Генри Бриджерс

Нежданная смерть и любопытная леди

© Бриджерс Г., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Глава 1

Уитабик

Я сижу у больничной койки отца и медленно перелистываю страницы книги, не предпринимая никаких попыток вчитаться. Хочется отвлечь голову от мысли – отец умирает, но отвлекаются лишь руки. Он умирает уже много – пять – лет, с конца войны, поэтому прямо сейчас не происходит ничего нового. Другое дело – старое, похоже, заканчивается.

В палате пахнет карболкой, едкий запах морщит нос, а стены терзают глаза, выкрашены так удивительно: половина – снизу до середины – голубой, а далее – до потолка – застиранно-горчичный. Даже те, кто приходит сюда здоровыми, выходят пациентами Бродмура. Нет, лучше не разглядывать, лучше читать. Если судить по тем двум абзацам, что все же выхватываю, листаю я любовный роман, причем довольно занудный – сплошные невыразимые чувства и восклицательные знаки. «Сыновья и любовники» Лоуренса. Видимо, автор находит – находил? Лоуренс жив? – особое удовольствие, вставляя слово «любовник» почти в каждое название. Провокация или застревание? Хм. Отец хрипит – серое лицо, закрытые глаза. Я беру его за руку. Влажно-ледяная, неживая рука.[1]

Дверь в палату открывается, я оборачиваюсь на звук, рассчитывая увидеть медсестру Бетси – ходячий вызов одиночеству, – решила со мной подружиться во что бы то ни стало. Подружиться в ее понимании – заглядывать в глаза и сочувственно мычать в расчете на то, что собеседник разрыдается. Но это не Бетси, это мужчина. Растерян, серый саржевый костюм, черные оксфорды, мнет в руках поля федоры. Растрепанные пшеничные вихры – так спешил? Отворачиваюсь и снова принимаюсь перелистывать страницы – явно ошибся палатой.

– Здравствуйте, леди Ласселс. Я приехал, как только узнал. – Нет, он не ошибся палатой. Но я никому не давала знать. Ни о чем. – Надежды совсем нет?

Двусмысленная фраза – упускает самый ее конец. Очень высокий. Кто он? Захлопываю книгу – пуф-ф.

– Надежды на что, мистер…?

– Доггер. Вы меня не помните? Я друг вашего отца, приезжал несколько раз гостить в Харвуд-Хаус.

Я совершенно его не помню. На вид лет сорок. Хорошо сложен. Широкие плечи. Перекинутое через руку пальто из дорогого твида, а саржевый костюм… по сезону и фигуре, но явно дешевле пальто. Нет, не помню.

– Откуда вы узнали об отце?

– Мы держали связь, а потом мне позвонил в Лондон Берти…

Я приподнимаю бровь. Теперь еще и Берти. Это что, заговор?.. Доггеру явно не по себе – переводит взгляд с меня на отца.

– Доктор Крауч.

С чего бы доктору Краучу… Впрочем, ладно, жизненные перипетии таинственного Доггера успевают меня утомить. Я жестом указываю на стул у стены: если ему так хочется разделить последние часы отца – кто я такая, чтобы препятствовать.

Разговор не возобновляется – к счастью, Доггер сидит как истукан с острова Пасхи, только руки двигаются – продолжает вертеть несчастную шляпу, еще немного, и мусорное ведро станет ей домом. Книгу больше листать не хочется, вместо этого разглядываю Доггера – на отца смотреть нет сил. Прости, папа, твоя дочь просто ужасна. В какой-то момент Доггер перехватывает взгляд: меня это не смущает, а вот его весьма – хмурится.

– Может, вы хотите отлучиться, леди Ласселс? Я подежурю.

– Нет, спасибо.

Отец неожиданно глубоко вдыхает и открывает глаза. Доггер нагибается, сближая лица, и преданно смотрит в чужие глаза без блеска – фамилия ему явно подходит.

– Агастус?

Зовет по имени? Как странно.

– Хорошо, что ты приехал, Доггер.

– Конечно, старина, а как же иначе.

– Немного осталось.

Доггер кивает. Хорошо, что он не успокаивает, внушая отцу ложные надежды – можно не вмешиваться.

– Присмотри за Агатой. У нее нет надежных родственников.

Какая странная фраза, зачем мне надежные родственники?.. Доггер смотрит на меня. У него глаза грустные и зеленые, как зацветший теплым летом пруд.

– Хорошо, Агастус, постараюсь.

Мне отец не говорит ни слова. Впрочем… Что тут скажешь? Я тебя люблю? Я и так знаю, что он меня любит, к чему слова…

* * *

Когда отец умирает – внезапно, – выдыхает и… И все, я встаю и выхожу из палаты. Оставляю за спиной сдерживающего слезы Доггера. Я иду и иду – каблуки глухо стучат по дешевому линолеуму – мимо палат, мимо медсестры, мимо надписи «Рентген», спускаюсь на первый этаж, сворачиваю направо, мимо приемного пункта, выхожу на Йорк-Роуд. Я так долго сидела, что теперь мне хочется идти. Дует ветер, но я не могу понять, теплый он или холодный. Не могу понять, есть ли на мне пальто или нет. Пальцы сжимают ремешок сумки. Оборачиваюсь – часы на кирпичной водонапорной башне больницы показывают 2.14. Меня что-то спрашивают, кто-то окликает, я просто иду вперед, подальше от больницы Сикрофт – теперь на карте в моем сознании навсегда отмечена крестом – место для умирания, последнее из мест, где хочу вновь оказаться. Я просто иду. Мне не грустно, не печально, не трагично, я не чувствую себя опустошенно. Мне никак. Я просто иду.

Неожиданно темнеет, никогда весной не темнеет так быстро, и я вижу перед собой Доггера, зачем-то накидывает мне на плечи свое пальто.

– Что вы делаете?

Он шумно выдыхает – отец теперь так не сможет, да? – и озабоченно смотрит мне в глаза. Да что он все смотрит в глаза? Это очень неприятно, действительно как собака, но что толку, не ношу при себе угощений. Я дергаю плечом, пытаясь скинуть пальто, но он настойчиво тянет его обратно. Почему-то вокруг деревья. Парк? Лес?.. Я же была в больнице, в 2.14 дня умер отец. Оглушительно хлопает дверца машины, я отклоняюсь, пытаясь разглядеть, что происходит. Старенький моррис-бульдожка доктора Крауча стоит на обочине, а доктор Крауч – легкоузнаваемый даже в темноте по массивной фигуре и громогласному пыхтению – спешит к нам. У меня ноги промокли. Я ничего не понимаю. Где я?

– Я задала вам вопрос, мистер Доггер.

– Вы ушли из больницы, и мы с Берти искали вас около четырех часов. – Получается, сейчас… около шести часов вечера? – Давайте доедем до Харвуд-Хауса и там поговорим.

Доггер это произносит, и как тумблер в голове переключается, ощущаю острую боль в ногах – мышцы горят огнем, а задник туфли стер кожу в кровь. Я киваю. Предложение Доггера звучит разумно.

Доктор Крауч всю дорогу спрашивает, как я себя чувствую, и пытается заставить меня накрыться пледом. Игнорирую навязчивую заботу, молчу и думаю. Мое сознание помутилось – это, мягко говоря, разочаровывает. Получается – не могу доверять себе, стоит ослабить контроль, и мозг снова пустится плясать кадриль? Но второго отца у меня нет, значит, и смерть его переживать второй раз не придется. Мать я не помню, но в столовой висит портрет. Хорошо, что я пошла в породу Ласселсов, породу отца – спасла себя от лица плоского и невыразительного, что блин. Впрочем, говорят – по большей части, миссис Тернер, кухарка, – что мать моя была женщиной чудесной – смешливой, жизнерадостной и отзывчивой. С этой стороны мне не повезло – по характеру я как раз блин без сахара. Доггер оборачивается с переднего сиденья – нелепо смотрится в маленьком моррисе. Если спросит, все ли со мной в порядке, клянусь – ударю по макушке.

– В левом кармане пальто портсигар. Вы не могли бы его мне передать, леди Ласселс?

Передам, лишь отвернись, но перед тем, как запустить в карман руку, внутренне содрогаюсь: вдруг там крошки, несвежий платок или еще что-то ужасное. Но Доггер приятно удивляет – подкладка чиста и скользяща.

– Где ты остановился?

– Нигде, боялся не успеть, поэтому сразу побежал в больницу с вокзала.

Доктор Крауч тяжело вздыхает, закладывая крутой поворот – его манера езды не внушает никакого доверия. Хорошо, что с нами в машине едет доктор. Ха.

– Хочешь, оставайся у меня. Уверен, Пенни будет только рада.

– Мистер Доггер останется в Харвуд-Хаусе. – Доктор Крауч оборачивается назад, открывает рот для возражений. Это уже слишком. – Будьте любезны, не отвлекайтесь от дороги, не хочу последовать за отцом.

До самого Харвуда в машине царит тяжелое молчание. Никто больше ничего не спрашивает, только Доггер курит в чуть приоткрытое окно. Слышно, как посвистывает ветерок. Хочу быть сейчас ветерком.

* * *

Харвуд-Хаус встречает нас полной темнотой, свет фар отражается в окнах – на миг дом пробуждается, вскидывается, узнает меня и снова замирает, осиротевший. Теперь мы одни с ним, глаза в глаза, до конца моих дней. Он бы обнял меня фланкирующими крыльями, я это знаю, но не может – всего лишь дом, огромный, мрачный, мой.

Милли и Ванессу я решаю не будить – не хочется слушать их возбужденное новостями чириканье. Отвела Доггера в гостевую восточную спальню, правда, для него она слишком веселенькая – чиппендейловская кровать с четырьмя столбиками, задрапированная занавесями в цветочек, сверху золотой гребень, кокетливый, как диадема у выходящей первый раз в свет. Я оборачиваюсь на Доггера – снял пальто и теперь пытается разжечь огонь в камине – староват для первого бала. Для второго, впрочем, тоже.

– Позже я схожу за грелкой.

– Вы точно в порядке? Я вполне сам могу застелить постель.

– Да, в порядке. Неприемлемо, чтобы гость сам себя обслуживал. – Я расправляю простыню, к счастью, комплект белья лежал в комоде, не пришлось идти в другой конец дома, к бельевому шкафу, и тихо там шуршать, в страхе разбудить горничных. Доггер как раз роняет кочергу – не на розово-белый аксминстерский ковер, – когда вдруг понимаю, что не видела его багажа. Видимо, я действительно не вполне в себе, если сразу не обратила на это внимания. – Вы без вещей?

– Как видите.

И в чем же он планирует спать в таком случае, позвольте узнать? Поразительная беспечность для мужчины его возраста.

– В таком случае я скоро вернусь.

Я хотела сперва спуститься в кухню, поставить чайник для грелки, потом идти в спальню отца. Она на первом этаже, но в правом крыле – вода как раз успела бы вскипеть. Но, видимо, миссис Тернер сегодня задержалась – гладкий бочок чайника до сих пор совершенный кипяток. До последнего ждала меня из больницы с порцией новостей. Я переливаю кипяток в грелку и тащусь в комнату отца. Ноги и спину ломит, каждый шаг отдается болью в стертых ногах. Я снимаю туфли – каблук испорчен, оббит, – ставлю их на один из столиков в пассаже. Мои полуразвалившиеся туфли на столешнице розового дерева с маркетри смотрятся настолько ужасающе, что Джордж Канинг кисти Гейнзборо почти вываливается из рамы, готовый отвесить мне хорошего пинка. Я пожимаю плечами – что поделать, Джордж, ночь тиха, и мы тут с тобой одни. Зато не забуду потом убрать.

В последние годы отец перебрался из своей спальни на втором этаже – я звала ее королевской – на первый, в комнаты поменьше – ему было тяжело подниматься по лестнице из-за болезни легких. Умер он тоже из-за болезни легких, целительный воздух Йоркширских холмов – так пишут в буклетах для туристов – оказался бессилен.

В спальне резко пахнет одеколоном и лосьоном для бритья, я включаю свет. Все такое… такое… обычное. Даже пижама лежит на своем месте, в изножье мрачной кровати, задрапированной тяжелыми черно-серыми занавесями. Я присаживаюсь на кресло, прижимаю грелку к груди и пытаюсь вспомнить. Что? Понятия не имею. Может, празднование Рождества? Елку мы наряжали исправно, каждый год. Нет, мысль не идет. Совершенно не идет. Смотрю на георгианские напольные часы – смахивают на гроб, даже пасторальные пейзажи и маленькие розочки по углам циферблата не спасают, получается тот же гроб, но веселенький – почти десятый час. Что ж. Гардеробная отца неприветлива, на меня смотрят плечики одинаково-черных пиджаков, их разбавляет коричневый твид пиджаков с заплатками на локтях. На боковой полке лежат несколько чистых пижам, они будут коротковаты Доггеру, но выбирать не из чего. Стоит мне потянуть верхний комплект, как на пол выпадает лист бумаги. Странно. 83, 69, 165… и так далее. Цифры идут без последовательности и заполняют собой весь лист. Обычно отец складывал бумаги в китайском кабинете и тщательно их сортировал, но это явно спрятано… Я деликатно смотрю на полке – ничего – сплошные неинтересные пижамы в полосочку. Не нахожу ничего лучше, чем засунуть лист в карман платья и поднять грелку с пола. Завтра. «Подумаю над этим завтра» – так, кажется, говорила О’Хара. Впрочем, насколько я помню, это не принесло ей особого счастья, но рискнуть стоит.

* * *

У Доггера все же получилось развести огонь в камине. Что ж, ему же лучше. Я кладу грелку и пижаму на угол кровати. Доггер несколько обеспокоенно смотрит на мои босые ноги, я тоже на них смотрю – стоптаны в кровь. Ой. Хуже, что они превращаются в ледышки.

– Я бы хотела, чтобы вы занялись похоронами отца.

Теперь он, кажется, удивлен. У Доггера вообще очень подвижное лицо, и чаще всего двигается оно так: брови вздергиваются, глаза чуть расширяются, морщины на лбу углубляются. Хотя, может, сегодня такой день? Я вот, например, тоже смогла саму себя удивить, почему бы и Доггеру не поудивляться на весь будущий год.

– Простите?

– У меня нет времени, я связана некоторыми обязательствами и вынуждена работать.

– Я, знаете ли, тоже. Связан некоторыми обязательствами.

Вот что мне хочется сказать на самом деле: «Судя по вашему костюму, эти обязательства приносят меньше дохода, чем мои», но это, конечно же, неприемлемо. Поэтому приходится прибегнуть к радикальной мере – трагически опускаю уголки губ вниз и выдыхаю:

– Пожалуйста.

Да, я не ошиблась в Доггере – решимость защищать свой оплот обязанностей ломается, стоит лишь замаячить на горизонте возможности кого-нибудь спасти.

– Но я, леди Ласселс…

– Агата. Это короче.

– Хорошо. Агата. Тогда вы можете звать меня Чарли…

Ужасно в самом деле – Чарли Доггер? Какое второе имя – Фрэнки? У него профиль римского знаменосца – какой, к черту, Чарли? Артур, быть может, еще куда ни шло… Знакомьтесь, это Чарли Доггер, мой лабрадор.

– Я буду звать вас Доггер, как отец, так вам больше к лицу.

Он садится в кресло и устало прикрывает глаза рукой. Что сделала не так? Слишком повелительная манера речи? Пусть, он исчерпал запасы моего понимания и тактичности, забыв взять в дорогу пижаму. И меня несколько извиняет то, что я не умею сходиться с людьми. Хотя нет, не извиняет. Я не хочу сходиться с новыми людьми – теперь честно. Но в случае с Доггером стоит сделать над собой усилие, а то он сбежит от меня, как англосаксы от норманнов.

– Подготовку лучше начать завтра, за завтраком я передам…

– Я не давал на это согласия. Я очень уважаю Агастуса…

– Что ж. Вы вроде бы называли его в больнице другом, или я что-то путаю?..

– Да.

– Что да? Вы называли его другом, или я путаю? Выражайте мысль яснее, я слишком устала, чтобы разбираться с этим.

Я очень стараюсь не поджимать пальцы на ногах. Все же снять туфли было плохой идеей.

– Хорошо, я свяжусь…

– Свяжитесь. У нас проведена телефонная линия. Завтрак в семь. Спокойной ночи.

* * *

Я слышу, как Доггер раздраженно говорит в маленькой переговорной – чуланчике под главной лестницей, где висит телефон. Отец настоял на приватности, хотя мне это уже тогда показалось лишним – дверь прекрасно пропускает звуки, Доггер этого, конечно же, не знает и говорит в полный голос.

– Фрэнсис, я правда не знаю, давайте как-то попробуем уладить… Да, хорошо… Нет, я не могу понять, в шоке ли она или…

Она – это, видимо, я. Я совершенно точно не в шоке, надо будет донести до него эту мысль при случае. Впрочем, подслушивать нехорошо, и я ухожу обратно в столовую нетерпеливо барабанить пальцами по столешнице. Эмили, графиня Йоркская, смотрит на меня с явным неодобрением. Наденьте свою шляпу с красным пером, мадам, и идите в романтический пейзаж, вы тоже мне не нравитесь.

Каминные часы так громко тикают, что не спасает даже стеклянный колпак. Уже 7.10 утра, так я ничего не успею. Наконец в дверях появляется Доггер. На нем все тот же костюм. Неудивительно.

– Доброе утро, вы хорошо спали?

– Спасибо. Я опоздал? – Он смотрит на пустующий стол.

– Нет. – Я встаю, оправляю юбку. – Миссис Тернер, наша кухарка, а также Милли и Ванесса, наши горничные, не в… силах от последних новостей. – Беру паузу, в которой теперь заключается мой отец. Доггер понимает и опускает глаза. Спасибо, Доггер. – Поэтому сегодня завтрак вам, как гостю, вынуждена подавать я.

Я веду его по коридору для прислуги, звук шагов глухо отдается от каменных стен.

– Я не в шоке.

– Что, простите?

– Я слышала, вы говорили по телефону, что я в шоке, так вот – я не в нем.

– Вы подслушивали?

– Немного, простите. Чтобы такого не повторилось, говорите тише.

Оборачиваюсь через плечо, он хмуро смотрит в пол, заложив руки за спину. Надо быть с ним помягче, мужчины все же трепетные существа: моя выборка не очень большая, ограничена отцом и Мэттью, но тенденция прослеживается явная.

Кухня Харвуд-Хауса с потолком как в сикстинской капелле называется старой. Парадокс в том, что новой кухни не существует, так мы все и толчемся вокруг букового стола – ровесника дома. Но грех жаловаться – большое полукруглое окно дает много света, а вентиляция на потолке и под столом работает отлично. Я наливаю Доггеру чай в веселенькую керамическую чашку с незабудками – Роял Альберт плохо сочетается с обшарпанной веками столешницей. Надеюсь, он не воспринимает происходящее – завтрак на кухне – оскорбительным. Впрочем, я же как-то смирилась с участью иногда быть прислугой, придется и ему смириться с плитой.

– Что вы предпочитаете – булочки Челси с маслом или сэндвич с латуком? Еще я могу сварить яйца.

Доггер смотрит на меня с удивлением. Нет, значит, он всегда такой, вчерашний день не исключение.

– А вы что будете, Агата?

– «Уитабик».[2]

– Я буду то же самое.

Пока я разливаю молоко, достаю тростниковый сахар и выкладываю батончики, Доггер молчит, но стоит мне повернуться, мрачно выдыхает:

– Меня уволили.

– А где вы работали?

– В транспортном отделе.

– Что ж, – я сажусь напротив и пододвигаю ему тарелку с двумя батончиками, – звучит ужасно.

– Увольнение?

– Нет, работа в транспортном отделе.

Он ухмыляется и откусывает разом больше половины батончика. Боже, я и забыла, как много мужчины едят, впору вскрывать запасы довоенной тушенки.

– Недалеко от правды. У нас были сокращения, отдел перереформировали, меня бы и так уволили. Вы не виноваты.

– Я и не считаю себя виноватой. – Вероятно, так считает он. Будет уместно после похорон возместить ему денежные убытки, только надо узнать, сколько могут стоить подобного рода услуги. С этим я что-то могу сделать, а вот выпестовать в себе чувство вины на пустом месте – вряд ли. – Я передам вам папку, в ней все, что требуется. Помимо этого вы можете организовать всех слуг на свое усмотрение. И Мэттью, он будет около девяти с возможным опозданием на два часа, я ему сообщила. Меня просьба не беспокоить до семи часов вечера.

– Я могу узнать, кем вы работаете?

– Я писатель, из-за болезни отца чудовищно выбилась из графика, и меня ожидают большие неприятности, если я не возьмусь за дело прямо сейчас.

– И что же вы пишете?

– Я – Гас Тасселат, приятно познакомиться.

Доггер давится чаем. Потом смотрит куда-то в потолок, замирает:

– Это анаграмма, но не учтена одна «а». Я думал, Гас…

Ничего себе. Сколько у него это заняло, полсекунды?

– Мужчина, да, все так думают.

– А как же вы… То есть…

– Вот, как-то так выходит. И, кстати, это большой секрет, вы никому не должны о нем говорить.

Не получается до конца осознать, зачем поделилась этим с Доггером. Возможно, потому что ему доверял мой отец – он крайне редко выражал свои чувства, но Доггеру был рад. «Хорошо, что ты приехал, Доггер». Согласна, папа, хорошо, что он приехал. И дому он нравится: с ним – пока – не случилось ничего трагичного, как, например, с моей двоюродной теткой Пенелопой, на которую таинственным образом опрокинулся шкаф. Без смертельного исхода. Хотя после ее заявлений обо мне как «о маленькой своевольной дряни» отсутствие смертельного исхода, скорее, досадно.

– Простите, я… слишком неожиданно. Могу я задать личный вопрос?

Конечно, неожиданно – о моем доппельгангере знает не так много людей. Двое. Отец и Блэквуд, издатель. Он, Блэквуд, сказал, что мир не выдержит двух Агат, поэтому одной из них пришлось стать Гасом. Тем более, издаваться под мужским именем удобно: никто не закатывает глаза, если герои вместо того, чтобы любоваться пейзажами, чертыхаются и наливают себе чуточку бренди. Мой герой не столь изящен, как изящны герои первой Агаты, и не так поэтичен, как Найджел Стрейнджуэйс, но он довольно обаятелен, и за это ему прощают многое. Герой войны, ас-истребитель с лицом Джонни Джонсона. Недавно случайно наткнулась на фотографию Джонсона в «Иллюстрированной войне» и снова пришла к выводу, что такому мужчине можно простить почти все. Он точно никогда не забудет пижаму, да, Доггер? Я стряхиваю с рук остатки хлопьев и заставляю себя вернуться к беседе. Она… стала утомительной.

– Можете, но не обещаю, что смогу на него ответить.

– Почему вы не хотите организовывать похороны Агастуса?

– Потому что мне надо работать.

– И это все?

– И это все.

Возможно, стоит объяснить ему, что я за человек. Но как это сделать, если я и сама до конца не понимаю? Пусть лучше считает меня хладнокровной и сумасшедшей, как все, только у всех разнится оттенок – кто-то находит в моем мнимом сумасшествии возможность посочувствовать, кто-то позлорадствовать, один раз предлагали запретить мне ходить в церковь. Но щедрое пожертвование на восстановление крыши моментально разбудило в викарии Гриффитсе поразительное красноречие и умение вызывать стыд у всех сплетников в округе одним лишь своим появлением.

У Доггера мое сумасшествие рождает, судя по трагичным складкам на лбу, удивление. Что ж, чужое удивление меня немного раздражает, но пережить его легче, чем, к примеру, отвращение. Тем более от Доггера – отвращение красивого мужчины – тяжелое чувство, не уверена, что выйду из такого противостояния победителем. Я чуть пригибаюсь, пытаясь заглянуть в комнату шеф-повара. Окно, выходящее на кухню, теперь всегда открыто, потому что на стене комнаты висят часы – 7:35. Интересно, я когда-нибудь вспомню, что часы надо бы перевесить?.. Мое время истекло. А еще не стоит забывать про цифры на листе. Или это пустое?.. В любом случае завтрак окончен.

Глава 2

Тростниковый сахар

Я слышу крик и резко вскидываю голову. Оказывается, Доггер стоит рядом и уже несколько минут пытается привлечь мое внимание. Дикими воплями апачи.

– Уже девять часов!

– Утра?

– Вечера, Агата!

Так вот почему болят подушечки пальцев. Я смотрю на торчащий из печатной машинки лист: «И тогда Холмски понял». Что понял Холмски, не узнает теперь и сам Холмски, поскольку я потеряла мысль. По логике, злиться должна я, но злился Доггер – почему? Губы поджаты, брови сведены. Да, он в ярости.

– Хорошо. Но я бы попросила не повышать голос и объяснить, в чем дело.

Доггер исполняет невероятный мимический трюк – закатывает глаза, потом скашивает их вправо, влево и, наконец, снова смотрит на меня. Я, в свою очередь, смотрю на «Минерву» Ребекки Бьяджо – полукруглая панель над камином. Ах, Минерва, одолжи мне ума, может, тогда разберусь, наконец, чего хотят люди. Но нет, ты равнодушна к мольбам – стоишь в шлеме с плюмажем в окружении муз и пухлых ангелочков, вполне довольная жизнью и собой. Нас явно беспокоят кардинально разные вещи: тебя – никакие, меня – все остальные.

– Вы печатаете уже более двенадцати часов. Я бы решил, что вы тут умерли, если бы не стук машинки.

Такие предположения не очень-то вежливы – Доггер как-никак занимается похоронами отца. Неужто хочет одним махом разобраться со всеми Ласселсами? Дурацкая шутка, хорошо, что ее единственный адресат – я сама.

– Как вы видите, со мной все в порядке. Будьте добры, не входите больше в кабинет без стука. – На самом деле это не кабинет, а старая библиотека, всего их три – старая, испанская и главная, – но я не в том состоянии, чтобы читать Доггеру лекции по Харвуд-Хаусу. Я в состоянии лишь укусить его словесно пару раз.

– Я колотил в дверь около пяти минут. А у меня тяжелая рука.

Не знаю, хочет ли он устыдить меня этим замечанием, но в любом случае – затея провальная, кроме усталости, ничего не чувствую.

– Мне жаль, что заставила вас волноваться. Давайте пройдем на кухню и вы подробно расскажете, как продвигаются дела.

Я начинаю вставать и даже встаю, но меня чуть ведет в сторону, и рукой смахиваю со стола стопку листов – семьдесят три, если быть точной. Листы разлетаются по полу, успеваю заметить, как один проскальзывает под библиотечные ступени.

– Я помогу. – Доггер присаживается, ловко подбирает страницы, а я просто стою и смотрю – тянет виски, да, он прав – двенадцать часов слишком даже для меня. Наконец, семьдесят два листа зажаты в его руках растрепанной стопкой. Остается последний – улетевший под ступени, я иду вызволять его сама, а когда возвращаюсь – Доггер уже не здесь – смотрит на лист, глаза бегают по строчкам.

– Доггер?

– Откуда это у вас? – Вскидывает голову и переворачивает бумагу так, чтобы я увидела написанное. Это лист с цифрами – лежал на столе вместе с остальными, с ними же и упал.

– Он был в вещах отца. Боюсь, я не понимаю, что это.

– Там есть еще?

– Там? Нет, не думаю. Лежал на полке с пижамами, я внимательно все осмотрела. – Я забираю у него стопку и стараюсь выровнять, постукивая ею о стол. Хорошо, что имею привычку маркировать, не придется долго возиться с очередностью. – Вы понимаете, что это?

– Отведите меня в кабинет Агастуса.

– Зачем?

– Просто отведите меня в кабинет. Я расскажу после.

После чего? Такая странная фраза. Почему его так озадачили… Доггер не дает додумать – фамильярно хватает под локоть и аккуратно подталкивает к выходу. Да в самом деле! Что он там такого углядел, среди цифр, откуда такое нетерпение? Впрочем, когда человек во власти идеи – мешать ему расспросами – последнее дело, это я знаю по себе.

Идем в другое крыло, в китайский кабинет – недалеко от спальни отца – молча. Дом дремлет, в переходах темно, но сквозь высокие окна пассажа светит огрызок луны. Странно выглядят в расплывчатом свете китайские напольные вазы, как замершие в простенках гвардейцы, узор расплывается, стекает по фарфору. Удивительно, но нам встречается Милли – в такое-то время, – она обмахивает перьевой метелкой багеты картин – только нижние части, естественно, Милли не настолько исполнительна. Суета, вероятно, из-за завтрашнего события, я неоднократно говорила Ванессе, чтобы начинали подготавливать дом для прощания, но они оттягивали, явно не желая признавать очевидного. Доггер Милли не замечает – идет, уперев взгляд вперед и чуть выпятив нижнюю челюсть – живое воплощение Юнион Джека. А вот Милли замечает: приседает, видимо, в реверансе – больше походит на попытку изобразить прыжок кузнечика – и быстро убегает в коридор для слуг. Боится очередных ценных указаний по уборке. Ну-ну.

– А вот и…

Доггер не дослушивает, порывисто входит в мной открытую дверь – какая обходительность! – окидывает взглядом комнату, на секунду задерживается у китайского чиппендейловского кабинета – дверцы открыты, видно с десяток маленьких выдвижных ящичков. Отец пренебрежительно называл его складом для мелочи, откуда такая нелюбовь?.. Доггера кабинет тоже, судя по всему, не впечатляет – подходит к столу красного дерева эпохи регентства, – странно, что прижился именно здесь, впрочем… Дергает один из ящиков. Заперт.

– Дайте невидимку, я видел у вас в волосах.

Судя по суровому выражению лица, он не понимает, что проговорился. А может быть, и не проговорился, и я выдумываю, но хочется выбрать первый вариант – это приятно, маленькая компенсация за беспардонность у дверей.

– Вы хотите взломать стол? Это…

– Агата, я читал ваши книги. Холмски так виртуозно вскрывает замки, никогда не поверю, что вы сами этим не занимались. – Мне бы покраснеть от такого выпада, но я лишь чуть приподнимаю бровь. На самом деле, мы с Мэттью ковырялись в замках все детство напролет, ведь иначе было не заполучить предмет нашей тайной и постыдной страсти – плитки из конской мяты. – Так что давайте, а если боитесь, что поцарапаю, можете сами.

Я вынимаю невидимку из прически и молча протягиваю ему через стол. Доггер кивает и принимается за дело. Мне не видно подробностей со своей стороны Суэцкого канала, но «дело» занимает у него ровно три секунды, после чего выдвигает ящик и… Я опираюсь пальцами о стол, наклоняюсь вперед, чтобы лучше видеть. Замеряет высоту ящика расставленными пальцами. То же самое проделывает со следующим и еще одним, пока не доходит до последнего. Если судить по замерам, ящик не такой глубокий, как остальные. Доггер кивает сам себе, выдвигает ящик до конца и переворачивает над столом. Сыпятся скрепки, бумажки, стопка визитных карточек раскладывается веером. Что ж, если задачей было устроить бардак – задача выполнена, можем расходиться. Доггер ставит пустой ящик на стол прямо поверх канцелярской ерунды, сильно нажимает ладонью на дно, едва уловимо двигает рукой вверх и вынимает фанерку. Тайник. Однако.

– Агастус себе не изменяет. Раньше прятал так флягу.

Я в замешательстве. Он не говорил, как именно познакомился с отцом – получается, по работе?.. Отец служил во время войны в министерстве… А Доггер тогда… Не понимаю. Не понимаю, и с чего вдруг моему непьющему отцу прятать фляги. Но, видимо, пока вопросы останутся без ответов – Доггер выгребает из тайника листы – успеваю заметить, что на каждом из них все те же цифры через запятую – и поднимает, наконец, глаза на меня.

– Мне нужен «Гамлет» и «Потерянный рай». Вы можете посмотреть в библиотеке и принести их?

Шекспир? Либо у нас планируется заседание книжного клуба с булочками и чаем, либо книги необходимы, чтобы расшифровать код. Это ведь он, верно?.. Но отец… даже кроссворды ненавидел, считал пустой тратой времени и всегда фыркал, если замечал, что сижу с карандашом и «Таймс».

– Это шифровка?

– Принесите книги.

Доггер говорит холодно, на грани грубости.

– Я должна…

– Не должны. Не спорьте. Принесите книги, – неожиданно смягчается, опускает глаза на учиненный им же беспорядок и продолжает почти извиняющимся тоном: – Миссис Тернер оставила вам пирог на кухне. Не знаю, с чем он, но выглядит вкусно.

Что-то было в Доггере такое… знакомое?.. За секунду до нелепой фразы про пирог. Точно. Отец так говорил по телефону – тихо, чтобы никто не услышал, но интонацию не спрятать так же легко, как слова. Безапелляционность. Стоило ему чуть замешать ее в дифтонги, и уже никто не смел возражать. Даже я. Потом отец заболел и безапелляционность растворилась – в легких стало слишком мало воздуха для нее. Я киваю, разворачиваюсь и выхожу из кабинета. Дверь за моей спиной тут же захлопывается, в замке проворачивается ключ. Не верю своим ушам. Я, конечно, все понимаю – безапелляционность, холодность, мужские дела, но…

– Доггер, на всякий случай, вы только что выставили меня из кабинета моего покойного отца в моем доме!

– Книги!

Каков наглец. Но решительный настрой странным образом мне импонирует. Книги точно есть в нашей библиотеке. Харвуд-Хаус – старый дом, а старые дома, как известно, без Шекспира не выживают.

* * *

В предвкушении того, что вот-вот получу доступ к тайне, настойчиво дергаю пару раз ручку. Дверь открывается, Доггер ловко выхватывает книги у меня из рук и снова захлопывает створку. И снова поворачивает ключ.

– Это нечестно!

– Идите есть свой пирог!

У меня, кажется, даже волосы покраснели от злости. Агата, помни, мужчины – трепетные существа, будь с ними вежлива, и однажды они отплатят тебе тем же. Может быть. Но скорее всего нет. Я была вежлива с Доггером, и что? Получила в ответ пару загадок. А. Ну если так смотреть на вещи, то обмен почти равноценный.

* * *

Одиннадцатый час. Еще пять минут, и ухожу – в глазах двоится от усталости. Беру кусочек тростникового сахара. Забавно, Ласселсы, а именно Эдвин Ласселс, разбогатели как раз на плантациях тростника и работорговле – естественно, какие плантации без рабов? У меня за спиной висит панцирь черепахи, привезен с Карибских островов в восемнадцатом веке, как напоминание. Что ж, теперь потомок вынужден получать сахар порционно, по карточкам. Бедный Эдвин, уверена, на том свете на него периодически нападают приступы невыносимого стыда.

Не успевает во рту растаять кусочек, как на кухню входит Доггер; на самом деле услышала шаги еще раньше, но нужно время, чтобы совладать с собой и отделить этот мужской шаг от тихой походки отца. На секунду в голове возникает картинка: отец входит и отчитывает меня – вместо сна шакалю сладкое – смешное слово, сам его придумал. Этого не будет – никто не войдет. И слова этого не будет – теперь одна его помню. Видимо, что-то все же отражается на моем лице, потому что Доггер замирает, уставившись глаза в глаза. Опять. Он без пиджака, рукава рубашки закатаны – явно не готов к ночному рандеву.

– Что-то случилось, Агата?

– Все в порядке. Шакалю.

Пусть Доггер тоже узнает, пусть слово не умрет.

– Что, простите?

– Ворую сахар, пока никто не видит, и жду вас.

– Меня?

Мне кажется или он смутился? Нет, кажется – смотрит на сахарницу, я двигаю ее чуть ближе к краю, предлагая угоститься.

– Вы так и не рассказали, удалось ли организовать завтрашний день.

– А, да. – Кивает и берет кусочек. – Простите, мы отвлеклись. Катафалк прибудет к десяти часам. Мы с мистером Перкинсом и мистером Эндрюсом договорились. Я правильно понимаю, что галерея – самая большая комната, там такие странные абажуры?

– Да, это на самом деле подставки для канделябров, мы с отцом перевернули абажуры, чтобы потолок лучше освещался.

Он хмыкает и кивает. И что это значит? Пренебрежение? Интерес? Удивление?.. Он поперхнулся?..

– И… гроб будет стоять там до послезавтра. Простите, Агата, но…

– Не понимаете, конечно. Дом должен попрощаться с отцом. И отец с домом. У нас так принято. Простите, наверное, это звучит дико, но таковы традиции. Также кто-то обязательно захочет прийти попрощаться из деревни. Отца… не знаю, любили ли, но попрощаться придут.

– Поэтому зеркала не надо занавешивать? Чтобы… дом как бы видел? – Хрустел куском сахара, присаживаясь рядом на свободный стул. Удивительно, Доггер понимает. Я киваю, и он продолжает: – Прощание с двенадцати до восьми часов вечера. Агастус все продумал.

– К сожалению, мы были в курсе, что исход один, и не питали иллюзий.

Мне хочется перевести тему – невыносимо проговаривать мелочи, пусть остаются только в моей голове. Я спрячу их в маленькую викторианскую сумочку с облетевшим бисерным узором и закину в самый темный и страшный угол.

– Так что коды?..

– Это криптограмма. Пока не готово.

Предложенная новая тема явно запретна: у Доггера глаза становятся зелеными и непроницаемыми, как глазурь на греческих вазах. И я вполне отчетливо, несмотря на усталость, понимаю, не должна больше ни о чем спрашивать – ни о том, откуда знает, что это криптограммы, ни о том, как с ними связан Шекспир и Мильтон. Мы не настолько знакомы. Мы едва знакомы для таких вопросов.

– Но когда будет готово, вы поделитесь?

– Конечно, Агата.

Некоторое время сидим в тишине и рядом с нами сидит отец.

* * *

Это удивительно, но Мэттью приехал раньше катафалка. Я зову его половинка Гранта: почти так же мужественно красив, как Кэри Грант, но ростом, к сожалению, пошел в мать – чуть выше пяти футов. Впрочем, нехватку роста с лихвой компенсирует темперамент – стоит Мэттью появиться, как моментально заполняет собой все доступное пространство. И даже больше. Дому Мэттью не нравится, но старичок его терпит – еще помнит, как мы летели в куст магнолии, оседлав оторвавшуюся от стены шпалеру, и до сих пор хихикает пятой ступенькой на северной лестнице.[3]

Мэттью оставляет свой старый «хорнет» на подъездной дорожке чуть за домом и теперь мчится сгрести меня в объятия.

– Старушка! – Мои ребра жалобно трещат. – Привет, домина!

Где-то на втором этаже хлопает скрипуче оконная рама.

– И тебе привет, Мэттью. – Подозреваю, что он оглох на одно ухо во время войны – служил в артиллерии: странно поворачивает голову, стараясь, чтобы говорящий всегда был по левую руку. Впрочем, то, что Мэттью не признается, совершенно не мешает мне говорить в его присутствии чуть громче обычного.

– Ну, как ты, Агата, держишься?

– За что?

– А, ты в норме, отлично. Я так спешил, что пришлось выпрыгивать в окно.

– Что за ерунда? В окно?

– В дверях меня ждал разъяренный муж с ружьем. – Я фыркаю, ну конечно, на самом деле его, скорее всего, выставила из дома мать – миссис Харрингтон. Она, в отличие от Мэттью, умеет определять по часам время. Мэттью шутит, но забывает улыбаться глазами. Спасибо, Мэттью. Я стою на парадной лестнице уже двадцать минут. Сегодня просто прекрасный день, напоминает цветную иллюстрацию из Вордсворта.

Среди нехоженых дорог,

Где ключ студеный бил,

Ее узнать никто не мог

И мало кто любил.

Фиалка пряталась в лесах,

Под камнем чуть видна.

Звезда мерцала в небесах

Одна, всегда одна.

Мы, оба в черном, стоим плечом к плечу – фигура речи, Мэттью ниже меня на полголовы – два ворона, осмелившиеся вылететь из Тауэра.

– Может, пойдем в дом?

Я качаю головой. Скорбь требует страданий, так пусть же изжарюсь на утреннем солнце. Шаги на ступенях. Не оборачиваюсь.

– О, привет, а ты как, вассал номер два?

– Здравствуй, Мэттью. Спасибо, хорошо. Как ты?

– Надеюсь не разрыдаться, – говорит Мэттью и снова забывает добавить в голос улыбку. Доггер останавливается чуть позади меня по правую руку.

– И я.

А я молчу, я не умею плакать.

* * *

Размер галереи семьдесят шесть футов десять дюймов на двадцать четыре фута три дюйма; двадцать один фут три дюйма в высоту. В центре стоит на табуретках гроб моего отца. Смотрю на него, смотрю на золото, вензеля, красноту стен, смотрю на потолок – подвиги греческих богов и богинь, до которых мне сейчас совершенно нет никакого дела. Недавно – по ощущениям буквально вчера – мы отдали галерею, столовую для слуг, старую кухню, зал кондитера, овощную, чайную и… забыла… под госпиталь. И вот сейчас галерея второй раз за десять лет встречает гостей, их немного, но они идут и идут вереницей муравьев. Так распорядился отец – знал, я не выдержу, если навалятся все разом, не выдержу, если разом засвистят одно и то же: «С-с-с-с-сочувствуем». Только один раз заходит группа – четверо мужчин, ее возглавляет Доггер с заложенными за спину руками, все как один смотрят так же, как он – глазурью. Нас не представили, только сдержанные кивки и ни одной «с». Друзья отца? Не хочу над этим размышлять.

Мне что-то говорят, и я что-то отвечаю в рамках приличий. Подходят мать и отец Мэттью, миссис Харрингтон нарекает меня «крошкой» и рыдает весьма натурально. Мне неловко – она не оставляет надежды, что мы с Мэттью вот-вот перейдем на некий новый уровень отношений – я прекрасная партия, особенно теперь, когда умер отец. Ласселсы сохранили состояние путем крайне удачных браков, в череду которых включился и отец – мать была из семьи банкиров, которые жаждали породниться со знатью, чтобы потом, после смерти матери, поругаться в пух и прах, видимо, тут скрыт какой-то особый резон. Состояние. Сейчас уже не такое состоятельное…

Черед миссис и мистера Финчли, новых владельцев Скэмпстон-Холла, на миссис Финчли манто с трупом лисы вместо воротника, брильянты и пара слез, а мистер Финчли смеряет меня странным взглядом, будто прикидывает, как бы смотрелись рядом. Плохо, мистер Финчли, настолько плохо, что даже отвратительно. От них меня избавляет Мэттью – врывается в круг, трещит, всех очаровывает и показывает напоследок мне черчиллевское V. Вот бы и мне тоже манто с лисой, но живой, чтобы бросалась на каждого, кто подходил слишком близко. Впрочем, когда я остаюсь одна, легче не становится – все смотрю и смотрю на гроб, словно собираясь прожечь дыру в идеально отполированном дубе, потом, наконец, не выдерживаю и заговариваю:

– Кажется, я снова не оправдала возложенных надежд и спихнула всю организацию на Доггера. Или ты этого и ожидал? Не знаю. Теперь уже ничего не поделаешь. Я буду здесь и ночью, а завтра мы поедем в церковь. Мне нравится Доггер, кажется, он был хорошим другом тебе и вызывает доверие, что странно – ничего про него толком не знаю. Интересно, где ты сейчас, сверху или снизу? Боже, извини, опять я… Дом стоит, свет не горит. Зачем ты скрыл письма? Оказывается, я о тебе мало что знаю… Доггер обронил, что ты прятал фляжки. От кого? От себя? И получается, кроссворды ты умел разгадывать куда лучше меня… Впрочем…

В галерею входит Доггер, я осекаюсь на полуслове, хорошо, что шептала – он не должен был услышать, но все равно отчего-то замирает. С тарелкой в руке, как дворецкий из прошлого. Только сейчас замечаю – на нем новый костюм, черный, как и полагается. Надо будет это тоже компенсировать, ведь купил его отчасти из-за меня.

– Агата, вам нужно отдохнуть. Если вы не хотите оставлять Агастуса одного, я посижу.

– В правилах написано, что должна дежурить именно я.

Доггер тяжело вздыхает и замирает рядом, смотря на гроб.

– Да, Агастус умел давать задания. Откровенно говоря, я боюсь, что вы утомитесь и опять… уйдете.

– Все в порядке. Но, наверное, вы правы, тут уместнее бы смотрелась моя мать, но она тоже умерла.

– Агастус упоминал. Мне очень жаль. Остается надеяться, что у вас остались о ней воспоминания.

– Она умерла в родах. Тарелка в ваших руках не выглядит как деталь костюма.

Он дергается, выныривает из неловкости.

– Миссис Тернер велела отнести вам сэндвич и не принимать отказа.

– Звучит ужасно. Давайте, не хочу, чтобы из-за меня вас избила пожилая женщина.

Пока давлюсь холодным мясом с хлебом и рассматриваю споудовскую тарелку – из моего любимого сервиза с малинами и бабочками, миссис Тернер умеет поддержать мелочами, – Доггер приносит еще один стул и садится рядом.

– Я могу что-то сделать для вас?

Обнимите меня кто-нибудь.

– Нет, вы и так сделали все и даже больше.

– Тогда, разрешите, сделаю кое-что для себя? Надеюсь, вы не сочтете это оскорбительным.

– Вы будете одеты?

От неожиданности издает короткий смешок и тут же осекается. А я не могу решить, была ли это неуместная шутка или нечто другое. Но столь же неуместное.

– Да.

– Тогда вперед.

Доггер берет пустую тарелку из моих рук и ставит ее на крышку гроба. Что ж, начало, прямо скажем, вызывающее – отец бы оценил. Прикурив сигарету, Доггер кладет ее на край тарелки. Дымок вьется, отравляя жизнь греческим героям потолка. Знакомый запах. Сперва чуть сладковато, а потом сразу словно железные опилки в носу.

– Плейерс?

Он кивает и прикуривает еще одну – себе. Кажется, я начинаю понимать. Отец бросил курить сразу после войны. Я больше ничего не говорю, не прошу сигарету себе, не мешаю их беседе – возможно, у Доггера куда как больше невысказанных мыслей, чем у меня.

* * *

Так получилось, что в церкви Всех Святых я сижу в одиночестве.

Видимо, Мэттью думал, что со мной сядет Доггер, а Доггер, что Мэттью. В итоге они сидят рядом на скамье и злобно шепчутся, сблизив головы, а я наблюдаю за ними из левого трансепта.

Рядом стоят три стула – для кого? Может, викарий слышал от отца, что существует побочная ветвь Ласселсов? Вот уж кого не стоит ждать ни на похороны, ни на свадьбы, ни на День Содружества – еще мой дед страшно разругался со своим братом, а потом мы неудачно – или удачно? – примирились падением шкафа на тетушку. Ничего – за моей спиной на гробницах лежат два алебастровых памятника – всего памятников шесть – и под каждым из них Ласселсы, а прямо передо мной стоит гроб отца. Можно сказать – я в окружении родственников, так что самое время проявить стойкость, возможно, сейчас смотрят на меня сверху, через крышу, укрытую вестморлэндским сланцем.

Викарий выходит к кафедре – начинается. Я успела подремать около десяти минут в «фантоме II», а до этого перенервничать из-за того, что он не завелся с первого раза – пять лет не случалось события, ради которого стоило бы заводить «фантом». Отец любил эту машину и называл не иначе как мечта. Мечты, если их слишком оберегать, имеют привычку быстро ржаветь. Помню, как на момент покупки метался – купить «роллс-ройс» второй или третьей серии, ходил и терзал расспросами всех подряд. Даже поехал в Харвуд в мастерскую, где наконец получил ответ – только II, потому что III, пусть и с какой-то штукой, облегчающей поворот руля, но мотор ни к черту.

– «Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если умрет, оживет. И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек».[4]

Вероятно, отец не верил, иначе встал бы прямо сейчас из гроба и в своей саркастичной манере пожелал всем доброго здравия. Боже, что я несу, надеюсь, это от усталости, или мысли про Бродмур все же пророческие?.. Викарий все говорит и говорит – теперь идут цитаты из книги Иова, что-то про прах и плоть, – я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закрыть глаза. Смотрю на Мэттью. Он пытается сдержать зевок. Мы скорбим недостаточно. Я. Скорблю недостаточно. Но как заставить себя чувствовать сильнее? Теперь гимн, Блейк, из «Песен Невинности».

Человеческий образ божественно свят,

Каждый призван его почитать и любить.

Где Любовь, Милосердие, Жалость царят,

Там Бог не может о нас забыть!

При чем тут мой отец? Почему выбрал именно Блейка? Возможно, это какая-то внутренняя шутка для друзей – когда Дирмер вносил этот гимн в сборник «Английские гимны», разразился страшный скандал. Отец хотел поддеть викария? Нет, вряд ли, он был изощрен в шутках над своими ближними, но никак не жесток.

Наверное, выгляжу жалко – сжалась на стуле, как маленькая девочка, и кривлю рот, потому что плохо помню текст. Возьми себя в руки, Агата. В конце концов, твоя семья пристроила к церкви зубчатые стены и башню, а потом отреставрировала потолок, скамьи, витражи. Впору переименовать из Всех Святых в Святых Ласселсов. Хотя – мы же рабовладельцы – звучит богохульно. Ну и ладно.

Викарий кивает мне – пора. Я откладываю «Книгу общих молитв» на стул рядом – вот и пригодился – и на негнущихся ногах иду к кафедре. Теперь гроб не передо мной, а по левую руку, вижу его краешком глаза – отныне и вовек там место отца – на краешке.

Ищу глазами миссис Тернер – еще вчера решила говорить ей, как трепетной натуре, которая никогда не скупится на чувства. Миссис Тернер словно чувствует – поднимает вуаль и сжимает руку Артура, супруга. У меня ведет голову, я вцепляюсь в кафедру, но заставляю себя говорить, несмотря ни на голову, ни на сжавшееся горло, ни на подкашивающиеся ноги:

– Мой отец был человеком редких душевных качеств. Он умел принимать людей такими, какие они есть, и не навязывать им свое мнение о них же. Я не помню мать, и отец был не в состоянии заменить ее, но он приложил все силы к тому, чтобы я стала достойна носить его имя. Когда мне было пять, я упала в старый колодец и просидела в воде около трех часов. Но я была спокойна, потому что знала – отец обязательно найдет меня и спасет. Теперь меня некому спасать из колодцев.

* * *

– Ты маленькая врушка, в колодец она упала.

– Я просто немного приукрасила ту историю с ударом граблями, ничего страшного. Иисус меня не осудит.

Мэттью смеется, но быстро поникает и пристально смотрит на меня. На нем мягкая театральная шляпа, как у Честертона. Но на Честертоне шляпа выглядит ужасно, а Мэттью ужасно идет.

Я откидываю голову на мягкий плюш и прикрываю глаза. Доггер после кладбища как растворился вместе с теми тремя мужчинами – если рассчитывает, что его кто-то подбросит до Харвуд-Хауса, глубоко заблуждается. Мистер Эндрюс уехал с Милли, Ванессой, миссис Тернер и… кем-то четвертым на нашем стареньком «хиллман-универсале». Или миссис Тернер ушла с мужем пешком? Помню только, как стояла у могилы, из земли торчали надгробные зубы, двери склепа открылись, спертый воздух лизнул лицо – мерзко, как коровий язык… А дальше лишь фрагменты – плохо написанная книга, абзацы не перетекают друг в друга, а громоздятся в логическом беспорядке. Потом разберусь. Может быть. Тяжело думать.

– Ты держалась молодцом, правда, твой второй вассал все боялся, что ты хлопнешься.

– Ну не хлопнулась же. – Я не открыла глаз. Плюш пахнет отцовским одеколоном. Или мне так кажется.

– Он ничего такой. Старый, конечно. Знаешь, сколько ему?

– Только не говори, что пытал его прямо в церкви.

– Нет, на кладбище.

– Мэттью…

– Так ты хочешь знать или хочешь, чтобы я сидел и винился?

– Давай, вываливай.

– Тридцать девять.

– О, ужас, никогда бы не подумала, что сорокалетние мужчины существуют.

Шестнадцать лет. Я считаю такую разницу в возрасте приемлемой. Вроде бы точно такая же у полковника Брэндона и невыносимой Марианны из «Разума и чувств» или из «Чувства и чувствительность» – зачем вообще называть два своих романа настолько одинаково?! То есть об этом мне раздумывать не тяжело, а о том, как проходили похороны отца – тяжело. Удивительно ты устроена, Агата. Как-то даже слегка неприлично. Мэттью между тем все не унимается:

– И он не говорит, где служил. Я спросил, не пацифист ли он часом, на что меня предупредили – если буду продолжать в том же духе, придется организовывать еще одни похороны, и это разобьет сердце моей бедной матери.

Я улыбаюсь.

– А, то есть над его шутками ты улыбаешься даже в моем пересказе. Он тебе нравится.

– Мэттью, я была занята, мне некогда было его разглядывать, и ничего о нем не знаю. – Последнее нравится больше всего, потому что создает интригу, напряжение, но Мэттью в свои переживания я посвящать не собираюсь – обойдется, это бестактно.

– С чего ты решила, что это был вопрос?

Я все же открываю глаза – проезжаем ворота. Изящный изгиб арки бросает тень на мое лицо.

– Это тебе все подряд нравятся, кто в юбке, даже я.

– Без даже.

Подъезжаем как раз вовремя, чтобы избавить друг друга от неловкости. Наверное, мы успели вырасти из дружеских разговоров.

* * *

Первый час. Самое время для набега на кухню. Дому тяжело: стонет полами, поворачивается с боку на бок флюгерами и иногда тяжело выдыхает сквозняком. Миссис Тернер опять забыла выключить свет – освещает стенку коридора под лестницей, а я опять забыла проверить, не забыла ли миссис Тернер выключить свет. Раньше можно было бы нанять специального человека, теперь остается только выругать себя за забывчивость.

Это не миссис Тернер, это Доггер. Стоит спиной, уперев руки в стол, без пиджака, подтяжки спущены с плеч и безвольно висят, как собачьи поводки. Какая спина, боже ты мой. Что-то явно лежит перед ним на столе. Я медленно отступаю в коридор, пользуясь тем, что он чудом не услышал звука моих шагов – индейские мокасины тому виной, думаю. Трубы так оглушительно рявкают в стене, что приседаю от ужаса. Стукает, как захлопывающаяся вставная челюсть, взвизгивает, и снова тишина. Доггер оборачивается на источник звука и, конечно же, видит меня в китайском шелковом халате. И зачесанными волосами. Катастрофа.

