? Она в Лондоне?

Твоя любящая кузина

Марджери Пендайс».

В тот же день, около четырех часов, второй лакей, едва дыша, сообщил дворецкому, что горит пикоковская ферма. Дворецкий проследовал в библиотеку. Мистер Пендайс, все утро проведший в седле, не успев еще сменить платье для верховой езды, стоял, усталый, подавленный, перед планом Уорстед-Скейнс.

– В чем дело, Бестер?

– Пожар на ферме Пикока, сэр.

Мистер Пендайс вытаращил глаза:

– Что? Пожар среди бела дня? Быть не может!

– Пламя видно с парадного крыльца, сэр.

Лицо мистера Пендайса мигом преобразилось – куда только исчезли усталость и недовольство!

– Бейте в набат! Пусть люди соберутся – с ведрами и лестницами. Велите Хигсону ехать в Корнмаркет – верхом пускай едет, на кобыле! А сами живо к мистеру Бартеру, и деревенских поднимите. Да не стойте вы как чурбан, прости господи! Скорее на конюшню!

И, схватив хлыстик и шляпу, мистер Пендайс, сопровождаемый спаниелем Джоном, прежде дворецкого выскочил из библиотеки.

Он преодолел перелаз через изгородь и пустился бежать по тропке, что диагональю пересекала ячменное поле; он двигался задышливой рысью, а спаниель, который не вник в ситуацию, весьма удивленный, вприпрыжку мчался впереди. Сквайр очень скоро начал задыхаться – в последний раз ему случилось пробежать четверть мили лет двадцать назад, а то и более, – однако скорости не сбавил. Впереди, на изрядном расстоянии, бежал второй грум; позади топал работник с лакеем. Зазвонил колокол на конюшне в Уорстед-Скейнс. Мистер Пендайс перебрался через следующую изгородь и на проселке чуть не налетел на преподобного, щекам которого бег придал томатный оттенок. Они побежали рядом.

– Не подстраивайтесь под меня, – пропыхтел, наконец, мистер Пендайс. – Бегите вперед, скажите, что я сейчас буду.

Преподобный остановился – у него тоже сбилось дыхание, – однако, чуть помедлив, затрусил дальше. Сквайр плелся, прижимая ладонь к боку: сам себя загнал, как загоняют лошадей. Проселок сделал изгиб, и сквайру открылось пламя, бледно-алое в ярком солнечном свете.

– Господи помилуй! – выдохнул сквайр и в ужасе вновь пустился бегом.

Зловещее языкатое пламя добралось уже до верхнего яруса просторного амбара, где была сушильня, облизывало стога, крыши коровника и конюшни, надворные постройки. С полдюжины человек, став цепочкой, передавали из руки в руки ведра с водой. Явная ничтожность их усилий не дошла до сознания сквайра. Весь дрожа, превозмогая сосущую боль в груди, он сбросил сюртук, выхватил ведро у верзилы-батрака (вызвав в последнем благоговейный трепет) и пристроился в хвост цепочки. Мимо промчался сам Пикок; его круглое лицо, обрамленное подстриженной рыжей бородкой, само было оттенка пламени, которое он пытался унять; слезы струились из глаз, текли по багровым щекам. Его миниатюрная чернявая жена, закусив губу, так что весь рот перекосился, отчаянно качала воду насосом.

– Это ужас что такое, миссис Пикок, ужас что такое! – пропыхтел мистер Пендайс.

Заметный в своем черном сюртуке и белой сорочке, преподобный Бартер крушил топором стену коровника – торец с дверью был уже объят пламенем. Голос его гремел над общим гулом – преподобный давал наставления, которых никто не слушал.

– Кто там у вас в коровнике? – задыхаясь, спросил мистер Пендайс, а миссис Пикок, охрипшая от страха и горя, ответила:

– Старый конь да две коровы!

– Господи помилуй! – повторил сквайр и с ведром воды ринулся к коровнику.

Туда же спешили другие, и мистер Пендайс что-то кричал им, но что именно – ни он сам, ни они не понимали. Конское ржание и мычание коров вкупе с ровным гулом огня поглощали менее громкие звуки. Из человеческих голосов был слышен только голос преподобного в перерывах между ударами топора.

Мистер Пендайс споткнулся; ведро, и выпущенное из рук, покатилось по земле, а сам он остался лежать там, где упал, слишком измученный, чтобы подняться. Он еще различал треск, с каким ломались под топором доски, еще улавливал реплики преподобного Бартера. Его подняли; едва держась на ногах и весь дрожа, он отнял топор у какого-то парня из числа только что подоспевших и, заняв место рядом со священником, нанес нетвердый удар по деревянной стене. Пламя и дым уже бесновались в коровнике, рвались из дыры, прорубаемой мистером Бартером и мистером Пендайсом. Сквайр и священник продолжали свое дело. Наконец яростным ударом мистер Бартер сокрушил стену. Позади раздались победные крики, но ни одно животное не вышло наружу. И конь, и обе коровы погибли в дыму и огне.

Сквайр, которому видна была внутренность коровника, отбросил топор и закрыл лицо руками. У священника вырвалось что-то вроде глухого проклятия, и его топор тоже полетел в сторону.

Двумя часами позднее сквайр, оборванный и закопченный, стоял у пепелища. Огонь удалось потушить, но руины все еще дымились. Спаниель Джон в великом волнении с усердием лизал хозяйские ботинки, словно моля простить его за то, что струсил, что на пожаре был не рядом с хозяином. «Зачем тебе столько огня понадобилось, хозяин?» – как бы вопрошали собачьи глаза.

Черная рука стиснула предплечье мистера Пендайса, хриплый голос произнес:

– Я этого не забуду, сквайр!

– Спаси вас Господь, Пикок, – ответил мистер Пендайс. – Дело житейское! Надеюсь, страховка у вас есть?

– Есть-то есть, да животину жалко!

– Очень жалко! – сказал сквайр и поежился.

Прибыл брогам, чтобы развезти по домам сквайра и священника. Они уселись, а собаки их улеглись, каждая в ногах у своего хозяина, и стали негромко рычать друг на друга. Под благодарные возгласы селян брогам тронулся.

Сначала ехали молча: оба джентльмена были чуть живы от усталости, вдруг мистер Пендайс произнес:

– Нейдут у меня из головы эти несчастные животные!

Преподобный Бартер утер глаза ладонью:

– Не приведи боже еще раз такое увидеть! Бедные, бедные твари Господни!

И, украдкой нащупав морду своего пса, преподобный предоставил ему снова и снова лизать его пальцы теплым мягким, словно резиновым языком.

Мистер Пендайс, подвинувшись к краю сиденья и тоже украдкой, был занят ровно тем же самым.

Пасторский дом стоял ближе к пожарищу; миссис Батлер и дети сгрудились на крыльце. Священник, уже соскочив на землю, заглянул в брогам и сказал:

– Доброй ночи, Пендайс. Завтра вы спины не разогнете, это уж точно. А меня жена «эллиманом» разотрет!

Мистер Пендайс кивнул, приподнял шляпу, и брогам покатил дальше. Откинувшись на сиденье, мистер Пендайс закрыл глаза; приятное, очень приятное чувство разливалось в его душе. Да, завтра он спины не разогнет, зато выполнил свой долг. Он показал им всем, что такое благородная кровь; укрепил дополнительной балкой систему, которую мысленно не отделял от себя. Вдобавок он теперь иначе относился к Пикоку – что-то новое, доброе родилось в его сердце. Поистине ничто так не сплачивает низшие классы, как небольшая опасность, ибо лишь при опасности до них доходит, что без руководителя им не обойтись!

Меж его колен возникла голова спаниеля Джона, и глаза, окаймленные понизу красноватыми полумесяцами, заглянули ему в лицо.

«Хозяин, – как бы говорил пес, – я дряхлею. Я знаю, в жизни полно вещей выше моего понимания, но ты, которому все известно, позаботишься, чтобы мы не расстались, даже когда умрем».

Брогам свернул на подъездную аллею, и мысли Сквайра приняли иное направление. Двадцать лет назад он бы обогнал преподобного. Бартеру всего сорок пять, прибавить ему четырнадцать (разницу в возрасте с ним, сквайром) – и еще неизвестно, кто пришел бы первым. Сквайр чувствовал странную досаду на Бартера – священник держался отлично! Впрочем, он и сам не оплошал. «Эллиман» – слишком сильное средство. «Хомоцея» будет в самый раз. Пусть Марджери его как следует разотрет! И в этот момент, словно имя жены послужило ему естественным трамплином, в мысли мистера Пендайса ворвался Джордж. Блаженное расслабление улетучилось, но спаниель Джон, почуяв дом, тихонько заскулил – дескать, почему не останавливаемся? – и стал молотить хвостом по хозяйским ботинкам.

Со скрипом выбравшись из брогама, хмурый, с дрожащей нижней губой, сквайр ступил на лестницу и начал восхождение в комнату жены.

Глава 6. Гайд-парк

На единственный день в году, и непременно в мае, Гайд-парк словно теряет голову. Листва трепещет тогда от прохладного ветерка, гладь озера Серпентайн в западной его, сильно вытянутой части сверкает под горячим солнцем, и лучи играют на каждой веточке, на каждой травинке. Птицы распевают так, что кажется, не выдержат, надорвутся их крошечные сердечки; оркестр наяривает самые жизнерадостные мотивы; белые облака устраивают гон в высоком синем небе. Чем именно этот день отличается от прочих – тех, что уже миновали, и тех, что еще настанут, – объяснить невозможно; просто такое впечатление, словно парк сказал как отрезал: «Нынче мой день: прошлое прошло, а до будущего мне дела нет!»

В этот день чары действуют на всех, кого заносит в Гайд-парк. Походка сама собой делается легче и бодрее, полы пальто хлопают на ветру, трости того и гляди выпустят цветочные почки; даже в глазах появляется блеск – в тех самых глазах, что потускнели от вида мостовых. И каждый, у кого есть возлюбленная, думает о ней, и там и сям в праздной толпе заметишь счастливую парочку, которой кивает с улыбкой и сам парк, и все разомлевшие смертные.

В такой-то день, после обеда, леди Молден и назначила собрание у себя в апартаментах в здании, что называется Принсез Гейт[59], темой объявив положение женщин – представительниц рабочего класса. Дискуссия сделалась весьма жаркой после того, как один из участников встал и неопровержимо доказал, что женщины из рабочего класса положения не имеют вовсе.

Грегори Виджел и миссис Шортмен ушли с собрания вместе, пересекли озеро Серпентайн по мосту и двинулись дальше прямо по траве.

– Миссис Шортмен, – начал Грегори, – не кажется ли вам, что мы все подвинулись рассудком?

Грегори шагал с непокрытой головой; роскошные седеющие волосы, которые нервное возбуждение несколько вздыбило, еще не улеглись.

– Вы правы, мистер Виджел. Только я не вполне…

– Мы все подвинулись рассудком! Что за чушь несла эта женщина, леди Молден? Я ее не выношу!

– О, мистер Виджел! У нее ведь самые благие намерения!

– Намерения? Она мне отвратительна! Зачем вообще мы столько времени проторчали в ее душной гостиной? Взгляните на эти небеса!

Миссис Шортмен взглянула на небеса.

– Но, мистер Виджел, – заговорила она с жаром, – без намерений ведь не начнешь ни одно дело. Порой я подозреваю, что каждое явление видится вам в особенном свете – идеальном, а не настоящем!

– В свете Млечного Пути, – произнес Грегори.

Миссис Шортмен поджала губы: от острот мистера Виджела ее неизменно коробило.

За оставшуюся часть пути до офиса ОСЖД они едва обменялись парой слов. Мисс Мэллоу, сидя на своем месте за печатной машинкой, читала роман.

– Для вас есть письма, мистер Виджел.

– Вот миссис Шортмен назвала меня нерациональным человеком, – отреагировал Грегори. – Как считаете, мисс Мэллоу, это верно?

У мисс Мэллоу вслед за щеками запылали покатые плечи.

– Ах нет. Вы очень, очень рациональный, только… только… право, я не знаю… Пожалуй, вы пытаетесь сделать невозможное, мистер Виджел.

– Билкок билдинг!

Повисло минутное молчание. Затем миссис Шортмен уселась за бюро и начала диктовать. Застрекотала печатная машинка.

Грегори, который успел распечатать письмо, теперь сидел, уронив голову в ладони. Голос миссис Шортмен замер, стрекотание затихло, но Грегори не шелохнулся. Женщины, чуть повернувшись на своих стульях, уставились на него. Их взгляды пересеклись, были тотчас отведены, но спустя несколько мгновений снова встретились на том же предмете. Грегори, однако, будто окаменел. Тревога закралась в глаза каждой из женщин.

– Мистер Виджел, – не выдержала миссис Шортмен, – мистер Виджел, не кажется ли вам…

Грегори поднял голову; лицо, включая лоб и виски, было багровым.

– Вот, прочтите.

И он вручил миссис Шортмен листок бледно-серой гербовой бумаги с орлом и девизом «Strenuus aureaque penna», сам же поднялся и принялся ходить взад-вперед по комнате. И, пока он мерил пространство своими длинными легкими шагами, женщина за бюро вникала в текст письма, а девушка за печатной машинкой, вся красная от ревности, не могла шелохнуться.

Наконец миссис Шортмен сложила письмо по сгибам, поместила на бюро и произнесла, не поднимая глаз:

– Конечно, очень жаль эту бедняжку, но, мистер Виджел, порядок вещей, по сути, правильный, ведь это необходимо, чтобы контролировать… контролировать…

Грегори резко остановился. Взор его сверкающих глаз обескуражил миссис Шортмен: поистине то были глаза человека нерационального. Чуть возвысив голос, миссис Шортмен продолжала:

– Если что и удерживает от греха, так это страх перед бесчестьем. Уж я-то знаю деревенские нравы получше вас, мистер Виджел.

Грегори закрыл руками уши:

– Мы должны немедленно сыскать ей приют.

Окно было распахнуто: Грегори не мог открыть его еще шире, и потому застыл под ним, как бы отыскивая этот приют в небе – звонко-синем, пересекаемом большими белыми птицами-облаками.

Скоро он отошел от окна и вскрыл второе письмо.

«ЛИНКОЛЬНС ИНН ФИЛДС,

24 мая 1892 г.

Мой дорогой Виджел!

Вчера я виделся с вашей подопечной и узнал от нее, что она не сообщила вам некий факт, способный, боюсь, больно отозваться в вашем сердце. Я напрямую спросил ее, не угодно ли ей сохранить это обстоятельство втайне от вас, и вот ее ответ: «Лучше пусть знает, хоть мне его и жаль». Изложу самую суть. Беллью либо почуял слежку, либо кто-то ему шепнул, что такое возможно, – словом, он нас опередил и начал дело против вашей подопечной, назвав соответчиком Джорджа Пендайса. Джордж сам показал мне повестку в суд. Он готов в случае необходимости присягнуть, что обвинение ложно. Фактически он занял обычную позицию «человека чести».

Я сразу отправился к вашей подопечной. Она признала, что ее супруг отнюдь не клевещет. Я спросил ее, желательно ли ей защищаться в суде и возбудить встречный иск против мужа. Вот ее ответ: «Мне абсолютно все равно». Больше от нее ничего не удалось добиться, однако, как бы странно это ни звучало, я думаю, она не лукавит. Она, кажется, не придает должного значения этой истории и не держит зла на капитана Беллью.

Я бы хотел встретиться с вами, но лишь после того, как вы тщательно обдумаете все дело. Мой долг обрисовать вам ситуацию. Итак, если дело будет возбуждено, для Джорджа оно чревато большими неприятностями, а для его близких – неприятностями огромными, можно сказать, катастрофой. В подобных случаях почти всегда сильнее всех страдают невиновные. Если подать встречный иск, то, учитывая положение Пендайсов в обществе, мы живо получим cause celebre[60], которое затянется на срок от трех дней до недели, а то и дольше; вы понимаете, что это значит. С другой стороны, отказ от встречного иска при наличии у нас таких фактов претит мне как человеку, не привыкшему сдаваться, не говоря уже об этической составляющей. И вот мой совет: надо приложить все усилия, чтобы дело не дошло до суда.

Я старше вас на тринадцать лет. Я питаю к вам искреннее уважение и хочу избавить вас от ненужных страданий. Несколько встреч, которые я имел с вашей подопечной, позволили мне сделать о ней определенные выводы, которыми я с вами сейчас и поделюсь, даром что рискую больно задеть вас. Миссис Беллью – женщина неординарная. Из пары-тройки оброненных вами фраз я заключаю, что вы составили о ней превратное представление. По-моему, она принадлежит к тем жизнелюбивым натурам, что презирают чужое о себе мнение, в том числе нелицеприятное, и холодны даже к чужому сочувствию. Когда женщина подобного склада (особенно если происходит из семьи землевладельцев) оказывается в свете, она прямо-таки обречена привлекать к себе внимание. Смирившись с этим фактом, вы избавитесь от немалой доли душевных мук. Словом, я прошу по возможности проще смотреть как на саму вашу подопечную, так и на ее ситуацию. В мире хватает мужчин и женщин, похожих на мистера и миссис Беллью, – мужчин и женщин, чьи жизни в большей или меньшей степени выставлены напоказ. Потонуть может кто угодно – условная миссис Беллью выплывет просто потому, что она так устроена. И хорошо бы вам впредь воспринимать вещи такими, какие они есть.

Еще раз прошу, дорогой Виджел, простить меня за мои слова и заверяю, что написал так с единственным желанием – избавить вас от ненужных страданий.

Приходите ко мне, как только все обдумаете.

Остаюсь ваш преданный друг

Эдмунд Парамор».

Грегори повело в сторону, как слепого. Обе женщины вскочили.

– Что с вами, мистер Виджел? Чем я вам могу помочь?

– Ничем, спасибо. Я получил дурные вести. Мне нужно пройтись, подышать воздухом. Сегодня меня не ждите.

Он нашарил шляпу и вышел.

Грегори направился в Гайд-парк – инстинкт вел его туда, где всего просторнее, где воздух всего свежее. Он шагал, заложив руки за спину, повесив голову. А поскольку природа не чужда иронии, то нечего и удивляться, что Грегори потянуло на воздух и простор в тот именно день, когда Гайд-парк охвачен ликованием. И вот в самой его глубине, в самом, можно сказать, зеленом сердце, Грегори бросился на траву. Он долго лежал без движения, прикрыв глаза ладонью; наперекор всем доводам мистера Парамора о ненужности страданий он страдал отчаянно и жестоко.

Более всего Грегори терзался от беспросветного одиночества, ибо был очень, очень одинок, а теперь утратил даже то, что привык считать своей отрадой. Сразу и не скажешь, что доставляло ему более мучительные страдания: тот ли факт, что, обожая миссис Беллью, он тешился мыслью, что и она любит его хотя бы чуточку, или же факт другой – что портрет, нарисованный в его воображении, беспощадно искромсан. Сначала Грегори лежал ничком, потом перевернулся на спину, но глаза его неизменно прикрывала ладонь. Вокруг него лежали на траве другие мужчины: одни тоже одинокие, другие голодные; кто-то спал, кто-то наслаждался праздностью и солнечными лучами; рядом с некоторыми растянулись их подруги, и вот этих-то последних Грегори видеть было невыносимо, ибо его чувства изголодались по любви. Над ним, в древесных кронах, ни на минуту не смолкало голубиное воркование; черные дрозды не давали себе передышки в брачных песнях, солнце не допускало перебоев с потоками ласкового тепла, в небе были в разгаре любовные игры облаков. Это был день без прошлого, без будущего – один из тех, когда одиночество особенно тяжело. Мужчины не глядели на Грегори, – процессы, что шли в его душе, мужчин обычно не трогают; зато отдельные женщины косились на долговязую фигуру в твидовом костюме, а пожалуй, и гадали, почему этот человек прячет глаза под ладонью. Знай они, в чем дело, не удержались бы от чисто женских улыбок: надо же было, дескать, так обмануться насчет нашей сестры.

Грегори лежал недвижно, устремив взор в небо; будучи человеком чести, он не винил миссис Беллью. Дух его медленно, очень медленно, как пружина, растянутая до предела, возвращался в прежнее состояние, а поскольку Грегори претило трезво смотреть на вещи, они снова начали представляться ему такими, какими не были.

«Ее к этому принудили, – рассуждал Грегори. – Во всем виноват Джордж Пендайс. Для меня она прежняя, и такой останется!»

Он перевернулся на живот. Какой-то песик, что потерял своего хозяина, обнюхал башмаки Грегори и уселся чуть поодаль ждать, пока о нем позаботятся, ибо почуял, что перед ним как раз подходящий двуногий.

Глава 7. Замешательство в Уорстед-Скейнс

Письмо от Джорджа подоспело к цветению ирисов. Они буйствовали в шотландском садике, варьируя в оттенках от густо-лилового до бледно-серебристого и доверяя ветру свой изысканный пронзительный аромат.

В ожидании письма мистер Пендайс взял себе в привычку прогуливаться среди ирисов. Рука его была заложена за спину (поясница все еще ныла); за хозяином на расстоянии в семь шагов следовал черный-пречерный спаниель Джон, брезгливо подрагивая своими резиновыми ноздрями.

Так они проводили время с полудня до часу, причем ни один из них не понимал, к чему это, ведь мистер Пендайс презирал праздность, а спаниелю Джону очень не нравился запах ирисов; тем не менее оба подчинялись чутью, которое превыше рассудка. Миссис Пендайс рвалась к своим цветам, но избегала прогулок в этот именно час, покорная тому же чутью: оно подсказывало ей, что в сад пока спускаться не надо.

И вот наконец пришел ответ Джорджа:

«Клуб стоиков»

Дорогой отец!

Да, Беллью начал дело. Я со своей стороны принимаю меры. Обещания, о котором ты пишешь, я дать не могу. А Беллью скажи, чтобы проваливал к дьяволу.

Твой любящий сын

Джордж Пендайс».

Письмо принесли, когда семья завтракала. Покуда мистер Пендайс читал, миссис Пендайс и девочки сидели тихо как мыши – ведь каждая узнала почерк на конверте.

Мистер Пендайс прочел письмо дважды: один раз в очках, второй раз – без оных. Закончив чтение, он спрятал письмо в нагрудный карман. Ни единого слова не сорвалось с его уст; глаза, которые за последние дни заметно ввалились, зафиксировали взгляд на бледном как полотно лице жены. Би и Нора потупились; четыре пса, будто понимая ситуацию, замерли у их ног. Мистер Пендайс отодвинул тарелку, встал и вышел вон.

Нора подняла взгляд:

– Что случилось, мама?

Миссис Пендайс ответила после секундного замешательства:

– Ничего, милая. Очень жаркое утро, не правда ли? Схожу к себе в комнату за нюхательной солью.

Она удалилась, сопровождаемая дряхлым скайтерьером Роем; спаниель Джон, который зазевался и не выскочил из столовой вслед за хозяином (слишком неожидан был его уход), бежал впереди хозяйки. Нора и Би отодвинули тарелки.

– Не могу есть, Нора, – сказала Би. – Ужасно, когда не знаешь, что происходит в доме.

– Чудовищная досада, что мы не мужчины. Между собакой и дочерью никакой разницы – ту и другую держат в неведении!

Миссис Пендайс не пошла к себе в комнату, а направилась в библиотеку. Муж ее, усевшись за стол, держал перед собой письмо Джорджа. В руке у него было перо, однако он не писал.

– Хорас, – мягко произнесла миссис Пендайс, – я привела бедняжку Джона!

Мистер Пендайс не ответил, но опустил левую руку. Спаниель Джон покрыл ее мокрыми поцелуями.

– Можно я прочту письмо?

Мистер Пендайс, не говоря ни слова, протянул письмо жене. Она с благодарностью положила ладонь ему на плечо, ибо это молчание тронуло ее душу. Мистер Пендайс не заметил жеста: глядел на перо, как бы удивляясь, почему оно само собой не пишет ответа Джорджу, – вдруг отшвырнул его и обернулся к жене, как бы говоря: «Ты произвела на свет этого молодчика – вот и полюбуйся, что мы теперь имеем!»

У мистера Пендайса было достаточно дней, чтобы разобраться в характере сына – точнее, в его сомнительных чертах. За эту неделю мистер Пендайс окончательно убедил себя: если бы не жена, Джордж получился бы точной копией его самого. Упрек, уже сформулированный, замер и растаял у него на устах. Сомнение, что жена с ним согласится; ее явное сочувствие сыну; наконец, фраза Джорджа: «А Беллью скажи, чтобы проваливал к дьяволу», которая нашла отклик в его собственном сердце, – все это вынудило мистера Пендайса промолчать; это да еще мысль: «Мое имя! Мое поместье!», ни на миг его не оставлявшая. Мистер Пендайс отвернулся от жены и снова взял перо.

Миссис Пендайс, прочитав письмо в третий раз, инстинктивно спрятала его на груди. Конечно, письмо адресовано не ей, но ведь Хорас наверняка выучил его наизусть, а в гневе может и порвать. Как они ждали этого письма – а между тем в нем не оказалось ничего для нее нового. Все это она знала и сама. Ее рука соскользнула с плеча мужа, и она не вернула ее на место, но принялась сплетать и расплетать пальцы, в то время как солнечный свет, проникая сквозь узкие окна, обволакивал миссис Пендайс от прически до колен. Миниатюрные озерца света вспыхивали то в ее глазах, сообщая им, полным тревоги, особое обаяние, то на медальоне в форме сердечка – стальном, украшенном резьбой (его носили еще мать и бабка миссис Пендайс, но теперь в нем хранились не волосы их сыновей, а локон Джорджа), а также на кольцах с бриллиантами и на жемчужно-аметистовом браслете, которые миссис Пендайс надевала из чистой любви к красивым вещам. От солнечного тепла интенсивнее сделался аромат лаванды, неизменно сопровождавший миссис Пендайс. Скрежет когтей по двери сказал ей, что милые собачки знают: хозяйка вовсе не у себя в спальне. Мистер Пендайс тоже уловил аромат лаванды, и необъяснимым образом от этого возросло его недовольство. Вдобавок на мистера Пендайса давило молчание жены. Ему было невдомек, что миссис Пендайс раздражает его собственное молчание. Он отложил перо:

– Да не стой ты над душой, Марджери! Я писать не могу!

Миссис Пендайс шагнула из луча света:

– Джордж пишет, что принимает меры. Что это значит, Хорас?

Своим вопросом миссис Пендайс как бы взяла в фокус собственные сомнения мистера Пендайса – и его прорвало.

– Я не позволю так с собой обращаться! – выпалил сквайр. – Я поеду в Лондон и сам с ним потолкую!

И он действительно отбыл поездом на десять двадцать, сказав, что обратно постарается успеть на без пяти шесть.

Едва пробило семь вечера, на станцию Уорстед-Скейнс вкатилась двуколка, запряженная тощей рыжей беломордой кобылой; юный грум осадил ее, когда двуколка оказалась прямо перед билетной кассой. Брогам мистера Пендайса, который тянул буланый жеребец, появился чуть позднее и поневоле пристроился за двуколкой. До прибытия поезда оставалось не более минуты, когда пара гнедых, принадлежащих лорду Куорримену, примчала его линейку, которая, обогнув два первых экипажа, заняла место во главе маленькой процессии. Поодаль ждала станционная пролетка и две фермерские повозки. Была в этой расстановке и гармония, и особый смысл, словно само Провидение направляло экипажи и указывало каждому свое место. Провидение допустило только одну ошибку – позволило двуколке капитана Беллью встать аккурат напротив кассы, тогда как там следовало находиться линейке лорда Куорримена, а прямо за ним – брогаму мистера Пендайса.

Из вагона первым вышел мистер Пендайс, пронзил взглядом двуколку и проследовал к своему экипажу. Лорд Куорримен вышел вторым. Его массивная голова – затылок, снабженный волосами весьма скупо и потому загорелый, составлял с шеей одну прямую линию и был увенчан серым цилиндром. Полы его серого сюртука были квадратные, как и носки сапог.

– Здравствуйте, Пендайс! – гаркнул лорд Куорримен. – Что-то я вас в Лондоне на платформе не заметил. Как ваша супруга?

Мистер Пендайс обернулся, желая ответить, и его чуть не пробуравили горящие глазки капитана Беллью, который высадился третьим. Приветствия не последовало. Беллью запрыгнул в свою двуколку, дернул поводья так резко, что рыжая кобыла едва не свернула себе шею, обогнул фермерские повозки и, подавшись вперед всем корпусом, рванул с места. Юный грум бросился вдогонку, сумел уцепиться и вскарабкаться на заднюю ступень. Линейка лорда Куорримена подвинулась вперед, на освободившееся место, и таким образом ошибка Провидения была исправлена.

– Совсем рехнулся этот Беллью. Видаетесь вы с ним, Пендайс? – спросил лорд Куорримен.

– Нет, и век бы его не видеть. Хоть бы он уехал из наших мест!

Его светлость изволили улыбнуться:

– Впечатление, будто подобные субъекты сами собой заводятся всюду, где недурная охота. На каждую свору гончих хоть один, да сыщется. Интересно, где сейчас его жена? Красивая женщина, и не слишком строгих правил, не так ли?

Лорд Куорримен глядел как-то странно; неужели он в курсе, подумалось мистеру Пендайсу. Бросив «бог ее знает!», он скрылся в брогаме.

Лорд Куорримен с теплотой посмотрел на своих гнедых. Не в его обычае было размышлять над всякими «зачем», «по какой причине» и «вот именно поэтому». Всеблагой Господь сотворил его лордом Куоррименом, сотворил его старшего сына лордом Куонтоком; всеблагой Господь сотворил гаддесдонских гончих – чего ж еще-то?

Добравшись до дома, мистер Пендайс сразу прошел в гардеробную. В уголке, возле ванны, спаниель Джон лежал, окруженный хозяйскими домашними туфлями, ибо только они могли утишить в собачьем сердце горечь разлуки. Темно-карий глаз, как всегда, подсвеченный полумесяцем белка, был устремлен на дверь. Спаниель Джон подбежал к сквайру, виляя хвостом, с туфлей в зубах, и во взгляде его отчетливо читалось: «О хозяин, где же ты пропадал? Почему не приходил так долго? Я жду тебя с утра, с половины одиннадцатого!»

Сердце мистера Пендайса раскрылось, чтобы тотчас захлопнуться. Он сказал «Джон!» и начал переодеваться к ужину.

Миссис Пендайс вошла, когда он повязывал белый галстук. Она только что была в розарии и срезала первый в этом сезоне бутон с целью порадовать измученного мужа, а также с целью иметь повод войти к нему в гардеробную.

– Вот тебе бутоньерка, Хорас. Ты виделся с Джорджем?

– Нет.

Такого ответа она страшилась больше всего. С самого начала миссис Пендайс была уверена, что из разговора отца с сыном толку не выйдет; целый день она трепетала, воображая этот разговор, но теперь, когда он не состоялся, по сосущей боли в сердце поняла: нет ничего хуже неизвестности. Муж все молчал; миссис Пендайс ждала, ждала – и не выдержала.

– Скажи что-нибудь, Хорас!

Мистер Пендайс метнул на нее сердитый взгляд.

– Что же сказать, когда говорить нечего? Я поехал к нему в клуб. Оказалось, он там больше не живет: снимает где-то квартиру; где – никому не известно. Я проторчал там чуть ли не весь день. Черкнул записку, что завтра мы ждем его дома. Еще послал приглашение Парамору – тоже на завтра. Нет, я этого так не оставлю!

Миссис Пендайс посмотрела в окно. Ничего нового – та же низенькая изгородь, те же рощи, да шпиль деревенской церкви, да крыши коттеджей, что вот уж сколько лет ограничивают ее мирок.

– Джордж не приедет, – произнесла она.

– Джордж сделает то, что я ему велю.

И снова миссис Пендайс качнула головой, ибо чутьем знала, что не ошибается.

Мистер Пендайс застыл, не застегнув жилета.

– Джорджу не помешала бы толика осторожности. Он полностью зависит от меня, – отчеканил он.

И тотчас перестал хмуриться, будто этой фразой подвел некую черту, выразил самую суть системы, в рамках которой живет и будет жить его сын. А на миссис Пендайс эти слова произвели неожиданное действие. В ней проснулся ужас, как если бы над обнаженной спиной ее сына занесли хлыст, как если бы вьюжной ночью перед ним захлопнули дверь. Но, помимо ужаса, в миссис Пендайс всколыхнулось и еще более мучительное чувство – будто хлыстом посмели угрожать ей самой, будто глумятся над сокровищем ее души, более ценным, чем жизнь; тем, что у нее в крови, что веками и поколениями шло к ней, вросло в ее плоть; тем, что никто никогда не дерзал игнорировать. Тотчас мелькнуло до смешного практическое соображение: «У меня триста фунтов в год собственных денег!» – а потом миссис Пендайс очнулась, как от дурного сна, когда страх, нанеся рану, истаивает, и остается только приглушенная боль, причина которой забыта.

– В гонг прозвонили, Хорас, – сказала миссис Пендайс. – У нас нынче ужинает Сесил Тарп. Я приглашала Бартеров, но бедняжке Розе нездоровится. Ничего удивительного – теперь уже совсем скоро. Пятнадцатого июня ожидают.

Мистер Пендайс принял из рук жены фрак, сунул руки в рукава на атласной подкладке.