– Здравствуйте. – Я делаю жалкую попытку запахнуть халат поплотнее – совершенный провал.

– Что вы тут делаете?

Он выглядит ужасно уставшим, под глазами мешки и разлившаяся чернота. На столешнице все те же листы в цифрах.

– Я тут живу.

– Простите, я не это имел в виду. – Он прикладывает пальцы к глазам и сильно нажимает, морщась. – Так поздно. У вас был тяжелый день.

– Я работала и пришла заварить чаю.

– Что вы делали, простите?

Судя по красным, как стены галереи, глазам, он сам последние несколько часов искал потерянный рай и еще имеет наглость мне выговаривать.

– Вы прекрасно слышали. Раз мы все равно друг друга рассекретили…

Я быстро иду в кладовку, обгоняя его возражения, и достаю с самой верхней полки заветную жестяную банку «Максвелл Хауса».

– Мне Мэттью подарил на Рождество, он водит дружбу с парочкой американских военных, давайте… – я пытаюсь подобрать слово весомее, чем просто «выпьем», что-то способное разрядить атмосферу, – злоупотребим?

Доггер усмехается. Забирает у меня из рук банку. Ставит ее на стол. Нет. Не может быть.

– Идите спать, Агата.

Да, это оно. Нравоучение.

– Доггер, вы мне не отец – и не муж, – чтобы отправлять меня спать.

– Вот именно, я вам не отец. Поэтому могу себе позволить не взывать к вашей сознательности, а силой запереть в комнате.

Я ахаю, делая вид, что страшно оскорблена. А когда будет запирать, сам он будет изнутри или снаружи? Уймись, Агата, ты переходишь демаркационную линию, и так уже успела на ней потоптаться ремаркой про спину.

– Хорошо, давайте я хотя бы приготовлю вам кофе, вы гость и…

– Я сам справлюсь с этой непосильной задачей, если вдруг решу воспользоваться предложением. Спокойной ночи, Агата.

Глава 3

Эмпайер

Сегодня еще и леди Луиза смотрит так осуждающе, словно знает, я совершила нечто ужасное: порезала мясо десертным ножом или что-то в этом роде. Ваше выражение лица, леди Луиза, не вяжется с цветочной лепкой на потолке и викторианской штукатуркой с буквой Х – первая в слове «остановка» [5]– это так, к слову, остановитесь, леди Луиза.

На часах 7.05. Кажется, завтракать в большой столовой – лишнее. Могла бы есть в кабинете… Могла бы совсем не есть.

Я размазываю овсянку по стенкам китайской тарелки, пытаясь доскрести до герба Генри Ласселса – крест и лев – на самом дне. Не знаю, что делать со своей вчерашней находкой, наверное, стоит рассказать Доггеру… или Мэттью… Нет, Доггеру.

– Доброе утро, Агата.

Я вздрагиваю, ложка звякает о фарфоровый край. Леди Луиза смотрит еще более осуждающе – у нее получается превзойти саму себя.

– Доброе.

Выглядит Доггер хуже, чем вчера. За ночь зеленое в глазах выгорело, будто авиационный брезент, к черноте добавилась расползающаяся к вискам желтизна. Теперь лицо как фамильный штандарт Ласселсов – желто-черный, пятый граф Хардвуд с портрета за моей спиной как раз стоит на его фоне.

Хочу спросить про тех мужчин, кто они… Я смотрю на пустующее место во главе стола, словно собираюсь посоветоваться с отцом, только все зря – вместо отца сложенная «Таймс» – дань уважения от мистера Эндрюса, нашего мастера на все руки. Грустная, трогательная идея. Газета уместна, а мой вопрос нет – не сейчас, когда Доггер в таком состоянии. И о чем тогда говорить? О позднем Возрождении? Не за завтраком же.

– Вы плохо спали? – Доггер как будто меня не слышит, мрачно смотрит на кашу и иногда бросает взгляды в сторону урн на постаментах. Я решаю предпринять еще одну, последнюю попытку поддержать разговор: – Они стальные, на постаментах нагревали тарелки, а в урнах можно ополаскивать столовые приборы.

Доггер в ответ лишь качает головой:

– Один раз сполоснул, и вроде как чистые.

– Простите?

– Нам надо поговорить, пойдемте в кабинет Агастуса.

Встает и выходит – не сомневается, что последую за ним. Что ж, вероятно, вопрос и правда не терпит отлагательств и, скорее всего, связан с криптограммами – вдохновляет. Я даже иду за Доггером вдохновленно, чуть подпрыгивая, по-другому правда не выходит – у него слишком широкий шаг.

Уже в кабинете усаживает меня в кресло для посетителей, сам садится во второе, чуть его разворачивая. Странным образом кажется, будто ждем отца – вот-вот зайдет, насвистывая веселый мотивчик «Нагасаки» Морта Диксона. В последние годы уже не насвистывал – воздуха не хватало. Доггер, похоже, разделяет мои переживания: слишком долго смотрит на пустующее кресло перед тем, как начать. Отец повсюду в этом доме, надо что-то сделать, как-то переключиться.

– Вы поделились со мной тайной о своем альтер-эго, а я расскажу вам историю.

– Я люблю истории. – От нетерпения сцепляю пальцы в замок.

– Не перебивайте.

– Простите.

– Если кто-то узнает, что я рассказываю истории, нас выведут к стене и расстреляют. Вы понимаете?

Судя по суровой складке между бровями, расстрел – не фигура речи. Мне не по себе, почему-то весьма живо представляется, как стоим на террасе дома с завязанными черным габардином глазами. И ничего романтически-патриотического в мимолетной фантазии нет.

– Я не хочу, чтобы вас расстреляли.

– А я не хочу, чтобы расстреляли вас, Агата. Так вот. – Он откидывается назад, достает портсигар, вытягивает сигарету и прикуривает. Только сейчас замечаю импровизированную пепельницу – банку из-под бобов на краю стола, смотрится так нелепо, что вызывает улыбку. Видимо, Доггер умыкнул ее из кладовой. Надо сказать Милли, чтобы достала настоящие пепельницы: когда отец бросал курить, приказал спрятать все атрибуты – с глаз долой, из сердца вон. – Представьте себе человека, назовем его Джон. Джон работал в секретной организации внутри другой секретной организации, которая была учреждена во время войны. Эта секретная организация занималась разными делами, о которых никогда и никому ничего не должно быть известно. И у этого человека в подчинении было еще несколько людей. Однажды Джон имел неосторожность кое-что рассказать, потому как его работа была слишком ответственной, и, вероятно, он не выдерживал давления сразу нескольких тайн. А также считал сотрудников своими друзьями. Узнали не все – трое из шести. Один из них совершенно точно молчал, а кто-то из двух других решил на тайне нажиться и стал шантажировать Джона, требуя денег. Шантаж Джон либо игнорировал, либо предпринимал что-то – нам неизвестно.[6]

Доггер замолкает и смотрит на меня, ожидая реакции.

– О. – Вот и все, что я могу сказать. Вот и переключилась, вот и отвлеклась. Образ отца очень плохо увязывается с образом Джона из истории. Мы редко виделись во время войны, я была в Оксфорде, а отец… на службе. Говорил, что работает в министерстве, и на все расспросы лишь снисходительно фыркал.

Теперь человек из истории – лжедруг – пишет письма мне, видимо, шантаж, как и дом, передается по наследству. Я нашла письмо вчера – лежало в холле, на главном белом камине, с моим криво написанным именем на белом конверте. Белое на белом – ничего как будто не предвещает, правда? Никакого красного и черного, никаких багровых тонов и скандалов в Богемии. Сперва подумала, что это письмо с очередными соболезнованиями, и оставил его кто-то из пришедших на прощание. Но нет. Я столько раз перечитала за ночь текст, что слова врезались в память:

«Агата! Вы теперь богатая, но зависимая от меня молодая девушка. А знаете, чем вы зависимы? Я кое-что знаю про вашего отца, немного грязных подробностей, богатой вы останетесь, но насчет остального не уверен, вы хотите выйти замуж Агата – вам уже целых двадцать четыре, пора бы уже – за кого хотите, а не за того, кто согласится? Поставьте в окно первого этажа самое правое скульптуру, когда будете готовы у вас две недели».

Издевательский тон и уничижительные слова про замужество наводят на мысль, что основа для шантажа весьма шаткая, поэтому в ход пошли оскорбления. Другое дело, что репутация в моем случае важна – теперь владею лондонской недвижимостью, от моего лица она сдается в аренду, и, если разразится скандал, не берусь предсказать, как поведут себя арендаторы. Как минимум в Йоркшире стану персоной нон-грата, со мной разорвут договор на только что сданный под школу Довер-Хаус – и что, и на что чинить крышу западного крыла? Пару лет она еще продержится, а дальше? Чертовы крыши, чертовы крыши и трубы – слабые места. И то, что я планировала с садом и развалинами… Кто захочет вести со мной дела? Состоятельная… Да, разорение, конечно, не надвигается лавиной, и я не отправляю на аукционы столовое серебро, но это сейчас, а дальше? Через пять лет, через десять? Разрыдаться, пасть в ноги Национальному трасту и умолять взять дом под опеку? Вот уж нет, вот уж ни за что. Большую часть украшений продала – куда теперь ходить в диадемах? – ради своей задумки, чтобы не влезать в долги… Остановись, Агата, не время растекаться мыслями.[7][8]

– Джон рассказал свою тайну или чужую?

– Свою.

– Что же это была за тайна?

– Я не могу вам сказать. Простите, это не моя тайна.

– Но она косвенным образом связана с дочерью Джона.

– Да, связана, но не относится к ней напрямую.

Моральные принципы Доггера непоколебимы – это читается в упрямо склоненной голове, в том, как глубоко он затягивается сигаретой.

Похоже, единственное, что могу сделать, – перестать изображать из себя леди.

Я резко перегибаюсь через стол и сгребаю столько листов, сколько выходит.

– Не смейте!

А вот и смею – выбегаю в коридор, позади раздается протяжно-яростное «Ага-а-ата!», заворачиваю в спальню отца, через его гардеробную, через потайную дверь выбегаю в пассаж. Этого вполне достаточно, но не получается успокоиться, я еще раз сворачиваю через главную библиотеку и выбегаю к черной лестнице. Около нее маленькая кладовка, где хранятся обрезки тканей после перетяжек. Падаю на горку фиолетового с набивными лилиями и жадно вчитываюсь в украденное. Заметки Доггера разрозненны, а почерк Доггера ужасен. Шумно выдыхаю и на секунду прикрываю глаза, стараясь унять тремор в руках.

Обрывки предложений составлены странно, не побоюсь этого слова – шекспировски, но смысл предельно, кристально ясен – отец предпочитал мужчин. «Мужчины часто друзья, а дружба бывает разной, но мне ясно, какую вы предпочитаете».

Не знаю, сколько просидела, пытаясь осмыслить. Отец, во-первых, служил в какой-то секретной организации, во-вторых, был гомосексуалистом. Мышца под глазом дергается, сильно нажимаю на это место пальцами. Но отец… минимум был женат на матери, и у них родилась я, вылитый Агастус Ласселс. Это был… фиктивный брак?.. Но как же он мог быть фиктивным, опять же, если я существую. Как это тогда называется? Должно быть правильное слово. Правильные слова, бывает, смягчают удар, но сегодняшний случай, видимо, не из таких. Брак был договорной – очевидно, никто это не скрывал: мать – американка с большим приданым, отец – граф с прекрасным домом… Иногда отец ездил в Лондон по вопросам аренды… Хотя откуда я знаю, он никогда не брал меня в поездки. Теперь понятно, почему не женился второй раз, до этой секунды винила себя, даже не могу выразить, в чем именно. Возможно, в том, что не родилась мальчиком?.. Отец остался вдовцом и не пытался получить… родить… сына. Всем ясно, сын – главное, но отец… Считал, что снова рисковать – это уместное слово?.. – вступая в брак, бессмысленно? Боже, я не знаю. Мысли скачут с одного на другое, как же раздражает, как же мне взять себя в руки? Я и представить не могла… Поправка Ла… Ла… как же… Лабушера! Отца бы судили, какой позор, он бы этого не пережил. Думаю, письма… ускорили и усугубили болезнь. И теперь это… ничтожество… планирует шантажировать меня?..

Дверь внезапно распахивается, и на пороге возникает Доггер, пыхтя, как паровоз. На миг решаю, что сейчас даст пощечину, но вместо этого выхватывает документы из моих рук и угрожающе нависает.

– Я от вас не ожидал такой… такого… поведения. Такого несносного поведения.

Что за викторианский лексикон – несносное поведение? Так говорила гувернантка, когда я подкидывала ей в суп лягушку. Я встаю, вскидываю голову, я готова ответить, но вдруг картинка складывается, и рот раскрывается, как у деревенской дурочки:

– Боже, так вы были любовником отца.

У него желваки взбухают, а глаза угрожающе суживаются. Доггер сжимает кулак – бумаги хрустят, мнутся.

– Как вы додумались до такой несусветной ереси?!

– Вы сказали, что приезжали в Харвуд-Хаус, но я вас не помню. Вы не женаты, хотя вам около сорока. Вы работали с отцом, и вас явно связывала тесная дружба, если он обратился к вам с такой просьбой. – В конце голос сбивается на пришептывание, хорошо тут нет портрета леди Луизы.

– Я был помолвлен!

– А отец женат, это ничего не доказывает.

– Я что, вам должен доказывать, что я не гомосексуалист? Вы в своем уме, Агата?!

– Так вы не гомосексуалист?

– Нет, боже! – Доггер смотрит на меня быстро вверх-вниз, вниз-вверх, глаза так и бегают, и отворачивается. Так всматривается в отрез карамельного гофре, будто ничего интереснее в жизни не видел.

– Простите. Мне неловко. – Тщательно расправляю юбку, каждую складку, чтобы не поднимать глаз – изображаю стыд, не ощущая его. Напротив, я очень довольна: он был – о, как же люблю прошедшее время – помолвлен, а значит, чисто теоретически, я для Доггера более интересна, чем, скажем, Мэттью. Это, не буду лукавить, греет душу.

– Мне тоже! – Наклоняет голову вниз, собираясь с мыслями. – Ладно, ничего. Теперь, когда прояснили этот вопрос, мы можем выйти из чулана, я думаю? Тут пыльно, я могу начать чихать, и вы оглохнете. – Мне кажется, дело в другом, мы одни, и Доггер стоит непозволительно близко ко мне. Не могу сказать, что я против.

– Как вы меня нашли?

– Понятия не имею, я дернул пару дверей наугад, за третьей дверью были вы.

Доггер нравится дому, он зарекомендовал себя хорошим компаньоном, и сейчас неподходящая ситуация для роли смелой и независимой женщины – следует рассказать про письмо. Да, определенно.

– Я бы хотела добавить пару штрихов к происходящему, хотя вы отказались добровольно делиться подробностями ситуации.

Доггер открывает дверь, пропуская меня вперед. Получается, чтобы разбудить в нем хорошие манеры, нужны обвинения в гомосексуализме? Забавно, ничего не скажешь, надо запомнить.

– Агата, я же объяснял, я не в праве распоряжаться чужими тайнами… Тем более, для вас и так слишком много новостей.

– Не решайте за меня.

– Простите. Просто мне тяжело понять ваше состояние… Сперва вы были…

Он мнется, подбирая слово. «Невыносимая» – вот правильное, но я не буду подсказывать.

– Говорите.

– Как генерал. – Доггер быстро смотрит на меня, видимо, проверяя не хлопнулась ли я, или какой там Мэттью использовал глагол. Может, я и не права, но быть генералом – не самая плохая черта характера. – А потом смягчились, и теперь я думаю, какое состояние для вас является нормальным.

– Оба. Вы сможете добраться до кабинета?

– Думаю, да. Если что, буду дергать все двери наугад. У меня это хорошо выходит.

– Хорошо, ждите меня там.

* * *

Доггер несколько раз перечитывает письмо, я наблюдаю за тем, как быстро бегают его глаза.

– Тут четыре ошибки.

– Да, я заметила.

– Что еще вы заметили? – Это походит на экзамен, но я не тешу себя иллюзией – Доггер не намеревается развивать мои аналитические способности, я не Ватсон, да и он вряд ли играет на скрипке. Скорее, Доггер просто не хочет сказать лишнего. Так что все же была за секретная организация? Какое-то из пяти «Ми»? Но они вроде бы не секретные.

– Уничижительный тон. Я могу ошибаться, но письма, адресованные отцу, были написаны куда как более сдержанно.

– Согласен. Это написал кто-то другой… Или тот, о ком я думаю, окончательно сбрендил, что также нельзя исключать. Конкретно это письмо составлено бездарно. Еще и написано от руки. Кто так делает? – Он явно говорит сам с собой, голос затихает, как радио на коротких частотах, я боюсь даже слишком громко вдохнуть, чтобы он не опомнился и не замолчал. – Если бы не криптограммы, я бы подумал, что развлекается кто-то из деревни. Но письма связаны. Мне надо понять, кто из двух мог написать. Когда Агастус умер, я сообщил… – Все же осекается. – Вы не замечали в последнее время каких-то новых людей в округе?

– Вас.

– Это похвально – подозревать всех, но давайте меня исключим и из этого списка.

– Хорошо, как скажете.

– В деревне есть паб?

– «Рука висельника и курица».

– Это два паба?

– Нет, один.

– Я боюсь спросить, откуда такое название. – Он переворачивает письмо, зачем-то поднимает его на свет, разглядывает.

– Мэттью рассказывал, что на этом месте повесили человека, который крал у Ласселсов скот. Но Мэттью любит приукрасить. Он не упоминал, как ему на руки упала Ава Гарднер? Если еще нет, не вздумайте спрашивать, это история на час.

– А курица тут при чем? Курицы не относятся к скоту, насколько мне известно. – Всю часть про Мэттью Доггер игнорирует.

– Для красоты? Извините, я правда не знаю.

– Думаю, нам надо туда наведаться. Обычно в пабах…

– Нам? Я не могу пойти в паб. Все будут смотреть на меня, и никто ничего вам не расскажет. Возьмите Милли, ее сестра там служит разносчицей. Она вам поможет. Тем более Милли часто меняет… – Я прикусываю свой раздвоенный язык. – Ухажеров. Милли часто меняет ухажеров, несколько лет назад я кинула в одного подушкой из окна своей спальни. Этот идиот – Нэд с фермы – перепутал стороны дома и орал «Bésame mucho» в два часа ночи. Какой бред, боже ты мой.

– Это могут расценить, что я пригласил ее на свидание. Это вас не смущает?

Доггер заглядывает мне в глаза. Опять. Снова. Ему следует избавиться от этой привычки и еще от потребности задавать подобного рода вопросы. Может, мне еще и объяснить, почему на самом деле не могу идти в паб? Точнее, главную причину? Там слишком много народа, от напряжения снова начну вести себя как леди Луиза, что неприемлемо.

– Нет. Мне надо работать.

– И еще вопрос. Вы с кем-то обсуждали тему своего замужества?

Если еще никто не учредил день неловкости, то сегодняшняя дата подходит как нельзя лучше.

– Никогда и ни с кем.

– Тогда пальцем в небо. Все женщины хотят замуж, и вы тоже хотите.

– Не все жен…

– Я понял, Агата, спасибо. – Он смотрит на меня как будто с иронией. И что же я сказала ироничного? Возможно, иронично следующее: не только я не хочу замуж, но и замужество меня не хочет – предложений не поступало. Это вызывает достаточно сложное чувство, и иногда мне кажется, что многое из происходящего со мной – следствие механизмов защиты: на самом деле я не прямолинейна, а испугана и подавлена. Впрочем, лучше в это не углубляться, излишняя рефлексия не свойственна моему классу, моему классу свойственно желание чувствовать себя особенными и великолепными – не более. – Боюсь, я должен еще некоторое время обременить вас своим присутствием в Харвуд-Хаусе, чтобы разобраться с этой проблемой. В которую я очень прошу вас не влезать.

Последнее слово Доггер выделяет голосом. «Не влезать». Помнится, около наших подъездных ворот раньше стояла табличка «Не залезать. Вы либо упадете, либо я вас пристрелю». Ее поставил отец после того, как деревенские ребята повадились забираться на ворота и в итоге отломили крыло у сфинкса. Я чувствую, как нижняя челюсть упрямо выдвигается, и едва успеваю ее остановить. Не влезать. Хорошо. Если Доггер старше, опытнее и умнее меня, это не дает ему право… На самом деле дает, но можно было это и не озвучивать. Не влезать. Ха.

– Хорошо, оставайтесь, но только если поможете организовать ремонт крыши. Будете следить за выполнением работ. Строителей я уже успела найти сама.

Можно было бы заставить его еще заняться ремонтом труб, потому что, судя по звукам и сроку давности, нас скоро затопит не только сверху, но и по периметру. Но у меня уже нет на это средств. Одна масштабная реконструкция в несколько лет, к сожалению, сейчас не начало века.

Доггер усмехается и издевательски салютует:

– Хорошо, мой генерал.

Какое несносное поведение, подумать только.

* * *

Ванесса проскальзывает в комнату с подносом, отчаянно сдувая со лба прядь. На часах 8.05 – опаздывает, почему-то в этом доме вечно все опаздывают.

Ванесса условно считается старшей горничной – она имеет официальное разрешение третировать Милли, когда та слишком уж отлынивает от заданий, а также руководить приходящими раз в месяц из деревни девушками – опять же, условно девушками: самой молодой из них тридцать семь, а самая старшая – мать Ванессы. Я бы с удовольствием отказалась от этого наплыва чужих, но тогда дом погрузится в невыносимую грязь и запустение, хотя мы и так закрыли большую часть комнат.

– Леди Агата, а вы правда отпустили Милли вместе с мистером Доггером?

Я вздрагиваю от неожиданности – успеваю забыть, что она здесь. Как долго, оказывается, можно ставить поднос с чаем.

– Правда, Ванесса. Не отвлекай меня от работы, я думаю.

– Вам надо было идти самой. – В Ванессе сильна ирландская кровь, считается, что ирландцы неряшливы, но у Ванессы все ушло не в характер, а в рыжие волосы и ужасный выговор – мне до сих пор приходится напрягать все свои лингвистические способности, чтобы разобрать ее напевы.

– Что, прости? – Может, в этот раз я снова не так поняла.

– Милли вертихвостка, вы же знаете, сегодня у нее тракторист с «Синей сойки», завтра еще кто-нибудь, а тут она, может, решит выдрать хвост у птицы удачи.

– Хвост? У птицы? – Не вовремя откусываю кусочек печенья «Эмпайер», он мне поперек горла встает, приходится спешно запивать чаем.

– Леди Агата, пожалуйста, поймите… – Ванесса делает такое молящее лицо, словно разговаривает с умственно отсталой и сил на очередные объяснения просто нет.

– Да что пожалуйста, Ванесса, о чем ты?

– Мистер Доггер спрашивал миссис Тернер, кем приходится вам мистер Харрингтон.

– Ванесса… я не готова… опять выслушивать местные сплетни. Если ты считаешь, что мистер Доггер такой идиот, что падет к ногам Милли…

– А, так это вы ему разрешили? Хорошо! – Ванесса сияет, как новый шиллинг.

– Ничего я ему…

– Простите, леди Агата, не буду вас больше отвлекать.

Я сижу, полностью онемевшая, наблюдая, как Ванесса выходит из комнаты, чуть ли не приплясывая. Да что у них там происходит под лестницей?.. О чем я писала? На часах 8.15 вечера, почему Доггер не возвращается?

* * *

Милли и Доггер являются ближе к одиннадцати, оба в раздражающе хорошем настроении. Не знаю, как такое возможно с анатомической точки зрения – потом загляну в «Анатомию» Грея, – но я чувствую, как мои зрачки резко расширяются. Жаль, что неприемлемость чувств не избавляет нас от их проживания. Милли моего настроения не ощущает – это простительно, я сама его едва улавливаю, – она хихикает, желает всем спокойной ночи и упархивает к себе. Упархивает. Как она меня раздражает сегодня. Я перевожу взгляд на Доггера – он сдержанно улыбается, хотя вид имеет ужасно измотанный.

– Какие новости? – Отпиваю чаю, чтобы занять руки.

– У Перкинса отелилась корова.

– Мне послать ей открытку с поздравлением?

Доггер смеется. Кое-кто все же пропустил в пабе пинту-другую. Он присаживается на стул рядом и достает портсигар. Если чуть разверну свой стул, наши колени соприкоснутся. Я не разверну стул. Я же леди.

– Остроумно.

– Спасибо. А кроме коровы ничего? Ничего интересного?

– Обсуждали, что гадалка правильно предсказала результаты скачек. – Доггер прикуривает и смотрит на меня. От прежней веселости не остается и следа. – Я ничего не буду вам рассказывать по ситуации с письмами, Агата. Никаких своих умозаключений и прочего. Я уже это озвучивал. Извините. Видимо, Агастус потому и вызвал меня. Сам не успел разобраться.

– Вызвал? Вы вроде бы говорили…

– Доктор Крауч позвонил по его просьбе. Еще он сказал спешить так, как только могу. – Вот и объяснение отсутствию у Доггера вещей. Что, впрочем, ответственности с самого Доггера не снимает.

Он озирается в поисках, куда сбросить пепел, и останавливает свой выбор на раковине. Хорошо, что миссис Тернер тут нет, дело бы не ограничилось синяками.

– А что Милли? – Я оборачиваюсь, чтобы видеть его.

– Болтала, свела меня с владельцем паба… – Он медлит, все щелкает и щелкает по сигарете, хотя пепел не успел нагореть. – Рассказала о том, какая вы чудесная.

– С последним она явно погорячилась, Милли любит приврать.

– Думаю, она говорила вполне искренне.

Я встаю – Доггер не отрываясь смотрит, как пепел облетает в идеально чистую раковину. Чудесная. Чудесная Агата. Сколько всего чудес света? Шесть? Так это седьмое. Доггер продолжает избегать моего взгляда. Я подхожу и кладу руку на его плечо. Ткань пиджака шершавая, с не успевшими просохнуть мокрыми пятнами, видимо, на улице накрапывает. Доггер быстро смотрит на руку, дергает плечом, отступает на пару шагов. Сильно затягивается, выдыхает дым в потолок и резко, злобно бросает сигарету в раковину. Попадает. Я поворачиваю кран. Шипит. Закрываю кран.

– Вы младше меня на шестнадцать лет, и я не это обещал вашему отцу.

– Не думала, что вы такой ханжа.

– Вы так развлекаетесь – ярлыки на людей навешиваете? – Опять эта складка между бровями. – Милли врушка, я ханжа… А вы тогда кто? Сноб?

– Я бы попросила держаться в рамках.

И с чего такая буря? В конце концов, я всего лишь положила руку на плечо – можно понимать по-разному, – а не запрыгнула ему на колени в комбинации и с бокалом шампанского. Может, я хотела его поддержать. Мэттью клала руки на плечи бессчетное количество раз, и ни разу он не разражался гневной тирадой. Вероятно, Доггер проговаривает вслух для себя, что не делает происходящее менее оскорбительным для меня. Я не собираюсь оправдываться. Потому что я совершенно точно не хотела его поддержать.

– Попросите. Я остался, чтобы сделать дело, а не крутить любовь с богатыми наследницами. Это вам понятно, Агата? Это неприемлемо.

Боже, я что, в любовном романе? Крутить любовь – в американском, видимо, там любят такие словечки. Теперь полагается разрыдаться, броситься грудью на нож, но очень медленно, чтобы герой успел меня спасти? Ха.

Доггер сказал много грубых слов, но каков их вес? Они как бумага или все же чуть тяжелее?

Когда засомневалась, отправлять рукопись в издательство или нет, отец посмотрел на меня и сказал: «Надо уметь бросать вызов, а не быть мямлей». Я не желаю быть мямлей.

Подхожу, беру Доггера за лацканы пиджака, приподнимаюсь на цыпочки и целую. Его губы дергаются, подается навстречу… Понятно, как бумага. Резко отступаю, а Доггер так и стоит согнувшись и смотрит на меня. Удивленно. Опять удивленно.

– Подумай над тем, что допустимо, а что нет, еще раз. Но снобом ты меня обидел, имей в виду.

Глава 4

Бычий глаз

Мистер Моррис уже ждет на подъездной дорожке у парадного входа – я вижу его мельком из окна, пока надеваю шалфейно-зеленый мохеровый джемпер, – стоит, опираясь рукой о крышу своего такси, и по губам легко читается повторенное многократно весомое «ого». Дом довольно скрипит флюгерами – любит восхищение. В солнечную летнюю погоду, когда камень стен светлеет, а распахнутые окна выпускают длинные кисти итальянского кружева, «ого» мистера Морриса превращается в «божмой».

Бестактно заставлять мистера Морриса ждать, но что поделать, я женщина или нет, в конце-то концов. Хватаю с трюмо папку, распахиваю дверь. За дверью Доггер с поднятой рукой – видимо, собирался стучать, иначе к чему эта нелепая засада.

– Привет. Я опаздываю, прости.

– Куда ты едешь?

Выглядит так, как и должен выглядеть: виновато и вместе с тем отстраненно. Так бывает, когда не знаешь, что делать с виной – оставить себе или прижечь, как открытую рану.

– В Лидс.

– Я бы мог тебя отвезти.

Пропускает ли удар сердце при виде его хмурого лица с поджатыми губами, как и подобает сердцу настоящей леди? Нет, не пропускает. С удовольствием еще бы и ногу Доггеру оттоптала – у меня сегодня игривое настроение, а злость и игривость часто идут рука об руку. В моем случае, по крайней мере.

– На «хиллмане» мистер Эндрюс уехал в Харвуд, а «фантом» для особых случаев, не для поездок к нотариусу.

– Я бы мог тебя сопроводить. Не стоит сейчас ездить одной, за тобой могут следить.

Шпионы, не иначе – с биноклями, в макинтошах и веллингтонах, как в военных фильмах. Может, даже попаду в перестрелку, хоть какое-то развлечение.

– Я все же рискну.

– Не стоит относиться к шантажу легкомысленно, Агата, это всегда реальная угроза. Но я понимаю. – Он делает многозначительную паузу, будто собирается с силами, смотрит поверх моей головы, в пространство расписанных вручную китайских обоев. – Я повел себя вчера грубо и хотел бы извиниться.

Формулировка слишком расплывчата, чтобы оставить ее без внимания.

– Хорошо, извиняйся.

– Извини? – Доггер чуть наклоняется вперед, разводит руки и приподнимает брови. Ну конечно, как же Доггер и не удивится ни разу за пятиминутный разговор.

– И это все?

– Повод слабоват, чтобы падать на колени. Я не прав?

Так упади на одно, если падать на два чересчур. И конечно же, я не прощу его прямо сейчас, не так просто уж точно.

– Меня повезет мистер Моррис.

– Подожди. – Доггер протягивает руку, хочет удержать меня за локоть, но передумывает, и рука безвольно повисает вдоль тела. Не заладился у него сегодня день – и постучать не дали, и за локоть тронуть побоялся – сплошное расстройство. – Я обнаружил в своей комнате конверт с… некой суммой. Очевидно, это недоразумение.

Стоит мне увидеть выражение лица Доггера, как идея с компенсацией перестает казаться такой уж блестящей. В памяти всплывает: «Крутить романы с богатыми наследницами». Со стороны выглядит, будто хочу его подкупить. Игривого настроения как ни бывало, я смотрю на мысы своих туфель.

– У нас в каждой комнате лежат конверты.

Боже, ну почему совершенно не умею спонтанно врать?! Стоит открыть рот, как ситуация превращается в фарс.

– Правда? На случай, если захочу себе «бычий глаз» купить, а тебя не будет дома? – Доггер даже не пытается скрыть издевательскую интонацию. Но неожиданно мое вранье его веселит – улыбается. Какая резкая смена ролей.[9]

– Ты любишь «бычий глаз»?

– Да, люблю. Но разговор не про это. Я…

– Доггер, давай я тебе прощу спич про снобов, а ты мне эту идею? И будем в расчете. Это была просто неудачная попытка отблагодарить за хлопоты. Не более. Уверяю, такого больше не повторится.

– В следующий раз можешь просто сказать спасибо.

Просто «спасибо»? Сказать спасибо. Непременно. Скрип моих зубов выступает солирующей партией, внося аскетическую фактуру в визг канализационных труб.

* * *

Замечательно, что отец оставил завещание – единолично наследую все имущество и накопления, но в любом случае дальше ждут тревоги и бесконечные бюрократические проволочки. Пока мы с мистером Перкинсом лишь отправили заявление – обязательно должно быть написано от руки – с приложенным к нему завещанием в суд, а потом… А что потом, я узнаю потом, слишком устала и, по-моему, снова некорректно выразила мысль – мистеру Перкинсу пришлось удивленно вскидывать брови. Видимо, грешно выказывать радость, что тебе удалось избежать сорокапроцентного налога на имущество. Видимо, подобный энтузиазм оскорбляет короля Георга VI лично.

Впрочем, хорошие новости тоже есть: лорд Эшертон согласен выслушать мое предложение. Правда, лорд Эшертон не преминул уточнить, не мог бы он встретиться с мистером Ласселсом – моим несуществующим мужем. Надо будет на встречу надеть брючный костюм, если уж ему так важно общаться с кем-то в штанах…

Харвуд-Хаус встречает меня полным безмолвием, оконные стекла рыдают дождем. Мистер Моррис решает потратить немного галантности – в наше время ее тоже, как и продукты, выдают по талонам – и проводить меня ко входу под зонтом. Приходится его отговаривать – не хочу стать причиной чужой простуды. Я подсовываю папку с документами под джемпер и бегу по парадной лестнице, чуть пригибаясь под крупными жгуче-ледяными каплями. Дверь сегодня не скрипит. Дом насторожен. Что-то еще случится?.. Куда уж больше.

Наш холл как греко-римский храм: тут и деревянные пилястры, выкрашенные под мрамор, и мифологические фризы, а на спинках стульев выбит фамильный герб Ласселсов – медведь в наморднике. Я встряхиваю волосы, завожу мокрые пряди за уши. Жаль, у меня нет намордника – в нем затруднительно открывать рот, – исключительно необходимая вещь при выходе в свет.

Раньше в холле стояли кресла, столики, в зимние вечера отец любил пить здесь чай, тут же каждый год ставили елку. Хочу вспоминать, но воспоминания снова сворачиваются уроборосом в темной норе. Что ж. Остается только одно: пойти работать – мужественный Холмски подбодрит и утешит, если все остальные… Если я не смогла ужиться со всеми остальными. Да, так честнее.

* * *

Нет, это совершенно невозможно. Я вношу в ежедневник еще один вопрос, и он оказывается под номером пятьдесят семь. Если делать столько допущений, детектив превратится в нравоучительную притчу с «Детского часа» или, на худой конец, в фантастику. Добавить высокотехнологичные пулялки на «бентли», и вот, смотрите, почти Герберт Уэллс. Надо ехать утренним поездом в Лондон и штурмовать библиотеку, а заодно и Бэркинса, чтобы выделил мне одного из своих бывших полицейских, ныне консультантов…

Ложусь на диван и откусываю настолько большой кусок печенья, насколько могу. Иногда, когда никто не видит, делаю ужасные вещи – на прошлой неделе своровала у миссис Тернер крыжовенное варенье, долго крутила банку в руках, рассматривая, как под стеклом скользят истощенные, сморщенные ягоды, а потом поставила в стол, так и не притронувшись. Не надо. Не стоит. Уже не хочется.

Я смотрю на каминные часы – 1.15, а встаю обычно в семь. Бессмысленно, наверное, идти в спальню, там так ужасающе холодно, а здесь разожженный камин и, если спрятать ладони в рукава джемпера и обхватить себя, будет похоже на настоящее объятие. Можно предложить Мэттью прокатиться на лодке по реке Уорф, когда станет теплее, если, конечно, лодочный сарай еще не сгнил… Мэттью опять вцепится в борта и будет дико хохотать, а я дико визжать от страха… Хотя, что за страх – летом упасть в прохладную воду?

Жаль, что с Доггером не вышло. А что жаль? На что рассчитывала? Сложный вопрос. Но я была смелой и сделала, кажется, все, что могла в предложенных обстоятельствах. Флиртовать, как Милли, мне не дано Богом, природой и всеми графами Харвудами, вместе взятыми. Наверное, это из-за того, что в моей жизни нет женщин. Ни матери, ни бабушки, ни кузины. Слабо представляю себе, как, например, сесть в кресло. Знаю, как правильно сесть, как положено сидеть и как следует расправлять юбку, но как сесть так, чтобы тебя заметили? Ноги у меня красивые, а делать с ними что?

Хватит. Это ерунда, на самом деле. Смерть матери не снимает с меня ни унции ответственности. Не захотела – не научилась, вот и все. Единственное, что на самом деле должно сейчас волновать, – шантаж. Положиться на Доггера разумно, он, безусловно, компетентен в подобных вопросах, но…

Хлопает парадная дверь. Слышу шаги. Странно – слишком далеко для такого отчетливого звука. Зачем дом доносит их эхом?.. Снова смотрю на часы 1.42. Поздновато для прогулок, кто бы это ни был. И снова тишина. Могу узнать тишину Харвуд-Хауса из тысячи – она плотная и дышит скрипами, мой старый усталый дом накрывается ночами ватным одеялом… Наверное, так и умру в тишине давно отзвучавших шагов.

* * *

Я смотрю на стол – завтрак не сервирован, я смотрю на часы – 7.00, я смотрю на леди Луизу – раздражена. Миссис Тернер. Бегу, чуть не подворачиваю ногу на каменных ступенях коридора и влетаю в кухню, успев запыхаться.

Миссис Тернер – жива-здорова – мешает овсянку, которая уже не просто булькает, а издает предсмертные хрипы, и без устали чешет языком с Милли и Ванессой. И мистером Эндрюсом. И Доггером.

– Простите, у вас собрание?

Все оборачиваются, и я тут же чувствую себя героиней илинговской комедии. Доггер начинает вставать, мистер Эндрюс подбирает живот и закладывает пальцы за подтяжки.

– Ох, леди Агата, тут такое дело, страсть просто. – Миссис Тернер выразительно прикладывает руку к необъятному бюсту.

– Кто-то из присутствующих умер?

– Ай, нет, не тут. Гадалку-то нашу, мадам Псюхи, убили.

– Она Психе. – Милли неожиданно решает вступиться за честь мертвой женщины, кстати, выглядит сегодня непривычно подавленно.

– Это крайне прискорбное событие, но я все же надеюсь получить свою кашу, миссис Тернер.

– Ах ты ж, божечки, уже семь! Опоздала! Первый раз за тридцать лет! Дырявая башка!

Я не дожидаюсь окончания восклицаний миссис Тернер, разворачиваюсь и выхожу, пряча пальцы в рукава джемпера. Странно, Доггер тоже кажется напряженным – слушает трескотню прислуги и сжимает зубы так, что желваки выступают. Какое ему дело до гадалки? Или случилось что-то другое и его настроение и подавленность Милли взаимосвязаны? Дать бы им обоим пинка, да приличия не позволяют.

* * *

Я пытаюсь найти цитату из «Холодного дома», которая бы подходила к тексту. Терпеть не могу Диккенса и понятия не имею, с чего вдруг решила привить любовь к нему Холмски. Поиски затягиваются – сперва я закидываю одну ногу на подлокотник, потом вторую, потом упираюсь головой в спинку кресла и, видимо, засыпаю. Потому что когда снова открываю глаза, в дверь колотят, шея отказывается поворачиваться, а Диккенс валяется на полу. Я принимаю более-менее подобающий вид, с трудом разгибаясь, и приглашаю войти. В дверях перепуганная Милли.

– Леди Агата, там полицейские. Двое. Они спрашивали, тут ли мистер Доггер. Я сказала, что ничего не знаю, и побежала к вам.

– Хорошо. Спасибо, Милли, попроси миссис Тернер поставить чайник.

Я проверяю, все ли в порядке с платьем – не очень, юбка слегка измята справа, а лицо слева – и спускаюсь в холл. Мне не нравится череда событий: убийство – напряженное выражение лица Доггера – приход полиции.

В холле переминаются с ноги на ногу двое мужчин, один в черном пальто, второй в синем костюме и с маленьким черным чемоданчиком. Тот, что в пальто, озирается весьма сдержанно, а вот второй совершенно себя не контролирует: даже голову запрокидывает, так жаждет рассмотреть потолок.

– Леди Ласселс, я инспектор Митчелл. – Мужчина в пальто шагает мне навстречу, приподнимая котелок. Я киваю. Очень похож на второго графа Харвуда кисти Лоуренса – висит в столовой, – черное пальто лишь усиливает сходство. Если вспомнить о сплетнях определенного толка, возможно, мы с инспектором в условном родстве. – Это детектив-сержант Додсон. – Детектив-сержант мне улыбается. Однако. Черты его правильного лица портит старый шрам на щеке. – Мы бы хотели поговорить с мистером Доггером. Ваша горничная отказалась сообщать, здесь ли он находится.

– По какому вопросу? – Хочется прислониться к камину или опереться о стул, немного поддержки сейчас не помешает. Но вместо этого заставляю себя стоять совершенно прямо.

– Боюсь, это дело только между полицией и мистером Доггером.

– Мистер Доггер гость в моем доме. А все, что происходит в моем доме, касается меня.

– Не думаю, что это так работает.

– В таком случае спасибо, что зашли. – Я начинаю поворачиваться – впрочем, очень медленно, делая вид, что собираюсь уходить. Инспектор Митчелл бросает выразительный взгляд, давая шанс проявить благоразумие. Что ж, благоразумие не входит в число моих добродетелей. – Всего хорошего, инспектор, детектив-сержант…

– Леди Ласселс, вы препятствуете делу полиции.

– Спасибо, надеюсь, когда об этом узнает король Георг, он выпорет меня лично.

Гоготание дикого гуся разлетается под потолком холла – это детектив-сержант так неприлично громко смеется, за что получает убийственный взгляд от инспектора и резко осекается.

– Это касается события, произошедшего в деревне.

– Убийства гадалки, я так полагаю?

– Вам рассказал мистер Доггер?

– «Есть у меня шестерка слуг, проворных, удалых, и все, что вижу я вокруг, все знаю я от них». Милли! – Я зову достаточно громко, чтобы можно было услышать из-за двери, за которой несомненно все это время стоит любопытная Милли. Слава богу, ей хватает ума выждать пару минут. – Отведи инспектора и детектива-сержанта в старую библиотеку и принеси чай, пока я ищу мистера Доггера.[10]

Судя по тому, как Милли опускает очи долу, едва взглянув на детектива-сержанта, он ей понравился. Совет да любовь на следующие две недели.

* * *

Доггер там, где и ожидаю – наслаждается курением и одиночеством в китайском кабинете. Перед тем как начать разговор, я открываю окно – разбавить сигаретный дым свежим воздухом. Доггер даже не дергается, так и смотрит в одну точку, будто о чем-то напряженно размышляет, а возможно, просто меня игнорирует. Почему? Что сделала не так?

– К тебе пришли из полиции, что-то по поводу гадалки. Не могу понять, при чем здесь ты.

– Неважно. – Он тушит сигарету о край консервной банки. Несмотря на пепельницы, все равно пользуется банкой. Да, шансы, что оценит прекрасное сочетание шалфейно-зеленого джемпера и шелковой блузки цвета пыльной розы – нулевые. Ну и ладно. – Где они?

– Я провожу.

– Просто скажи, где они? В столовой?

В столовой? Они что, приехали на званый ужин?

– Я сказала, я провожу.

– Агата… – Снова желваки, а потом будто смиряется, плечи едва уловимо опускаются. – Хорошо, спасибо.

Доггер не просто напряжен, он что стальной канат. В голову невольно закрадываются совершенно ужасные мысли, но я отмахиваюсь от них, не веря себе же ни на йоту.

У дверей библиотеки Доггер меня опережает, и я было решаю, что на него снисходит приступ хороших манер, но – вот сюрприз – сам открывает, сам входит и сам захлопывает прямо перед моим носом. Выставил как надоедливого ребенка! Даже отец себе такого не позволял, когда я действительно была надоедливым ребенком! Более того, как только я рассказала отцу, что учитель французского позволяет себе бить меня по рукам линейкой, тот был вышвырнут дворецким с самого верха парадной лестницы. Это сейчас понимаю, что такое отношение отца – нонсенс для того времени и его собственного воспитания, но я привыкла, что поделать! Медленно выдыхаю через нос, разворачиваюсь на каблуках и иду… Не знаю, куда иду. В таких состояниях лучше просто идти.

* * *

Прилично или нет ждать Доггера в китайском кабинете – неожиданно сложный вопрос: не может же дом быть мой, а кабинет Доггера, но так ведь и выходит – постоянно тут сидит, как оккупант. Стол совершенно пуст – никаких таинственных листков, только банка. На этикетке нарисована женщина с настолько счастливым лицом, что можно подумать, будто ничего более значимого, чем вываливание «Бобов мамочки Салли» из банки в кастрюлю в ее жизни не случалось. Может, Доггер пользуется банкой именно из-за этой картинки? Женщина в переднике с оборками, волосы высоко убраны – никаких больше подробностей, изображение довольно схематично, черты лица условны. Доггер мечтает о такой жене? Вечно радостной и вечно торчащей у плиты? Нам не по пути в таком случае. Или дело в волосах? У меня слишком короткие, не смогу их так уложить, да и зачем, боже ты мой, Агата, помни о самоуважении – это тебя должны рисовать на этикетках, а не ты копировать чужие фантазии.

Я отворачиваюсь от банки и своего раздражения к окну. Неряшливые, густо замешанные дождем облака двигаются быстро, слитно, словно предвещают. Нечто. Хлопает дверь, я оборачиваюсь.

– Ты подслушивала?

Доггер выглядит как облака – черным. Смотрит на меня, ожидая ответа, смотрит на меня, пряча руки в карманы брюк. Что-то случилось. Вопрос не звучит колко, он звучит… Будто Доггер надеется, что подслушала, и ему не придется рассказывать самому.

– Я сразу же ушла. Что случилось?

– Гадалку убили, а я последний, кто видел ее живой. Когда пришел следующий клиент, она была уже мертва. У меня сняли отпечатки, скорее всего, они совпадают с теми, что на подставке для шара. И, скорее всего, меня задержат до выяснения обстоятельств.

Задержат?.. Кладу ногу на ногу, расправляю юбку и смотрю, как дергается мысок туфли.

– Зачем ты ходил к гадалке?

– Ты меня удивляешь, Агата. Не задаешь главного вопроса.

Он садится в кресло рядом, но я не поворачиваю головы.

– Я его задала. Зачем ты ходил к гадалке?

– То есть тебя не интересует, убил я ее или нет?

– Конечно, не убивал. Если бы ты кого-нибудь и убил, то меня в чулане для тканей, а не женщину, которую видишь первый раз в жизни.

Первый? Амплитуда увеличивается. Я ставлю обе ноги на пол.

– Зависит от того, что она мне сказала.

– Так зачем ты туда ходил?

– Неважно. Я не могу это озвучивать. – Я подымаю голову. Перехватывает мой взгляд, но сразу же отводит глаза на тернеровские акварели Харвуд-Хауса 1798 года. Да что это все значит? У меня четкое ощущение, будто спрашиваю что-то неприличное – не могу отделаться. Зачем взрослому мужчине идти к гадалке? Может, хотел узнать результаты скачек? Доггер упоминал, что она правильно их предсказала. Но тогда смысл скрывать? А может…

– Она твоя любовница?

Он резко вскидывает голову, апатии как ни бывало.

– Гадалка? Я видел ее первый раз в жизни. Агата, у тебя навязчивое желание придумать мне личную жизнь. У меня ее нет. Ни с гадалками, ни с кем. Оставим уже эту тему, хорошо?

Прекрасно. Хоть одна хорошая новость за сегодня.

– Тогда почему ты не можешь озвучить…

– Не могу.

– Доггер, не глупи.

Он отворачивается. Волосы растрепаны. Мне хочется запустить в них пальцы. Боже, Агата, да что за неуместные мысли.

– Ты упоминала, что завтра уезжаешь в Лондон. Тебе есть где остановиться?..

Достает из кармана портсигар, но не раскрывает его. Кажется, у него что-то болит – не в состоянии сама себе объяснить, почему так решила. Что-то в развороте плеч, как будто пригибается. Спина? Остановиться в Лондоне?.. У моей несуществующей подруги разве что, или напроситься к тетке и доделать начатое шкафом.

– Ну… Думаю, да.

– Хорошо. – Он откидывается на спинку кресла и едва заметно кривится – то ли от мыслей, то ли от боли. – Оставишь мне адрес. Если пойму, что становлюсь исключен из ситуации, я дам знать своему другу, он приедет и поможет тебе.

– Мне даром не сдались твои друзья.

– Я все сказал, Агата. Не спорь, ты сделаешь так, – смотрит исподлобья, зеленый темнеет, становится почти черным, – как я говорю.

Я чуть воздухом не поперхиваюсь от возмущения. Все. Хватит. Доггер явно меня с кем-то путает, с ковриком для ног или с метелкой для пыли.

– Или что? Если я не сделаю, так как ты говоришь, что случится?

Смотрим друг на друга невозможно долго. По всем правилам я должна сдаться первой, должна опустить глаза, потупиться, но нет, не так просто, Доггер. Что-то держит за подбородок. Что-то. Опыт жизни с графом Харвудом держит за подбородок. Доггер не выдерживает первым.

– Я так подвел Агастуса, боже мой, как я подвел Агастуса, это просто невообразимо. Он на меня рассчитывал, а я так подвел его. И тебя, Агата, черт меня дери. – Упирает локти в колени, закрывает лицо ладонями. И вот тут мое сердце пропускает удар. Я чувствую нежность, жалость, сочувствие, все сразу. И это так же невыносимо, как и его слова. Меня сковывает такое сильное дежавю, что за грудиной становится больно. «Я больше не могу, Агата, я не доживу до следующей весны». Нет уж. Такое – слом мужского характера – Агата Ласселс пережить второй раз не в состоянии. У Агаты Ласселс не настолько крепкие нервы. Руки холодеют, сжимаю их в кулаки.

Я встаю. Я делаю шаг. Я присаживаюсь на ручку кресла – только бы не обломилась, давно не реставрировали. Я глажу Доггера по спине, по плечам. Не имею представления, что делать в подобных ситуациях, единственное, что приходит на ум – паникующая лошадь. Если лошадь боится, дичится, надо уверенно подойти, взять под уздцы, властно и миролюбиво потрепать по холке и, может быть, дать сахарок. С моим пони Фердинандом этот метод всегда срабатывал. С первой частью вроде бы справилась, остается понять, что для Доггера сахарок.

– Отец никогда бы так тебе не сказал, Доггер. И я тебе так не говорю. Я не знаю, зачем ты ходил к гадалке. Но уверена – то, что произошло там, произошло по независящим от тебя обстоятельствам. Если хочешь, я завтра же уеду, как ты просишь.

– Спасибо, Агата.

Сахарок, как всегда, покорность, а моя покорность, как всегда, вранье. Я поеду в Лондон, а после вернусь, как и планировала. Еще не было такого, чтобы Харвуды покидали Харвуд-Хаус – без веских на то причин, конечно же, – ни один из Харвудов идиотом не был. А я, как никак, их неотъемлемая часть.

Глава 5

Жаба в норке

«Красный поезд на платформу

Направляет машинист.

“Ах, спасибо! До свиданья!” —

Прощебечет наша мисс

И сбегает по ступеням,

Не теряя ни мгновенья,

Вдаль, туда, где возле дома

Каждой веточкой знакомый

Ждет родной и безмятежный —

тихий сельский уголок».[11]

И правда, скорее бы уже приехали. Но добираться на такси до Лондона мало того, что дольше, так еще и дороже. Потираю лоб и закрываю глаза. Жаль, я не в состоянии прочувствовать оптимизм и жизнелюбие лирической героини – они могли бы принести облегчение, потому что…

Отвратительная поездка в британскую библиотеку в Коллингдэйле. Отвратительная встреча с Блэквудом. Он вдруг решил в середине разговора, что если отец умер, а я не замужем, то может делать скользкие намеки на ужин в Савое с последующей увеселительной программой. Вероятно, на Хайгетском кладбище: Блэквуду шестьдесят три, в молодости пописывал готические романы – Хайгет подходит по двум пунктам из двух. В «Фойлз» на Черинг-Кросс идти уже не было ни сил, ни желания. Еще хотела присмотреть себе брюки… Без разницы, какие на мне брюки. Без разницы, в моде ли широкие или уже нет – хоть пятьсот каталогов пролистай, – указаний, как вести себя в сложившейся ситуации, там не найти.[12]

С такой ненавистью смотрю на пожилого джентльмена напротив, что тот смущенно смотрит в ответ и решает пересесть. Ну и славно. Все же эти поезда… слишком грязные, даже снаружи. Не знаю, как остальным, мне «велосипедный лев», забрызганный грязью, кажется оскорбительным.[13]

Доггера уже, наверное, арестовали, а ты, Агата, занимаешься делами сомнительной важности. И даже их, Агата, ты умудряешься сделать кое-как: отыскала ответы лишь на тридцать семь вопросов. То, что ты чуть не ослепла, глядя в оверхед, тебя совершенно не извиняет, как и то, что ты искала особенно мерзкие подробности старого убийства. Неважно. Дела, поиски, беседы – предлог, попытка растянуть время.[14]

Возможно, Доггера не арестовали. Но, чтобы ни происходило в Харвуд-Хаусе, надо собраться. Один раз получилось – когда отец заболел, самое время повторить. Веселую Агату оставим до лучших времен, сейчас нужна Агата деятельная.

Я бросаю взгляд в окно. Йоркшир разный, поищи и найдешь – акварельные тернеровские оттенки, черные тени Веласкеса в рощах, золотой период Климта в стерне на полях. Но сегодня Йоркшир не успокаивает меня.

Постарайся, Агата, вспомни, как учил отец: необязательно во что-то верить, сделай вид, что веришь, потом это войдет в привычку. Он говорил про Бога, но и для текущего положения дел подходит как нельзя лучше. Сделай вид, что справляешься, и обязательно справишься. Я выдыхаю и снова закрываю глаза. Соберись.

* * *

На этот раз Харвуд-Хаус встречает меня настоящими, не дождливыми рыданиями. То, чего всеми силами старалась избежать в день смерти отца, нагоняет сегодня и отвешивает с размаха пощечину.

Миссис Тернер вытирает слезы передником, содрогаясь. Милли гладит ее по спине, содрогаясь. Невыносимо смотреть – завидую – умеют плакать, выливать скопившееся внутри напряжение.

– Что произошло?

– Мистера Доггера забрали!

Голову ведет, опираюсь кончиками пальцев о столешницу. Соберись.

– Во сколько это случилось?

– Днем. – Милли шмыгает носом и глядит исподлобья. Ресницы слиплись от слез.

– Во сколько, а не когда, Милли.

– В два… в три… когда постель вашу перестилала.

Как будто я знаю, во сколько она перестилает постели… Смотрю на наручные часы – «Ролекс» с золотым ремешком мягкого плетения, подарок отца, – не смогла заставить себя продать. Иногда мне кажется, что положение стрелок часов – единственное предсказуемое в жизни. 5.12.

– Спасибо. Миссис Тернер, Милли, успокойтесь, это просто досадное недоразумение.

– Такой молодой. Неужто он убил? – Миссис Тернер шумно сморкается в полотенце – хорошо, что не в фартук, – с трудом заставляю себя не отступить на пару шагов. Я на кухне, в конце-то концов, или в театре?! Дают, судя по всему, Гамлета, не меньше. «Идет за горем горе по пятам, спеша на смену». В роли Гертруды – миссис Тернер, в роли остальных – Милли Кингсли.

– Повторяю, перестаньте рыдать обе и займитесь делами. Скоро все образуется. Милли, найди Ванессу, пусть принесет то самое пальто. – Я специально выделяю голосом «то».

«То самое» пальто – кашемировое пальто с воротником из меха викуньи. Если кто-то узнает, что мы с Ванессой создали его из старого драного манто прабабки и довоенного пальто отца, мне придется умереть молодой, не выдержав позора. Однажды, придя в разгар заседания нашего клуба кройки и шитья, отец вспомнил, что где-то на чердаке хранится викунья шуба, но как мы ни ползали среди паутины, найти ее не удалось. Потом отец изменил показания – с викуньи на обычную шиншиллу, вероятно, пожалел мои нервы… или свои?.. Но до сих пор в голове сидит мысль: где-то там, в кедровом сундуке, заваленном ночными горшками предков и поломанными газовыми светильниками, меня ждет она. Шуба моей мечты.

– Миссис Тернер, собирайтесь, я отпускаю вас раньше.

– Да как же… А ужин, леди Агата? Вы ж с дороги.

– Я поела в Лондоне. – Отворачиваюсь. Панцирь черепахи – вещь-напоминание, вещь-приказ – без жестокости не жди результата.

– Не обманывайте старуху, у вас опять началось. Ваше… это… как его…

– Это-мое-как-его, кроме меня, никого не касается. Если я сказала, ужин не подавать, что это значит?

– Что ужин не подавать, – миссис Тернер сдается, комкает сопливое – о, боже, не комкай, выкинь! – полотенце в руках и гаснет, стареет. Дом тяжело выдыхает сквозняком. Можно подумать, я сама себя недостаточно осуждаю.

От продолжения беседы меня спасает Ванесса – входит, так аккуратно придерживая пальто за плечики, словно это коронационная мантия короля. Великолепный кашемир, великолепный мех, великолепный черный цвет самого глубокого оттенка. Почти коронационная мантия.

Самый большой страх, связанный с пальто, которое редко носишь, – может стать мало. Но нет, даже с запасом, что, впрочем, тоже не очень хорошо – в таком пальто надо выглядеть изящной, как ножки чиппендейловских стульев, а если не соответствуешь – сожги. Себя. Пальто оставь.

– Леди Агата, вы такая красивая. – Ванесса молитвенно складывает руки на груди. Святые Ласселсы, да, помню, смешно.

– Спасибо. – Хорошо, что сейчас вечер, днем бы умерла в нем от жары. Я обвожу глазами женщин – три шекспировские ведьмы, – кто же тогда я в этой кровавой истории? – Милли, Ванесса, меня не ждите, начинайте чистить серебро. Миссис Тернер, а вы идите домой.

Как писал Байрон: «У тех, кто занят, нет времени грустить». Прислуга при деле – правда, Милли чуть ли снова не рыдает от перспективы чистить ложки, – осталось лишь занять себя.

* * *

Доггера не могли отвезти в Харвуд – вместо полицейского участка там клетушка для буйных выпивох, место, где можно проспаться без вреда для себя и не оскорбляя нежные души окружающих. Скорее всего, он в Лидсе – от Харвуд-Хауса около получаса езды. Надеюсь, успею добраться до того, как инспектор отбудет домой. Впрочем, понятия не имею, во сколько инспекторы обычно отбывают домой – в моих детективах полиция всегда на месте, а если на дворе ночь, я зажигаю солнце. Мои герои – несчастные люди без личной жизни.

Буквально через десять минут от начала поездки не выдерживаю и решаю поступиться своими принципами.

– Мистер Моррис, вас не затруднит сегодня ехать чуть быстрее обычного?

– Ради вас, леди Агата, я бы снова сел за штурвал!

Мистер Моррис во время войны летал на «Спидфайере». Я закрываю глаза, не хочу представлять себя, летящей на «Спидфайере» – правда в том, что боюсь высоты.

Зачем Доггер пошел к гадалке? Не похож на целевую аудиторию брошюрки «Вы и ваши звезды», в которой печатают гороскопы. Вот Милли да – регулярно вижу, как вместо того, чтобы убираться, читает ее, шевеля губами. Что за тайны на пустом месте? Доггер не хочет меня втягивать – боже, как благородно, – а потом убивается, что всех подвел. Можно подумать, я как героиня «Ребекки» Дюморье – истеричка, на которую нельзя положиться и которая сперва навыдумывает себе сентиментальной ереси, а потом носится с ней, вместо того чтобы спросить прямо. Книга мне понравилась, она отлично и ловко написана, но героиня… Доггер на нее, кстати, похож, даром, что ему сорок, а той что-то около двадцати: оба предпочитают сидеть во власти тяжелых раздумий, считая неприличным ими с кем-то делиться. Кошмар. Я в ярости и недоумении.

А давай, Агата, если уж ты так зла, представим, что Доггер на самом деле убил гадалку, откинем личные симпатии к его потрясающей спине. Нет. К спине оставим, к Доггеру откинем. Да.

Он мог пойти к мадам Психе по личному вопросу. Мало ли как Доггер выглядит, я тоже не выгляжу как садовод-любитель, но в прошлом году, когда мистер Эндрюс заболел, целую неделю поливала из шланга огурцы. Мне даже понравилось. Это было лучше, чем сидеть и неметь у постели отца. Неважно. В этом случае мотив для убийства такой – гадалка сказала Доггеру нечто, что сподвигло Доггера заставить ее замолчать. Что она могла сказать? «Богатые наследницы»… «Заберите свои деньги»… Гордость? Фамилия Доггер плохо сочетается с гордостью. Впрочем, ладно, и без гордости так себе версия, думай дальше, Агата.

Вот представь, что ты, Агата, Холмски, на самом деле так и есть, но теперь нам нужна полная идентичность: Доггер и гадалка – возможные точки пересечения. Доггер занимался вопросами шантажа, он сомневался, что письмо от руки написано тем же человеком, что и криптограммы. «Он». Да, в словах Доггера проскальзывало именно это местоимение. Он написал криптограммы, а письмо от руки могла написать и гадалка – «она». Доггер это как-то узнает – разговор в пабе мог навести на эти мысли, – и вот Доггер идет разбираться и убивает ее. Зачем? Как? В драке? Доггер дерется с женщинами? Доггер идиот и не додумывается стереть отпечатки пальцев? Доггер идиот в квадрате – он входит и выходит через парадный вход, а не, к примеру, через окно? Он же работал с отцом в какой-то там секретной организации – не хочу верить, что сон мой и моих соотечественников защищают настолько некомпетентные кадры. И откуда гадалка могла узнать о первых письмах или это трагическая случайность и у нас на руках сразу два не связанных между собой шантажиста? Абсурд.

Убийство Доггером гадалки не встраивается в общую картину.

За десять лет в деревне произошло два выдающихся криминальных события: петух клюнул девочку в лоб и пьяный утонул в Уорфе. А теперь шантаж, убийство, что дальше? Гитлер на самом деле не застрелился, а переехал в Лидс, и Мосли помогает ему организовать локальный Рейх? Не иначе как Харвуд заметил, наконец, Старый Гарри и живот от смеха уже надорвал.[15]

– Леди Агата, мы на месте, домчались с ветерком!

Я выныриваю из мыслей и поднимаю голову. Кучерявый мистер Моррис очень душевно улыбается мне с водительского места.

– Благодарю. Вы сможете меня дождаться? Я уверена, визит не займет много времени.

– Конечно, леди Агата. Говорю ж, для вас – все что угодно!

Боже, почаще бы такое слышать от мужчин, жизнь моя стала бы намного проще. Хотя. Мистеру Моррису я плачу за поездки, причем уверена, мой тариф отличается в чуть большую сторону, а остальным платить… Ой нет, спасибо, справлюсь сама. Опять мистер Моррис забывает, что полагается сделать… Повышение тарифа выглядит еще более неоправданно. Я тяжело вздыхаю и сама открываю дверь.

Маленькая парковка перед полицейским участком на Парк-стрит заставлена черными «рейли», между ними и служебными велосипедами приходится протискиваться с особой осторожностью, чтобы не испачкать пальто. Единственное украшение краснокирпичного здания полиции – широкие металлические жалюзи на окнах снаружи. Интересно, их повесили во время бомбежек для светомаскировки или на случай штурма разъяренными гражданами?.. Я быстро взбегаю по истертым ступеням.

В холле сержант в галстуке, сползшем влево, перебирает бумаги и не собирается уделять мне ни секунды своего внимания, хотя стою прямо перед его столом. До этого нарочито громко процокала каблуками по полу, прямо как цирковая лошадь. Что ж.

– Я хотела бы видеть инспектора Митчелла.

– А у вас назначено? – Он не поднимает головы, но сама постановка вопроса радует – вероятно, инспектор все еще на рабочем месте.

– Да.

– И как вас зовут, дамочка?

– Дамочку зовут леди Агата Харвуд. Рекомендую встать и поправить галстук, пока вас отсюда не вышвырнули.

Наконец поднимает глаза. Сперва цепляется взглядом за часы, потом за мех, а потом сглатывает. Уверена, выражение осуждения на моем лице легко может дать фору таковому же на лице леди Луизы. Она бы мной гордилась. Может быть. Вряд ли на самом деле.

– Вы еще здесь, сержант?

Сержант вскакивает, опрокидывает стул, поднимает стул и бежит куда-то направо, по узкому коридору. Я чуть наклоняюсь вперед – коридор заканчивается стеной с черными стальными засовами. Пока сержант упражняется в беге и, надеюсь, поправляет галстук, я осматриваюсь. Вид упаднический… У стены четыре стула для посетителей – ужасного вида, думаю, даже старьевщик отказался бы положить их на свою тележку. Стол сержанта, кстати, не уступает им в великолепии, поэтому в целом все выглядит гармонично. Пахнет почему-то бензином. Раздаются шаги, я снова натягиваю на лицо гримасу леди Луизы.

Инспектор Митчелл лично. И явно мной недоволен. Позади него маячит сержант, галстук теперь лихо свернут на правую сторону.

– Прошу вас пройти за мной, леди Харвуд.

Кабинет инспектора приятнее обшарпанного холла: маленький – не больше нашей кладовки для тканей, зато впечатляющий своей аккуратностью. Возможно, я бы согласилась выпить здесь чаю, но – смотрю на осуждающе вжатые уголки губ инспектора Митчелла – мне его вряд ли предложат. Инспектор садится за стол и рукой указывает на стул. Присаживаюсь на самый краешек и начинаю эпопею со снятием перчаток: почему-то это всегда и на всех производит впечатление, особенно если снимать их как бы задумчиво, медленно стягивая с каждого пальца по очереди.

– Леди Харвуд, я бы попросил вас впредь перестать вести себя в нашем полицейском участке как вздорная наследница несметных богатств.

Я приподнимаю бровь.

– Звучит грубо.

– Вот бедному Перкинсу тоже так показалось. Если он начнет заикаться, виноваты будете вы.

– Он назвал меня дамочкой. – Странным образом мои слова звучат как оправдание. А еще я испытываю острый укол стыда. Нет, все же инспектор Митчелл по праву занимает свою должность. Я еще никого не убила, а мне уже стыдно.

– Я проведу разъяснительную работу с сотрудниками.

За спиной инспектора стоит картотека и висит книжная полочка. Помимо беллетристики на ней живет фотография весьма эффектной женщины в легкой летящей юбке. В ее руках изящный кружевной зонтик. Вероятно, фото сделано у моря, выглядит освежающе.

– Я хотела бы видеть Доггера… мистера Доггера, – быстро поправляюсь, но промашка очевидна – у инспектора Митчелла едва заметно дергается угол рта.

– Боюсь, не могу удовлетворить вашу просьбу. Мистер Доггер пробудет здесь пару дней, а затем, возможно, будет переведен в другое место. Какое именно, говорить не имею права.

Пара дней. Другое место. Из слов строится стена, которая вот-вот обрушится.

– Тогда я хочу знать, по какой причине мистер Доггер арестован.

– Мистер Доггер не арестован, а задержан по делу Хильды МакКинли.

Задержан. Против Доггера весомое предположение, но не бесспорные факты. Постой еще чуть-чуть, стена.

– То есть против него есть улики?

– Я не могу вам открывать детали дела, тем более обсуждать улики. Кем вам приходится мистер Доггер?

– Никем.

Снова это дерганье. Он что, считает, у нас с Доггером роман?

– И поэтому вы примчались сюда в таком виде и угрожаете моим сотрудникам?

Что не так с моим видом? А. Имеется в виду парадное пальто. Сочту за комплимент в таком случае.

– Именно. Я очень импульсивна.

– Не сказал бы.

– Мистер Доггер друг моего покойного отца. Мне он никто. Такого уточнения для вас достаточно?

– Кроме вашего отца он знаком с кем-то в деревне?

Инспектор Митчелл раскрывает записную книжку и берет карандаш с подставки. Мне это совершенно точно не нравится.

– С чего вы решили, что я буду отвечать на ваши вопросы, если вы отказываетесь отвечать на мои?

– Мисс…

– Леди.

– Простите. Леди Харвуд, разрешите я скажу откровенно?

– Почту за счастье.

– Вы просто невыносимы. Может, мистер Доггер и правда убил гадалку, чтобы от вас отдохнуть?

Чуть приподнимаю бровь и тут же смеюсь. Какая неожиданно едкая правда жизни. Мне самой странно слышать свой смех, он так редко появлялся в последние годы. Инспектор откидывается на спинку кресла, его плечи чуть опускаются. Спящий тигр остается тигром, но хотя бы без невыносимого напряжения перед броском.

– Проще было бы убить меня, вы не находите?

– Туше. – Он швыряет карандаш на стол и криво улыбается. – Думаю, чтобы что-то получить, вам стоит применить несколько иной подход.

– На что вы намекаете? – Я быстро смотрю на фотографию женщины над его головой. Она же не может быть дочерью. Ей около тридцати.

– На вежливость, леди Харвуд.

Боже мой, а я-то подумала… Какая неловкость. Что он сказал? Другой подход. Применить. Другой подход. Возможно. Почему нет?..

– В таком случае, не буду вас больше утомлять. – Как будто расписываюсь в собственной неспособности к вежливости, ну и ладно. – Не могли бы вы передать мистеру Доггеру от меня… – Я пытаюсь подыскать нужное слово. Презент? Передачка? – Это.

Я достаю бумажный пакет с «бычьим глазом» и четыре пачки сигарет. Уголок губ инспектора снова дергается. Да пусть думает что хочет, в самом деле. Пусть хотя бы в воображении инспектора Митчелла у меня будет страстный роман.

Смотрю на наручные часы – 6.47. Миссис Тернер, скорее всего, уже дома, в Харвуде. Прекрасно.

* * *

Снова вспоминается Байрон. Надо что-то делать, если полиция не хочет делиться информацией… «Хочет» неуместное слово… Полиция не должна делиться со мной информацией. Ну и ладно. Я сама прекрасно справлюсь. Конечно, я не инспектор Митчелл и не находчивый Холмски, но стоит хотя бы составить свое мнение о ситуации, что я, собственно, уже начала делать по пути в полицейский участок, только фактов совсем мало, да и те… Весьма размыты, может, и не факты вовсе, а так – досужая сплетня. Мне же, по сути, не надо искать убийцу, нужно просто… Просто. Еще одно неуместное слово. Найти алиби совсем непросто.

В Оксфорде я так ни с кем дружески не сошлась, только приятельствовала. И одна из приятельниц – Луиза Харгрейв – как-то бросила во время бомбежки, когда жались друг к другу на станции метро «Оксфордская площадь»: «В жизни каждого должно быть приключение, надеюсь, что это не оно». Пусть же и в моей жизни будет приключение, а не сплошные метания между домом, умирающим отцом и выдуманным мужчиной-детективом.

– Спасибо, мистер Моррис, вы меня очень сегодня выручили. – Я протягиваю ему деньги с заднего сиденья. Деньги он берет, но выглядит отчего-то обеспокоенно и не отворачивается.

– Как Чарли?

Несколько секунд пытаюсь осознать, кто такой Чарли.

– Я не видела мистера Доггера. Меня к нему не пустили.

– Хороший парень. – Бровь приподнимается сама собой. Парень? Мистер Моррис совершенно неверно истолковывает мое выражение лица: – Ну мы с ним в дартс играли в пабе. Он там всех сделал. Даже одним дротиком в другой попал на спор. Не верю я, что он кого-то грохнул.

Что я вообще знаю о Доггере? Ничего. Оказывается, он хорошо играет в дартс. Не понимаю, с чего взялась такая симпатия… Фамильярно хватает меня под локти и захлопывает перед носом двери. Вряд ли это меня привлекает, правда ведь? Неужели только внешность, я так поверхностна? Наверное, все же нет, наверное, дело в том, что я так долго была в одиночестве, словно в пузыре, что стоило появиться хоть кому-то – вцепилась в этого кого-то, как борзая в зайца. На самом деле так вести себя еще более недостойно, чем быть поверхностной.

– А кто тогда? Как вы думаете, мистер Моррис?

– Да поди ж ты разбери! К этой Психю полдеревни таскалось, кто-то из половины и грохнул.

– Спасибо, мистер Моррис.

– А как вы назад, леди Агата?

Так же, как открываю двери в такси, – самостоятельно.

– Все в порядке, спасибо.

Коттедж миссис Тернер в тюдоровском стиле горит окнами, желтый падает на лужайку, вырезает из темноты расплывчатые силуэты старомодных цветов – мои любимые штокрозы, анемоны, а это вроде бы астильбы. Летом садик должен выглядеть очень нарядно. Я иду по гравийной дорожке, стучу в красную голландскую дверь, готовая выслушать целый ворох причитаний. Ничего, справлюсь, в конце концов за любую информацию нужно платить. За эту заплачу душевными страданиями.

– Простите за вторжение, миссис Тернер.

Миссис Тернер в простом бежевом платье – без фартука выглядит странно, будто у нее не хватает руки, к примеру – смотрит и часто-часто моргает. Цвет ее лица сливается с цветом оштукатуренных белым стен.

– Божечки, да что ж вы… Леди Агата… Да… Божечки… Случилось чего?

– Все в порядке, миссис Тернер. Разрешите войти?

Она суетится, пропуская меня. Перед тем, как повесить пальто, скидывает куртку супруга прямо на пол, бормоча про то, что Артуру и так сойдет.

– Мейбл, чего там? Снова, что ли, викарий с бр…

А вот и собственно Артур, которому и так сойдет. Супруга миссис Тернер я видела на похоронах отца, но тогда была не в том состоянии, чтобы составить о нем хоть какое-то впечатление. Артур Тернер похож на постаревшего монаха Тука, по крайней мере, читая в детстве «Робина Гуда», я представляла его себе таким – кряжистый, лысый, с хитрыми глазами. Увидев меня, мистер Тернер в отличие от жены не теряется:[16]

– О! Леди Агата! А я думал, старый черт викарий!

– Артур, что ты мелешь!

– А что я сказал? Леди Агата, а вы как думаете, викарий-то наш тот еще старый…

– Артур, уймись!

Мы неловко толчемся в маленькой прихожей, я смиренно разглядываю виндзорский стул у вешалки. Кстати, я же его и отдала миссис Тернер пару лет назад. И кстати, вынуждена согласиться – викарий наш и правда тот еще старый черт.

– Я бы выпила чаю.

Руки взлетают к лицу пугаными утками – миссис Тернер бежит на кухню ставить чайник. Я следую за ней.

– Ассама-то у меня не водится. Тетли-то вы не побрезгуете, леди Агата?

– Все прекрасно, Тетли замечательно.

Кухня маленькая, с традиционной плитой «Aga». У миссис Тернер, оказывается, довольно большая коллекция стаффордширских тарелок: тут белые, зеленые и синие экземпляры с сельскими пейзажами и сценками – они занимают почетное место на узкой полке для посуды на стене напротив плиты. Не могу сказать, что я в восторге от этого вида декоративного искусства, но они удивительно дополняют образ самой миссис Тернер.

– Я приношу извинения за то, что так грубо вела себя на кухне, миссис Тернер.

– Да что вы, леди Агата! Я иногда мелю, что мельница. Ничего, сказали и сказали, я уж забыла. Вы за этим, что ль, приехали?

– Не совсем. Расскажите мне, пожалуйста, все, что вы знаете про убийство гадалки. – Она оборачивается, сжимая в руках хрупкий заварочный чайник так сильно, что я боюсь, как бы тот не треснул.

– Вам-то к чему эта печаль, леди Агата?

Я не собираюсь объяснять ей про приключение, и про Доггера, и про то, что с ума сойду окончательно, если буду сидеть на месте и ждать. Я ждала пять лет, самое время начать делать хоть что-нибудь. Я не собираюсь объяснять, поэтому снова начинаю стаскивать перчатки. Кажется, молчание для миссис Тернер лучший ответ – отворачивается.

– Так чего я знаю-то… Тут немножко рассказали, там немного подсказали… Помешались все на этой Психе. Как появилась у нас здесь… Скушайте хоть печеньку, вы же такие любите. Смотрите, прям свеженькие.

– Я не голодна, спасибо.

– Вот ведь засранец этот Доггер, что его черт туда понес?

Миссис Тернер ставит чашки – симпатичные, с ивовым узором, – но они не подходят под тарелки на стенах.

– Простите, не улавливаю связи между печеньем и Доггером.

– Ой, леди Агата, это не по этому вашему, конечно, по этикету, или как там, но все вы улавливаете.

– Миссис Тернер, я же просила не говорить со мной на эти темы. Давайте вернемся к гадалке.

Миссис Тернер недовольно поджимает губы, но смиряется.

– Псише эта… ну, года три назад приехала… она ж не местная. А откуда приехала, не говорила. Говорила, духи нажужжали… Харвуд сэр тогда плох стал, вам не до гадалок было. Гадала она, значит, и на картах, и по рукам, и по черт еще знает чему. Рассказывала, что ее в Лондон сам Черчилль вызывал, чтобы она ему помогала планы фрицев разгадывать.

– Черчилль?

Даже я не видела Черчилля, если уж на то пошло, только по радио слышала. Он так говорит, будто кто-то только начинает упражняться в чревовещании, но Фултонская речь – нечто совершенное, нечто, что возрождает в тебе личную ответственность за то, как прожит каждый из дней.

– Ну, вот вы тоже поняли, что языком она только мелет. Если корочка-то сладенькая, на начинку пирога и не глядят, да? А начинка там, леди Агата, была… А все ж верили. Я Милли нашей еще сказала, что если узнаю, что ходит, за уши оттаскаю… И тут ее, значит, шаром по голове.

Очень быстрый переход, но миссис Тернер лучше не останавливать.

– И Мэри говорит мне, главное, идиотка эта старая, я вашего видела – да его как не заметишь, он же за шесть футов давно уж уехал, и лицо, что у этих ваших на потолке, у нас тут таких и не водилось отродясь… Вот он вышел, значит, а потом, значит, вошла Эмма и так заорала, что Мэри услышала и побежала, и уже вместе они полицию вызвали.[17]

– Кто такая Мэри?

– Да Мэри Бэккер, глаза у нее еще такие прозрачные, ведьмины… знакомка моя. Да вы ее точно видели.

– Я не поняла, куда Мэри побежала и откуда выходил Доггер?

– Так из гадалкиного дома.

– Вы можете назвать адрес?

– А вам зачем, леди Агата?

– Я составляю карту Харвуда.

Очередной блестящий пример лжи.

– Старуху обманываете. – Миссис Тернер качает головой, а потом вдруг необыкновенно оживляется: – Знаю, знаю, чем вас угостить! Ох, вы в детстве и любили! За уши было не оттащить! – Неужели у миссис Тернер припрятаны плитки из конской мяты?.. Нет, она достает из духовки «жабу в норке». О боже. К горлу подкатывает ком. Бедная миссис Тернер забыла – я ненавидела «жабу в норке», ненавижу и буду ее ненавидеть до конца своих дней. В этом блюде отвратительно все – от названия до внешнего вида. – А? Кусочек?[18]

Непробиваемая женщина!

– Миссис Тернер, я вам очень признательна, и совершенно не хочу вас обманывать, но… – Меня сейчас вырвет от этой жабы, а, боже. – Придется, если вы будете задавать вопросы, на которые я не хочу отвечать. И нет, я не буду «жабу в норке», спасибо большое.

– Эх! – Она искренне расстраивается и прячет противень обратно в духовку. – Да, на Харвуд Мьюс, домик там такой. У нее еще на двери бесенок.

Я отпиваю чай и встаю, вновь натягивая перчатки. Харвуд Мьюс совершенно точно недалеко, всего лишь надо пересечь Черч Лейн и… Улица недалеко, если правильно представляю дорогу – с ориентированием на местности у меня некоторые проблемы. Когда была ребенком, группы девочек-бойскаутов еще не организовывали, ведь девочкам свежий воздух и солнце вредят. Девочки должны быть бледны, анемичны, чтобы потом достойно умереть в родах ко всеобщему удивлению. Как моя мать.

– Спасибо за чай, миссис Тернер.

– Леди Агата, а назад-то вы как? Такси-то уехала.

– Я…

Тут на кухню заходит мистер Тернер. Я совершенно забыла, что он в доме, так тихо сидел в гостиной.

– Мейбл, а ты к Поттсам сходи, там ж, может, Джон как раз…

– Ох, и правда что. Ждите, леди Агата.

– Все совершенно…

– Да пусть старушка сходит, она ж не уймется.

Я снова сажусь на стул – напору четы Тернеров мне нечего противопоставить. Хлопает входная дверь, мистер Тернер оживляется:

– Диверсию планируете? Разведку? У нас десять минут, пока Мейбл дохромает туда-обратно.

– Мистер Тернер, я совершенно ничего не планирую.

– Так, леди Агата, либо вы мне доверяете, либо я помочь вам не смогу.

В напряжении стискиваю ручку сумки. Мистер Тернер смотрит на меня, выжидающе прищурившись. В балладе монах Тук затевает с Робином Гудом драку, но я не той комплекции, чтобы драться с мистером Тернером. С чего вдруг он хочет мне помочь? С чего вдруг мне принимать его помощь?

– Разведку.

Он так громко хлопает в ладоши, что я вздрагиваю, и издает победный смешок.

– Вот и славно! Я в вас не ошибся.

Мистер Тернер с неожиданной для своего возраста стремительностью убегает с кухни. Я смотрю в темное окно над раковиной. Как он вообще понял, что я собираюсь сделать?

Не проходит и минуты, как возвращается – в руках потрепанный тропал и резиновые сапоги.[19]

– Переодевайтесь, леди Агата.

– Зачем?

– Так у нас разведка или что? Маскировка, леди Агата, вот что важно! Ваше-то пальтецо, может, и красивое, а попади вы в болото? А? Что будете делать, леди Агата?

– Умру, очевидно.

Определенный резон в его словах есть. Я встаю, ставлю сумку на стол и стаскиваю перчатки – просто стаскиваю, не жеманничая.

– Тропал мне друг отдал, он в норвежской кампании участвовал, сорок девятая пехотная дивизия. Ему без надобности, а мне сгодится, я-то сам в восточно-йоркском полку служил, линия Мажино, слыхали? – Я киваю. Тропал на подкладке из слежавшегося пуха пригибает к земле и очень широк в плечах, но мистера Тернера это не смущает, напротив, он одобрительно кивает. – Там молодежь все больше была, да и пара старичков – так, боевой дух поддерживать. – Снова смешок, глаза блуждают. – Сапоги, сапоги, леди Агата, вам косынку бы еще какую, да времени нет. Ну что, готовы? Куда у вас вылазка? В тыл врага?

Может, он нездоров? Или он так шутит?

Но я не протестую. Во-первых, это глупо, когда у человека так горят глаза, во-вторых, все, что он говорит, звучит разумно. Наверное, мистер Тернер просто воодушевлен вечерним визитом и маячащей на горизонте тайной… Погоди, Агата, ты про него или про себя?

– В кармане фонарик. Не абы что, «Суперлюкс», вам может понадобиться. Теперь выходите через заднюю дверь и никогда не говорите Мейбл, что я все это устроил. Я буду все отрицать. А она завтра вещи в Харвуд-Хаус принесет. Сапоги великоваты? Это даже хорошо, никто не подумает, что в разведку пошла женщина.

– Хорошо, мистер Тернер, как скажете.

Я киваю и считаю уместным улыбнуться. Как они ходили, маршировали в этом тропале? Тяжелый, ткань плохо гнется… Происходящее сейчас очень глупо, но зато оно происходит. В реальности.

Глава 6

Галета

Маскировка не пригождается: по пути до Харвуд Мьют не встречаю ни одной живой души, только рассыпчатый, как печенье, свет из окон падает на мостовую. Но сегодня прохладно, и тропал спасает, пусть и пригибает к земле. Тем более бесконечно жаль было бы испачкать выстраданное всеми правдами и неправдами пальто. Сапоги тоже удобнее туфель, хотя пятка неприятно хлопает при ходьбе.

Харвуд Мьют расположен подковой, я медленно бреду и всматриваюсь в двери, пытаясь опознать в темноте молоток в форме линкольновского бесенка – и правда чертов, даже с моим отличным зрением это не просто.[20]

Нужный георгианский дом оказывается втиснут между двумя точно такими же георгианскими домами – какое занудство в самом деле. К счастью, в домах не горит свет, возможно, жильцы спят, а возможно, стоят за тюлем и смотрят. Боже. Агата. Давай хотя бы не будем приплетать сюда готические романы Блэквуда – и без него тошно. Но меня же действительно могут заметить: кто-то взглянет в окно, когда пойдет попить воды… Я явно лезу не в свое дело. Стоит придерживаться принципа невмешательства и оставить дело на откуп полиции. Можно даже красиво назвать это стратегической независимостью Агаты Ласселс от внешнего мира. Буду как Швеция.

Именно поэтому я обхожу дома со стороны переулка – узкий, вымощен старым булыжником, он явно старше зданий вокруг. В переулок выходят по одному окну каждого дома, и здесь темно, хоть глаз выколи. Крошечный задний двор гадалки окружен низкой стеной из осыпающегося кирпича с деревянной калиткой – я ее просто перешагиваю. Сменим Швецию на Швейцарию – нейтралитет Агаты Ласселс вооруженный. К черту полицию. Инспектор сам сказал: «Используйте другой подход». Конечно, он имел в виду нечто совершенно иное, чем лазить по чужим домам, но… сам виноват – надо формулировать точнее.

Задняя дверь заперта, но ничто не может быть лучше чужой забывчивости: переворачиваю дешевый плетеный коврик, и вуаля – то, что нужно. Ключ.

Я внутри. Теперь понимаю: на улице на самом деле довольно светло – внутри дома совершенная, абсолютная тьма, видимо, шторы задернуты, не пропускают лунный свет. Я стою не шевелясь, и даю время привыкнуть глазам. Глухо бьется сердце. Сам дом молчит, он мертв – непривычно и дико, но, возможно, жив он никогда и не был. Дома – странный организм, чтобы вдохнуть в них жизнь, нужна настоящая любовь, прикосновений и слез недостаточно.

Перчатки. По привычке засунула их в карман юбки. Нельзя трогать вещи без перчаток. Боже, я то ли домушник-неудачник, то ли горе-детектив, пытаюсь определиться, пока ожесточенно тру перчаткой дверную ручку. Скорее всего, их придется выкинуть по возвращении. Жаль. Шелковые. Из прошлой жизни.

Если я сообразила про отпечатки, неужели Доггер не сообразил бы? Ведь способность разгадывать криптограммы заключается не в навыке, а в умении подходить к проблеме…

Фонарик! Если шторы занавешены, то и света никто не увидит. Я нажимаю на кнопку, и слабенький луч выхватывает фрагменты обстановки из темноты. Очевидно, я на кухне: все та же «Aga», столешница, раковина… Все очень чистое, как будто и не пользовались. Может, гадалка предсказала свою смерть и решила напоследок прибраться, вместо того чтобы паковать вещи и убегать сломя голову?.. Меня, кстати, посещают похожие мысли с утра: если умру и мой труп отвезут к коронеру для вскрытия – не подумает ли он, что одета неряшливо, к примеру: ох, вот ведь, леди, а у подола опушка распустилась, стыд-то какой. Приходится заставлять себя следить за такими мелочами, хотя и порой на них нет сил.

На первом этаже всего две комнаты – кухня и гостиная. Очевидно, сеансы проходили в гостиной: в центре большой круглый стол, укрытый мрачным черным бархатом. Соответствует трагичным событиям. Еще более соответствует трагичным событиям кровавое пятно на полу. Мне кажется или оно с вкраплениями бело-костного? Нет, кажется но крови достаточно много. Кровь должна была попасть и на Доггера, если я правильно понимаю механику удара шаром по голове. Хотя… Должно же зависеть от самого удара? Поражены ли крупные артерии… Не знаю.

Лестница на второй этаж. Скрипучая. Над лестницей репродукции картин Дали в рамках. Честно говоря, в георгианском доме ожидаешь увидеть какого-нибудь Тернера или Рейнольдса, но «Великий мастурбатор»… Интересный выбор. Дальше висит более нейтральный Блейк – «Великий архитектор». Думаю, репродукции здесь для создания настроения. Снова свечу фонариком на стол: да, если тяжелое уродливое кресло – место гадалки, то клиент сидит на неказистом стуле и смотрит прямо на «Мастурбатора». И ужасается. Я бы повесила «Предчувствие гражданской войны», она более шизоидна. Но в целом психологически грамотно.

На втором этаже на каждой стороне коридора по одной двери и еще одна в торце – очевидно, ванная.

Начнем с правой. Гостевая спальня. Кровать заправлена стеганым одеялом застиранного бежевого цвета, комод… Вместо одной из ножек подсунут «Справочник железных дорог, ноябрь 1945 года» – я специально наклоняюсь рассмотреть, – это пока единственная книга или ее подобие, встретившееся в доме. В целом, как и справочник, комната очень занудна. На комоде стоят два парных стаффордширских кувшина в цветочек, от которых так и несет казенщиной, комнатой над пабом.

Вторая комната – хозяйская спальня. Тут, кажется, тоже ничего интересного. Стоит трюмо с крутящимся зеркалом – прекрасный образчик современной мебельной деградации. На трюмо беспорядок: кисти, которые должны стоять в высоком стакане под малахит – экзотичный выбор, – раскиданы по столешнице, грязные, кое-кто не беспокоился о состоянии своей кожи… Впрочем, вряд ли кожа без сыпи смягчила бы удар хрустальным шаром. И… Не может быть. Флакон духов. Витой, закрученный флакон, пробка украшена двумя летящими – крыло к крылу – голубками. Беру его в руку. Это флакон Рене Лалика, не будь я Агатой Ласселс. Я помню, я видела в каталоге. Все равно, что в нем налито, пусть касторка, – прекрасен. Свечу на флакон фонариком, свет распадется по граням, хотя, казалось бы, обычное стекло. Почему стоит здесь, такой прекрасный, линии плавные, летящие, голубки как будто сейчас взмахнут крыльями, вспорхнут, потревоженные бесцеремонным светом моего убогого фонарика. Боже. Вспоминаю дешевые кувшины из гостевой, подсунутый под ножку справочник. Флакон – дорого, и духи – дорого, перестала ими пользоваться около четырех лет назад, стало жаль платить наценку за контрабанду. Может, у нее и… О, да. Около десяти пар небрежно брошенных капроновых чулок в выдвижном ящике шкафа. Но по сравнению с флаконом чулки – мелочь. Не то, чтобы я не могу себе позволить такой прекрасный флакон. Конечно, могу. И несколько подобных флаконов даже стоят у меня на туалетном столе – достались от матери, но не флакон Рене Лалика. Чтобы позволить его себе, придется отказаться от чего-то другого, придется выбирать: ремонт «хиллмана» или флакон, мясо или флакон, замена крыши или флакон. Гадалка тоже выбирала – мебель и сам дом убоги. Отчего же, черт подери, так обидно? Такие флаконы дарят мужчины. Вот. Главный мужчина моей жизни – отец – умер, второй подарил банку «Максвелл Хауса» – спасибо и на этом, не стоит быть неблагодарной, ну а третий сидит в арестантской, и что с ним – понятия не имею. Собственно, из-за этих мужчин я и стою здесь в плаще мистера Тернера и стараюсь изо всех сил не взорваться от злости, ведь это, знаете ли, недостойно настоящей леди.

Рука с фонариком трясется, я прикрываю глаза и делаю над собой усилие, изнутри подымается муть, тошнота, делаю еще усилие, больше предыдущего – муть опускается на дно. Открываю глаза. Свет фонарика выхватывает подолы двух летних шелковых платьев интересной расцветки: одно в черную вертикальную широкую полоску – мне очень нравится, второе – в крупный нежно-красный цветок – выглядит несколько аляповато. А сколько гадалке было лет, позвольте узнать? Получается, все средства она вкладывала в себя? Я ничего не слышала о мистере Психе. Рассчитывала удачно выйти замуж? В нашей деревне? Не вяжется. Судя по платьям и флакону духов: Харвуд – перевалочный пункт между Лондоном и Парижем…

Еще раз свечу фонариком в нутро шкафа, нет, ну надо же в самом деле… У нас даже приблизительно одинаковый размер. Снова возвращаюсь к столику – а что у нее с косметикой, неужели вся французская? В выдвижном ящике навалены коробочки. Кто же так хранит… Мадам Психе была весьма неряшливой особой… Хотя в доме очень чисто. О чем это говорит? Такой вопрос обязательно задал бы себе Холмски… Прости, друг мой, понятия не имею, на этот раз сюжет выдумываю не я. «Ревлон» – посредственно, водостойкая тушь – «Максфактор» – разрекламировано, несколько лаков от Хелен Нойсшауфер – они мне тоже нравятся… Коробочки теней. Синие. Даже черные есть. Весьма оригинально, я такие и не видела, возможно, столь вызывающие цвета нужны для создания образа мадам Психе? Как иначе заинтересовать публику, если не быть экзальтированной таинственной особой? Можно еще чучело ворона добавить на плечо для атмосферности… Или это, скорее, про пиратов?..

Среди коробочек, флакончиков и пузырьков натыкаюсь на маленькую книжечку, по размеру почти как бальная, наверное, не перебирай я так тщательно, сочла бы за очередную палетку теней, но книжечку выдает фактура обложки – тканевая, приятная на ощупь. Я открываю, подсвечиваю фонариком. Первое, что вижу – безграмотность и знакомый почерк:

«Ф. сегодня предет? интересно что притащит на этот раз»

Ф?

Перечитываю. Записей больше нет. Сплошные пустые страницы. Перелистываю их снова и снова. Книжечка такая маленькая, а я так сильно листаю, что один раз она выскакивает из рук лягушкой, лезу под столик, бьюсь головой – что-то звякает, только бы не разбила флакон, он же ручной работы… Нет, все в порядке – голубки не потревожены. Но удар совершенно не вносит стройность в мысли.

Когда она это написала? До того, как пришел Доггер? После? В прошлом месяце? Ни дат, ничего нет. Только загадочное Ф. Почему в книжечке ничего нет? Вероятно, гадалка или забросила вести такого рода записи, или только начала новую книжку, или… Я не знаю, я опускаю руки с книжкой на колени и пялюсь в стену с обоями в бодренький цветочек. Мысли-синицы, где же вы? Но почерк такой же, как в письме с шантажом, только более неряшливый, конечно, тут она писала для себя.

Почему книжечку не нашли?.. Неважно. Исходим из фактов, стараемся не углубляться в побочные ветви. Достаточно и того, что вряд ли мужчины-полицейские копались бы в горе косметики как одержимые.

Подумай, Агата, если бы ты была гадалкой – не зря же у вас одинаковый размер платьев, примем это за перст судьбы, – что бы ты писала в такого рода дневниках?

Если вести записи, можно не держать всю подноготную клиентов в голове, а быстренько оживлять в памяти мелкие детали и интерпретировать их так, как тебе нужно. Если условная Бэкка спрашивает об условном Дэвиде, а Дэвид уже был на сеансе и упоминал некий любовный интерес, можно дать потрясающе правдивый совет. Умно. Да, такое лучше всего проворачивать в деревне… За хороший совет я бы и сама отдала последний шиллинг. Стоп. Если письмо написала она, то получается… Не получается. Потом. Ищи книжечки. Давай, Агата, решим, что они были…

Я обшарила все. Даже ванную – преодолевая брезгливость, посмотрела за бачком унитаза. И покопалась в камине: не осталось ли там каких-то обрывков, вдруг кто-то сжег книжечки, но снова нет – сплошная зола, а я не Шерлок Холмс, чтобы различать золу от дерева и золу от бумаги…

Все, что удалось найти, – золотая серьга с, видимо, горным хрусталем, но надо будет сперва отмыть ее от крови и уже потом рассмотреть камень при нормальном освещении. Серьга блеснула в свете фонарика – ищи я днем и не на коленях – не обнаружила бы. Она завалилась между рассохшимися половицами, которые вздымались и опускались, как морские волны. Кровавые морские волны. Я ползала на коленях, стараясь не вляпаться в лужу, которая подсохла, конечно, но все равно отвратительно пахла. Несколько успокаивал только тот факт, что пол чистый и не испачкаю платье. Но, несмотря на чистоту, в лужу влип длинный черный волос. Странно, если волос гадалки, то носить такие длинные уже немодно – плохо вяжется с платьями, зато хорошо вяжется с балаганными хиромантами и прочими. В любом случае, никаких дневников… Или их забрала полиция, или еще кто-то, или их вообще не было, или они спрятаны как-то особенно хитро… Серьга и книжечка – уже неплохо для несносной богатой наследницы, как выразился мистер Митчелл. До Харвуд-Хауса идти чуть больше получаса, а в хлопающих сапогах – так и все сорок минут, я смотрю на часы – 4.25, скоро рассвет, что ж, прекрасное время полюбоваться красотами йоркширских холмов.

* * *

Доггер стоит передо мной в тропале, военных сапогах и перчатках для верховой езды и орет, и он все орет, и орет, и рубит воздух рукой, и как будто даже собирается ударить меня – вижу, как сжимается кулак. Я не понимаю, чего он хочет. Почему-то никак не могу расслышать слова, все переспрашиваю и переспрашиваю, так отвратительно, так заискивающе, а потом он швыряет книжку мне в лицо, но падает она на колени. Раскрывается. Едва могу прочитать через взвесь перед глазами: «И сам я сказал, ответ всегда один – НЕТ и НИКОГДА, с такой, как ты».

Вздрагиваю всем телом и просыпаюсь. Боже. Заснула на диване в библиотеке, у меня заложен нос, глаза слезятся, в голове обрывки – страх, отвращение, разрыв. С трудом заставляю себя сесть. Какой ужасно глупый сон, вряд ли у Доггера есть перчатки для верховой езды… На мне все так же юбка, испачканная понизу, измятая блузка. Какой непозволительный…

– Леди Агата! Пожалуйста! – В дверь стучат, на мне нет туфель, оставила их у миссис Тернер. На этот раз ледяной пол не приносит облегчение стопам, а впивается в кожу шершавым каменным холодом.

– Заходи, Милли.

Нет сил встать, сижу, согнувшись, и пытаюсь прийти в себя. В голове шумит, не получается сосредоточиться.

– Леди Агата, там… Что с вами? – Она замирает в дверях, комкая передник. Такое изумление в широко распахнутых глазах.

– Все в порядке. Что произошло? – Пытаюсь поправить прическу, впрочем, без толку, я же вчера не накрутила бигуди… Зато вытаскиваю из волос веточку.

– Там мужчина… Он не представился, я пыталась его не впустить, но он все равно вошел и сел в холле.

– Как он выглядит?

– Невысокий, полный, с маленьким чемоданчиком. Плюгавый в общем, и костюм такой… ну… вы поняли.

– Принеси мне туфли и юбку. Ту, с двумя подкладами, туфли с перемычкой, бежевые. Быстрее.

Милли убегает, а я кое-как встаю. В библиотеке никогда не висело зеркала, храню небольшое круглое в ящике стола, как раз на такой случай. Изящная позолоченная ручка, на тыльной стороне под стеклом композиция с засушенной бабочкой. Пыталась найти ее название по каталогам, но, оказывается, если ты не занимаешься лепидоптерофилией – большинство бабочек примерно на одни крылья. Что, впрочем, не лишает их изящества. Подкрашиваю губы, салфеткой пытаюсь убрать расплывшуюся тушь. Вот тебе и «Максфактор» – когда надо, перестает быть стойким. Про «водо-» и говорить нечего. Брови ужасны – кое-как выравниваю карандашом. Это, конечно, замечательно, бабочки, брови, «Максфактор», но кто может ждать внизу? Шантажист ведь «он». Как может выглядеть таинственный «он»? Не закусываю губу только потому, что помада еще не просохла.

Как правильно поступить?

Сумасбродно?

Рационально?

Сперва спуститься, все выяснить и только потом…

– Юбка и туфли, леди Агата.

Я смотрю на Милли и едва удерживаю себя от желания посоветоваться. Нет. Никогда не посвящай слуг в личные дела. Молчи, Агата, разбирайся сама, как знаешь.

– Скажи, что я переоденусь и спущусь.

Милли все мнется и никак не уйдет, я замираю с юбкой в руках и выжидающе смотрю на нее.

– Вы что-то потеряли, леди Агата?

– Не понимаю, о чем ты.

Она бросает на меня странный взгляд, полный не то сочувствия, не то паники.

* * *

Иду по пассажу, и мне не нравится, как меня шатает на каблуках. На часах 6.35. В моем мире так рано являются или шантажисты, или сумасшедшие. Останавливаюсь. Шаг. Шаг. Держи спину прямо, будто проглотила флагшток. Улыбайся. Да. Хорошо.

Вхожу в холл.

На прекрасной обивке моего прекрасного стула сидит, закинув пухлую ногу на другую пухлую ногу, недоразумение. На недоразумении пожеванная шляпа, крупный мясистый нос и дряблые щеки в сосудистой сетке. Дешевый костюм не по размеру и балморалы, которые совершенно с костюмом не вяжутся – рассчитывал на глубокую грязь?.. Я видела недоразумение в галерее, у гроба отца, но тогда он не казался настолько несуразным.

– А, вот и наша Агата, что-то долго вы носик-то пудрите, – голос визгливый, резкий, свиньи хрюкают мелодичнее. Я замираю на месте, руки по швам. Никогда в жизни еще человек не внушал мне такое отвращение первыми же словами. – Понятно, чего Чарли хвост распушил, аж про меня вспомнил, ну, где он сам, рассказывайте.

– Как я могу к вам обращаться.

– Мортимер Фергюсон, и вам привет.

– Встаньте.

– Что?

– Встаньте, Мортимер Фергюсон.

– С характером? – Он ухмыляется. Но и это не красит Мортимера Фергюсона. Жаль, что я не мужчина, дала бы ему в челюсть без разговоров. – Ну, ты с Чарли пожестче, ему такое нравится, со мной-то не надо.

– Обязательно учту, когда в следующий раз решу высечь мистера Доггера хлыстом. Спасибо, что зашли, но я не нуждаюсь в помощниках.

– Так я тебя, деточка, по всему Лондону искал, в деревню вашу прилетел, а ты так себя ведешь. Я же только из уважения к Чарли. Ты-то его ни во что не ставишь, раз врешь.

– Мои отношения с мистером Доггером вас не касаются. Мне жаль, что вышло недопонимание, я готова оплатить вам такси до Лондона в качестве извинений.

– Не нуждаешься, значит, а вид что такой побитый?

Замечательно, мы перешли на новый этап знакомства – этап оскорблений. Не надо, Агата, не отвечай на провокации, не оправдывайся.

– Это вас не касается.

– Так что у тебя тут происходит? Чарли кого-то случайно грохнул и его засадили, правильно я понял?

– Я все сказала.

– Он просто попросил помочь, чего ты ерепенишься?

Он встает и идет прямо на меня. Чтобы не сделать шаг назад, требуется вся моя выдержка. Остатки моей выдержки. Смотрю на него и чувствую только брезгливость. Откуда у Доггера такие друзья, откуда у моего отца такие знакомые?

– Я не знаю значения этого слова и прошу вас уйти.

– А ты знаешь, кого ты прогоняешь, деточка? – Чувствую его несвежее дыхание на своем лице, как омерзительно. Терпи.

– А вы знаете, с кем вы разговариваете? С дочерью Агастуса Ласселса. Смените тон. Или вы думаете, что можете вести себя как угодно, если мой отец мертв?

– Я не по своей воле здесь, – упоминание отца его несколько смягчает, но он стоит все еще слишком близко. Может, закричать?

– Так идите.

– Я Чарли должен.

– Я объясню мистеру Доггеру происходящее и возьму на себя всю ответственность.

– Самоуверенность никого до добра не доводила.

– Черчиллю это расскажите. Успех – умение двигаться от неудачи к неудаче, не теряя энтузиазма. И я его полна, как никто. – Собираюсь развернуться и уйти, он перехватывает меня за запястье, с силой сжимая пальцы. Мне мучительно трудно выдерживать спокойное выражение лица.[21]

– Если вы немедленно не отпустите мою руку, я расскажу Доггеру, что вы меня избили.

– А он тебе поверит будто.

– А что мне мешает избить саму себя до синяков и сказать, что это сделали вы? И что тогда сделает Доггер с вами, как думаете?

Я чуть наклоняюсь, сближая лица и перестаю дергать рукой. В глазах Мортимера отражается мое лицо и что-то похожее на уважение. Неожиданно. Я понятия не имею, что сделает Доггер и сделает ли он вообще что-то ради меня, но Мортимер это знает точно – разжимает пальцы. Опускаю руку слишком резко.

– Уходите. Я вам не рада. Уходите.

Он колеблется, отводит глаза. Затевать со мной драку явно не в его интересах, он боится Доггера. Почему-то.

– Ты что-то про такси говорила.

– Предложение больше не действует, вы меня разочаровали. До свидания, мистер Фергюсон.

– Сколько тебе? Лет двадцать?

– Двадцать три.

– Далеко пойдешь, если дойдешь.

– И вам всего хорошего. Спасибо за визит.

Выметайся, черт бы тебя подрал, выметайся немедленно. Он еще раз оборачивается в дверях, хочет что-то сказать, открывает рот, но потом натыкается на мой взгляд и просто разворачивается и уходит. О, я умею делать правильное выражение лица. Оно передается по наследству вместе с титулом, шантажом, домом, чиппендейлом и самомнением. Умею смотреть на собеседника так спокойно, что у того не остается ни капли сомнения – он низший класс и должен немедленно закрыть свой поганый рот. Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные. Глубокая оторванность, тотальное непонимание. Весь мир создан, чтобы Британия и я могли править над ним. Правь, Агата! Агата, правь волнами: Ласселсы никогда не станут рабами.[22]

Дверь за Фергюсоном захлопывается сама по себе, будто от сильного сквозняка. Спасибо, старичок.

У меня дрожат руки, сцепляю их в замок и пытаюсь дойти до кресла. Получается. Хорошо. Смотрю на медведя в наморднике. Выглядит довольным. Он меня одобряет.

Я сижу, и у меня совершенно нет сил положить ногу на ногу, наваливаюсь левой стороной на ручку кресла и замираю. Время останавливается.

– Леди Агата, все в порядке?

Слышу голос Милли, но не могу поднять головы.

– Да. Прекрасно. Спасибо.

Желудок режет. Сгибаюсь, пытаюсь вдохнуть. Нет. Не выходит. Тошнота, лоб покрывается испариной, еле сдерживаюсь. Едкая слюна. Желчь.

– Ванессу. Позови.

Смотрю в мраморные плитки пола, пытаюсь заставить себя сосредоточиться на узоре, мышцы как размягчаются, только в желудке… Шомполом… Нет, только не при прислуге. Пожалуйста.

* * *

То, что происходило в ванной, думаю, стоит вычеркнуть из памяти. Ванесса около получаса сидела по ту сторону двери и иногда испуганным голосом справлялась, все ли со мной нормально и не надо ли позвонить доктору Краучу. Естественно, никакого доктора Крауча я видеть не желала и не желаю. Особенно в своей ванной.