– Вот бы мне убедить селян, чтоб заводили такие семьи! Тогда недостатка в работниках вообще бы не было. Но они чудовищно упрямы – им любые уговоры что об стенку горох. Брызни-ка сюда одеколоном, Марджери.

Миссис Пендайс обрызгала носовой платок мужа из металлического флакончика в виде фляжки в плетеном футляре.

– Глаза у тебя усталые, – заметила она. – Голова болит, да, милый?

Глава 8. Совет в Уорстед-Скейнс

Назавтра вечером, в ожидании сына и мистера Парамора, сквайр, поставив локти на обеденный стол, допытывался у преподобного Бартера:

– Что вы имеете на это сказать, Бартер? Я спрашиваю вас как человека, умудренного опытом!

Преподобный склонился над бокалом портвейна, смочил нижнюю губу.

– Этой женщине нет оправданий, – изрек он. – Я всегда знал: она порочна.

Мистер Пендайс продолжал:

– В нашем роду скандалов не случалось. Одна мысль о скандале для меня несносна, Бартер, несносна, слышите?

Священник выдал что-то вроде «хм!». За долгие годы он притерпелся к своему сквайру и даже стал чувствовать нечто похожее на любовь.

Мистер Пендайс развивал мысль:

– Нашему роду сотни лет; преемственность поколений не прерывалась. Для меня это удар, Бартер.

Преподобный вновь утробно хмыкнул.

– Что подумают в деревне? – продолжал мистер Пендайс. – А фермеры? Насчет фермеров я особенно волнуюсь. Почти все они помнят моего дражайшего родителя… правда, их симпатией он не пользовался. Это горько, Бартер.

– Полно, полно, Пендайс, может, до этого не дойдет, – произнес священник. Вид у него был сконфуженный, в светлых глазах наблюдалось нечто вроде раскаяния. – Как ситуацию приняла миссис Пендайс?

Сквайр впервые с начала разговора взглянул священнику в лицо.

– Разве прочтешь мысли женщины? И вообще я скорее… скорее прикончу вот эту бутыль и наживу подагру, чем стану рассчитывать на женскую беспристрастность.

Священник осушил свой бокал.

– Я нынче жду Джорджа и своего поверенного: вызвал сюда их обоих, – сообщил сквайр. – Они прибудут с минуты на минуту.

Мистер Бартер отодвинулся от стола, закинул ногу на ногу так, что правая лодыжка оказалась на левом колене, обхватил правое колено руками, наклонился вперед и уставился исподлобья на мистера Пендайса – в такой позе ему лучше всего думалось.

Мистер Пендайс между тем говорил:

– С этим поместьем я ношусь с тех самых пор, как унаследовал его; от традиции никогда не отступал, во всяком случае старался. Может быть, не все у меня получалось, но я всегда помнил слова моего родителя: «Я уже стар, Хорри, отныне тебе этой землей управлять».

Он кашлянул. В течение целой минуты слышалось только тиканье часов. Затем спаниель Джон, беззвучно выбравшись из-под буфета, подкрался к хозяину и с протяжным всхрюком, означавшим полное довольство, привалился к хозяйским ногам. Мистер Пендайс взглянул на него:

– Сдает мой пес, день ото дня грузнеет.

Сказано было с такой интонацией, что преподобный понял: сквайр хочет замять всплеск своих эмоций. В глубине души преподобный разделял это желание.

– Превосходный портвейн, – сказал он.

Мистер Пендайс налил ему полный бокал:

– Не помню, знакомы вы Парамором или нет. Он старше вас – в Харроу вместе со мной учился.

Священник надолго приложился к бокалу.

– Боюсь оказаться лишним, – произнес он. – Пойду-ка лучше домой.

В страстном протесте сквайр вскинул руку:

– Нет-нет, Бартер, прошу вас, останьтесь. Вы здесь свой человек. Я намерен действовать. Не выношу неопределенности. Кстати, приедет кузен миссис Пендайс – его имя Виджел, он опекун этой особы. Я ему телеграфировал. Вы знакомы с Виджелом? По моим подсчетам, он должен был учиться в Харроу в одно время с вами.

Преподобный побагровел и выпятил нижнюю губу. Теперь, когда он почуял врага, ничто не могло принудить его к отступлению. Убежденность в том, что он лишь выполнил свой долг, чуть поколебленная откровенностью сквайра, восстановилась как по волшебству.

– Да, я знаком с Виджелом.

– Мы все обсудим нынче же, за портвейном, – пробормотал мистер Пендайс. – Вроде экипаж подъехал. Вставай, Джон.

Спаниель Джон с усилием приподнялся, подарил мистеру Бартеру сардонический взгляд и снова плюхнулся на хозяйские башмаки.

– Вставай, Джон, – повторил мистер Пендайс.

Спаниель Джон глухо заворчал, словно хотел сказать: «Если я с места сдвинусь, ты тоже сдвинешься, и опять для меня начнется неопределенность».

Мистер Пендайс высвободил ногу, встал и направился к двери, но, не дойдя, вернулся к столу.

– Бартер, – заговорил он, – разве я о себе думаю? Вовсе не о себе! На этой земле прожили жизнь несколько поколений моих предков – значит, это дело принципа.

В лице мистера Пендайса наблюдалась легкая перекошенность – этакое подтверждение, что его философия грешит непоследовательностью. Взгляд был исполнен тоски и тревоги.

А преподобный, который глаз не сводил с двери, ожидая появления своего врага, думал так: «И я не о себе пекусь! Я счастлив, что поступил как должно. Ведь это дело принципа, а я недаром пастырь в этом приходе».

Спаниель Джон издал отрывистое «гав» трижды – по числу вошедших. Это были миссис Пендайс, мистер Парамор и Грегори Виджел.

– А где Джордж? – спросил сквайр, но никто ему не ответил.

Священник, успевший сесть как подобает, вынул из жилетного кармана золотой крестик и воззрился на него. Мистер Парамор приподнял вазу и стал вдыхать аромат розы; Грегори застыл у окна.

Когда до сознания мистера Пендайса дошло, что сын его не приедет, он шагнул к двери и распахнул ее.

– Марджери, будь добра, уведи Джона, – сказал он. – Джон!

Спаниель Джон, видя, что ему уготовано, перевернулся на спину.

Миссис Пендайс смотрела на мужа, вкладывая в этот взгляд все, что, как истинная леди, не могла себе позволить произнести вслух. «Мое место здесь. Позволь мне остаться, я имею на это право. Не отсылай меня» – вот что говорили ее глаза, и то же самое читалось в глазах спаниеля Джона (который отлично знал: когда он лежит на спине, его попробуй-ка сдвинь с места).

Мистер Пендайс поддел пса ногой и перевернул.

– Вставай, Джон! Марджери, будь добра, уведи Джона.

Миссис Пендайс вспыхнула, но не шелохнулась.

– Джон, – не отставал мистер Пендайс, – ступай за хозяйкой.

Спаниель Джон мазнул по полу хвостом. Мистер Пендайс наступил ему на хвост.

– Разговор будет не для женских ушей.

Миссис Пендайс склонилась над спаниелем:

– Идем, Джон.

Спаниеля Джона пришлось тащить волоком – он блестел белками глаз и, казалось, старался выскользнуть из ошейника. Наконец мистер Пендайс закрыл дверь за женой и псом.

– Выпейте бокальчик портвейна, Виджел: урожай сорок седьмого года. Мой отец приобрел его в пятьдесят шестом, за год до смерти. Сам я его не пью – не могу; для себя держу два бочонка юбилейного вина[61]. Парамор, наливайте. Виджел, садитесь рядом с Парамором. Вы знакомы с Бартером?

Грегори и священник побагровели.

– Мы здесь все выпускники Харроу, – начал мистер Пендайс и, внезапно обернувшись к мистеру Парамору, спросил: – Что скажете?

Точно так же, как вокруг принципа наследования земли группируются государство, церковь, закон и филантропия, за обеденным столом в Уорстед-Скейнс расселись сквайр, священник, мистер Парамор и Грегори Виджел – и ни один из них не имел желания заговорить первым. Наконец мистер Парамор развернул платок, вынул письмо от Беллью и ответ Джорджа, сколотые вместе и представлявшие собой весьма странную пару, и протянул их сквайру.

– Насколько я понимаю, ситуация такова: Джордж отказывается порвать с миссис Беллью, однако готов защищаться и все отрицать. В этом смысле он выразился, когда излагал мне свои намерения. – Мистер Парамор опять взял вазу и поместил свой нос в сердцевину розы.

Молчание нарушил мистер Пендайс.

– Как джентльмен, – заговорил он, резкостью голоса выдавая, до какой степени ему горько, – он, по-моему, обязан…

– Лгать, – докончил Грегори, улыбаясь через силу.

Мистер Пендайс живо к нему обернулся:

– Я ничего не сказал про ложь, Виджел. Поведение Джорджа предосудительно. Я не выгораживаю его, но, если женщина желает все отрицать, Джордж попросту не может вслух сомневаться в правдивости ее показаний… по крайней мере, я был воспитан именно на таких принципах.

Грегори уронил лоб в ладонь.

– Вся система прогнила… – начал он.

Мистер Парамор перебил его:

– Давайте придерживаться фактов, а систему оставим в покое.

И тут впервые подал голос преподобный Бартер:

– Не знаю, что вы разумеете под системой, а только этот мужчина и эта женщина оба виноваты, ибо…

– Сделайте милость, – произнес Грегори (голос его дрожал от бешенства), – не используйте выражение «эта женщина».

Преподобный вспыхнул:

– Какое же выражение тогда следует…

Пыл охладил мистер Пендайс – благородство мыслей, проистекающее из личных проблем, отчасти передалось его интонациям.

– Джентльмены, речь идет о чести моей семьи.

Вновь – и на более долгий срок – воцарилось молчание, причем мистер Парамор прощупывал глазами одно лицо за другим. Рот его кривила улыбка, маскируемая розой.

– Полагаю, мистер Пендайс, вы пригласили меня к себе в дом, чтобы услышать мое мнение, – наконец заговорил мистер Парамор. – Так вот же оно: не доводите дело до суда. Если есть хоть малейшая возможность избегнуть разбирательства, используйте ее. Если вам мешает гордость, спрячьте ее в карман. Если вас сдерживает презрение ко лжи, забудьте о нем. Закон о порядке расторжения брака не имеет ничего общего ни с щепетильностью, ни с правдивостью. Невиновны вы или виноваты – все равно будете страдать, причем невиновные всегда страдают больше виноватых, а в выигрыше не оказывается никто. Я пришел к такому заключению далеко не сразу. В иных случаях я держался бы прямо противоположного мнения. Но в этом случае, как я уже сказал, пользы не будет никому. Повторяю: не доводите дело до суда. Не давайте пищи сплетникам. Примите мой совет: напишите еще раз Джорджу, потребуйте от него клятвы. Если он вновь откажет, что ж, возьмемся за Беллью, попробуем действовать посредством блефа.

Мистер Пендайс слушал молча – следовал своему же правилу не перебивать Эдмунда Парамора. Теперь он поднял взгляд и сказал:

– Этот рыжий мерзавец озлился и теперь мстит. Не понимаю, о чем вы думали, Виджел, когда затевали процесс. Наверняка именно вы и пустили по следу негодяя Беллью.

И сквайр метнул на Грегори мрачный взгляд. Мистер Бартер смотрел вызывающе и в то же время как-то пристыженно.

Грегори, не сводивший глаз со своего нетронутого бокала, обернулся (лицо его пылало) и заговорил, едва сдерживая волнение и ярость (впрочем, они все-таки угадывались по дрожи в голосе). Смотреть на священника Грегори избегал и обращался к мистеру Парамору.

– Джордж не может оставить женщину, которая ему доверилась; в противном случае он, если угодно, сделается подлецом. Вот и пусть они живут вместе в открытую, пока Джордж не сможет на ней жениться. Судя по вашим речам, джентльмены, вы озабочены исключительно положением мужчины; почему, на каком основании? Ведь наша задача – защитить женщину!

Преподобный первым обрел дар речи.

– То, что вы предлагаете, отвратительно, ибо аморально, – произнес он почти без раздражения.

Мистер Пендайс вскочил с места.

– Жениться на ней? – загрохотал он. – Какого дья… что может быть хуже? Ведь именно это мы стараемся предотвратить! Наш род насчитывает не одно поколение, и у нас всегда была преемственность… от отца к сыну, от отца к сыну!

– Тем более вам должно быть стыдно, – не выдержал Грегори. – Вы, потомок древнего рода, – и вдруг не желаете защитить женщину!

Мистер Парамор изобразил укоризненный жест.

– Умерьте свой пыл, Виджел. Вы уверены, что миссис Беллью нужна защита? Если да, я с вами соглашусь. Но вдруг вы ошибаетесь?

– Я ручаюсь за это, – отвечал Грегори.

Мистер Парамор целую минуту просидел, подперев подбородок ладонью.

– Извините, – сказал он наконец, – но я должен доверять только собственным суждениям.

Сквайр вскинул взгляд:

– Если ситуация станет патовой, смогу я добиться отмены майората[62], Парамор?

– Нет.

– Что? Но ведь это неправильно… это…

– Закон есть закон, – произнес мистер Парамор.

Сквайр взглянул на него с сомнением и вдруг выпалил:

– Если я завещаю ему только поместье и ничего более, он скоро станет нищим. Извините, джентльмены, я совсем позабыл про обязанности хозяина. Наполняйте бокалы!

Священник наполнил свой и начал:

– До сих пор я отмалчивался: мне думалось, что это не мое дело. Однако, по моему мнению, сейчас слишком участились разводы. Пусть эта женщина возвращается к мужу; пусть он ей растолкует, в чем она перед ним виновата, – интонации и взор преподобного стали тверже, – а потом пусть они простят друг друга, как подобает христианам. Вот вы говорите, – преподобный обращался теперь к Грегори, – о том, что надобно встать на защиту женщины. Тут вы от меня сочувствия не дождетесь, ибо сие есть потакание безнравственности. Я возвышаю голос против такого сентиментализма, всегда возвышал и впредь буду возвышать!

Грегори вскочил на ноги:

– Однажды я уже заметил вам, что вы повинны в отсутствии такта. Я повторяю это вновь.

Мистер Бартер встал, оперся ладонями о стол; его набыченное лицо было пунцового оттенка, он сверлил Грегори взглядом, не имея сил говорить.

Наконец, заикаясь от ярости, преподобный выдавил:

– Один из нас должен покинуть эти стены!

Грегори открыл было рот, но не произнес ни слова. Резко развернувшись, он шагнул на террасу и исчез из поля зрения оставшихся в комнате.

– Доброй ночи, Пендайс, я тоже ухожу! – выдал преподобный.

Лицо сквайра сделалось недоуменным и печальным. Он пожал протянутую руку. По уходе мистера Бартера в комнате повисло молчание.

Сквайр нарушил его тяжким вздохом:

– Ах, Парамор, немало бы я дал, чтобы очутиться в Оксенгеме. Вот и расплата за то, что я покинул старое гнездо! И как это мне взбрело отправить Джорджа в Итон?

Мистер Парамор уткнулся носом в розу. Восклицание насчет Итона, подумалось ему, и есть кредо его однокашника сквайра.

«Верую в отца моего, и в его отца, и в отца его отца, созидателей и хранителей сего поместья; верую в себя, и в сына моего, и в сына моего сына. Верую, что мы, создавшие страну сию, сбережем ее в теперешнем виде. Верую в закрытые школы, особенно в свою закрытую школу. Верую в равных мне по статусу, верую в свое поместье, верую в теперешний порядок вещей, который пребудет вовеки. Аминь».

А мистер Пендайс продолжал:

– Я ведь, Парамор, отнюдь не пуританин. Более того, я отчасти понимаю Джорджа. Я даже не имею ничего против этой женщины: безотносительно к моему сыну, может, для этого Беллью она и впрямь слишком хороша. Да, определенно, она слишком хороша для такого субъекта! Но если Джордж на ней женится, это будет катастрофа. Вспомните случай леди Розы! Тут все ясно; истинного положения вещей не понимают разве что мечтатели вроде Виджела. Подобный брак – табу! Табу в чистом виде! А главное, подумайте о моем внуке! Нет и еще раз нет, Парамор; Богом клянусь, я этого не допущу!

И сквайр закрыл глаза ладонью.

Мистер Парамор, не имевший сына, ответил с чувством:

– Полно, друг мой, не убивайтесь так – до этого не дойдет!

– Одному Господу Богу известно, до чего может дойти, Парамор! Мои нервы вконец расшатаны! Вы сами понимаете: если развод состоится, Джордж будет вынужден взять ее в жены!

На это мистер Парамор ничего не ответил – лишь крепко сжал губы, потом сказал:

– Там ваш пес подвывает.

И, не дожидаясь разрешения, открыл дверь. Вошла миссис Пендайс со спаниелем Джоном. Сквайр поднял взгляд, нахмурился. Спаниель Джон, едва дыша от восторга, прильнул к хозяйским ногам. «Мне пришлось выдержать сущую пытку, хозяин, – говорили собачьи глаза. – Вторая подряд разлука выше моих сил!»

Миссис Пендайс молча ждала, и мистер Парамор счел необходимым заговорить с ней.

– Сударыня, в этом деле вы можете добиться куда большего, нежели любой из нас, мужчин. Вы можете повлиять на Джорджа и на Беллью… и, сдается мне, на его жену тоже.

– Только не воображайте, – перебил сквайр, – будто я стану унижаться перед мерзавцем Беллью!

При этих словах мистер Парамор взглянул на сквайра, как врач смотрит на больного, когда ему ясен диагноз. С другой стороны, лицо мистера Пендайса – с его седыми бакенбардами и усами, с перекосом влево, с глазами как у сердитого лебедя, с решительным подбородком и скошенным лбом – имело ровно то выражение, какое появилось бы в подобной ситуации у любого деревенского джентльмена.

– О, мистер Парамор, если бы мне только увидеться с Джорджем! – воскликнула миссис Пендайс.

Она до такой степени жаждала свидания с сыном, что ее мысли не шли далее первых секунд этого свидания.

– Увидеться! – вскричал сквайр. – Потворствовать ему, как всегда, пока он не навлечет позор на наши головы!

Миссис Пендайс отвернулась от мужа и стала смотреть на поверенного. Волнение окрасило ее щеки нехарактерным румянцем, губы подрагивали, словно она хотела заговорить.

Мистер Парамор ответил вместо нее:

– Нет, Пендайс, если Джордж избалован, потворствовала ему сама система.

– Система! – скривился сквайр. – Никакую систему я к нему не применял. Я вообще не сторонник систем! Не понимаю, о чем вы говорите. Хвала господу, у меня есть еще один сын!

Миссис Пендайс шагнула к мужу.

– Хорас, – начала она, – ты ведь не собираешься…

Мистер Пендайс отвернулся от жены и резко спросил:

– Парамор, это верно, что не выйдет добиться отмены майората?

– Так же верно, как то, что я здесь сижу! – ответил мистер Парамор.

Глава 9. Определение пендайсицита

Грегори долго слонялся по шотландскому садику, то и дело запрокидывая голову к звездам. Одна из них, самая крупная, повисла над лиственницами; во взгляде ее на Грегори светилась ирония, ибо то была звезда любви. И Грегори, шагая по тисовой аллее (тисы выросли здесь задолго до появления Пендайсов и останутся, когда Пендайсы канут в небытие), охлаждал свое сердце в серебристых лучах этой большой звезды. Ирисы сдерживались – не благоухали, чтобы не подстегивать его чувств; лишь от молодых лиственниц и с дальних полей крался сквозь тьму к его ноздрям сладкий запах. Та же серая неясыть, что вопила тем вечером, когда Элен Беллью поцеловала в оранжерее Джорджа Пендайса, принялась ухать и сейчас, когда Грегори убивался из-за последствий этого поцелуя.

Его мысли вертелись вокруг преподобного; с предубежденностью, свойственной тем, кто все принимает слишком близко к сердцу, Грегори, изображая себе мистера Бартера, выбирал краски самые темные – чернее даже, чем долгополый пасторский сюртук.

«Бестактный, досужий тип, – думал Грегори. – Он не смеет, не смеет так говорить о ней!»

В размышления ворвался возглас мистера Парамора:

– Все никак не остынете, Виджел? А ведь вы нам совет сорвали; зачем, спрашивается?

– Затем, что мне противна фальшь. Брак моей подопечной – фальшь, и больше ничего. Лучше бы ей жить честно с любимым человеком!

– Это я от вас уже слышал, – произнес мистер Парамор. – Неужели вы этот тезис распространяете на всех без исключения?

– Именно так.

– Что ж, – усмехнулся мистер Парамор. – Умеете вы, идеалисты, каждую теорию подогнать под нужный случай! Помнится, вы говорили мне, что считаете узы брака священными.

– Они были бы священны, если бы речь шла о моем собственном браке, Парамор. Но здесь мы имеем уже свершившееся зло. Этот брак был ошибкой и перерос в чудовищную фальшь – его следует расторгнуть!

– Может, и так, – ответил мистер Парамор, – но если вы станете к любому браку подступать с этой меркой, бог знает что получится. Ведь такая практика подразумевает реконструкцию самых основ брака. Сейчас данный институт зиждется на собственности – а вы хотите, чтобы он зиждился на сердечном влечении. Ведь это диаметрально противоположные вещи! Готовы ли вы зайти настолько далеко?

– Готов.

– Значит, вы в той же степени экстремист, что и Бартер, только с другого конца. А весь вред – именно от экстремистов. Милый Виджел, умерьте свой пыл. Нет, я согласен: кое-какие исправления не помешают. А вот чего вы не понимаете, так это следующего: законы пишутся для тех, кто будет им подчиняться. Вы витаете в облаках, Виджел. Любое лекарство следует дозировать. Спуститесь на землю, дружище; где ваше чувство юмора? Вообразите, что вашу концепцию брака применили к Пендайсу, к его сыновьям, к его священнику, к его арендаторам и батракам в его поместье.

– Нет, нет, – возразил Грегори. – Я отказываюсь верить, что…

– Сельские жители, – мягко заговорил Парамор, – в подобных вопросах проявляют особенную косность. Их инстинкты мощны, ибо вскормлены мясом, а что до всех этих представителей округов в палате лордов, епископов и пэров – от них благодаря принятой у нас системе наследования по-прежнему зависит, кому и сколько этого «мяса» достанется. Есть даже болезнь – назовем ее, хоть это и неудачная шутка, пендайсицитом; ею заражены почти все эти люди. Их косность непробиваема. Порой они берутся что-нибудь реформировать – но, увы, не с того конца! И результат их так называемых реформ – лишние усилия и страдания! Такова жертва на алтарь принципа наследования. Уж я-то знаю – тридцать пять лет среди них не прошли даром!

Грегори отвернулся.

– Шутка и впрямь неудачная, – сказал он. – Не верю, что люди таковы! Никогда с этим не соглашусь. А если пендайсицит действительно существует, наш долг найти от него лекарство.

– Здесь поможет только операция, – возразил мистер Парамор. – А прежде, чем оперировать, больной должен пройти длительный процесс подготовки, как учит нас Листер[63].

– Парамор, мне претит ваш пессимизм! – бросил, не поворачиваясь, Грегори.

Мистер Парамор уставился ему в спину:

– Я не пессимист. Я очень далек от пессимизма.

И он начал декламировать:

Чуть маргаритки, как веснушки,

Усеют дол, усеют склон;

Чуть загордятся друг пред дружкой

Фиалка, крокус, анемон –

Сейчас кукушкин слышен глас –

Всем, кто женат, не в бровь, а в глаз…[64]

Грегори резко развернулся.

– Как любовь к поэзии уживается в вас с подобными взглядами? Мы должны построить…

– Вам вздумалось строить без фундамента, – перебил мистер Парамор. – Вы, Виджел, идете на поводу у своих эмоций. Закон о браке – всего лишь симптом. А собственно болезнь – это узость мышления; из-за нее-то подобные законы и необходимы. Неприятные люди – неприятные законы, а как иначе?

– Вы не убедите меня, будто люди довольны жизнью в этом болоте… болоте…

– Провинциализма! – подсказал мистер Парамор. – Вам было бы полезно заняться садоводством; оно явит вам наглядно то, что упускает ваш брат идеалист, а именно: люди, дорогой Виджел, подобно растениям, суть продукты наследственности и среды, и рост у них самый что ни на есть медленный. На терновнике не родится виноград, на чертополохе не завязываются смоквы – а если когда и завяжутся, так через много поколений, и ни труды ваши, ни голод ваш процесса не ускорят!

– Ваша теория умаляет нас всех до уровня чертополоха.

– Мощь социальных законов пропорциональна их потенциальной вредоносности, а вредоносность, в свою очередь, зависит от мощи идеалов человека, который может пострадать от законов. Если вы решите обойтись без брачных уз или раздадите свое имение бедным, а сами уйдете в монастырь, вас ждут тернии, но если вы при этом относите себя к смоквам, тернии вас не устрашат; примеры можно продолжать. Однако меня всегда удивляло, сколь быстро чертополох, мнящий себя смоквой, бывает разоблачен. Я многих вещей не терплю, Виджел, и среди прочего – несдержанности и пустозвонства.

Грегори, впрочем, смотрел в небо.

– Кажется, мы ушли от темы, – произнес мистер Парамор. – И вообще лучше вернемся в дом. Уже почти одиннадцать.

Лишь три окна светились в приземистом белом особняке – три глаза, устремленные на луну; сам же особняк вызывал ассоциации с волшебной ладьей, что плывет по ночному небосклону. Чернели угольные силуэты кедров. Старая неясыть унялась. Мистер Парамор взял Грегори под локоть.

– Соловей! Слыхали вы, как он заливается вон в той роще? Дивное место, что и говорить; понятно, почему Пендайсу оно столь дорого. Вы не рыболов, а, Виджел? Вам случалось наблюдать стайку рыб возле берега? Нет? Так вот, рыбы, точно слепцы, следуют за своим вожаком! А мы, люди, здесь, на земле, в своей стихии, делаем то же самое. Мы слепы, Виджел! Дальше собственного носа не видим! Мы провинциалы, черт нас возьми!

Грегори стиснул ладонями лоб:

– Я все думаю, как-то скажется развод на моей подопечной.

– Друг мой, я буду говорить с вами прямо. Ваша подопечная, ее муж и Джордж Пендайс – люди определенного сорта; именно для таких, с расчетом на таких людей и было разработано законодательство о разводе. У всех троих довольно стойкости, все трое безрассудны, упрямы и – вы уж меня извините – толстокожи. Если их дело дойдет до суда, что это будет? Крепчайшая ругань и зря потраченная неделя времени – и все за счет налогоплательщиков, кстати. Ну, еще прославленные адвокаты получат прекрасную возможность блеснуть, а публика будет зачитываться материалами процесса. Пожалуй, еще и ставки делать. Газеты, разумеется, пожируют на росте продаж. Повторяю, эти трое – те самые, ради кого писался закон о разводе. Можно долго распространяться насчет публичности, но в любом случае выигрывает непробиваемый, а больше всего страдают невиновные. Я уже говорил вам: развод не для чувствительных особ, сколь бы такая особа его ни заслуживала. Эти трое прекрасно все выдержат – зато на вас, Виджел, и на ваших друзьях, живущих в этом вот доме, не останется живого места. Вдобавок, никто в этой битве не выиграет! В том случае, конечно, если битва состоится. А она состоится, если до нее дойдет дело, ибо я не привык капитулировать – это противно моим инстинктам. Если же мы защищаться не станем, попомните мое слово: ваша подопечная и Джордж Пендайс осточертеют друг другу прежде, чем закон разрешит им пожениться, но Джордж как порядочный человек (во имя морали, по выражению его отца) будет обязан связать свою жизнь с женщиной, которой он надоел или которая сама ему надоела. Ну вот, я высказался. Пойду спать. Надо же, какая обильная роса. Заприте за собой дверь.

Мистер Парамор шагнул в оранжерею, но вдруг остановился и пошел обратно.

– Пендайс, – заговорил он, – видит ситуацию в том же свете, что и я. Он все отдал бы, только бы избежать суда, но из упрямства наломает дров, и чудо будет, если мы добьемся своего. Это и есть пендайсицит – его печать уже на каждом из нас. Доброй ночи!

И мистер Парамор оставил Грегори в парке, в компании со звездой. А поскольку Грегори не привык думать на отвлеченные темы, он и занял свои мысли не пендайсицитом, а Элен Беллью. И чем долее он о ней думал, тем более образ, им рисуемый, приближался к давно готовому, хранимому его сердцем образу, ибо такие сближения были свойственны Грегори; и все больше иронии наблюдалось в мерцании звезды над рощей, где свистал соловей.

Глава 10. Джордж пытается выйти в ноль

В четверг, в день Эпсомских летних скачек, Джордж Пендайс, сидя в углу купе первого класса, тщился получить цифру «пять» путем сложения двух двоек. На листке бумаги с эмблемой «Клуба стоиков» были прописаны суммы его проигрышей на скачках – четко, до последнего пенни: тысяча сорок пять фунтов (долг, по которому вышли все сроки), а пониже другая сумма – семьсот пятьдесят фунтов (свежайший проигрыш). Еще ниже шли его личные долги, округленные до тысячи фунтов. Джордж сам их округлил, приняв во внимание лишь те счета, которые получил на руки; всеведущее Провидение имело для него другое число, также округленное: полторы тысячи фунтов. В сумме получалось три тысячи двести девяносто пять фунтов. А поскольку на скачках и на бирже, этих средоточиях вечного движения, щепетильность относительно сумм, проигранных вот так, нежданно-негаданно, доходит до абсурда, то и надо было к следующему понедельнику добыть где-то тысячу семьсот девяносто пять фунтов. И без того букмекерская контора, ценя Джорджа как человека, умеющего проигрывать не хуже, чем выигрывать, и опасаясь потерять хорошего клиента, отсрочила выплату тысячи сорока пяти фунтов до Эпсомских скачек.

Противопоставить этим суммам (сюда еще не были включены жалованье тренеру и расходы на дело о разводе – Джордж понятия не имел, во что они для него выльются) он мог, во-первых, свой банковский счет (лишние двадцать фунтов ему еще выдадут); во-вторых, Эмблера и пару почти негодных скаковых лошадей; в-третьих (на этот источник Джордж уповал) – сумму Х, получить которую Эмблер имеет шанс… или нет – должен принести ему нынче.

Чего-чего, а присутствия духа Джорджу Пендайсу было отпущено с лихвой. Это качество управляло его существом; оно вошло в плоть и кровь его. Столкнувшись с проблемой, которая ввергла бы в отчаяние других – особенно тех, кого воспитывали не по наследственному плану, – Джордж ничем не выдавал ни тревоги, ни отчаяния. Обдумывая свое положение, Джордж исходил из определенных принципов. Во-первых, он не допустит, чтобы его имя появилось в списке должников. Скорее уж к евреям пойдет, возьмет у них деньги под залог наследственного поместья; евреи его оберут, ну так что ж! Во-вторых, он не даст ни намека на истинное состояние своих дел: поставит на Эмблера, зная, что в случае неудачи расплачиваться ему нечем. В-третьих, не будет думать о будущем – ведь и мысли о настоящем достаточно тяжелы.

Поезд вихлялся и подпрыгивал, словно подчиняясь некоему мотивчику; Джордж неподвижно сидел в своем углу.

Среди его попутчиков был достопочтенный Джеффри Уинлоу, который, сам не играя на скачках, весьма благоволил к сугубо английской породе и надеялся улучшить ее, лично посещая основные состязания.

– Ваш жеребец нынче участвует? – спросил достопочтенный Джеффри Уинлоу.

Джордж ответил кивком.

– Я поставлю на него пять фунтов – на счастье. Не могу себе позволить играть по-крупному. На прошлой неделе встретил вашу матушку в Фоксхолме, на приеме в саду. Давно не были у своих?

Джордж опять кивнул и ощутил странную сдавленность в груди – это щемило сердце.

– На ферме старины Пикока случился пожар, – продолжал достопочтенный Уинлоу. – Говорят, сквайр с мистером Бартером проявили себя настоящими героями. Он еще хоть куда, ваш отец!

Джордж кивнул в третий раз, и вторично у него сжалось сердце.

– Собираются ваши в Лондон в нынешнем сезоне?

– Не знаю, – ответил Джордж. – Хотите сигару?

Уинлоу взял сигару, обрезал кончик перочинным ножиком, не спеша поднял взгляд на Джорджа. Лишь отменный физиономист пробился бы сквозь невозмутимость этого квадратного лица, и Уинлоу подумал: «Не удивлюсь, если слухи о старине Джорже окажутся правдой».

Вслух же спросил:

– Все благополучно?

– Вполне.

Они расстались на ипподроме. Джордж сразу пошел к своему тренеру, от него – к месту выгула и оценки скаковых лошадей. Держа в уме уравнение с одним неизвестным (тем самым Х), Джордж дождался, пока его заметят двое неброско одетых джентльменов, один из которых что-то черкал в блокноте золотым карандашиком. Джентльмены приветствовали Джорджа со всей почтительностью, ведь это им причиталась большая часть суммы в тысячу семьсот девяносто пять фунтов.

– Сколько поставите против моего Эмблера?

– Ставим на равные шансы к пяти сотням, мистер Пендайс, – ответил джентльмен с золотым карандашиком.

Джордж записал ставку. Обычно он на таких условиях не играл, но сегодня все было иначе – казалось, действует некая сила, против которой традиции – прах.

«Будет чем расплатиться с долгами, – думал Джордж. – А если не повезет – дополнительная пара тысяч долга погоды не сделает».