Чищу зубы уже второй раз. Смываю пену под струей воды – так плохо течет, несчастные трубы, что там с вами происходит. Отвратительный кислый привкус зубная паста перебить не в силах. Правильно ли, что выставила Фергюсона? Может, он и профессионал, и Доггер ему доверяет, и он работал с отцом, и действительно мог бы помочь, но манера поведения… что-то американское. Беспардонность. Нет, это не то дело, в котором нужны такие помощники. Тут нужен мой отец. До болезни. Уверена, разобрался бы с ситуацией в два счета, одним правильным телефонным звонком. Наверное, поэтому ему, когда был в силах, и не присылали никаких криптограмм. Агастус Ласселс был сверхчеловеком, но не по Ницше – его свехлюди кажутся скорее мечтой извращенца, а сверхчеловек в моем понимании готов принять любой вызов, несмотря ни на что. Его бы уж точно не мучали приступы тошноты от нервов. Будь у него сын… Ладно.

Смотрю на себя в зеркало. Наверное, если бы меня выдернули из ледяной воды после крушения «Титаника», и то выглядела бы лучше. Главное, не надевать сегодня зеленое, цвет лица сольется с цветом ткани. Что-то светлое?.. Так правильно, что я выставила Фергюсона? Доггер будет недоволен. Ну и черт с ним, с Доггером, надеюсь, он прекрасно проводит время в полицейском участке, упрямый…

Я резко распахиваю дверь, Ванесса вскакивает со стула и испуганно смотрит на меня.

– Я бы съела галету. У нас есть галеты?

– Конечно, леди Агата.

– И чай. Без молока. Милли что-то говорила про беспорядок в комнате. Что случилось? Сажа?

Один раз забыли прочистить камин в музыкальном салоне, потом пришлось отчищать весь музыкальный салон, включая потолки. Неужели опять…

– Я… Мы подумали, что вы что-то искали у себя в комнате и в комнате мистера Доггера.

– Что за вздор. Что я могла искать в комнате мистера Доггера?

– Мистера Доггера. – Она шепчет так тихо, что скорее угадываю по движению губ, чем слышу. Что ж, я пока еще в силах убийственно на нее посмотреть.

* * *

Моя прекрасная комната перевернута, китайские крестьяне скрылись внутри домиков, нарисованных на обоях. Кровать разворошена, из гардеробной выкинуты вещи. Каждый из ящиков трюмо выдран и перевернут. Браслеты разбросаны по комнате, вижу один, светлого янтаря, зацепившийся за ручку кресла. Два овальных зеркала отражают разгром, завитки листьев на рамках огорченно сникли. В центре комнаты, на самом видном месте, свободном от разбросанных вещей, стоит зеленая китайская ваза. Она из гостевой спальни. Из спальни Доггера.

Я поднимаю с пола свою расческу работы Фаберже. Прижимаю ее к груди, как младенца. Думаю, так просто и легко думаю, как никогда раньше не думала: я убью его, кто бы он ни был. Я возьму из несгораемого шкафа револьвер и пристрелю его как бешеную собаку. За то, что посмел дотронуться до моего прекрасного дома.

Глава 7

Бейквеллский пудинг

– Позовите мне мистера Эндрюса. И, Ванесса, найди на свалке, которой стала моя комната, красный лак. Мне надо срочно перекрасить ногти, я собираюсь нанести визит.

– Визит, леди Агата? Вы же только…

– Я же только что все сказала.

Смотрю на нее, с трудом пропихивая в горло крошево галеты. Ванесса мудро решает свое удивление держать при себе, кивает и уходит с кухни.

– Миссис Тернер, какие десерты предпочитает мистер Тернер?

– Артур-то? Послаще, чтобы аж зубы ныли. А чего вы, леди Агата, вспомнили-то его?

– Вы не могли бы испечь мистеру Тернеру от моего лица угощение, которое он предпочитает?

– Так и знала! – Бросает половник в раковину с оглушительным звоном. Я вздрагиваю от неожиданности, чуть не поперхиваюсь. В неподдельной ярости миссис Тернер вцепляется в свой фартук, дергает его влево-вправо. Будь сейчас здесь мистер Тернер, уверена – ему несдобровать. – Так и знала, старый дурак вас на какую-то чушь подговорил. Во что он вас втянул?! Господи боже, ни стыда ни совести, он и за соседями с биноклем следит! Это ж где это видано! Еще и мне ничего не рассказывает!

– Никто никого не подговаривал, миссис Тернер. – Я оставляю недоеденную галету на блюдечке вместе с недопитой чашкой чая и встаю. – Если вы не готовы выполнить просьбу, я придумаю что-нибудь еще.

– Да на все я готова, леди Агата. – Миссис Тернер наконец отпускает свой фартук, но губы все так же поджаты в глубоком осуждении. – Не берите в голову, испеку в лучшем виде. Ему ж хоть с гвоздями, желудок у моего осла луженый. Пудинг сделаю бейквеллский, вам-то тоже надо кусочек оставить, вы ж его любите.

По мнению миссис Тернер, я люблю все, но отчего-то ничего не ем. Видимо, стесняюсь.

– Не надо. Передайте весь пудинг мистеру Тернеру.

Миссис Тернер не спорит, только вздыхает тяжело и с надрывом. В моем мире миссис Тернер была всегда, кухонный Атлант, а в последние годы она еще и за волшебника – из ничего делает что-то. Я ухожу подальше от нее и ее недовольства, тяжелого и неповоротливого – у меня ни сил, ни места в голове, чтобы его переживать.

* * *

Мистер Эндрюс входит в библиотеку, когда крашу ноготь на указательном пальце правой руки. Он тут редкий гость – чувствует себя неловко, горбится, силясь занять поменьше места.

– Звали, леди Агата?

– Да. Хочу, чтобы вы купили собаку… не знаю, может, двух. Бульмастифов желательно. – Я читала небольшую статью в «Сельской жизни» с фотографией и была сражена их габаритами, не собаки, а «Валентайны». – Или кого сочтете более подходящим. Для охраны. Вы сможете это сделать?[23]

– Дык, конечно, как скажете, леди Агата. С собаками все веселее.

– Я не планирую с ними веселиться. Я хочу, чтобы они охраняли дом.

Я далека от самого понятия веселья, как никогда не была: я в ярости, мне уже не хочется спать, мне не помогает медитативное созерцание идеально легшего красного лака. Печатная машинка отодвинута на самый край стола – Холмски почти забыт, полностью обескровлен и постепенно становится призраком в моем сознании, – не успеваю работать над текстом, нет времени. Я за это расплачусь. Потом.

Гадалка написала мне письмо с шантажом. А он… мистер Х… писал письма моему отцу. Мистер Х рылся в моей комнате. Значит, он был в курсе письма, написанного гадалкой, иначе как узнал про вазу? Итого, выходит, что гадалка и шантажист связаны. Как? Понятия не имею. Может… Нет, Агата, не надо гадать, у тебя даже хрустального шара нет. Просто воспринимай факты и делай из них выводы. Зачем два разных письма? Мистер Х мог бы написать письмо для меня сам, не криптограммой, конечно, а обычным образом, зачем привлекать гадалку? Не знаю.

А мистер Х мог убить гадалку? Мог. Доказательства? Ни единого. Гадалку мог убить кто угодно. Даже таинственный Ф. из книжечки. Ф., кстати, может быть и мистером Х. Но что он мог ей тогда приносить?.. Не углубляйся. Слишком много гипотез – плохо.

Почему мистер Х полез в дом? Он узнал, что я одна? Возможно. Доггер задержан. Я одна. Он решил воспользоваться случаем и поторопить. Запугать. Напомнить о себе. Чтобы я стала сговорчивее. Хорошо, это логично. Молодец, Агата.

Только вот ты теряешь суть, Агата. Твоя задача – не углубляться в расследование, а найти алиби Доггеру. А ты мечешься и строишь предположения. Никаких прямых доказательств виновности Доггера нет, но и прямых доказательств его невиновности тоже. Доггер – полутень.

Откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. Руки кладу перед собой на стол – лак еще не просох.

В темноте под веками неспокойно, из темноты рождаются цветные пятна, они складываются в картину: условный мужчина вышвыривает мои совершенно неусловные вещи из гардеробной. Мое любимое платье теплого травяного оттенка, мои шелковые блузки – молочная, лососевая, черная, бирюзовая – летят с вешалок. Я дергаюсь, словно получаю невидимую пощечину. Даже щека горит, как от удара.

Я медленно встаю. Нет времени на ярость, оставим ее до лучших времен, а сейчас мы будем драться на пляжах.[24]

* * *

Дом подруги миссис Тернер, Мэри Бэккер, совершенно точно не поражает своим великолепием. Двор запущен: газон не подстрижен, кусты спиреи загустились, торчат из земли неопрятными вениками. Годами никто не срезал нижние ветви, из-за чего те стали тонкими и ломкими. Тут же, посреди газона, разбиты жалкие грядки – маленькие и кривенькие, вровень с землей, но на них все же высажены чахлые… чахлый… это огурцы? Базилик?.. Нечто странное.

Я стучу дверным окислившимся молотком, поглядывая на то, как колышется за стеклом не очень чистый тюль.

Дверь открывается. Сперва вижу огромную плетеную корзину, а потом уже за ней Мэри. Глаза у нее и правда ведьмовские – большие, навыкате, водянисто-желтые. Из-за цвета кажется, что их обладательница всегда немного не в себе. Корзина грохается об пол, губы округляются.

– Боже мой, лорды!

От удара из корзины выпадают чистые полотенца. Видимо, я оторвала миссис – мисс? мэм? – Бэккер от стирки. Я слишком удивлена оттого, что Мэри обращается ко мне во множественном числе и мужским титулом, поэтому, чтобы скрыть растерянность, присаживаюсь, подгибая юбку, и кладу мокрые полотенца обратно в корзину. Как Доггер. Мои листы. Неловко признавать, но скучаю по его беспардонной манере входить в мной открытые двери: привычка раздражает, но и вместе с тем забавляет. Правда, забавляет она, если вспоминать, а не участвовать в ней.

– Не трогайте! Что ж вы! Ой! – Мэри толкает ногой корзину в сторону. – Да проходите, проходите! Ах ты ж! Вы ж дверью, поди, ошиблись!

Покорно захожу в прихожую, хотя зачем меня приглашать, если Мэри считает, что я ошиблась дверью?.. Несколько нелогичное поведение.

– Я пришла поддержать вас в связи с тем, что вы стали свидетельницей ужасного события.

Конечно, предлог сомнительный, но ничего лучшего по пути сюда мне не придумалось. Глаза Мэри расфокусированы:

– Какого?

Боже, что же происходит в жизни Мэри Бэккер, если убийство соседки напротив не ассоциируется с ужасным событием?

– Миссис Тернер сказала, что вы были одной из первых, кто увидел несчастную, – так и не поносить ей шикарного платья в полоску, – мадам Психе.

– Ой, да, дикость-дикость. – Говорит и улыбается, глаза блестят, заправляет седые волосы за ухо, неожиданно кокетливо на меня глядя. Я с необычайной силой осознаю, что занимаюсь тем, к чему всю жизнь относилась пренебрежительно – собираю сплетни, более того, пытаюсь заставить людей ими со мной делиться. – А не пропустить ли нам по капельке, а то я как вспомню, так сразу в нервы?

Кидаю взгляд на дешевые пластмассовые часы на стене. 10:12. Я собираю сплетни и пью с утра – жизнь явно идет на лад.

– Да, конечно, я понимаю.

Я совершенно ничего не понимаю. Например, зачем ставить в гостиной такие убогие кресла с такими нелепо высокими подлокотниками. А подраны они – из-под обивки торчит колючий ворс наполнителя, – видимо, кошкой. Забиваюсь в угол, чтобы жесткий ворс не задрал ткань юбки. А вдруг кошка не только драла обивку, но и… боже. Сдвигаюсь на самый край. Доггер был прав, называя меня снобом. Извинюсь при случае.

Каминная полка уставлена дешевыми ангелочками – можно смотреть на их приторные лица, когда пьешь чай, и тем экономить сахар. Солнце с трудом пробивается через окна, закопченные сажей. Мэри приносит себе стакан, на дне которого плещется нечто коричневое, а мне бокал для шампанского, с точно таким же коричневым на дне. Отказываться невежливо, Агата, тебе надо ее к себе расположить, пусть и ценой собственного желудка. Ничего. У тебя довольно большой опыт проведения увеселительных мероприятий в ванной комнате.

Мэри всовывает мне в руку бокал, садится напротив, разглядывает меня так откровенно, что накатывает жгучая неловкость, словно я не человек, а экспонат в Британском музее.

– Мне Мейбл все уши прожужжала про вас.

– Вот как.

Коричневое пахнет картошкой и спиртом. Боже. Ну, я же не умру от одного глотка?.. Доггер как-то спросил, не раздражает ли меня запах сигарет, так вот по сравнению с этим «Плейерс» – благовония.

– Миссис Тернер упомянула, что вы ошеломлены происходящим.

– Старая вруха!

– Простите?

– Да что она знать-то может, Тернер эта ваша! Я ж прямо все-все видела! – Мэри явно не знает значения слова «ошеломлена», но я не спешу ее просвещать. – Мою я окно, значит… – Моет окна? А эти тогда почему все в саже? Не могу вспомнить, чистое ли окно в прихожей, взгляд зацепился только за грязный тюль. – А тут этот выходит – руки в брюки и морда недовольная.

– Этот?

– Прикормыш ваш, высокий такой.

При… кто? Прикормыш? Что ж, самое время осознать, как слабо я разбираюсь в английском языке. Меняю «прикормыша» на «ошеломлены», и мы с Мэри в расчете.

– А во сколько это случилось?

– Часа в три… Чего, не по чину стаканчик?

Надеялась, не заметит, что не отпиваю. Улыбаюсь, задерживаю дыхание и пытаюсь так наклонить стакан, чтобы в рот попала лишь капля. Капля выжигает язык, глаза расширяются, вся моя выдержка уходит на то, чтобы не сморщиться и подавить рвотный рефлекс. Что ж, оно того стоило – Мэри удовлетворенно кивает и разом опрокидывает свою порцию, что выдает в ней человека много нервничающего, но умеющего себя успокоить.

– Я ж сама раньше гадала. Так, знаете, туды-сюды карты брошу, и народ-то ходил, а потом эта шл… ой! – Она притворно смеется и прикрывает рот рукой, заодно поправляя вставную челюсть – та громко щелкает. Или что это щелкает? Сустав? – Пока эта Психичке напротив не въехала. Ох, были деньки… И прям напротив меня, главное, въехала. А, как вам?

– Ужасно. – Очевидно, Мэри не особо грустит из-за внезапной смерти мадам Психе. Что ж, мне же лучше, не надо притворно сочувствовать.

– Вот и я так думаю. А давайте вам раскладик я организую, а?

– Раскладик?

– Ну, погадаю вам, на жизнь, а? А вы потом своим расскажете, а?

Своим – это, интересно, кому? У меня нет никого, к кому можно было бы применить это местоимение. Не знаю, что делать. Если откажусь, Мэри может обидеться и больше ничего не рассказать, а если соглашусь – посиделки растянутся до бесконечности, а в бокал могут долить еще жидкости для чистки труб. Не хватает только, чтобы леди Харвуд нашли пьяной на дороге. Бывали в нашей семье, конечно, скандалы, но… Может, предложить ей денег за информацию? Но нельзя же так в лоб, это неприлично. Я уклончиво киваю – такой кивок можно понять по-разному – и как нервный тик, и как согласие.

Мэри вскакивает со своего места и вцепляется мне в руку пальцами-когтями.

– Вот и славно!

Она, воодушевленная, убегает куда-то в сторону кухни. Жду секунду и выливаю коричневое в горшок с папоротником – стоит рядом с креслом на пыльной жардиньерке, удивительно викторианский штрих к портрету одинокой женщины. Пребывание здесь меня раздражает, беседа меня раздражает – я так и не узнала ничего нового, кроме того, что Доггер вышел в три часа и что Мэри гадалка… У гадалок в Харвуде гнездо? Или они размножаются почкованием? Рука, в которую вцепилась Мэри, неприятно зудит от внутреннего напряжения.

У меня снова что-то с головой, будто наполнена ватой или туманом, снова начинает подташнивать. Возможно, Ванесса права, и время для визитов выбрано неподходящее, но у меня нет возможности отдохнуть. На самом деле, я никогда и не отдыхала, вот уже четвертый год еду в несчастный Брайтон. Теперь ехать туда не с кем, а одной слишком вызывающе. Даже то, что сижу здесь, – слишком вызывающе. Вряд ли у Мэри хорошая репутация в деревне. Одно дело, наведаться к миссис Тернер, другое дело…

Мэри возвращается, торжественно неся на подносе засаленный футляр для карт. Футляр черный с нарисованной от руки кривоватой пентаграммой. Происходящее, как и Мэри, совершенно не внушает мне доверия.

– А как же вы оказались в доме?

– Я ж, когда окна помыла, села, значица, чая выпить, а по радио крутили повтор этих новых, как их – «Арчеры». Мне нравится. Сижу, значица, чай-то пью… Ну три с чем-то было… Вы пейте, а то че ж… А, вы все?! Ну вот и угостила лорда! Они ж все крутят-крутят одно и то же, и где продолжение-то? Идиоты с «Радио 4», надоели. И «Арчеры» их мне надоели, когда продолжение-то? Я выключила, значица… ну, пошла, значица, к окну… ну, проверить, как помыла. – Похоже, Мэри – тот счастливый случай, когда вообще от окна не отходят, так озабочены соседской жизнью. – И там как раз Эмма в Психичкин дом входила. Она сперва на ступеньках все толклась-толклась, мне аж надоело у окна стоять. Было-то уже три там с чем-то, 3.40, может 3.50… Меня, кстати, и полиция тоже спрашивала, вы прям как полиция… Вы чего, полиция?[25][26]

Она нехорошо прищуривается и снова поправляет волосы, но на этот раз без кокетства. Это шутка? Я на всякий случай чуть улыбаюсь. Прищур становится сильнее, а движения, которыми Мэри мешает карты, резче. Она что, серьезно задает мне этот вопрос?

– Нет, конечно. Я не могу быть из полиции, я же женщина.

– А я-то почем знаю! Кто вы там! У вас, лордов, ни черта ж неясно!

Боже мой, стаканчик явно не первый. Теперь понимаю Доггера и мои вопросы про гомосексуализм… Раньше вспоминала постоянно отца, теперь Доггера, похоже, Милли и миссис Тернер заразили меня трагизмом. Надо от этого избавляться.

– У меня, как и у вас, есть грудь. И несмотря на скромные размеры, она все же очевидна.

Мэри хохочет и бросает карты на стол.

– Ловко! Ловко! Грудь у нее! Ха! – Я сейчас умру от стыда, обязательно вставлю сцену в книгу: беспардонно ведет себя свидетель, а стыдно Холмски. – Ну, вопрос задавайте, на что гадать будем?

– Вопрос? – За все надо платить, но редкий случай – предпочла бы заплатить деньгами. – Какого рода?

– Знать про что хотите. – Мэри уже не считает нужным сдерживать раздражение.

– Давайте про будущее, что меня в дальнейшем ожидает. – Будто не ясно, что смерть. Всех нас ожидает смерть, выдувающая мыльные пузыри, homo bulla.[27]

– Так. Смотрим. – Мэри снимает с колоды верхние три карты. Смерть, девятка с изображением человека, закрывшего руками глаза, и король жезлов – последнее, откровенно говоря, отдает вульгарными психоаналитическими разборами. Король жезлов. Боже ты мой. – Будущее неспокойно. Ждет там полный разрыв с мужчиной, смерть от рук короля-брюнета и, возможно, щедрый дар.

– Да что вы. Это все одновременно произойдет или последовательно? – Я слегка приподнимаю бровь. Все понятно, надо было сразу предлагать деньги, потому что сейчас…

– Мы можем посмотреть, как вам избежать смерти и получить подарочек.

… последует предложение. Да.

– А давайте лучше мы посмотрим на пять прекрасных фунтов и вы расскажете, что же увидели в доме мадам Психе.

– О, ну сразу бы так. – Полностью согласна с алчуще улыбающейся Мэри, но, что поделать, я не настолько хорошо разбираюсь в гаданиях. – А ничего я там толком не увидела. Эмма наша заистерилась. Так орала, что я побежала к ней через улицу. Смотрю, а там эта лежит на полу – башка размозжена, что тыква, кровища на полу, у-у-у, дикость!

– А шар вы видели? Шар, которым голову разбили?

– Не, шара не видела. Видела, что мозги аж вывалились.

– На Доггере… долговязом, который выходил из дому, кровь была?

Мэри подходит к перспективе получения пяти фунтов ответственно и напряженно думает:

– Не помню такого. Он надутый был, будто плохое чего-то услыхал.

– Хорошо. Вы не заметили после того, как вышел долговязый, кто-то входил или выходил из дома?

– Да я ж «Арчеров» слушала.

– Понятно.

Я сижу еще некоторое время, уставившись в пространство и пытаясь осмыслить сказанное. Мне бы выпить воды, но я, откровенно говоря, брезгую.

– Книжечки маленькой на столе не лежало у гадалки?

– Да не помню я, хоть убей.

Ценный свидетель, ничего не скажешь.

– Вы ведь следите за тем, кто к гадалке ходит?

– Чего это слежу сразу, у меня что, дел нет? – Она недовольно поджимает губы и отворачивается. – Так, поглядываю иногда.

– А вы можете вспомнить, кого еще видели в тот день?

– Так двоих. Долговязый и Эмма.

– Хорошо, а вы можете вспомнить вообще всех, кто ходил к гадалке?

Я достаю из сумки записную книжку, пять фунтов, карандаш и чувствую себя инспектором Митчеллом. Котелка разве что не хватает.

* * *

Список получается такой огромный, что занимает четыре страницы записной книжки. И это Мэри еще призналась, что помнит не всех. Проблема в том, что в списке прискорбно мало людей, имя или фамилия которых начинаются с буквы Ф. Первый – Фредерик Стоунсон, пожилой учитель музыки – недавно потерял жену и пытался установить с ней контакт, вряд ли он мог быть связан с убийством, и вторая – Роза Фаулер. Она тоже не подходит – Мэри сказала, что была один раз и ушла в страшной ярости. Больше всего в списке интригует моя дорогая Милли Кингсли. Могла бы и сама догадаться на самом деле и начать опрос сразу с нее, но люди редко замечают, что у них прямо перед носом. Звучит как оправдание. Ну и ладно. Кстати, а почему «Ф» – обязательно первая буква имени или фамилии? Может, это кличка. Мистер Х, мистер Ф. Или сокращение от клички – Фауст, к примеру. Филателист? Флибустьер? Нет, звучит, идиотически, скорее всего, это имя или фамилия. Фенимор Купер? Любила его в детстве. Боже. Фергюсон! Точно… И он такой приятный мужчина. Мог ли он быть «Ф»? Впрочем, догадка хороша, но весьма сомнительна… Он сказал, что приехал из Лондона. Мог ли он туда уехать после убийства?.. Как-то это все запутывает, но я внесу его имя в свою книжку и мстительно подчеркну сразу двумя линиями. Как главного претендента. На повешение.

Милли я нахожу в своей комнате, они с Ванессой прибираются – Ванесса приводит в порядок итальянское кружево занавесок, а Милли раскладывает одежду.

– Милли, я хотела бы с тобой поговорить.

Милли бросает быстрый взгляд на Ванессу, Ванесса на меня, я снова на Милли – круг замыкается, выхода нет.

– Да, леди Агата, конечно.

Уже выходя из комнаты, успеваю заметить, как Ванесса одними губами произносит – «доигралась». Возможно, Ванесса, возможно, не будем так спешить.

Я решаю поговорить с Милли в ее комнате. Я не была в ее комнате… пять лет?.. Она вытянутая, как пенал, обои простенькие, в бледный мелкий цветок, и, судя по черным полосам по низу и общей запыленности, их пора переклеивать. Вероятно, у Ванессы в комнате вид не лучше. Вот тебе и флакон Лалик, собственно. На комоде стоят фотографии, открытки, вырезки из журналов в самодельных деревянных рамочках – кажется, я узнаю Дирка Богарта – не согласна с выбором, слишком сильно помадит волосы. На сундуке в изножье кровати раскиданы принадлежности для шитья и лежит начатая вышивка – несколько банальные цветущие розы. Я наклоняюсь, беру пяльца в руки – аккуратная изнанка, нити лежат ровно, никакой суматохи стежков.

– Очень мило и аккуратно.

– Спасибо, леди Агата. – У нее дрожит голос. – Вы хотите меня рассчитать?

Я не отвечаю сразу, сперва присаживаюсь на стул и вцепляюсь в подлокотники – голова на секунду становится слишком легкой, в ней появляется раздражающе высокий визг. Секунда, и все проходит.

– Нет, Милли. Я бы хотела поговорить о твоих походах к гадалке.

И тут Милли делает это. Безудержные рыдания, будто кто-то, открывая кран, сорвал вентиль. Слезы льются, Милли сперва вытирает их ладонями, потом в ход идет передник. Я сижу, вцепившись в подлокотники, как в спасательный круг, и не могу заставить себя пошевелиться. Отчего такая бурная реакция?

– Я… не хотела… простите… Леди… Агата… Я просто…

Валится на кровать, прямо на свое же отглаженное платье – с трудом сдерживаю порыв выдернуть его из-под Милли, чтобы не измяла.

– Все в порядке. – Надо встать и дать ей воды, может быть, сочувственно похлопать по плечу – с Доггером фокус удался, но у меня отчего-то ноги ватные.

– Брасле-е-е-ет…

– Что браслет?

– Ва-а-аш браслет… я его отдала…

Боже. Какой? Только не с эмалью! Почему не заметила, недавно же пересматривала футляры.

– Как ты открыла несгораемый шкаф?

– Нет, мой браслет, который вы подарили. Такой красивый…

Откидываюсь на спинку стула, выдыхая с облегчением. Я-то было решила, что Милли приворовывает. Действительно, дарила ей браслет на прошлое или позапрошлое Рождество, совсем простенький, тоненький браслетик, с забавным кулончиком – что-то навроде сердечка. Не браслет, а полная ерунда. Такой подарок извиняет разве только факт, что браслет был серебряным.

– Ничего страшного, это твой браслет. Ты можешь распоряжаться им на свое усмотрение. У тебя финансовые затруднения?

– Она сказала, что я проклята и никогда не выйду замуж. – Нет человеческих проявлений более раздражающих, чем кашель и икота, они явно созданы дьяволом, чтобы доводить до исступления меня лично. Милли умудряется предаваться обоим этим порокам одновременно.

– Кто?

– Гадалка…

– Милли, ты слишком часто меняешь фаворитов, они просто не успевают сделать тебе предложение.

– Кого?

– Ухажеров. Ты часто ходила к гадалке?

– Каждые выходные.

– Это дорогое удовольствие.

– Да. И когда деньги того самого, пришлось отдать браслет.

Оставим тот факт, что Милли поступила очень глупо – отдала все отложенные средства на глупые советы… В доме у гадалки не было никаких украшений, может быть, их забрала полиция? А им зачем?.. Или… кто-то другой? Действительно, как сразу не подумала, у женщины с претензией – это видно по платьям – должен быть хотя бы кулон. Подходящая под украшения шкатулка стояла на туалетном столике. И была пуста. Только серьга.

– А когда ты ей отдала браслет?

– Да прямо перед тем, как ее стуканули, накануне была! Она ж сказала, что в следующий раз объяснит, как сделать, чтобы все получилось!

– Милли… – Хочу ее успокоить и объяснить, что гадалка бессовестно врала, но, наверное, лучше отложить объяснение до момента, когда Милли придет в себя или хотя бы перестанет икать. – Долго ты к ней ходила?

– Год или где-то так.

– Милли, зачем?

– Я… она сказала… она может помочь… я ей рассказывала там… разное… ну кто что… И всегда так внимательно слушала… Не то что Ванесса или миссис Тернер… Те вечно обзываются. – И заставляют работать. Да, если бы мои дела обстояли так же, я бы тоже предпочла человека, который льет на макушку сладкий елей – лишь только деньги плати.

– Не надо так расстраиваться. Возьми. – Я снимаю свой браслет, он тоже простенький, золотой, оставила его из-за плетения, люблю кордовое. – Только никому не отдавай, хорошо?

– Я не могу. Он же ваш. – Милли перестает плакать и смотрит на меня недоверчиво. Я протягиваю руку и кладу браслет на комод. Потом заберет, когда осознает.

– Ничего. Будем считать это подарком на твою будущую свадьбу.

– Леди Агата… Я…

Снова слезы. Да сейчас-то что? Радоваться надо – хозяйка сошла с ума, раздает золотые браслеты. Можно подсуетиться и попросить, к примеру, серьги. Так. Неожиданно дельная мысль приходит мне в голову:

– А у гадалки были проколоты уши?

Милли резко перестает плакать и прикрывает глаза:

– Нет. Точно нет. Я б увидела, у нее волосы короткие такие были, как у ведьмы.

– А какие у ведьмы волосы, Милли?

– Ну рыжие ж, вы чего, леди Агата.

А, значит, я зря сочла гадалку немодной женщиной. Интересно тогда, кто к ней ходил с такими длинными волосами? Учитывая, что пол был чистый, а волос влип в лужу крови, появился он там недавно. Хотя что за толк от волоса? Поражает лишь длиной. Не припоминаю в деревне никого с такой гривой. Или к нам приехали еще и цыгане?..

Надо как-то взяться за Милли, она толковая, но всю свою толковость тратит на изобретение способов избежать работы и охмурение очередного Нэда с фермы. Если у гадалки не были проколоты уши, чью серьгу я нашла? Если бы она лежала в щели уже долгое время, то кровь прилепила бы к ней частицы нападавшего сора… Кто-то из клиенток обронил? Кто из списка мог носить золотые серьги? Любая. Это мог быть подарок на свадьбу, наследство… Надо обязательно вымыть ее и повнимательнее рассмотреть.

– Ты рассказывала что-то про меня?

– Ну… Что сэр болел… Про вас ничего… Про мистера Доггера, что он меня пригласил… в паб… ну… Про вас ни словечка, леди Агата. Но я ничего плохого никогда не говорила, про Ванессу только, как она меня с этой уборкой гоняла. А так я, может, говорила, что вы такая… деловая. Но, леди Агата, спрашивала, правда, может, это ваше фамильное проклятье какое… на меня перешло.

Фамильное. Проклятие. Ласселсов. Любовь к чиппендейлу и обоям с дамастом? Любовь прекрасная, но весьма разорительная… То есть Милли выбалтывала все подряд. Слушаю ее и чувствую, как к голове снова приливает. Сжимаю подлокотники. Так сильно перехватывает горло, что не могу вздохнуть.

– Вы же одна всегда. Мы уж думали, мистер Доггер, он же взрослый, красивый еще такой, да он, видали… – Такое чувство, что знает, где болит, и специально давит. – Да, вряд ли он, конечно… Того. Гадалку. Ой, леди Агата, вы чего?

Утыкаюсь лицом в ладони и пытаюсь заставить себя выдохнуть. Ничего. Вдохнуть. Ничего. Ни туда, ни сюда, голова горячая, лоб снова в испарине. Я дергаюсь. И начинаю плакать. Кажется. Это оно? Только без слез. Папа, господи, папа, они влезли в наш дом. Папа, они хотят денег, которых нет. Папа, мне нужен Доггер, чтобы помочь с шантажистами, а вместо этого он сидит в тюрьме. Папа, я думала, мужчины умные, а они идиоты. Папа… Не могу остановиться. Пугаю Милли – вцепляется в мои колени.

– Леди Агата, да что ж такое… Я позову Ванессу!

– Не надо Ванессу.

– Да что вы, леди Агата, да вернется ваш мистер Доггер, да давайте скажу, что я ей вдарила… Боже, да что ж, да вы тоже… Мужик хуже скотины, чтоб их всех, придурошных!

Она с таким искренним жаром выкрикивает последнее, что я замираю и убираю руки. Милли сидит на полу и держит мои колени. Мне неловко. Внутри звонко брыкается истерика, как пуговицы в жестяной коробке. Хватит, Агата. Перестань немедленно. Я резко вдыхаю.

– Прости, Милли.

Не знаю теперь, куда себя деть. Я, пожалуй, чувствую себя неважно. Болит за грудиной. И мало воздуха. В комнате. Наверное, все из-за духоты. Если Милли думает, что плачу из-за Доггера, пусть так. Неважно. Сама не пойму. От чего. Плачу. Из-за духоты. Ты. Агата. Плачешь. От. Духоты. Все.

– Открой окно, будь добра. Мистер Доггер не виноват, что так вышло.

Расплываюсь по стулу, вяло складываю руки на коленях. Сейчас посижу, и все пройдет.

– Да, конечно, не виноват! Вон, вы-то вообще никогда не плакали и кушали нормально, а сейчас…

– Перестань, Милли, я просто плохо спала и устала.

– Да-да, вон, у Финчли тоже так говорят, все нормально, просто устали, а потом…

Она резко себя обрывает, смотрит искоса. Сплетни. Сейчас это то, что нужно, потому что «Ф». Идеально подходит под Финчли, как и золотая серьга.

– Что ты имеешь в виду?

– Вы не любите ж, леди Агата, когда мы с Ванессой треплемся…

– Сегодня особенный день.

– А вы с мистером Доггером целовались?

У меня снова горло перехватывает, на этот раз от возмущения. Я кладу ногу на ногу и приподнимаю брови, ощущая неожиданный прилив сил.

– Милли, неприлично меня спрашивать о таком. Ты моя горничная, а не подруга.

– Ну сегодня ж особенный день.

Так. Я барабаню ногтями по подлокотнику. С другой стороны… Боже. Ладно.

– Хорошо, сплетня на сплетню. Скорее нет, чем да. Я его поцеловала, а он испугался.

Смотрю на нее с вызовом, поджав губы. А Милли, кажется, искренне восхищена – вот так неожиданность:

– Боже, какая вы смелая. И как?

– Да никак, Милли, как. Стоял столбом.

– Ну и дурак.

Не могу не согласиться с таким емким резюме. Как черту подводит.

– Но вы это… Ну я ему кое-чего про вас рассказала, хорошее, понятно дело, он внимательно так слушал и кивал. Спросил, часто ли у нас мистер Харрингтон бывает.

Да что он привязался к Мэттью, боже ты мой. Не было бы разговора про гомосексуализм, подумала бы, что Мэттью объект его искреннего любовного интереса. Знал бы правду, ничего бы не спрашивал. Но правду знаю только я, и даже я нахожу в себе силы делать вид, будто никогда ничего не происходило. Только иногда прорывается. Как там миссис Тернер сказала, главное, чтобы корочка сладенькая была?..

– Это не показатель интереса, Милли, когда один человек слушает другого.

– Ну, не знаю. По мне, так вполне. Слушал бы он мою трепотню, если бы ему интересно не было, тоже вы тут лишку берете.

– Лучше сказать – берете на себя лишнее. Избавляйся от этого просторечного говорка, ты же слышишь, как я говорю.

– Да я половину и не понимаю, что вы говорите, леди Агата. – «Поэтому половину не делаю», – добавляю я за нее. Прелестное оправдание лени бы вышло.

– Ладно, так что про Финчли?

– Ходит слушок, что от мистера Финчли служанка… ну… это самое. И он ее выставил без рекомендаций и пособия выходного.

– Почему слушок? Кто это рассказал? – Я тру лоб, пытаясь собраться с мыслями. Пока получается плохо, но я не отчаиваюсь.

– Ванессе рассказала другая служанка из их дома, что та служанка все рыдала, рыдала, а потом ее уволили.

– А почему вы решили, что она беременная? Можно рыдать по разным поводам. – Из-за браслетов и мертвых отцов. К примеру.

– Ой, леди Агата, мистер Финчли любит, знаете… – она делает рукой какой-то странный жест, как лампочку вкручивает, и многозначительно на меня смотрит, – в углу зажать.

Сразу вспоминается его оценивающий взгляд в галерее на прощании. Не высоко ли он взял в таком случае? От служанки к графине. Какое потрясающее продвижение по карьерной лестнице донжуана.

– А как же жена, она не в курсе?

– Ну а как, леди Агата? Он скажет – все навыдумывали, и поувольняют. Кому поверят-то, ему или девке, которая полы моет, а?

– А где она сейчас? Служанка?

– Да я-то откуда знаю? Это, может, у Ванессы надо спрашивать, может, она знает.

– А тебя не затруднит узнать, только так, чтобы ты вроде как сама решила выяснить, а не по моей просьбе? – Я доверительно понижаю голос, и Милли, судя по воодушевлению, это очень льстит:

– Да, конечно, леди Агата, если вам надо… Попробую, пойду в деревне если что подергаю.

– Что подергаешь?

– Да не знаю, говорят вроде так.

– Ладно, Милли, спасибо за честные ответы…

– Леди Агата, вы правда не грустите из-за мистера Доггера? Ну, я ж с ним говорила, он, может, просто такой. Тугой. Знаете. Ну из тех, кто раскачивается долго.

– Хорошо, Милли, спасибо.

Я уже не думала о Доггере на самом деле, я думала о том, кто из двоих Финчли ходил к гадалке.

Глава 8

Круассанчики на ножках

Вот тебе и золотая серьга. Вот тебе и горный хрусталь. Это бриллиант. Огранка «сердце», не очень ее люблю – так навязчиво романтична… Но еще Мария Стюарт дарила королеве Елизавете кольцо с камнем такой огранки, поэтому – редкий случай – мое мнение по этому вопросу не играет роли. Половинки сердца симметричны, а если учитывать, что сердца два – в каждой из серег, – ювелир должен быть мастером своего дела. Так, и кто у нас настолько богат?.. Настолько богат, что не бросился вскрывать чужие полы в поисках потери? Снова Финчли. Может, их принесла гадалке миссис Финчли? Чтобы расплатиться, как Милли? Глупо. Вероятно, гадалка ее чем-то шантажировала… Чем? Она замужем, богата… У них есть дети? Общие. Вроде бы нет. Возможно, миссис Финчли пыталась как-то разрешить этот вопрос? Но к чему тут шантаж? Ох. Не знаю. Сюда бы миссис Марпл. Но у нас только Агата Ласселс, которая даже вязать не умеет, не то что расследовать убийства. Какое огорчение в самом деле.

* * *

Когда иду по пассажу, слышу лай из холла. Сперва решаю, что окончательно повредилась рассудком, но лай слишком отчетливый для галлюцинации. Еще более

отчетливы две собаки. Они виляют хвостами и пытаются облизать мне руки, но не выходит, потому что они… маленькие. Щенки – у них смешное плотное тельце цвета песочного печенья, с брылей летит слюна, их восторгу нет предела – атакуют мои ноги, а один зачем-то лижет туфлю. Крупные лапы намекают, что скорее всего через год из подушек с виляющими хвостиками вырастет некто грандиозный. Через год. Один из щенков заваливается на спину и подставляет живот для чесания. Ладно. Глажу пузо. Очень милое в бархатной шерстке.

– Кто у нас тут такой круассанчик на ножках? А? – Я присюсюкиваю. Я шокирую саму себя, но не собак – они отчего-то в восторге.

– О, леди Агата, вы познакомились! Ну как вам? – Мистер Эндрюс появляется, явно довольный собой. – Это Гризель и Гридигут.

Так звали котов ведьмы Джейн Уоллис, если я ничего не путаю, но проблема не в том, что клички кошачьи, а в том, что я совершенно не понимаю, что теперь делать с щенками. Они утрачивают ко мне интерес – жаль – и пытаются заполучить зонтик с отвинчивающейся бамбуковой ручкой, нападая на вазу-подставку. И кто из них Гризель, а кто Гридигут? Выглядят как зеркальные отражения друг друга.

– Я имела в виду взрослых собак, мистер Эндрюс.

– Взрослых? Совсем взрослых? – Мистер Эндрюс сводит кустистые седые брови. – Так… А взрослые-то чужих как охранять будут?

Об этом я не подумала и не помню, что упоминала о том, нужны именно взрослые собаки. Точнее, я представляла взрослых собак, но, насколько мне известно, в таланты мистера Эндрюса не входит чтение мыслей. Боже.

– Они испортят мебель.

– Не переживайте, леди Агата, я прослежу, чтобы все было в порядке. Миссис Тернер им уже согласилась варить похлебку и насушить рубца. – Мистер Эндрюс так оглушительно громко щелкает подтяжками, что я вздрагиваю. – А я игрушек из тряпья намотаю.

– А тренировать… Это надо кого-то выписывать из Лондона?

– О, да я Колина попрошу, ну того, который из автомастерской, он ж в армии кинологом был, и с этими справится. Чего ж не справиться, они такие сладенькие булочки.

Я хочу его поправить, что они, скорее, круассанчики, но решаю оставить свои гастрономические ассоциации при себе. Еще одна проблема, а ведь надеялась, что собаки станут решением… Но…

– Только вы, леди Агата, их кормить должны будете, чтобы они вас хозяйкой считали, и хотя б иногда гулять. А меня пусть за дружка держат.

Именно в этот момент собаки сбивают вазу. Грохот стоит невообразимый, пугаются щенки – разбегаются в стороны, тявкая со всей возможной яростью, вскидывается и оборачивается мистер Эндрюс. У меня замирает сердце. К счастью, шамотная глина выдерживает, но ваза так красноречиво катится по полу… Я скептически приподнимаю бровь. Проследит, значит. Мистер Эндрюс виновато на меня оборачивается и останавливает вазу ногой.

На часах 2.35. У меня кружится голова.

– Я пойду прилягу, мистер Эндрюс. – Не понимаю, зачем извещаю об этом прислугу. Видимо, и правда пришло время отдохнуть.

Гризель и Гридигут увязываются следом, лая на все подряд. А когда ложусь на диван в библиотеке, они каким-то образом понимают, что время отдыха – лучшее время дня, и с трудом запрыгивают на диван: приходится им помогать – толстые попы тянут вниз. Наверное, это непедагогично и следует их согнать, но они такие уютные, что у меня не хватает силы воли.

Ясно, что это будут за охранные собаки, особенно, когда поймут, где именно кухня и что суровая миссис Тернер на самом деле жалостливая дама. Я тяжело вздыхаю, собаки тяжело всхрапывают, дом благосклонно поскрипывает поперечными балками. Таким гостям он рад – создают необходимое старикам оживление.

* * *

Изящные часики Элликота на каминной полке показывают четыре часа дня, я чувствую себя совершенно неизящно и какое-то время просто лежу, смотря в потолок. Собаки возятся в ногах, видимо, пытаясь меня растолкать. Проснулась как раз из-за их детского лая и недовольного сопения. Мысль «мне плохо» с силой сжимает горло. Нет, сейчас я встану и начну выполнять дела согласно списку. Во-первых, прекращу мысленные отсылки на отца и Доггера – уже умудрилась довести себя до заслуживающей осуждения истерики. Это в конце концов мои мысли, значит, могу их контролировать. А с тем, что тебе абстрактно «плохо», ты, Агата, разберешься потом, возможно, стоит съездить к доктору Краучу, он выпишет что-нибудь тонизирующее. Во-вторых, мне стоит нанести визит мистеру и миссис Финчли.

Кстати, в связь гадалки и шантажиста очень хорошо укладывается роль Милли – выбалтывает обо всем происходящем в доме гадалке, та передает дальше, и за домом можно не следить. Но вот два письма… Не могу понять.

Так. Моя задача совершенно не в этом. Моя задача не найти убийцу, а найти алиби Доггеру. Даже у моих сил есть пределы, в конце-то концов – кто из нас секретный… агент? шпион? разведчик?.. кто-то, а кто вздорная наследница.

Пока я предаюсь нудным размышлениям, собаки умудряются погрызть нудного Диккенса, прости меня, Холмски, я так виновата, но не могу осуждать Гризеля и Гридигута за то, что настолько точно отразили мои литературные пристрастия.

* * *

Мы сидим в безвкусной гостиной. Такое ощущение, что я оказываюсь в каком-то другом, параллельном мире, будто в кроличью нору упала. Внешне Скэмпстон-Холл все тот же, что в моем детстве: мы часто прогуливались с отцом от Харвуд-Хауса до Скэмпстон-Холла, отец состоял в дружеских отношениях с бывшим – к несчастью – владельцем, мистером Бишопом… Так вот, внешне Скэмпстон-Холл все тот же – великолепный образчик ридженси, хотя я и не люблю купола в архитектуре загородных домов, но внутри… Не понимаю, чем руководствовались Финчли, когда сменили всю мебель на современную, миссис Финчли, кстати, употребила слово «модную». Но знаете ли, по мне, так есть вещи, которые никогда не выходят из моды. Чиппендейл, например. А есть вещи, которые попадают туда совершенно случайно, по недосмотру высших сил. Вот пластмассовый столик – это случайность… невообразимая. Впрочем, Финчли американцы. Возможно, они просто не понимают значения слова «модный»?

Сижу на модной тахте, а передо мной тот самый модный столик, но я совершенно не представляю, как мне так сложить свои немодные ноги, чтобы все выглядело прилично – тахта слишком низкая. Подали лимонад. Горничная, которая принесла поднос, была как будто испугана. Что ж, я ее понимаю, лимонад вместо чая – нонсенс. Но, если отбросить иронию, думаю, ее испуг вызван чем-то иным.

Миссис Финчли – зовите меня Реджиной, боже ты мой, да ни за что, – кстати, тоже модная. Вся. От острой шпильки туфель до невероятных кафф с бриллиантами. Она, конечно, слегка удивилась, когда я явилась средь бела дня на «фантоме», но, видимо, Харвуд-Хаус помог мне и здесь: произвел нужное впечатление, и отказать в приеме его владельцу неприемлемо даже для американцев. Ради такого визита достала из футляра свой жемчуг. Надо его чаще носить, а то потемнеет.

– Вы так забавно говорите! – Миссис Финчли модная и оставляющая меня в глубоком непонимании момента.

– Простите? – До этого шокировала заявлением, что собралась снести одно из крыльев дома. А это, видимо, контрольный в голову?

– Вот опять! – Миссис Финчли смеется, откидывается на спинку низкого кресла. Без резьбы. Фу. Мой внутренний сноб осуждает. – Так жаль вашего папу, я его немножко знала, он был у нас в гостях разок. Он болел, да?

– Да, проблемы с легкими.

– А это не заразно?

Я едва приподнимаю бровь – это еще как понимать? Не перезаражаю ли всю округу туберкулезом? Но вид у нее сочувствующий – чуть наклоняется вперед и кладет руки на колени. Ногти выкрашены оранжевым. Под столик? Смело. Но, наверное, не стоит сарказмировать при ответе на вопрос – не у всех есть чувство такта. Думаю, миссис Финчли из тех, кто не заедет в номер, если вид из окна не оправдывает ее ожиданий.

– Нет, это была сугубо его личная болезнь, а…

– А ваша мать? Она здорова?

– Она умерла очень давно.

– О, черт, точно, мне же говорили, простите. А вы, получается, сирота?! Ну ничего, тут есть свои плюсы, можно ни перед кем не отчитываться в тратах на шпильки.

– Боюсь, не могу с вами согласиться, я бы лучше в них отчитывалась. – Я отпиваю лимонад, он сладкий, пузырьки щекочут нос. Все это слишком смело для меня, женщины, существующей в интерьерах позапрошлого века. – Насколько мне известно, вы купили Скэмпстон-Холл не так давно, вам уже удалось составить впечатление о жизни в нашей деревне?

– Забавно на самом деле, но совершенно нет развлечений, только убийства. – Она издает жеманный хихик. – Освальд постоянно рвется домой в Бостон, мы тут наездами, а я, знаете, так увлеклась переделкой, не оторваться, в детстве обожала кукольные домики! У вас были кукольные домики? – Что значит были. Один, детализированная копия Харвуд-Хауса, до сих пор стоит в бывшей детской. При желании могу уединиться и отдаться во власть любимого сюжета – запретной любви дворецкого и старшей горничной, уж не знаю, что меня так зациклило на нем в восемь лет. – На следующей неделе к нам приезжают друзья, будем играть в англичан, в этот ваш… крокет? Не хотите присоединиться?

Как-то неловко признаваться, что в крокет я играю отвратительно. После того постыдного удара – вместо страйкер-шара попала Мэттью по щиколотке – не брала в руки молоток. С другой стороны, сам виноват, нечего было стоять и шутить по поводу моей меткости.

– С удовольствием, но я весьма посредственный игрок.

– Ой, ну что вы, дорогая, это совершенно не важно. К нам приедет Ник, он основатель брокерской конторы, и он не женат. – Снова жеманный хихик. Сколько ей? Около тридцати? А хихикает на все пять. – Вам совершенно не обязательно вообще играть, можете просто держать молоток. И Ника. Если он вам понравится.

Я заставляю себя улыбнуться. То есть меня приглашают в качестве обезьянки. Надеюсь, это миссис Финчли убила гадалку.

– Очень лестное предложение, спасибо. А вас не напугало убийство? Вы о нем упомянули.

– Да что вы, страсть, как интересно! Я очень жалею, что не успела сходить к этой самой Психе, это было бы так здорово!

То есть она даже у нее не была. Боже, и что мне теперь делать? О чем спрашивать? И как себя вести? Миссис Финчли в кремовом костюме с модной юбкой-карандаш выглядит чудесно. Но я ей это уже говорила. Неожиданно она берет инициативу в свои руки: чуть наклоняется вперед, притрагиваясь к массивному ожерелью на шее – совершенно, кстати, не соответствует времени дня, и заговорщически шепчет:

– Вы такая худенькая, это какая-то модная диета?

– Спасибо. Нет, думаю, у меня просто такая конституция.

Не могу есть – слишком честный ответ. Диета – ограничение, а то, что делаю я, вызвано отвращением к жизни, что несколько странно, поскольку умирать не хочу, но одновременно к этому и стремлюсь. Очень странно. Раньше про это не думала. Может, походить к психоаналитику? Его точно заинтересует смерть моей матери в родах. Отпиваю лимонад.

– А я вот все ищу что-то свое, знаете, у меня такая проблема с прислугой, мы купили вместе с домом повариху. – Лучше бы вы купили вместе с домом мебель, подходящую к дому, вот уж действительно было бы полезное приобретение. – Так она готовила так жирно, что на мне перестала застегиваться любимая юбка. А горничные так вообще меняются как перчатки, я никак не пойму, в чем дело.

Это удивительно, что миссис Финчли совершенно не в курсе происходящего. Я тяжело вздыхаю. Стоит ли навести ее на неприятную мысль?.. Молодец, Агата, теперь ты не только собираешь сплетни, но и распространяешь их. Еще немного, и превратишься в салонную даму.

– Знаете, слуги меняются, когда по каким-то причинам у них складываются неразрешимые проблемы с хозяевами. Они зачастую предпочитают расчет, чем позор. К примеру.

– Не понимаю, я их совершенно не третирую, поверьте!

– А ваш супруг? – Рискованный вопрос, но, похоже, его рискованность осознаю только я. На лице миссис Финчли ни тени раздражения, только удивление:

– Освальд?! Вот уж кому все равно – наслаждается жизнью и лошадьми. Вы держите лошадей?

– Боюсь, что больше нет. Мы переделали конюшню в гараж еще лет двадцать назад.

– А хотите прогуляться? Я покажу вам свою Светляшечку.

– С удовольствием. Миссис Финчли, мы нашли в галерее, возможно, вы обронили, когда приходили на прощание… – Я достаю из сумки футляр с той самой серьгой и передаю ей, думая мимоходом, зачем до сих пор употребляю местоимение «мы». И «наш». Я. Мой дом. Я, Агата Ласселс, и нет никаких «мы». И не будет больше, пожалуй. Внимательно смотрю за ее реакцией – изумляется, прикладывает отточенным жестом пальцы к щекам, так ее лицо выглядит еще худее. – Боже! Так вот она! – Берет из моих рук футляр, смотрит так ласково. – Только второй-то тоже нет! Мистика! Точно помню, как клала их в шкатулку, а потом – хлоп и нет. Освальд сказал, что видел, как служанка копалась, так мы ее рассчитали… Не могла же я сразу две у вас потерять, да и не помню, честно, в них я была, вы не обратили внимания?

Я качаю головой. Освальд, значит, видел, как служанка копалась. Видимо, это он отнес их гадалке. Зачем? Ставит на скачках? Ждал от гадалки подсказки? Но почему в таком случае не платить деньгами? Тем более Финчли не выглядят стесненными в средствах, а если уж смотреть правде в глаза – я на их фоне выгляжу стесненной в средствах.

– Так странно, и у меня еще была такая прекрасная сапфировая брошь, но ее я, конечно, могла оставить в Бостоне, все никак не попрошу посмотреть…

– У вас очень изысканные украшения.

Она смеется и легкомысленно взмахивает рукой.

– Ой, перестаньте, это все мой папа. Он генеральный директор «Крагилл», знаете, может, комбикорма… соевые бобы?

То есть богата она, а не он. Что такое соевые бобы?.. Это едят? Надо будет спросить у Доггера. Судя по курительной банке, в бобах он большой специалист.

– К сожалению, нет, но если это важно, я могу…

– Ой, да перестаньте, Агата… я ведь могу звать вас Агата или мне обязательно употреблять это «леди»? Звучит так напыщенно. Вы совсем не похожи на леди, я вообще думала, что леди, они старые…

– Да, конечно, можно просто Агата.

Такое резкое сближение рождает во мне тревогу – а вдруг она решит обнять меня на прощание?.. И поцеловать в щеку. Боже, у меня все внутри холодеет от такой перспективы.

– Так что, просто Агата, пойдемте смотреть Светляшечку?

Непременно. Светляшечка – это, конечно, именно то, что требует моего внимания безотлагательно.

* * *

Я делаю то, чего не делала еще ни разу после смерти отца. Хоть и обещала себе изгнать его из мыслей, не выходит. Мне нужно… не знаю, что именно.

Желтая гостиная создана, чтобы показывать статус. Тут дамаст, позолота, аксминстерский ковер, отражающий рисунок потолка. На чиппендейловских стульях в верхней рейке рисунок подсолнухов, зеркала отделаны серебром, чтобы создавать контраст с желтым дамастом, маятник настенных часов сделан в форме головы Аполлона. Я сажусь на чиппендейловский диван. Уверена, половина Англии готова сбросить своих первенцев со скал, лишь бы иметь такой же. А американцы его бы, наверное, отправили на растопку. Старье ведь.

На стене портрет моего отца. Прямо напротив. Кисти Шеннона. Отцу на портрете чуть за двадцать, сидит в профиль на кресле, правая рука на подлокотнике. Он чуть улыбается. Он собой доволен. У него мужественно вылепленный подбородок, прямой нос и длинные любопытные пальцы. Он удачно женился, он душа компании, он прекрасный наездник, он оправдал все надежды своего отца, даже несмотря на то… несмотря ни на что.

– А я?

Что оправдала я? Не понимаю, как связаны письма, не понимаю, что делать дальше, я…

Мне хочется, чтобы отец повернулся ко мне и сказал… Что?

– Хватить ныть, Агата. Леди Харвуд не может позволить себе ныть. Леди Харвуд не плачет перед прислугой. Леди Харвуд не завидует миссис Финчли и не покупает себе оранжевые столики. Встань, Агата, выпей чаю, подумай о том, что погода сегодня прекрасная и займись уже, наконец, делами.

В камине протестующе грозно взвывает ветер, хотя все заслонки совершенно точно закрыты. Да, я знаю, не злись. Он бы такого не сказал. Это говорю себе я. Он бы непременно пошутил, сглаживая трагическую ноту, что-то вроде: «Давай я сыграю на волынке, чтобы у тебя наконец получилось разрыдаться – не от горя, так от ужаса». Но если я произнесу это, саван горя накроет с головой.

Я встаю и расправляю юбку. Где-то в пассаже лают собаки и слышится голос Милли. Да, вот Милли-то мне и нужна.

– Проклятущие мопсы! Вернитесь немедленно!

Гризель и Гридигут улепетывают во весь дух: у одного в зубах тряпка, у второго – метелка, за ними летит красная от злости Милли. Увидев меня, она пытается остановиться, но сразу не выходит – скользит по паркету, махая руками.

– Простите, леди Агата… собаки, они…

– Ничего, но думаю, когда ты за ними так бежишь, они думают, что это игра.

– Да какая уж там игра. – Она одергивает передник, пылая от негодования щеками.

Я смотрю на собак – виляют хвостами и, судя по озадаченным мордам, совершенно не понимают, отчего все стоят, а не несутся за ними вприпрыжку.

– Бросьте, фу. Нельзя обижать Милли.

Метелка падает на пол. Тряпка чуть отстает, но тоже следует за ней.

– Ох, а как вы так… А я то… О…

– Милли, ты узнала, что я тебя просила?

– А, про Ирму? Ну там вообще невесело, леди Агата, она живет в Попларе.

– Что это?

– Так Поплар, нижний Ист-Энд.

Ист-Энд? Ни разу там не была, только слышала. И из того, что я слышала, – в Ист-Энде меня сожрут, выплюнут, а выплюнутое доедят бродячие собаки.

– Хорошо. Адрес?

Она достает из кармана платья и вручает мне бумажку с адресом, написанным печатными буквами. Адрес мне совершенно ничего не говорит, надо рыться в справочниках. Туда же можно доехать на автобусе? Откровенно говоря, ни разу не была в метро и чуть его побаиваюсь. Столько станций. А людей еще больше. И уверена, они все очень быстро идут и толкаются. Мой ночной кошмар, одним словом. Плюсом к кошмару идет тот факт, что в метро буду чувствовать себя как сбитая с толку провинциалка.

– Подробности?

– Да никто ничего не знает, леди Агата. – Милли заговорщически понижает голос и поджимает губы. Почти против воли делаю шаг вперед, сближаемся головами. Шепот превращается в едва уловимый свист: – Вроде как она того, а вроде как и нет. Ванесса вообще сказала, что я все выдумываю и нечего себе голову дурить. А Пегги, сестрица моя, сказала, что Финчли этот козлина. Когда Пегги последний раз его видала, он пытался ее… Ничего хорошего, словом.

– Вот и увидим.

Эта линия… расследования?.. изысканий? Пусть будет линия расследования – звучит авторитетно, выглядит самой многообещающей. Особенно, учитывая, что другие линии отсутствуют. Не могу же обходить всех в округе с расспросами про гадалку: у меня нет на это времени, сил и желания. Пусть этим занимаются полицейские, а я буду заниматься проверкой сплетен. И делать вид, будто не понимаю, насколько это моветон.

Глава 9

Крампет

Я оказываюсь совершенно сбитой с толку, стоит только спуститься со ступеньки автобуса на мостовую. Это совсем другой Лондон: улицы узкие, неряшливые дома. И очень много женщин – с колясками, без колясок, с детьми, без детей. На другой стороне улицы, в арке, драка. Опять же женщины в пестрых халатах сцепились друг с другом насмерть. Вокруг образовалась толпа улюлюкающих, растаскивать дерущихся никто не собирается. Я ошарашенно смотрю на драку, сжимая ручку сумки, и с трудом отвожу глаза. Оказывается, драки увлекают так же, как театральные пьесы. Господи боже. Тут даже полицейские ходят по двое – вон, бегут; надрываясь, дуют в свисток.

Ты совершенно не приспособлена к жизни, Агата. Совершенно. Все, что смотрела по картам и справочникам дома, вылетает из головы. Дыши, Агата, дыши. Как же громко они кричат, что там произошло? Впрочем, без разницы. Хорошо, что хватило фантазии одолжить платье у Милли, оно мне немного великовато, но смотрится пристойно – есть шанс слиться с местными жителями. Но тут говорят на кокни, поэтому лучше не раскрывать рта.

Боже. Я смотрю на указатели, пытаюсь сориентироваться, но вижу лишь буквы, которые тревога не дает объединить в слова. Делаю шаг вперед, намереваясь попросить помощи у констеблей, когда те закончат растаскивать женщин. О, блондинка все же лишилась внушительного клока волос. По обрывистым крикам выходит, что муж одной из них согрешил с другой, и жена решительно вступилась за свою честь. Шаг оказывается роковым – в меня чуть не врезается женщина на велосипеде, успевает спрыгнуть в последний момент, чуть не падает, я подхватываю ее под локоть.

– Мне так жаль, простите!

– С вами все в порядке? Не задела? – Смотрит на меня несколько озадаченно, видимо, выгляжу так, как боялась – испуганной провинциалкой.

Перестань, Агата, еще не хватало стесняться саму себя. Неожиданно мысль помогает успокоиться. Я улыбаюсь. Женщина в форменной одежде – голубое платье с белым воротничком и белым же фартуком, к багажнику велосипеда прикреплен небольшой саквояж. Она, видимо, местная и, несмотря на происшествие, настроена доброжелательно. Молодец, Агата, ты запустила мыслительный процесс, браво.

– Извините. Я совершенно потерялась. Вы не могли бы мне помочь? – Она кивает, явно заинтригованная. Очень внимательно оглядывает сперва мое платье, потом сумку – оценивает контраст. – Спасибо. Не могли бы вы подсказать, где располагается дом по этому адресу? – Я протягиваю ей уже затертую бумажку, она быстро пробегает глазами по написанному и неожиданно широко улыбается.

– Ой, а я только оттуда! Он совсем недалеко! Это муниципальный дом, «Онтарио», вы кого-то там навещаете?

– Там живет девушка, ее зовут Ирма…

– Да не может быть! Ирма? – Ее улыбка становится еще шире, в глазах явно читается облегчение. Странно. – Вы ее сестра?

– Нет. – Дерущихся вроде бы растащили, но гомон все равно стоит невообразимый. Я не могу сосредоточиться и соврать убедительно – впрочем, кого я обманываю. Соврать убедительно. Ха. Лучше сказать правду. – Я узнала, что она в затруднительном положении, и решила приехать узнать, не нужна ли помощь. Простите, как вас зовут?

– Сара Патрик, я прикреплена к ней акушеркой, я из Ноннатус-Хауса. – Скорее всего, это больница или нечто похожее. Не имею представления, как в Ист-Энде все устроено.

– Рада познакомиться, меня зовут Агата Ласселс. Я буду вам очень признательна, если вы объясните, как дойти.

Сара очень любезна, а я оказываюсь совершенно не так тупа, как предполагала – вышла на правильной остановке, дом буквально через несколько улиц. Правда, до этого целый час пыталась разобраться, на какой автобус сесть, но это такие мелочи, в самом деле.

* * *

Женщина затаскивает по каменной лестнице коляску, полностью перекрыв ею проход. Она голосит что-то на кокни, в коляске голосит радостно ребенок.

– Вам помочь?

– Да неплох б, дорогуша!

«Дорогуша» несколько меня шокирует, но я вешаю сумку на плечо, хватаюсь двумя руками за раму коляски снизу и изо всех сил тяну вверх. Голову ведет, смаргиваю и через силу, на деревянных ногах тащу коляску по ступенькам. Что за адовы муки, неужели нельзя было придумать что-то вроде наклонных досок… Но дома, судя по виду, строились еще в середине XIX века, какие уж тут удобства… Надеюсь, хоть уборная у каждого своя, хотя я успела разглядеть во внутреннем дворе подозрительные дощатые домики…

Наконец лестница заканчивается, я ставлю коляску, разжимаю дрожащие от напряжения пальцы. Теперь могу разглядеть женщину, которая занимается этим сизифовым трудом – ей около сорока, в волосах сверкают железные бигуди, каким-то образом во время подъема она умудрялась еще и курить – сигарета тлеет в уголке рта.

– Спасибочки, дорогуша. А ты чья буш? Не видала тебя.

– Я ищу квартиру Ирмы Пирс, может быть, вы ее знаете?

– А че те от нее надоть?

Акцент кокни очень своеобразен, но я так долго тренировались с Ванессой, что сумела понять – главное, уловить общий смысл.

– Я в гости.

– Ток гостей ей и надоть! И так жрать нечего! Подь, вона, вперед!

Приходится прорываться сквозь развешанное на общем балконе мокрое белье: я уворачиваюсь от хлопающих простыней и подныриваю под безразмерные панталоны. Судя по всему, на стеснительность у живущих здесь женщин не остается сил. Наконец нахожу дверь с нужным номером – 47, и стучу. Вдруг из-за застиранного белья выбегают дети, на вид им года три или четыре. Стая несется прямо на меня, все без штанов, в одних рубашечках. Они проносятся мимо, дико улюлюкая, но один – не могу понять, девочка это или мальчик, – резко тормозит и вцепляется в мою юбку грязными, почти черными руками.

– Кифта!

– Что?

– Кифта! – Ребенок воет, по лицу текут слезы, сопли.

Дикое омерзение смешивается во мне с дикой жалостью. Что за кифта? Может, кофта? В его положении уместнее требовать штаны… Я судорожно роюсь в сумке, пытаясь найти хоть что-то, похожее на кифту. Мятный леденец. Такое можно детям, не подавится? Быстрее, чем успеваю сообразить, ребенок выхватывает леденец и убегает вслед за стаей. Из открытого окна орет поп-музыка – вроде бы Патти Пейдж, но я не знаток, на этаж выше пьяно орет мужчина. «Ты даже жрать не можешь сварганить, Пегги!» – «Те, свинья, токма жрать!» Боже. Стучу раза в три громче и не костяшками пальцев, а кулаком.

– Ирма! – Решаю еще и истерично взвыть, чтобы Ирма поняла – в дверь колотит женщина, а не пьяное мужское тело. Если бы я здесь жила, боялась бы даже выйти из квартиры.

Проворачивается замок, я вижу настороженный женский глаз.

– Здравствуй, – почти кричу, пытаясь перекрыть дуэт Патти и Пегги. – Меня зовут Агата, ты меня…

Дверь распахивается, на меня смотрит худосочное создание: почти девочка, с большим животом, обтянутым дешевеньким ситцевым платьем. Странно. В девочке есть что-то набоковское. Я читала его «Истинную жизнь Себастьяна Найта». И там точно не было маленьких женщин-девочек с тонкими ручками, попавших в чудовищную жизненную перипетию. Ей, наверное, восемнадцать, но выглядит на четырнадцать. Но Ирма абсолютно точно набоковский герой. Эта мысль меня поражает. Он, наверное, напишет. Он должен написать что-то ужасное про такое вот существо.

Пока я удивленно смаргиваю собственные мысли, Ирма успевает заговорить первой:

– Вы из Харвуд-Хауса, да? Вы леди Харвуд, да? – Ее глаза распахиваются даже не в испуге, в ужасе. Главное, чтобы не родила прямо сейчас.

Вот уж не думала, что я настолько известная личность. Видимо, я не смогла скрыть замешательство, потому что она быстро добавляет:

– Церковь… я на вас часто смотрела в церкви… проходите, пожалуйста…

Я делаю шаг и сразу же оказываюсь в крошечной кухне, кажется, наш чулан для тканей и то больше. Каменная раковина, газовая плитка, ободранный шкаф с покореженными дверцами и стул. Тоже ободранный. Дверка, видимо, в уборную. Надо отдать Ирме должное – очень бедно, но очень чисто, выскоблено. Ирма настойчиво усаживает меня на единственный стул, но не тут-то было. Сама ее усаживаю.

– Ты живешь тут одна?

Она не плачет. Тяжело вздыхает. Черные круги под глазами – слезы внутри.

– Да. – Она смотрит вниз, видимо, борясь с каким-то чувством. Я решаю дать ей время собраться с мыслями и без спроса прохожу в комнату. Железная кровать накрыта военным серым одеялом, еще один стул, на спинке которого висит ветхое пальто. Несобранная детская кроватка прислонена к стене. И больше ничего.

– Так. – Возвращаюсь на кухню, хотя «возвращаюсь» громко сказано – делаю всего два шага. – Рассказывай. Милли, моя горничная, обрисовала ситуацию слишком абстрактно.

– Да, что говорить, леди Харвуд, сэр…

– Какой еще сэр?

– Мистер Финчли.

Меня скоро начнет тошнить только при одном упоминании этой фамилии. Муж – похотливое животное, жена – самовлюбленная дура. Я, конечно, тоже самовлюбленная дура, но хотя бы делаю попытки скрывать этот прискорбный факт от посторонних.

– Не надо называть всех подряд сэрами, Ирма, и мистерами. Когда ты объединяешь Финчли с приличными людьми, это умаляет достоинство последних.

Она удивленно смотрит в ответ и нерешительно, мелко кивает:

– Как скажете. Так вот, мис… Освальд вроде меня как заприметил, я, значит… испугалась. И согласилась. А когда… я, в общем вот… – Она кладет руки на живот. – Он сказал, что я все покрала, меня выставили. Да вот и все, леди Харвуд. А мать меня обратно не пустила. Ну, я откладывала чуть, потом вот прачкой работала, но мне акушерка сказала, что нельзя, у меня какой-то кланус, что я родить могу раньше, я не поняла…

– Когда это было?

– Да месяцев шесть назад…

– Хорошо. И кто еще знает об этом? – Я выразительно смотрю на ее живот.

– Да никто. Я ж никому, только нашим, но они сами боятся. Он, знаете… как врежет иногда. Мне мадам Психу посоветовала уехать.

Упоминание гадалки прошибает меня током.

– Что значит посоветовала?

– Да я ходила, пыталась понять, что делать ну… чтоб выкинуло или оставить. А она сказала, что в Лондоне меня счастье ждет с карапузом.

Какая дрянь. Так она это подстроила, чтоб был повод тянуть из Финчли деньги. Точнее, не деньги. Видимо, своих личных денег у Финчли либо нет, либо он дает отчет о тратах отцу Реджины. Пытался откупиться украшениями. Ладно. Потом. Подумаю. Сейчас я слишком зла.

– Ты рассказала о ситуации гадалке? Сказала, что ребенок от Финчли?

– Да нет. – Ирма улыбается очень грустно. – Мадам Психу карты разложила, и сама все-все поняла, у нее ж дар. Она как сказала, брюнет одарил тебя жизнью, я разрыдалась сразу и поняла, что она поняла.

Надо купить прислуге лото. Или повесить дартс. Пусть развлекаются. Им, видимо, скучно, вот и ходят к гадалкам. Я поверить не могу, что взрослые люди могут верить в такую несусветную чушь и ловиться на такие дешевые манипуляции.

– Так, мадам Психе сказала тебе ехать в Лондон, я правильно понимаю? Что-то вроде «уезжай ты в край далекий, счастье дивное там ждет»?

– Да! Прямо почти так, а откуда вы знаете? – При воспоминании о гадалке лицо Ирмы приобретает такое доверчивое выражение, что становится невыносимо. – Может, улыбнется еще, счастье это.

Меня так поражает последняя фраза, что не нахожусь с ответом. Просто смотрю на нее, ощущая, какая я неуместная прямо здесь и сейчас в чужом горе и чужой глупости, к которым прикоснулась только из собственной корысти. Но… в конце концов в нашей семье бывали скандалы и похуже. Дочь первой леди Харвуд сбежала с лидским купцом. Ирме до нее далеко во всех смыслах.

– Так. Прекрасно… Я вижу, вещей немного… Тебе есть куда их сложить? Чемодан, кофр, что-то наподобие имеется?

– Вы о чем, леди Харвуд? Не пойму… – Она хмурит брови, вглядываясь в меня. Я читала вроде бы, что во время беременности женщины немного глупеют. Немного. Но не настолько же.

– Собирайся. – Я слишком жалостлива. Удивительно, а буквально неделю назад считала себя чуть ли не жестокой. – Ирма, давай вставай, я не могу за тебя собрать твои вещи. Я тебя нанимаю.

– А как же… Я оплатила квартиру до конца месяца. Я ж это…

– Мое предложение действует весьма ограниченное время, Ирма.

– А кроватка… – Она испуганно озирается, как загнанный зверек.

– Забудь, найдем что-то подходящее на чердаке. У нас там масса интересных вещей. Вроде я даже видела дыбу. – И у меня есть пара человек на примете, кому она будет точно по размеру.

– А как же… Я же… Буду с ребенком, я ж рожу, а как же я тогда буду убираться и это…

Я чувствую глухое раздражение. Но не на Ирму, а, что удивительно, на Финчли. Мало того что изуродовали дом отвратительной мебелью, так еще и косвенно из-за муженька я вынуждена стоять среди убогой квартирки в платье своей горничной.

– Ирма. Ты испытываешь мое терпение. Не буду скрывать, район Поплар не относится к моим излюбленным местам. Собирайся. Мы как раз успеем на поезд.

* * *

Ванесса, Милли и миссис Тернер отреагировали на Ирму, как я и предполагала: охами, ахами и бурными излияниями странных чувств. Я велела выделить ей комнату и не беспокоить до завтра. На этом я сочла свою миссию выполненной и удалилась в кабинет – думать, лежа на диване. Собаки сперва крутились рядом, а затем повалились на непонятно откуда взявшуюся подстилку.

Я совершаю одну за другой странные и, отчасти, нелепые вещи – дарю Милли браслет, завожу собак, забираю беременную горничную к себе. Может, вот оно – безумие? И посоветоваться не с кем.

Как там…

Человеческий образ божественно свят,

Каждый призван его почитать и любить.

Где Любовь, Милосердие, Жалость царят,

Там Бог не может о нас забыть!

Спасибо, папа, вряд ли ты, конечно, знал, что меня поддержит этот гимн в минуту смятения… Наверное, отец хотел донести до Бога, что содомия – не определяющая черта его личности. Я могу быть еще более богохульной или это предел моих возможностей?

Ладно, что мы имеем?

Гадалку явно убил не Доггер: вышел в 3.00, а в 3.40 или около того она была уже мертва. После ухода Доггера кто-то пришел в дом и ввел гадалку в состояние трупа. Мадам Психе писала мне письма, вымогала у Милли деньги за сомнительные советы и информацию. Ирма рассказала гадалке о своей беременности, и та ее отослала в Лондон. Гадалка представляется мне женщиной, которая своей выгоды не упустит. Вероятно, она шантажировала этой историей Финчли. Мужа. Как его там? Освальд. Шантаж объясняет запись – «интересно что притащит на этот раз». Думаю, сапфировая брошь ушла к гадалке, как и серьги. Стоп. Стоп. Я так резко села, что голова закружилась.

Серьга лежала под столом. На нее даже натекло немного крови. Освальд, скорее всего, был там сразу после Доггера. Больше некому. Надо переформулировать. Освальд мог быть там сразу после Доггера.

Ты гадалка. Ты шантажируешь мужчину. Он носит тебе вместо денег побрякушки жены, потому что своих денег у него нет, правильно? Если жена узнает об измене – развод, скандал, до свидания лошадки и крокет. Вот он, Освальд, отдает мне, гадалке, серьги. Что я сделаю?.. Уберу их в надежное место. Так. Но в доме гадалки шкатулка для украшений была пуста, только серьга лежала под столом. Что случилось? Освальд отдает мне серьги, я что-то говорю ему – «в следующий раз принеси получше!», аппетит ведь приходит во время еды, у всех, кроме меня. Освальд впадает в ярость, бьет меня шаром. Одна серьга закатывается, поэтому он ее не находит, а остальное… Остальные украшения? Там минимум должен быть браслет Милли. Сапфировую брошь мадам Психе могла и успеть продать… А дневники-книжечки?.. Если бы дневники были найдены полицией, Доггера и не арестовывали бы… Значит, их забрали: либо Освальд, либо кто-то другой. Сомневаюсь насчет Освальда: он ударяет… Есть опасность, что вот-вот придет следующий клиент, нет времени искать, он может подобрать серьгу, вторую искать нет времени. Хватает и уходит через заднюю дверь… И забирает шар. Возможно ли вынуть шар, не оставляя следов на подставке? Вполне. Он тяжелый, но если двумя руками… Надо идти к инспектору. А что я ему скажу? Да у меня есть Ирма. Но она жертва беспутного поведения, не убийства. Дневник… Без дат, без фамилий, с одной записью. У меня есть только мои умозаключения. И я даже не уверена в том, верные они или нет. Никаких доказательств.

Финчли убийца?

Убийца ли Финчли?

Как это понять?

Нашли ли полицейские орудие убийства? Остались ли на стеклянном шаре следы? Нет. Потому что в этом случае Доггера бы уже отпустили.

Если я расскажу свою теорию инспектору, посмеется ли он надо мной или воспримет серьезно? Скажет, что лезу не в свое дело?

Что следует делать в таких ситуациях? Что мне делать?!

Я вскакиваю с дивана и хожу по библиотеке кругами. Случайно задеваю кресло, чуть не роняю, пытаюсь поймать взгляд Минервы – смотрит мимо.

Я не знаю, что делать.

Бегу вниз в переговорную и прошу соединить с полицейским участком в Лидсе.

– Сержант Перкинс, полицейский участок Лидса.

– Добрый день, сержант… – Замолкаю, обдумывая, как же вести разговор. Перкинс должен быть на меня обижен – ничего не расскажет, пусть и имеет на это право.

– Да? Алло? Вы здесь?

– Сержант Перкинс… – Агата, пожалуйста, Агата, давай, представь… что… просто сделай это. Давай. Но мой шибболет слишком очевиден, надо говорить невнятнее, как будто у меня не слива во рту, а, к примеру… Господи… Да хоть крампет. Что угодно, Агата. – О, недавно я видела вас в полицейском участке. Вам так… обалдеть как… идет… – Что ему идет? В чем он был одет? – Цвет галстука необык… обалдеть как идет цвету ваших глаз. – Я чувствую, как краснею и начинаю задыхаться, но это даже хорошо – получается томное пришептывание. Обалдеть. – Вы сидели за столом, и я просто потеряла голову. – Как связаны два факта – сидение за столом и потеря головы, что я несу? – Ваш галстук был так лихо сдвинут, вы человек-порыв, да? Я звонила всю неделю, пыталась попасть на вас. Но я просто обалдеть, как застенчива…[28][29]

– Простите?

Да что простите, идиот, я признаюсь тебе почти что в любви.

– Понимаете… Я не решилась подойти… Вы же на службе… Но мои чувства… Они одолели меня, как волна прибоя.

Позор. Скандал.

– Что ж вы так, надо было решиться. – Слышу, как он улыбается. А еще слышу, как далеко тихо-тихо давится от смеха телефонистка. Не думала, что у них хватает наглости подслушивать. Сержант Перкинс смеха не слышит, судя по всему, у него отключился от восторга мозг. – Не хотите зайти сегодня? У вас такой красивый голос. Я могу уйти с работы раньше, в шесть вам будет удобно? Или хотите, мы встретимся в городе? Я буду в галстуке.

Позор. Скандал. Амикошонство.

– А нам не помешает инспектор Митчелл? Он такой… страшный.

Дышать становится все тяжелее. Обычно смех маскируют кашлем, я маскирую приступ удушающей паники хихиканьем. Извините, инспектор Митчелл. Вы совершенно точно не страшный, вы очень интересный мужчина.

– А, он сказал, если и будет, то совсем поздно.

– Ой, как прекрасно, а вот еще, знаете, как ваше имя?

– Джон, а…

– Ой, Джон, как мило. Знаете, у меня еще такой вопросик. Джон, а там у вас сидит заключенный, по делу… ну… ой, я не разбираюсь… что-то с гадалкой, он мой дальний родственник, а он еще там? Я могу его увидеть?

– Да, он тут до завтра, но увидеть его нельзя, инсп…

До завтра? А потом?.. О Боже.

– Спасибо, до свидания, Джон, хорошего дня.

Кладу трубку и выбегаю из переговорной. Это позор. Если телефонистка кому-то расскажет… Господи. Обалдеть. Заставляю себя вернуться в переговорную и снять трубку.

– Здравствуйте.

– Да, леди Харвуд. – На том конце провода явно задыхаются от истерического смеха.

– Пожалуйста, не рассказывайте никому, что услышали, это выставляет меня с ужасной стороны. Я буду вашей должницей. Как ваша фамилия?

– Ой, леди Харвуд, это просто умора, перестаньте, я ничего смешнее не слышала за последние лет десять. Как вы его… Цвет галстука к цвету глаз… Я прям записала. Обалдеть! – Последнее словечко как выстрел в голову.

– Спасибо за солидарность. До свидания.

Я вешаю трубку. У меня нет времени дожидаться инспектора Митчелла. Ни времени, ни сил.

Глава 10

Смерть от рук брюнета

Я смотрю в дуло револьвера. Дуло револьвера смотрит в меня. Мне не страшно. Я складываю руки на коленях. Кто из Ласселсов умер не своей смертью? Никто. И я не умру.

Я улыбаюсь.

Встаю. Он орет, но что именно – не слышу. Смотрю в дуло. Приближается. Потому что иду к нему. Четыре шага. Ткань подола касается кожи ног. Конечно же, не умру вне стен Харвуд-Хауса. Конечно же, такой вариант абсурден. Конечно же…

…сама решу, когда придет срок умирать.

Дуло упирается в солнечное сплетение. На улице тоже солнечно. Дуло дрожит. Листья лип тоже дрожат.

– Ну. Давайте.

Они не умерли.

И я не умру.

В голове так легко.

Ни мыслей, ни тревог.

Чужие губы шевелятся, складываются под нужные буквы. Под уместные буквы. Как тогда, во сне. Там был Доггер. Тут Доггера нет. Моргаю. Дуло пятится. Дуло в панике. Я нет. Моя воля в отрицании чувства себя. Определение вещей невозможно через отрицание. Люди отрицают. Я отрицаю. Я не вещь, я себя не определяю.

Перехватываю его за запястье и кладу палец второй руки на спусковой крючок. Поверх его пальца.

– Давайте. Или я сама.

– Ты! Безумная! Сука!

– Тот редкий случай, когда сплетни не врут.

Я улыбаюсь.

Мой палец на его пальце. Физический контакт, который каждый из нас заслужил.

– Чертова сука, я все потеряю!

– О, мне так жаль.

Чуть надавливаю на палец. Пот течет по чужому лбу. Я помню кое-что, что он забыл.

Мое лицо в его расширенных зрачках. Его зрачки полны мной, так же как я полна отвращения им.

– Ну, давайте. Раз, и меня нет. Нет. Меня.

– Я не хотел! Она швырнула их в меня! Я не виноват!

Он жалок. Одно дело зажмуриться, ударить шаром, другое дело – смотреть в глаза, нажать спусковой крючок. Я забираю у него револьвер – не сопротивляется. Я делаю то, что забыл сделать он. Взвожу курок. У моего отца не было сына, ему приходилось ходить на охоту с дочерью.

– А теперь мы поедем в полицейский участок и вы расскажете инспектору Митчеллу все, что требуется. Или я вас застрелю.

Я улыбаюсь.

Я понимаю, наконец.

Я – Гамлет в этой пьесе.

Я безумна.

Или нет?

* * *

– Спасибо, мистер Эндрюс. Остановите, пожалуйста, здесь.

Старенький «хиллман» издает звук, подозрительно похожий на перхающий кашель, и глохнет, как по приказу.

– Да чтоб тебя! Ну давай, старичок. – Мистер Эндрюс лихорадочно прокручивает ключ в стартере. Безрезультатно. «Хиллман» из той породы пожилых, которых перед тем, как на что-то сподвигнуть, надо уговаривать минимум полдня. По-хорошему, нам нужен новый автомобиль. Каков порядок цен? Может, дешевле завести лошадей?.. Или осла? Вроде я даже видела такую картину… Молодая леди с ослом. – Леди Агата, во сколько мне заехать за вами?

– Не надо, меня привезут. Надеюсь, «хиллман» заведется.

Надо отдать должное мистеру Эндрюсу – выскакивает из машины, чтобы открыть мне дверь. Учитесь, мистер Моррис.

Иду вдоль стены, что огораживает сад. Липы тоже вырубят?.. Их, кажется, больше двухсот – скрывают цветочное великолепие от чужих глаз. Я помню смутно топиарную часть, древовидные пионы, чудные тетрапанаксы, похожие на пальмы… Верхушка гигантской араукарии в глубине сада видится даже отсюда… Неужели заменят викторианское на американское? Лучше бы он зарос, этот сад за стеной, как сад Фрэнсис Бернетт: жил бы сам в себе, разрастался в хаосе ветвей, охраняемый вечными липами и случайно занесенными, проклюнувшимися из семян елями. А потом пришел [30]кто-то с чуткой душой и оживил его прикосновением. Но такое ведь случается только в детских сказках, да? Площадка для гольфа – вот, что ждет этот сад. Если они не съедут. Я поджимаю губы и смотрю себе под ноги. Трава приминается. Мои туфли снова будут испорчены.

Прохожу вдоль стены, невидимая со стороны дома из-за лип, и подхожу к конюшне. Дурацкая идея, ждать мистера Финчли здесь, но других у меня нет. Миссис Финчли упомянула, что он проводит рядом со своим… – у нее Светляшка, а у него… – без разницы… Проводит со своей скаковой лошадью большую часть дня. А если там будут слуги?.. А если конюхи меня увидят? Ничего, притворюсь дурочкой или хлопнусь – два безотказных способа свести расспросы на нет.

Можно, конечно, заявиться в дом, потребовать разговора с мистером Финчли, но тогда придется говорить еще и с миссис Финчли – это то, чего как раз хотелось бы избежать. Точно знаю, чего хочу избежать, а вот с чем хочу столкнуться – понятия не имею. Не могу же я швырнуть Финчли в лицо шар – о, это было бы забавно, кстати, – и выкрикнуть: «Вот орудие убийства с твоими отпечатками, сдавайся!», или собрать Финчли, инспектора, Ирму и еще парочку случайных людей в гостиной и озвучить изумительную, логически стройную историю, доказывающую, что Освальд убийца. В последнем я уверена и не уверена одновременно. Гадалку мог убить шантажист, чтобы убрать соучастника. Финчли мог прийти на день раньше, запись в книжке могла относиться к прошлой неделе. Есть такое правило в детективах, набившее всем оскомину – ищи мотив. А еще есть принцип бритвы Оккама – не множь сущности. Гадалку должен был убить Финчли, но убил ли?..

Ладно, надо решать проблемы по мере их поступления, а то таким образом могу выдумать что угодно, даже погоню на лошадях. До Канадской границы. Я планировала поговорить с Освальдом и расставить все точки над i, и я поговорю с ним. Надо быть решительной. Да. А панику лучше отодвинуть в сторону. Это, в конце концов, мое чувство: хочу – испытываю, хочу – не испытываю.[31]

Мне несказанно везет: двери конюшни открыты, у денников стоит мужчина. Дорогой костюм качественного твида, только вот клетка на пиджаке аляповата. Это, наверное, и есть Освальд Финчли – плохо запомнила его на прощании, в памяти остался только мерзкий оценивающий взгляд. Финчли поглаживает круп лошади. Лошадь, вороной масти, выглядит изящнее и красивее хозяина – длинные ноги, широкий лоб, удивительно длинный и пушистый хвост, богатая грива.

– Мистер Финчли, здравствуйте.

Он оборачивается и вздрагивает, увидев меня в раскрытых воротах. Это какой-то новый взгляд – он не оценивает, он испуган. Чем? Внезапным появлением женщины? Странно, из того, что я про него знаю, должен быть скорее рад. Сама пришла.

– А, привет, Агата, да?

Сдерживаю себя – неуместно сейчас настаивать на «леди Агата».

Он смазлив. А еще он пытается походить на Кларка Гейбла – усики Ретта Батлера и уложенные на боковой пробор набриолиненные волосы. Но самое главное отсутствует – мужественная челюсть и обаяние, – без них похож не на Ретта, а на вертлявого ужа. Смазлив и испуган.

Я натянуто улыбаюсь.

– Простите за вторжение, мы не могли бы поговорить?

– Так вроде уже. Говорим.

Что, прямо здесь? Среди соломы, сбруи и лошадиного «иго-го»?.. Он смотрит на меня, будто чего-то ждет. Я растерянно сжимаю ручки сумки пальцами до судороги, не хватает сил их контролировать, воля уходит на удержание лица леди Луизы.

– Это приватная беседа.

– Пошли в дом.

Пытаюсь идти вровень, но не хочется переходить на семенящий шаг – отстаю. Проходим через заднюю дверь, через узкий каменный коридор для слуг. Впереди слышатся шаги – Финчли быстро сворачивает, ускоряясь, потом поворот, еще – пытаюсь запомнить дорогу, но отчего-то не выходит, я как будто растеряна. Хотя почему как будто. Как нарочно, в голову лезут слова Милли про «зажимать в углу». Обычно титул стоит передо мной, как стена, отчего кажусь сама себе неуязвимой, но сейчас фокус не срабатывает – Финчли считает меня просто Агатой, не леди Агатой. Плохо.

К счастью, слова Милли не получают подтверждения – Финчли даже не предлагает мне присесть. Смотрю в ковер, он пушистый и однотонный. Новый.

Я могу ошибаться, но раньше в этой комнате была гостиная, теперь здесь кабинет.

Я могу ошибаться, но раньше в этой комнате на стенах была листовая слюда, теперь здесь обои.

Я могу ошибаться, но я не ошибаюсь. Они выпотрошили дом.

– Хочешь выпить?

Что-то льет в стакан из высокого хрустального графина. По цвету виски. Я сама выбираю кресло, сама присаживаюсь и сама кладу сумочку на свои колени.

– Нет, спасибо.

– Так о чем ты хотела поговорить?

– О ком. Об Ирме. Помните такую?

Рука дергается, виски проливается на поднос, он чертыхается.

– А что с ней? Мы ее уволили, – почти беззаботно, почти получается.

– Она беременна от вас, вы забыли?

– Она все выдумала, истеричка. Такое бывает у женщин, их лоботомией от такого лечат.

– Я тоже женщина.

– Ну тогда советую не быть истеричкой, а то придется… лечить лоботомией.

Вероятно, у гадалки были еще доказательства, или я веду себя неправильно. Не так говорю или не с той стороны захожу. Но все равно – рука-то дернулась.

Я улыбаюсь.

– А мадам Психе вы примерно то же, наверное, ответили? Хотя нет, от нее же отмахнуться не получилось…

– Что ты мелешь, какая еще мадам Психе?

Если ты ее не знаешь, почему твои глаза увеличиваются от ужаса?

Я улыбаюсь.

– Не переживайте, мистер Финчли, она меня тоже шантажировала. Так что можно сказать, я вам благодарна.

– За что ты благодарна? Я ничего не делал.

Он крутит стаканом, в нем виски воронкой заворачивается, все крутит и крутит, а потом раз – вливает в себя все сразу. И снова тянется за бутылкой. Это хорошо, что он сейчас пьет? Это его расслабит? Притупит бдительность? Или! наоборот, ввергнет в ярость? Я не знаю.

– Странно, у меня совсем другие соображения на этот счет.

– Ты меня в убийстве обвиняешь? Если да, пошла вон.

– Хорошо. – Я встаю, оправляю юбку. – Приеду завтра, покажу вашей жене брошь. Серьгу-то я ей уже отдала, она упоминала? – Совершенно не умеет владеть лицом. Такое подвижное, как у маленького ребенка: рот приоткрывается от удивления, и Освальд становится просто непереносимо отталкивающим. – А, вижу по вашему лицу – упоминала. До свидания.

– Стой. Откуда у тебя украшения Реджины?

Он купился. Он не воровал из дома гадалки украшения – иначе бы понял, что вру, нет у меня никакой броши. Не брал украшения, но относил. Только вот этот факт ничего не доказывает: ни убийства, ни того, что был в доме в день убийства. Меня тошнит.

Я улыбаюсь.

– Догадайтесь. Только не надо выдумывать нелепицы, что я их украла и прочее. Вы прекрасно знаете, где я их нашла. Давайте сотрудничать.

– Ты тоже ей платила?

– Не скажу.

– Так ты же предлагаешь сотрудничество.

– Так вы должны со мной сотрудничать, а не я с вами. Это у меня брошь и беременная горничная.

Он бледнеет. А он… Как же он не оставил следов?.. Доггер оставил, а он нет.

Не успеваю думать.

– Ладно. Она меня шантажировала. Как-то узнала про эту беременную полудурошную. Если дойдет, Реджина со мной разведется. При чем тут убийство?

Я не знаю. Я не знаю. Я не знаю!

Держи себя в руках. В руках держи. Нельзя же сказать, что больше просто некому. А почему нельзя? Можно.

– У вас у единственного есть мотив.

– Ха! Мотив! Какая ерунда! Романов начиталась?

Он резко расслабляется – даже рукой на меня машет – и идет к письменному столу.

– Вы же были в доме у гадалки в этот день. …

– А может, не был. А, как тебе такое? – Он садится в кресло, закидывает ноги на стол. Он хозяин положения. Я в его доме. – А может, я у нее в прошлом месяце был. Я бы на твоем месте, девочка, унялся и шел отсюда к черту. Ты просто ничего не скажешь Реджине, а я… А я разрешу тебе уйти. – Оценивающий взгляд скользит по мне – больше не намекает, как тогда в галерее, говорит прямо. – И будем в расчете. Если уж полиция ко мне не пришла, она вон, какого-то идиота задержала. Значит, он и убил, верно?!

Доггер не идиот! Тут только я идиотка. Хорошо, он признался в факте шантажа. Уже что-то. Может, правда не убивал? Но мотив, возможность… Неужели Финчли так умен, что не оставил улик? Кто-то третий забрал дневники и украшения и мог забрать что-то еще. Хрустальный шар. Не могу поверить, что он такой умный… Он везучий. Да. Надо было опросить свидетелей – видел ли кто-нибудь Финчли в тот день. Но я этого не сделала. Я сразу пошла к нему. Я могла бы поспрашивать у горничных, не было ли крови на его одежде. Пятнышка на брюках. Но я этого не сделала. Я сразу пошла к нему. Решила, что доказательства шантажа равно доказательства убийства. Решила, что могу добиться признания в убийстве от взрослого мужчины. В убийстве. Или на что я рассчитывала в самом деле?..

Я встаю с кресла. Я улыбаюсь. Отвратительная современная картина лошади висит на стене. Аляповатая, как и пиджак Финчли. Грубая статуэтка лошади стоит на письменном столе. В этой лошади ни порыва, ни грации, хотя худож… Боже. Пытался передать это с помощью хвоста.

– А как зовут вашу лошадь?

– Тебе какое дело? – Недоверчиво прищуривается.

– Как зовут вашу лошадь, Освальд?

– Эсмеральда.

Я смеюсь. Неплохо. Я ошиблась. Гадалка не пыталась сойти за цыганку.

– И у нее же черная грива, да? Я видела в конюшне. И хвост. В гриве вроде бы волосы мягкие, как человеческие, да? Да? Только у гадалки они рыжие, а у вашей лошади черные, да?

– Ты про что? Не понимаю, какие еще мягкие волосы? – Я молча смотрю на него и улыбаюсь. Он замирает. Потом ставит стакан и медленно опускает руку под стол. – Это могли быть чьи угодно волосы.

– Да. Например, вашей лошади. Она, наверное, убила гадалку. Копытом. А хрустальный шар – так, для отвода глаз.

– Это вообще ни о чем не говорит!

– Тогда почему вы орете, Освальд? Это же ни о чем не говорит.

– Тебя за дуру примут!

– Пускай, у меня же светлые волосы.

– Ничего не будет!

– Уговаривайте себя про себя.

– Заткнись!

– Ну уж нет.

– Что ты хочешь?

– Я? Я хочу алиби своему другу. Тому идиоту, за которым вы пришли и которого вы подставили.

Звук выдвигающегося ящика.

– Много хочешь.

– Да, наверное, вы правы.

Я смотрю в дуло револьвера. Дуло револьвера смотрит в меня.

Глава 11

Чай

– Они сами виноваты.

Финчли ведет машину. «Бентли». Конечно, «бентли». Потому что роскошно. Деревья, изгороди мелькают быстро, но мне все равно. Красные сиденья. Между нами подлокотник. Я вцепляюсь в него, почти вспарываю кожу ногтями.

– Пра-а-а-вда? – Что-то в моих глазах делает взгляд ужасным, Финчли отворачивается. Я не чувствую себя собой, я кто-то другой. Кто-то, кто улыбается. – Аккуратнее на поворотах, мой палец может дернуться.

Револьвер тяжело держать, запястье начинает ныть. Терплю.

– И какая, к черту, разница?! Меня посадят, и Реджина все узнает!

– Вы слишком трусливы для смерти. – Без ответа. Ответ «да» слишком ранит самолюбие. – Вы забрали дневники?

– Какие еще дневники?! – Резко выворачивает руль. Не отрываю от него взгляда. Я улыбаюсь. Движения машины влево-вправо-вперед. Спина проскальзывает по коже обивки влево, вцепляюсь когтями в подлокотник сильнее. Выравнивает колеса. – Сука.

– Возможно.

Дать ему возможность, шанс выкрутиться, чтобы слушался – вот, что надо; ехать еще далеко, а голос все резче и злее. А моя головная боль все шире и ярче. Приходится жмурить правый глаз, в нем отчего-то все слишком отчетливо контрастно. Особенно омерзительный профиль Финчли.

– Вы можете соврать.

– Что?

– Скажете, что гадалка была жива, когда уходили. Куда вы бросили шар после удара?

– На пол!

– Хорошо. – Кто забрал шар? Шантажист? Что он делал там? Гостевая спальня не была жилой. Отец разрешал мне пару раз стрелять из «Раст и Гассера». Тот тяжелее. Стрелять – это громко, закладывает уши. Ничего. Я, конечно же, справлюсь. Только бы головная боль не стала сильнее. – Скажете, что она швырнула в вас серьги, и вы ушли.

– Ты сумасшедшая сука.

– Может. А может, я криминальный гений, револьвер-то у меня. Вы мне его отдали. Что к лучшему, потому что у вас духу не хватит застрелить человека в упор. А у меня вполне. – Я медлю, пытаюсь сдержать раздражение, но не выходит. – Особенно после того, что сделали с домом.

– Какой еще, к черту, дом? Что сделали?! – Он щерится, смотрит искоса. Потом, Агата, потом. Помолчи, пожалуйста, не сейчас.

– Я предлагаю вариант: мне нужно алиби для Доггера, вы – мое алиби. Убийство можно не упоминать. Я буду молчать. Или же вы можете врезаться в дерево, как сейчас планировали сделать. В этом случае мы умираем оба или один из нас, как повезет. Также вы можете попробовать броситься на меня, я успею выстрелить. С такого расстояния промахнуться невозможно.

– Да кто такой этот Доггер, что ты за него так вписываешься?!

Хороший вопрос. Никто. Дело совсем не в Доггере. Дело во мне. Доггер предлог. Хочу чувствовать, что достойна отца. Пусть он и не узнает. Но, может быть, увидит. Через облака. Сверху. Или. Снизу. Через огненные брызги.

– Это не имеет отношения к делу. Что вы выбираете?

– Первое. – Дергает головой.

– Хорошо. Гадалка писала вам письмо с угрозами?

– Нет. Подловила, когда приезжал в вашу дерьмовую деревню. Сама подошла.

– Это хорошо. Можно сказать, что вы обращались к ней за консультациями по скачкам. Делайте, как я говорю, и каждый из нас получит то, что заслуживает.

Что я заслуживаю?

– И как узнаю, что ты не выболтаешь?

– Никак.

– Ненавижу Англию, ненавижу Харвуд! Я был против покупки тут дома! – Он с такой силой бьет кулаком по рулю, что чувствую вибрацию.

– Закройте рот и ведите машину. Харвуд тоже вас ненавидит. Освальд.

Я улыбаюсь. Он не смотрит на меня до самого Лидса. Моя рука лежит на рукоятке револьвера, револьвер лежит на моих коленях, я смотрю в пространство и совершенно ничего в нем не вижу, кроме белых ветвящихся линий. Сумка. Я забыла сумку. Какая неловкость.

* * *

Я не могу пойти с револьвером в руке в полицейский участок. Точнее, могу, но это будет расценено не в мою пользу.

– Дайте мне пиджак, Освальд.

– На черта?!

– Я не прошу вашего мнения на этот счет. Просто дайте.

Неловко стаскивает… Понимаю раньше, чем швыряет пиджак в лицо – перегибаюсь через подлокотник, ствол упирается под чужую челюсть. Мне тяжело дышать. Я старательно не замечаю, как тяжело мне дышать.

– Я, может, и сука, но уж точно не дура.

Выдираю пиджак из его рук. Ткань трещит. Ничего, купит новый, если Реджина с ним не разведется. Перекидываю пиджак через руку – так, чтобы скрывал пистолет, – видела в фильме. Надо же, оказывается, смотреть кино полезно.

– Пойдемте.

– Я передумал, пристрели меня. – Руки на руле дрожат. Он дрожит.

– Вы должны сказать, что видели гадалку после Доггера. Что тут сложного?.. Вы ждали у заднего входа, пока у нее не закончится сеанс? Смотрели через окно на кухне?

– Да.

– И как только Доггер вышел, вы зашли?

– Нет. Она ушла наверх, а я зашел и ждал ее внизу.

– Вот и прекрасно, видите, как подробно. А потом вы ушли. Все хорошо. Ничего страшного. Очень логично. – Я воркую. Я себе отвратительна в эту секунду. – Я никому не буду рассказывать ни об украшениях, ни тем более о волосе. Такая сомнительная улика, правда? Никто мне не поверит, я всего лишь какая-то там женщина. А инспектор Митчелл обычный деревенский инспектор, ничего он не поймет. А потом вы поедете домой и выпьете. Хотите, я выпью с вами?

Он смотрит на меня пустыми глазами. Зрачок расширен. Я не уверена, что Финчли понимает, что именно говорю, но он должен считать интонацию. Меня тошнит. Я вдруг становлюсь очаровательна и обворожительна, он вдруг кивает. Головная боль едва выносима. Я щурю глаза. Вокруг Финчли расплывается желто-коричневая аура. Не сейчас. Нет. Я улыбаюсь.

– Пойдемте, Освальд, ну. Давайте. Это совсем не страшно.

* * *

Сержант Перкинс сидит за столом. Наверное, ждет ту. Из трубки. Простите, сержант, ваш галстук сегодня висит идеально ровно, но он не принесет вам счастья в личной жизни.

– Мы бы хотели поговорить с инспектором Митчеллом.

– Леди Харвуд?

Он смотрит на меня – улыбаюсь, он смотрит на Финчли – дергается, как марионетка, смотрит на пиджак – встает.

– Что у вас случилось, леди Харвуд?

– Мы бы хотели поговорить с инспектором Митчеллом.

Я улыбаюсь еще шире. Еще немного, и исчезну, останется только улыбка чеширского кота. Сержант Перкинс боится меня. Сержант Перкинс уходит. Я не могу перестать улыбаться и смотрю на Финчли. Очень долго. Отворачивается, бормочет что-то под нос. «Ненавижу Харвуд». Может, все же выстрелить?.. Все становится черно-белым. Как в телевизоре.

Инспектор Митчелл идет так быстро и смотрит так обеспокоенно. Его брови сведены. Его губы поджаты. Он держится очень прямо. Я не должна стрелять при инспекторе Митчелле. Я уже достаточно огорчила его своим прошлым визитом.

– Я привела вам своего друга, инспектор. Поговорите, пожалуйста, с ним.

– Как вы себя чувствуете, леди Харвуд? – Инспектор Митчелл бросает быстрый взгляд на Финчли, у того дергается глаз. Ха, слабак.

– Прекрасно. Я не нагрубила Перкинсу.

– Это-то и пугает. Зачем вам пиджак?

– Холодно.

– Думаю, тогда вам следует выпить чаю. Сержант Перкинс? Отведите леди Харвуд в комнату отдыха и возьмите у нее пиджак. Леди Харвуд его непременно отдаст. Ведь отдадите, леди Харвуд? – Я не могу говорить больше, киваю. В черно-белом мире распускаются цветы. Вокруг инспектора – зеленые, вокруг Перкинса – голубые. Я смаргиваю. Все становится нормальным. Надолго? – А мы пройдем с мистером Финчли, и он расскажет мне, что же произошло.

* * *

Я почему-то не помню, как оказываюсь в комнате. В моей руке – чашка чая, в руке Перкинса – револьвер.

– Что ж вы делаете, леди Харвуд! Могло, знаете ли, случиться несчастье.

Оно уже случилось, вы опоздали, сержант. Я улыбаюсь и отпиваю чай. В него что-то капает, не пойму что… Когда чай отпивается, я поднимаю глаза и оказываюсь в кабинете инспектора Митчелла. У меня нет в руках чашки.

– Что же вы делаете, леди Харвуд? Мистер Финчли сказал, что вы вломились в его дом и угрожали пристрелить.

– Он врет.

– Так. Вы не угрожали его пристрелить?

– Угрожала.

– Тогда, будьте добры, поподробнее.

– У Финчли была связь с одной из горничных. Она от него забеременела. Пошла к гадалке. Гадалка сказала ей уезжать из Лондона. Она уехала. Гадалка начала шантажировать Финчли. Он приносил ей украшения жены. В последний раз они поссорились. И он убил ее.

– Так. Хорошо. Вот и мотив.

Мысль пробивается через боль:

– То есть улики у вас есть?

– Леди Харвуд, как звали того бездарного инспектора в Шерлоке Холмсе, вы не помните?

– Лестрейд.

– Я похож на него?

– Нет. Но вы не ответили на вопрос про улики.

– Я сказал достаточно. А вы могли бы прийти со своими соображениями ко мне.

– Вас не было на месте.

– А. То есть это все же вы задурили Перкинсу голову. Так я и думал. – Я совершенно разбита. Я говорю совершенно не то. Слишком откровенно. Где моя сумка? Провожу ладонями по коленям, под пальцами только плотная ткань юбки. – И да, я бы вас выслушал. У вас есть доказательства этой теории?

– У меня есть признание Финчли. Но я посоветовала ему соврать. Сказать, что он просто ходил к гадалке узнавать про скачки после Доггера. Иначе бы мы не доехали.

– Это плохо. Вы усложнили допрос, подсказав мистеру Финчли вменяемую версию. Еще?

Инспектор сидит напротив, руки в замке, лежат на столе. Он специально это делает. Он совершенно точно не дурак. Он видит, как мне плохо и пользуется этим. Очень умно, инспектор, вы точно мой родственник.

– Серьгу, которую нашла в доме, я отдала обратно Реджине. Есть беременная служанка, записная книжка гадалки с записью о некоем Ф. И лошадиный волос в луже крови в гостиной гадалки.

– Так. Вы были в доме гадалки. Вы были в перчатках? – Плечи инспектора так напряжены, что кажется, будто на нем держится здание. Возможно, так оно и есть.

– Да.

– Тут вы молодец. Я могу вас попросить отдать книжку?

– Она у меня дома. Она и горничная.

– Можете вспомнить, Финчли сказал вам что-то важное? – Карандаш появляется в его руке из ниоткуда. Я молчу слишком долго, пытаясь припомнить, инспектор не двигается.

– Что бросил шар на пол. Вы его забрали? Почему на нем не было отпечатков?

– Леди Агата, вы явно плохо себя чувствуете, но можно было бы и запомнить, что я не буду делиться с вами деталями дела. – Карандаш скользит. Слова пишутся. У инспектора Митчелла черные волосы. Я не могу понять, все черно-белое или нет. Но самый главный вопрос все тот же:

– Я могу забрать Доггера? Сегодня.

Инспектор пристально смотрит на меня. У него дергаются уголки губ.

– Мистер Доггер и так бы вернулся к вам завтра. Но учитывая, что вы вот-вот упадете в обморок, я отпущу его сегодня. Вам нужен сопровождающий.

– Как?.. – От неожиданности слишком резко дергаю головой. От боли слишком сильно поджимаю губы. – Перкинс сказал, что его переводят.

– Он не мог этого сказать. Мистер Доггер был задержан, а не арестован, леди Агата. – Инспектор Митчелл говорит это так медленно и монотонно, словно объясняет латынь школьнику-дуболому. Коим я в его глазах, видимо, сейчас и являюсь. – Задержан до выяснения обстоятельств, и сидел он тут не из-за каких-то уникальных улик, а из-за упрямства и нежелания сотрудничать. Прямо как и вы, спешу заметить. – Школьник-дуболом. Да, я поняла, спасибо. – Похоже, это отличительная черта проживающих в Харвуд-Хаусе.

Я совершенно неожиданно говорю правду:

– Мне так жаль, инспектор, я такая дура.

Боюсь, что инспектор кивнет, но он не кивает – лишь постукивает тупой стороной карандаша по столу. Тук. Тук. Тук. Я терплю этот звук. Мне не нравится амплуа дуболома. Хотя оно идеально подходит под сущность.

– Возможно, излишняя самоуверенность в ваших действиях и была, но как минимум с поиском улик вы справились лучше полиции. Да простит меня суперинтендант. Я бы вас нанял. – Он медлит. Я пытаюсь переварить комплимент. Не получается. Меня так тошнит! – Где была записная книжка?