Он приблизился к другому джентльмену – тоже неброско одетому, с бриллиантовой булавкой для галстука и с лицом еврейского типа. Далее Джордж перемещался от одного неброско одетого джентльмена к другому, опережаемый неким невидимым посланником, который нашептывал: «Мистер Пендайс пытается выйти в ноль», да так убедительно, что каждый следующий неброско одетый джентльмен выказывал небывалую уверенность насчет Эмблера. Вскоре Джордж уже имел перед неброско одетыми джентльменами обязательство: выплатить две тысячи фунтов в случае проигрыша. Также он имел заверение сих достойных джентльменов, что в случае, если Эмблер победит, он, Джордж, получит полторы тысячи фунтов. Ставка была теперь два к одному, и Джордж не мог, как обычно, поставить еще и на конкретное место, которое займет Эмблер.

«Вот я дурак, – думал он. – Зачем меня вообще сюда понесло? Парни из «Барниз» сами бы все сделали по-тихому. Эх, да какая теперь разница!»

В сумме, которую надо было добыть к понедельнику, все еще недоставало трехсот фунтов, и Джордж сделал последнюю ставку – семьсот к тремстам пятидесяти. Так, не истратив ни пенни, а только давая все новые обязательства, он решил уравнение с одним неизвестным.

С аукционной площадки он двинулся в бар, выпил виски и лишь после этого направил свои шаги на конюшню. Звонком уже объявили начало второго заезда; двор почти опустел, только в дальнем его конце мальчик прохаживал Эмблера. Джордж огляделся: знакомых ни души – и приблизился к своему жеребцу. Эмблер скосил на него шальной черный глаз с каемкой белка, тряхнул головой и стал смотреть вдаль.

«Если бы объяснить ему, если бы объяснить!» – подумал Джордж.

Коня увели к линии старта, а Джордж побрел к трибунам, по пути он выпил еще виски; до него долетела чья-то фраза:

– Я поставил шесть к четырем. Хорошо бы найти Пендайса: говорят, он нынче словно с цепи сорвался – такие ставки делает.

Джордж отодвинул стакан и, вместо того чтобы направиться на свое обычное место, начал медленный подъем на галерку. «Не хватало слушать, как они судят да рядят».

Там, на вершине трибуны – сего национального монумента, видимого за двадцать миль, – опасность встретить знакомых ему не угрожала. Туда поднимались «массы», и Джордж, взрезая их скопление, добрался наконец до самой верхней площадки, где смог положить бинокль на перила и устремить взор на линию старта. Он различил, кроме павлиньего голубого, под которым выступал его жокей, еще бледно-желтый, синий в белую полоску и красный с белыми звездочками.

Говорят, когда человек тонет, перед его мысленным взором проносятся призраки прошлого. С Джорджем было иначе: его душа словно сама сделалась этим ярко-голубым мазком. Глаза скрывал бинокль, в сжатых губах не осталось ни кровинки; они мучительно пересыхали, и Джордж то и дело их облизывал. Четыре разноцветных мазка выстроились в одну линию; взвился и упал флажок.

– Пустили! – загудело над трибунами, словно некое чудовище исторгло утробный рык.

Джордж поправил бинокль. Впереди синий в белую полоску, Эмблер в хвосте – такой расклад сохранялся до первого поворота[65]. Провидение, как бы решив, что от поглощенности Джорджа скачкой хоть кому-нибудь должна быть выгода, позволило чьей-то руке скользнуть под его локоть, вынуть булавку из его галстука и исчезнуть. Когда был пройден второй поворот – близ станции Таттенгем-Корнер, – Джордж ясно увидел, что Эмблер лидирует: бледно-желтый уступал ему самую малость, – так и вышли на прямую. Жокей Эмблера оглянулся и поднял хлыст, и в то же мгновение, как по волшебству, бледно-желтый поравнялся с Эмблером. Хлыст стегнул Эмблера по боку, и снова случилось чудо – бледно-желтый вырвался вперед. Фраза прежнего жокея пронзила Джорджу разум: «Попомните мое слово, сэр, он знает, что к чему. Когда этакая лошадка попадается, лучше ей не мешать».

– Дай ему волю, ты, идиот! – пробормотал Джордж.

Очередной удар хлыстом – и бледно-желтый впереди уже на два корпуса.

За спиной у Джорджа кто-то выдохнул:

– Фаворит побежден! Хотя нет, пока нет, ей-богу, нет!

Стон Джорджа как будто достиг ушей жокея – хлыст опустился. Эмблер рванулся вперед. Джордж видел: его жеребец наверстывает, и всей душой был с ним в этой борьбе. В каждую из последующих пятнадцати секунд Джордж успел умереть и родиться заново; с каждым броском все, что было в его натуре благородного и храброго, разгоралось ярче, а все мелкое, животное – уничтожалось, ибо сам он мчался рядом со своим Эмблером, и его собственный лоб покрывала пена. С губ слетали обрывки слов и фраз, которых никто не слыхал, ибо то же самое творилось со всеми зрителями.

Эмблер и бледно-желтый пришли к финишу голова в голову. Трибуны замерли: неясно было, кто же победил. Появились цифры: 7 2 5.

– Фаворит пришел вторым! На полголовы уступил! – раздалось поблизости.

Джордж сник; все вдруг сделалось ему безразлично. Он зачехлил свой бинокль и, подхваченный толпой, пошел по ступеням вниз. Позади кто-то ляпнул:

– Будь в трассе лишний фут, он выиграл бы.

– Не терплю таких лошадей, – отвечал другой голос. – От хлыста его, видите ли, коробит.

Джордж скрипнул зубами и пробурчал:

– Чертов кокни! Ты-то, ты что можешь смыслить в лошадях?

Говоривших повлекло прочь – Джордж потерял их из виду.

Долгий спуск позволил Джорджу взять себя в руки. Когда он появился на конюшне, лицо его было абсолютно невозмутимо. Блексмит, тренер, стоял возле денника.

– Это Типпинг виноват, сэр, – заговорил он, губы у него дрожали. – Всего-то и надо было – не мешать коню: он бы в два счета выиграл. Так нет же – хлыстом вздумал орудовать, идиот! За это надо у него лицензию отнять. Он…

Вся желчь, вся горечь поражения так и бросились Джорджу в голову.

– Не вам, Блексмит, бранить Типпинга – ведь это вы его наняли. Какого дьявола вы поругались с Суэллсом?

У субтильного тренера челюсть отвисла – так он был потрясен.

Джордж отвернулся и подошел к жокею, но увидел, какое у парня разнесчастное лицо, и сдержал злые слова, что уже готовы были сорваться с губ.

– Ничего, Типпинг, успокойтесь: нагоняя не будет, – сказал Джордж, вымучил улыбку и прошел к Эмблеру в денник.

Грум как раз закончил приводить коня в должный вид; Эмблер стоял, готовый удалиться с поля своего поражения. Грум исчез, и Джордж шагнул к Эмблеру поближе. На ипподроме нет такого местечка, такого уголка, где человек мог бы открыть свое сердце. Джордж всего только приник лбом к бархатистой конской морде; так он стоял в течение секунды, не долее. Эмблер стерпел эту краткую ласку, фыркнул, тряхнул головой. В непокорном взгляде влажных глаз отчетливо читалось: «Глупцы! Да что вы обо мне знаете?»

Джордж посторонился.

– Уведите его, – сказал он и долго еще глядел вслед Эмблеру.

На выходе из конюшни Джорджа караулил представитель иной расы. Этот субъект вечно отирался на скачках. Джордж наглядно знал его – и терпеть не мог.

– Не пфодадите ли мне вафего феребса, Пендайф? – спросил он, шепелявя. – Я дам вам пять тыфясь. Это недорафумение, фто он прифол фторым. Таких лофадей бить нельфя – это им только во вреф!

«Ах ты, падальщик!» – подумал Джордж, а вслух сказал:

– Благодарю, жеребец не продается.

Он побрел обратно к трибунам; в каждой ступеньке, в каждом лице ему мерещилось уравнение, в котором Х теперь удвоился. Трижды Джордж спускался в бар, и во время последнего паломничества сказал себе: «Эмблера придется продать. А другой такой конь мне не светит».

На зеленой равнине, которую сотни тысяч ног истоптали до побурения, которую сотни тысяч рук замусорили бумажками, окурками и объедками; на равнине, где людские приливы и отливы были подчинены расписанию сражений, толпились все те, кому эта равнина, эти сражения служили кормушкой. Воплями восторга они встречали сияющих победителей, стенали в унисон с мрачными побежденными, тем и другим предлагали напитки и снедь. По этой зеленой равнине, лавируя меж одноногих калек и оборванных акробатов, женщин с грудными младенцами, мошенников всякого рода, включая жучков[66], пробирался Джордж Пендайс – губы сжаты, зубы стиснуты, лоб набычен.

– Удачи, капитан, – пробормотал Джордж. – Удачи вам назавтра, большой, большущей удачи!.. Ради господа бога, ваша светлость!.. Прицелься с толком и бросай![67]

Солнце выглянуло после долгого отсутствия и принялось жарить Джорджу затылок; вонючий ветер донес до его ушей последний рык чудовища: «Пустили!»

Джордж обернулся на звук знакомого голоса. Перед ним стоял Уинлоу. «Чтоб тебя черти взяли!» – подумал Джордж, а вслух сказал:

– А вот и снова вы!

Достопочтенный Джеффри неспешно обошел вокруг Джорджа, без особого интереса заглянул ему в лицо.

– Не повезло вам нынче, дружище; печально, весьма печально. Говорят, вы продали Эмблера этому субъекту, Гильдерстейну.

Сердце Джорджа оборвалось.

«Что, так скоро? – подумал он. – Всем уже растрепал! Неужели этот прохвост получит моего коня – МОЕГО КОНЯ?!»

Ответил же он с полным спокойствием:

– Мне нужны были деньги.

Уинлоу, не лишенный чувства такта, сменил тему.

В тот же вечер, позднее, Джордж сидел у окна в «Клубе стоиков», обозревая Пикадилли. Из-под козырька ладони он видел, как спешат на восток и на запад хэнсомы; за каждым стеклом белел диск лица, а то и два диска – совсем рядом. Тихое гудение лондонских улиц проникало в клубную гостиную вместе с прохладой, спутницей тьмы. В Грин-парке все замерло; деревья, подсвеченные фонарями, визуально углубляли сумрак, а высоко над городом и звезды, и лиловое небо казались прикрытыми золотой кисеей. Бесконечным потоком шли мимо Джорджа люди. Некоторые взглядывали на освещенные окна и на молодого человека во фраке, с белоснежной грудью. Многие думали при этом: «Ишь какой щеголь! Небось ему только и дела, что ждать, покуда батюшкино наследство само в руки приплывет. Я бы с ним местами-то поменялся!» Случалось, впрочем, что тот или иной прохожий бормотал: «Не с добра парень в окошке торчит – одиноко ему, поди!»

А Джордж, улавливая эти взгляды, только крепче сжимал рот; лишь изредка его губы морщила горькая усмешка, зато лоб до сих пор ощущал бархатистость конской морды, зато глаза, никому не видимые под ладонью, были темны от боли.

Глава 11. Мистер Бартер выходит на прогулку

Событие начаться в доме священника могло теперь в любую секунду. Преподобный, который сам не страдал принципиально, не терпел ни мыслей о чужих страданиях, ни тем паче их вида. Впрочем, до сего дня ему и не приходилось ни мыслить, ни терпеть, ибо жена его на все вопросы отвечала одно: «Нет, дорогой, нет, я в порядке; правда-правда, это пустяки». Притом же говорила она улыбаясь – пусть и побелевшими губами. Однако в это утро, выдавливая привычные слова, миссис Бартер не сумела выдавить заодно и улыбку. Не прочел преподобный в ее глазах и привычного неистребимого оптимизма; единственным, что ей удалось произнести, да и то скрипя зубами, было:

– Хассел, пошли за доктором Уилсоном.

Преподобный сначала закрыл глаза, а уж потом поцеловал жену – его пугало мертвенно-белое лицо с ввалившимся ртом. Через пять минут грум уже спешил в Корнмаркет верхом на коренастом чалом жеребчике, а преподобный стоял посреди своего кабинета, озирая, словно с мольбой о содействии, всех по очереди домашних божков. Наконец, он взял одну из своих крикетных бит и принялся полировать ее. Шестнадцать лет назад, когда появлялся на свет Хассел-младший, Хассела-старшего застали врасплох звуки, не забытые им и по сей день. Звуки эти впечатались в память и нервы, и преподобный ни за что, ни за какие блага мира, не согласился бы повторить кошмарный опыт. С тех пор эти звуки регулярно раздавались в пасторском доме, ибо миссис Бартер была, подобно большинству жен, героиней, но мистер Бартер, хотя и привык к повторениям, поныне испытывал панический ужас. Казалось, Провидение придерживает эмоции, предназначенные мистеру Бартеру на время всего процесса: копит, чтобы дать им выход в последний момент. Мистер Бартер поставил биту на место, закупорил флакон с полиролью и вновь воззрился на домашних божков. Ни один из них не пришел к нему на помощь. Мысли его двинулись по тому же кругу, по которому бегали уже целых десять раз. «Мне нельзя уходить. Я должен дождаться Уилсона. Случиться может что угодно. С другой стороны, с ней же нянька. И потом, я ведь сделать ничего не сумею. Бедняжка Роза, моя дорогая бедняжка! Мой долг… Что это? Нет, нечего мне путаться под ногами».

И преподобный, бессознательно не поднимая шума, открыл дверь и бессознательно сменил привычный шаг на передвижение на цыпочках. Он подкрался к вешалке, снял свою черную соломенную шляпу, все так же крадучись и не отдавая себе отчета в том, что крадется, вышел за порог и, не колеблясь более, двинулся по проселочной дороге.

Три минуты спустя он возник снова, приблизился к дому быстрее, чем покинул его, ворвался в холл, взбежал по лестнице и вошел в спальню жены.

– Роза, милая, могу я тебе чем-нибудь помочь?

Миссис Бартер выпростала руку, и на миг ее глаза вспыхнули озлоблением. Сквозь закушенный рот прорвалось едва различимое:

– Нет, милый, ничем. Иди лучше погуляй.

Мистер Бартер приложился губами к дрожащей руке жены и попятился к двери. Оказавшись в коридоре, он воздел руку, стиснутую в кулак, рысью сбежал со ступеней и вторично исчез из виду. Он шагал все быстрее, и скоро деревня осталась позади. Теперь, когда преподобного окружали сплошь милые сельские виды, приятные звуки и запахи, нервы его начали восстанавливаться. Он даже был в состоянии думать о посторонних вещах – например, о школьных отметках Сесила (далеко не удовлетворительных); о деревенском старике Хермоне (преподобный подозревал, что Хермон кашляет нарочно: вот, мол, бронхит у меня, значит – не грех портвейну тяпнуть лишний разочек); о матче-реванше с крикетной командой Колдингема и о своей уверенности в том, что с их левши подающего можно сбить спесь хорошим ударом; о новом издании Псалтыри, о нерадении к посещениям церкви Божией пяти семейств, что обосновались на севере деревни (они хитрее, неподатливее остальных, да и вид у них нездешний, не английский – чересчур смуглы). Размышляя обо всех этих предметах, мистер Бартер забыл то, что хотел забыть, однако, едва послышался стук колес, шагнул с проселка на засеянное поле, как бы с целью оценить виды на урожай, и ждал, скрытый колосьями, пока проедет экипаж. Это оказался не доктор Уилсон – а ведь мог оказаться и он, – поэтому на ближайшей развилке преподобный бессознательно свернул с дороги на Корнмаркет.

Был полдень, когда мистер Бартер дошагал до Колдингема, деревни в шести милях от Уорстед-Скейнс. Мистеру Бартеру хотелось выпить стакан пива, но посещение пивной не приличествовало сану, и он пошел на кладбище при церкви. Там он уселся на скамью под платаном, напротив участка, отведенного членам семьи Уинлоу, ибо Колдингем был вотчиной лорда Монтроссора и всех Уинлоу предавали земле именно здесь. В ветвях, над могилами, деловито жужжали пчелы, а мистер Бартер думал: «Прекрасное место. У нас в Уорстед-Скейнс и близко нет ничего подобного…»

Внезапно его как подбросило: нельзя и дальше сидеть здесь, предаваясь размышлениям! А что, если его жена умрет? Такое случается – жена Джона Тарпа из Блетчингема умерла ведь десятыми родами! Лоб мистера Бартера взмок; он отер испарину, бросил сердитый взгляд на могилы и поднялся со скамьи.

Он прошел еще немного – тропа забирала вниз – и оказался на лугу. Там был в разгаре крикетный матч, и мистер Бартер, сам того не желая, остановился посмотреть. Играла колдингемская команда. Да, он не ошибся: подача у левши мощная, и мяч после отскока меняет траекторию – с офсайда на легсайд (обычное дело у левшей), но летит-то мячик недалеко, ох недалеко! Мистер Бартер шагнул за линию, к самым воротцам – так будет виден угол смены траектории. Игра настолько поглотила мистера Бартера, что он не сразу узнал достопочтенного Джеффри Уинлоу, который, в наколенниках и сине-зеленом блейзере, курил сигару, оседлав складной стул.

– Уинлоу! – воскликнул мистер Батлер. – Так это ваша команда играет против деревенских? Жаль, не могу задерживаться, а то полюбовался бы, как вы подаете. Я просто шел мимо – дела, знаете ли, забросили меня в ваши края, – но мне пора домой!

Неподдельная серьезность физиономии преподобного возбудила в Уинлоу интерес.

– А может, останетесь, пообедаете с нами?

– Нет, никак нельзя. Моя жена… В общем, я должен идти!

– Ах вон что! В таком случае, конечно, ступайте.

Достопочтенный Уинлоу глядел в разгоряченное лицо преподобного почти томно, ибо исход каждой ситуации, включая эту конкретную, зависел от движения его голубых глаз, что было ему хорошо известно.

– Кстати, – заговорил Уинлоу, – Джордж Пендайс, похоже, принял изрядный удар судьбы. Ему пришлось продать своего жеребца. Я виделся с ним в Эпсоме на позапрошлой неделе.

Мистер Бартер оживился.

– Я всегда был уверен, что Джордж Пендайс доиграется с этими своими скачками. Прискорбная весть, весьма прискорбная.

– Говорят, – продолжал Уинлоу, – что только в четверг он потерял четыре тысячи фунтов. А ведь он и без того был по уши в долгах – это-то мне доподлинно известно. Бедняга Джордж! На редкость славный малый – и такое невезенье!

– Я тоже сочувствую молодому Пендайсу, – поддакнул мистер Бартер. – Он и без долгов угодил в переплет.

Лучик любопытства пробил вечную апатичность голубых глаз достопочтенного Джеффри.

– Вы намекаете на миссис… Я угадал? До меня доходили слухи – людей ведь молчать не заставишь. Жаль беднягу сквайра и миссис Пендайс. Надеюсь, они отыщут выход.

Преподобный нахмурился.

– Я сделал все, что было в моих силах, – отчеканил он. – Ого! Отличный удар, сэр! Я всегда говорил: достаточно капли отваги, и этот ваш хваленый левша будет повержен. Он, конечно, может так подать, что мяч траекторию сменит, да только недалеко улетит, в этом все дело. Ох, я заболтался. Мне нужно домой!

И вновь на лицо мистера Бартера легла тень неподдельной серьезности.

– Стало быть, в четверг вы играете за колдингемцев против нашей команды? Тогда до скорого!

Достопочтенный Уинлоу отвечал кивком. Преподобный Бартер тоже кивнул и двинулся к деревне.

На церковный двор он больше не пошел, а пустился шагать по тропе через поля. Он проголодался, его мучила жажда. В одной из его проповедей был следующий пассаж: «Нам следует смирять свои аппетиты. Лишь ежедневным воздержанием, пусть в мелочах, мы достигнем истинных высот духа. Не преуспев же в этом, не можем и уповать на познание Господа». И в пасторском доме, и в деревне хорошо знали, что дух преподобного возносится на высоты поистине опасные, если только по какой-то причине преподобный пропускает одну из трапез. Ибо дух сей был заключен в отменно здоровую плоть, чьи функции (в частности, пищеварительная) четкостью могли соперничать с часовым механизмом, сигналы же, посылаемые этой плотью, были регулярны, мощны и не терпели игнорирования. Преподобный, прочитав эту проповедь, взялся весьма часто и по целой неделе, а то и долее отказывать себе во втором стакане эля за обедом или в сигаре после ужина (сигару он заменял трубкой). Он искренне верил, что таким образом достигает духовных высот; как знать – может, он их и достигал. А если и нет, все равно некому было это заметить, поскольку прихожане в большинстве своем полагали, будто мистер Бартер духовно выше их уже потому только, что он их пастор. Что до незначительного меньшинства, лишь некоторые его представители не принимали во внимание тот факт, что мистер Бартер является их пастором в силу необходимости, благодаря совершенству системы наследования, коя поставила его над ними почти автоматически, не учитывая его личных склонностей. Преподобный Бартер пользовался тем большим уважением, что не мог быть смещен; паства радовалась, что ею руководит тот, кому приход достался по наследству, а не какой-нибудь викаришка вроде колдингемского, чья должность зависит от чужой воли. У преподобного же Бартера все члены прихода (за вычетом двух отпетых типов и одного атеиста), будь они консерваторы или либералы (последние обнаружили себя сравнительно недавно, когда стала распространяться уверенность в том, что выборы действительно тайные), свято веровали в систему наследования.

Мистер Бартер бессознательно направил стопы свои к Блетчингему, где была таверна, известная как «приют умеренности». Все в нем противилось и лимонаду, и имбирному пиву среди дня (ни одно ни другое не согрело бы его кровь и не успокоило нервы), однако он знал, что больше пойти некуда. И потому, завидев шпиль блетчингемской церкви, преподобный воспрянул духом.

«Хлеб и сыр, – думал мистер Бартер. – Что может быть лучше хлеба с сыром? Да еще мне там кофе сварят».

В этой чашке кофе мистер Бартер находил нечто символическое, импонирующее его состоянию. Кофе был крепчайший, бодрящий; аромат от него шел особый – так пахнет только кофе, который готовят в сельской местности. Мистер Бартер сделал всего несколько глотков и продолжил путь. После первого поворота ему предстала сельская школа; из ее стен доносилось размеренное, но нестройное гудение – похоже было, что работает машина, отслужившая свой срок. Преподобный остановился послушать. Привалившись к стене, что ограничивала пространство для игр, он пытался различить слова, произносимые нараспев, как в молитве. Получалось следующее: «Дважды два – четыре, дважды четыре – шесть, дважды шесть – восемь». Преподобный пошел дальше, размышляя: «Прекрасно! Впрочем, если мы все пустим на самотек, одному Господу ведомо, что получится: чего доброго, эти дети, когда вырастут, не будут знать своего места». И чело его омрачилось.

Мистер Бартер перелез через изгородь и зашагал по тропе. Воздух звенел от пения жаворонков, стебли клевера клонились под тяжестью пчел. Поле плавно сходило к небольшому пруду, затененному ивами; ярдах в тридцати от пруда, под палящим солнцем, был привязан к колышку старый, донельзя костлявый конь. Обнажая желтые зубы, он тщетно тянулся к воде. Священник остановился. Он не знал, чей это конь: от поля до границы с его приходом лежало целых три луга, – но сразу понял, что бедное животное изнывает от жажды. Приблизившись и найдя, что веревка слишком груба для его пальцев, мистер Бартер решил просто вырвать из земли колышек. Пока длились его усилия, пока он, багровый лицом, упирался и тянул, кляча терпеливо ждала, взирая на преподобного мутными глазами. Отброшенный силой инерции, с колышком в руке, мистер Бартер едва устоял на ногах. Конь в испуге отпрянул.

– Не бойся, дурашка! – сказал ему преподобный, а в сторону буркнул: – Что за изверг привязал бедную тварь на самом солнцепеке! Эх, жаль, своего ума никому не дашь!

И преподобный повел коня к воде. Тот не противился, но, поскольку никаким дурным поступком не заслужил своего несчастья, то и благодарности к избавителю не чувствовал. Напившись вволю, конь принялся щипать травку, а священника постигло крушение иллюзий. Он заново вбил колышек – здесь, вблизи воды, это было нетрудно по причине рыхлости грунта, – поднялся и смерил коня неодобрительным взглядом.

Животное невозмутимо паслось. Преподобный достал носовой платок, отер пот со лба и нахмурился. Неблагодарность – хоть в человеке, хоть в бессловесной твари – была ему отвратительна.

Лишь теперь, совершенно внезапно, он ощутил усталость.

– Наверное, уже кончилось; должно было кончиться, – сказал себе преподобный и торопливо зашагал напрямик по лугу, даром что солнце так и палило.

Дверь пасторского дома стояла нараспашку. Пройдя к себе в кабинет, преподобный с минуту собирался с мыслями. Наверху были слышны торопливые шаги – туда-сюда, туда-сюда. Долгий стон наполнил ужасом сердце преподобного.

Он вскочил и рванулся было к колокольчику, но не стал звонить, а сам побежал наверх. Под дверью в комнату жены топталась на ковре старая няня – уши закрыты ладонями, лицо залито слезами.

– О сэр! – выдохнула она, увидев преподобного. – О сэр!

Священник метнул на нее дикий взор и вскричал:

– Женщина! Женщина!

После чего тоже закрыл уши руками и бегом бросился вниз по лестнице.

В холле сидела какая-то дама. Это была миссис Пендайс, и преподобный ринулся к ней, как дитя, которое ищет утешения у матери.

– Моя жена, – бормотал он. – Моя бедная жена! Одному богу известно, что они там с нею делают, миссис Пендайс! – И преподобный спрятал лицо в ладонях.

Миссис Пендайс, часть жизни прожившая как Тоттеридж, некоторое время не двигалась. Затем рука в перчатке легла на мясистое предплечье преподобного, на котором, вследствие сжимания кулаков, круто напряглись мускулы.

– Дорогой мистер Бартер, положитесь на опытность доктора Уилсона. Пройдемте в гостиную!

Преподобный, спотыкаясь, будто слепец, дал себя увести. В гостиной он сел на диван; миссис Пендайс села рядом, удерживая ладонь на его предплечье; по ее лицу пробегали судороги, словно она едва владела собой. Тихим голосом миссис Пендайс приговаривала:

– Все будет хорошо, все будет хорошо. Успокойтесь!

В ее сочувствии и тревоге явно сквозила не то чтобы неприязнь, а скорее легкое недоумение: почему это она сидит в пасторской гостиной и поглаживает пастора по предплечью?

Мистер Бартер отнял руки от лица.

– Если она умрет, – произнес он каким-то чужим голосом, – я этого не вынесу.

Возглас был явно не из категории нередкого в подобных случаях пустозвонства. Сама собой ладонь миссис Пендайс соскользнула с предплечья мистера Бартера и легла на диванную обивку из блестящего, словно вощеного, чинца[68] с ало-зеленым рисунком, а душа содрогнулась, потрясенная отчаянием в пасторских интонациях.

– Ждите здесь, – сказала миссис Пендайс. – Я схожу наверх, узнаю, что да как.

Властность была отнюдь не свойственна миссис Пендайс, но мистер Бартер, имевший вид мальчугана, который раскаивается за свои проделки, даже не подумал возражать.

Она вышла, а он приблизился к двери и стал слушать, жаждая уловить хоть какие-нибудь звуки, хоть шелест ее платья. Увы, миссис Пендайс носила нижнюю юбку из батиста, и священник был один на один с тишиной, которую не мог выносить. Топоча своими грубыми ботинками, сцепив за спиной руки, он метался по комнате – голова низко опущена, губы сжаты; так, выкатывая глаза, яростно сверкая белками, мечется бык, впервые запертый в загоне.

Мысли его блуждали – страшные, гневные мысли, – ибо он не мог направить их молитвой. Слова, которые он столь часто произносил: «Все в руце Господней! Все в руце Господней!» – никак не применялись к данной ситуации. Вместо них в мозгу вертелась фраза мистера Парамора, оброненная у сквайра за столом: «Умерьте свой пыл», и была в ней жестокая ирония. «Умерьте свой пыл, умерьте свой пыл!» Он, священник, не умерил пыла – и вот его жена корчится в муках, и…

Звук наконец раздался. Лицо преподобного, загорелое до красноты, побледнеть не могло в принципе, но мощные кулаки разжались. В дверях стояла миссис Пендайс, светясь особенной, сострадательно-восторженной улыбкой.

– Все в порядке: мальчик. Бедняжке пришлось ужас как тяжело!

Некоторое время священник молча глядел на миссис Пендайс – и вдруг рванулся, выскочил из гостиной, влетел к себе в кабинет. Только там, и только запершись на ключ, смог он преклонить колени, чтобы долго, долго оставаться в таком положении вообще без всяких мыслей.

Глава 12. Сквайр принимает решение

В тот же вечер, за последним бокалом из целой пинты портвейна, мистер Бартер ощутил непреодолимую тягу развеяться, острую потребность в обществе себе подобных.

Нахлобучив шляпу и застегнув пальто – ибо, хотя июньский вечер и был хорош, а все-таки с востока потягивало холодком, – мистер Бартер зашагал в сторону деревни.

Грунтовка, что вилась меж подстриженных изгородей и забирала к вязовой аллее, где давно устроились на покой грачи, вызывала у мистера Бартера ассоциации с тропой, что ведет прямо к Господу. Запахло дымом очагов, замаячили впереди коттеджи, кузня, деревенские лавчонки фасадами на выгон. Ярче сделались огни в дверных проемах и в окошках; бриз, который едва дотрагивался до листвы каштанов, дал себе волю в отзывчивой на прикосновения осиновой листве. Дома и деревья, деревья и дома! Прежние укрытия и приют на будущее!

Священник остановил первого встречного.

– Отличная погодка для сенокоса, верно, Айкен? Как ваша жена? Что? Девочкой разрешилась? Ну-ну. Мальчишек вам надо, Айкен, мальчишек! Слыхали о том, что произошло у нас? Так вот, благодарение Господу…

С каждым прохожим, во всех домах по очереди утолял мистер Бартер свою потребность в сочувствии, врачуя рану, ожидая, пока затянется струпом пустота, что образовалась от утраты чести. А сверху вниз глядели на него невозмутимые каштаны и трепетные осины, глядели и словно шептали: «Ах, эта человечья мелюзга!»

Луна, бывшая на исходе первой четверти, взошла над церковным двором; та же самая молодая серебряная луна, что со скептицизмом взирала на Уорстед-Скейнс, еще когда проповедовал первый из Бартеров, а первый из Пендайсов вел дела в поместье. Та же самая луна, что – безмятежная, дивная – взойдет опять, когда упокоится последний Бартер и последний Пендайс, и – так и быть! – сквозь лилово-розоватый эфир процедит на их надгробия толику сияния.

«Озадачу Стедмена – пускай займется этим участком. Во-первых, его надо расширить; во-вторых, надгробия обновить: им лет по полтораста, буквы совсем стерлись. Пожалуй, с надгробий-то и начнем».

Преподобный двинулся лугом по тропе прямо к дому сквайра.

День угас, и только лунные лучи освещали некошеную траву.

В усадьбе нараспашку стояли застекленные двери столовой, ведшие в сад; сквайр сидел один, над тарелкой с остатками фруктов; мрачные мысли теснились в его мозгу. По обе стороны от сквайра, словно прикрывая его с флангов, сурово глядели изображения почивших Пендайсов; напротив, над дубовым буфетом, уставленным серебряной посудой, на эту молчаливую компанию взирала его супруга, по обыкновению чуть удивленно вскинув тонкие брови.

Сквайр поднял голову:

– А, Бартер! Как ваша жена?

– Неплохо, с учетом обстоятельств.

– Рад слышать. Она у вас крепкая, выносливая на диво. Что будете пить – портвейн или кларет?

– Бокал портвейну, благодарю вас.

– То-то вы нынче испереживались. Я знаю, каково оно. Мы, нынешние, не чета нашим отцам; вот было поколение, вот нервы! Когда матушка моя разрешалась Чарлзом, отец весь день провел на охоте. Зато когда моя жена производила на свет Джорджа, я буквально извелся! – Сквайр умолк, но тут же поспешно добавил: – Впрочем, вы-то, наверное, к таким делам привыкли.

Мистер Бартер нахмурился.

– Сегодня я шел через Колдингем, – сказал он. – И встретил Уинлоу. Он справлялся о вас.

– Уинлоу! Славная женщина его супруга. У них, кажется, всего один сын?

Священник поморщился и вдруг выпалил:

– Уинлоу сказал мне, что Джордж продал жеребца.

Сквайр изменился в лице и с подозрением уставился на мистера Бартера, однако тот внимательно изучал свой бокал.

– Продал жеребца! Что это значит? Надеюсь, Уинлоу изложил вам причины, Бартер?

Священник допил портвейн.

– О причинах, Пендайс, я никогда не спрашиваю, если дело касается завсегдатаев тотализатора. Такие субъекты действуют, мне кажется, наобум, и понимания у них не больше, чем у бессловесных тварей.

– У игроков – конечно, – возразил мистер Пендайс. – А Джордж-то здесь при чем?

На мгновение глаза преподобного блеснули усмешкой. Он поджал губы.

Сквайр вскочил:

– Говорите, Бартер!

Священник покраснел. Разносить слухи ему претило: конечно, слухи о мужчинах; женщины – совсем другое дело. И совершенно так же, как во время визита к Беллью, он проявлял крайнюю осторожность в выражениях, боясь указать на Джорджа, так и теперь он стал запираться:

– Нет-нет, Пендайс, я ничего не знаю.

Сквайр забегал по комнате, а мистер Бартер почувствовал шевеление возле ног. Это спаниель Джон вылез из-под стола и застыл в луже лунного света. В нем, поднявшем исполненный трагизма взор на мистера Пендайса, как бы воплотилась сама идея раболепия пред тем, в чьей власти находится поместье. «Ну вот опять, – говорили собачьи глаза. – Нет мне покоя и, видно, не будет!»

Молчание нарушил сквайр.

– Я всегда полагался на вас, Бартер, как на родного брата. Ответьте же: во что впутался Джордж?

«В конце концов, – подумал преподобный, – сквайр ведь его отец!»

После чего выдал:

– До меня всего лишь докатился слушок, а сам я ничего не знаю, так вот, говорят, что Джордж проиграл крупную сумму. По-моему, это просто досужие домыслы. Никогда не верил и не верю сплетням. А если Джордж и продал жеребца – тем лучше: вперед не будет искушения.

Хорас Пендайс не отвечал. Единственная мысль билась в его потрясенном, охваченном яростью сознании: «Мой сын – игрок! Уорстед-Скейнс – в руках игрока!»

Священник поднялся.

– Это только слухи. Не берите в голову. Лично я не верю, будто Джордж мог так сглупить. А сейчас мне пора к жене. Доброй ночи.

И мистер Бартер, маскируя неловкость частыми кивками, удалился тем же путем, каким и вошел – через застекленную дверь.

Сквайр же не мог двинуться с места.

Игрок!

Для мистера Пендайса, который не отделял себя от Уорстед-Скейнс, который держал дела поместья в уме, даже когда не думал о них целенаправленно, который не воспринимал сына иначе как наследником этой земли, который более всего страшился перемен, – для мистера Пендайса не было слова ужаснее. Игрок! Ему и в голову не приходило, что его бесценная система хоть сколько-нибудь повинна в поведении Джорджа. Мистеру Парамору он заявил: «Никакую систему я к нему не применял. Я вообще не сторонник систем!» Он просто воспитывал сына как джентльмена. Он предпочел бы, чтобы Джордж служил в гвардии, но Джордж провалился на экзамене; он предпочел бы, чтобы Джордж, чем вести пустую жизнь в Лондоне, посвятил себя поместью, женился и родил сына, а он и этого не сумел. Мистер Пендайс посодействовал Джорджу, когда тому взбрело встать под знамена территориального полка и записаться в члены «Клуба стоиков». Что еще мог он предпринять, дабы сын его не поступал неподобающим образом? И вот Джордж – игрок!

Единожды сделавший ставку никогда не остановится!

И сквайр, подняв глаза на стену, бросил в лицо жене:

– Это все твоя кровь!

Ответом ему был кроткий взгляд.

Мистер Пендайс резко отвернулся и покинул комнату. Дверь захлопнулась прямо перед носом спаниеля Джона, который с некоторых пор не мог поспеть за хозяином. Бедняга стоял и принюхивался – не придет ли кто, не выпустит ли его.

Мистер Пендайс прошагал в свой кабинет, отпер ключом ящик бюро, достал документы и надолго замер над ними. Документов было три: черновик завещания мистера Пендайса; перечень участков, сдаваемых в аренду, с указанием площади (в акрах) и размера арендной платы; копия соглашения, по которому поместье перешло к мистеру Пендайсу после женитьбы. На этот-то документ, полный горчайшей иронии, мистер Пендайс взирал долее всего. Текст он не перечитывал, а в голове его вертелось: «Отмены майората не добиться – так сказал Парамор! Игрок!»

Уже упомянутая «косность», обычная в обитателях нашего странного мира, а сквайру свойственная более, чем прочим, являлась не столько чертой его характера, сколько определителем его мыслей и поступков. Сквайр жил во власти инстинктивного страха перед неизвестным, на подсознательном уровне боялся взглянуть на что бы то ни было с новой точки зрения и привычно веровал в прецедент. «Косность» состояла в близком родстве с его самым главным качеством, моральным качеством – властью принимать решения. Пусть решения были «косные» и даже глупые, пусть они провоцировали ненужные страдания, пусть никак не соотносились ни с нравственностью, ни со здравым смыслом, но сквайр имел власть их принимать и не отступаться от них. Этой власти он был обязан тем, что он сквайр, что сохраняет данный статус уже многие века и имеет все шансы растянуть его на века грядущие. «Косность» была у него в крови. Лишь благодаря ей он противился разрушительным силам, которые время выдвинуло против него самого, против порядка, за который он ратовал, и против принципа наследования; лишь благодаря ей он мог сохранить преемственность поколений, передав сыну все, чем владел. Однако вот перед сквайром документ, согласно которому осуществится акт такой передачи – сквайр же сверлит бумагу сердитым, негодующим взором.

Джентльмен, принявший непростое решение, не всегда воплощает его в жизнь с той легкостью и секретностью, что ему желательна. Мистер Пендайс вошел в спальню с намерением ни слова не говорить жене. Она спала. Появление сквайра ее разбудило, однако она не шевельнулась и не открыла глаз – и вот этот-то вид полного покоя, в то время как сам сквайр был настолько взбудоражен, вынудил его воскликнуть:

– Ты знала, что Джордж играет на тотализаторе?

Жена вдруг открыла отнюдь не заспанные глаза; при огоньке свечи в серебряном подсвечнике они казались совсем темными.

– Он ставил крупные суммы, и ему пришлось продать жеребца. Он в жизни бы с ним не расстался, если бы не был по уши в долгах. Чего доброго, его имя появится в списке должников!

Одеяло зашевелилось, словно та, что была им укрыта, вздумала вырваться, затем послышался ее спокойный мягкий голос:

– Все молодые люди играют на тотализаторе, Хорас, тебе надо бы это знать!

Сквайр, который стоял в изножье кровати, высоко поднял подсвечник, и была в этом жесте некая зловещая неоднозначность.

«Так ты его защищаешь? Вызов мне бросаешь?» – как бы спрашивал сквайр.

Вцепившись в спинку кровати, он вскричал:

– Тот, кто играет и распутничает, мне не сын! Я не могу рисковать поместьем!

Миссис Пендайс встала с постели и в течение нескольких секунд взирала на мужа. Сердце ее отчаянно билось. Она ждала бури, ждала все эти дни – и вот буря грянула. Побелевшие губы произнесли:

– Что ты имеешь в виду? Я тебя не понимаю, Хорас.

Взгляд мистера Пендайса заметался в поисках неизвестно чего.

– Мое терпение лопнуло, – наконец заговорил мистер Пендайс. – Полумеры бессмысленны. До тех пор, пока Джордж не представит доказательства, что порвал с этой женщиной, до тех пор, пока не убедит меня, что завязал с тотализатором, до тех пор, пока… пока не обрушатся небеса, я его знать не желаю!

Марджери Пендайс, чьи нервы были на пределе, более остальных условий напугало вот это «пока не обрушатся небеса». В устах ее супруга – тех самых устах, с которых во всю жизнь не слетела ни единая метафора, которым не случилось выдать ни одной хоть в какой-то степени туманной фразы или использовать речевой маркер не своего сословия, это выражение имело зловещий посыл.

Сквайр между тем продолжал:

– Я растил Джорджа так, как растили меня самого. Мне и не снилось, что из него выйдет негодяй!

Трепет покинул сердце миссис Пендайс.

– Как ты смеешь, Хорас! – вскричала она.

Сквайр отпустил спинку кровати и забегал по комнате, и шаги его, отчетливые в полной тишине, как бы предупреждали, что пощады Джорджу не будет.

– Я принял решение, – снова заговорил мистер Пендайс. – Поместье…

И тут из груди миссис Пендайс исторгся целый поток:

– Это ты-то растил Джорджа? Да ведь ты… ты его никогда не понимал! Ты… ты никогда ничего для него не сделал! Джордж рос сам по себе, как и все вы здесь, в этом… в этом… – Впрочем, слово так и не было произнесено, ибо миссис Пендайс и сама хорошенько не знала, о какую твердыню слепой птицей билась ее душа. – Ты никогда не любил Джорджа так, как любила его я! Какое мне дело до поместья? Лучше бы ты его продал! Думаешь, мне нравится здесь жить? Думаешь, мне здесь вообще когда-нибудь нравилось? Думаешь, я когда-нибудь… – Миссис Пендайс не докончила фразу «Думаешь, я когда-нибудь любила тебя?» – Мой сын негодяй? Да я сотню раз слышала, как ты усмехался, тряс головой и повторял: «Молодость есть молодость!» Думаешь, мне неизвестно, чем бы вы все занимались, если б только не трусили? Думаешь, я не знаю, о чем вы между собой говорите? А что до тотализатора, и ты бы тоже делал ставки, но тебе духу не хватает! И теперь, когда Джордж попал в беду…

Поток иссяк столь же внезапно, как и прорвался.

Мистер Пендайс шагнул обратно к изножью кровати, снова стиснул спинку. Свет свечи, ровный и яркий, явил каждому из супругов лицо другого – лицо, сильно разнящееся с привычным образом. На тощей загорелой шее Сквайра, между уголками жесткого воротничка, билась жилка.

– Ты… ты говоришь как умалишенная! – с запинкой произнес сквайр. – Мой отец поступил бы именно так, коснись дело меня; его отец точно так же поступил бы с ним! Господи! По-твоему, я допущу, чтобы Джордж промотал все имущество; по-твоему, стану терпеть в доме эту женщину вместе с ее сыном ублюдком – потому что ведь он будет все равно что ублюдок! Ты меня еще не знаешь!

Последние слова сквайр процедил сквозь зубы, почти прорычал. Миссис Пендайс вся подобралась, как для прыжка.

– Если ты отречешься от Джорджа, я останусь с ним; я никогда не вернусь к тебе!

Хватка руки сквайра на спинке кровати ослабла. Свеча горела по-прежнему ровно и ярко, и видно было, как у сквайра отвисла челюсть. Он захлопнул рот со щелчком, клацнув зубами, резко отвернулся и бросил:

– Не болтай чепухи!

Затем, взяв подсвечник, сквайр проследовал к себе в гардеробную.

В первые минуты он чувствовал только досаду. Жена позволила себе взорваться – как это было некрасиво, как не вязалось с ее происхождением и воспитанием! «Находит же такое на женщин! – думал сквайр. – Вот лягу здесь, один – будет знать!»

Он огляделся. Лечь в гардеробной было решительно не на что – ни кровати, ни даже дивана. Снова взяв свечу, мистер Пендайс направился к двери, но почему-то заколебался. Бог весть откуда взялось ощущение безысходности и одиночества; оно нарастало, и мистер Пендайс, послушный ему, остановился у окна.

Молодой месяц висел еще довольно низко; лучи лились на неподвижную поджарую фигуру сквайра, и эффект был таков, что сквайр на контрасте представал невыразимо унылым. С головы до ног он являл собой воплощенные уныние, печаль и старость – этакая квинтэссенция всех прежних сквайров, которым, каждому в свой черед, открывался из окна все тот же пейзаж – луга и поля в глазури лунного света; земельная собственность. На выпасе, повернув морду в сторону дома, стоял дряхлый гунтер по кличке Боб, и при виде жеребца тяжкий вздох вырвался из груди сквайра.

И в ответ на этот вздох что-то как бы привалилось к двери. Сквайр открыл ее, гадая, что бы это могло быть. Спаниель Джон, лежа на матрасике в синем полотняном чехле, головой к стене, поднял сонный взгляд на хозяина. «Я здесь, хозяин, – говорили его глаза. – Уже поздно, я почти заснул, но рад, что ты явился мне на сон грядущий».

Спаниель Джон поднял черное ухо, заслоняя от света глаза, и вздохнул протяжно и хрипло. Мистер Пендайс закрыл дверь. О своей собаке он напрочь позабыл, но теперь, когда увидел это преданное существо, к нему возвратилась вера в привычный порядок вещей, в свою исконную власть, во все, что он почитал от себя неотделимым, вошел в спальню и лег рядом с женой.

Скоро он уже спал.

Часть III

Глава 1. Одиссея миссис Пендайс

А вот миссис Пендайс не спала. Ее муж находился под действием благословенного снотворного – трудов и хлопот, неизбежных, когда владеешь землей и сдаешь ее в аренду, – но у миссис Пендайс такого снадобья не было. Она лежала с открытыми глазами, доверяя мраку все самое сокровенное, глубоко запрятанное, святое, что жило в ее душе. О, если бы кто-нибудь заглянул в эти глаза! Но, будь мрак светом, ни один любопытствующий ничего не увидел бы в глазах Марджери Пендайс, ибо много глубже сокровеннейших чувств таилось в ее душе осознание себя истинной леди – гибкое, неуловимое, замысловато переплетенное с уважением к другим и к себе; древнее, если не сказать исконное, осознание это, будто кольчуга тончайшей работы, оберегало миссис Пендайс от чужих глаз. И, наверное, ночь выдалась действительно чернее черного, если миссис Пендайс позволила себе снять эту кольчугу, полежать во тьме без нее.

Едва забрезжил свет, миссис Пендайс вновь надела кольчугу и, тихонько выбравшись из постели, долго-долго умывалась, ведь глазам ее было больно, как если бы ночь напролет она смотрела на пламя. Затем она неслышно приблизилась к открытому окну и выглянула.

Солнце только-только взошло; птицы давали утренний концерт. Под окном, в саду, цветы казались сизыми от росы; сизыми были и деревья, опутанные туманом как пряжей. И что-то призрачное померещилось миссис Пендайс в дряхлом гунтере, который, поместив морду на жердь загонной изгороди, под утро забылся сном.

Налетел порыв ветра, взволновал недвижную рассветную сырость – и все, что миссис Пендайс неосознанно считала в поместье тюремными атрибутами, а также все, что было для нее в Уорстед-Скейнс неосознанно дорогого, вдруг оказалось разграничено и осмыслено ею. Ветер подул в лицо, как бы объясняя: вот первое, а вот второе, и затрепетало над сердцем белое полотно сорочки, словно били крыльями птицы, готовые взлететь.

Завершилось первое отделение птичьего концерта, и солнце, как бы удивленное внезапной тишиной, улыбнулось иронично и лучезарно, и сизый налет пропал, и под ним обнаружилось буйство красок. Долгие часы на душе у миссис Пендайс было сумрачно и тяжко, но теперь на нее словно посветили фонариком. Ибо эта ранимая душа: чуждая действиям, готовая съежиться от грубого касания, своей стойкостью обязанная поколениям истинных леди, – эта душа приняла решение, противное самой своей сущности, и страдала от этого. Продолжая страдать, и прежестоко, от неизбежности решительного шага, душа тем не менее не колебалась, но, подобно звезде, только ярче сияла сквозь пелену темных туч. В Марджери Пендайс (урожденной Тоттеридж) не было «плебейской крови», которая отвечает за ярость, злобу и дурные предчувствия; не пенное пиво и не мутный сидр текли в ее жилах – в них тек чистейший кларет. Ни черствость, ни праведный гнев не могли служить ей опорой – миссис Пендайс оставалось рассчитывать только на это слабое бледное пламя, что зажглось в глубинах ее существа, – пламя негасимое, хоть и почти не дающее тепла. Дух миссис Пендайс не восклицал: «Э нет, меня со счетов не сбросят!», а твердил другое: «Нельзя допустить, чтобы меня сбросили со счетов, ведь если это случится, погибну не только я сама – со мной погибнет нечто выше и важнее меня». Под словом «нечто» миссис Пендайс неосознанно понимала культурный код своего сословия, определяемый словами «сдержанность» и «невозмутимость». Ее характер сформировался в полном соответствии с этим кодом: миссис Пендайс никогда не затевала ссор по пустякам, не теряла самообладания, не делала из мухи слона, не преувеличивала и не преуменьшала, не подозревала дурного в ближних. И вот она решилась – не прежде, чем следовало, но и без опоздания, – и, раз решившись, отступать не собиралась. Ибо речь шла уже не об одной материнской любви, но о самоуважении, а оно, глубочайшее из наших чувств, велит поступить так-то и так-то, или поплатишься собственной душой.

На цыпочках она вернулась к кровати. Муж, которого она задумала покинуть, спал. Миссис Пендайс воззрилась на него без гнева, без упрека – только застывшее безразличие было в ее глазах. Увидь миссис Пендайс себя со стороны, она и сама не расшифровала бы по этому взгляду своих чувств.

Потому-то, когда разгулялось утро и настала пора вставать, миссис Пендайс ни действием, ни мимикой, ни вздохом не выдала присутствия в своей душе этой новой решимости. Задуманное свершится, но как нечто обыденное, как часть ежедневной рутины. Миссис Пендайс не предпринимала усилий, чтобы казаться спокойной, не гордилась тем, как хорошо это у нее получается. Она действовала по наитию, то есть как ей внушили еще в раннем детстве, – иными словами, не суетилась и не причиняла страданий близким.

Мистер Пендайс, сопровождаемый управляющим и спаниелем Джоном, вышел из дому в половине одиннадцатого. Он и не подозревал, что жена его до сих пор помнит сказанное накануне и что намерена выполнить угрозу. Одеваясь, мистер Пендайс повторил: он знать не желает Джорджа, он вычеркнет его из завещания, он добьется покорности крутыми мерами – короче, будет верен своему слову. С его стороны нелепо было бы предполагать в женщине, а тем более в собственной жене, такую же верность словам, вдобавок брошенным сгоряча.

Первую половину утра миссис Пендайс провела как обычно. Через полчаса после ухода сквайра она велела подать экипаж и уложить в него пару собственноручно упакованных чемоданчиков, спокойно спустилась со своей зеленой сумочкой в руках и так же спокойно уселась. Горничной, дворецкому Бестеру и кучеру Бенсону она сказала, что едет в Лондон повидаться с мистером Джорджем. Нора и Би гостили у Тарпов, так что с ними прощаться не пришлось. Оставался дряхлый скайтерьер Рой – опасаясь, что отъезд будет слишком тяжел, миссис Пендайс взяла собаку с собой на станцию.

Мужу она оставила записку, положив ее там, где мистер Пендайс гарантированно нашел бы ее, зато никто другой вовсе бы не заметил.

«Дорогой Хорас, я уезжаю в Лондон, чтобы быть рядом с Джорджем. Поселюсь на Бонд-стрит, в отеле «Гринз». Ты ведь помнишь сказанное мною вчера вечером. Возможно, ты не вполне осознал, что это не пустые слова. Позаботься о бедном старичке Рое: проследи, чтобы его не перекармливали мясом, пока стоит жара. Что касается роз, Джекмен лучше, чем Элис, знает, как за ними ухаживать. Сообщи мне, пожалуйста, о самочувствии бедняжки Розы Бартер. Не волнуйся за меня. Когда нужно будет, я напишу милому Джеральду, но пока не в состоянии писать ни ему, ни девочкам.

Прощай, дорогой Хорас, прости, если расстроила тебя.

Твоя жена Марджери Пендайс».

Покидая дом, миссис Пендайс не устроила бурной сцены, но и разум ее не был смущен этим поступком. Свой отъезд она воспринимала не как бегство или вызов мужу – ведь не скрыла, где поселится, и обошлась без мелодраматических восклицаний вроде: «Я никогда к тебе не вернусь». Ей претило ставить перед выбором кого бы то ни было. Правда, практические соображения, например средства, на которые она теперь будет жить, не коснулись сознания миссис Пендайс. Но даже и это лишний раз подтверждало: миссис Пендайс глядит широко – настолько, что прозаические мелочи остаются незамеченными. Хорас, во всяком случае, не допустит, чтобы она голодала: сама мысль об этом не укладывается в голове. И потом, у нее свои триста фунтов в год. Миссис Пендайс, не имея понятия, много это или мало, означает ли свободную наличность или неснимаемые проценты, об этом и не задумывалась. «Я отлично проживу в коттеджике, лишь бы со мной был Рой, а под окнами цветник», – говорила себе миссис Пендайс, и вряд ли преувеличивала, даром что никогда не живала в коттеджиках. Не зря она была урожденная Тоттеридж; Тоттериджи без денег получают все, что другим достается за деньги, а если и не получают, то прекрасно обходятся без, ибо самодостаточны, ибо за многие века в них развилось и окрепло это неброское качество души.

Тем не менее из экипажа миссис Пендайс выбралась поспешно, к вагону прошла, склонив голову, и дряхлый скайтерьер, оставленный на сиденье, по этой поспешности, по тому, как, щекоча ему нос, катились по шерсти отнюдь не его слезы, по новой тоске в сердце догадался, что это не обычное расставание, и заскулил, тычась мордой в стекло.

Миссис Пендайс велела кебби ехать в отель «Гринз»; только когда она уже заселилась, когда распаковала вещи, умылась и пообедала, в ней начали пробуждаться смущение и тоска по дому. До тех пор она была слишком взбудоражена своим поступком и потому не думала ни о дальнейших шагах, ни о том, во что выльются ее надежды, ожидания и мечты. Прихватив зонтик от солнца, она вышла на Бонд-стрит.

Какой-то прохожий снял перед нею шляпу.

«Господи! – подумала она. – Кто этот человек? Откуда-то ведь он меня знает!»

У миссис Пендайс была плохая память на лица; впрочем, хоть она и не вспомнила имени джентльмена, но сразу ободрилась. Почти исчезло чувство одиночества и неприкаянности, а скоро в глазах появился нехарактерный блеск, ведь миссис Пендайс встречались изящные дамы, ведь каждая следующая витрина модного магазина казалась великолепнее предыдущей. Радость, подобная той, которая владеет юной дебютанткой на балу и душами моряков, когда судно причаливает к неведомому берегу, коснулась Марджери Пендайс. Она вступила в новый мир, бросила вызов неожиданностям, поверила, что в ее власти длить это ощущение хоть целую вечность. Уверенность подкреплял дух лондонских улиц и солнечная июньская погода, и миссис Пендайс шла, вся пропитанная блаженством. Она миновала парфюмерный магазин и подумала, что никогда еще не обоняла более чарующих ароматов. Следующей в ряду была витрина с кружевами – здесь миссис Пендайс надолго задержалась. Собственная установка – ничего не покупать, ведь ее деньги нужны Джорджу – нисколько не испортила миссис Пендайс удовольствие, не повлияла на ощущение, что, пожелай она, и эти прелестные вещи будут принадлежать ей.

В следующей витрине ей предстал перечень театральных пьес, концертов и опер заодно с портретами выдающихся актеров, певцов и музыкантов. Она созерцала их с восторгом, пожалуй, забавным для любого прохожего. Да неужто все эти представления даются нынче, и завтра, и каждый день, и неужто ими можно насладиться всего за несколько шиллингов? Миссис Пендайс посещала подобные зрелища с раз навсегда установленной педантичностью: единожды в год – опера, дважды – театр, и никаких концертов, ведь мистер Пендайс не любил «классической» музыки. Пока она так стояла, к ней подошла за милостыней измученная, истомленная жаждой женщина с младенцем на руках, таким сморщенным и крошечным, что он едва виднелся в тряпье. Миссис Пендайс вынула кошелек и подала нищенке полкроны, и, едва сделала это, на нее нахлынуло чуть ли не бешенство. «Бедный малютка! – подумалось ей. – И ведь наверняка в Лондоне таких несчастных тысячи – а я-то про них знать не знала!»

Она улыбнулась нищенке, та улыбнулась в ответ, и пухлый юноша-еврей, что стоял в дверях магазина, тоже улыбнулся, будто находя всю сцену весьма милой. Миссис Пендайс казалось, что Лондон нашептывает ей нежности, и это было так непривычно и так приятно, что даже не верилось, ведь Уорстед-Скейнс не сделал ничего подобного ни разу за тридцать с лишним лет. Не без удовольствия миссис Пендайс стала глядеться в витрину шляпного магазинчика; стекло проявило снисходительность к ее серому полотняному платью с бантиками из черного бархата и гипюровой отделкой, даром что пошили платье два года назад. С другой стороны, миссис Пендайс надела его всего однажды, прошлым летом, в знак траура по бедному Хьюберту. Милосердно обошлось стекло и с ее щечками, и с глазами, что так трогательно оживились, и с темной массой волос, припорошенных серебристой сединой. И миссис Пендайс подумала: «Я еще отнюдь не стара!» Зато вид собственной шляпки ее не порадовал: шляпка имела загнутые книзу поля. Вообще-то миссис Пендайс любила этот фасон, однако теперь ей стало казаться, что в нынешнем сезоне такие шляпки уже не носят. Она долго стояла у витрины, убеждая себя, что все представленные здесь шляпки будут ей к лицу и что они ей нравятся, хотя они ей совсем не нравились. Она задерживалась и у других витрин. Целый год она не видела витрин, целых тридцать четыре года разглядывала их не иначе как в компании мужа или дочерей, хотя никто из них не находил в таком времяпровождении ничего занятного.

Люди в массе своей тоже отличались от тех, которых она наблюдала, наезжая в Лондон с Хорасом или девочками. Сегодня почти все были ей симпатичны; почти каждый вел совсем иную жизнь, непохожую на жизнь миссис Пендайс, причем казалось, что она сама непостижимым образом чуточку причастна к этой жизни. Она как будто могла запросто познакомиться с любым из прохожих, услышать его историю, проникнуть в его мысли и чувства и даже быть выслушанной с интересом и участием. И это тоже удивляло ее, и дружелюбная улыбка оставалась на ее губах, и у всех, кто ее видел: продавщиц, светских модниц, кебби, членов всевозможных клубов, полисменов, теплело на сердце, потому что очень, очень мила была эта увядающая дама с посеребренными, высоко поднятыми надо лбом волосами, в шляпке с полями, загнутыми книзу.

Так миссис Пендайс дошла до Пикадилли и свернула на запад, к «Клубу стоиков». Она хорошо знала, где находится этот клуб; проезжая мимо, обязательно смотрела на окна, а однажды – в юбилей королевы Виктории – провела в этом здании целый день, потому что из его окон хорошо была видна праздничная процессия.

Однако чем ближе миссис Пендайс подходила к «Клубу стоиков», тем сильнее ее потряхивало. Конечно, в отличие от сквайра, она не мучила себя домыслами о последствиях, но и в ее сердце уже угнездилась тревога.

Джорджа в клубе не было, и швейцар понятия не имел, где он может находиться. Миссис Пендайс остановилась, замерла. Джордж – ее сын; как она спросит его адрес? Швейцар, который живо распознал в посетительнице настоящую леди, терпеливо ждал. Наконец миссис Пендайс заговорила:

– Нет ли здесь комнаты, где я могла бы написать записку, или это будет не совсем…

– Как не быть, мэм, разумеется, есть. Я прямо сейчас провожу вас, мэм.

И хотя ситуация была самая невинная: к сыну пришла мать, швейцар, шествуя впереди миссис Пендайс, проявлял такую осторожность, словно устраивал влюбленным тайное свидание. Пожалуй, он не ошибался насчет относительных ценностей любви, ибо имел огромный опыт, поскольку немало лет прожил в непосредственной близости от представителей высшего общества.

На гербовой бумаге с выпуклыми белыми буквами «Клуб стоиков», столь хорошо знакомой миссис Пендайс по письмам сына, она изложила то, что имела сообщить ему. Звуки не проникали в эту полутемную комнатку; было совершенно тихо, только крупная муха, разбуженная солнечным светом, билась между стеклом и жалюзи. Преобладали здесь темные, тусклые тона, мебель была старая. В «Клубе стоиков» не жаловали ни нового искусства, ни пышных, с лоском, драпировок, без которых немыслимы все эти клубы для представителей среднего класса, куда принимают всех подряд. Небольшая эта комната всем своим видом как бы сетовала: «Мною так редко пользуются – но, прошу вас, располагайтесь, чувствуйте себя как дома, ведь такой уголок найдется в каждом поместье!»

И все же уединение этой комнатки помнило многих «стоиков», и много писем ко многим женщинам было здесь сочинено. Возможно, Джордж писал к Элен Беллью вот за этим самым столом, этим самым пером. Вообразив эту сцену, миссис Пендайс почувствовала укол ревности, но все же написала:

«Дорогой Джордж, я должна сообщить тебе нечто крайне важное. Пожалуйста, приходи ко мне в отель «Гринз», и как можно скорее, мой милый. Мне будет одиноко и тоскливо, пока я тебя не увижу.

Любящая тебя

Марджери Пендайс».

Письмо получилось как будто не к сыну, а к любовнику; это вышло непреднамеренно, а просто потому, что у миссис Пендайс никогда не было любовника, которому она могла бы написать в таком стиле.

Неуверенная, что поступает правильно, она вложила письмо и монету в полкроны швейцару в ладонь, ответила отказом на его предложение выпить чаю и направила нерешительные шаги в сторону Гайд-парка.

Было пять часов; солнце сияло даже ярче, чем в первой половине дня. Люди – в экипажах и пешком – двигались к площади Гайд-парк-корнер. Казалось, конца не будет этому праздному потоку. Поспешно и робко – она не привыкла ни к большому количеству транспорта, ни к толпам – миссис Пендайс пересекла улицу и села на скамью. Быть может, Джордж где-то рядом, и она увидит его; быть может, здесь Элен Беллью, и она увидит и ее тоже. При мысли об этом сердце миссис Пендайс забилось чаще, а глаза под вскинутыми бровями как-то просительно стали глядеть на каждого, кто шел мимо: на мужчин, старых и молодых, на светских дам, на свеженьких юных девиц. Как они милы, как прелестно одеты! Зависть пополам с удовольствием охватила миссис Пендайс – она всегда испытывала это чувство при виде красивых вещей, но сейчас не сознавала, что и сама очаровательна в своей шляпке с опущенными полями.

Она все сидела и ждала, и вот мало-помалу свинцовая тяжесть закралась к ней в сердце. Нервы ее были на пределе; всякий раз, когда с ней здоровался человек, которого ей следовало бы помнить, ее бросало в дрожь. И всякий раз, когда она отвечала на приветствие кивком, ее щеки розовели, а жалкая улыбка словно говорила: «Да, я понимаю, что веду себя несообразно своему полу. Мне и самой странно и неловко сидеть здесь в одиночестве!»

Она чувствовала себя старой. Никогда это ощущение не было столь острым и болезненным. В вихре веселой толпы, в разгар яркого дня, одиночество, дав о себе знать, быстро трансформировалось в страх. Миссис Пендайс казалось, что она никому не нужна, что выброшена из этого мира. Словно одно из растений в ее обожаемом саду, она, выдернутая из земли, жалкими оголенными корнями тянется обратно, тщетно ищет опоры. Миссис Пендайс стало ясно, что она слишком долго питалась от почвы, которую ненавидела, что прошли все сроки пересадки – она слишком стара. Сельский уклад, это грузное бескрылое порождение времени и земли, давно держит ее в своих щупальцах: она его наложница, и не видать ей избавления.

Глава 2. Сын и мать

Верблюду легче пролезть в игольное ушко, нежели человеку – в члены «Клуба стоиков», если этот человек не имеет поддержки в виде наследственной системы. Тайным голосованием никогда не одобрят кандидатуру того соискателя, который не кормится от чужих трудов, а поскольку первое клубное правило запрещает «стоикам» хоть как-то зарабатывать хлеб свой в течение всей жизни, то и кормиться кандидату следует тем, что запасли для него предки. И чем длиннее ряд этих предков, тем меньше риск, что кандидат получит черный шар[69].

В свою очередь, тому, кто не попал в «Клуб стоиков», крайне трудно достичь впечатляющего внешнего самоконтроля, который необходим для маскировки недостатка самоконтроля внутреннего. Так на примере «Клуба стоиков» природа демонстрирует свою способность подсовывать лекарство тем, кому оно всего нужнее. Мудрой природе известно, что Джордж Пендайс и сотни ему подобных молодых людей в силу своего происхождения отродясь не ведали ни борьбы, ни страданий; мудрая природа опасается, как бы жизнь, та еще насмешница, не ткнула их носами во что-нибудь дурно пахнущее – ибо тогда Джордж Пендайс и ему подобные завопят от негодования и ужаса, а это весьма докучно. На такой именно случай природа изобрела маску, а до совершенства довела ее под сводами «Клуба стоиков». Этой маской она закрывает лица молодых людей, в самообладании которых не уверена, и называет их джентльменами. Когда же до нее – и только до нее одной – из-под маски доносятся стенания (ибо жизнь топчется по этим молодым людям, а ножищи у нее ох какие неуклюжие), природа чувствует жалость, понимая, что не сами страдальцы виноваты, а виновата система; вот ее-то давно следовало бы обновить. И в жалости своей природа наделила многих молодых людей толстейшей кожей, крепкими икрами и самодовольными душами, с тем чтобы они, шагая по проторенным тропам, до самой смерти не ведали иного пути – как и отцы их, и деды. Но иногда природа (пока еще не социалистка) трепещет крыльями и тяжко вздыхает. Страхи ее понятны: крайности и уродства их системы вполне могут обернуться крайностями и уродствами противоположного сорта. Природе претит любая блажь, но эта конкретная блажь, которую мистер Парамор столь приземленно нарек пендайсицитом, внушает ей настоящий ужас.

Случается, что долгие годы сходство между отцом и сыном как бы дремлет, и лишь когда разрушительные силы угрожают звеньям цепи, что связывает сына и отца, это сходство пробуждается и по иронии, заложенной в природе, становится главным фактором в уничтожении наследственного принципа. Интересно, что оно же есть и оправдание этого принципа – пусть молчаливое, зато самое веское.