– В ящике с косметикой.

– А серьга?

– Золотая с бриллиантом. Упала в половую щель.

Он хмурится и кивает:

– Понятно. Секунду.

Встает, собирается подойти к двери, но потом неожиданно задерживается и смотрит на меня очень внимательно. Я с трудом оборачиваюсь – пытаюсь двигаться корпусом, а не шеей.

– Вы ведь знаете, что он засекречен?

– Кто?

– Военная карточка мистера Доггера изъята.

– Вероятно, это какая-то ошибка, я не знаю. Я недостаточно хорошо его знаю.

– То есть вы в курсе и вас это не смущает. – Он кивает сам себе. Инспектор Митчелл явно переоценивает мою осведомленность. Пусть. Это говорит лишь о том, что считает меня прозорливой. – Как и пристрастие мистера Доггера к лакрице. Хорошо. – Он открывает дверь в коридор и громко кого-то окликает: – Констебль! Приведите мистера Доггера. А туда второго.

– Финчли арестовывают или задерживают? – Я спрашиваю это из последних сил, у меня отчего-то слезятся глаза. Платок в сумке. Сумка…

– Леди Агата, я не буду отвечать на ваши вопросы, даже если вы попытаетесь плакать.

– Я не умею плакать.

– Что ж, и такое случается. – Йоркширская присказка звучит приговором.

Пытаюсь встать – получается, опираюсь одной рукой о спинку стула, пытаюсь держаться прямо – не получается. В кабинет порывисто входит Доггер, чуть ли не впечатывает в стену инспектора Митчелла. Он растрепан, у пиджака не выправлен ворот. Смотрит на меня. Зеленый, как листва, просвеченная солнцем. Сейчас начнет кричать. Сгребает меня одной рукой, прижимает к себе – чувствую, как губы касаются макушки. Кладу руки на его спину, пока не отпрянул, ладонями на прохладный хлопок рубашки, что-то чувствуется под тканью… Рубцы?.. Прижимает к себе еще раз очень сильно – слышу, как колотится его сердце, колотьба отдается в моем горле.

– Рекомендую вам провести разъяснительную работу с леди Харвуд. Она конвоировала к нам подозреваемого, угрожая ему револьвером.

– Агата вообще в Лондоне, инспектор. – Я слышу, как зарождаются слова в груди Доггера. Вибрация. Удивительно.

– А, тогда, как вернется, поговорите с ней.

* * *

– Где машина, Агата? Ты помнишь?

– Машина? – Я смотрю на Доггера, и меня пошатывает, Доггер как-то расплывается. Опять на улице темнеет. А где инспектор Митчелл? – Я не знаю. Дома?

Он подхватывает меня за талию и прижимает к себе. Становится спокойно. И спрашивает очень спокойно:

– Ты приехала сюда на чем? Ты не помнишь?

– На машине Финчли. До этого я шла пешком.

– Хорошо, сейчас я все устрою.

Он отпускает меня – жаль, – снимает свой пиджак, кладет его на бордюр и усаживает меня поверх пиджака.

– Он же испачкается.

– Ты никуда не уйдешь? – Присаживается на корточки, не забыв поддернуть брюки. Они даже не измяты. Доггер спит стоя?..

– Не планировала.

– Сиди, я сейчас приду, хорошо? Мы поедем в Харвуд-Хаус или в больницу?

– Ни за что. – Я вспоминаю запах карболки и ужасно покрашенные стены и закрываю глаза. Когда открываю – Доггер все еще здесь, но откуда-то у него в руках появляются ключи.

– Пойдем, Агата, пойдем.

– Куда?

– К машине. Домой.

– Точно. Домой. – Я пытаюсь встать, но рука проскальзывает по камню, и я утыкаюсь лбом в плечо Доггеру. Сижу так и не двигаюсь. Яркие вспышки под веками складываются в созвездия, потом они гаснут, и я снова могу говорить: – Извини, у меня очень болит голова.

– Ничего. Я помогу. – Сильные пальцы подхватывают под локоть.

Дальше что-то непонятное, Доггер сажает меня в машину, помогает перекинуть ноги внутрь салона. Мне неловко и ловко, фиксируюсь на нем на секунду – стоит полубогом и смотрит на меня. Я закрываю глаза, и больше ничего. Пустота.

Глава 12

Сушеный рубец

Просыпаюсь от того, что кто-то лижет руку. Приоткрываю один глаз. Гридигут. До сих пор не понимаю, как умудряюсь различать собак – выглядят практически одинаково. Разве что у Гризеля морда чуть наглее.

– Что такое, круассанчик? Где твой друг?

Я приподнимаюсь на локте – глаза закрываются сами собой, неподъемная тяжесть век, – оглядываюсь. Собаки же всегда ходят парой и…

– Боже! – Сонливость пропадает моментально. Доггер сидит в кресле у приоткрытого окна, курит и чешет Гризелю холку. Тот вытянулся на его коленях жирной сарделькой и похрапывает, заливая брюки слюнями. В других обстоятельствах даже поумилялась бы, но сейчас я слишком шокирована. – Что ты тут делаешь?

Я почему-то одета. И Доггер одет. Неинтересно.

– Смотрю, как ты спишь.

– Вслушайся, как это звучит.

Он улыбается и отворачивается к окну, как будто что-то разглядывает. За окном предрассветно светло. Я смотрю на часы – почти пять утра. Сколько я спала? Во сколько мы приехали? А мы вообще приехали? Ничего не помню. Кроме дула. Револьвера. Которое смотрело в лоб. Мой.

Передергивает. Кажется, что вчерашнее – сюрреалистический сон, «Предчувствие гражданской войны» Дали. Только вот запястье до сих пор тянет. Видимо, растянула мышцу. Может, я правда безумная? Зачем я все это сделала? А. Ну да. Ты гордишься, папа? Тебе уже все равно.

Вспоминаю, как Доггер помогал мне запивать таблетки – сил держать стакан самой уже не было. Он непривычно раздраженно выговаривал кому-то, что следовало принести шипучие, ведь я могу подавиться. Видимо, речь шла про аспирин. А вдруг это не безумие, а слабоумие? В любом случае вчера мне повезло – мужчина оказался слабохарактерной тряпкой. Вот значит, как бывает, когда деньги выходят замуж за красивое лицо. Но я вроде бы тоже… не Квазимодо. Но и не Феб де Шатопер, да, Доггер? Обеспокоенно смотрю на него: как же прекрасно, что не знает, о чем думаю.

– Прости, я за тебя волновался.

– Со мной все в порядке, просто устала. – У меня во рту мерзкий металлический привкус. Но голова, что удивительно, не болит.

– Есть с чего просто устать. Мне немного рассказали.

– Будешь возмущаться? – Спускаю с кровати ноги. Если чуть отклониться вперед, можно увидеть себя в зеркало… Боже, что за вид…

Гридигут так радуется, видимо, надеется, что сию же минуту поведу его на прогулку. Может, выпустить их в сад? Надеюсь, не разроют анемоны, те только собрались цвести. Нет, вдруг убегут?.. Купила за свои же деньги очередной источник беспокойства.

– Буду. Потом, когда придешь в себя, не сейчас.

Приглаживаю волосы. Не приглаживаются, пряди заломились и стоят врастопырку, как у ведьмовской метлы.

– Я нормально себя чувствую.

– Заметно, цвет лица особенно хорош.

– Отстань, Доггер, фу.

Говорю и только потом понимаю, что именно говорю. Внутри холодеет. Оборачиваюсь. Доггер смотрит на меня, потом бросает сигарету в банку – нашел все-таки свою любовь в переднике – и снимает с коленей Гризеля. Гризель недовольно лает, крутит толстым тельцем и обиженно забирается под кровать.

– Прости… Я…

– Ну, и какая я собака?

Он подходит к кровати, встает прямо напротив меня, вкладывает руки в карманы брюк. Когда Доггер молча смотрит, пристально разглядывая, то выглядит угрожающе.

– Никакая. Это шутка.

– А, ну я так и понял.

Встаю с кровати. Юбка ужасно измята. Резко провожу по ткани рукой, пытаясь расправить заломы. Бесполезно. Не пойму, я смущена или раздражена? Смущена своим внешним видом, а раздражена поведением Доггера. Никакого чувства такта: ему следовало встать и выйти, как только я открыла глаза. Ему вообще не стоило здесь оставаться. Это неприлично. Впрочем, не могу сказать, что возмущаюсь искренне.

– Пойнтер.

У меня, кстати, тоже проблемы с чувством такта. Особенно в начале пятого.

Он задумчиво покачивает головой:

– Неплохо.

– Еще раз подчеркиваю – я пошутила.

– Если я пойнтер, ты русская борзая.

Ах, вот как.

– У меня другая фамилия, с ней шутка не работает.

– Понятно. – Он задумчиво смотрит на что-то на прикроватном столике. Я не выдерживаю и тоже оборачиваюсь. Его так сразило что? Флакончик с гвоздичным лосьоном? Ну, простите, иногда у меня бывают проблемы с кожей… – Знаешь, Агата, я тоже по тебе очень скучал.

Притягивает за талию, наклоняется и целует. Настолько неожиданно, что первую секунду потрясенно созерцаю часть его носа и глаза. Колокольчики в голове вызванивают «О, благодать». Руки на моей спине. Успеваю обхватить его за шею, когда отстраняется и снова смотрит не на меня, а чуть в сторону:[32]

– Пойдем поедим, я уже вижу сквозь тебя стены.

Спроси сейчас кто-нибудь, как меня зовут, – не смогу вспомнить. Улыбаюсь, как дурочка.

* * *

– Садись.

– И что ты собрался есть? Миссис Тернер так рано не приходит.

– Соображу что-нибудь. Найду по запаху. – Теперь шутка про собаку будет преследовать меня до конца дней. Доггер быстро оборачивается, улыбается и продолжает колдовать над плитой. С другой стороны… будет и будет, ничего не сделаешь. Пиджак снят, рукава закатаны. Я подпираю голову рукой и наслаждаюсь потрясающими видами спины. Интересно, он отжимается? – Пока можешь рассказать последние новости. Их в переизбытке, я так понимаю.

Идет в кладовку. Гризель и Гридигут лают и стучат своими мисками.

– Еще слишком рано, друзья. Мистер Эндрюс придет за вами в 6:30, это когда большая стрелка…

Собакам все равно, где стрелки, они лают.

– Доггер, ты видишь там сушеный рубец?

– Возможно. – Судя по тому, как гремит банками и мисками, – миссис Тернер убьет его около шести. И кто будет организовывать похороны? Чур не я.

Возвращается с плошкой – вижу острые верхушки яиц – и дает мне четыре кусочка рубца. Доггер серьезен. Даже собачье угощение в его руках серьезно. Не думай о поцелуе, Агата, не думай, потом вечером, в спальне, будешь сидеть и хихикать сколько душе угодно. Держи лицо. Сделай вид, что ты… Ой, ладно в самом деле. Я все равно улыбаюсь, словно Доггер дает мне не сушеное мясо, а помолвочное кольцо. Вот-вот познаю все глубины своей глупости, хотя после вчерашнего, казалось бы, уже достигла дна Марианской впадины.

– Если говорить тезисно, я нашла в доме гадалки записную книжку с фразой о некоем Ф. – Финчли, как теперь очевидно. Почерк гадалки совпадает с почерком в письме от неграмотного шантажиста. И я нашла серьгу. – Гризель и Гридигут жадно набрасываются на угощение. Да, это, наверное, повкуснее Диккенса, хотя и он, судя по всему, показался им весьма приятным на вкус – от страницы с моим экслибрисом ничего не осталось. – Как оказалось, эта серьга миссис Финчли. Гадалка шантажировала мистера Финчли. Та узнала, что от него забеременела служанка, и Финчли таскал гадалке украшения жены, чтоб молчала. Своих денег у него нет, а жена – дочь генерального директора «Крагилл». Я не знаю, что это за фирма. Ты в курсе? – Доггер кивает, не поворачиваясь. Какой эрудированный мужчина. – Финчли был там после тебя, у них вышла ссора, он ударил гадалку шаром. Но шар он не забирал, а бросил на пол. Очевидно, его взял кто-то другой, как и ее записные книжки и украшения… Думаю, это шантажист, больше некому. Они же явно общались с гадалкой, я права, это сговор? Еще в дом залезли, переворошили твою комнату и мою. Ничего вроде бы не взяли, но поставили по центру моей спальни вазу. Я так понимаю, это намек… А, и в лужу крови еще влип волос Эсмеральды, лошади Финчли. И еще твой Фергюсон просто отвратительный, я его выставила.

Доггер поворачивается. Он взбивает в плошке яйца и выглядит неожиданно органично, как будто только этим всю жизнь и занимался.

– Да, я успел ему позвонить. Мортимер проорал в трубку, что ты ему угрожала. – Яйца взбиваются все более агрессивно. Венчик оглушительно стучит по металлическим стенкам. – Твой стиль, Агата, неподражаем.

– Стиль?

Неужели Доггер заметил, как я одеваюсь? А я в таком виде. Как будто участвовала в охоте на лису, но вместо лисы.

– Стиль взаимодействия с людьми. У всех есть стиль.

Нет. Не заметил. Размечталась. Доггер ставит сковородку на плиту, чтобы грелась, и начинает что-то резать – нож стучит. Как он так легко все нашел на чужой кухне? Вряд ли миссис Тернер ввела его в курс дела.

– Ты пояснишь?

– Как ты выпроводила Мортимера?

– Сказала, что изобью себя, а тебе скажу, что это он.

Доггер закашлялся. Вероятно, это нервное.

– А как ты заставила Финчли идти за тобой?

– Я плохо помню, если честно. Сперва был длинный и запутанный внутренний монолог, потом я подошла к нему и сказала, чтобы стрелял. Он, естественно, не выстрелил, как ты можешь догадаться, ведь я сижу прямо здесь, а не лежу в прозекторской. В итоге я забрала у Финчли револьвер и сказала, что сама его пристрелю.

Вместо кашля – молчание. Гусь прошел по моей могиле, а в комнате шеф-повара раздался такой громкий щелчок, будто порвалась струна пианино.

– Стиль. Ты взаимодействуешь с людьми особым образом. Хорошо, кстати, что ты выставила Мортимера столь беспардонно, это может пригодиться.

– Пригодиться?

Доггер кивает, как обычно, не стараясь ничего объяснить. Даже не оборачивается. Откровенно говоря, я ждала сочувствия или некоторого участливого утешения, а не кивков. Да, Доггер определенно не лишен талантов, но все они в какой-то другой, не интересующей меня области – ничего из сферы взаимодействия с женщинами. Хотя вот у Мэттью все таланты именно из этой сферы, а толку?

– Только не подумай, что я все это одобряю. Я, откровенно говоря, в ужасе.

Я едва слышно фыркаю. Если это ужас, то Доггер плохо репетировал перед зеркалом.

– Хорошо держишься в таком случае. Так зачем ты пошел к гадалке? Ты понял, что она написала письмо?

– Я понял это только у нее на сеансе. – Он долго молчит, слышно лишь, как стучит нож, но и тот вскоре замирает. Доггер поднимает от разделочной доски голову и смотрит в окно. Самое смешное, я так четко представляю, что видит, будто его глазами смотрю: гравийная дорожка почти вровень с нижней рамой, очень старый куст магнолии – почти уже дерево с извитыми стволами, и россыпь трехцветных фиалок под ним. – Мы часто ходили с ребятами во время войны. Из интереса. Знаешь, многие из гадалок неплохо разбираются в людях. Когда пришел, она совершенно неуместно начала говорить, чтобы я срочно уезжал. Я много думал в камере, как все это можно расположить, чтобы выглядело логично. Давно этим не занимался. И не хотел больше, честно говоря.

«Это», «этим» – попробуй пойми, о чем он. Вряд ли же Доггер давно не думал? Хотя предложение по смыслу выстраивает именно так. А еще он снова уходит от вопроса, но понимаю это слишком поздно – в момент, когда начинаю задавать следующий:

– Этим? Гаданиями? Ты что, тоже гадалка?

Доггер смеется, выливает омлетную смесь – вероятно – на шкворчащую сковородку, накрывает крышкой и наконец поворачивается. Скрещивает руки на груди. Да, так и стой. Чудесно.

– Тоже? А кто еще гадалка? Я не в курсе.

– Соседка напротив, Мэри. Она постоянно торчала в окне, следила, кто приходит и уходит. Она раньше тоже этим… – и я туда же, – гаданиями занималась. Я была на заднем дворе мадам Психе. Там узкий переулок, можно войти и уйти. Шанс, что кто-то заметит, сомнительный. Если только случайно. Так я права, шантажист забрал дневники и прочее? Зачем он выгораживал Финчли?

– Да, Макс, бывший друг твоего отца, наш добрый шантажист. Тот, второй, о котором я упоминал, к сожалению, умер. Его звали Гарри. Тоже, кстати, что-то легочное. – Доггер хмурится, как будто видит некую взаимосвязь. – И он не выгораживал Финчли, он подставлял меня. Думаю, Макс сам планировал убить гадалку, но Финчли успел раньше.

– Макс следил за ее домом?

– Я был у гадалки два раза. Первый раз, чтобы договориться о времени, второй раз на сеансе. Поэтому Макс знал время, когда я должен прийти, и – да, он следил. Думаю, если бы Финчли не управился шаром, у гадалки под ребрами был бы нож с моими отпечатками.

– У него есть нож с твоими отпечатками? Откуда?

– Я же пользуюсь ножами. – Доггер поднял разделочный тесак, которым резал лук, и задумчиво рассек им воздух. Тоже получилось весьма органично. Прямо мастер на все руки, как мистер Эндрюс. – При желании можно достать. Тогда бы я так легко не отделался. А так Максу пришлось импровизировать и получилось не очень правдоподобно.

– Ты говоришь ужасные вещи.

– Старайся про них не думать. Я же стараюсь не думать, зачем ты пошла призывать убийцу к ответственности.

– Я хотела тебе помочь.

Не только это, но вторая часть слишком личная, не готова делиться ей ни с кем.

– Агата… – Он было включает менторский тон, но, к счастью, сразу же понимает, насколько бесполезно читать мне нотации. – Ладно. Ничего. Все произошло, как произошло.

– Это ты накануне убийства вернулся в дом так поздно?

– Да. Гулял. – Какое неожиданное откровение. Я окидываю Доггера взглядом. Не очень-то он похож на романтичного юношу, любителя гулять под луной. Скорее уж напоминает Робин Гуда. Робин Гуда, который всаживает богатею в глаз нож во имя заботы о бедных. Интересно, я подхожу под категорию бедных? Вряд ли. Если только духовно нищих. – Не смотри на меня так, инспектора Митчелла этот ответ тоже не устроил.

Доггер отворачивается посмотреть под крышку. У меня чувство, что он специально затеял готовку – прекрасная возможность избегать пытливого взгляда собеседника в стратегически важные моменты.

– В любом случае, пока я здесь, в дом Макс не полезет. Кстати, а это… – Обрывает себя, снова отворачивается. Да, Доггер специально свел разговор и готовку в одно. Причем я в невыгодном положении: во-первых, постоянно отвлекаюсь то на его плечи, то на спину, во-вторых, вынуждена сидеть и ничего не делать.

– Что он так вцепился? Думает, у меня тут несметные богатства?

– А что – нет? Что это за кастрюля? – Он ткнул в одну из викторианских кастрюль из меди – парадно расставлены на специальной полке. Надо, кстати, сказать Милли, что пришло время слез и полировки.

– Она из batterie de cuisine[33]… Они закупались для французского шеф-повара в…

– Неважно. Сколько она стоит?

– Понятия не имею. – С удивлением смотрю на ряд висящих медных сковород. – Я даже не знаю, пользуется ли миссис Тернер ими. Но ты же понимаешь, я никогда не продам и собачьей миски из этого дома?

– И кто об этом знает? Ты? Я? Вряд ли Милли предоставила гадалке полную оценку твоих планов и намерений.

– Откуда ты знаешь, что Милли к ней ходила?

– Это очевидно.

– А еще что тебе очевидно?

– Немного. Макс вступил с гадалкой в долю, наплел ей, наверное, что-то про Агастуса. Не правду, конечно, а то бы она как-то намекнула об этом в письме… От такого взаимодействия сплошные плюсы: он в курсе всех событий в доме, контролирует ситуацию, чувствует себя хозяином положения. А про два письма: Макс, скорее всего, надеялся, что ты либо не найдешь письма отца, либо не поймешь, что это, поэтому попросил написать гадалку. Он не принял в расчет меня.

– Боже, это так сложно.

– Да не очень. Уверен, если бы ты была в спокойном состоянии, ты бы все поняла сама.

Мы некоторое время молчим. Я пытаюсь прикинуть, сколько может стоить медная кастрюля. В голову лезет ужасная история про Кейт Вебстер, которая сварила свою хозяйку в кухонном котле, а потом этот котел с радостью выкупили желающие приобщиться к истории своей страны. Хм. А правда, если Милли меня в ней…

– Готово. Но нужна тарелка. – Так углубилась в мысли о том, какая часть моего тела влезет в кастрюлю, астрономически взвинтив на нее цену, что не заметила, как Доггер закончил. Он стоит со сковородкой в руке и вопросительно на меня смотрит.

– Тарелка? Одна? А ты?

– Я не хочу.

– Тогда и я не хочу.

Он тяжело вздыхает.

– Хорошо. Я тоже буду.

Я достаю из буфета две тарелки – ничего интересного, обычный фарфор – и ставлю на стол. Доггер лопаточкой делит омлет на две части, себе кладет поменьше, мне побольше. Какой оптимист. Но пахнет весьма неплохо. Садится не напротив, а рядом. Наверное, это что-то значит. Но пока я думаю не о способах рассадки за столом, а о том, как мадам Психе размозжили голову, и о том, как ужасно выгляжу. Чувствую себя, кстати, тоже не очень – странная слабость в руках. Не хватает ножей. Чем меньше приборов на столе, тем выше шансы начать есть руками. Пока достаю ножи из ящика буфета, понимаю что не могу больше сдерживаться. Убийство, угрозы убийства, шантаж – это, конечно, прекрасная разминка для ума, но я хочу быть Арчи Гудвином, а не Ниро Вульфом.[34]

– Так почему ты изменил мнение про вздорных наследниц? – Рядом с тарелкой кладу нож, а руку кладу ему на плечо. Доггер не дергается. Он ковыряет омлет и не подымает головы.

– Про кого?

– Меня так инспектор Митчелл назвал.

– Метко.

– Доггер.

– Садись и ешь, пожалуйста. Я не буду говорить, пока ты не начнешь есть.

– Шантаж?

– Модная штучка в наше время, да?

Я сажусь и запихиваю в себя кусок омлета, забыв про чертов нож, чтобы вышло быстрее, просто отсекаю вилкой. Доггер берет мою руку, мои пальцы между его – замок. Он очень серьезен.

– Ты подкупила меня «бычьим глазом».

Поглаживает большим пальцем по запястью, рисует круги. Оказывается, это очень приятно. Я впихиваю в себя еще омлет. Чуть не поперхиваюсь от волнения.

– А если серьезно?

– Думаю, твои чувства вызваны скорбью и скоро ты поймешь, насколько я неподходящий вариант. Но пока я, как настоящий эгоист, могу подержать тебя за руку. Буду вспоминать об этом грустными одинокими вечерами.

Да, конечно, одинокими, обязательно найдется какая-нибудь Эмма или Полли, которая вцепится в него насмерть. Прямо как я. Но мне можно. Я в конце концов Ласселс, а Ласселсы рабовладельцы по натуре.

– Ты не можешь знать наперед, кто для меня подходящий вариант…

Теперь кладет мою ладонь поверх своей и мягко поглаживает каждый палец. Мы совершенно точно не делаем ничего неприличного, но ощущения у меня именно такие. Возможно, дело в том, как смотрит – зеленый помутнел, как будто Доггер пьян.

– Какой-нибудь виконт…

– Какой-нибудь виконт. Молодой, красивый, богатый?

– Да. – Он не смотрит на меня, только на мою руку – так внимательно, будто хочет сфотографировать в памяти. Я в таком раздражении, что впихиваю в себя еще кусок. Проглатываю, не разжевывая.

– Или герцог?

– Ты в ярости?

– Именно. Это же мой стиль взаимодействия. – Я мягко освобождаю руку из клетки его пальцев. Боже. Как там Милли говорила? Тугой. Идеально. Спасибо, Милли.

– Ты хотела честный ответ. Вот он. Он не должен тебе нравиться. – Смотрит – как вызов бросает. – Если бы я тебе соответствовал, поверь, я бы не медлил.

Не верю. Это удобно, говорить в таком умозрительном плане: а вот если бы это, а вот если бы то – похоже на избегание реальности и нежелание брать на себя ответственность. Удивительно, как избегание сочетается в Доггере с решительностью.

Я задумчиво смотрю на кусок омлета. Был помолвлен. Возможно, разрыв прошел травматично и теперь ему спокойнее жить в воздушных замках. Безопаснее. Помню, читала про Джонаса Хенвея, и меня так удивило, что в молодости он испытал разочарование в любви и поэтому на всю жизнь остался холостым. Нет, «удивило» неправильный глагол, я была сражена глубиной мужской глупости. Не хотелось бы думать, что Доггер страдает от чего-то похожего, но… ковыряет омлет так расстроенно… Ладно. Эмоциональные встряски вроде бы не ввергают его в хорошее настроение, можно попробовать задачки на логику.[35]

– Странно, я думала, ты считаешь моего отца умным человеком.

– О чем ты?

– А ты подумай, мастер криптограмм, анаграмм и прочих грамм.

Он усмехается и чуть приподнимает брови, но в глазах интерес.

– Ты меня дуришь.

– А может быть, и нет.

– А может быть, и да. Агастус не мог так все рассчитывать. – Доггер отстраняет ногой Гридигута, тот не оставляет попыток взобраться на его колени и пожрать все съестное со стола.

– Но письмо-то он положил в пижамы, а тебе сказал приехать без вещей. Что на это скажешь? Совпадение? Не думаю. И на похоронах был еще один мужчина.

– Джейреми? Он женат.

– Вот видишь.

– Да перестань… – Доггер улыбается, но как-то неуверенно. Зеленый светлеет. – Как Агастус мог…

– Мистер Доггер, святой вы человек, вы ее накормили! Дайте я вас обниму!

Обескураженно-испуганное выражение лица Доггера, когда миссис Тернер прижимает его к своему необъятному бюсту, стоит каждого съеденного через силу куска.

Глава 13

Пятнистый Дик

– Так, ребята! Сидеть! Гризель молодец! А Гридигут не умеет сидеть, только тявкать!

Кто это? Я выглядываю из-за вейгелы, чуть пригинаясь. На лужайке смутно знакомый мужчина увлеченно беседует с собаками. Сам факт беседы неудивителен, с ними все разговаривают, но кто он и что здесь делает? Я в раздражении отвожу цветущую алым ветвь от носа. А. Мистер Эндрюс же говорил про Колина из автомастерской. Скорее всего, это он и есть. Я выхожу из-за куста, чуть не спотыкаюсь о кочку бронзовой осоки. Судя по всему, это новоприобретение мистера Эндрюса – не зря же ездил в Харвуд. Кочка выглядит уместно, прекрасно сочетается с карликовой хостой рядом.

– Колин, здравствуйте. Как продвигаются тренировки?

Собаки бегут ко мне, спеша испачкать лапами подол, и даже не обращают внимания, что из рук Колина выпадают на газон кусочки угощения. Он присаживается собрать их дрожащими пальцами, белый как мел.

– З-з-здравствуйте, л-л-л-леди Х-х-харвуд. – Не поднимает глаз. Удивительно, когда говорил с собаками, не были слышно и намека на заикание. – Х-х-хорошо.

– Извините, я вас прервала. Это ваше первое занятие?

– В-в-второе.

– Прекрасный результат.

– С-с-спасибо.

Разговор не клеится, Колин явно испуган и совершенно не знает, как себя подать – так и сидит на корточках, копается в траве.

– Не буду вас отвлекать. Заходите после на кухню, миссис Тернер угостит вас чаем и «Пятнистым Диком».[36]

– С-с-спасибо, н-н-о р-р-работа.

Неужели в деревне уже узнали о моей увеселительной прогулке к Финчли и окончательно утвердили в амплуа буйнопомешанной? Впрочем, сложно поверить, что автослесари настолько впечатлительные люди.

– Как угодно, Колин. В таком случае продолжайте. Если у вас, конечно, получится вновь привлечь внимание собак, похоже, я испортила занятие. – Гризель повалился на спину, требуя любви, внимания и ласки. Чудесные собаки. Если научить их еще и двери открывать, цены им не будет.

– Гризель, Гридигут! А ну-ка!

Толстые круассанчики моментально разворачиваются и семенят на зов, впрочем, без особого энтузиазма. И где его заикание? Интересно.

До черного входа идти ближе – я решаю срезать через кухню и застаю миссис Тернер в прекрасном расположении духа: готовит и поет старый романс про иву, не попадая в ноты. Возможно, я избегу…

– Пятнистого, леди Агата?

Нет, не избегу. Неожиданно для себя останавливаюсь и оборачиваюсь назад, к окну. У Колина приятная внешность. Он рослый, подтянутый, чернявый, в меру скуластый и выглядит опрятно.

Ива станцует,

И ива станцует

О, как я хочу оказаться в объятиях

Того, кто мне дорог,

Того, кто владел моим сердцем однажды.

Хм. Может, миссис Тернер и права.

– Колин занимается с собаками на лужайке. Он всегда так сильно заикается?

– А, Колин хороший парень, робкий просто. Всегда таким был… как нарциссик. – С каких пор нарцисс стал робким цветком? На нем навек печать самовлюбленности – да, но как это сочетается с робостью? Впрочем, миссис Тернер всегда имеет свой взгляд на вещи. – Ему с женщинами тяжело, чуть начнет говорить, и глаза в пол. С детства. Они ж через дом от нас живут, так вот он от моей Клары как от огня всегда…

– А сколько ему лет?

– Да чего-то к тридцати, где-то так. А вы чего вдруг, леди Агата?

– Он женат?

У миссис Тернер лицо вытягивается. От теста, которое держит в руках, отрывается кусок и с мягким шмяк падает на разделочную доску. Да, наверное, стоило сформулировать мысль более элегантно.

– Так нет вроде. Леди Агата, вы это… Колин, он ж из простых, вы ж… А как же мистер…

Даже так. Неужели выгляжу настолько отчаявшейся?..

– Я не для себя.

– А-а-а-а, поняла-поняла, – она кивает, как будто и правда понимает, – извиняйте, леди Агата, я ж как ляпну… Так это…

Милли весело вбегает, во рту частокол шпилек – спешно вынимает их из пучка в попытке распустить волосы. Натыкается взглядом на меня и замирает, тут же потупившись. Понятно.

– Милли, мистер Доггер в китайском кабинете?

– Да, в кабинете сэра. – Речь из-за частокола неразборчива. Сама понимает, что делает что-то не то и не при тех людях, и выплевывает шпильки себе в руку.

Что ж, надеюсь, Доггер страдает там от невозможности созерцать мое великолепие – все утро не выходила, пыталась восстановить в памяти ход расследования Холмски – совершенно вытеснился из сознания реальными событиями. Только вот за реальные события мне не платят гонорары. На самом деле, сил писать не было, но хотелось несколько отвлечься, а иной способ мне неизвестен: ночью снилась мешанина из кавалерийского налета, Нельсона, который убеждал меня, что потерял свой глаз в прямом смысле слова – тот выпал из кармана, – и неожиданно – отца. Отец долго и нудно, что совершенно не соотносится с ним, как с рассказчиком, доказывал, что если все курят, то и мне пора начинать. Интересно, последняя часть – эвфемизм на что? Кто бы знал.

– Как себя чувствует Ирма?

Разговаривала с ней вчера: Ирма так рвалась работать, что начала мыть полы. Естественно, я сочла это неприемлемым. Пришлось дать ей более подходящее задание – протирать пыль в галерее, что тоже чересчур, но вряд ли спровоцирует роды.

– Ой, леди Агата, она прям тише воды, ниже травы, только метелкой машет, как подорванная.

– Прекрасно, надеюсь, такое рвение будет тебе примером, Милли. – Она недовольно дует губы. Неужто думала, что мы теперь подружки? – Предупреди Ирму, что с ней может захотеть поговорить инспектор Митчелл. Должен приехать сегодня.

* * *

Только заношу руку, чтобы постучать в филенку, как из-за двери доносится:

– Да, Агата.

У Доггера пугающе хороший слух. Хотя, возможно, я слишком громко цокаю каблуками, что пугает сильнее.

Он курит, а на столе лежит разложенный листок из «Таймс» с кроссвордом. Но карандаша не видно. Это вариант медитации? Держит большие пальцы на висках, а ладони сложил козырьком над бровями. Смотрит на меня как капитан корабля на неизведанный берег. Сурово. На углу стола банка. Похоже, это уже неотъемлемая часть интерьера. Дубовый стол, чиппендейловский кабинет и банка из-под бобов.

– Ты можешь не стучаться, Агата, это же твой дом.

– Может, ты не одет.

– Интересные у тебя представления о моих привычках.

– Я женщина с фантазией. – Он хмыкает. Скепсис? Вот уж зря. Я присаживаюсь в кресло. Что делать с ногами, кстати, так и не решила. Модная миссис Финчли сидела как-то… Хотя ее муж крутил интрижки с горничными – сомнительный пример для подражания. А может, дело совсем не в том, как сидеть, а в чем-то другом. Тогда я, пожалуй что обречена на неуспех. – Чем ты занят?

– Разгадываю кроссворд.

– В уме?

– Да, так интереснее.

Стоит, наверное, это как-то остроумно прокомментировать, но Доггер смотрит своими зелеными глазами, и мне сложно собраться с мыслями. Неприятное чувство. Скорее всего, у меня излишняя потребность в контроле себя. Может, собрать весь психоаналитический мусор из библиотеки, сложить на газоне, облить керосином и поджечь, как фашисты в тридцать третьем поджигали? Рассматриваю потолок. Неоклассический. Урны, розетки и орнамент из листьев аканта. Да, это безопаснее, чем встречаться с Доггером взглядом.

– Так что с шантажистом? Я не поняла из твоих объяснений, как ты планируешь поступить.

– Ты ничего не поняла, потому что я не собираюсь тебя ничего объяснять. – Он убирает руки от лица и чуть приподнимает брови. Что-то новое. Ирония. Как это? Он не собирается ничего объяснять. Я все еще за бортом? Я?

– О. – Что ж. Не думала, что столкнусь с реальностью, где мало что из себя представляю, так скоро. – Я немного забылась. Решила вдруг – разговор на равных возможен.

Я встаю. Он вскакивает.

– Агата, давай не будем.

– Что не будем?

– Я не хочу с тобой ругаться.

– Тогда перестань изображать из себя моего отца, ты меня в этой роли совершенно не интересуешь. – Кажется, говорю более раздраженно, чем хотелось бы.

Доггер ровняет листок «Таймс» на столе. На меня смотреть избегает, что не мешает мне испепелять его взглядом. Листок лежит идеально ровно, кстати.

– На самом деле я хотел, чтобы ты отдохнула. Хоть пару дней.

– Я не устала.

– Да, ты просто не ешь, не пьешь, не спишь, и тебя постоянно тошнит, судя по всему, – теперь он говорит слишком раздраженно. За его спиной часы в корпусе из золоченой бронзы 1796 года до сих пор исправно показывают время. Начало первого. Буду лучше смотреть на них, а не на то, как Доггер осуждающе складывает губы. Пальцы сцепляются в замок.

– Ванесса тебе рассказала?

– Нет, Ванесса осталась тебе верна. Зеленый цвет лица выдает.

– Это мой обычный цвет.

– Если так, то до встречи на обеде. – Он кивает в сторону двери и зачем-то приглаживает волосы. Еще ни разу не вышло – все время растрепан. – Полюбуюсь, как ты ковыряешь картошку, перекладывая ее с места на место, очень занимательно.

– Перестань издеваться.

– А что мне еще остается делать? Ты требуешь от меня все объяснить, но ничего не даешь взамен. Хочешь себя извести – вперед. Кто я такой, чтобы тебе мешать.

Даешь взамен? Что я ему должна дать взамен, простите? Я и так дала ему пижаму, не много ли он просит? Понимаю. Эмоциональный обмен. Это сложно. Попробую.

– Я не хочу себя извести. – Вот тебе ровно половина, Доггер, хотя, когда ты на меня смотришь, вторая половина, в которой как раз хочу себя извести, будто бы становится чуть меньше.

– Тогда зачем все это, Агата? – Скрещивает руки на груди и чуть наклоняется вперед, словно побуждая к ответу. – Ты кому-то что-то хочешь доказать?

Если это проявление заботы – вряд ли досужий интерес, – то оно подкупает. Я снова сажусь. Он нет. Может, листок и правда лежит чуть неровно. Мне не нравится, когда в разговоре приходится быть… оправдывающейся?.. защищающейся?.. отвечающей стороной.

– Я не знаю. Я просто не могу иногда есть. Это началось во время Блица, была тогда в Лондоне. Я хотела заняться этим вопросом, но отец заболел, стало не до того. Мне тяжело рассказывать, да и нечего особо. Ночью у меня получается съесть пару маковых печений. Если ты думаешь, что я от происходящего в восторге, то ошибаешься. У меня и так все юбки на скрытой резинке, устала их ушивать. – Обмен с моей стороны завершен. Не могу больше.

Обходит меня со спины и присаживается на кресло рядом. Отворачиваюсь, хочу прикусить ноготь, но не прикусываю. Вместо этого кладу ногу на ногу. Доггер упирает локти в колени, наклоняется вперед, сводит пальцы домиком, потом разводит. Сводит. Разводит. Хочется дать ему по рукам, чтобы перестал так делать.

– Мне жаль, что ты это испытываешь.

– Спасибо. – С-с-сочувствие. С-с-соболезнование. Змеиные чувства.

– Ты, конечно, очень… независимая женщина. Но, возможно, некоторые вызовы тебе все же не по плечу. – Доггер говорит так аккуратно, словно болотную почву прощупывает. Но не настолько аккуратно, чтобы я не щелкнула его по носу:

– Я разберусь самостоятельно.

– Хорошо, угрозы на тебя не действуют, это уже Мортимер с Финчли проверили. Уговоры, получается, тоже. Что мне сделать, чтобы ты меня услышала? – Доггер стоически сносит щелчок, как будто и не замечает – странно мягок. И этот наклон головы… И плечи. У него совершенно точно снова болит спина.

Что тебе сделать, Доггер? Ставлю ногу к ноге. Наклоняюсь вперед, даже руку поднимаю, чтобы глубокомысленно указать пальцем на потолок, а потом вдруг осекаюсь. А что хочешь ты, Агата Ласселс? На самом деле.

Доггер смотрит на меня запыленным зеленым – он озадачен, он хочет понять. Что ж. Вызовы бывают разные, ведь так?.. Иногда – чаще всего – обращены к нам самим. Я опускаю руку. Мне стыдно за себя же. Отчего в самом деле во мне такая жгучая потребность грубить приятным людям?

– Просто обними меня, не надо ничего делать.

Отворачиваюсь, чтобы не видеть, не знаю чего – отказа ли, качания ли головы, пренебрежения, удивления, – но, похоже, ничего и нет: он молча встает, опускается рядом с моим креслом на колено и обнимает за талию. Очень приятно. Я тяжело выдыхаю. Моя голова на его плече. Он не против. Его пальцы на моей спине. Я не против. Доггер пахнет сигаретами и почему-то мебельным воском.

– Попробуй поесть на обеде.

– Если настаиваешь.

– Настаиваю.

Это длится сколько-то. Можно посмотреть на часы, но я не смотрю. Мои глаза закрыты. Под пальцами ткань его пиджака.

Отстраняется и снова садится на место. Странно. Я чувствую себя лучше. Живее? Задумчиво смотрю на Доггера, а Доггер смотрит на ковер.

– Позвони, пожалуйста, сегодня Мэттью, попроси приехать, мне нужно с ним поговорить.

Мне кажется или упоминание Мэттью сейчас так же уместно, как рассказывание анекдотов?..

– У этого четыре ноги, и это может летать, что это?

– Прости? – Он удивленно смотрит на меня. Вот, теперь все точно нормально.

– Зачем мне звонить Мэттью?

– Хочу, чтобы ты ударила меня и выгнала из дома.

– Доггер, бросай разгадывать кроссворды, они внушают тебе странные идеи. – Я откидываюсь на спинку кресла, я шучу, но мне совершенно не весело. Если бы тут были перчатки, стягивала их минимум полчаса – не знаешь, как взять себя в руки, освободи их сперва от перчаток. Между нами очень большое расстояние в полшага и очень громкое тиканье часов. Не знаю, о чем он думает. Я думаю о том, что у него болит спина.

– Ладно. – Наконец он решается. – Агата, представь, что ты шантажист.

– Легко.

Он медлит и хмурится, будто старается осознать:

– Странно, но я тоже легко это представляю. Хорошо. Ты шантажируешь мужчину. У тебя есть на него рычаг давления. Но он умирает. Тебе очень нужны деньги. У мужчины есть дочь, она наследует состояние. Ты решаешь шантажировать ее. В деревне у тебя есть подельник, получающий информацию из дома – деньги большие, надо быть уверенным в исходе дела. Ты рассказываешь подельнику про дочь и сподвигаешь его написать письма. Тем самым ты подставляешь подельника. Но появляется некто, кто знает тебя лично. Этот некто тебя пугает.

До этого момента все звучало логично.

– То есть ты пугаешь Макса?

– Очевидно.

– Чем?

– Неважно.

Как же неважно? Мортимер боится Доггера. Макс, который собирался хладнокровно убить гадалку, боится Доггера. Вопрос – кто такой Доггер? Смотрю на его плечи и не понимаю, чего тут бояться? Чего я не знаю? Очевидно, многого. Но симпатия никуда не девается, даже как будто становится больше. К своему ужасу понимаю, если и совершал-совершит-будет совершать нечто ужасное, я предприму попытки с этим примириться. Всегда считала себя принципиальной женщиной. Но, оказывается, стоит меня поцеловать, обнять – и вот вам: Агата превращается в слабохарактерное желе.

Впрочем, симпатия затмевает и разочарование собой. Я с трудом ее контролирую, пытаясь хотя бы казаться сосредоточенной. Впрочем, а оно мне надо? Копаться в чужом прошлом? Что изменило откровение про отца? Почувствовала ли я к нему омерзение, так упорно навязываемое обществом? Нет. Мне все равно. Это не мое дело. В моем мире отец такой, каким он себя показал – понимающий, ироничный, строгий. Даже «Тезауруса английских слов и фраз» Роже не хватит, чтобы описать его, но среди определений точно не будет «внушающий омерзение и страх», хотя другие тоже отца боялись. Я видела иногда страх в выражении лиц визитеров: подобострастно смотрели в серые глаза, но серые глаза оставались холодны, как гладь пруда в осенний безветренный день, и вот тогда появлялся он. Ужас.

– Подожди, важный вопрос. Я хотела тебя спросить – в письмах было, что отец ему платил?

– Я не понял, Агата. Я даже не понял, отвечал ли Агастус ему. Мне кажется, Макс неправильно рассчитал: надеялся, что твой отец… ослаблен болезнью, а он, наоборот, как будто отстранился. Не знаю. – Доггер качает головой и смотрит на свою банку так внимательно, будто на этикетке набран ответ. – Ты можешь попробовать отследить по бухгалтерским книгам.

– Я не хочу.

Я не хочу и мысли допускать, что отец мог сдаться. Это слишком. Силы озвучить идею, пусть и косвенно, нашлись, а сил ее развить уже не хватает. Доггер кивает. Вероятно, он не понял по этой же причине. Доггер, который строит такие сложные схемы, не мог не понять.

– Но я даже не вступила пока в наследство. Откуда у меня средства?

– Во-первых, Макс в подвешенном состоянии и не может долго ждать, он и так слишком затянул с Агастусом. Во-вторых, Агата, еще раз тебе говорю, посмотри вокруг. Можно потребовать Тернера, – он кивает в сторону акварелей Харвуд-Хауса, – или Гейнсборо. Или и того, и другого, и перепродать на черном рынке за хорошие деньги. И у тебя же должны быть свои деньги?

– А вот не скажу.

Он смеется и потирает глаза рукой. Он устал. Вокруг глаз желтизна. Он же не спал, сидел и… наблюдал… за мной. Я говорю во сне? Боже. Надеюсь, что нет.

– Хорошо, молчи. Продолжим. Тебе надо убрать меня. Сперва ты пытаешься подставить меня убийством. Но так, как ты планировала, не вышло, моя причастность к делу выглядит невразумительно, меня отпускают. И ты совершаешь ошибку – в период моего отсутствия залезаешь в дом. Все, теперь твое участие очевидно, твоя связь с гадалкой очевидна, даже если бы отец уничтожил криптограммы. Твои действия? Тебе нужны деньги. У тебя нет рычагов воздействия. Что ты сделаешь с тем, кого боишься и кто мешает тебе? Как тебе заставить дочь отдать деньги?

– Угрозами – рассказать о гомосексуализме отца.

– Хорошо, это работает на дочь, но я все еще здесь.

– Тебя надо обезвредить.

– Как?

– Никак.

Направление, которое принимает беседа, мне совершенно точно не нравится. Настолько, что я готова встать и выйти вон.

– Агата, ты сама просила рассказать о планах. Вот они. Участвуй.

– Я передумала, я пойду работать. – Я действительно пытаюсь встать, упираюсь ладонями в подлокотники, но он успевает первым – перехватывает за руку и заглядывает в глаза. На этот раз заглядывание вызывает не раздражение, а страх. Доггер не жесток, но слишком настойчив. Отвожу взгляд. Узор ковра действительно очень интересный. Вообще интерьер в кабинете просто изумительный, готова его разглядывать снова и снова.

– Давай. Отвечай. Как?

– Убью тебя. Полиция не знает про меня, а дочь не сможет дать полную картину, потому что тогда придется рассказывать третьим лицам про семейные тайны, которые… Убью тебя.

– Вот.

– Это ужасно.

У меня отчего-то руки слабеют, холодеют. Отчего-то. От ужаса. Я смотрю, как Доггер сжимает мое запястье. Мне не больно. Давайте все мужчины, что касались меня, умрут? Доггер, Мэттью, Фергюсон, Финчли. Последних двух не жалко, я довольно мстительна. Так может быть, это правда проклятье, о котором говорила Милли гадалка? Только не Ласселсов – некоторые даже были счастливы в браке, – а лично мое? Почему бы и нет.

– Может быть, но это испугает тебя и парализует. И ты станешь сговорчивее.

– Вот уж вряд ли. – Кажется, произношу это без должного энтузиазма. – Но он же работал с отцом… И с тобой… Вы враждовали? Откуда такая ненависть?

– И? С гадалкой, я думаю, они не только вместе работали.

– Да, она старалась выглядеть отлично.

– Это не ненависть, а, скорее, Макс в безвыходном положении. – Доггер достает портсигар, достает сигарету и постукивает ею о коленку. Как же тоскливо. Я тоскливо смотрю в сторону. Викторианские книжные шкафы. Красное дерево. Отделка латунью. Доггер хочет прикурить, но отчего-то медлит. Я часто думаю, вот стоит пережить «это» и станет легче. Но отчего-то легче никак не наступает. – Скоро мы узнаем насколько. Подойди к окну, пожалуйста.

Делаю, как просит. Мы на южной стороне, из окна прекрасно видно озеро. Вокруг него дубы, буки, грабы. Свет бликует и будто растекается по воде, тут же тревожится рябью, пропадает, съедаемый отраженными тучами.

Две террасы – верхняя, нижняя. Уже можно выносить кованую мебель. Для чего? Для чего, Агата? Рука скользит по бархату занавески. Зачем, Агата? Я хочу развернуться и уйти, но утыкаюсь в Доггера – подошел совсем неслышно. Он тоже как-то странно на меня смотрит, не могу понять.

– Озеро естественное?

– Нет, в 1770-х годах сделал Умелец Браун. Видишь соцветия? Бордо? Отец высаживал рододендроны в тридцатые. В начале лета особенно красиво… А вон тропинка к гималайскому саду. Там… неважно. – У меня совершенно нет настроения говорить о том, что люблю. Гималайский сад. Сколько сотен фунтов нужно на его восстановление?

Доггер никак не комментирует рассказ, молча кладет руки на мои плечи, пригинается и шепчет на ухо:

– Дуб на три часа, ветка над водой. Видишь блики? Посмотри вскользь и отведи тут же взгляд.

– Да, это свет от воды, может быть. – Я снова не хочу думать в заданном Доггером очевидном направлении. Мне не нравится это очевидное направление.

Мне сегодня не нравятся все направления. А потом спрашивают, отчего это я не ем. Действительно, у меня же столько поводов наслаждаться своей ответственной жизнью. Но и умереть тоже не могу, потому что тогда все развалится, в дом въедут американцы и продадут мой чиппендейл за гроши. Конечно, я видела, как ужасно люди живут в Ист-Энде, но почему это должно меня утешать? Там у всех семьи, дети, целый ворох стираных панталон и нестираных пододеяльников, а у меня прекрасный дом, прислуга, сад… Терзаюсь нервными расстройствами, духовно обделенная дура с избытком свободного времени. Нет, не утешает. Если оборачиваться на тех, кому повезло меньше, ты не будешь двигаться вперед, попадешь в пучину ностальгии и потеряешь все.

– Бинокль бликует. Когда не знаешь, что делать, следи за объектом.

Тревожное чувство – знать, что за тобой наблюдают. Мне не хочется в это верить, но я верю, потому что реальность чаще всего безжалостна и подкидывает тебе именно то, чего ты боишься. Я задумчиво смотрю на соцветия. Они колышутся на легком ветру, как…

– С чего ты решил, что это Макс? У мистера Тернера тоже есть бинокль, и миссис Тернер говорила, что он любит наблюдать в него за соседями. Может, в этот раз он решил посмотреть на нас.

– Я этого не знал. Он был в церкви? Похож на монаха Тука?

– Точно, похож. Как ты ловко подметил.

– Я уточню этот вопрос. – Он чуть медлит. – Ты все еще хочешь знать, что я планирую дальше?

Оборачиваюсь на него.

– Конечно. Отчего такой вопрос?

– Ты выглядишь…

– Я справлюсь. Бывало и хуже.

– Звучит, не сказать, что…

Я приподнимаю бровь, и Доггер решает не продолжать. Хватит, в самом деле – весь этот внутренний надрыв совершенно излишен. Он же не умер в конце концов. Крыша Харвуд-Хауса украшена балюстрадами и урнами. Сколько лет их не реставрировали? Ветер, эрозия, солнце, дождь, гроза – они все стоят и стоят, и я так привыкла к ним, что почти и не замечаю, не запрокидываю голову, проходя по парадной лестнице. А ведь ножка одной из урн вполне может разрушиться, и урна полетит прямо мне на голову. Вряд ли дом может противостоять банальной физике. Но об этом я не переживаю. Впрочем, теперь немного переживаю, но дело не в этом.

– Так зачем мне звать Мэттью? И я не умею давать пощечины. Придется сперва потренироваться на подушках, чтобы вышло естественней.

– Я сделаю вид, что уезжаю в Лондон. А потом вернусь, но так, чтобы никто не заметил. Вероятно, в это время Макс оставит тебе письмо с инструкциями, если, конечно, все пройдет правдоподобно. Пока меня не будет, с тобой побудет Мэттью.

При упоминании Мэттью он морщится.

– А с чего вдруг ты уедешь?

– Мы разыграем сценку перед окном.

– Как Панч и Джуди? Прости, Доггер, я не понимаю. – Он смотрит в окно и отступает на пару шагов, в глубину комнаты, к столу.

– Как я тебе отказываю.

– В чем ты мне отказываешь?

Он тяжело выдыхает и присаживается на стол, скрещивая руки на груди.

– Обычные варианты – скандал в общественном месте, неприличные предложения от меня – не подходят из-за особенностей наших характеров. – Он не останавливается, продолжает, хотя мои глаза все увеличиваются и увеличиваются. И я совершенно не могу их контролировать. – Думаю, Макс купится и рискнет. У него должны быть нервы на взводе, уцепится за любую возможность. Тем более нечто похожее в моей биографии уже было. Мне пришлось расторгнуть помолвку, я говорил. Макс об этом знает.

Но он не говорит саму суть. Вокруг все говорит, а суть нет. Думаю, Доггеру неловко. Думаю, из-за этой неловкости Доггер и сегодня так удивительно, обходительно красноречив.

– Так. Ты мне? Откажешь? Ты? Ты? – Я повторяю это проклятущее «ты» еще несколько раз, словно повторы могут отразить глубину моего удивления. Хотя это даже не удивление. Это что-то сродни… К черту! – Я обращусь к тебе с предложением? А ты мне откажешь? Надеюсь, для правдоподобия мне не надо будет прийти в кабинет голой и встать перед окном?

Он молчит. И смотрит на меня. Так долго не моргает, что глаза поддергиваются дымкой. Потом вдруг кивает и быстро отвечает:

– Нет, конечно. Такого делать не надо.

– Спасибо. То есть я правильно понимаю, что мое поведение выглядит так, что я тебя домогаюсь, как Финчли горничных? И это очевидно какому-то там Максу с биноклем?

Даже не знаю, на кого в этот момент я бы хотела, чтобы упала урна с крыши – на Доггера, Макса или на меня саму.

Доггер закатывает глаза и отворачивается. Не могу быть уверенной, но, кажется, у меня пунцовые от злости щеки.

– Агата, этой ситуации нет. Успокойся. Она умозрительная и…

– Подходит под характеры.

– Да.

– Вот такие мы с тобой люди.

– Да.

– Одна домогается, а второй святой Петр и ненавидит грех.

– Господи. Теоретически ты могла бы проявить настойчивость, а я бы мог отказаться из-за своих принципов.

– Доггер, это настолько двусмысленная фраза, что, возможно, тебе стоит опасаться, что тебя пристрелит не Макс, а я. И не когда-то там, а прямо сейчас.