Как Джордж не представлял себе, на какую глубину в его отце пустил корни пендайсицит, так и Хорас Пендайс не имел аналогичных сведений о Джордже. Вдобавок ни отец, ни сын не знали даже каждый про себя, сколько бульдожьего таится в глубине их душ, не подозревали, до какой степени сильны в них собственнические инстинкты, а они были сильны и могли причинить немало ненужных страданий. Правда, ни мистер Пендайс, ни его старший сын не желали причинять страдания тем, кто находился в их собственности; они просто не могли противиться инстинкту, ибо он вошел в их плоть и кровь по причине атрофии сдерживающих механизмов, а также вследствие того, что «кулик, великий на своем болоте», имелся в каждом поколении Пендайсов. И теперь Джордж, опровергая уверенность своей матери в том, что он Тоттеридж, отстаивал принцип наследования по мужской линии; в своей беде он отдалялся от Тоттериджей, в которых было больше внутренней свободы и меньше провинциализма, – так повелось с тех самых пор, когда Хьюберт де Тоттеридж предпринял личный крестовый поход, из которого предпочел не возвращаться. С Пендайсами дело обстояло иначе: с незапамятных времен Пендайсы не были ничем иным, кроме как представителями джентри, причем истолковывали это определение буквально, не допуская никаких поэтических отклонений. Подобно бесчисленным помещичьим семействам Пендайсы волей-неволей, повинуясь собственным же традициям, стали провинциалами до мозга костей.

Назови кто-нибудь Джорджа провинциалом, он вперил бы в оскорбителя негодующий взор, однако негодующие взоры малоэффективны, когда надо переиначить собственную природу. Провинциализма Джорджу хватило, чтобы, наскучив миссис Беллью, упорно удерживать ее, тогда как и соображения насчет ее блага, и чувство собственного достоинства требовали дать ей свободу. Джордж тем не менее привязал к себе миссис Беллью на два лишних месяца. Впрочем, ему есть оправдание. Его сердце разрывалось; он изнемог от тоски и страсти, а также от глубинного, яростного изумления: как это его, именно его, вдруг да бросят, будто старую перчатку? Женщины надоедают мужчинам – такое случается ежедневно, таков порядок вещей. Но чтобы наоборот? Из природного упрямства Джордж долго боролся с реальностью, но и теперь, когда сомнений не осталось, не прекратил борьбы. Джордж был истинный Пендайс!

С точки зрения света, однако, он вел себя прежним образом: в десять утра появлялся в «Клубе стоиков», чтобы съесть завтрак и просмотреть спортивные газеты, ближе к полудню хэнсом вез его на вокзал, с которого уходил поезд к месту скачек; если же скачек в тот день не было, Джордж отправлялся на крикетный стадион «Лордз» или в теннисный клуб «Принсез»; в половине седьмого можно было наблюдать, как Джордж поднимается по лестнице «Клуба стоиков» в комнату для игры в карты – ту самую, где карикатурный его портрет как бы говорил: «Вот так задача! Но положение обязывает – нельзя сойти с дистанции!»; в восемь ужинал – бутылка шампанского во льду, лицо румяно после целого дня на солнце, грудь сорочки и напомаженные волосы так и сияют. Поди сыщи в Лондоне человека счастливее!

Но едва сгущалась тьма, двустворчатые двери выпускали Джорджа на залитую огнями улицу, и до следующего утра свет не ведал, где он обретается и чем занят. Ночью Джордж отыгрывался за мучительные часы, проведенные в маске. Он наматывал мили по мостовым, стараясь утомить себя, или шел в Гайд-парк, садился на скамью в самом темном уголке и так сидел, скрестив руки на груди, поникнув головой. Бывало, он отправлялся в мюзик-холл, где ослепительны огни и вульгарен смех, где приторно пахнет от накрашенных женщин; там Джордж тщился хоть на секунду забыть лицо, смех, запах женщины, по которой изнывал. И все время его терзала ревность к неведомому сопернику. Не в натуре Джорджа было мыслить отвлеченно: он не мог представить, чтобы женщина бросила его просто так, а не ради другого мужчины. Ноги несли его к дому, где жила миссис Беллью; он маялся на тротуаре, косился на окна. Дважды он оказывался под ее дверью, но звонка так не тронул. Один раз, увидев, что в гостиной горит свет, он все-таки позвонил. Ему не открыли. Тогда злой дух овладел Джорджем – он стал отчаянно трезвонить. Все без толку. Наконец он побрел в квартиру-студию, которую снял поблизости от дома миссис Беллью, и засел за письмо к ней. Он долго бился, изорвал немало черновиков – выражать свои чувства на бумаге ему было трудно и неприятно. Вот что в конце концов вышло из-под его пера:

«Я знаю, что сегодня вечером ты была дома. Единственный раз я пришел к тебе – почему ты меня не впустила? Ты не имеешь права так обращаться со мной. Я тебе не собака!

Джордж».

Как предвестье рассвета, засеребрилась мгла над рекой, и фонари сделались бледнее, когда Джордж вышел из дому и опустил в почтовый ящик свое послание. Он вернулся на набережную и лег на скамейку под платаном. Он лежал и не ведал, что его разглядывает человек, не имеющий где приклонить голову, кроме как на этой самой скамейке.

Но пришло утро, а вместе с ним и страх показаться нелепым – благословенное чувство для страдальцев. Джордж поднялся – не хватало, чтобы «стоика» увидели лежащим на скамье во фраке! В обычный час он натянул маску и двинулся в сторону клуба. Там ему передали письмо миссис Пендайс, и он, не мешкая, поехал в гостиницу.

Миссис Пендайс еще не спускалась, и по ее просьбе Джорджа провели к ней в номер. Джордж нашел матушку стоящей посреди комнаты в капоте – она как будто не знала, как и где встречать его. Лишь когда он приблизился, миссис Пендайс шагнула к нему и обняла за шею. Джордж не видел ее лица, и его собственное лицо было скрыто, но сквозь тонкую ткань он почувствовал, как она вся подалась к нему. Ее ладони лежали на его затылке – он ощутил их дрожь, и на мгновение ему показалось, что бремя упало с его плеч, но лишь на мгновение, ибо судорожная ласка материнских рук вызвала в Джордже страх. Мать улыбалась сквозь слезы – и это было оскорбительно.

– Перестань, мама!

Миссис Пендайс отвечала долгим взглядом. Джордж не мог его снести и отвернулся.

– Ну, – начал он довольно грубо, – когда же ты объяснишь, что тебя сюда привело.

Миссис Пендайс села на диван. До того как пришел сын, она расчесывала волосы; хоть и полуседые, они сохранили и густоту, и мягкость, и вид их, рассыпанных по плечам, потряс Джорджа. Он как-то не думал, что волосы матери не всегда уложены в прическу.

Сидя с ней на диване, он чувствовал прикосновения ее пальцев к своим; они как будто умоляли не обижаться и не покидать ее. Мать – он знал это – пыталась заглянуть ему в глаза; он видел, как дрожат ее губы, но упрямая, почти злая усмешка застыла на его лице.

– Ну и вот, милый, – запинаясь, рассказывала миссис Пендайс, – я объявила твоему отцу, что не смирюсь с его решением, и приехала к тебе.

Многие сыновья не видят проблемы в том, чтобы принимать как должное все, что делают для них матери: материнская преданность их отнюдь не смущает, – а что до сыновней любви – они предоставляют матерям о ней догадываться, не утруждаясь внешними проявлениями. Однако едва ли не каждый такой сын будет потрясен, если мать хоть на дюйм отступит от светских правил, хоть на толщину волоска не впишется в стандарты приличий, установленные для матери истинного джентльмена.

Так уж распорядилась жизнь, что родовые муки женщины длятся всю жизнь.

Вот и Джордж испытал шок, узнав, что мать покинула его отца из преданности ему, сыну. Чувство самоуважения было в нем уязвлено. Мысль о том, что имя Марджери Пендайс станут трепать, бросила вызов мужскому благородству Джорджа и его понятиям о мироустройстве. Как это дико, просто в голове не укладывается, как неправильно! Мелькнула и еще одна мысль, побочная: «Она приехала давить на меня!»

– Мама, если ты думаешь, что я от нее отступлюсь… – начал Джордж.

Миссис Пендайс сжала его пальцы и возразила с болью в голосе:

– Ничего подобного, милый, если она так сильно любит тебя, разве могу я просить о чем-нибудь в этом роде? Поэтому я и…

Джордж мрачно усмехнулся:

– Ну и что ты тогда можешь сделать? Какой смысл в твоем приезде – да еще без ведома отца? Как ты собираешься жить здесь совсем одна? Я и сам справлюсь. Возвращайся домой.

Миссис Пендайс перебила его:

– О, Джордж, мне невыносимо знать, что ты отторгнут от семьи! Мое место рядом с тобой!

Она вся дрожала – Джордж чувствовал это. Он поднялся и подошел к окну. Голос матери последовал за ним.

– Я и в мыслях не имею разлучать вас! Клянусь, Джордж, я не предприму такой попытки! Разве можно – если она тебя любит, а ты любишь ее?

И снова с сыновних уст сорвался горький смешок. От мысли, что вводит мать в заблуждение и намерен делать это и дальше, Джордж словно оброс железной броней.

– Возвращайся к отцу, мама! Ты только все испортишь. Это не женского ума дело. Пускай отец поступает, как ему заблагорассудится, я не пропаду!

Миссис Пендайс не отвечала, и Джорджу пришлось обернуться к ней. Она сидела недвижно, уронив руки в колени, и сугубо мужское отвращение к любым обстоятельствам, которые так или иначе привлекают внимание к женщине, тем более к родной матери, вспыхнуло в Джордже жарче прежнего.

– Уезжай! – повторил он. – Уезжай, пока не пошли слухи! Чем, ну чем ты тут поможешь? Тебе нельзя бросать отца – это полный абсурд! Ты должна ехать домой!

На что миссис Пендайс ответила:

– Я не могу, милый.

Джордж издал нечто вроде рыка, но мать была так неподвижна, так бледна, что и до его сознания стало доходить: ей больно, а сам он почти ничего не знает о той, которая произвела его на свет.

Миссис Пендайс нарушила молчание.

– Но как же ты, Джордж, милый? Что станется с тобой? На какие средства ты будешь жить? – И внезапно, заломив руки, она простонала: – Ах, что же из этого выйдет?

Для Джорджа это оказалось чересчур: мать облекла в слова все, что так долго мучило его, и он ринулся к двери, бросив на ходу:

– Сейчас у меня нет времени. Я приду вечером.

Миссис Пендайс подняла глаза:

– О Джордж…

Но, поскольку в ней давно выработалась привычка подлаживаться под других, больше она ничего не сказала и даже слабо улыбнулась.

Эта улыбка поразила Джорджа в самое сердце.

– Не волнуйся, мама. Ободрись. Мы с тобой сегодня пойдем в театр. Закажи билеты, хорошо?

И Джордж, также вымучивая улыбку, но на всякий случай отворачивая лицо – боялся потерять контроль над собой, – вышел вон.

В гостиничном лобби он наткнулся на своего дядюшку, генерала Пендайса. Джордж увидел его со спины и узнал тотчас по дрожи в коленях, по плечам – покатым, но все еще не сгорбленным, по вечному недовольству в голосе и по отрывистости интонаций, характерной для человека, которого лишили дела всей его жизни.

Генерал обернулся:

– А, Джордж! Твоя матушка здесь, не так ли? Взгляни, что пишет мне твой отец!

Дрожащей рукой он протянул телеграмму следующего содержания:

«Марджери в гостинице «Гринз». Немедленно поезжай к ней.

Хорас».

Джордж читал под взглядом генеральских глаз, словно обведенных темной тушью: эти нездорового оттенка круги, и «мешочки», и «гусиные лапки» были следствием службы Отечеству под знойным небом тропиков.

– Ну и что это значит? – заговорил генерал. – «Немедленно поезжай к ней»! Я бы и так съездил – всегда рад повидаться с твоей матушкой. Не понимаю только, к чему эта спешка.

Зато Джордж понимал: написать матери его отцу не позволила гордость. И, даром что мать предприняла этот шаг ради него, Джорджа, сам он держал сторону отца. Генерал, к счастью, не стал дожиться, пока племянник придумает ответ.

– Твоя матушка, полагаю, приехала ради обновления гардероба? Давненько я тебя не видел, Джордж. Когда ты соблаговолишь поужинать со мной? В Эпсоме болтают, что ты продал жеребца – какова же причина? И почему твой отец вдруг послал мне телеграмму, да еще в таком стиле? Это на него совсем не похоже. Ведь твоя матушка не больна, Джордж?

Джордж отрицательно качнул головой, пробормотал что-то вроде: «Извините, важная встреча – ужасно спешу» и был таков.

Столь неожиданно покинутый, генерал Пендайс подозвал посыльного, нетвердой рукой вывел несколько слов на визитной карточке, отвернулся от тех немногих лиц, что находились в гостиничном лобби, и принялся ждать, опершись обеими руками на трость. И пока ждал, он изо всех сил старался ни о чем не думать. Теперь, когда служба на благо Отечества закончилась, практически все время генерала было посвящено ожиданию, и мыслительный процесс утомлял его и вызывал досаду, поскольку однажды генерала постиг солнечный удар, а еще он перенес несколько атак лихорадки. Безупречностью своего жесткого воротничка, башмаков, платья и фигуры, манерой время от времени откашливаться, нехарактерным для британцев желтым цветом кожи, что туго-претуго обтягивала выступающую часть лица в обрамлении тщательно расчесанных бакенбард, неподвижностью белых, как кость, рук, что охватывали набалдашник трости, генерал создавал полное впечатление человека, досуха выжатого системой. Только по напряженному, категоричному взгляду можно было догадаться, что в этой оболочке сокрыт истинный Пендайс.

С телеграммой в руке он поднялся в дамскую гостиную. Телеграмма обеспокоила генерала Пендайса. Было в ней что-то странное, и потом, он не привык наносить визиты с утра пораньше. Свою невестку генерал нашел сидящей у раскрытого окна: на щеках нехарактерный румянец, глаза блестят как-то вызывающе. Марджери Пендайс поздоровалась тепло, генерал же не видел дальше собственного носа, да, к счастью, видеть никогда и не стремился.

– Как поживаешь, Марджери? – начал он. – В Лондон выбралась? Молодчина. Как Хорас? Взгляни, что он мне пишет!

С видом несколько мстительным генерал протянул невестке телеграмму и, помедлив, спросил так, как если бы эта мысль только что посетила его:

– Может быть, тебе нужно с моей стороны какое-то содействие?

Миссис Пендайс прочла телеграмму и, как и Джордж, ощутила жалость к ее отправителю.

– Нет, Чарлз, милый, спасибо, ничего не нужно, – проговорила она, чуточку запинаясь. – Со мной все в порядке. Просто у Хораса нервы шалят!

Генерал Пендайс взглянул недоверчиво, глаза его вспыхнули, но, поскольку истина была из категории невероятного и уж во всяком случае не вписывалась в философию генерала Пендайса, он скушал объяснение невестки.

– Не следует Хорасу слать такие телеграммы, – сказал он. – Моя первая мысль была – что ты захворала, Марджери. Я даже толком не позавтракал! – На самом деле телеграмма не помешала ему завершить весьма плотную трапезу, однако генерал вообразил, что голоден. – Помню, стояли мы в Галифаксе, так у нас один парень слал исключительно телеграммы. Его прозвали «Джо Телеграф». Он командовал полицейским полком – слыхала про такие? Если Хорас намерен продолжать в том же духе – я говорю о телеграммах, – пусть покажется специалисту. Ведь тут нервным срывом попахивает. А ты, верно, за новыми туалетами приехала? Когда же к тебе присоединится все семейство? Сезон уже начался.

Миссис Пендайс ничуть не робела перед деверем – пусть педантичный и привыкший к повиновению подчиненных, этот человек едва ли мог внушить трепет представителям своего сословия. И вовсе не из страха не открыла ему миссис Пендайс правды, а потому, что инстинктивно избегала причинять страдания кому бы то ни было. И потом, разве о таком расскажешь словами? Поступок миссис Пендайс удивил даже ее самое; бедный Чарлз и подавно примет все слишком близко к сердцу.

– Я не уверена, что этот сезон мы проведем в Лондоне, – заговорила миссис Пендайс. – Сад сейчас просто восхитителен! И потом, надо отпраздновать помолвку Би. Дорогая девочка так счастлива!

Генерал огладил бакенбарду своей белой рукой.

– Ну конечно – молодой Тарп! Погоди-ка – ведь он не старший сын, верно? Его брат служит в моем бывшем полку. А чем он занимается, этот юноша?

– Делами поместья. Боюсь, наследство ему достанется незначительное, но сам он премилый мальчик. Помолвка грозит затянуться. Разумеется, поместье не приносит дохода, но Хорас даст согласие, только если у молодых будет тысяча в год. Теперь все зависит от мистера Тарпа. А по-моему, детям для начала хватило бы и семисот фунтов; ты согласен, Чарлз?

Генерал Пендайс отвечал невпопад – впрочем, как и всегда, ведь он был из тех, кто в беседе следует собственному ходу мыслей.

– Ну а что насчет Джорджа? – выдал генерал. – Я столкнулся с ним, едва вошел, но он тотчас скрылся в адской спешке. Говорят, он продулся на Эпсомском дерби.

Генеральский взгляд отвлекся на прегадкую муху, и потому генерал не заметил, как изменилась в лице его невестка.

– Продулся? – повторила она.

– Потерял крупную сумму. Так не годится, Марджери, совсем не годится. Одно дело – сыграть «по маленькой», а другое…

Миссис Пендайс молчала; лицо ее было словно каменное. Так каменеют лица женщин, готовых отчеканить: «Не вынуждайте меня намекать, что вы меня утомили!»

Генерал же гнул свое:

– Нынче на скачках только и наблюдаешь, что новые физиономии: что за люди, кто их пустил – поди знай. Да хоть бы этот субъект, которому Джордж продал жеребца: во дни моей молодости такой и носа своего длинного на скачки не сунул бы. И потом, я теперь половину скакунов и жокеев просто не могу узнать по цветам. Это портит мне все удовольствие. Раньше на трибунах были все свои – теперь уж нет. Джорджу следует проявлять осмотрительность. Не представляю, к чему мы идем!

Эту последнюю фразу Марджери Пендайс выслушивала по разным поводам и от разных людей вот уже тридцать четыре года. Она привыкла к мысли, что ее окружают люди без воображения, так же как привыкла к тяжелой пище и угнетающему комфорту Уорстед-Скейнс: все это стало частью ее жизни наравне с утренними туманами и дождями. Фраза: «Не представляю, к чему мы идем!» – была несносна Марджери Пендайс в это конкретное утро лишь потому, что ее нервы походили на натянутые струны, а сердце разрывалось. Но и тут привычка взяла верх – миссис Пендайс промолчала.

Генерал, вообще не охотник до ответов, развивал мысль:

– Попомни мое слово, Марджери: выборы будут не в нашу пользу. Отечество в опасности.

– Думаешь, Чарлз, либералы в самом деле победят? – с легкой тревогой произнесла миссис Пендайс. На самом деле тревоги она не чувствовала, а интонацией была обязана обычаю.

– Думаю? – воскликнул генерал Пендайс. – Да я каждый вечер Господа Бога молю, чтоб не допустил до этого!

И он уставился поверх своих рук, сложенных на серебряном набалдашнике ротанговой трости. Глядел генерал в стену, и было в его застывшем взоре нечто универсальное для представителей его сословия – некое предчувствие, отчасти осмысленное и не категорически эгоистическое. Ибо предкам генерала Пендайса удалось передать ему, заодно с радением о личных интересах, еще и неспособность хотя бы допустить мысль, будто, блюдя свои интересы, он тем самым не печется о благе Отечества. Миссис Пендайс, которая нередко замечала такой же взгляд у мистера Пендайса, вся подалась к окну, откуда слышался уличный шум.

Генерал поднялся.

– Что ж, Марджери, – сказал он, – если ты не нуждаешься в моих услугах, я, пожалуй, пойду. Тебя, наверное, ждут модистки. Передай привет Хорасу, да скажи, чтобы больше не слал мне таких телеграмм.

Генерал не без труда склонился над рукой своей невестки, пожал эту руку с истинной учтивостью и родственной симпатией, взял свою шляпу и вышел. И наблюдая, как он спускается по лестнице, отмечая и его напряженные покатые плечи, и седые волосы, гладко зачесанные со лба к затылку, и дрожь поджарых коленей, миссис Пендайс прижала руку к груди и вздохнула, ибо в лице генерала как будто удалялась от нее вся прежняя жизнь, а это зрелище любого растрогает.

Глава 3. Миссис Беллью избавляется от балласта

Сидя на кровати, миссис Беллью подгоняла друг к другу две половинки письма; подле нее была шкатулка с драгоценностями. Достав аметистовое колье, изумрудный кулон и бриллиантовое кольцо, миссис Беллью обернула их ватой и спрятала в конверт. Далее одну за другой она вынула и положила на колени остальные вещицы и некоторое время любовалась ими. Наконец, отправив в шкатулку два колье и два кольца, миссис Беллью поместила прочее в зеленую коробочку и, прихватив и ее, и конверт, вышла из дому. Она наняла хэнсом, доехала до почтамта и отправила телеграмму следующего содержания:

«Клуб стоиков», Пендайсу. Будь в студии с шести до семи. Э.»

С почты она пошла к знакомому ювелиру, и не один мужчина, которому она попалась на пути – румяная от быстрой ходьбы, с затаенным огнем во взгляде, этим признаком внутреннего пожара, – замедлил шаг и горько пожалел, что не знает ни кто она, ни куда направляется. Ювелир извлек драгоценности из зеленой коробочки, взвесил по очереди и стал пристально рассматривать сквозь увеличительное стекло. Это был субтильный человечек с желтым морщинистым лицом и жидкой бороденкой; определив в уме стоимость вещей, он взглянул на посетительницу и приготовился назвать сумму куда меньшую. Миссис Беллью сидела, опершись локтями на стойку, устроив подбородок в ладонях; она глаз не сводила с ювелира, и по неведомой причине он назвал истинную сумму.

– И только-то?

– Да, сударыня, это максимальная цена.

– Ладно. Тогда выдайте мне эти деньги наличными.

Ювелир часто заморгал.

– Сумма крупная, да и ситуация нестандартная. Мы не держим таких денег в конторе.

– Ну так пошлите за деньгами в банк, или я обращусь к другому специалисту.

Ювелир сложил ладони и принялся их потирать, изрядно нервничая:

– Подождите здесь минутку, я должен посоветоваться с компаньоном.

Он вышел, и миссис Беллью некоторое время провела под косыми и тревожными взглядами ювелира и его компаньона, что наблюдали за нею из смежной комнаты. Затем ювелир вернулся и вымучил улыбку. Миссис Беллью сидела, где ее оставили.

– Вам повезло, сударыня: кажется, мы можем удовлетворить вашу просьбу прямо сейчас.

– Я бы взяла банкнотами, и дайте мне лист бумаги.

Ювелир принес бумагу, миссис Беллью черкнула несколько фраз, положила письмо в конверт, который был при ней, запечатала его и написала адрес.

– А теперь поймайте мне кеб, будьте любезны!

Ювелир поймал кеб.

– Набережная Челси!

Кеб повез ее прочь.

И снова мужчины оглядывались на миссис Беллью, даром что движение на людных улицах было затруднено. Кебби, который высадил ее у моста Альберта, долго переводил глаза с монет, которыми расплатилась пассажирка, на ее удаляющуюся фигуру; затем одобрительно поднял большой палец и развернул кеб, ожидая новых седоков.

Весьма энергично миссис Беллью дошла до поворота, сразу за которым оказался садик с тремя тополями, высаженными в один ряд. Без колебаний миссис Беллью отворила зеленую калитку, ступила на дорожку и замедлила шаг только у первой из зеленых дверей. У третьей двери стоял молодой человек с бородкой, по виду – художник. Понимающе улыбаясь, он проследил, как приблизилась миссис Беллью, как достала ключ, вложила его в замочную скважину, отперла дверь и скрылась.

Лицо миссис Беллью словно подкинуло сюжет молодому художнику. Подперев свою дверь, чтобы не закрылась, он вынес мольберт и холст, установил их так, чтобы видеть дверь, впустившую миссис Беллью, и занялся наброском.

В этом уголке садика был разрушенный каменный фонтан с тремя каменными лягушками; над скульптурной группой нависал так называемый смородиновый куст[70] в полном цвету. На заднем плане была опять же зеленая дверь, наискось рассеченная солнечным лучом. Проработав около часа, художник занес мольберт обратно в студию, а сам пошел перекусить.

Миссис Беллью появилась вскоре после его ухода. Она закрыла дверь и некоторое время стояла неподвижно, затем вынула из кармана пухлый конверт и опустила в почтовый ящик. Наклонилась, подняла палочку и сунула ее в щель ящика, чтобы крышка, закрываясь, не громыхнула. Покончив с этим, миссис Беллью провела ладонями по лицу и груди, как бы стряхивая нечто невидимое, и направилась к калитке.

Выйдя из садика, она повернула налево и прежним путем двинулась к реке. Она шла медленно: глядела по сторонам, растягивала удовольствие. Два раза миссис Беллью замедляла шаг и делала глубокие вдохи, словно никак не могла надышаться свежим воздухом. Целью ее была набережная Челси; там миссис Беллью остановилась, облокотившись на парапет. Двумя пальцами она держала нечто маленькое, блестящее под солнечными лучами. Это был ключ. Все с тем же намерением растянуть удовольствие миссис Беллью простерла руку над водой и разжала пальцы.

Глава 4. Наитие миссис Пендайс

Джордж так и не явился, чтобы повести свою матушку в театр, и та, чей день прошел в страстном ожидании вечера, провела этот вечер частью в гостиной, среди предметов мебели, ни за одним из которых не было известной ей истории, а частью в столовой, где по двое, трое и четверо ужинали другие постояльцы; смотреть на них миссис Пендайс могла, говорить с ними – нет. Впрочем, она и не чувствовала потребности в разговоре, ибо нынче колесо жизни проехалось и по ее трепетному изумлению, и по надеждам: и те и другие упокоились у нее в груди. Ночь поднесла миссис Пендайс чашу, полную горького одиночества и ощущения тщеты, и миссис Пендайс пила из этой чаши до рассвета, и только краткий перерыв на сон был ей дозволен. Но еще горше оказалось осознание: «Я не нужна Джорджу, я ничем не могу ему помочь!»

За утешением ее сердце обращалось к прежним временам, когда Джордж не мог без нее обойтись. Но они давно миновали, те времена полотняных костюмчиков и незамысловатых желаний Джорджа. Тогда в ее власти было исполнять эти желания – она, и только она, резала на кусочки ананас, распоряжалась, чтобы принесли в комнаты старый Бенсонов хлыст, ежедневно читала вслух «Школьные годы Тома Брауна»[71], врачевала «эллиманом» растянутые лодыжки, подтыкала одеяло.

Той ночью миссис Пендайс открылось с неумолимой ясностью, что Джордж перестал в ней нуждаться, как только отправился в закрытую школу. В течение долгих лет она убеждала себя, что нужна сыну не менее, чем раньше. Эти заклинания вошли в ее жизнь, как утренние и вечерние молитвы, и вот она обнаружила, что занималась самообманом. Однако и теперь, лежа в постели без сна, миссис Пендайс еще пыталась верить – ибо такова была ее судьба с того дня, когда она произвела на свет первенца. Второй сын, дочери – она любила их, конечно, любила, но иначе, проще, не испытывая острой потребности быть для них незаменимой. Это чувство томило ее только в случае с Джорджем.

Уличные шумы наконец-то смолкли; миссис Пендайс удалось поспать часа два, пока они не возобновились. Она лежала прислушиваясь. Шумы и мысли переплелись в ее измотанном разуме, стали одной огромной паутиной усталости. Все бессмысленно и бесполезно, думалось ей, а виной тому прискорбное нежелание и неумение понять ближнего. Словом, в миссис Пендайс постепенно уничтожалась вера в силу невозмутимости, лелеемая в потаенных глубинах ее сердца. Оса, спозаранку разбуженная сладкими ароматами, что исходили от туалетного столика, зашевелилась в уголке, где провела ночь, вылетела, принялась кружить над кроватью. Миссис Пендайс опасалась ос; она улучила момент, когда осиное внимание переключилось, осторожно встала, взяла конверт для ночной сорочки и махала им до тех пор, пока оса, сообразив, что имеет дело с истинной леди, не улетела прочь. Снова улегшись в постель, миссис Пендайс подумала: «Люди поднимают панику, завидев осу; оса жалит, ее прихлопывают – как это нелепо». Она и не подозревала, что резюмирует этой фразой все свои соображения насчет страданий.

Она позавтракала у себя в номере, все еще не имея вестей от Джорджа. Затем, не то чтобы надеясь на нечто конкретное, но скорее повинуясь чутью, решила нанести визит миссис Беллью, но сначала повидаться с мистером Парамором. Миссис Пендайс смутно представляла себе, в котором часу деловые люди начинают работу, и поэтому оставалась в номере до одиннадцати утра. В двенадцатом часу она села в кеб и попросила ехать помедленнее, в связи с чем кебби поехал быстрее обыкновенного. На Лестер-сквер оказалась пробка – этим маршрутом везли важную особу. На тротуарах толпились простые лондонцы с пылкими сердцами и полупустыми желудками; при появлении важной особы послышались приветственные возгласы. Миссис Пендайс глядела во все глаза – она тоже была охотница до зрелищ.

Толпа рассосалась, кеб поехал дальше.

До сих пор миссис Пендайс не бывала в приемных деловых людей рангом выше зубного врача. Ей сразу дали «Таймс», которую она не могла читать, потому что очень волновалась. В открытую дверь она видела ряд комнат со стеллажами под самый потолок; на стеллажах этих стояли книги в кожаных переплетах и черные жестяные ящики (на каждом – белая буква). Над стопками исписанной бумаги сидели молодые люди. До миссис Пендайс доносилось непрестанное пощелкивание («Что бы это могло быть?» – думала она), а также специфический запах кожи и дезинфицирующего средства, от которого она морщилась. Рыжеватый юноша с пером в руке, проходя мимо, взглянул на миссис Пендайс с любопытством и тут же отвел глаза. А ей вдруг стало жалко и его, и остальных юношей, корпящих над бумажками, и молнией мелькнула мысль: «Все потому, что люди не могут договориться!»

Наконец миссис Пендайс провели к мистеру Парамору. В его просторном пустоватом кабинете царил дух былого величия. Миссис Пендайс уселась и стала смотреть на три нежно-розовые розы сорта «La France» в высоком бокале. У нее было чувство, что она никогда не решится заговорить.

Мистер Парамор имел лицо чистое, загорелое. Брови его походили формой на крючки для подвешивания над огнем чайников; они были цвета железа, как и волосы, зачесанные над высоким лбом. Миссис Пендайс дивилась, почему мистер Парамор выглядит лет на пять моложе Хораса, в то время как он старше, и лет на десять моложе Чарлза, в то время как Чарлз из них троих самый молодой. Глаза мистера Парамора, от рождения также цвета железа, в результате неких внутренних процессов духовного характера приобрели цвет стали. Хоть и невеселые, они тоже казались молодыми, а что до улыбки, которая чуть трогала углы его рта, так она была почти юношеская.

– Для меня огромное удовольствие видеть вас, – произнес мистер Парамор.

Миссис Пендайс вымучила улыбку.

Мистер Парамор взял бокал с розами и уткнулся в них носом.

– Конечно, вашим они не чета, – сказал он, – но из моих – самые лучшие.

Миссис Пендайс зарделась от удовольствия.

– Мой сад сейчас прелестен… – начала она, но вспомнила, что сада у нее больше нет, и осеклась. Затем она подумала, что, хоть свой сад она потеряла, сад мистера Парамора никуда от него не делся, и поспешно добавила: – Я уверена, мистер Парамор, что ваш сад выглядит восхитительно.

Мистер Парамор выдернул из пачки документов нечто вроде кинжала (приспособление это скрепляло бумаги), взял письмо и протянул миссис Пендайс.

– О да, – сказал он, – мой сад очень хорош. Вот, прочтите: полагаю, это вас заинтересует.

«Беллью против Беллью и Пендайса», – значилось вверху страницы. Миссис Пендайс созерцала эти слова, как будто завороженная их красотой; очень не скоро проникла она в их смысл. Впервые защитный экран неведения, что стоит между смертными и тем, о чем они избегают думать, дал трещину под мощным напором кошмара. Двое мужчин и женщина сцепились, готовые в клочья порвать друг друга, притом у всех на глазах. Женщина и двое мужчин, позабыв про милосердие и доброту, сдержанность и сострадание – про все, благодаря чему жизнь вполне терпима и даже хороша, – затеяли пред целым светом поистине дикарскую свару. Двое мужчин, и один из них – ее сын, а между ними женщина, которую они оба любили! «Беллью против Беллью и Пендайса»! Это дело дополнит комплект прочих прискорбных дел – о них миссис Пендайс время от времени читала, почти презирая себя за любопытство: «Снукс против Снукс и Стайлза», «Хорди против Хорди», «Бетани против Бетани и Свитенгема». Процесс по этому делу станет в один ряд с прочими процессами, участники которых вызывали в миссис Пендайс брезгливую жалость, словно были, бедняги, скованы вместе неким злобным буйным духом, чтобы всякий мог подойти и поглумиться над ними. Сердце миссис Пендайс наполнилось ужасом. Как все это низко, непристойно и вульгарно!