– Прости, я не знаю, как это сформулировать более прилично. Я уверен, ты понимаешь, что я имею в виду. Никто и никогда не видел, как я домогаюсь женщин. Макс сразу поймет, что это выдумка. Но что тебе придет в голову, он не знает. Макс знает, кто тебя воспитывал, и что если Агастусу что-то было нужно, он применял любые средства, чтобы это получить. Это твой стиль – выставить меня вон, если я не оправдаю надежд. И то, что я называю предложением, может быть что угодно. Макс додумает сам, что именно и как ты мне предложила. Я еще продумаю детали. И там точно никто не будет голым.

– Прекрасно. Воодушевляет.

– Отойди от окна, Агата, – тут же быстро добавляет, задумчиво нахмурившись. – А может, останься, пусть будет видно, как ты на меня ругаешься.

– Ругаюсь?..

По левую руку стоит кресло с пуфом. На кресле лежит вышитая лавандой подушка. Я задумчиво смотрю на окно, на нее, потом снова на Доггера. Хватаю подушку и бросаю прямо в него. Он, конечно же, ловит – это же Доггер. И брови его, конечно же, приподнимаются.

– И что это было?

– Ярость отвергнутой женщины.

– Тогда я испуган. – Он так забавно стоит, держа подушку перед собой, словно я тигр, а он растерянный турист. И серьезное лицо. Как с ним ругаться?

– Замечательно. Но мне надо успокоиться, пойду поработаю. И надеюсь, когда ты будешь уезжать в Лондон, ты будешь проклинать свои принципы и, может быть, даже плакать навзрыд.

– Вполне вероятно. Я жду тебя к обеду.

– Да, хорошо.

– Две птицы. – Ответ на загадку застает меня в дверях.

– Точно.

Голубки с флакона Рене Лалика.

Странно, но я улыбаюсь.

Глава 14

Лимонный леденец

– Леди Агата, инспектор Митчелл приехал и ждет вас в холле.

Я ровняю стопку листов, убираю их в стол и закрываю ящик на ключ, подальше от любопытных глаз. Всего шесть часов работы, а я чуть было не убила Холмски. Решила устроить маленький Рейхенбахский водопад, только без чудесных воскрешений из мертвых. Но теперь лист с фразой: «И тело его нашли под неприветливыми выбеленными скалами Суссекса, распятое на камнях» лежит разорванный на дне мусорной корзины. Слишком пафосно, читатель такое не любит. И слезливо. Такое не люблю я. Ладно, Холмски, живи, у тебя слишком красивое лицо, чтобы умирать. Да и я уже не настолько возмущена идеей Доггера, чтобы размещать свою ярость в тексте.

– Пригласи его сюда. И принеси нам чаю, Милли. Кстати, ты знаешь, что Колин теперь тренирует собак?

– Видала. Только меня завидит, сразу мычать начинает. – Она смотрит в пол и недовольно поджимает губы.

Так, то есть Колин интересует Милли, но не выказывает должного почтения и тем злит. Хорошо. Ничего хорошего, конечно, но… Может, стоит все же что-то придумать, убедить и себя, и Милли, что на Ласселсах нет проклятия…

– Заикаться.

– Ну да, а разница-то?!

– Очень большая – мычат коровы. Спасибо, можешь идти.

Инспектор Митчелл поражает мое воображение, едва появившись на пороге кабинета: в одной руке котелок, а в другой моя сумочка. И он весьма фривольно ею размахивает.

– Леди Харвуд, добрый вечер.

– Инспектор. – Я встаю и рукой предлагаю ему присесть в одно из кресел. – Сейчас принесут чай. Сумочка удивительно сочетается с котелком. Спасибо большое, что вернули ее.

Он кивает и ставит сумку на кресло, но сам не присаживается.

– Боюсь, я не могу задерживаться.

– Как вам угодно. Могу я спросить, как миссис Финчли? Вы беседовали?

Инспектор закладывает руки за спину и поигрывает бровями, явно выражая неодобрение. Что странно, ведь я еще ничего не успела сделать.

– Думаю, вам не стоит ехать и выражать миссис Финчли свое сочувствие.

– Там меня тоже считают вздорной наследницей?

Он улыбается краешком рта:

– О, если бы. Не могу себе позволить воспроизвести все эпитеты, которыми вас наградили.

Главное, чтобы среди эпитетов не затесалось слово «модная». Все остальное меня мало волнует и вряд ли удивит – сумела за жизнь переварить целый ворох слов, далеких от похвалы моим душевным качествам: вздорная, несносная, беспардонная, взбалмошная, трутень, бездарность, нарцисс и прочее. Впрочем, если со «вздорной» и «несносной» согласна, то остальными награждена явно из зависти. А, да – маленькая дрянь. Сделаю из слов диадему и буду носить с гордостью.

– Реджина так расстроена арестом мужа?

– Это ее смущает меньше всего.

– Боюсь, я не понимаю.

– И не надо. Мистер Доггер здесь? В доме?

Он меняет тему беседы, хотя я, мягко говоря, заинтригована. Что же такое могла выдумать себе миссис Финчли? Она в ярости думает, что была со мной мила и приветлива, а я коварно подговорила ее супруга убить гадалку? Или злится из-за того, что все вскрылось и теперь впереди маячит развод? Как развод воспринимают американцы? Великий грех или рядовое событие? А возможно, она влюблена в Освальда и оправдывает его… Впрочем, последнее кажется невозможным. Скорее поверю, что Реджина воспринимает Освальда в качестве аксессуара, навроде сапфировой броши, который неожиданно ожил и проявил своеволие. В любом случае Финчли не входят в круг моих забот: иметь с ними дело, а тем более выражать сочувствие, я не планировала.

– Вы хотели бы переговорить с мистером Доггером? Вероятно, он сейчас в другом крыле.

– Нет, я хотел убедиться, что вы под присмотром. И не начали расследовать новое убийство.

Не собираюсь комментировать эту безыскусную, но заслуженную шпильку в свой адрес. Теперь, чтобы расследовать убийство, мне придется организовать его самостоятельно: вряд ли в деревне случится нечто из ряда вон в ближайшие лет пятьдесят… Я подкатываю библиотечные ступени, чтобы добраться до шестой полки снизу и достать из тайника дневник убитой гадалки.

– Леди Харвуд, у меня к вам просьба… – Инспектор Митчелл говорит так вкрадчиво, что сразу понимаю – грядет ужасное. – Не могли бы вы переговорить с Перкинсом на предмет того, что это вы ему звонили?

Я промахиваюсь мимо ступеньки и чуть не падаю. Инспектор дергается, чтобы поддержать, но я успеваю зацепиться за шкаф.

– Это поставит меня в невыгодное положение.

Почему-то все сегодня пытаются меня в него поставить, хотя думаю, дело не во всех, но я все равно ощущаю кармическую предубежденность против себя.

– Вы сами создали эту неудобную ситуацию.

– Какая прямолинейность.

– Уж простите.

– Мне пригласить сержанта Перкинса на свидание? – Надеюсь, подпускаю достаточно яда в голос.

– Думаю, извинений будет достаточно. – Инспектор Митчелл что единорог – к действию яда невосприимчив. – Мы, знаете ли, несколько утомились выслушивать восторги по поводу таинственной незнакомки, а теперь Перкинс еще и берет лишние смены, чтобы не пропустить звонок.

– Я не раскаиваюсь.

– Я даже и не надеялся. – Что ж, это к лучшему. Некоторые базовые принципы общения со мной инспектор все же уяснил. Хотя мне до сих пор неловко, что клеймила его страшным. Надеюсь, сержант не пересказывает неловкий диалог дословно. Или он хотя бы додумался, что «страшный» относилось к характеру, а не к внешности.

– Хорошо. Вот. – Я спускаюсь, в этот раз инспектор подходит ближе, готовый если что поймать меня. Даже откладывает шляпу на геридон. – Спасибо. Я листала его в перчатках, никаких отпечатков быть не должно. – Он крутит в руках завернутый в пергамент томик.

– Хорошая работа. Вы не делали фото места, где дневник был найден?

– Нет, к сожалению, не додумалась взять свой Кодак. – С трудом получается собраться и не выдать свое удивление. Получается, инспектор довольно высокого мнения о моих познаниях в детективной работе. Был. Кодак-то я не взяла.

– Имейте в виду на будущее. – Окончательно теряюсь. То есть он уверен, что я продолжу свою… карьеру. Однако. Я вот в этом совершенно не уверена: совершила слишком много ошибок и чуть не пристрелила человека из-за того, что он сменил мебель в доме. Инспектор Митчелл спокойно продолжает: – Благодаря вашим… действиям появились законные основания осмотреть Скэмпстон-Холл, поэтому будем считать, что вы скомпенсировали ущерб от отсутствия фотографий.

Интересно, что они там нашли. Неужели идиот Финчли оставил окровавленную одежду? Или удалось отыскать вторую серьгу? Спрашивать бесполезно – у инспектора на лице написано: «не делюсь деталями расследования».

– Они так изуродовали его, вы не находите?

Инспектор Митчелл смотрит на меня несколько удивленно, вкладывая дневник во внутренний карман пиджака. Кажется, он борется с неким таинственным чувством – об этом говорит напряженное выражение его нестрашного лица.

– Вам надо познакомиться с моей женой Пенелопой.

– Простите?

– Думаю, вы могли бы схлестнуться за чаем в страстном обсуждении или осуждении чужих интерьеров. И тем самым я был бы освобожден от этой каторжной темы для беседы.

– Вы шутите?

– Нет, ничуть. Она даже выписывает журнал «Британские усадьбы».

– И как ей Харвуд-Хаус? Нас там печатали.

– Каторжная тема для беседы, леди Харвуд. – Инспектор морщится. – Наш номер есть в телефонном справочнике.

Я шокированно замолкаю на пару секунд. Наверное, я действительно могла бы позвонить женщине с ажурным зонтиком. Пенелопа. Какое чудесное имя! Почему нет? Тем более инспектор Митчелл сам предложил. Вряд ли он бы стал шутить на такие серьезные темы.

– Спасибо, инспектор. – Я спешу перевести тему, пока инспектор не передумал и не отозвал право звонка. – Я взяла на себя смелость предупредить Ирму, что вы можете захотеть переговорить с ней.

Иногда все же стоит прикинуться кроткой овечкой, но, видимо, это амплуа настолько мне не идет, что инспектор Митчелл издает нечто, похожее на смешок.

– Очень прозорливо.

– Инспектор, а мистер Финчли… где он? Он арестован?

– Он в полицейском участке. Вы его опасаетесь, леди Харвуд?

– Я? Нет, конечно. У меня же есть револьвер в несгораемом шкафу. – Выражение лица инспектора становится настолько отрешенным, что кажется, что будто прямо сейчас проводит мысленный диалог с самим Господом. Ой, он не ответит, я пробовала, видимо, обрывы на телефонной линии. – А он угрожал почтить Харвуд-Хаус визитом?

– Он в полицейском участке, леди Харвуд. Если ваши вопросы иссякли, я готов поговорить с Ирмой.

– Конечно. Мне позвать ее или вы…

– Я думаю, лучше, чтобы меня проводила ваша горничная. Также я думаю, чуть позже возникнет необходимость более предметного разговора с вами. Надеюсь, мы сможем его совместить с вашим визитом к сержанту Перкинсу в полицейский участок.

– Да, надеюсь, мы сможем совместить.

Каков хитрец. То есть мне в любом случае придется приехать в полицейский участок. Я рассчитывала принести извинения в письменной форме и избежать прилюдного приступа косноязычия. А если быть еще более честной, я вообще хотела сделать вид, что забыла про просьбу инспектора – не вижу на внутреннем горизонте ни облачка вины: поступи я иначе, сообразно навязанным правилам приличия, Перкинс сперва не пустил бы меня к инспектору, а потом так вообще отказался бы говорить по телефону. Сам виноват. Вот так вот. Я тоже умею не брать за себя ответственность, в конце концов мне необходимо держаться в образе.

Только собираюсь нажать кнопку звонка – слава богу, хотя бы электрика в доме работает на удивление исправно, – как раздается стук в дверь. Милли в своем репертуаре: еще пара лет, и ее уши вытянутся наподобие заячьих.

– Будьте благоразумны, леди Харвуд, – говорит инспектор вместо «до свидания». Леди Харвуд натянуто улыбается в ответ и думает, не подарить ли инспектору на Рождество дамскую сумку, если уж они ему так идут. Впрочем, он открыл мне дверь к знакомству с женой… Простим инспектора и подарим ему занудный галстук.

Стоит мне сесть за машинку, как в дверь снова стучат. Доггер. У него и правда тяжелая рука – стук выходит весьма специфическим. Две встречи за один день, не считая обеда – вот это да. Не иначе у нас роман. Почему я так раздражена? Не могу нащупать причину. Возможно, из-за знания, что за моим прекрасным домом кто-то следит в бинокль и вовсе не для того, чтобы восхититься элегантностью линий?.. А возможно, дело в том, что меня пытаются выставить приманкой для Макса. Это не добавляет душевного спокойствия. Впрочем, иных вариантов, я так понимаю, нет. Как говорил отец, критикуешь – предлагай, но тот редкий случай, когда мне предложить совершенно нечего.

– Да.

– Агата, ты очень занята? – Доггер необычайно возбужден. Зеленый горит прожектором. В деревню завезли свежую лакрицу, что происходит?

– Нет, я…

– По Би-би-си 2 начинается «Темная башня». Пойдем. Ты слушала?

– Нет. Что-то стоящее?

– Да, мне очень нравится. Пойдем. – Он протягивает руку. Смотрю на нее и не верю своим глазам. Какой чудесный сегодня день! Боже! Неужели мой ангел-хранитель вышел наконец из отпуска!

О, благодать, спасен тобой

Я из пучины бед;

Был мертв и чудом стал живой,

Был слеп и вижу свет.[37]

* * *

Собаки валяются полешками у ног. Доггер обнимает меня за плечи, пальцы чуть шевелятся, поглаживают ткань блузки. Сидит с закрытыми глазами – иногда поднимаю глаза на его лицо, – можно подумать, что уснул под радиопостановку, но, похоже, внимательно слушает – кивает в подходящих местах или хмурится – зависит от течения сюжета. Иногда улыбается. Странное чувство. Сопричастность. Мы слышим одинаковые вещи, и то, что происходит здесь и сейчас, находит отклик в нас обоих, у каждого свой. Я слушаю не очень внимательно, по большей части занята обведением линий, составляющих квадраты на пиджаке Доггера. Он не против.

Дом молчит, даже не гудит привычно трубами, будто боится испортить час тишины. Все замирает, но остается беспощадное тиканье часов. Нет, Агата, ты ничего не можешь контролировать – стрелки часов и те выходят из-под контроля. В секунду сходятся ножницами и перерезают линии квадратов: диктор объявляет о финале, Доггер встает – его рука пропадает с моих плеч, моя голова пропадает с его плеча, собаки вскакивают, дом скрипит полом, как старик артритными суставами. Контролируй себя, Агата, это, похоже, единственное, что тебе подвластно, да и то не до конца.

– Так. И каково твое мнение? – Чуть наклоняется, как будто боится не расслышать, и пытливо заглядывает в мои глаза.

Мнение мое… Мое мнение… С тобой, Доггер, очень приятно обниматься. Как тебе такое мнение?..

Пьеса довольно оптимистична, что большая редкость для британских радиопьес, иногда мне кажется, что британцы уже рождаются с разбитым сердцем. Но некоторые моменты… Например, главный герой оставляет свою возлюбленную, Сильвию, потому что пьеса, понимаете ли, о рыцарском поиске, а Сильвия, понимаете ли, мешает Роланду карабкаться. «Умирая, мы срываемся и падаем. И все же, пока живем, должны карабкаться». Уважаемый автор, что вы, в самом деле, пропагандируете? «Чувствительные люди особенно склонны к соблазну. Я знаю, что у вас нежное сердце, для вашего дела, пожалуй, лучше иметь потверже… избегайте влюбленности». Не слишком ли? Надеюсь, Доггеру нравится больше рыцарская часть, а не эти сомнительные советики, хоть они и уместны в контексте… Но, давай честно, Агата, тебе же понравилась идея, что ведет героя к Дракону, к объединению, к высшей цели, ради которой стоит преодолеть соблазны? А возмущаешься ты, потому что сама их преодолевать не хочешь. Была бы возможность, упала бы в соблазн, как в пенную ванну, наслаждаясь моментом. И, кстати, Агата, ты недостаточно искренняя, вспомни, когда Эдуард VIII отрекся от престола, ты же первая кипела гневом – как посмел бросить нацию в такое тяжелое время ради какой-то американской профурсетки! Так что умерь пыл и склони голову перед силой чужого характера. Но… Сильвия не профурсетка! И склонять голову совершенно не мой стиль.

– Я сейчас испытываю весьма противоречивые чувства. Если пьеса их вызывает – это хорошая пьеса. – Доггер с энтузиазмом кивает. – Мне очень понравилось абсурдное гадание на кактусе и часть про семью: «В нашей семье все средства направлены к цели». – «В моей семье не делают денег?» – «В вашей семье делают историю». В нашей семье тоже что-то уже давно никто не делает деньги, зато историй хоть отбавляй. А тебе что импонирует?

– Что Роланд идет сражаться с Драконом, а Дракон оказывается Граалем.

Спасибо, что не рекомендации бросить невесту у алтаря, во имя высшей цели. Хотя, наверное, это эгоистично с моей стороны. А почему эгоистично? Я просто сочувствую Сильвии – осталась одна с попугаями. Понятно, попугаи – это метущиеся мысли Роланда, ла-ла-ла, да и Сильвия лишь отражает его стремление к жизни без рефлексии и цели, но, если не ударяться в метафоры, сцена, прямо скажем, так себе. Сильвия ведь плыла за ним на плоту, пока Роланд Великолепный развлекался на круизном лайнере с красоткой-сиреной! Да даже трикстер Одиссей вернулся к своей умной Пенелопе! Подходит ли Доггеру амплуа рыцаря? Наверное, подходит, и не могу сказать, что меня этот факт воодушевляет. Уже сравнивала его с Робин Гудом. В случае обоих сравнений оказываюсь в проигрыше.

– Доггер, а как ты починил, кстати, радио?

Оно перестало включаться еще до смерти отца. Мистер Эндрюс пытался обнаружить поломку, но у него ничего не вышло, а я и не настаивала. Что за удовольствие слушать радио в полном одиночестве?

– Починил? Я просто повернул ручку. – Возможно, скоро Доггер сможет ремонтировать вещи в доме, просто к ним прикасаясь. Прекрасно. Стоит в таком случае попросить его посмотреть на агонизирующий «хиллман». Аккумулятор радио он тоже зарядил прикосновением? Мистика. – Это же не какой-нибудь «Парасет».[38]

– «Парасет»? Что это?

Он досадливо дергает губой, будто щерясь.

– Ничего, неважно.

Снова садится на диван, и по его лицу очевидно, что разговор про таинственный «Парасет» можно считать закончившимся раз и навсегда. Надо тоже так как-нибудь сделать – обронить что-то вроде… Как тебе апду? Он спросит, что это такое, а я закачу глаза и ничего не отвечу. Впрочем, настроение он сам себе, похоже, испортил.[39]

– А угадай, что у меня есть. – Я лезу в карман и загадочно улыбаюсь.

– Даже не знаю, наверное, что-то чиппендейловское.

– Ха, лучше, – вытаскиваю лимонный леденец – стянула у миссис Тернер из буфета. Доггер старается не улыбаться.

– Агата, ну я же не… А давай.

Он увлеченно шуршит фантиком, упершись локтями в колени. Какая прелесть. Собаки тут же пытаются конфету отнять, подпрыгивая и лая, но Доггер, судя по всему, не из тех, кто делится сладким.

– А ты смотрела «Душу солдата»?

– Конечно. Даже несколько раз.

На самом деле ходила на фильм из-за главного героя – его звали Шон, и когда Шон смотрел в камеру, целый ряд девчонок начинал сдавленно похихикивать: уж больно хорош был Шон в своем летном шлеме. А так фильм очень патриотический, да.

– И как тебе? – Доггер смотрит как-то искоса и хрустит конфетой. Собаки пытаются вырвать фантик из его рук, он вяло отпихивает алчущие морды ладонью.

– Очень вдохновляющий, хороший закадровый текст. – Вдохновляющий Шон… как же звали актера?.. Джон Миллз? Вроде бы нет. – Он же сорок третьего? Попал в общие настроения весьма точно. Почему ты спрашиваешь?

– Просто так. – Хруст достигает своей кульминации.

– Перестань, скажи.

– Не скажу.

– Так, ладно, сама угадаю. Ты там не играл, я бы тебя запомнила… – Неожиданная догадка заставляет меня повысить голос и сместиться на самый край дивана: – Ты написал текст?! Поэтому тебе интересно мое мнение? Из-за того, что тоже пишу? – И еще одна неожиданная мысль вдруг озаряет небосклон моего затуманенного его спиной сознания: – Тебя не уволили. Ни в каком транспортном отделе ты не работал.

– Почему? Уволили, последние четыре года я правда работал в отделе транспорта. – Доггер выбирает безопасную тему. Что ж. Стоит сделать вид, что я не заметила, как блеснули его глаза, когда выдвинула свое предположение. Я под впечатлением. Насколько помню, текст был простеньким, но очень ладно скроенным, ровно таким, чтобы цеплять за живое, что-то навроде «Белых скал Дувра» Веры Линн. Если я права, Доггер заслужил не одну конфетку, а целый мешок. Буду думать, что права, даже инспектор Митчелл назвал меня сегодня прозорливой. А инспектор Митчелл, как король Георг VI – слов на ветер не бросает.[40]

– Что ты там делал, боже? В транспортном отделе?

– Грустил по большей части. – Он равнодушно пожимает плечами. – Но мне нравилось, что можно уйти с работы вовремя и больше о ней не думать.

Странным образом это откровение выводит меня на мысли о Максе. Что он за человек? Как два настолько разных человека – Доггер и Макс – могли работать вместе? Еще и мой отец. Немыслимо.

– А Макс, он… Вы поддерживали связь? Он всегда был таким фиксированным?

– Последние годы я с ним не общался. С Максом, думаю, дело в том, что тяжело встроиться в обычную жизнь после.

– После чего?

– Того, как необычная заканчивается.

– Но ты же как-то справился. Что же…

– Да, поэтому сижу здесь – отец семейства, с успешной карьерой. – Он досадливо дергает головой и складывает фантик, с усилием проводя по сгибам ногтями. – Извини, ерунда.

Мне хочется как-то его утешить, но я не умею утешать мужчин. Может, как с Гридигутом… Пододвигаюсь и запускаю Доггеру пальцы в волосы, чуть почесывая. Едва ощутимо вздрагивает от неожиданности, чуть поворачивает голову, будто подставляет под руку затылок. Боже мой. Собаки ревнуют, лают. Погодите, сперва большой Доггер, потом маленькие. Доггер не пользуется бриолином, волосы мягкие и густые, в них очень приятно зарываться пальцами.

– А когда ты был помолвлен? До войны?

– Нет, четыре года назад.

Хочу спросить еще – про семью и где он учился, важные вопросы, на которые не хватало времени до этого, – но он успевает первым:

– Когда приезжают рабочие?

– Какие рабочие? О боже! Я забыла! – Резко убираю руку – он дергается и оборачивается. Кажется, расстроен прекращением почесываний, но из-за неожиданного тревожного приступа не могу сосредоточиться на выражении его лица. – Я забыла позвонить лорду Эшертону! Quelle horreur! Я должна была с ним договориться еще неделю назад![41]

– С Джеймсом? А какие у тебя с ним дела?

– Откуда ты знаешь лорда Эшертона? – Мне все еще хочется восклицать на всех языках, которые знаю, в том числе и на латыни, но приходится взять себя в руки. В ноги взять себя не получается – дрожат.

– Однажды я был кое-где, и он там был, и у нас состоялась беседа.

– Кое-где? В Букингемском дворце?

– Нет. Так что за дело? У него есть сын.

Намек так прозрачен и так прямо отсылает к разговору на кухне, где Доггер пытался меня сосватать хоть кому-нибудь с титулом, что не могу удержаться:

– А у меня револьвер в несгораемом шкафу.

– Какая ты ядовитая, Агата.

– Как наперстянка. Твое сердце же бьется сильнее, когда видишь меня?

Секунду Доггер сидит с непроницаемым выражением лица, а потом начинает смеяться и тереть глаза рукой:

– Боже. Это экспромт?

– На самом деле, я хотела вставить это в книгу, но не придумала как. Видишь, пригодилось. – Я вполне довольна произведенным эффектом, тревога отступает, я улыбаюсь и помогаю Гризелю забраться на диван и мокро облобызать свою щеку. Гридигут обиженно дуется на Доггера под столом.

– А почему, кстати, у Холмски нет… романтического интереса? Только какая-то грустная история про бывшую жену.

– Потому что я хочу, чтобы он был так же одинок, как и я.

Мы молчим. Доггер складывает фантик до состояния спичечной головки, я делаю вид, что рассматриваю уши Гризеля. Зря я это сказала: создала в откровенном разговоре неловкую паузу – это раз, со стороны можно подумать, что я жалуюсь – это два. Хотя на самом деле просто констатировала факт. Доггер первым нарушает молчание:

– Так какие у тебя дела с Джеймсом? Или это тайна?

– Нет, никакой тайны. Я хочу открыть сад для посетителей и развалины…

– Тут и развалины есть?

– Да, старый замок, можем туда позже сходить, прогуляться, я все покажу. Но чтобы это сделать, надо привести сад в подобающий вид. Мне не хватает денег, я узнала, что лорд Эшертон охотно жертвует на разные творческие… так сказать… авантюры. Я хочу предложить ему поучаствовать в восстановлении сада взамен на процент с предполагаемого дохода… – Я замолкаю, раздумывая. На самом деле этот предполагаемый доход смущает меня больше всего. Захотят ли люди платить, чтобы посмотреть мои рододендроны? Возможно, ботаники – у нас есть несколько чрезвычайно редких для этой части света сортов. Каждую осень мы прыгаем с мистером Эндрюсом, как парочка сумасшедших, пытаясь укрыть гигантские кусты на зиму. – Я сейчас говорю это и понимаю, что звучит сомнительно…

– Почему? – Доггер, напротив, неожиданно оживляется. – Вполне здраво. Но ты должна понимать, что люди будут в большей степени платить, чтобы попялиться на твои окна. И повздыхать. – Об этом я как-то не подумала. Но, с другой стороны, я готова отдать часть своего личного пространства на растерзание чужому интересу. Макс вот пялится в мои окна бесплатно, что в корне несправедливо. – А дом? Планируешь открывать?

– Ни за что. Хотя осенью приедет съемочная группа… – О которой я тоже благополучно забыла. А ведь надо сказать Милли и Ванессе, чтобы начинали снимать простыни в северном крыле. – Я… Ладно, что-то я не могу сосредоточиться, слишком всего много. Я могу дать тебе прочитать свои записи, там все по пунктам. Но лорд Эшертон… Надо пойти позвонить… сколько времени… – Оборачиваюсь к часам, сгоняя Гризеля с коленей. – Десятый… Поздновато. Ладно, думаю, лучше все равно сейчас…

Доггер удерживает меня за руку, когда собираюсь встать. Не хватает фамильярно под локоть, как раньше, и не сжимает запястье, почти ломая кости, как Фергюсон, а мягко берет за ладонь. Я удивленно присаживаюсь обратно.

– Хочешь, я позвоню Джеймсу? Только изучу твои записи и разберусь, что к чему.

Какое удачное предложение. После мизансцены с Перкинсом я не имею никакого желания говорить с кем-либо по телефону.

– Хочу. Тем более он хотел говорить с моим му… – Очень зря, Агата, не время вносить дополнительный хаос. Муж? Мужчина? Музыкант? Муравей? Вот черт. – Можешь сказать, что ты мой официальный представитель.

– Хорошо, а если не согласится, будем его шантажировать.

И может решить проблему одним телефонным звонком. Боже. Я же совсем недавно так думала об отце. Доггер не видит моего замешательства и смотрит, ожидая некой реакции. Ладно. Ничего. Мой отец весьма достойный человек, что же, мне теперь в силу внутреннего противоречия крутить романы с кем-то навроде Фрэнсиса? Фу.

– Он тоже гомосексуалист?

– Нет, просто дурак. – Доггер хмыкает. – Не хочешь поиграть в «Змеи и лестницы»? – Видимо, он заметил коробку с игрой на одной из книжных полок. – Или тебе надо работать?

Вчера я позвонила Блэквуду и уточнила, чем мне грозит срыв сроков. Он сказал смертью. Но ради «Змей и лестниц» с Доггером готова рискнуть.

– Ох, я уже боялась, что ты не предложишь. Доставай! Миссис Тернер уже ушла, но у меня в кабинете лежит банка варенья. Если ты поможешь ее открыть, я могу сделать что-то вроде сэндвича, будешь?

Доггер как-то странно смотрит на меня – успеваю подумать, что предложение слишком эпатажное:

– Еще бы. Давай.

Глава 15

Разрыв с мужчиной

– Боже, Агата, я ослеплен. – Мэттью взлетает по лестнице. Он настолько полон энтузиазма, что меня начинает подташнивать. Я явно перебрала вчера со змеями. И с лестницами, кстати, тоже – легла в три, а Доггер остался еще посидеть, как он выразился. Но оно того стоило, было весело. Хотя и не пойму, что именно весело – по большей части я жульничала, а Доггер занудствовал, что я жульничаю. Да. Вчера было весело, зато сегодня неожиданно для себя зеваю с самого утра. Обычно не ощущаю недостатка сна так остро.

– Чем?

– Твоей красотой, естественно. – Я отмахиваюсь. Впрочем, на мне и правда сегодня платье изумительного кремового цвета, почему бы и не поослеплять кого-нибудь после завтрака. – Ну что, как дела? Я звонил раза три, и мне три раза сказали, что ты где-то носишься. Неприлично, старушка.

– Каюсь.

– И даже про Доггера мне ни черта не рассказала. Ого, а это кто? – Собаки стоят в дверях и недоверчиво смотрят на Мэттью. Обычная их приветливость куда-то подевалась, только Гризель слегка подергивает сосисочным хвостом. Дверная створка начинает медленно закрываться, я едва успеваю ее перехватить. Да что с тобой? Это же Мэттью.

– Решила несколько разнообразить рутину. Это Гризель и Гридигут.

Мэттью смеется, но на собак смотрит настороженно.

– Они тебе ковры попортят.

– Гнусные наветы! – Единственное, что попортили собаки – нервы Милли, да и то самую малость, отчего-то именно ее выбрали для игры «догони и отними». – В Харвуд-Хаусе никто не портит ковры, правда ведь, круассанчики?

Круассанчики довольно вертятся и уносятся обнюхивать машину Мэттью, самого Мэттью при этом игнорируя. Его это, судя по всему, оскорбляет – губы поджимает весьма сурово.

– На самом деле это Доггер просил тебя пригласить. Хочет с тобой поговорить.

– По поводу?

– Понятия не имею.

Мы входим в холл, тут странно холодно. Я оборачиваюсь на окна. Приоткрыты. Странно. Да почему же ты настолько не рад?

– А надолго он здесь? Или ты решила его насовсем оставить?

– В каком смысле насовсем?

– Ну, мало ли, может, ты его прикормила. И теперь он в стае. – Мэттью кивает в сторону собак, убежавших к машине. Что за наглость? Доггер живет в моем доме, значит, только я могу придумывать шутки с его фамилией.

– Прекрати, Мэттью. Ты на меня обижен, потому что долго не звонила, но у меня были дела. Это не повод вымещать раздражение на Доггере.

– Ну, понятно. – Он хмыкает. Слишком многозначительно, чтобы оставить без внимания.

– Что именно?

– Вымещать раздражение надо на тебе, а не на Доггере. Какая же ты зануда.

– Ты совсем не в духе. Попробуй купить в следующий раз ботинки на полразмера больше.

Я стучусь в дверь кабинета. Почему-то Мэттью это несказанно удивляет. Даже открывает рот для едкого комментария, но я успеваю первой:

– Доггер, Мэттью пришел.

– Да, я его жду.

– Ты теперь за дворецкого? – Мэттью переходит на доверительный шепот: – Хозяйка не жмотится, платит хорошо?

– Ха-ха-ха. Заходи. Давай.

Доггер, кажется, влип в это кресло, возможно, виной тому пролитое варенье… Впрочем, судя по желтизне вокруг глаз, он не ложился. Удивительно все же, как подходит кабинету. Такое непередаваемое ощущение – мало того, что кабинет в зеленых тонах, так еще и будто ему по размеру. Тут уместно сравнение с костюмом: на одном будет смотреться как влитой, а на другого сядет комично. Так вот, кабинет подходит Доггеру как влитой. Что радует. Ведь прекрасно, когда комната обретает хозяина, когда хозяин двигает стулья, ищет что-то на книжных полках, капает на столешницу варенье, а потом заботливо протирает ее. Жизнь. А смерть – белые чехлы. Я не хочу думать о запертых, душных, пыльных комнатах второго этажа. Не хочу и не буду.

– Доггер, мне нужно присутствовать при разговоре?

– Нет, Агата, спасибо. – Интересно, он не подает Мэттью руки, только сдержанно кивает. Впрочем, Мэттью тоже не спешит преодолеть расстояние до стола. Что изменилось? Я же помню, они очень мило шушукались в церкви. Не сказать, что друзья, но такого напряжения точно не ощущалось.

– Только откройте окно, проветрить, а то вы оба задохнетесь. И мне придется объясняться с инспектором Митчеллом.

На самом деле, послушать бы было интересно, но, во-первых, такими темпами Блэквуд меня и правда обезглавит, а во-вторых, Мэттью все равно все выболтает.

* * *

– Тук-тук? Леди Агата, можно вас почтить своим присутствием?

– Можно, почтите. Как прошел разговор?

Я выдергиваю из машинки лист и кладу написанным вниз на стопку.

– Ну… – Мэттью падает в кресло, закидывает ноги на подлокотник. – Доггер запретил мне тебе рассказывать.

– И ты его послушаешься?

Мэттью выглядит даже немного виновато – потирает шею, будто та затекла. Доггер что, дал ему подзатыльник для устрашения?

– Он был очень убедителен. – Мэттью пытается напустить на себя серьезный вид, нахмуриться, но у него не выходит. – Почему ты не рассказала, что у тебя проблемы?

– Не успела, Мэттью. Я их решала. – Убираю стопку листов в ящик стола. Мэттью никогда не интересовался, что я постоянно печатаю. Может, думает, веду таким образом бухгалтерские книги?..

– Ну, мы могли бы решить их… вместе? – Я роняю ключ, он ударяется о ножку кресла, улетает куда-то под стол. Распрямляюсь и с удивлением смотрю прямо на него. Мэттью что, хочет меня поддеть? Не похоже. Вполне искренняя улыбка.

– Мы уже пробовали, Мэттью, не вышло.

– Что-то не понимаю, о чем ты. Когда пробовали?

– Как это… Ты не понимаешь?.. – Я в удивлении смотрю на Минерву. Отвечает мне точно таким же взглядом, полным непонимания. Да даже Гомер с тромплея чуть ниже смотрит озадаченно. Философы, мыслители и поэты бессильны, когда речь идет о людской логике. О мужской логике. Она настолько загадочный зверь, что и Карл Линней его не классифицирует. Где он, кстати? А, вот. Привет, Карл. Бюст стоит на полке над дверью, и уверена, сплетничает обо мне ночами с бюстом Ньютона.[42]

– Ну, поясни, старушка, сжалься.

– Я тебе писала на фронт, правильно?

– Да.

– И ты мне отвечал?

– Да.

– Нет. – Я очень стараюсь говорить спокойно, но зачем-то беру в руки карандаш и так давлю на его концы, словно хочу переломить. – Точнее через раз. Я думала, ты просто не можешь отвечать. И когда я приехала тебя встречать на вокзал, кого я там увидела?

– Меня?

– Ты что, совсем идиот? – Откидываю карандаш от себя к черту. Не хочет ломаться, и не надо. Сломаю что-нибудь другое. – Я увидела там Люсьен, которая кричала на Амалию.

– Ты даже помнишь, как их звали?

Что ж, этого и следовало ожидать. Тяжело вздыхаю. Такая ремарка вполне в стиле легкомысленного Мэттью. А на что ты рассчитывала, Агата, на раскаяние? У него все, что было две недели назад – уже далекое прошлое. А тут ты говоришь о событиях почти пятилетней давности. Кому оно нужно, кроме тебя? Впрочем, нужно не нужно, но мой Гейнсборо как висел, так и висит в пассаже, а вот Харрингтоны своего продали года два тому назад. Возможно, это как-то связано, возможно, если не дорожишь воспоминаниями, настоящее тоже рассыпается. Впрочем, что расстраиваться, я явно была во власти детского незрелого чувства, первой влюбленности. Отвержение прошло травматично, но оно необходимо для вступления в сознательный возраст. Ведь взросление – потеря иллюзий.

– Да, помню.

– Я тогда не был готов к серьезным отношениям с тобой.

– Ну, ты же не думал, что я буду ждать, когда ты будешь к ним готов? К чему сейчас такие предложения?

– Вообще-то думал.

– Прости?

– Ты даже в Лондон не ездишь, сидишь тут, как престарелая тетушка. – Неожиданно в его голосе появляются мерзкие увещевательные интонации. – Поэтому…

Я не дослушиваю. Я встаю, он осекается. Я встаю так медленно, что сама не могу понять, как у меня это выходит. В руках откуда-то берется нож для писем. Бросаю его вниз к карандашу. Мэттью снимает с подлокотника ноги. И сводит брови.

– Ты что о себе возомнил, Мэттью? Я буду тебя ждать? Я?!

– А какие у тебя варианты, Агата? Мой дед… – Он опускает голову, как бык. Прекрасно. Давно хотелось выломать чьи-нибудь рога, но приличия сдерживали.

– Твой дед? Твой дед был баронетом. Дед! Баронетом! Не позорься!

– А у Доггера у твоего кто дед? Из работного дома кто-то?!

– Не смей. Оскорблять. Доггера. Если тебе нечем похвастаться, кроме деда баронета…

– Ах, как ты запела, графиня Харвуд! – Он вскакивает и сжимает кулаки, издевательски покачивая головой: – То-то ты перед ним скачешь. Время поджимает?

– Ты понимаешь, что и кому говоришь? Или совсем повредился в уме от величия деда баронета?

– Ах, простите, ваша светлость, как посмел!

– Пошел вон, Мэттью.

– Даже и…

– Встал и вышел, я сказала.

– Подумай, Агата. С таким характером, как у тебя…

Я не желаю это выслушивать.

– Мой характер никогда не был твоей проблемой и никогда ей не станет, Мэттью Харрингтон. Пошел вон, невоспитанный ты…

Хлопает дверью так, что бедный Линней, кажется, чуть смещается. Это моя дверь. Это мой Линней. Снова сажусь, хватаю нож и в озлоблении стучу им по стопке листов. С каждым разом все сильнее и сильнее. Я-то решила, что нехороша для него. В этом нет ничего ужасного, это правда жизни, – подумала, может, ему нравится другой тип женщин, может, он… А он, оказывается, ждал, что я буду ждать его! Я! Его ждать! Я! Агата Ласселс будет ждать Мэттью Харрингтона! Убедила себя, дура, что должна держаться молодцом и не портить многолетнюю дружбу своими никому не нужными излияниями чувств. Делала в письмах прозрачные намеки, что скучаю по нему не только как по другу. Отец говорил: мужчину на войне надо поддержать! Поддержала! Я, Люсьен и Амалия! Дура! Еще и… А-а-а!

Снова отбрасываю нож. Мое время поджимает… Поджимает мое время. Когда мое время действительно подожмет, я подожгу дом вместе с собой, чтоб он не достался побочным Ласселсам. Вот так вот. Каков наглец!

Дверь приоткрывается, набираю в легкие воздуха, чтобы закричать по-настоящему. Во весь голос. Но это Доггер. Еще его не хватало.

– Агата, это ты… была так возмущена? – Выглядит обеспокоенно.

Еще и ты меня предал, каменный ты чурбан! Ударяю по столешнице ладонью. Кабинет Доггера вообще в другом крыле! Как ты умудрился! Что-то жалобно присвистнуло в каминной трубе. Вот и не смей больше. Не так и громко я ругалась. Первый раз в жизни, можно сказать.

– Я бы хотела побыть одна, Доггер, извини.

– Хорошо, прости, что помешал.

Дверь закрывается, но не до конца. Да что ты хочешь?! Мне проверить, что он точно уехал? Хорошо! Отлично! Подхватываю с каминной полки канделябр. Прадед Мэттью баронет, а мой прапрадед вешал браконьеров на суку, так почему бы его праправнучке не запустить в хорнет канделябром? Не в порыве ярости, а вполне сознательно!

Быстро выхожу из кабинета – Доггер уже куда-то делся, – прохожу влево, вправо, через музыкальную комнату и внутренний дворик – о, древовидные пионы в этом году расцветут на редкость густо, астильбы тоже дали много стрелок… Не отвлекайся от злости на астильбы, Агата! Воинственно встряхиваю канделябром и прохожу в одну из закрытых комнат. Когда-то официально называлась гостиной четвертого графа Харвуда. Но граф умер и гостиная умерла. Приоткрываю окно и неожиданно слышу голос Доггера. Прячусь за штору, от пыли хочется чихать. Видимо, разговаривает с Мэттью у машины. Еще бы собаки так громко не лаяли, было бы замечательно.

– …ей сказал?

– Отвали, Чарли, не твое дело. – Звук открывающейся двери.

– Теперь мое.

Боже мой. Какие откровения. Я отставляю канделябр на столик. У Доггера очень злой голос. Неожиданно злой.

– Это с чего вдруг твое? С того, что ты тут вписался, как родной, на все готовое?

Доггер так яростно и коротко смеется, как лает – вот ведь привязалось, – что я крепче вцепляюсь в занавеску.

– Зависть, Мэттью, грех.

– А, значит, выслужился, получил, да?

Раздается звук – Мэттью то ли всхлипывает, то ли вскрикивает, – я не выдерживаю и высовываюсь из-за занавески. Доггер запихивает его, держащегося за живот обеими руками, в машину. Доггер не церемонится, кажется, еще немного, и начнет помогать себе ногой. Может, их окликнуть? Нет, плохая идея, Агата… Доггер хватает Мэттью за шею и впечатывает лицом в руль. Пронзительный вопль гудка. Собачий лай. Боже ты мой. Наклоняется, шепчет что-то Мэттью на ухо и аккуратно захлопывает дверцу. Прячусь за занавеску вовремя – Доггер разворачивается, вкладывая руки в карманы, и собирается подниматься по лестнице.

Выслужился? Я присаживаюсь на накрытое чехлом кресло. Ветхая ткань натягивается и трещит, в воздух поднимается столб пыли. Прикусываю ноготь аккуратно, чтобы не попортить лак. Выслужился и получил? В каком…

А.

О!

О…

Боже. Ну, Мэттью Харрингтон, вы превзошли себя. Кто бы мог подумать? А ведь был такой милый мальчик. С чего его так… разнесло? Ничего же не случилось… Это ревность? Очень глупо в таком случае. У него была масса возможностей проявить свой интерес, а так получаюсь детской игрушкой: у одного есть лопаточка и второму тоже надо. Впрочем, я плохо знаю детей, может, они так себя не ведут… Но что-то похожее на драку за обруч у нас с Мэттью было абсолютно точно… Впрочем… Я умаляю свое достоинство сравнением с лопаточкой. Но иначе поведение Мэттью не объяснить. Это все, безусловно, грустно, и я даже немного осуждаю Доггера… Но разбитый нос Мэттью греет душу. Вероятно, я плохой человек. С ужасным характером. С другой стороны… Какой есть. Уж извините.

* * *

Весь прошлый день Доггер многозначительно на меня смотрел, особенно за ужином. Обсуждали разные мелочи, пока он неожиданно не проявил невиданного интереса к развалинам. Я около часа сперва живописала их, а потом еще полчаса рассказывала свои теории, почему замок в итоге покинули. Никаких таинственных происшествий, но, скорее всего, это связано с неудобством жизни в нем. Доггер слушал, кивал, подкармливая рассказ вопросами, пока я наконец не обнаружила, что у меня пересохло горло от такого долгого монолога. Удивительно, но за завтраком Доггер сидел также в прекрасном расположении духа, что странно – ведь Макс ходит где-то неподалеку, – пока, наконец, не сказал:

– Я позвонил Джеймсу.

– И? Что он сказал? – Не доношу до рта третью ложку каши. Еще немного, и все же доковыряю до герба.

– Он несколько удивился, что ему звоню я. – Наверное, «удивился» тут заменяет «чуть не умер от страха» – не будем забывать, что все знакомые Доггера его отчего-то боятся. – Но потом на все согласился.

– Замечательно!

Доггер сдержанно улыбается. Какая прелесть, теперь, может быть, что-то и получится. На самом деле идею с открытием сада мне косвенно подсказал отец – рассказал, что одни из его знакомых разрешают за скромное вознаграждение устраивать свадьбы в своем саду. А ведь у Де Люров нет даже водопада – я специально уточняла. А у нас и мост есть, поэтому вознаграждение будет нескромным. Помощнику режиссера я же обозначила сумму в два раза выше той, что они предлагали, но ничего, помялись, пофыркали, потом вспомнили, что у меня аутентичная XIX веку обстановка, и сдались. Возможно, задумки все же реализуются, и получится в следующий сезон отложить немного на ремонт. Очередной. Пока ремонт абстрактный, но как только сумма скопится, обязательно что-нибудь случится. В прошлый раз ни с того ни с сего рухнул один из пролетов оранжереи – сгнили деревянные части конструкции.

– Тебе надо будет все подробно расписать и отправить ему письмом. Если немного надавить, думаю, он может отказаться и от процента.

Доггер задумывается за столом. А Гризель задумывается под столом – смотрит на меня и чуть ли не плачет. Господи. Да зачем тебе эта гадость? Я зачерпываю в ложку побольше овсянки. И только собираюсь опустить ее под стол, придерживая снизу салфетку, чтобы не капнуло, как Доггер так рявкает, что я чуть не роняю овсянку Гризелю на голову:

– Не смей!

– Господи, Доггер, не надо так орать. Я испугалась.

– Извини, это собаки, Агата, а не дети. Не надо приучать их кусочничать.

– Да, я заметила, что это собаки. Ты прав, но он так смотрит…

– А если я так на тебя буду смотреть, ты тоже будешь скармливать мне все подряд?

Я смеюсь над строгим выражением его лица – совершенно не подходит под сказанное.

– А ты попробуй, и узнаешь.

Он отчего-то смущается и утыкается в тарелку. Я хочу скормить Гризелю кусочек хлеба, пока Доггер не смотрит, но тот успевает умчаться по важным собачьим делам. Да, возможно, стоит начать готовить керосин уже сейчас. Даже с настоящими кобелями не ладится, что уж говорить о кобелях человеческой породы.

* * *

Колин что-то к нам зачастил: не прошло и дня, а он снова тренирует собак на лужайке. Как бы такое рвение не нанесло бюджету непоправимый урон. Надеюсь, мистер Эндрюс, когда договаривался с Колином, намекнул, что мои финансовые возможности не беспредельны. Впрочем, результат – я наблюдаю на этот раз из-за потрясающе разлапистого килеватого можжевельника – есть. Гридигут несколько неохотно, но садится по команде. Нет, собаки, конечно, необыкновенно милы, но, думаю, причина частых визитов все же в другом… Неожиданно меня посещает действительно хорошая идея, и, что удивительно, на этот раз она никак не связана ни с сюжетными поворотами в детективе Холмски, ни с убийствами, ни с угрозами малознакомым людям.

– Колин! Здравствуйте.

Он страшно смущается, краснеет, но на этот раз хотя бы не роняет сушеное мясо в траву.

– З-з-з…

Я взмахиваю рукой, прерывая Колина, к его же облегчению, судя по беспомощно вытянувшемуся лицу.

– Колин, я хочу провести эксперимент. Возьмите Гризеля или Гридигута на руки и гладьте.

Колин смотрит на меня как на сумасшедшую, но смиряется с чужой волей и покорно подхватывает Гридигута на руки. Тот не очень понимает, что происходит, или чувствует запах угощений от рук Колина, и пытается выкрутиться. Не всегда надо делать то, что хочешь, дорогой. Иначе я бы только и делала, что листала «Иллюстрированную Британию» и перечитывала Ивлина Во. Отчего-то «Незабвенная» не оставляет меня равнодушной, я вновь и вновь возвращаюсь к роману, и каждый раз нахожу все новые неутешительные параллели. Единственные, с кем герои, по сути, имеют отношения – покойники, с живыми людьми у них не ладится. Я недалеко от них ушла. Хотя сам роман, безусловно, гротеск. А может быть, и нет. Я морщусь – к чему тут эти размышления? Остается только провести парочку параллелей с «Черным обелиском» Ремарка, и можно писать аналитическую статью.

– А теперь гладьте его. Только смотрите на собаку, а не на меня.

В глазах Колина читается уже не просто удивление, а страх. Вероятно, из-за страха и делает то, что прошу. Гридигут недовольно тявкает.

– Как вам погода сегодня?

– Хорошо, когда солнечно, леди Агата. Вы не подумайте… Опачки.

Боже, да неужели. Может, стоить сменить фамилию на Фрейд?.. Или имя на Зигмунд. Довольно эпатажно. Я улыбаюсь.

– Берите Гридигута, Колин, и идите поговорите с Милли. Она очень расстроена, что у вас не получается побеседовать.

Скорее, Милли раздражена, но об этом лучше умолчать. Колин мнется и продолжает наглаживать Гридигута. Тот, похоже, смирился со своей участью – навертелся и решил подремать.

– Да я ж… Да Милли ж…

– Почему бы не попробовать, Колин? Что же, вечно прятаться в саду? Иногда стоит рискнуть. Тем более, заикание роднит вас с королем Георгом VI – он справился с проблемой, и вы справитесь, я уверена. – Какой чудесный совет, Агата. Почему твои чудесные советы не работают на тебе самой? Ты всегда достаточно настойчива, а выходит чаще всего как-то… на грани хамства.

Колин благодарит меня вполне искренне и больше не запинаясь, но я его не слушаю. Я бреду вглубь сада, к лабиринту, он плохо выстрижен – мистер Эндрюс не успевает ухаживать за самшитом. Ничего, если ситуация с лордом Эшертоном и правда разрешится благополучно, найму еще людей… Наверное, я справлюсь. Я постараюсь. Я тоже хочу быть как Георг VI.

Глава 16

Виски

Доггер открывает дверь без стука. Он так наэлектризован, только что на месте не приплясывает от нетерпения. Понимаю раньше, чем говорит:

– Агата, пора.

– Пора? Но… Ты так и не сказал, что мне делать…

Чувствую, как холодеют руки, и нервно сглатываю. Думала, будет какая-то подготовка… Но Доггер… Он просто сидел в кабинете и иногда звонил по телефону – пару раз проходила по лестнице: говорил так тихо… Сразу и не поняла, что переговорная занята. И тут…

– Ты тренировалась на подушках? – Видимо, пытается меня подбодрить. Я улыбаюсь, но после мимического выверта с Финчли выходит весьма посредственно.

– Я вспомнила все те моменты, когда ты вел себя грубо. Получилось с первого раза, – отшучиваюсь скорее по привычке, чем из необходимости.

– Хорошо, подходи через полчаса. Я буду в кабинете.

Еще бы. Странно, если бы Доггер был, к примеру, в музыкальной комнате… Мне тревожно: озвучил только один пункт из своего плана, а остальное? План вообще существует или грядет импровизация?

– Доггер. – Почти успевает закрыть дверь. Останавливается и смотрит вопросительно. – Но ты же… вернешься?

– Конечно, Агата. Не забудь поставить вазу у окна через пару часов после, как уйду.

– Хорошо. А если это не сработает, что делать?

– Подумаем об этом потом. Пока придерживайся схемы.

Придерживайся схемы. Легко сказать. Насколько помню, когда «Титаник» тонул, схема рассадки по шлюпкам не помогла… Шлюпок оказалось меньше, чем людей, а, следовательно, живых по итогу оказалось меньше, чем мертвых.

Я киваю сама себе и вновь принимаюсь печатать. Печатаю ровно одно предложение: «И в этот момент Холмски почувствовал тягучее чувство». Почувствовал чувство. Холмски, что ты творишь в самом деле. С раздражением сдвигаю каретку и запечатываю свой литературный позор случайными буквами. Нет, все же происходящее выглядит сюрреалистически. Я ведь даже никогда не видела Макса, с какой стати мне разыгрывать перед ним сценки? Но Доггер… он же, наверное, знает, что делает. Или нет? Вдруг действительно импровизирует? В случае с убийством гадалки события шли последовательно и укладывались в логичную картину, хотя и с некоторым скрипом.

Сейчас же никаких событий нет, все такое… абстрактное. Что произошло? Я поговорила с Доггером. Потом еще раз поговорила, он о чем-то поговорил с Мэттью, потом поговорил по телефону. Впрочем, миссис Тернер вчера донесла, что Доггер один раз выходил из дома через кухню… Зачем? Сам ведь утверждал, что Макс, скорее всего, решит его застрелить. Господи, как ужасно формулирую. Нет, такого не может случиться. Ну, правда. Ну, хватит. Наверное, план все же есть. Наверное, не вижу всей картины. Может, это как шахматы? В шахматах лучшая защита – нападение. Но Доггер не нападает, а, скорее, выжидает и строит гипотезы. Как выманить того, кто может скрываться где угодно?.. Сейчас Макс смотрит в бинокль, а что ему придет в голову через час? В таких случаях ловят на живца, на приманку. Приманка я. Остаюсь одна в большом-большом доме. С маленькими-маленькими собаками.

Возможно, вот он, источник тревоги? Мэттью, который должен якобы подстраховать, не в счет. Полностью себя дискредитировал. Если бы оказался уклонистом, и то легче восприняла бы – страх мне знаком, а самомнение… Я буду его ждать. Ха. Не готова к таким ударам по самолюбию, оно и так подвергается одной проверке за другой. Его самомнение – мое самолюбие. Какая борьба! Лучше уж тогда и правда выскочить за Колина – забери у него собаку, начнет заикаться и не сможет оказать достойного сопротивления.