В письме некая юридическая фирма лаконично подтверждала согласие на встречу с мистером Парамором. Миссис Пендайс подняла на него взгляд. Мистер Парамор тотчас бросил черкать на промокашке и произнес:

– Завтра после полудня я встречаюсь с этими людьми. Я предприму все усилия, чтобы урезонить их.

В его глазах миссис Пендайс прочла понимание ее страданий и даже подумала, что мистер Парамор страдает вместе с ней.

– А если… если не получится?

– Тогда я кардинально сменю подход, и пусть они защищаются как умеют.

Миссис Пендайс обмякла в кресле; ей стало казаться, что она вновь ощущает запах кожи и дезинфектора, слышит назойливый стрекот, что сейчас лишится чувств. Чтобы скрыть свою слабость, миссис Пендайс спросила наобум:

– Вот в письме сказано: «Доказательством в суде не является». Что это значит?

Мистер Парамор улыбнулся.

– Такую оговорку мы, юристы, делаем в личной переписке. Это значит, что, когда мы что-то утверждаем, у нас остается право взять свои слова обратно.

Миссис Пендайс, ничего не поняв, выдохнула:

– Ах вон оно что! Ну а тут, в этом деле, что они утверждают?

Парамор поставил локти на стол и, соединив кончики пальцев обеих рук, начал:

– Гм… собственно говоря, в делах, подобных этому, мы – я и противная сторона – все равно что кошка с собакой. Предполагается, что мы друг о друге ничего не знаем и знать не хотим, поэтому, когда один из нас оказывает другому услугу, мы обязаны сохранить лицо и с этой целью заявить: «На самом деле никакой услуги не было». Вы понимаете?

И снова миссис Пендайс выдохнула:

– Ах вон оно что!

– Отдает ограниченностью взглядов, но мы, юристы, за счет этой ограниченности и живем. Если бы люди вдруг вздумали оказывать друг другу снисхождение, не представляю, что сталось бы с нашим братом.

Взгляд миссис Пендайс вновь упал на эти слова: «Беллью против Беллью и Пендайса» – и вновь застыл на них, как завороженный.

– Но вы, кажется, имеете до меня и другое дело? – уточнил мистер Парамор.

Миссис Пендайс вдруг испугалась.

– Ах нет, вовсе нет. Я только хотела узнать, какие шаги вами предприняты. Я здесь, в Лондоне, ради встречи с Джорджем. Вы сказали мне, что я…

Мистер Парамор бросился ей на помощь.

– Да, да, именно так.

– Хорас со мной не поехал.

– Хорошо!

– Он и Джордж не всегда… не в полной мере…

– Ладят? Еще бы – ведь они слишком похожи.

– Вы так думаете? Я никогда не находила…

– Не лицом, нет, не лицом. У них обоих…

Мистер Парамор, вместо того чтобы договорить, улыбнулся, и миссис Пендайс, не знавшая, что с его уст готово было сорваться словцо «пендайсицит», тоже неуверенно улыбнулась.

– Джордж непреклонен, – сказала она. – Как вам кажется, мистер Парамор, вы сумеете убедить адвокатов капитана Беллью…

Мистер Парамор откинулся в кресле и ладонью закрыл нацарапанное на промокашке.

– Сумею, – проговорил он с расстановкой. – Да, сумею!

Однако миссис Пендайс уже получила ответ, за которым пришла. Она хотела сообщить Парамору, что едет к Элен Беллью, но теперь подумала: «Чует мое сердце, что ему их не убедить. Лучше уйду!»

Вновь ей почудились клацанье клавиш, запах кожи и дезинфектора; вновь перед глазами возникли слова «Беллью против Беллью и Пендайса».

Она подала руку мистеру Парамору.

Тот взял ее в ладонь и потупился.

– До свидания, – сказал он. – До свидания. Где вы остановились – в «Гринз»? Я заеду к вам после деловой встречи, отчитаюсь. Я знаю – знаю!

Эти слова возымели на миссис Пендайс неожиданно волнующий эффект – будто до сих пор никто ничего не знал; от мистера Парамора она вышла с дрожащими губами. Никто ничего не знал про ее жизнь, и пусть она не могла сетовать на такие мелочи – да и не стала бы, – факт оставался фактом. В это мгновение миссис Пендайс вдруг подумала о муже – что-то он поделывает? – и ощутила жалость к нему.

А мистер Парамор вернулся на свое место за столом и уставился на промокашку. Вот что было на ней написано:

Мы упорствуем в своем

Мелком, жалком, пошлом праве.

Ближним спуску не даем –

Снисхожденья ждать не вправе.

Получаем по зубам –

Отвечаем хуком в ухо,

И выходит заваруха

Под названием «бедлам».

«Ни складу ни ладу», – подумал мистер Парамор, нахмурился и разорвал промокашку в клочки.

Вновь миссис Пендайс попросила кебби везти его помедленнее, и вновь он повез ее быстрее, чем привык, и все равно миссис Пендайс казалось, что до Челси они не доберутся никогда. И неисчислимы были повороты, каждый новый круче предыдущего, словно кебби решил проверить на прочность рот своей лошади.

«Бедная лошадка, – думала миссис Пендайс. – Этот кебби уже все губы ей изорвал поводьями, и притом безо всякой нужды». Она тронула вожжи и сказала:

– Пожалуйста, выберите маршрут без поворотов. Терпеть их не могу.

Кебби повиновался, но всю дорогу страдал, ведь вместо шести поворотов сделал всего один. Когда пассажирка спросила, сколько с нее причитается, он накинул шиллинг за то, что прямой маршрут был короче извилистого. Миссис Пендайс безропотно заплатила да еще прибавила шесть пенсов, надеясь, что делает добро лошади. Кебби коснулся шляпы и сказал: «Благодарствую, миледи», ибо величать «миледи» всякую пассажирку, которая давала ему восемнадцать пенсов сверх положенного, было его принципом.

Около минуты миссис Пендайс гладила лошадиную морду и думала: «Я должна войти, глупо проделать весь этот путь и не войти!» – но сердце ее билось с такой силой, что она едва дышала. Наконец она коснулась звонка.

Миссис Беллью, расположившись на диване в маленькой гостиной, подсвистывала канарейке, чья клетка стояла на подоконнике открытого окна. Какой поступок или намерение ни копни, обнаружится ирония, причем иногда – на самом дне, там, где запрятан пружинный механизм самой жизни; так вышло и с миссис Пендайс. По пути к Элен Беллью она ожидала и боялась вовсе не того, чего следовало бояться и ожидать. Миссис Пендайс прокручивала в уме сцену встречи, едва ей пришла такая идея, но ее чувства при виде Элен Беллью удивили ее самое. Ни нервозности, ни враждебности – только болезненное любопытство пополам с восхищением. И то сказать: могла ли эта, да и любая другая женщина не влюбиться в ее Джорджа?

После минутного замешательства глаза миссис Беллью стали лучиться дружелюбием, словно ничего предосудительного она за собой не ведала, и миссис Пендайс невольно откликнулась на это дружелюбие всем сердцем.

– Не сердитесь, что нагрянула к вам. Джордж об этом не знает. Мне обязательно нужно было увидеться с вами. Вам не кажется, что вы оба не вполне отдаете себе отчет в том, чем обернутся ваши действия? Это так страшно, тем более что речь не только о вас двоих, вы согласны?

Улыбка миссис Беллью исчезла:

– Прошу вас, не говорите «вы оба».

Миссис Пендайс опешила:

– Я вас не понимаю.

Миссис Беллью взглянула ей в лицо и усмехнулась, и от этой усмешки в ее чертах наметилась вульгарность.

– Ну так вам пора понять! Я не люблю вашего сына. Раньше любила, теперь – нет. Я сказала ему об этом вчера. Все кончено.

Слова эти, как по волшебству менявшие буквально все, слова, которые должны были бы прозвучать благословенным плеском воды в пустыне, вызывали в миссис Пендайс негодование, и оно отразилось в ее взоре.

– Так вы его не любите? – вскричала миссис Пендайс.

Обида ослепила ее, она чувствовала себя глубоко униженной.

Этой женщине прискучил Джордж? Ее сын? Лицо миссис Беллью сделалось жалостно-любопытным. На это лицо были устремлены глаза, в которых никогда прежде не вспыхивала ненависть.

– Он вам надоел? Вы дали ему отставку? В таком случае я должна срочно ехать к нему! Будьте любезны, сообщите его адрес.

Элен Беллью присела к бюро и написала адрес на конверте; миссис Пендайс с болью отметила, сколь грациозна эта женщина.

Она взяла конверт и направилась к двери; она молчала, во-первых, потому, что никогда не оттачивала язык в ходе пикировок, а во-вторых, потому, что слова для ее чувств еще не были придуманы.

Вслед ей донеслось сварливое:

– Он надоел бы кому угодно, кроме разве что вас самой. Уходите!

Миссис Пендайс распахнула дверь. Спускаясь по лестнице, она держалась за перила, поскольку чувствовала дурноту. Она вся внутренне сжалась – так бывает с деликатными натурами после приступа ярости – неважно, чужой или своей собственной.

Глава 5. Мать и сын

Для миссис Пендайс район Челси был неведомой землей, и поиски пути в квартиру Джорджа заняли бы у нее немало времени, если бы ее фамилия совпадала с ее натурой. Ибо истинный, урожденный Пендайс никогда не спрашивает, как пройти туда-то и туда-то, да и не верит сказанному; истинный, урожденный Пендайс ищет дорогу сам, понапрасну тратит силы, на что позднее и сетует.

Сначала шаги миссис Пендайс направлял полисмен, а затем молодой человек с бородкой, по виду художник. Этот последний стоял, прислонившись к калитке, и отворил ее со словами: «Сюда, прошу вас. Первая дверь справа».

Миссис Пендайс прошла по тропинке, миновала руины фонтана и трех лягушек и, остановившись у нужной двери, некоторое время ждала. Ожидание ее наполняла борьба радости с опасениями, ибо она перестала обижаться на миссис Беллью, едва покинула ее гостиную. Вид миссис Беллью – вот что ее оскорбило, ведь и самые нежные души склонны к субъективности.

На стене, увитой плющом, миссис Пендайс нашарила кнопку звонка. Ей удалось извлечь хриплое дребезжание, но никто не вышел на порог. Миссис Пендайс слышала только шаги за дверью – туда-сюда, туда-сюда. Потом на улице появился зеленщик, торгующий вразнос, и звуки шагов потонули в его зазывных криках. Молодой человек артистической наружности приблизился к миссис Пендайс.

– Не знаете ли, сэр, мой сын дома или нет?

– Я не видел, чтобы он выходил, а я здесь целое утро пишу.

Миссис Пендайс удивленно взглянула на мольберт, что стоял в отдалении, у следующей двери. Ей странным показалось, что ее сын живет в таком месте.

– Давайте я постучу дверным кольцом, – предложил художник. – Для ваших рук оно слишком тугое.

– Будьте так любезны!

Художник постучал:

– Наверняка ваш сын дома. Я с этой двери глаз не спускал – я ведь ее рисую.

Миссис Пендайс уставилась на дверь.

– Никак не получается схватить, – продолжал художник. – Замучился до смерти.

Миссис Пендайс глядела с сомнением.

– Разве у него нет прислуги? – спросила она.

– Откуда? – отвечал художник. – Ведь это студия. Свет никак не поймаю. Простите, вас не затруднит постоять вот так буквально минуту – мне бы это очень помогло!

Он отошел на несколько шагов и приставил ко лбу козырек ладони. Миссис Пендайс сделалось не по себе.

«Почему Джордж не открывает? – гадала она. – И что на уме у этого человека?»

Художник опустил руку:

– Огромное спасибо! Ну-ка стукну еще раз. Вот так! Этакий грохот и мертвого поднимет!

И художник рассмеялся.

А миссис Пендайс охватил безотчетный страх.

– Мне непременно надо войти! – простонала она.

После чего сама взялась за дверное кольцо и стукнула.

– Вот видите, – заметил художник, – они все одинаковы, эти кольца: тугие как бог знает что.

Ладонь снова образовала козырек над его глазами. Миссис Пендайс прислонилась к двери – у нее дрожали колени.

«Да что же это происходит? – думала она. – Может, он просто спит, а может… О господи!»

Она принялась громыхать кольцом. Дверь отворилась; в проеме стоял Джордж. Подавив рыдание, миссис Пендайс вошла. Джордж захлопнул дверь.

Она не могла говорить в течение целой минуты, пока не ослабили хватку безотчетный страх и нечто вроде стыда. Она даже не смотрела на сына, а только украдкой озиралась. Она видела, что комната переходит в галерею, что крыша коническая и наполовину стеклянная. Она видела, что галерея завешена портьерами, что на столе стоят чайник, чашки и винные графинчики; видела цилиндрическую железную печку, коврики на полу, а на стене, по центру – большое зеркало в полный рост. В этом зеркале отражалась серебряная ваза с букетом цветов. Миссис Пендайс заметила, что цветы мертвы, и первым ее определенным ощущением стал тошнотворный запах гнилых стеблей.

– Цветы завяли, мой мальчик, – произнесла миссис Пендайс. – Позволь, я составлю для тебя свежий букет!

Лишь после этих слов она взглянула на Джорджа. Под глазами у него были круги, само лицо изжелта-бледное; миссис Пендайс показалось, что оно как-то скукожилось. Потрясенная, она решила: «Нельзя подавать виду, нельзя терять самообладание!»

Миссис Пендайс напугало отчаяние в лице сына; точнее, не простое отчаяние, а выражение, которое расшифровывается как «эх, теперь все равно!». Миссис Пендайс страшилась его упрямства – тупого и бездумного. Охваченный таким упрямством человек цепляется за былое только потому, что оно – было, и крепко держит то, что ему принадлежало, даром что оно мертво. В самой миссис Пендайс такого рода упрямство отсутствовало, и она не знала, представить не могла, куда оно заведет ее сына, но миссис Пендайс всю замужнюю жизнь провела в эпицентре этого упрямства – так стоило ли удивляться, что оно теперь угрожало гибелью ее сыну?

Страх за Джорджа помог ей взять себя в руки. Она усадила его рядом с собой на диван, попутно подумав: «Сколько раз он сидел здесь, обнимая эту женщину!»

– Ты вчера так и не пришел, милый! А ведь я заказала билеты, и притом на такую хорошую пьесу!

Джордж улыбнулся:

– Да. У меня были другие дела!

При виде этой улыбки сердце миссис Пендайс заколотилось очень сильно: ее даже затошнило, однако она тоже натянула улыбку.

– Как у тебя здесь мило, дорогой!

– Да, простору хоть отбавляй.

Миссис Пендайс вспомнились звуки его шагов: туда-сюда, туда-сюда. Джордж не спросил, как она нашла его: стало быть, догадался, к кому она ездила; стало быть, им двоим нечего сказать друг другу. Вроде облегчение, а на самом деле дополнительный страх: значит, теперь жди чего угодно. Картины из прошлого замелькали в мозгу миссис Пендайс. Она увидела Джорджа у себя в спальне: вот он только что вернулся с первой в своей жизни охоты, тугие щечки расцарапаны от лба до подбородка, маленькая рука в перчатке держит окровавленную лапку лисенка. Или вот сын вальяжно входит к ней в финальный день соревнований по крикету на стадионе «Лордз» в 1880 году: цилиндр помят, глаз подбит, в руках трость с голубой кисточкой. А вот он – смертельно бледный, губы сжаты – вечером того дня, когда, больной ларингитом, сбежал от нее на охоту; и отчетливо прозвучали в сознании миссис Пендайс его тогдашние слова: «Знаешь, мама, я попросту не выдержал. Адская тягомотина!»

А вдруг он и сейчас не выдержит? Вдруг сделает что-то ужасное? Миссис Пендайс достала носовой платок.

– Здесь очень жарко, милый: смотри, как у тебя вспотел лоб!

Глаза сына с подозрением посмотрели на нее, и в ответном взгляде ей пришлось собрать всю женскую мудрость, чтобы ее собственные глаза не мигнули, чтобы не выразили ничего, кроме обычной житейской заботливости.

– Это потому, что крыша стеклянная, – объяснил Джордж. – Вот солнце и печет.

Миссис Пендайс посмотрела вверх.

– Никак не ожидала, что ты снимешь такое жилье, дорогой. А впрочем, твоя квартира очень мила: здесь все так необычно. Дай-ка я выброшу эти несчастные цветы! – Она подошла к серебряной вазе, склонилась над цветами. – Дорогой мой мальчик, они отвратительны! Пожалуйста, вынеси их куда-нибудь; это такая гадость – вдыхать запах увядших цветов!

Миссис Пендайс протянула сыну вазу, прикрыв нос платком.

Джордж взял вазу; миссис Пендайс, будто кошка, что караулит мышь, проследила, как он выходит в сад. Едва закрылась дверь, как она, проворнее и бесшумнее кошки, скользнула за портьеру, мысленно повторяя: «У него есть пистолет, я точно знаю».

Не прошло и секунды, как миссис Пендайс вернулась. Теперь ее глаза и ладони обшаривали комнату. Оружия не нашлось, и от сердца чуть отлегло – миссис Пендайс испытывала трепет перед вещами, способными причинить смерть.

«Главное для Джорджа – продержаться первые несколько часов, они всего тяжелее», – думала она.

Джордж нашел ее на том же месте, где оставил. Не говоря ни слова, они опять сели на диван. Пока тянулось молчание (самое продолжительное в жизни миссис Пендайс), она успела прочувствовать все, что было на сердце у сына: мрак и горечь, ярость поражения и неудовлетворенную страсть, утраченное блаженство и ощущение, что жизнь пошла прахом, и гадливость к этому праху. В то же время сердце самой миссис Пендайс было полно собственных чувств: облегчения, стыда, сострадания, ревности, любви и глубокой тоски. Всего два раза прерывалось молчание. Один раз Джордж спросил мать, обедала ли она, и миссис Пендайс, которая с утра ничего не ела, ответила:

– Да, конечно, милый.

В другой раз он сказал:

– Зря ты сегодня пришла ко мне: я не в духе!

Джордж поник головой, и миссис Пендайс, так жаждавшая, но не смевшая прижать к груди эту голову, это самое дорогое на свете лицо, вдруг заплакала – а слез было много, слезы успели накопиться и теперь беззвучно текли по ее щекам. Тишина уединенной комнаты, за уединенность и выбранной, была сродни могильной, и, совсем как из могилы, взгляд не мог отсюда вырваться – мешали матовые стекла крыши.

И сердце миссис Пендайс оказалось в тисках этого мертвого безмолвия; она сверлила взглядом стеклянную крышу, словно рассчитывая, что образуется трещина, впустит хоть какой-нибудь звук. По крыше пробиралась кошка: миссис Пендайс видны были четыре маленьких пятнышка – подушечки ее лап, и неясное пятно побольше – гибкое тельце. Больше она ничего не могла различить, и вдруг, до последней степени измученная тишиной, вскричала:

– Джордж, поговори со мной! Не отгораживайся от меня, Джордж!

– Что ты хочешь услышать, мама? – мигом отозвался он.

– Ничего… просто…

Рухнув на колени перед сыном, миссис Пендайс обхватила его голову и привлекла к себе на грудь, и стояла так, раскачиваясь, баюкая, придвигаясь все ближе, пока не убедилась, что голове удобно у нее на груди. Теперь дорогое лицо оказалось у самого ее сердца, и миссис Пендайс решила так его и держать. Коленям было больно на дощатом полу, спина и все тело мучительно напряглись, но и за все сокровища мира миссис Пендайс не ослабила бы объятий, потому что верила: у нее получится погасить боль сына собственной болью. Ее слезы капали ему на шею. Когда же наконец Джордж отстранился, миссис Пендайс обмякла на полу. Она не могла встать, но поднесла руку к груди и почувствовала, что лиф платья весь промок.

Джордж сказал резко:

– Все в порядке, мама, волноваться не о чем!

Ни за что миссис Пендайс не взглянула бы на сына в эту секунду, но чутье говорило ей, что теперь с ним худого не случится.

Кошка проделывала обратный путь по стеклянной крыше: четыре маленьких пятнышка – подушечки лап, неясное пятно побольше – гибкое тельце.

Миссис Пендайс поднялась:

– Мне пора, милый. Можно я погляжусь в твое зеркало?

Стоя перед зеркалом, приглаживая волосы, вытирая платком щеки, глаза и рот, она думала: «Эта женщина стояла вот так же! Эта женщина поправляла прическу, глядя в это самое стекло, и стирала со щек поцелуи моего сына! Да пошлет ей Господь ту же боль, какую она причинила Джорджу!»

Но, едва проклятие облеклось в слова, миссис Пендайс содрогнулась.

В дверях она помедлила, ее улыбка как бы говорила: «Нет никакого толку ни в слезах, ни в душевных излияниях, поэтому, как видишь, я улыбаюсь. И ты тоже улыбнись, чтобы мне чуточку полегчало».

Джордж вложил ей в руку маленький бумажный сверток и действительно попытался улыбнуться.

Миссис Пендайс торопливо вышла. Солнечный свет обрушился на нее, ошеломил, и поэтому она развернула бумагу, только когда оказалась на улице. Аметистовое колье, изумрудный кулон и кольцо с бриллиантом – вот что дал ей Джордж. Здесь, на пыльной улочке, которая вела к садику с тополями, разрушенным фонтаном и зеленой калиткой, драгоценные украшения искрились, мерцали, будто заключали в себе весь свет мира и самою жизнь. И миссис Пендайс, любившая все яркое и сияющее, нашла, что они прекрасны.

Эта женщина сначала приняла их, натешилась яркостью и сиянием, а затем швырнула обратно! Миссис Пендайс завернула украшения в бумагу, перевязала бечевкой и направилась к реке. Она не ускорила шага, но в ее глазах была решимость. Она пересекла набережную Челси, оперлась на парапет и вытянула руки над серой водой. Большой и указательный пальцы разжались, белый сверток выпал, секунду продержался на воде – и исчез.

Миссис Пендайс, почуяв, что не одна, обернулась.

Перед ней снял шляпу молодой человек с бородкой, его лицо было странно знакомым.

– Выходит, ваш сын оказался дома, – произнес молодой человек. – Я очень рад. Позвольте еще раз поблагодарить вас за то, что позировали мне: теперь у меня все получилось. Дело было в соотношении между фигурой и дверью, и я наконец-то схватил его. Хорошего дня!

– Вам тоже, – пролепетала миссис Пендайс, провожая художника потрясенным взглядом, словно он застукал ее на месте преступления.

Ей так и виделись эти бедняжки – колье, кулон и кольцо. Лежат теперь в серой придонной слизи, как жертвы, принесенные мраку; не лучиться им больше, не сиять. И, словно согрешившая, предавшая самую суть своей нежной натуры, миссис Пендайс поспешила прочь.

Глава 6. Грегори смотрит в небеса

Грегори Виджел назвал мистера Парамора пессимистом только потому, что, как и многим, ему было неизвестно значение данного термина. Он ошибочно полагал (такие представления характерны для людей, зачатых в печали), будто видящий истинную суть вещей и событий на самом деле видит вещи и события гораздо худшими, чем они есть. Грегори выработал собственную методу смотреть и неукоснительно ей следовал – он скорее вовсе закрыл бы глаза, чем прибег бы к другой методе. Впрочем, хотя Грегори смотрел на вещи иначе, нежели мистер Парамор, нельзя утверждать, что он совершенно не видел их сути. Грегори видел лицо, но, если ему хотелось, чтобы лицо это оставалось чистым, в упор не замечал на нем грязи, ибо жидкая среда его синих глаз имела свойство растворять грязь, и на сетчатку запятнанный образ попадал уже отмытым. Процесс из категории бессознательных задолго до Грегори получил название «идеализация». Вот почему чем больше Грегори размышлял, тем больше крепла в нем мучительная убежденность, что его подопечная вправе быть верной человеку, которого полюбила, и вправе соединить с ним свою жизнь. И лезвие этой убежденности он все глубже вгонял в свою душу.

Около четырех часов того дня, когда миссис Пендайс была в квартире-студии, посыльный доставил Грегори письмо следующего содержания:

«Гринз»

Четверг

Милый Григ, я виделась с Элен Беллью и только что вернулась от Джорджа. Мы все жили будто в дурном сне. Она его не любит – возможно, никогда не любила. Не мне судить, да я и не хочу быть судьей. Она дала ему отставку. От комментариев я бы предпочла воздержаться. Вся эта история, от начала и до конца, – порождение бессмысленной и бездумной взбалмошности. Я пишу тебе, Григ, чтобы ты понял, как обстоят дела, и заклинаю тебя: нынче вечером, если найдется минутка, загляни в клуб Джорджа и дай мне знать, там ли мой сын и каким он тебе показался. Больше мне некого просить об этом. Извини, если этим письмом я причиняю тебе боль.

Твоя любящая кузина

Марджери Пендайс».

Тому, кто смотрит на мир одним глазом и мерит всех на свою мерку; тому, кто не замечает иронии, которая стоит за всеми людскими делами, и не может эту иронию оценить; тому, кто в простоте душевной реагирует на эту иронию искренней улыбкой; тому, кто, будучи повержен иронией, не сознает своего поражения, – всем этим персонажам нипочем удары судьбы, ведь их представление о мире несокрушимо. Удары сыплются, но кольчуга прочна: каждый удар, подобно сломанной стреле, отскакивает и падает наземь. Но вот последняя стрела: она прилетела сверху, угодила в щель между кольчугой и телом, вонзилась в сердце – и раненый восклицает: «Как – это ты? Нет-нет, я в тебя не верю!»

Такие-то люди сделали многое из того, что следовало сделать на этой древней земле, но, пожалуй, еще больше сделали того, что следовало бы переделать.

Когда Грегори вручили письмо, он вникал в обстоятельства жизни одной морфинистки. Письмо он отправил в карман и продолжил работу. Что еще ему оставалось?

– Вот, миссис Шортмен, памятная записка. Пусть эту несчастную заберут на шесть недель. Она выйдет другим человеком.

Миссис Шортмен сидела, худощавой рукой поддерживая худощавое лицо, устремив на Грегори лучистый взор.

– Боюсь, эта женщина утратила понятие о морали, – произнесла миссис Шортмен. – Скажу вам больше, мистер Виджел: я почти уверена, что такого понятия у нее никогда и не было!

– Что вы имеете в виду?

Миссис Шортмен отвела глаза.

– Порой у меня возникает искушение счесть, – заговорила она, – что такие люди существуют на свете, и я задаюсь вопросом, принимаем ли мы данный факт во внимание. Мои детство и юность, как вам известно, прошли в сельской местности. Я хорошо помню одну девушку, дочку нашего викария. Она была очень хорошенькая, эта девушка. Еще до того, как она вышла замуж, о ней рассказывали ужасные вещи. А потом мы узнали, что она развелась, уехала в Лондон, где зарабатывала себе на жизнь игрой на фортепьяно, пока вторично не вышла замуж. Не стану называть ее имени, скажу только, что она очень известная особа и что никто никогда не замечал в ней ни единого проблеска стыда. Если есть одна такая женщина, значит, подобных ей могут быть дюжины, в связи с чем мне иногда кажется, что мы тратим…

– Это я от вас уже слышал, – сухо заметил Грегори.

Миссис Шортмен прикусила губу.

– Кажется, ни сил, ни времени я не жалею, – сказала она.

Грегори живо подошел к ней, взял ее за руку.

– Я знаю, о, я знаю это! – произнес он с чувством.

В углу, отведенном для мисс Мэллоу, яростно застрекотала пишущая машинка. Грегори снял шляпу с крючка и сказал:

– Мне пора. До свидания.

Сердце его начало кровоточить, причем без предупреждения, как это в обычае у сердец; Грегори отчаянно тянуло на свежий воздух. Он не сел в омнибус, не нанял кеб, а шагал пешком – энергично и быстро, и напрягал мозг в попытках понять. Однако мог он только чувствовать. Грегори чувствовал смятение, замешательство, а по временам и пульсацию радости, которой стыдился. Ноги сами несли его в Челси, ибо, сколько бы человек ни устремлял глаза к звездам, на небеса ноги его не доставят, а в случае с Грегори Виджелом район Челси являлся лучшей альтернативой небесам. В своем походе Грегори был не одинок – другие мужчины в больших количествах тоже направлялись в Челси, а многие успели провести там время и возвращались обратно. В тот летний предвечерний час густая толпа текла по лондонским улицам. Встречные глядели на Грегори, Грегори глядел на встречных – но ни он, ни они друг друга по-настоящему не видели, ибо заповедано для человеков лезть не в свои дела. Солнечный свет, от которого щурился Грегори, жарил спины встречным; ветер, что остужал ему спину, дул встречным в лица. Сам беззаботный мир был в пути, впечатывал шаг в мостовую Вселенной – один из миллионов миров, движущихся в Челси, навстречу миллионам тех, что идут обратно…

– Дома ли миссис Беллью?

Грегори вступил в комнату длиной пятнадцать футов, с потолком высотой футов десять; в тесной золоченой клетке – нахохленная канарейка, на раскрытом пианино – партитура оперы, на диване – гора подушек, среди них – женщина с пылающим сердитым лицом. Локти она уперла в колени, подбородок поддерживает ладонью, смотрит в никуда. Комната была прежняя – ничуть не более просторная, с теми же вещами, но Грегори внес с собой нечто, отчего все стало казаться ему другим. Он уселся у окна, старательно избегая смотреть на хозяйку, и заговорил с ней тихо, лишь время от времени возвышая голос, – это сказывались чувства. Грегори начал с истории бедной морфинистки и вдруг выпалил, что ему известно все. Когда прорвались эти слова, он уставился в окно, где попущением застройщика осталась узкая полоса небес. Таким образом, Грегори изловчился и не увидел выражения лица миссис Беллью. А лицо ее выражало надменность и досаду, как будто миссис Беллью думала: «Вы милейший человек, Грегори, но, ради бога, хоть раз в жизни не отгораживайтесь от реальности! Мне это надоело». Не видел Грегори, как Элен Беллью вытянула руки и расставила пальцы – так выпускает когти рассерженная кошка. Грегори сказал миссис Беллью, что не хочет утомлять ее, но всегда будет к ее услугам – пусть пошлет за ним, если он ей понадобится. Смотрел он на ее ноги, чтобы не видеть, как кривятся губы. Он заверил, что она останется для него прежней, и просил отбросить сомнения на этот счет. Он не видел ее улыбки – а между тем улыбка не сходила с губ миссис Беллью все время, пока у нее сидел Грегори. А если бы он эту улыбку и увидел, все равно не сумел бы прочесть, ибо сама жизнь морщила уста женщины, которую Грегори Виджел так и не понял. Он видел только прекрасное создание – предмет его многолетней любовной тоски, и он ушел, и оставил Элен Беллью стоять на пороге с закушенной губой. А поскольку вместе с Грегори покинули комнату и его глаза, он не видел, как Элен Беллью по его уходе плюхнулась на диван, снова уперла локти в колени, поместила подбородок в ладонь и вперила в пространство угрюмый взгляд, какой бывает у поставившего не на ту лошадь…

Со стороны Челси мимо высоких зданий во множестве шли люди. Одни, подобно Грегори, чувствовали любовный голод, другие – голод обыкновенный. Они шли по двое и по трое, группами и в одиночку; кто-то глядел строго себе под ноги, кто-то – прямо перед собой, кто-то возвел глаза к небесам, но в сердце каждого горели мужество и верность – не тому, так другому, – ибо сказано: мужеством и верностью жив человек, держит ли он путь в Челси или идет обратно. Многие из этих людей улыбнулись бы, если бы расслышали бормотание Грегори: «Для меня она – прежняя! Для меня она – прежняя!», а кое-кто и усмехнулся бы.

Близился час, когда у «стоиков» принято ужинать; аккурат к этому часу Грегори был на Пикадилли и мог наблюдать, как «стоики», один за другим, выбираются из кебов и входят в двери своего клуба. Бедняги весь день провели в трудах – кто на ипподроме, кто на крикетной площадке «Херлингемского клуба», кто в Гайд-парке; некоторые посетили Королевскую академию искусств. На каждом лице было написано: «Господь милостив – теперь отдохну!» Многие «стоики» не обедали в надежде сбросить вес, а те, что обедали, не позволили себе всего, что могли бы позволить; кое-кто, впрочем, переел. Но каждое сердце согревала мысль, что упущенное будет наверстано за ужином, ведь бог, покровительствующий «стоикам», воистину милостив и обретается здесь, в их клубе, где-то между кухней и винным погребком. Все «стоики» (ибо «стоические» души неизменно поэтичны) с утра ждали этих часов блаженства, когда можно, с сигарой в зубах, с бокалом доброго вина, предаться мечтанию, которое каждый настоящий «стоик» получает всего шиллингов за пятнадцать, а то и дешевле.

И в это самое время из соседнего тупичка, откуда до бога, обитающего в «Клубе стоиков», было рукой подать, из полуподвала выбрались, свежего воздуха ради, две швеи. Одна явно страдала чахоткой, ибо в свое время не озаботилась тем, чтобы достаточно зарабатывать на хорошее питание, а другая являла все признаки того, что чахотка постигнет и ее, и по той же причине. Швеи стояла на мостовой, глазея на кебы. Отдельные «стоики», скользнув взглядами по этой паре, думали: «Бедные девушки! Вид у них самый жалкий». Три-четыре «стоика» сказали себе: «Безобразие! Выход к нашему клубу для таких вот должен быть заказан! Глядеть на них так неприятно, а сделать ничего нельзя. Они ведь не попрошайничают – стало быть, им и не подашь».

Но большинство «стоиков» вовсе не глядели на швей, зная, что их чувствительные сердца не вынесут столь прискорбного зрелища; вдобавок и аппетит мог испортиться. Не заметил швей и Грегори – так случилось, что в это самое время он поднял взор к небесам, а девушки пересекли улицу и быстро затерялись в толпе, ибо, в отличие от собак, не могли почуять в Грегори своего потенциального благодетеля.

– Мистер Пендайс в клубе, сэр; я велю передать ему, что вы пришли, сэр.

И швейцар, слегка покачиваясь, словно под тяжестью фамилии Виджел, вручил свою ношу посыльному, который с ней и скрылся.

Грегори остался стоять у холодного камина. Он ждал, и во время ожидания ничто не потрясло его. «Стоики» казались такими же, как он сам, вот разве что платье их отличалось куда большим лоском. «Хорошо, что я к ним не принадлежу, – подумал в этой связи Грегори, – а то пришлось бы каждый вечер переодеваться к ужину».

– Мистер Пендайс весьма сожалеет, сэр, но у него сейчас посетитель.

– Благодарю, – бросил Грегори и ушел, прикусив губу.

«Собственно, именно это Марджери и хотела знать, – рассуждал он. – Остальное мне безразлично».

И, забравшись на империал, Грегори снова устремил взор в небеса.

Никаких посетителей у Джорджа не было. Как раненый зверь забирается в свое логово, чтобы зализывать раны, так и Джордж засел у давно облюбованного им окна с видом на Пикадилли. Он застыл, потупив взор, ибо понял: юность прошла безвозвратно. В его упрямом мозгу поворачивались жернова, и воспоминания, все до последнего зернышка, скоро должны были сделаться мукой. «Стоики», которым несносен вид собрата, вот так сидящего в священный час, подходили к Джорджу и спрашивали:

– Пендайс, ужинать собираетесь?

Бессловесные твари никому не сообщают о своих страданиях – тут действует закон молчания. Так было и с Джорджем. Завидев очередного «стоика», он скрипел зубами, а на вопрос отвечал:

– Сейчас приду, старина.

Глава 7. День со спаниелем Джоном

Спаниель Джон, который привык, очнувшись от ночного сна, чуять запах вереска и свежего печенья, в тот четверг осрамился. Вытянутой узкой его голове требовалось время, чтобы впустить новую идею, вот почему лишь через сорок часов после отъезда миссис Пендайс он в полной мере осознал, что с хозяином случилось неладное. Волнительные минуты, в течение которых формировалась эта мысль, спаниель Джон провел в трудах. Он стащил два с половиной дуплета[72] хозяйских башмаков и домашних туфель, спрятал в самых неожиданных местах, полежал на всех по очереди, чтобы согрелись, а затем оставил – пускай, мол, птенцы вылупляются, как умеют – и вернулся под хозяйскую дверь. За это сквайр несколько раз повторил «Джон!» и пригрозил ему ремнем для правки опасной бритвы, отчасти потому, что даже секундная разлука с хозяином страшила спаниеля Джона (строгие выговоры только подстегивали его обожание), отчасти из-за этой новой мысли, которая отняла его покой, спаниель Джон улегся в холле и стал ждать.

Давно, во времена пылкой юности, спаниель Джон опрометчиво увязался за лошадью хозяина и с тех пор зарекся от таких авантюр. Во-первых, у него возникла личная неприязнь к этой твари, непонятно зачем такой огромной и быстроногой; во-вторых, он подозревал, что тварь злоумышляет против хозяина: недаром ведь, едва она завладела хозяином, подняв к себе на хребет, как вовсе исчез чудесный, греющий сердце хозяйский запах, ни намека не осталось. Поэтому, стоило появиться лошади, спаниель Джон ложился на брюхо – передние лапы у носа, нос прижат к земле – и, покуда чудовище не убиралось прочь, ничто не могло заставить спаниеля Джона сменить позу, в которой он напоминал лежащего сфинкса.

Однако в тот день он следовал за лошадью, хоть и соблюдая дистанцию: хвост поджат, вид оскорбленный, лопатки ходят ходуном, морда поднята в знак осуждения этой нелепой и явно не нужной хозяину подставки о четырех ногах. Те же чувства испытывали деревенские жители много лет назад, когда сквайр и мистер Бартер осчастливили их единственной дренажной канавой.

Мистер Пендайс ехал медленно; ноги его в начищенных до блеска черных ботинках, обтянутые прочным бедфорд-кордом[73] и дополнительно защищенные гамашами красно-коричневого цвета – эти жилистые ноги держали один ритм с лошадиными боками. Длиннополый сюртук закрывал бедра, торс имел легкий наклон, призванный смягчить тряску. Лицо между подпоркой (белым жестким воротничком) и полями серого котелка – худощавое, с седыми бакенбардами и усами – несло печать озабоченности и удрученности. Взгляд был затравленный. Чистокровная гнедая кобыла шла неспешной иноходью, нагнув голову, распустив подстриженный хвост. Так они, все трое, и двигались под июньским солнцем по тенистой аллее в сторону Уорстед-Скоттон…

Во вторник – в тот день, когда уехала миссис Пендайс, – сквайр вернулся домой позднее обычного, ибо полагал, что после вечерних разногласий жене не повредит некоторая холодность с его стороны. Первый час дома промчался для сквайра как одна минута, наполненная недоумением и гневом; итогом стали нервный припадок и телеграмма генералу Пендайсу. Сквайр отправил телеграмму лично; назад шел, понурив голову, ибо на него нахлынул стыд – странное отвратительное чувство, до сих пор неведомое сквайру, нечто вроде страха перед людьми. Он пробрался бы домой кружным путем, но такового не было, и пришлось идти по проселку, а затем через луга и кладбище при церкви, откуда попадаешь прямо к себе на выгон. Старик арендатор стоял у перелаза через изгородь, и сквайр приблизился к нему, не поднимая головы, – таким же манером приближается к забору бык. Сквайр думал пройти молча, но между ним и этим земледельцем имелась выкованная столетиями связь. Даже под угрозой смерти мистер Пендайс не прошагал бы мимо, не бросив приветливого слова, не помахав тому, чьи предки трудились на его предков, ели хлеб его предков, умирали рядом с его предками.

– Доброго вечера, мистер Пендайс; славный вечерок-то. А погодка! Для сенокоса будто по заказу!

Голос был хриплый, фраза далась старику с трудом.

«Это мой сквайр, – словно подразумевал он. – Какой ни есть, а мой!»

Рука мистера Пендайса коснулась шляпы.

– Добрый вечер, Хермон. И впрямь отличная погода для сенокоса! А миссис Пендайс в Лондон укатила, так что я снова будто холостяк!

И он пошел дальше.

Причины откровенности стали понятны мистеру Пендайсу, лишь когда Хермон остался далеко позади. Он должен рассказать всем, буквально всем – тогда и потрясенных не будет.

Мистер Пендайс заторопился – пора было переодеваться к ужину, чтобы прислуга не заподозрила неладное. Семь перемен блюд ему подали, как всегда: их подали бы, хоть небеса обрушься на землю, но ел он мало, зато кларету выпил больше обычного. После ужина мистер Пендайс долго сидел в кабинете с распахнутыми окнами и при свете лампы (хотя день еще не погас) вновь и вновь перечитывал письмо миссис Пендайс. Любая новая мысль крайне медленно проникала в его вытянутую узкую голову – в данном аспекте мистер Пендайс не отличался от спаниеля Джона.

Марджери помешалась на Джордже; Марджери не ведает, что творит; Марджери скоро опомнится. Ему самому не следует предпринимать какие бы то ни было действия. Да и какие действия он может предпринять, не раскрыв всему свету, что он, Хорас Пендайс, перегнул палку, что он, Хорас Пендайс, не прав? Никогда такого не было – и не будет; он себе не изменит. Если Марджери и Джорджу охота упорствовать, пусть примут во внимание последствия и пеняют на себя.

В молчании и свете лампы, который с каждой минутой делался теплее и сочнее под шелковым зеленым абажуром, сидел мистер Пендайс, и беспорядочные картины вставали перед ним. Как назло, все это были картины приятные; ни единого хоть чуточку запятнанного образа не подсунула ему память. Он пытался думать о жене с неприязнью, очернять ее, но противоречивость, что родилась в этот мир вслед за Хорасом Пендайсом и умрет только с ним, влияла на его мысли, и Марджери неизменно являлась ему воплощением нежности и мягкости. Призрак жены источал сладкое благоухание, шелестел шелковым платьем, с готовностью повторял «да, милый?», словно разглагольствования сквайра ни капли не были докучны. Мистер Пендайс вспомнил, как тридцать четыре года назад привез молодую жену в Уорстед-Скейнс и как нянька его сказала: «Вот душенька-то! Пуглива, будто лань, а сама как есть роза – сейчас видать, что леди до самых до пальчиков!»

Мистеру Пендайсу вспомнился день рождения первенца: лицо Марджери бледно-восковое, почти прозрачное, зрачки во всю радужку, на губах застыла улыбка. И много, много было подобных воспоминаний, но, хоть прошли долгие годы, жена ни разу не представилась мистеру Пендайсу поблекшей, увядшей; ни разу не закралась мысль, что эта женщина свое отжила. Теперь, когда она покинула его, мистер Пендайс впервые осознал, что Марджери не постарела, что для него она по-прежнему «душенька, пугливая, будто лань, а сама как есть роза – сейчас видать, что леди до самых до пальчиков». Мысль об этом была ему несносна, ибо усугубляла удрученность и одиночество, но мистер Пендайс все сидел в кабинете, и ночные бабочки-совки кружили над лампой, и посапывал у ног спаниель Джон.

Наконец, взяв свечу, мистер Пендайс пошел спать. Двери, которые отделяли господские покои от комнат прислуги, были закрыты, и в огромном пространстве не мерцало другого огонька, кроме свечи мистера Пендайса, и не слышалось других звуков, кроме шороха его шагов. Вот по этой лестнице он поднимался многие тысячи раз, но ни разу так медленно и тяжело. За ним, подобно тени, следовал спаниель Джон.

Но та, что читает в сердцах людей и собак – Матерь, от которой все сущее исходит и к которой возвращается, – следила за этой парой и, едва человек улегся в опустевшую постель, а пес – на синий матрасик под дверью, наслала сон на обоих.

Пришел новый день – среда; принес новые труды дневные. Зевак, что глазеют сквозь оконное стекло на «стоиков», преследует мысль о праздности класса землевладельцев. Видения лишают покоя и сна, с языков каплет яд – ибо злословящие сами жаждут вести эту «праздную» жизнь. Но, даром что иллюзии в чести на наших туманных островах, поскольку дают право заблуждаться насчет соседей и любоваться собой, слово «праздный» – неверное.

Многие тяжкие заботы бременем лежали на плечах сквайра в Уорстед-Скейнс. К примеру, посещение конюшни с целью решить, не прижечь ли плюсну кобыле по кличке Бельдейм и не продать ли нового гнедого жеребца, потому что он недостаточно резв? Далее – сложная дилемма, у кого покупать овес: у Бруггена или у Била (это обсуждалось с Бенсоном, который в своей фланелевой рубахе с кожаным ремнем походил на толстого мальчика с белоснежными бакенбардами). За дискуссией с Бенсоном следовало продолжительное сидение в кабинете над счетами и прочими бумагами (все они требовали внимания, иначе такой-то мог недоплатить за малое или, упаси господь, за многое). Потом прогулка к дому главного лесничего Джарвиса. Потолковать было о чем: недавно сюда занесло новую птицу – похоже, из Венгрии; так вот как она себя чувствует? И почему дичь, заботливо выкормленная в пендайсовских угодьях, перелетает к приятелю сквайра, лорду Куорримену? Это недопустимо, это надо прекратить. Разговор затянулся, ведь задетый за живое Джарвис шесть раз повторил: «Воля ваша, мистер Пендайс, сэр, а я вам скажу: не годится столько дичи терять, сколько мы в прошлый раз на последней помычке[74] потеряли», а мистер Пендайс шесть раз ответил: «Конечно, не годится, Джарвис, но как же этого избегнуть?» Наконец, оставалась мучительная проблема: добиться, чтобы множество фазанов и множество лис сосуществовали в мире и гармонии. Эта тема обсуждалась с горячностью, ибо, по выражению сквайра, Джарвис питал слабость к лисам; сам же сквайр не мог допустить, чтобы в угодьях перевелась дичь.

Затем обед, весьма скромный (а то и вовсе никакого, чтобы не разнеживаться), и опять, в седле или пешком, на ферму, в деревню, куда-нибудь еще, где нужно хозяйское присутствие. И так до вечера – фиксировать взгляд на воловьих ребрах, выступающих из земли округлостях брюквы, стенах, калитках, изгородях.

Наконец мистер Пендайс возвращался домой, к свежему номеру «Таймс», до сей поры лишь бегло просмотренному, и уж теперь уделял самое пристальное внимание статьям о мерах, принимаемых парламентом, ведь последний этими мерами грозил, пусть в отдаленной перспективе, существующему укладу; разумеется, будущий налог на пшеницу мистер Пендайс к угрозам не относил, а, наоборот, приветствовал как необходимый для улучшения дел в Уорстед-Скейнс. Бывало, к мистеру Пендайсу приводили бродяг, дабы он с ними разобрался. Он прежде всего приказывал: «Покажи-ка руки, милейший»; если на руках не обнаруживалось трудовых мозолей, бродяга отправлялся прямиком в тюрьму. Если же мозоли обнаруживались, мистер Пендайс в растерянности мерил шагами комнату, искренне стараясь понять, каков его долг по отношению к этому человеку. Выпадали дни, когда он заседал в суде, и нарушители всех мастей проходили перед ним, и надо было вершить правосудие соразмерно тяжести содеянного, начиная от браконьерства и кончая избиением жены (первое мистер Пендайс рассматривал как самое гнусное деяние, последнее – как самое извинительное, ибо, человек гуманный, он все-таки находился во власти традиции, которая, применительно к деревенским нравам, охотно прощает этот вид домашних развлечений).

Правда, все эти проблемы и дилеммы могли быть разрешены в несколько минут, займись ими ум юный и развитой, но тогда пострадала бы традиция, пошатнулась твердыня – убежденность сквайра в том, что он исполняет свой долг. Да еще клеветники получили бы повод намекнуть: сквайр-де проводит время в праздности. И хотя истина состояла в том, что все ежедневные сквайровы труды прямо или косвенно служили сквайровым же интересам, разве тем самым сквайр не исполнял свой долг перед Отечеством и разве не отстаивал прерогативу каждого англичанина любой ценой оставаться провинциалом?

Но в эту среду привычное яство не источало своего восхитительного аромата. Один, совсем один, затерянный в полях, лугах и угодьях, остался мистер Пендайс. Никто не выказывал интереса к его трудам, никому не мог он посетовать, что придется-таки прижечь плюсну кобыле по кличке Бельдейм и что Пикок требует новые ворота, – и это было почти свыше сил мистера Пендайса. Он мог бы телеграммой вызвать домой дочерей – но что бы стал отвечать на их расспросы? Джеральд командовал отрядом гуркхов[75]. Джордж… Джордж более не был ему сыном. А что до нее, которая покинула мистера Пендайса, бросила на милость одиночества и стыда, – писать к ней запрещала гордость, ибо мистер Пендайс стыдился; стыд обнаружил себя глубоко в душе, под спудом упрямого гнева. Мистер Пендайс стыдился, что прячется от соседей. А как иначе – ведь они будут задавать вопросы, и ради сохранения доброго имени и ради чести придется лгать. Стыдился он, что больше не хозяин в доме своем, а главное, что сей прискорбный факт скоро станет всем очевиден. Тут следует оговориться: мистер Пендайс, не имевший обыкновения анализировать свои чувства, не сознавал, что чувствует именно стыд. Он всегда мыслил конкретно: к примеру, за завтраком, подняв взгляд и не увидев напротив себя жены, а увидев, что кофе готовит Бестер, думал: «Наверняка дворецкому все известно!» – и сердился на себя за эту мысль. Или, если видел, что к дому приближается мистер Бартер, он думал так: «Проклятье! Не могу ему в глаза смотреть» – и покидал дом с заднего крыльца, и сердился, что избегает мистера Бартера столь недостойным способом. Или, вступив в шотландский сад и пронаблюдав, как Джекмен опрыскивает розовые кусты, мистер Пендайс говорил ему: «Госпожа уехала в Лондон» – и сразу отворачивался, сердясь, что вынужден сообщать об этом, ибо так диктует некий таинственный импульс.

И так тянулось целый день, долгий и печальный, и единственным просветом был для мистера Пендайса час, когда он вычеркнул из завещания имя старшего сына и занялся сочинением нового параграфа:

«Ввиду того, что мой старший сын, Джордж Хьюберт, поведением, недостойным джентльмена и Пендайса, разочаровал меня в моих упованиях, а также ввиду того, что, к моему сожалению, я не вправе отказать упомянутому Джорджу Хьюберту в наследовании принадлежащего мне поместья, настоящим заявляю, что Джордж Хьюберт лишается всех прав при дележе всей остальной моей собственности, включая личные вещи, ибо так я понимаю свой долг перед своей семьей и перед Отечеством. Сие заявление сделано мною отнюдь не в приступе гнева».

Ибо весь гнев, накопленный мистером Пендайсом по отношению к жене за то, что она причинила ему страдания, мистер Пендайс присовокупил к гневу, который уже вызвал в нем старший сын.

С вечерней почтой пришло письмо от генерала Пендайса. Мистер Пендайс вскрыл его, причем руки его дрожали не меньше, чем руки писавшего.

«Клуб армии и флота»

Дорогой Хорас!

Какой дьявол надоумил тебя телеграфировать мне, да еще в таком стиле? Из-за твоей треклятой телеграммы я толком не позавтракал, помчался в «Гринз» – и все для того, чтобы найти Марджери совершенно благополучной. Будь она больна, я бы с радостью выполнил твое поручение, но она здорова, занята нарядами и прочим. Боюсь, она решила, что я тронулся рассудком, раз нагрянул к ней с утра пораньше. Надеюсь, Хорас, что ты не пристрастишься к телеграфированию. Телеграмма – не пустяк, ее просто так не отправляют – по крайней мере, я привык считать, что телеграмма говорит о проблемах. Я видел Джорджа – он выскочил от Марджери в великой спешке. Сейчас больше писать не могу, меня ждет обед.

Твой любящий брат

Чарлз Пендайс».

Она совершенно благополучна. Джордж приходил к ней. С тяжелым сердцем сквайр отправился спать.

Среда кончилась…

В четверг после полудня чистокровная гнедая кобыла несла мистера Пендайса проселком; за ними бежал спаниель Джон. Так, втроем, они миновали поворот к поместью «Сосны», где жил Беллью, и, круто забрав вправо, начали подъем к общинному выгону. Вместе с ними поднимался призрак человека, с которого все и началось; призрак этот в последнее время стал навязчивой идеей сквайра. Узкоплечий, долговязый, кривоногоий, с горящими карими глазками и щетинистыми рыжими усами – чумной бубон на лике системы, обожаемой сквайром; позорный столб для наследственного принципа, бич здешних мест, вроде Аттилы, правителя гуннов; омерзительная карикатура на деревенского джентльмена во всех его лучших проявлениях – любви к охоте и свежему воздуху, твердой воле и отваге; уверенности в том, что каждое его решение – единственно верное; знании меры в питии; наконец, в понятиях о рыцарстве, ныне устаревших. Да – проклятая пародия на человека, призрак в седле, мчащийся за сворой гончих, отпетый тип – в старые добрые времена такого непременно кто-нибудь пристрелил бы; пьяница, сам дьявол, только с белой кожей, презирающий Хораса Пендайса; тот, кого Хорас Пендайс ненавидел, но презирать почему-то не мог. «Всегда найдется один такой в тех краях, где славные охотничьи угодья!» Черный пес на плечах сословия помещиков[76]. «Post equitem sedet»[77] Джаспер Беллью!

Сквайр достиг вершины холма. Уорстед-Скоттон был перед ним как на ладони. Песчаное неудобье, поросшее ракитником, дроком и вереском, с редкими сосенками; грош цена такому участку, однако сквайр, не обладая им, страдал всерьез – так изводится юный жадина, позволивший откусить от своего яблока. Сквайра мучила мысль, что вот есть земля, вроде бы его, но все-таки не его – как жена, которая перестала быть женой, которая развлекается, попущением судьбы, за его счет. Неудобье не принадлежало сквайру, и поэтому образ целого поместья выходил ущербным, ведь, как и для любого человека, собственность, притом обожаемая, имела для сквайра определенную форму. То есть, всякий раз, когда в его сознании возникало слово «Уорстед-Скейнс» (а оно его сознания практически не покидало), сквайр видел нечто конкретное, хоть и неописуемое, но, каков бы ни был этот образ, сквайр подспудно знал, что портит картину Уорстед-Скоттон. Да, он не представлял, на что годится это неудобье, но чувствовал в глубине души, что земледельцы ведут себя как собаки на сене, – и вот этого-то стерпеть не мог. За два года ни единую скотину не насытила эта скудная растительность. Лишь три старых осла доживали здесь свои дни. Охапка хвороста или сухих листьев папоротника – вот и все, чем могли поживиться на этом неудобье эгоистичные крестьяне, да еще один его край представлял собой торфяник. Но с крестьянами мистер Пендайс как-нибудь сладил бы; настоящая проблема была в этом упрямце Пикоке, и только потому, что именно его участок граничил с неудобьем и именно его отец и дед отличались вздорным нравом. Мистер Пендайс стал объезжать изгородь, поставленную еще его отцом, и скоро добрался до пролома в оной, который сделал отец Пикока. И вот здесь-то по иронии судьбы стоял Пикок собственной персоной – прямо в проломе, словно предвидел визит сквайра. Чистокровная кобыла застыла как вкопанная, спаниель Джон улегся, чтобы все как следует обмозговать; о том, что мыслительный процесс запущен, можно было судить даже с расстояния в несколько ярдов, ибо спаниель Джон периодически шумно сглатывал слюну.

Пикок держал руки в карманах бриджей. Старая соломенная шляпа покрывала его голову, маленькие глазки буравили землю под ногами; коренастый жеребчик, которого он привязал к останкам изгороди, также глядел вниз, поскольку щипал траву. Борьба мистера Пендайса с огнем за спасение его хлева была Пикоку что кость в горле. Он чувствовал, как эта «кость» опускается, постепенно освобождая горло, и знал, что скоро от нее не останется даже воспоминаний. Он чувствовал, как завещанная предками священная неприязнь подкатывает из глубин его души, и напор с каждым часом делается мощнее. Он явился к пролому, желая испытать, велика ли сила этого сакрального места и что она способна сотворить с его чувством благодарности сквайру. При виде сквайра маленькие Пикоковы глазки забегали, совсем как у поросенка, которому наносят удар сзади. Тот факт, что мистер Пендайс именно в это время подъехал к пролому, лишний раз подтверждал: его направляло Провидение, ведающее в том числе, какие действия естественны для мистера Пендайса.

– Добрый день, сквайр. Сушь-то какая, дождь нужен позарез. Если так дальше пойдет, мне скотину нечем кормить будет.

– Добрый день, Пикок, – ответил мистер Пендайс. – Не вам сетовать – у вас травы поднялись на диво.

Оба поспешно отвели глаза, ибо в тот момент каждому был невыносим вид другого.

Повисло молчание, его прервал Пикок:

– Как насчет ворот, сквайр?

Голос дрогнул, словно благодарность еще не оставила надежды одержать верх над неприязнью.

Раздраженным взглядом сквайр оценил ширину пролома, и вдруг ему пришла блестящая мысль: «Допустим, я поставлю этому вымогателю новые ворота – позволит ли он мне в обмен снова огородить Скоттон?»

Он воззрился на Пикока, бородатого и кряжистого, однако вечный инстинкт, столь остроумно поименованный мистером Парамором, продиктовал мистеру Пендайсу следующую фразу:

– Хотелось бы уяснить, чем плохи старые ворота?

На сей раз Пикок тоже вперил взор в сквайра, и в голосе у него больше не было дрожи, а было что-то вроде грубоватого добродушия.

– Да ведь трухлявые они наполовину – как есть гнилье! – выдал Пикок и облегченно вздохнул, ибо понял: благодарность приказала долго жить.

– Неужели? Такое бы гнилье – да вокруг моего дома! Джон! За мной! – скомандовал сквайр и ткнул кобылу каблуком, понуждая трогаться с места. Впрочем, не отъехав и на дюжину шагов, он вернулся.

– Надеюсь, миссис Пикок в добром здравии? Миссис Пендайс укатила в Лондон.

Не дожидаясь, покуда Пикок ответит, сквайр приподнял шляпу и поскакал прочь. Он выбрал проселок на задах Пикоковой фермы, через выпас, и скоро возник на своем собственном лугу, превращенном в крикетную площадку.

Матч-реванш с Колдингемом был в разгаре. Сквайр придержал кобылу и замер в седле. К нему неспешно двинулась долговязая фигура. Это был достопочтенный Джеффри Уинлоу. Мистер Пендайс подавил импульс развернуть кобылу и умчаться прочь.

– Мы вас в пух и прах разобьем, скайр! Как поживает миссис Пендайс? Моя жена шлет ей привет.

Лицо мистера Пендайса, и без того разгоряченное от жары, сделалось багровым.

– Спасибо, миссис Пендайс благополучна. Она сейчас в Лондоне.

– А вы разве не собираетесь туда – ведь сезон?

Сквайр перехватил взгляд ленивых глаз и произнес с расстановкой:

– Нет, навряд ли.

Достопочтенный Джеффри двинулся обратно на свою позицию и бросил не оборачиваясь:

– Бедняга Бартер нынче был бэтсменом; так мы ему ни шанса не дали.

Сквайр сообразил, что мистер Бартер приближается к нему сзади.

– Видали этого левшу? – Мистер Бартер поджал губы. – Только взгляните, как у него нога стоит. И мне еще будут доказывать, что это не ноу-бол! Он калитку задел, а меня – вон из игры. Какой из него нападающий? А этот Лок? Да из него судья – как из меня…

Мистер Бартер осекся и в упор взглянул на игрока подающей команды.

Безмолвный сквайр составлял со своей кобылой нечто вроде каменного изваяния. Внезапно рот его раскрылся.

– Как ваша жена, Бартер? Марджери навестила бы ее, если бы… если бы не уехала в Лондон.

Преподобный даже головы не повернул:

– Моя жена? О, превосходно. Вот опять! Послушайте, Уинлоу, это же ни в какие ворота не лезет!

Раздался приятный голос достопочтенного Джеффри:

– Прошу вас, не отвлекайте игроков!

Сквайр развернул кобылу и поскакал своей дорогой; спаниель Джон, который наблюдал всю сцену с приличного расстояния, устремился за хозяином, вывалив язык.

Сквайр проехал в ворота; дальше путь лежал через охотничьи угодья. Нос и хвост спаниеля Джона пребывали в постоянном движении – спаниель Джон чуял дичь по обеим сторонам лесной дороги. Здесь, среди деревьев, царила прохлада. Июньская зелень была густа, и только извилистый ручей синих небес не давал ей сомкнуться над головами путников. В плотном зеленом сумраке там и сям белели почти бесплотные березы. Казалось, что мужланы из мира деревьева – дубы и орешник, буки и вязы – пленили их, взяли каждую в кольцо и гордятся своей добычей, и нипочем не выпустят из своих владений ни единый трепетный призрак. Ведь если пленница – лесная леди, пугливая и ранимая, не им, толстокорым, чета – ускользнет, что будут они без нее, без той, в ком заключена сама благодать, сама душа, тогда как они вместе взятые – только плоть, подвластная гниению?

Сквайр спешился, привязал к дереву кобылу и уселся под одной из этих берез, на поверженный торс вяза. Спаниель Джон тоже уселся, и его черные глаза изливали на хозяина безграничную любовь. Человек и пес погрузились в раздумья – но мысли у них были разные. Именно под этой березкой Хорас Пендайс целовал Марджери в тот день, когда привез в Уорстед-Скейнс в качестве жены, и пусть не проводил между ней и березкой таких параллелей, какие проводят жалкие никчемные мечтатели, все же вспоминал именно тот давний предвечерний час. Что до спаниеля Джона, он об этом часе думать не мог, и помнить его не мог поскольку родился только двадцать восемь лет спустя.

Мистер Пендайс долго предавался воспоминаниям в компании кобылы и пса; последний вроде дремал – этакое черное пятно, – однако в черноте то и дело вспыхивала звездочка преданного собачьего ока. Солнечный луч тоже вспыхнул, позолотил тонкий стан березки. Закопошились птицы и звери – близилось время ночного промысла. Кролики, выскакивая из зарослей, с удивлением взглядывали на спаниеля Джона и снова скрывались. Они давно усвоили: если человек при лошади, значит, без ружья, – но к этому черному мохнатому существу, чьи ноздри вздрагивали, стоило им появиться, доверия у кроликов не было никакого. Вскоре заплясали комары, и с b[gjzdktybtv каждый звук, запах и тень сделались сугубо вечерними звуками, запахами и тенями; и вечер наступил в сердце сквайра.

Медленно, со скрипом сквайр поднялся, сел в седло и поехал домой. Он знал, что дом встретит его пустотой, но все же дома лучше, чем в лесу, где танцуют комары, где бьет по нервам всякий шорох, где солнечные лучи крадутся вверх по стволам деревьев, где ни птице, ни зверю, ни растению дела нет до властелина своего – Человека.

Был уже восьмой час, когда мистер Пендайс переступил порог кабинета. У окна стояла какая-то дама, и мистер Пендайс произнес:

– Что вам угодно?

Дама обернулась: это была его жена. Не сделав следующего шага, мистер Пендайс издал странное хрипение и закрыл лицо ладонью.

Глава 8. Острый приступ пендайсицита

Миссис Пендайс едва преодолела обратный путь из Челси, ведь несколько часов нервного напряжения и ни маковой росинки во рту отнимут силы у кого угодно.

Настроение человека (о чем известно из книг) можно сравнить с закатным небом или с переливами перламутра; также известно, что человеческие эмоции переплетены подобно нитям в затейливой вышивке, изменчивостью превосходят апрельскую погоду, но зато имеют внутренний ритм, который никогда не сбивается, хоть и не поддается научному объяснению.

Единственная чашка чая – и миссис Пендайс ожила. Ее словно осенило: да ведь вся история подпадает под категорию «много шума из ничего»! Впечатление, будто некто знающий, до каких пределов может доходить человеческая глупость, исполнил фантазию на тему этой самой глупости. Впрочем, оживление быстро пошло на спад, ибо миссис Пендайс задалась вопросом, что же ей делать дальше.

В гостиницу она вошла, еще не имея решения; уселась в библиотеке, задумалась над письмом к Грегори, даже взялась за перо. Ею вдруг овладело сильнейшее искушение обрушить на своего кузена шквал горьких истин, ведь кто, как не Грегори, витающий в облаках, заварил эту кашу? Увы, миссис Пендайс не имела навыка обрушивать горькие истины; то, что выходило из-под ее пера, оказывалось недостаточно подслащено, и в конце концов она сочла за лучшее обойтись вовсе без истин. Закончив писать и передав конверт посыльному, она почувствовала облегчение. И, опять же вдруг, ей подумалось: если начать укладывать вещи прямо сейчас, она успеет на поезд до Уорстед-Скейнс, который уходит без пяти шесть.

Покидая дом, миссис Пендайс руководствовалась инстинктом; ему же доверилась она и сейчас, надумав вернуться, и он подсказывал ей, что беспокоить других и вообще излишне суетиться здесь неуместно.

Ветхая пролетка, пропахшая конюшней и плесенью, баюкала миссис Пендайс весь путь от станции до дома. Возница, тоже ветхий, чисто выбритый, приветливый, имевший в лице и осанке что-то птичье, отчаянно погонял, будто знал (хотя знать не мог), что двое суток и еще целых полдня – более чем долгий срок вдали от дома. У ворот сидел скайтерьер Рой, и миссис Пендайс при виде его вся затрепетала, как будто лишь теперь поняла, что вернулась домой.

Дом! Узкая и длинная подъездная аллея без извилин; туманы и тишь, ливни и послеполуденный зной; дымок камина, запах сена и ароматы цветов; голос сквайра, сухой треск газонокосилок, собачий лай, шум с дальней молотилки. А еще воскресные звуки – колокольный звон и грачиный гвалт, и мистер Бартер с его проповедью; а еще – вкус блюд, которые подаются в Уорстед-Скейнс, и нигде больше. И миссис Пендайс показалось, что все эти запахи, звуки и оттенки вкуса, и даже ветер, веющий в лицо, составляют все ее прошлое, и им же безраздельно принадлежит ее будущее.

Миссис Пендайс попеременно краснела и бледнела, ощущала радость и печаль, ибо вся прежняя жизнь нахлынула на нее волной. Она сразу прошла в кабинет мужа и стала ждать. Когда мистер Пендайс издал это странное хрипение, сердце миссис Пендайс забилось часто-часто, а дряхлый скайтерьер Рой и спаниель Джон в это время тихонько рычали друг на дружку.

– Джон, – пролепетала миссис Пендайс, – неужели ты мне не рад, милый?

Спаниель Джон, не двигаясь с места, принялся колотить хвостом по хозяйским башмакам.

Сквайр наконец поднял взгляд, но сказал всего-навсего:

– Ну что, Марджери?

Миссис Пендайс заметила, как он постарел и осунулся, и открытие потрясло ее!

Зазвонили в гонг к ужину, и, словно привлеченная протяжными, монотонными звуками, в узкое окно влетела ласточка и заметалась по комнате. Миссис Пендайс следила за ней глазами.

Сквайр шагнул к жене и взял ее за руку.

– Больше не сбегай от меня, Марджери! – сказал он и, склонившись, губами приложился к ее руке.

От этого действия, столь нехарактерного для ее мужа, миссис Пендайс покраснела, как юная девушка. Во взгляде, что был устремлен на мужнин седой, коротко стриженный затылок, светилась благодарность за отсутствие упреков, за эту ласку.

– У меня есть новости, Хорас. Элен Беллью отвергла Джорджа!

Сквайр выронил руку жены и произнес:

– Давно бы так! А Джордж, наверное, сдаваться не хотел. Он ведь упрям как мул.

– Он был в ужасном состоянии, – продолжила миссис Пендайс.

Мистер Пендайс смутился:

– Что ты имеешь в виду?

– Им владело отчаяние, Хорас.

– Отчаяние? – переспросил сквайр, начиная сердиться.

– Видел бы ты его лицо! Я была с ним сегодня начиная с полудня, и…

– Он ведь не болен? – перебил сквайр.

– Он здоров. Но неужели ты не понимаешь, Хорас? Я боялась, как бы он не… не сотворил чего-нибудь. Он выглядел таким… таким несчастным.

Сквайр принялся мерить шагами комнату.

– Ну а сейчас – сейчас опасность миновала? – спросил он резко.

Миссис Пендайс опустилась на ближайший стул и вымучила:

– Да. Кажется, да.

– Кажется! Так ты не уверена? Что… тебе дурно, Марджери?

Миссис Пендайс, глаза которой был уже закрыты, выдохнула:

– Нет, дорогой, все в порядке.

Мистер Пендайс приблизился. В эту минуту важнее всего для миссис Пендайс был свежий воздух и покой, но именно поэтому мистер Пендайс навис над ней и стал применять все известные ему способы возвращения к жизни. И она, которой хотелось только одного – чтобы ее не трогали, жалела мужа, зная, что ведет он себя как должно – в его понимании. Несмотря на усилия мистера Пендайса, дурнота прошла, и миссис Пендайс благодарно погладила руку мужа.

– Что нам теперь делать, Хорас?

– Что делать? – вскричал сквайр. – Боже милосердный! Откуда я знаю? Ты едва чувств не лишилась – и все из-за этого негодяя Беллью и его жены, чтоб ей пусто было! На данный момент тебе, Марджери, надо поесть – вот в этом я не сомневаюсь.

Сказав так, мистер Пендайс обнял жену за плечи и не то повел, не то понес в спальню.

За ужином они говорили мало, да и то о предметах посторонних – о миссис Бартер, о Пикоке, о розах, о плюсне кобылы по кличке Бельдейм. Лишь единожды они оказались в опасной близости от главной темы, которой инстинктивно избегали.

– Полагаю, ты видела эту женщину? – вдруг спросил сквайр, и миссис Пендайс пролепетала:

– Да.

Скоро она пошла к себе, но, едва успела улечься, как появился сквайр и сказал, как бы извиняясь:

– Я сегодня очень рано.

Она лежала без сна, а сквайр то и дело спрашивал: «Марджери, ты спишь?» – в надежде, что она задремала; сам он спать не мог. Она же знала, что он, во-первых, старается проявлять заботу, а во-вторых, вот так, ворочаясь с боку на бок, терзается тем же вопросом: «Что нам теперь делать?» И преследует его тот же призрак – узкоплечий, долговязый, с горящими глазами, рыжими волосами и бледным конопатым лицом. Ибо, если не считать отчаяния Джорджа, в ситуации ничего не изменилось: туча, чреватая мщением, по-прежнему висела над Уорстед-Скейнс. Будто скучный урок, миссис Пендайс мысленно повторяла: «Теперь ничто не мешает Хорасу ответить на письмо капитана Беллью: сообщить, что отныне Джордж не будет – точнее, не сможет – видеться с его женой. Хорас должен написать Беллью, но вот напишет ли?»

Она старалась нащупать тайные пружины в характере мужа, придумать, каким способом до него достучаться. У нее не было уверенности, что получится, ведь кроме многочисленных внешних, всем заметных, понятных ей «чудачеств» крылось в душе мистера Пендайса нечто неведомое, кромешное, как тьма: некая твердость души, некая непробиваемость сродни варварской… варварскому… бог знает чему. Случалось, за вышиванием по клееному холсту миссис Пендайс попадала кончиком иглы в уплотнение, и игла как бы вязла; теперь завязла ее душа, угодив своим пытливым кончиком в тот уголок души мистера Пендайса, на который природа не пожалела клея. «Может быть, – рассуждала миссис Пендайс, – Хорас чувствует то же самое, когда пытается понять меня». Эта мысль была излишней, ибо сквайр никогда не корпел над вышивками, и игла его души не стремилась к проникновению в чужую душу.

Наступило завтра; близился обед, но миссис Пендайс все еще ни слова не сказала мистеру Пендайсу. «Если буду помалкивать, – решила она, – он, глядишь, сам напишет».

Тем не менее утро напролет она караулила каждое движение мужа, причем так, чтобы он ничего не замечал; она видела его сидящим за бюро и комкающим в руке бумагу (письмо капитана Беллью). Миссис Пендайс держалась поблизости – бесшумно входила в кабинет, бесшумно выходила, якобы занятая мелкими делами в доме и в саду. Однако сквайр оставался неподвижен, совсем как спаниель Джон, который растянулся на полу, поместив морду между лапами.

После обеда миссис Пендайс не выдержала и спросила:

– Хорас, что ты теперь предпримешь?

Сквайр вперил в нее пристальный взгляд.

– Если ты воображаешь, – заговорил он, выдержав долгую паузу, – что я вступлю в сношения с этим Беллью, ты очень сильно заблуждаешься.

Миссис Пендайс как раз собиралась поставить на стол вазу с цветами, но рука ее дрогнула, вода пролилась на скатерть. Миссис Пендайс быстро вынула носовой платок и промокнула лужицу.

– Ты ведь так и не ответил на его письмо, дорогой, – пролепетала она.

Сквайр прислонился к буфету; его поджарая фигура, тощая шея и сердитые глаза со зрачками не крупнее булавочных головок – все дышало чувством собственного достоинства.

– И отвечать не стану! – отчеканил он голосом резким и громким, словно нечто куда значительнее его самого, Хораса Пендайса, было поставлено на карту. – Я все утро об этом думал, и черт меня побери, если я возьмусь за перо! Этот человек – негодяй, но верха надо мной ему не одержать!

Миссис Пендайс сцепила пальцы и взмолилась:

– О, Хорас! Напиши ему ради нашей семьи! Просто заверь его в том, что Джордж…

– Чтобы он надо мной поглумился? – вскричал сквайр. – Не бывать этому!

– Но, Хорас, мне казалось, что ты хотел от Джорджа именно такого обещания. Ты ведь писал к нему и требовал…

– Ничего ты, Марджери, насчет меня не знаешь и не понимаешь, – перебил сквайр. – По-твоему, я сейчас возьму и сообщу этому типу, что его жена пренебрегла моим сыном? Мало того, что Беллью, мерзавец, столько времени держал меня на крючке, так ты еще и предлагаешь дать ему повод для последнего торжества? Вот уж нет. Даже если бы мне пришлось покинуть страну, даже если бы мне…

Дальше сквайр не пошел, сочтя, что худшей участи просто не бывает.

Ладони миссис Пендайс легли на лацканы его сюртука, голова поникла, к щекам прихлынула кровь, к глазам – слезы. И в этом нервическом состоянии тело миссис Пендайс сделалось горячим, и благоуханным, и восхитительным, словно она снова была молода, как на портрете, под которым они стояли.

– Даже если я тебя попрошу, Хорас?

Лицо сквайра побагровело. Он сжал кулаки, он колебался.

– Нет, Марджери, – наконец выдавил он хрипло. – Это… это… Я не могу, и все тут!

И, отстранив жену, он вышел.

Миссис Пендайс глядела ему вслед, сплетая и расплетая пальцы, которые он отнял от лацканов своего сюртука.

Глава 9. Беллью склоняет голову перед истинной леди

Тишина царила в «Соснах». В безмолвном доме, где использовались только пять комнат, старый слуга, уединившись в буфетной и усевшись на деревянный стул, читал статью из «Сельской жизни». Некому было отвлечь его, ведь хозяин спал, а экономка еще не пришла, чтобы приготовить ужин. Читал слуга сквозь очки, медленно – будто вытравливал каждое слово на табличках своего разума. Статья касалась анатомии неясыти. «Неясыть обыкновенная, – читал слуга, – имеет манубриальное строение грудной клетки; вилка, не соединяющаяся с килем грудной кости, состоит из двух стилетов, кончики которых не смыкаются, в то время как задний край грудной кости представлен двумя парами отростков с бороздками между ними». Старый слуга сделал паузу. Его усталые глаза, мигая от бледного света, смотрели на узкое зарешеченное окно. С наружной стороны, на подоконнике, сидела какая-то пичужка, но, перехватив человеческий взгляд, тотчас упорхнула.

Старый слуга продолжал читать: «Птерилии у рода сипух изучены не до конца, однако известно, что сипуха, как и неясыть, имеет предплюсневую петлю и отличается манубриальным строением грудной клетки, ибо ее ключицы не образуют вилку и не смыкаются с килем; задний край грудной кости снабжен отростками и бороздками, аналогичными тем, что представлены у неясыти». Вновь старый слуга остановился, и вновь его взгляд выразил удовлетворение и покой.

На втором этаже, в маленькой курительной комнате, в кожаном кресле спал его господин, вытянув ноги в пыльных сапогах для верховой езды. Рот его был закрыт, но с одного боку, оттопыривая губу, с легким мерным присвистом вырывались струйки выдохов. На полу возле кресла стоял пустой стакан, между ног спящего помещался испанский бульдог. На полке, прямо над головой, лежало несколько потрепанных пожелтевших книжек с претенциозными названиями, сочиненных авторами в минуты беспечности. Большую часть стены над камином занимало изображение мистера Джоррокса[78], понуждающего лошадь пересечь ручей.

По лицу Джаспера Беллью сразу было видно: вот человек, который с целью уйти от себя самого проделал огромный путь, и завтра ему предстоит ускакать еще дальше. Спал он отнюдь не безмятежно: на мертвенно-бледном веснушчатом лице с высокими скулами двигались песочного цвета брови, усугубляя своей активностью пару резких морщин, и то и дело спящий кроил такую мину, словно во сне брал барьер.

На конюшне, позади дома, та, что нынче носила на себе это тощее долговязое тело, подобрала последние зерна из яслей, подняла морду и просунула нос сквозь решетку, чтобы взглянуть, что поделывает тот, кто нынче, в самый зной, не носил на себе хозяина. Увидев, что он бодрствует, она тихонько фыркнула, сообщая ему о близкой грозе. Все остальные обитатели конюшни не шелохнулись; мертвое безмолвие стояло в аллее, и спал в притихшем доме хозяин.

Зато старый слуга, примостившись на краешке деревянного стула в буфетной, прочел фразу: «Эта птица чрезвычайно прожорлива», поморгал и сморщил рот, как бы говоря: наконец-то хоть что-то прояснилось…

Миссис Пендайс тем временем шла через луг. На ней было самое очаровательное из ее платьев – креповое, дымчато-серое, – и она с тревогой поглядывала на небо. На западе зарождалась гроза; солнечный свет стал неестественно белым, деревья на лиловом фоне казались исчерна-зелеными. Все замерло, не трепетали даже тополя; лиловая туча, вроде не двигаясь, набухала со зловещей быстротой. Миссис Пендайс обеими руками подхватила юбки и ускорила шаг, мимоходом отметив, что коровы жмутся к изгороди.

«Какая жуткая туча! – думала миссис Пендайс. – Хоть бы мне успеть в «Сосны» прежде, чем она разразится!»

Страх за платье подгонял ее, но сердце билось так часто, что она была вынуждена остановиться. А вдруг она найдет капитана Беллью в нетрезвом виде? Миссис Пендайс вспомнились его горящие глазки; как они были страшны в тот вечер, когда капитан Беллью ужинал в Уорстед-Скейнс, перебрал с вином и на обратном пути вывалился из своей двуколки! Поистине капитан Беллью приобрел уже флер этакого мятежника, возвышенного бунтаря-одиночки.

«А если он будет со мною груб?» – подумала миссис Пендайс. Вернуться с полпути она не могла, и потом, она желала – желала всей душой, – чтобы эта история отошла в прошлое. На перчатку ей упала первая капля дождя. Миссис Пендайс пересекла дорогу, отворила ворота и, косясь на небо, почти побежала по подъездной аллее к крыльцу. Лиловая туча, словно погребальный покров, легла на древесные кроны, и они закачались и застонали, несогласные со своей судьбой. Капли теплого ливня стали чаще. Небосклон рассекла молния. Миссис Пендайс взлетела по ступеням крыльца и закрыла ладонями уши.

«Сколько это будет продолжаться? – думала она. – Как же страшно, Господи!..»

Дряхлый слуга с морщинистым лицом внезапно распахнул дверь: ему хотелось поглядеть на грозу, но, увидев миссис Пендайс, уставился на гостью.

– Дома ли капитан Беллью?

– Да, мэм. Хозяин у себя в кабинете. Гостиная у нас временно заперта. Жуткая гроза, мэм, ох какая жуткая! Не угодно ли присесть и обождать минутку, покуда я доложу об вас хозяину?

Миссис Пендайс оказалась в сумрачном холле с низкими сводами; вообще весь дом был какой-то приземистый и сумрачный, и попахивало тут гнилой древесиной. Миссис Пендайс не присела, а встала под композицией из трех лисьих голов, на которых помещались два охотничьих хлыста со свисающими петлями. При виде несчастных лисиц миссис Пендайс подумала: «Бедный капитан Беллью! Как ему, наверное, здесь одиноко!»

Что-то прильнуло к ее ногам, и миссис Пендайс вздрогнула. То был всего-навсего огромный бульдог. Миссис Пендайс наклонилась, чтобы погладить его, и, раз начав, уже не могла остановиться: как только она отнимала руку, пес прижимался к ней, и она очень боялась за свое платье.

– Бедненький песик, бедненький песик, – приговаривала миссис Пендайс. – Ты совсем позаброшен, да, дружок?

Вдруг над ней раздался голос:

– Сэм, пошел прочь! Извините, что заставил вас ждать. Прошу за мной.

То краснея, то бледнея, миссис Пендайс вступила в низкую тесную комнату, обшитую панелями и пропахшую сигарным дымом и винными парами. Через окно в частом переплете ей было видно, как гнутся кусты под бешеным ливнем.

– Присаживайтесь.

Миссис Пендайс села. Пальцы ее были сцеплены, и только теперь она решилась поднять робкий взгляд на капитана Беллью.

Перед ней стоял, расставив кривые ноги, узкоплечий тощий человек; песочного цвета волосы были всклокочены, на бледном веснушчатом лице мигали темные глазки.

– Простите, что здесь такой беспорядок. Нечасто я теперь имею удовольствие принимать у себя леди. Я только что проснулся; всегда сплю днем в это время года.

Жесткие рыжие усы дрогнули, словно капитан Беллью скроил улыбку.

Миссис Пендайс пролепетала что-то маловразумительное.

Все это нереально, думалось ей, все это дурной сон. Раздался раскат грома, и она закрыла уши ладонями.

Беллью шагнул к окну, взглянул на небо и вернулся к камину. Темные горящие глазки так и буравили миссис Пендайс. «Если я сейчас же не заговорю, – поняла она, – то не заговорю вообще».

– Я пришла, – начала она, и страх ее тотчас улетучился, и голос, до этого такой робкий, зазвучал как всегда. Ее глаза с расширенными по самую радужку зрачками ласково глядели на человека, который держал в кулаке всю ее семью. – Я пришла кое-что сообщить вам, капитан Беллью!

Фигура у камина поклонилась, и страх, подобно зловещей птице, вновь стиснул в когтях миссис Пендайс. Ужасно и дико, что ей, да и кому бы то ни было, приходится говорить о таких вещах: что люди, мужчины и женщины, не желают войти в положение друг друга, что имеют друг к другу так мало симпатии и сочувствия. И какая жестокость, что она, Марджери Пендайс, должна сейчас коснуться темы, столь болезненной для них обоих. Как все это низко, непристойно и вульгарно!

Она вынула носовой платок, отерла губы:

– Простите, капитан Беллью, что я вынуждена говорить об этом. Ваша жена порвала с моим сыном!

Беллью не шелохнулся.

– Она его не любит – сама мне сказала! Он никогда с нею не увидится!

Как мерзко, гадко, отвратительно!

Беллью все молчал, все жег ее своими глазками; миссис Пендайс не могла бы сказать, как долго это длилось.

И вдруг он отвернулся и обмяк, почти повис на каминной полке.

Чтобы стряхнуть с себя ощущение нереальности, миссис Пендайс провела ладонью по лбу и сказала:

– Вот и все.

И не узнала собственного голоса.

«Если это и впрямь все, – думалось ей, – нужно вставать и уходить!» Но тотчас мелькнула другая мысль: «Тогда моему платью конец!»

Беллью обернулся:

– Не желаете ли выпить чаю?

Миссис Пендайс вымучила улыбку:

– Нет, благодарю вас, мне сейчас не до чая.

– Я писал к вашему мужу.

– Да.

– Он мне не ответил.

– Верно.

Миссис Пендайс физически ощущала пронзительный взгляд Беллью: в ней шла отчаянная борьба. Следует ли просить капитана об исполнении обещания – теперь, когда Джордж?.. Разве не за этим она явилась? Ведь это ради ее семьи…

Беллью шагнул к столу, налил себе виски и залпом выпил.

– Вы не просите меня отозвать иск, – произнес он.

Губы миссис Пендайс разжались, но ни словечка из них не вырвалось. Глаза, темные, как плоды терновника, на побелевшем лице казались совершенно черными. Неотрывно и безмолвно миссис Пендайс глядела в лицо капитану Беллью.

Он отер ладонью лоб.

– Я прекращу дело. Ради вас. Вот вам моя рука. Я знаю только одну истинную леди – это вы.

Он сгреб ее руку, обтянутую перчаткой, быстро пожал пальцы и метнулся вон из комнаты. Миссис Пендайс осталась одна.

Глаза ей застили слезы, но все-таки миссис Пендайс отыскала выход. С большой осторожностью она закрыла за собой дверь и подумала: «Бедное мое платье! Нельзя ли мне чуточку постоять на крыльце? Дождь почти закончился!»

Действительно, лиловая туча ушла, скрылась за домом. С ослепительно белого неба падали сверкающие капли, но яркий лоскут синевы проглянул над соснами, которыми была обсажена подъездная аллея. Дрозды уже хватали дождевых червей. Увидав миссис Пендайс, замерла на ветке белка, и миссис Пендайс рассеянно взглянула на нее поверх носового платка, которым вытирала слезы.

«Бедный капитан Беллью! – сокрушалась она. – Как он одинок! А вот и солнце!»

И ей показалось, что солнце впервые выглянуло за все это знойное, безоблачное лето. Подхватив юбки обеими руками, она ступила с крыльца на аллею и скоро была в лугах.

Мокрая зелень глянцевито сверкала; озон, этот чистый аромат без аромата, снивелировал все летние запахи. В туфельках миссис Пендайс хлюпала вода.

«Как я счастлива! – мысленно повторяла миссис Пендайс. – Как я рада, как счастлива!»

И вдруг ее охватило чувство куда менее определенное, чем ощущение счастья; здесь, в этих мокрых лугах, оно вытеснило из души миссис Пендайс все остальное.

Пролилась и развеялась туча, столь долго висевшая над Уорстед-Скейнс. Каждый звук был теперь музыкой, каждое движение – танцем. Миссис Пендайс спешила взглянуть на ранние розы – как-то обошелся с ними ливень? Ей попалась изгородь с перелазом; благополучно очутившись на другой стороне, миссис Пендайс ловчее перехватила юбки. Луг был пендайсовский. За ним, фасадом к ней, стоял особняк: белый, вытянутый в длину, приземистый, контуры нечетки из-за волшебного света, два окна, вызолоченные солнечными лучами, стерегут поместье подобно паре глаз. Дальше, слева, среди вязов – плотный серый квадрат деревенской церкви. И всюду – покой: дремотный, мглистый покой раннего английского вечера.

Миссис Пендайс прошла прямо в сад. Приблизившись, она заметила справа две фигуры – сквайра и мистера Бартера. Они стояли плечом к плечу, обозревая дерево; рядом, этаким символом раболепия в низших существах, сидел спаниель Джон и тоже обозревал дерево. Головы священника и сквайра были повернуты под одним углом; эти два лица и эти две фигуры, пусть совершенно разные по типажу, потрясли миссис Пендайс внутренним сходством. Казалось, что некий дух искал пристанища и, не сумев сделать выбор – ибо каждое из этих двух тел являло собой законченный типаж англичанина, – вселился в обоих разом.

Миссис Пендайс, даже не помахав мужу и мистеру Бартеру, нырнула под сень тисов и скрылась за калиткой…

В саду ярко блестели мокрые листья розовых кустов, меж лепестками каждого цветка таилась драгоценная водяная россыпь. Сделав несколько шагов по дорожке, миссис Пендайс выхватила взглядом сорняк и, подойдя ближе, увидела, что он здесь не единственный. «Ужас, как запустили, – подумала она. – Надо будет серьезно поговорить с Джекменом!»

Белая штамбовая роза, которую миссис Пендайс посадила собственноручно, вдруг встряхнулась; каскадом посыпались капли.

Миссис Пендайс чуть склонилась, притянула к себе цветок и, улыбаясь, поцеловала его в самую серединку.

Примечания

1

Потерял я (Эвридику) (итал.). Глюк К. В. Ария Орфея из оперы «Орфей и Эвридика».

2

И немало (фр.).

3

Моя дорогая (фр.).

4

Женщины, вечно эти женщины! От них все зло (фр.).

5

Черт возьми! Какая у нее будет жизнь! (фр.)

6

Никогда не скажешь заранее. Дорогуша, есть вещи, которых вы еще не знаете (фр.).

7

Редкая птица (лат.).

8

Сумасшедшинка (фр.).

9

Вертопрах (фр.).

10

Я владею замечательной техникой соблазнения женщин (фр.).

11

Шекспир У. Два знатных родича. Акт I, сцена 1. – Пер. Холодковского Н. А.

12

Замечательно, очень сильно (фр.).

13

Очень мило! (фр.)

14

Боже мой! (фр.)

15

Это чересчур! Это слишком! (фр.)

16

Ландсир Эдвин Генри (1802–1873) – английский художник и скульптор-анималист эпохи романтизма.

17

В самом деле, месье! (фр.)

18

В самом деле! Сейчас посмотрим… минутку… ты сам увидишь (фр.)

19

Очень красиво, даже зло берет! (фр.)

20

Шекспир У. Сонет 116. – Пер. Чайковского М. И.

21

Шекспир У. Сонет 116. – Пер. Чайковского М. И.

22

Шекспир У. Гамлет. – Пер. Лозинского М. Л.

23

Шекспир У. Сонет 116. – Пер. Чайковского М. И.

24

Леонкавалло Р. Паяцы. – Пер. Прянишникова И. П.

25

До свидания (фр.).

26

Надо знать себе цену! (фр.)

27

Нелепа жизнь – Любви глоток, Крупица зла, И до свиданья! (фр.) – Стихотворение Леона Монтенекена, бельгийского поэта XIX в.

28

Шекспир У. Сонет 73. – Пер. Фрадкина И. З.

29

Хадсон Уильям Генри (1841–1922) – англо-аргентинский писатель, натуралист, орнитолог.

30

Цитата из трагедии У. Шекспира «Гамлет, принц Датский». – Пер. Радловой А. Д.

31

Брогам – карета на двух или четырех пассажиров с откидным верхом или вовсе без верха.

32

Ежегодный справочник в 1842–1854 гг., издавался У. Раффом (1801–1856); сейчас выходит дважды в год.

33

Скрадок – место, укрытие (часто в виде шалаша), где охотник караулит добычу.

34

Здесь и далее, если не указано иначе, стихи в пер. Фокиной Ю. В.

35

Участок в графстве Саффолк площадью 279,3 га, равнина, где расположен старейший в стране ипподром.

36

Цитата из шуточной песенки «Дедушкин дедушка», сборник «Песни школы Харроу и другие стихи», сочиненный Эдвардом Боуэном, который был директором этой школы с 1859 г. до своей смерти в 1901 г. Именно школу Харроу закончил сам Джон Голсуорси.

37

Здесь гандикап – состязание лошадей разных возрастов и достоинств.

38

Паддок – небольшая площадка рядом с конюшнями для выгула лошадей.

39

На ипподроме Ньюмаркета дорожки идут прямо, а не по кругу; один из самых популярных треков равен миле.

40

Один стоун равен 6,3 кг. Жокеев взвешивают до и после скачек, и если потеря веса оказывается выше допустимой, результат аннулируется.

41

Имеется в виду сбор охотников в назначенном месте.

42

Охоту на лисят устраивали с целью натаскать неопытных собак.

43

Речь идет о знаменитой «полуночной гонке», которую устроили в 1890 г. Алджернон Барнаби и граф Элиот Зборовски. Дистанция составляла 12 фурлонгов (1 фурлонг равен примерно 200 м), всадники были в ночных рубашках и колпаках, будто только что из постелей, барьеры (живые изгороди) освещались масляными лампами. Победил Барнаби. Это событие увековечено на многочисленных гравюрах, в т. ч. карикатурных. Трастер – охотник, который во время погони наезжает на собак; они – охотники на лис.

44

Книга Бытия, гл. 13.

45

Шекспир У. Юлий Цезарь. Акт 1, сцена 2. Полностью цитата звучит так: «Он много думает, такой опасен». Речь идет о Кассии. – Пер. Зенкевича М. А.

46

В силу самого этого факта (лат.).

47

Отрывок из стихотворения австралийского поэта Адама Линдсея Гордона (1833–1870).

48

Цитата из Евангелия от Матфея, гл. 6, стих 27.

49

Белая горячка (лат.).

50

Чиновник Высокого суда представлял монарха на бракоразводных процессах. По распоряжению генерального прокурора и с разрешения суда он мог вмешиваться в процесс, если у него были основания считать, что имел место сговор супругов с целью получить развод.

51

Принципиальное отличие барристера от солиситора – в категории подготовки. Барристер допускается к ведению судебных дел, в то время как солиситор занят сбором документов; он же непосредственно общается с клиентами.

52

Хэнсом – двухколесный экипаж, в котором возница (кебби) сидит на высоких козлах позади пассажирской кабины и глядит на дорогу поверх крыши; отличался большой маневренностью.

53

Весенняя серенада (фр.).

54

Комическая опера из псевдояпонской жизни (композитор Артур Салливан, либретто Уильяма Гилберта, полное название «Микадо, или Город Титипу»). Премьера прошла в марте 1885 г. в лондонском театре «Савой» (где опера была исполнена 672 раза). К концу 1885 г. «Микадо» поставили 150 разных театральный компаний Европы и Северной Америки. Опера является одним из самых часто исполняемых театральных произведений в истории.

55

Полное название еженедельника «The Queen: The Ladies’ Newspaper and Court Chronicles» – так журнал стал называться с 1862 г., после слияния женского журнала «The Queen» со своим главным конкурентом женским журналом «The Ladies’ Paper».

56

Джон Буль – прозвище, собирательный образ типичного англичанина; в журнале «Панч» изображался краснолицым коренастым пузатым пожилым мужчиной с бакенбардами, в одежде цветов британского флага.

57

Классический английский ростбиф готовится из т. н. зрелой говядины – т. е. бычок должен быть пожилой.

58

Златые мощные крыла (лат.).

59

В переводе с англ. «Ворота Принца», здание по адресу: Кенсингтон-роуд, 14, фасадом развернутое к Гайд-парку.

60

Букв. «знаменитое дело» (фр.). – громкое судебное разбирательство, вызывающее общественный резонанс.

61

Имеется в виду вино, созданное к пятидесятилетнему юбилею царствования королевы Виктории (1887).

62

Майорат – порядок наследования имущества, при котором земельные владения целиком переходят к старшему сыну. Майоратом также называется собственно поместье.

63

Листер Джозеф (1827–1912) – крупнейший английский хирург и ученый, пионер антисептической хирургии и профилактической медицины.

64

Начало вставной песни под названием «Весна» в финале комедии У. Шекспира «Бесплодные усилия любви». Продолжается песня так: «Ку-ку, – кричит она. – Ку-ку! Так поделом же дураку!»

65

Трасса на ипподроме Эпсом-Даунс, о которой идет речь, имеет форму подковы.

66

Жучок – человек, добывающий и продающий сведения о лошадях перед скачками.

67

Джордж цитирует строфу из шуточного стихотворения «Рамсгейт Сэндз» (морской курорт на восточном побережье Британии), в которой высмеивается ярмарочная игра в кегли. Лирический герой, сколько ни старается, не может сбить ни одну кеглю. «Прицелься с толком и бросай» – слова зазывалы; являются у англичан чем-то вроде присказки. Автор вкладывает их и в уста героев других своих произведений.

68

Чинц – индийская ткань из льна или хлопка; идет как на одежду, так и на обивку мебели, имеет грязеотталкивающие свойства.

69

При приеме в джентльменские клубы, а также в другие закрытые организации, в т. ч. в масонскую ложу, члены голосуют, опуская в специальную коробку шары: белый шар означает одобрение кандидатуры, черный – неодобрение. Принцип большинства голосов здесь не работает – как правило, достаточно двух черных шаров (а иногда и одного), чтобы кандидату было отказано.

70

Речь идет о растении Carissa spinarum (конкерберри, кустовая слива) – высоком кустарнике семейства шиповниковых с изящными белыми, словно восковыми, цветами.

71

Повесть Т. Хьюза (1822–1896), опубликованная в 1857 г., положила начало жанру школьных повестей, крайне популярных вплоть до Второй мировой войны. Отличительная особенность жанра: действие происходит непременно в закрытой школе – либо для мальчиков, либо для девочек.

72

Дуплет – слово из охотничьего сленга; означает в т. ч. двух подстреленных птиц одного вида, скрепленных вместе и несомых охотником на поясе.

73

Бедфорд-корд – разновидность твида, очень теплая прочная материя; в Англии из нее шьют одежду для охоты.

74

Помычка – начало преследования зверя гончими.

75

Гуркхи – условное название народностей тибетского и индийского происхождения, населяющих предгорья Непальских Гималаев; традиционно жили тем, что служили наемными солдатами в армиях других государств. С 1815 г. начали служить в Британской армии, подавляли восстания в Индии, воевали в Бирме, Малае, Китае, на Кипре, участвовали во всех Афганских войнах. Их военные подразделения всегда находились под командованием британцев или других представителей стран Содружества, и лишь в 1995 г. впервые батальон гуркхов возглавил этнический непалец.

76

Черный пес на плечах – образное выражение, означает скорую гибель.

77

Начало латинской фразы «Позади всадника сидит мрачная забота». В данном случае «мрачная забота» равняется «Джаспер Беллью».

78

Комический персонаж, герой охотничьих романов Роберта Смита Сертиса (1805–1864).

Content

Джон Голсуорси
За гранью. Поместье

За гранью

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть III

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть IV

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Поместье

Часть I

Глава 1. Прием в Уорстед-Скейнс

Глава 2. Охота

Глава 3. Блаженный час

Глава 4. Благоприятная ситуация

Глава 5. Танцевальный вечер миссис Пендайс

Глава 6. Влияние преподобного Хассела Бартера

Глава 7. Священный день отдохновения в Уорстед-Скейнс

Глава 8. Грегори Виджел предполагает

Глава 9. Мистер Парамор располагает

Глава 10. В ресторане «Блафардс»

Часть II

Глава 1. Грегори возобновляет кампанию

Глава 2. Еще о влиянии преподобного Хассела Бартера

Глава 3. Ночь-предвестница

Глава 4. Голова мистера Пендайса

Глава 5. Священник и сквайр

Глава 6. Гайд-парк

Глава 7. Замешательство в Уорстед-Скейнс

Глава 8. Совет в Уорстед-Скейнс

Глава 9. Определение пендайсицита

Глава 10. Джордж пытается выйти в ноль

Глава 11. Мистер Бартер выходит на прогулку

Глава 12. Сквайр принимает решение

Часть III

Глава 1. Одиссея миссис Пендайс

Глава 2. Сын и мать

Глава 3. Миссис Беллью избавляется от балласта

Глава 4. Наитие миссис Пендайс

Глава 5. Мать и сын

Глава 6. Грегори смотрит в небеса

Глава 7. День со спаниелем Джоном

Глава 8. Острый приступ пендайсицита

Глава 9. Беллью склоняет голову перед истинной леди

Примечания