Нет.

Конечно, нет.

Дело в другом.

Привыкла полагаться только на себя. Не в этот раз. Некоторые вызовы действительно мне не по плечу. Если приму помощь, это не сделает меня слабой. Да. Примирись. Доверься. Хватит. Человек не может существовать в вакууме – взаимодействуй. Примирись. Или подожги здесь все и себя заодно, Агата. Ты же устала созерцать жизнь из окна библиотеки – безопасно, но совершенно не соответствует твоему характеру. Той части, которая жаждет перемен. Вот они. Примирись.

Все, ты согласилась на библейскую сцену изгнания из Харвуд-Хауса Доггера с чемоданом. Значит, надо постараться выглядеть естественно и не подвести его. Вот ведь задачка! Обычно стоит только просить меня вести себя как-то, делаю прямо противоположное – бедная гувернантка пыталась привить мне хотя бы внешнюю благожелательность. По итогу я кривила губы и вела себя еще более отвратительно, чем могла бы. Какая, кстати, противоположность пощечине? Тяжело вздыхаю и откидываюсь на спинку кресла. Приличные женщины о таком не думают, именно поэтому я думаю об этом – я неприличная женщина. Может быть… Как неприличная женщина…

Первый секрет раскрыт – банка с крыжовенным вареньем ополовинена, Доггером по большей части. Настало время второго кабинетного секрета.

Подхожу к напольной вазе чудесного кофейного цвета, поднимаю за шишечку ее чудесную крышку. На свет является старина черный Джонни. Гуляка с моноклем и тросточкой смотрит на меня весьма призывно. Что ж.[43]

Насколько помню, патент им выдал еще Георг V. А что одобрено королем, то одобрено и мной. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на плохой виски, как говорил Черчилль. Или не говорил. Возможно, я придумываю на ходу. Сверху бутылки предусмотрительной мной надет простенький стеклянный стакан. Да, Агата, ты молодец. Непонятно в чем, но молодец.

Я поставила бутылку в вазу около пяти лет назад, хотела отпраздновать сама с собой публикацию первого романа, но… Сложно что-то праздновать, когда твой отец умирает. Потом я планировала почтить память отца. Но приехал Доггер и… Самое время. Может, после первого же глотка стану настолько самодостаточной, что пойду и сама пристрелю Макса.

Да ни черта подобного! Господи боже! Какая мерзость. Как это пьют? Фу. Еще и теплый. Нет уж, Джонни, иди, куда шел. Усилием воли допиваю налитое, горло обжигает хуже прежнего, глаза слезятся. Никакой разницы с картофельным самогоном Мэри Бэккер. Надеюсь, виски хотя бы придаст мне некоторой раскованности, не буду стоять посреди комнаты навытяжку, как королевский гвардеец… Иначе что же, зря травилась?..

* * *

В этот раз я тоже вхожу без стука. Виски плещется в желудке, кажется, вот-вот прожжет дыру. Главное, не смотреть в окно. Наверное. И на Доггера. Наверное. И… куда тогда смотреть? В стену?

Разглядываю свои туфли. Они красивого светло-серого цвета с аккуратным бантиком-шнурком. Такие туфли призваны вселять уверенность, но все, что я чувствую – это как кант впивается в кожу.

– И что теперь мне делать? – украдкой смотрю на Доггера. Он сидит в кресле у окна нога на ногу. Даже не встал, паршивец! Но… Раньше как-то не отдавала себе отчета в том, как идеально выглядят его носки. Без отвратительной присборенности ткани. Он пользуется подтяжками? Сдавленный хихик рождается сам по себе. Я не имею к нему никакого отношения! Доггер чуть приподнимает брови. И расцветка очень оживляет костюм. Вроде ромбики, а вроде и… с затеей. – Мне нравятся твои носки.

Он в некотором удивлении смотрит на оксфорды.

– Спасибо, я польщен. Такого мне еще никто не говорил. У тебя все в порядке?

– Прекрасно. Немного волнуюсь.

– Просто встань поближе к окну и начинай говорить что-то с таким же выражением лица.

Снова хихикаю. Да что такое.

– И какое у меня выражение лица?

– В столовой висит картина с женщиной лет сорока в черном…

– Леди Луиза? Я на нее похожа?

– К счастью, только выражением лица. Когда не хихикаешь.

Я присаживаюсь на свободное кресло у окна и смотрю на Доггера, покачивая ногой. Доггер смотрит, как я покачиваю ногой. Уверена, думает о чем угодно, только не о моих изящных щиколотках. А ведь я похвалила его носки! Какой непробиваемый.

– Я обыграла тебя вчера. Как тебе с этим живется, Доггер?

– А вот и не обыграла.

– Да, конечно. 5:4 в мою пользу.

– Ты передвинула лестницу, пока я вытирал варенье со стола.

– Тебе показалось.

– У меня прекрасная память. Я помню, что лестница стояла на ячейке пятьдесят четыре.

– Ты, наверное, стареешь, память начинает подводить. Я о таком читала. – Доггер открывает рот для новой порции возмущений, прерываю его взмахом руки: – Ничего, еще пара лет, и не вспомнишь своего позора.

– Не зли меня, Агата, я могу тебя покусать. – Он угрожающе клацает зубами и встает.

– О, что это, святой Петр, непристойное предложение? – Хихикаю уже с удовольствием. – Вроде же я должна его делать.

– Откуда ты вообще выкопала этого святого Петра? То я святой Петр, то пойнтер, ты бы определилась.

Он чуть отворачивается и улыбается, наклоняя голову. Да, что-то не клеится у нас скандал. Наверное, оно и к лучшему. Я тоже встаю и беру его за лацканы пиджака. Он смотрит на меня сверху. Сурово. Но я-то знаю, что внутри он такая пуська! Господи. Откуда знаю такие слова?

– Агата, ты что, пила?

– Возможно, с чего ты взял?

– Глаза блестят.

– Может, это от счастья нахождения с тобой в одной комнате, дорогуша.

– Да вы, леди Харвуд, надрались. – Доггер издает странный свистящий звук. Похоже, он едва сдерживает смех.

– Ладно. Держи мое неприличное предложение. У нас жены умирают раньше мужей. Поэтому, если ты на мне женишься, у тебя есть все шансы побыть лет двадцать веселым вдовцом. Умру в родах, и, считай, отмучился, как отец.

Я не хочу жить в этом доме одна. После всего, что было. В окружении постаревших собак, дряхлых слуг и мертвых воспоминаний, которыми не с кем поделиться. Перспективы ввергают меня в такой ужас, что даже виски не помогает. Я хочу сотрудничать. Я хочу. Правда. Доггер не просто удивляется: он широко раскрывает глаза, настолько широко, что еще немного, и выпадут.

– Агата, зачем ты говоришь такие ужасные вещи?

– Какие? Женитьба? Роды?

– Что ты умрешь.

– Ну и что? Можно подумать, кто-то, кроме прислуги, расстроится. Им придется искать новое место. – Правда, зачем говорю такие ужасные вещи? Доггеру ведь явно не все равно, иначе не стоял бы здесь с выпученными глазами и носками в ромбик. Знаете, что, мисс гувернантка… Вы плохо старались, я выросла грубой и жестокой стервой, которая и правда предпочтет смерть капле душевности.

– Если ты так считаешь, то ты дура, Агата.

– Дура? Чин-чин, Доггер! – Пощечина выходит звонкой. По-моему, я отбила ладонь. Горит огнем. Дура, значит. Разница между подушкой и лицом в том, что лицо твердое. Особенно у Доггера. Не голова, а тыква. Дура, значит. – Хорошо вышло?! Натурально?!

Я ухожу и хлопаю дверью. С большим удовольствием. Успеваю заметить, с какой грустью – зеленой, что хмель, – Доггер смотрит мне вслед.

* * *

Ванесса приходит в кабинет с подносом. Я удивленно смотрю на часы – 6:10. Никогда так рано не пью чай. Хотя сегодня ранний чай уместен – голова раскалывается. Даже две таблетки «Аспро», выпитые час назад, оказываются бессильны. Больная голова и жуткое раздражение – вот и все удовольствие от двух глотков виски. А, еще я выдала в эфир великолепный комплимент про носки. Да уж, есть от чего раздражаться на Холмски. И на Доггера. Дура. Нет, ну вы только послушайте. Понимаю, что, скорее всего, Доггер специально использовал именно такое слово, чтобы я совершенно точно дала ему пощечину, но от осознания не чувствую себя менее возмущенной. Еще я еле-еле дотащила несчастную вазу до нужного окна. Весит фунтов двадцать, и это без дубовой подставки.[44][45]

– Леди Агата, простите меня. – Ванесса ставит поднос на стол с таким видом, будто это не поднос, а ритуальная жертва. Я смотрю на чашку – в ход пошел Роял Альберт двадцатых? Серия «Весенний луг». Кремовый фон, золотые ободки, изящные полевые букеты. Настолько важный вопрос собирается задать?

– Слушаю.

– Мистер Доггер… собрал вещи и уехал. А мистер Харрингтон приехал. Около двух часов назад.

И за два часа мистер Харрингтон не нашел в себе смелости зайти ко мне и хотя бы формально поздороваться. То есть наши дружеские отношения с его стороны тоже закончены. Что ж. Я обязательно поеду в Лидс и принесу настолько корректные извинения Перкинсу, насколько смогу. Совершенно точно не хочу даже отчасти походить на более неуважаемого мной Мэттью Харрингтона.

– Я знаю, спасибо.

– Вы поругались с мистером Доггером? – Ванесса складывает пальцы в кулаки, а кулаки прижимает к животу. Похожа на белку.

– Можно сказать и так. – Я отворачиваюсь и приподнимаю чашку. Мне хочется остаться одной, без навязчивых вопросов, но грубость с прислугой – признак слабого характера.

– Леди Агата, мы все волнуемся.

– В каком смысле вы волнуетесь, и кто эти загадочные вы?

– Прислуга. Волнуется. За вас. Леди Агата.

– За меня? – Вот тут самое время легкомысленно хихикнуть, но вместо этого бросаю на Ванессу раздраженный взгляд. Раздражение на прислугу не показатель слабости характера. – Со мной все чудесно. Спасибо, ты можешь идти. Скажи, пожалуйста, мистеру Харрингтону, что он может оставаться в моем доме до восьми часов вечера, а после чего прошу его удалиться. – Иначе, клянусь, я выцарапаю Мэттью глаза. Как раз покрасила ногти новым лавандовым лаком, хороший повод опробовать его на устойчивость к внешним воздействиям.

* * *

Моя маниакальная продуктивность растворилась, как пушистое облачко в погожий летний денек. С четырех часов дня до часа ночи напечатала всего лишь пять несчастных страниц. Большую часть времени смотрела, развернув кресло, в окно, наблюдала за беззаботными синицами, иногда вспархивающими на подоконник. Они смеривали меня, замершую, выпуклыми черными глазами-бусинами, быстро вертели головой и улетали прочь, явно разочарованные увиденным.

Чтобы оставить письмо, Макс должен забраться в дом. От одной этой мысли меня передергивает. Будет трогать мои прекрасные дверные ручки. Или прикасаться к обивке кресел. Достаточно и того, что одно из них осквернил отвратительный Фергюсон. Дом расстроенно выдыхает звуком шагов. Нет, эти шаги я узнаю, это Милли, не волнуйся. Не иначе как решила улизнуть на свидание с Колином. Проклятье снято?.. Надеюсь, робкий Колин сообразит, что надо проявить себя, раз уж удача в лице моей горничной ему улыбнулась?

Собаки похрапывают на подстилках. Забрала их к себе на всякий случай – на случай Макса, хотя мистер Эндрюс организовал вольготные лежанки в одном из закутков коридора для слуг, поближе к кухне. Чтобы, вероятно, клянчить еду у миссис Тернер отнимало у них меньше времени и сил.

Я вздыхаю и снова беру в руки нож для писем. Минус один, да? Минус два, если считать отца. Но выхожу в ноль, если считать Гризеля и Гридигута за членов семьи. Может быть, все же… Нет. Мэттью, безусловно, мог ляпнуть что-то сгоряча, как и я, но и в дальнейшем вести себя столь отвратительно… Как в припадке. Хотя в Мэттью всегда была червоточина, назовем ее мягко – склонность к театральности. Надеюсь, эта истерика – не режиссерская находка Доггера, он упоминал скандал в общественном месте… Если припадок наигран, буду чувствовать себя совершеннейшей идиоткой. Хотя лучше уж быть идиоткой, чем ощущать себя… преданной? Да, наверное, это верное слово. Люблю верные слова по сути и ненавижу по содержанию. Никогда еще не подбирала их в положительном ключе. Что-то вроде: ах, действительно, я люблю его, ах, да, это оно! Ха. Забудь. Не могу больше. Ни думать, ни писать. Я иду спать. Второй час.

* * *

Первым делом в комнате я сгоняю с козетки Гризеля – запрыгнул туда с необычайной прытью, – и задергиваю плотные жаккардовые шторы. После того как узнала о бинокле, каждый раз так делаю, пусть окна и выходят не на озеро. Мало ли. Еще не хватало, чтобы какой-то там прохиндей пялился на то, как накручиваю бигуди. Вот еще. Без бигуди еще куда ни шло… Гридигут лает на дверь в ванную, как подорванный. Звонкий голосок отдается в правом виске, я раздраженно морщусь.

– Гридигут! Ты как иерихонская труба в самом деле, ну нет там рубца, ну сходи посмотри, посмотри, только не съешь мой крем для лица. Пахнет хорошо, но невкусный.

Я распахиваю дверь и кричу во весь голос. Собаки от неожиданности садятся.

– Ты что, с ума сошел?! Что ты тут забыл?!

Доггер лежит в моей ванной. Прямо в ванне. Прямо в костюме. Я смотрю на него и не верю собственным глазам. Вид потрепанный. Рукав пиджака испачкан. На рубашке грязные разводы. Ботинки… На ботинки лучше не смотреть.

– Жду, когда ты придешь. Закрыла шторы? Молодец.

– Почему ты в ванне?! Почему не в комнате?

Может, пора звонить доктору Краучу?.. Доггер, похоже, свихнулся.

– Тут меня точно никто, кроме тебя, не увидит. Извини. Я не хотел тебя испугать. – Выглядит как всегда независимым, но уж очень усталым. Мне совестно, что накинулась на него столь яростно.

– Ладно… Так… Но ты хоть… Где ты так перепачкался?

– Шел из Лидса пешком. Через лес.

– Это же часа четыре? Господи, тебе же надо что-то принести поесть, подожди…

– Нет. Не надо. Я не знаю, где сейчас Макс, купился он или нет. – Доггер достает из внутреннего кармана пиджака портсигар. У него пальцы от усталости трясутся. Или не от усталости. Главное, они трясутся. Это меня беспокоит. – Мэттью приезжал?

– Да. Но зайти не решился. Я видела, как ты ему сломал нос, Доггер. – Даже бровью не ведет, ни тени раскаяния. Вот и правильно. – Думаю, если завтра придется с ним ехать, это будет самый веселый променад в моей жизни. А как ты узнаешь, куда…

– Извини за то, что сказал в кабинете. Я использовал… это слово не из желания тебя обидеть. – Я тяжело вздыхаю и присаживаюсь на бортик ванны. Пепел с его сигареты вот-вот упадет. Снова встаю и вынимаю из своей изящной мыльницы в форме морской раковины лавандовое мыло. Отдаю мыльницу Доггеру на попрание. Сил уже нет злиться на дуру, хочется спросить, все ли будет хорошо, но это очень глупый вопрос. – Я почти уверен, что Макс настолько в отчаянии, что ухватится за любую возможность. Рискнет.

– Как ты попал в дом? Я не слышала шагов.

Похоже, у нас завелся предатель. И я даже знаю, как его зовут. Его зовут… В стене раздается скрежетание. Да. Именно. Не надо оправданий. Я тебя раскрыла, каменный интриган. Трубы визгливо присвистывают, затем раздается едва слышное бульканье. Не надо, не надо. Все ясно.

Доггер терпеливо ждет, пока насмотрюсь в стену, и только когда снова перевожу взгляд на него, продолжает:

– Тут есть что-то вроде подземного хода. Начинается у стены огорода и выходит в подвале. – Монашеский лаз. Здравый смысл и изучение семейной истории подсказывают мне, что муж леди Луизы, третий граф Харвуд, приказал его выкопать, чтобы сбегать к любовницам в деревню. А монашеским его прозвали, видимо, в ироничном ключе. – Я его немного привел в порядок, решил, ты будешь не против. Там в одном месте свод скоро должен был обвалиться. – Пепел все же оскверняет мою мыльницу. Надо будет отмыть ее самостоятельно – не стоит давать Милли повод для новых каверзных вопросов.

– Сегодня? Как ты все успел?

– Нет, конечно, не сегодня. У меня было много времени, я же не все дни напролет сижу в кабинете.

Вообще-то думала, что Доггер именно этим и занимается все дни напролет. А он мог обнаружить ход за одним из шкафов? В принципе сквозняк чувствуется по полу… Конечно же, мог. Я поджимаю губы, раздражаясь на себя за свою же наивность. А еще считала себя прозорливой.

– Если в письме будет указана сумма… Мне брать ее с собой?

Доггер морщится, как от боли, и сгибает одну ногу в колене. Потом снова распрямляет. Видимо, морщится он действительно от боли. Мне хочется его пожалеть. Хочется предложить грелку или подушку, или и то, и другое, и еще что-нибудь третье, обнять и сказать, что он молодец. Но хочет ли он этого? Не могу понять. В рамках почти делового разговора – ну и что, что сидит в моей ванне – это точно неуместно.

– Да. Делай все, как написано в письме.

– Но… Доггер, я не знаю, какого ты мнения о моих финансах… – Я задумчиво смотрю на батарею кремов. Как нарочно, все выставлены этикетками вперед. Надо как-то незаметно развернуть вот тот, от темных точек на носу. И крем с крокодиловым маслом для тела… И… Будет ли подозрительно, если я сгребу все пузырьки в подол и вынесу вон?.. – Но у меня не так много… на руках. Тем более аренду платят в первых числах, а сейчас только двадцать третье.

– Сколько есть. Это должна быть видимость правды, а не правда, Агата. Можешь взять какую-нибудь картину в тубусе… я видел, тубусы стоят в кладовке с велосипедами. – А Доггер, оказывается, тщательно изучил, где расквартировался. Зря дом его так тщательно выгораживал – я не против, такой интерес даже льстит. Не обращает внимания, как выгляжу я, так пусть хотя бы насладится интерьерами. Тем более я бы сама так сделала, только в отличие от Доггера, который внешне манеры проявляет скупо, а внутри весьма выдержан, у меня все наоборот – первым делом пошла бы шарить по хозяйским ящикам, умирая от любопытства. – Что-то, чем ты не очень дорожишь. – Боже, а чем я могу не дорожить в этом доме?.. А. Кое-кому, может, и понадобится встряска. – И еще. Очень важно. У тебя есть туфли без каблука?

– Есть лодочки. Там он совсем небольшой. – Я показываю ему высоту, разведя пальцы на жалкие несколько дюймов. К чему такие вопросы?.. – И резиновые сапоги.

– Лодочки?

Ха. Вот самое время загадочно замолчать, как и планировала. Но, судя по всему, спрашивает он не из досужего интереса.

– Это такие туфли с…

– Хорошо. Пойдет. Ты сможешь их надеть завтра?

– Почему бы и нет.

– Только не забудь. Это важно.

Хочется спросить что-то еще, но как нарочно – голова пустая. Делать все, как в письме. Понятно. Только будет ли то письмо… Пора спать в самом деле. Завтра… сегодня тяжелый день.

– Можешь воспользоваться ванной по назначению. Если боишься, что я к тебе ворвусь, запрись на ключ.

Доггер неожиданно прищуривает глаза, дергает губой и с явным раздражением тушит сигарету в мыльнице. Мне уже не хочется спать.

– Ты специально это делаешь?

Что он так взвился? Я не сказала ничего особо вызывающего. Нет, сказала, конечно, но не более, чем обычно себе позволяю.

– Что делаю?

– Провоцируешь меня. – Он смотрит исподлобья и все тушит и тушит сигарету. С особой жестокостью. Я, откровенно говоря, теряюсь.

– Я не провоцирую тебя. По крайней мере специально.

– Какой реакции хочешь добиться?

От такого прямого вопроса я отворачиваюсь в сторону кремов. А правда, какой?

– Не знаю. Внимания? Прости. Я постараюсь…

– Я внимателен к тебе настолько, насколько могу. – Он артикулирует слова настолько четко, что становится не по себе. Ах, так вот оно, да? Нечто, чем пугает людей Доггер. Яростной правильностью дифтонгов. Не на ту напал. Я, знаете ли, тоже могу вести передачи на Би-би-си в прайм-тайм. Мое «а» идеально.

– Правда? И в чем же была вчера?

– Кремовое платье.

Я неприлично таращу глаза, а у него играют желваки. Вторая сигарета заменяет павшего собрата. Даже до середины не докуривает, почти сразу начинает тушить.

– А позавчера?

– Сперва в юбке такой… – Показывает рукой волну. – И в белой блузке. Потом надела красный джемпер.

– Ты что, все это замечаешь?

Он кивает. Когда поняла, что Финчли убил гадалку, и то была менее шокирована.

– Но молчишь? – Меня посещает неприятная догадка: – Тебе не нравится то, что ты видишь?

Ответ «да» ожидаем, но Доггер себе его вряд ли позволит. Может, он сторонник женщин в брюках? Может, он… феминист?.. Боже.

– Я хочу закончить работу. – Никакого «да». Даже намека. Никакого феминизма. Я складываю руки на коленях, сидеть на бортике все тяжелее, чувствую себя попугаем на жердочке. – Я и так пошел на некоторые компромиссы в общении с тобой. Совершенно неуместные в предложенных обстоятельствах. – Он говорит довольно раздраженно, но каким-то образом понимаю, что злится на себя. Вероятно, потому что взглядом пытается зацепиться хоть за что-то в ванной, но не выходит. Только в сторону кремов не смотри. Пожалуйста. Он смотрит в сторону кремов. Боже. Камни для удаления волос… Ну, естественно. Куда же без них. – Давай не будем усугублять ситуацию.

– О. – Нет, мы будем усугублять ситуацию, еще чего. – Я просто не понимаю… как бы… специфику наших отношений.

– Специфика наших отношений… – Доггер смотрит мне прямо в глаза. – Кажется, ты меня прокляла.

От неожиданности издаю совершенно неуместный смешок.

– Прокляла? Это тебе тогда к гадалке.

– Я уже у нее был по этому поводу. Не помогло.

Так он ходит к гадалке из-за меня? Что за торжество мужской дурости над здравым смыслом? Вот этот вот взрослый мальчик, тридцати девяти лет, умеющий выбирать себе костюмы, ходил к гадалке по поводу того, что двадцатитрехлетняя дамочка его прокляла? Почему не спросить меня? Боже.

– И как я тебя прокляла, позволь спросить? Сглаз? Козлиные кишки в салате? Как?

– Когда закрываю глаза, вижу тебя. Это ненормально.

О.

А.

Прокляла не в прямом смысле…

О. Это признание в любви или что?.. Соберись. Не оплошай. Потом повизжишь от счастья. Важный момент. Быстрее. Соображай. Оставим жеманное закатывание глаз на потом. Доггер не такой мужчина.

– Нормально или нет, зависит от того, к чему стремится твой рыцарский поиск, Доггер.

Блестяще. Мысленно хлопаю сама себе по плечу. Возможно, это жизнеопределяющая реплика, Агата. Вплетешь ее потом в арабеску на потолке, как девиз.

– Возможно. – Доггер хмыкает. И тушит уже третью сигарету. – Почеши мне голову, как в тот раз. Может, я успокоюсь. – Пододвигаюсь чуть ближе и с удовольствием запускаю пальцы в его волосы. – Надеюсь, ты не покупала Мэттью конфет.

– Это ревность?

– Чеши, не отвлекайся.

Он поворачивает голову вправо, у него чуть приподнимаются брови и появляется смутно угадываемое ощущение блаженства на лице. Не глядя, убирает с края мыльницу, без слов предлагая придвинуться ближе. С удовольствием.

– Почему ты разорвал помолвку?

– Она никогда не передвигала лестницы, когда отворачивался.

Очень откровенно, но совершенно непонятно. Она была скучной? Нет, вряд ли Доггер был бы так некорректен. Скорее, тут дело в провокации… Рискнуть? Задать еще один вопрос?

– Что с твоей спиной? Мне показалось, что… как рубцы.

– Рубцы образуются, когда рассечение очень…

– Я знаю, как образуются рубцы, я спрашиваю о другом.

Открывает глаза. Слишком далеко зашла.

– Я не могу об этом говорить. Тебе надо поспать, Агата, завтра тяжелый день.

Он отстраняется и снова упирается спиной в бортик ванны. Нет, ты меня так просто теперь не выгонишь. Все, Доггер, ты потерял преимущество на доске. Хотя вопрос и правда был некорректный. Неужели его били кнутом? Моя ядовитая шутка, адресованная Фергюсону, оказалась совершенно не шуткой? В таком случае вышло довольно зло. Но… Что же с ним такое случилось? Стоит сгладить вопрос про спину, чтобы не расставаться на такой напряженной ноте.

– А поцелуй на ночь я получу?

– В лоб. – Он усмехается.

– За поцелуй в лоб вы больше не получите конфет, мистер Доггер. Взрослые мужчины не едят конфеты.

– Они дробят зубами камни?

– В точку.

Я выжидающе смотрю на него, он на меня. Хлопает портсигаром. Если хочет выгнать меня из собственной ванной, ему придется сделать это силой, по доброй воле не уйду. Не сейчас.

– У меня нет состояния, только сбережения.

Так. Что ж. Очень откровенно. И очень неожиданно. Похоже, он воспринял ситуацию как-то иначе. Я правда хотела просто поцелуй. Но если уж беседа приняла такое направление… Хорошо. Это должен делать отец, но раз уж его больше со мной нет. Хорошо.

– Насколько они сберегательны?

– Могу починить водопровод в доме.

Ничего себе, желаю себе иметь такие сбережения.

– Весь или частями?

– Зависит от степени изношенности системы. Не могу оценить.

– Все плохо.

– Тогда примерно половину.

А вот это очень неплохо. Доггер не отводит взгляда. Но желваки все так же ходят. Еще немного, и заскрипит зубами. По-моему, Селье назвал такую фазу стресса дистрессом. Ничего. Я верю в тебя, Доггер, держись. Порхать я не умею.

– Дом или квартира?

– Квартира. Приличный район. В Фицровии.

– Сдавать можно?

– Вполне.

– Родители?

– Отец бывший министерский служащий. Мать, отец живы. Средний класс. Брат, сестра, я старший. – Как много Доггеров. Хотя это, наверное, неплохо – пока не могу определиться, все еще под впечатлением от нищих служащих отдела транспорта.

– Скелеты в шкафу?

– До черта, шкаф не закрывается. Но все по работе.

– Насколько часто ты меня видишь, когда закрываешь глаза?

– Даже когда моргаю. – Доггер чуть улыбается. Я нет. Если уж вошла в роль, я ее отыграю.

– Великолепно. Где ты учился?

– Выиграл стипендию в Оксфорде.

Какая прелесть, это воодушевляет. Мэттью вот страдал в Кембридже.

– Твое мнение о профессоре Хэттуэйе?

– Идиот.

– О профессоре Льюисе?

– Блистательно.

Сходится.

– Ты шпион, двойной агент, разведчик?

– Я Чарли Доггер.

Достойно. Я почти в восторге. «Дитя, я пленился твоей красотой: неволей иль волей, а будешь ты мой». У Гете все закончилось плохо, но у немцев все традиционно плохо заканчивается. Отец был бы доволен. Но ты и так все это знал, да, папа?

– Вы приняты на испытательный срок, Чарли Доггер.

– Я приму к рассмотрению ваше неприличное предложение в кабинете, Агата Ласселс. – Провожу указательным пальцем по его переносице. Доггер от неожиданности забавно морщится. Римский легионер очень устал, но вызов принял. Вот теперь действительно время идти спать. Или маниакально хихикать в подушку. Выбираю второе, мне надо уложить в голове услышанное. Особенно про водопровод. Стоит попробовать подавить в себе всплеск меркантильности. Хотя…

– Каков наглец. Я хотела тебе принести две подушки, но обойдешься и одной. Самой маленькой. – Не могу отказать себе в удовольствии.

– И плед.

– Так и быть. Но плед за поцелуй.

– Ладно, дорогуша, ты меня убедила.

– Господи. Ты ведь теперь этого никогда не забудешь, да?

Он мягко перехватывает мою руку и садится в ванне. Как же это нелепо, господи. Вот оно. Жульничать в детскую игру – нелепо. Но, возможно, Доггер считает это милым.

– И не мечтай.

Глава 17

Смерть от рук короля

С самого утра все идет не по плану. Прямо как на «Титанике».

Часы показывают безжалостные девять утра. Девять! Проспала на два часа: Ванесса отчего-то именно сегодня решила, что будить меня настойчивым стуком не стоит. Впрочем, я сама виновата: воображение разыгралось, и вместо того, чтобы заставить себя уснуть, с час крутилась от осознания того, что Доггер спит за стенкой. И в принципе… И в принципе ничего, дальше мысль не шла. Единственное, до чего додумалась – обязана еще раз сыграть с Доггером в «Змеи и лестницы», а чтобы это сделать, все как минимум должны остаться живы.

Я накидываю халат – может, стоит заменить? Ему уже лет десять, если не больше… и иду в ванную. Скребусь в дверь. Ничего. Тишина. Понятно. Доггера в ванне уже нет, собаки тоже куда-то подевались. Только лежат примятые подушки и стоит ощетинившаяся окурками мыльница. Похожа на ежа. Весьма уродливого, должна признаться. Я выкидываю окурки в мусорку, и заливаю мыльницу водой. Надо бы…

Осекаюсь. Глаза распахиваются. Просыпаюсь. Я это слышу. Я ведь это слышу? Барабан. Ритмичный звук ни с чем не перепутать. Прикладываю ухо к ближайшей стене. О, черт. Ну да, трубы. Ну конечно, это не барабан Дрейка, что за вздор, Агата, просто… Вот опять![46]

Почти выбегаю из ванной, в ужасе захлопываю дверь. Хватит меня пугать, слышишь! Я же не Англия, какие, к черту…

Повесьте мой барабан

В Англии на берегу,

И, если когда-нибудь снова

Улыбнется удача врагу,

Если доны явятся в Девон,

Я восстану от райского сна

И с позором их вымету вон,

Как в старые времена.[47]

Нет никакого барабана Дрейка! Его эдвардистские романтики выдумали! Дрейк вообще был… работорговцем.

Я задумчиво смотрю в потолок. А. В этом смысле. Привет от Генри Ласселса? Хорошо, поняла. Постараюсь не опозорить фамилию бывших плантаторов. Все плохие будут наказаны, все хорошие вознаграждены. Спасибо. Хорошие Ласселсы, плохие все остальные.

Я иду в холл, даже не потрудившись переодеться, только завязываю пояс двойным узлом, чтобы халат не распахнулся в самый неподходящий момент.

На каминной полке лежит конверт. Вскрыт. Доггером? Новый почерк. Ну да, теперь скрываться не от кого…

«Агата, дорогая, моя поездка стоит пятьдесят тысяч фунтов, уверен, ты сможешь помочь реализовать мою задумку. Предлагаю обсудить все детали вечером, около 8, около вашего прекрасного старого замка».

Я поперхиваюсь слюной и очень долго кашляю. Пятьдесят тысяч фунтов? Откуда у меня такие деньги?! Еще и Агата дорогая. Агата совершенно не дорогая! А с такими требованиями Агата станет нищей и пойдет работать прачкой! Но вроде бы Макс, как выразился Доггер, купился.

Сперва ощупываю мысль – «Макс может меня убить», затем рассматриваю следующую – «Макс может убить Доггера». Первая оставляет равнодушной: когда я есть, смерти нет, а когда смерть есть, меня нет. Однажды молния попала в один из старых дубов у озера, загорелся… Удалось потушить, в то время мы держали достаточно слуг, и отец был здоров… Подумала тогда – лучше бы молния попала в меня. Сейчас хочу того же. Потому что моя смерть – самый легкий из возможных финалов истории.

Решаю собрать деньги и картину сразу. Вместо завтрака. Доггера нет, отчет держать не перед кем. Храню отложенные на ремонт в несгораемом шкафу… В несгораемом шкафу все и всегда лежит на своих законных местах. Футляры с украшениями, несколько стопок банкнот. На своих местах. Кроме револьвера. И шестнадцати восьмимиллиметровых патронов к нему. Конечно же. Ведь шкаф всегда закрыт. А ключ всегда у меня. Я нервно выдыхаю.

Мэттью приезжает к двенадцати часам и демонстративно со мной не здоровается. Я едва сдерживаюсь, чтобы не обрушить на мистера Харрингтона все кары небесные и вазу. Его нос выглядит еще ужасней, по цвету напоминает сливу. Вот и чудесно! Вот и замечательно!

В час дня подхожу к вазе в кабинете, поднимаю крышку и заглядываю внутрь. Дно стакана вглядывается в меня, блестит гранями, заигрывает. Нет. Не поможет. Сегодня не поможет.

В два часа пытаюсь не сойти с ума. Печатаю ровно две строчки, в которых Холмски пьет, курит и угрожает расправой секретарю. Секретарь выплескивает ему виски в лицо. А я случайно выплескиваю на этот позор чай, потому что у меня слишком дрожат руки.

В три часа я вижу, как Милли заигрывает с Колином, который, похоже, к нам переехал. Тычет ему в лицо метелкой для пыли. Колин смеется. Меня они не замечают. Я утверждаюсь в ощущении, что окружена неблагодарными людьми, молча подхожу и мстительно забираю Гризеля и Гридигута у мгновенно растерявшегося Колина – справляйся сам, тоже мне, король Георг VI – и ухожу с собаками гулять в сад. Очень хочется вырвать неприличный рисунок – мужчина оголяет сокровенные части тела – из средневековой книги в испанской библиотеке и отправить его Максу в ответном письме. Все еще шокирована пятьюдесятью тысячами фунтов – шок почти что затмевает ужас от скорой встречи.

В четыре часа подтягиваю к портрету леди Луизы стул, беру отцовский складной нож «Марджак» и начинаю вырезать холст из рамы. Почему-то именно в этот момент в столовую решает войти Ирма. Я смотрю на нее, она смотрит на меня. Немая сцена оканчивается ахом, Ирма прикрывает рот рукой и спешно пятится спиной в коридор. Скорее всего, жалеет, что покинула свои чудесные апартаменты в Попларе. А ведь я даже не нашла времени спросить, как прошла ее беседа с инспектором Митчеллом. Ну и ладно. К черту.

Через пару минут в столовую входит Ванесса и со всей возможной ирландской деликатностью – выражается в рифмовании слов, – интересуется, все ли у меня в порядке. Я говорю «да» и отправляю ее вон, переваривать эту совершенно новую и неожиданную информацию. Могла бы и запомнить, что у меня всегда все прекрасно. Всегда, кроме того недостойного недорыдания у Милли в комнате. Не хочу больше смотреть на леди Луизу. Не хочу быть на нее похожей. Ну и пусть висела тут всю мою жизнь, ну и пусть. Никто не вправе меня осуждать, и я устала равняться на мертвых.

В пять часов решаю ввергнуться в пучину безумия. Беру старинные карманные женские часики – на них великолепная эмаль с упитанным фазаном – и переделываю их в подвеску. Сперва пытаюсь вставить шнурок в ушко самих часов, сняв цепочку, но тогда они разворачиваются на шее задней крышкой, приходится вернуть цепочку, и оплести ею шнурок. Да, вот так замечательно. Наверное, первая в Англии додумалась до такого. Внимательно рассматриваю себя в зеркало. Похожа ли в этом невзрачном черном платье и часах на шее на кандидата в Бродмур? Ответ «да» страшно меня веселит. Хохочу. Это нервное.

В шесть часов вспоминаю, что Доггер просил меня надеть лодочки. В ужасе смотрю на полку с обувью и не вижу их. Боже. Смотрю снова. Нет. Не могла попросить Милли отнести их сменить набойки? Ну нет. Ну, подожди. Может, завалились… Или они в кладовке на втором этаже, вместе с зимней обувью? Или я их выбросила в прошлом году? А это не их я безнадежно испортила в день смерти отца?! Да что за черт! О, зато нашла серебряные босоножки, а я-то думала, где они…

В семь часов я полностью готова физически и полностью разобрана морально. Сижу в холле с тубусом и сумкой. И в лодочках. Оказалось, стояли вторым рядом – загадка не стоила и унции потраченных на ее решение нервов. Дом замирает. Тишина будто уплотняется, обретает вес, мне тяжело в ней дышать. Ветер колеблет легкую муслиновую занавеску. Подхожу ближе, занавеска скользит по моему лицу, падает на плечо, как обнимает. Спасибо. Наверное, я не лучшая из твоих хозяев, но я правда очень стараюсь.

* * *

Демонстративно сажусь на заднее сиденье хорнета, за что Мэттью обжигает меня яростным взглядом.

– Мы можем дойти пешком. Зачем тебе тубус?

– Доггер сказал ехать на машине. – Как же здесь неудобно. Даже ноги не вытянуть.

– Может, ты уже успокоишься, Агата? – Мэттью говорит со злобным присвистом. Сейчас досвистится, свистун. Вскидываю голову. – Просто пересядь вперед и все.

– Нет.

– Да что в нем такого? В Доггере?

Еще немного, и я воспользуюсь тубусом не по назначению – он обрушится Мэттью на голову, как когда-то крокетный молоток на его же щиколотку. Возможно, подчеркиваю – возможно, я была несколько неискренней, когда утверждала, что ударила его молотком случайно.

– При чем тут Доггер?

– А из-за чего мы поругались, по-твоему?

– Из-за твоего отвратительного поведения. Ты правда не понимаешь этого очевидного факта? Оставь Доггера в покое, извинись передо мной и покорно жди приговора.

– А ты меня простишь? – Интонация просящая, как у пятилетнего мальчика. Фу. Отвратительно.

– Понятия не имею. Мне надо подумать. Но пока думать не над чем.

Извинения так и не принесены, едем в тишине. Трус, какой трус, кто бы мог подумать, как же я разочарована. И я хотела выйти за него замуж, боже ты мой! Да Мэттью бы при первых же трудностях сложил лапки и притворился мертвым. Возможно, мне стоит узнать адреса Люсьен и Амалии и послать им корзинки с фруктами в благодарность, что помогли избежать настолько незавидной судьбы. К счастью, ехать всего лишь пятнадцать минут.

Мэттью останавливает машину. За окном чудесная погода. Дрожь листьев и пение птиц. Клевер стелется плотным упругим ковром. На стенах моей ванной тоже изображен клевер. Каждый раз расстраиваюсь, что отчего-то нарисован трехлистным. Видимо, намек – Харвуды не верят в везение, Харвуды верят в себя. Да. Так надежнее.

Мои руки ледяные, пальцы плохо слушаются. Заставляю себя сжать ручки сумки и ремень тубуса. Давай, Агата. Доггер же сказал, что все будет хорошо. Хотя нет. Это я себе говорю. Я постараюсь, чтобы все было хорошо.

Открываю дверь и уже собираюсь выходить, как Мэттью вдруг прорывает, и своим прорывом он портит кульминационный момент моей ободряющей внутренней речи. Ну, не засранец ли?..

– Агата, я не знаю, что у тебя там происходит, но я за тебя переживаю.

Замираю и смотрю на его сломанный нос. Пусть он труслив, пусть он обо мне ужасного мнения… Ведь если считает, что облагодетельствовала Доггера в настолько неприличном ключе, то, получается, в его глазах я распутная женщина. Пусть. Он долгие годы притворялся мне хорошим другом – и талантливо, получается, притворялся, я не могу его так бессовестно бросить наедине с тревогой. Я не хочу, чтобы меня бросали наедине с тревогой.

– Помнишь, как я спасла тебя, когда ты упал в реку? Ты тогда еще не умел плавать.

– Да, конечно. Осень была. Ты потом заболела.

Вранье, я не заболела, отец запретил мне общаться с Мэттью, мотивируя это тем, что если мужчина подвергает опасности женщину из-за своей блажи – Мэттью упал с тарзанки, – то он идиот. Тогда мне удалось уболтать отца, но сейчас понимаю – он был прав. Опять. Снова.

– Так если я спасла тебя, себя я точно смогу спасти.

Молодец, Агата, ты успокоила Мэттью, хоть он и засранец. А теперь успокой, пожалуйста, себя.

* * *

Я прохожу по тропинке мимо развалин. Скорее, дом-башня, чем замок, двенадцатый век, построен Де Лилями. Ласселсы выкупили его в 1738 году, вероятно, потому что очень хотели свой собственный замок. Обладать, но не пользоваться.

В детстве мы с Мэттью исследовали его весь, разрушающийся, от крыши до погребов. С последними вышла заминка: как только отец узнал, где именно устраиваю археологические раскопки, последовал грандиозный скандал. Не припомню еще случая, когда бы Агастус Ласселс столь бурно изливал чувства: в ход пошли и зловещие предостережения – «тебя завалит камнями», и ужасающие угрозы – «давай, тогда я сам туда пойду, пусть меня завалит», и бессовестная лесть – «Агата, ну ты же такой умный ребенок, куда тебя несет». Отец использовал все сомнительные педагогические приемы, которые обычно используют родители, пытаясь заставить детей делать правильные вещи. Впрочем, потом он извинился и просто приказал завалить вход в подвал, чем на два дня разбил мое сердце…

Мысли об отце странным образом успокаивают. Смотрю сейчас на замок и оказываюсь полностью с ним солидарной – в таком месте детям опасно играть: плющ вьется по одной из стен, разрушает кладку, камни держатся лишь за счет цепких корней. У некоторых больших окон сохранились фрагменты металлических решеток, которые с удовольствием рассекут руку до самой кости. А система внутренних лестниц, дымоходов настолько запутана, что разобраться в ней до конца не удалось даже неутомимой мне. А ведь я по ним лазила… По дымоходам, как заправский трубочист. А если бы застряла? Ужас. Доггер бы тогда остался чемпионом в «Змеях и лестницах», ходил бы и зазнавался до конца времен.

Но, думаю, если получится обернуть унылое разрушение величественным запустением, замок будет пользоваться популярностью. Может, даже подобреет – сейчас дышит сквозь узкие окна-бойницы и злобно щерится, как бешеный пес.

Я останавливаюсь на небольшой полянке. Начинает темнеть, тени становятся длинными, подвижными, как размягченный пластилин. Мне не хочется идти во внутренний двор – усеян обломками камней, кирпича, обманчиво трухлявым деревом. Удачное место, чтобы умереть, но это вроде бы не входит в мои планы… Переминаюсь с ноги на ногу, пытаясь решить, что делать дальше. Дубы, буки, орешник, безымянная молодая поросль, и удивительное – аккуратное собрание нежно-желтых примул. Откуда они здесь? Надо попросить мистера Эндрюса…

Ох, Агата, хватит. Сосредоточься. Что бы сделал отец, если бы шантажист назначил ему встречу? Отец застрелил бы Макса, не дав тому и рта раскрыть, после чего прикопал бы его в гималайском саду под горной сосной или казацким можжевельником и, насвистывая, пошел пить чай. Отец был… весьма радикален в некоторых вопросах и никогда не терзался, по крайней мере внешне: «Я так сделал, значит, в тот момент я счел это лучшим вариантом». И все. Ни угрызений совести, ни сомнений… Но мне-то что делать? Какая глупая ситуация. В письме не было указано, куда конкретно идти… Или было?.. Я аккуратно ставлю на землю сумку, кладу тубус и лезу в карман платья – взяла на всякий случай письмо с собой.

– Пришли все-таки.

Медленно оборачиваюсь. Зачем-то судорожно пытаюсь запихнуть письмо обратно в карман.

Макс выше Мэттью и меня, но ниже Доггера. Брюнет. Грязный коричневый свитер, брюки испачканы землей на коленях. Не выглядит как мошенник или шантажист. Держится прямо и мягко улыбается. Руки за спиной. Черты лица мягкие, завитки волос падают на лоб. Выглядит… романтично.

– Здравствуйте.

Где Доггер? Позади Макса будто что-то мелькает среди сплетения ветвей, но слишком быстро, не разглядеть. Вряд ли Доггер с его ростом может двигаться так бесшумно. Макс смотрит за спину, прослеживая мой взгляд, но, похоже, тоже ничего не видит.

– Неужели вы все-таки его выгнали?

У меня нет сил говорить, но я говорю:

– Получается, что так. Я лучше заплачу. Вот. Тут Гейнсборо. Простите, у меня не было всей суммы. Она слишком… внушительная.

Кажется, даже не слушает:

– Вы так похожи на Агастуса. Прямо копия.

Я поджимаю губы. Вот романтичный ублюдок. Ты, скорее всего, и довел бедного отца до могилы, а теперь имеешь наглость меня с ним сравнивать.

– Спасибо. Если это все, что вы хотели сказать, стоило просто позвонить по телефону.

Макс ухмыляется.

– И за что вы так с Чарли? Чем провинился?

Почему-то улыбки в этот раз нет. У меня руки трясутся, я выдыхаю и заставляю их перестать.

– Не ваше дело. Я принесла вам деньги, к чему душещипательные беседы?

– Вы не выглядите взбалмошной дурой, Агата. Раздраженной – да. Испуганной – да. Но не взбалмошной. Отчего так?

– Какое…

Не успеваю среагировать, отпрянуть, Макс делает шаг-прыжок, сильная рука на моем запястье: острая боль, острый страх, тяжелый вздох, тяжелый мужской запах. Стоит за спиной, сжимает руку в захвате, почти выламывая из плечевого сустава. Висок холодит металл. С каждым разом дуло все ближе и ближе, да?

– Чарли! Ну ты же не бросишь женщину в беде?

– Нет, только тебя.

Голос раздается из-за спины. Макс разворачивается, поднимая меня, как дети фарфоровую куклу. Чувствую шершавость металла, хотя шершавости быть не должно. Доггер стоит с револьвером моего отца в руке. Доггер абсолютно спокоен. Смотрю на него. Доггер абсолютно спокоен. Я тоже буду спокойна. Я буду смотреть на Доггера и делать вид, что нарастающей боли в плече не существует.

– Ты думал, я на это куплюсь?

– А что, нет? – Доггер чуть приподнимает брови. – Ты же здесь. Значит, купился. Я только переживал, вдруг ты научился читать по губам. Но нет. Все, как и прежде – ты единственный здесь, кто этого не освоил.

Макс зло и коротко выдыхает. Выдох колеблет мои волосы. Слышу тиканье часов на шее. Вижу Доггера. Доггер абсолютно спокоен. Я не умею читать по губам, зачем Доггер так сказал? Зачем? Думай.

– Мы сейчас прокатимся с леди Агатой, а потом я ее отпущу. Да, леди Агата? А может, леди Агата захочет поехать со мной в Аргентину? Хотите?

Я не знаю, что делать, я смотрю на Доггера. Доггер абсолютно спокоен. Но сквозь спокойствие проступает отвращение такой силы, что хочется отвести глаза. Нет. Тут есть кто-то еще. Тот, кто умеет читать по губам. Да? Кто? Инспектор Митчелл? Нет. Кто?

– Рядом с Эйхманом кости греть собрался? Все так плохо? Скачки? Карты? Что?

– Скачки. Немного проигрался. – Макс фиксирует меня согнутой рукой за горло. Чем сильнее он напрягается, тем тяжелее мне дышать. Когда говорит, чувствую, как подбородок касается волос… Если бы я надела каблуки, я бы… Значит… Так бы он убил гадалку, да? Задушил? И не надо никаких ножей.

– Вот как? Немного? Так немного, что тебя грозятся пристукнуть, правильно я понимаю?

– Не твое дело.

– Не волнуйся, Агата, все будет в порядке, ты попадешь в свое любимое левое крыло.

Левое крыло. Не понимаю. Что там в левом крыле… Или тут главное «левое»? У Макса в груди так громко бьется сердце, мои часы так яростно тикают, Доггер так громко говорит – не могу сосредоточиться. Внимание замирает в точке на коже, в точке касания металла. Макс держит пистолет крепко, но все равно чувствую – дуло чуть елозит. Или нет. Не знаю. Правда не знаю. Плечо болит. Сейчас запаникую. Я смотрю на Доггера. Доггер абсолютно спокоен.

– Не говори с ней!

– С чего это вдруг?

– Или я ее пристрелю. – Дуло перестает дрожать. Доггер, зачем ты его злишь? Зачем?

– Вот уж вряд ли. Потому что следом я сразу же пристрелю тебя, дорогой друг.

– Какой ты смелый.

– А ты уже в отчаянии? Сперва женщины, потом кто? Дети? Старики? – Доггер медлит, будто раздумывает, а потом улыбается так широко и зло, что получается совершенно другой Доггер. С этим Доггером мы незнакомы. – Нет, наверное, все же старики. У детей есть рогатки – опасно.

– Заткнись, Чарли!

– Отпусти ее, бери картину, сумку и уматывай. – Отцовский револьвер указывает на оставленную мной сумку и тубус. – Что ты ему принесла, Агата? Того левого Гейнсборо?

Доггер на что-то намекает. На что-то левое. Макс держит пистолет у правого виска. Что мне делать? Пытаюсь сглотнуть панику. Глаза слезятся.

– Не говори с ней!

Обмякаю и чуть сползаю. Боль в плече невыносима. Дышать почти нечем. Хриплю. Рука чуть смещается следом. Макс делает судорожный вдох. Это не твое плечо, Агата, это не твое тело, Агата. Пусть болит. Оно болит у белочки… Ванесса похожа на белочку… Что я несу.

– А то что? Мы стоим тут, как два дурака. Можем стоять до вечера. Я не разрешу тебе никуда ехать с ней. Ты не отпустишь ее, пока я тебе не разрешу. Значит, могу говорить вообще все что вздумается.

– Ты как был самоуверенным сукиным сыном, так и остался.

– Да, только вот мой «Почтмейстер» удался, а твоя «Харриба»… ох, дай вспомнить. Что-то даже и вспомнить нечего, все так позорно закончилось, да?.. Напомни.[48]

Макс всасывает в себя воздух. Дуло дрожит. Доггер бьет по больному.

– Пошел ты, Чарли! Тварина! Тебе свезло! Свезло! Рожей тебе свезло! Просто рожей свезло!

Пистолет чуть отодвигается от виска. Доггер, перестань. Доггер, не надо! Доггер улыбается все омерзительнее.

– А мне, знаешь, самое лучшее всегда выпадает, я даже перебирать могу. Амалию вот твою забраковал. Ты чего ее, кстати, не подобрал? Тебе и подержанные товары подойдут. Ты же у нас теперь тоже. Подержанный товар.

Дуло пропадает. Оно рядом, но совсем отклонилось. Боже. Не надо. Я малодушно закрываю глаза. Доггер, не надо, пожалуйста, я не переживу.

– Пошел на хер, паскуда!

– Пошел сам, Макс, это не меня попросили… – Доггер делает секундную паузу, – из Электра Хауса! Лево!

Выпрямляюсь, дергаюсь изо всех сил влево, рука поддается, что-то как взвизгивает, Макс орет прямо в ухо, заваливается вперед, вцепляется меня, я не могу удержаться, тоже начинаю падать. Тут же пальцы намертво вцепляются в предплечье, дергают вперед, отшвыривают. Открываю глаза. Стою все на той же полянке. Передо мной развалины. И больше никого. Смотрю в пустые окна. Замок упивается злобой. Полон ею под самую крышу.

Позади возня. Вскрик. Хлюп. Удар. Оборачиваюсь. Колено Доггера у Макса на шее. Рука Доггера у Макса на плече. Между пальцами Доггера течет кровь. Оба в крови.

Я делаю шаг, Доггер вскидывает голову, и это снова какой-то другой Доггер. Резко мотает головой, откидывает упавшие на лицо волосы, на переносице остается кровавый развод.

– Агата. – Видит меня и как смаргивает пелену. А я вообще не могу моргнуть, я все заламываю и заламываю руки. – Дома у телефона лежит бумажка с номером. Тебе надо позвонить по номеру и сказать: «Мы нашли лебедя, он сломал крыло. Нам нужна помощь». Поняла? Повтори.

– «Мы нашли лебедя, он сломал крыло. Нам нужна помощь».

Я смотрю на Макса. У него заплывает правый глаз. Он что-то шепчет, не могу расслышать. Но Доггер – щерится и нажимает на горло Макса еще сильнее. Он сломает ему кадык.

– Агата. Бери сумку. И иди к машине. Уходи. Живо.

Я снова делаю шаг. Толкаю что-то ногой. Смотрю вниз. Револьвер отца. Я поднимаю револьвер отца. Курок взведен. Смотрю на Макса. Я обещала себе его пристрелить. Он залез в мой дом. Трогал мои вещи. Он трогал меня. Он лежит как распятый. Доггер что-то говорит. Почти орет. Это подло. Это мелко. Это недостойно. Это не женственно. Это достойно всяческого осуждения. Я должна развернуться и уйти. Макс приоткрывает глаз. Второй открыть уже не получается. Смотрит на меня и усмехается краешком рта. Ободряюще. Мол, давай. Мол, рискни. Мол. Мол. Ласселсы плохие люди, они бьют лежачих. Барабан Дрейка просто так не стучит.

– Агата, не смей! Агата! Агата! – Звук возвращается. Я перевожу глаза на Доггера. – Агата! Положи револьвер!

– Я обещала его застрелить, – говорю спокойно, как Милли прошу приготовить ванну. Я же обещала. Я, получается, должна. Я же должна дому. Этому. Или тому? Я запуталась. Я обещала.

– Смотри на меня! – Смотрю. Доггер красивый, но него приятно смотреть. Моргаю. – Ты сейчас положишь револьвер на траву и быстро поедешь звонить, как я сказал.

– Нет.

– Черт бы тебя подрал! – Доггер, кажется, злится. Макс, кажется, истекает кровью и хрипит. – Он бросил Сильвию, потому что у нее было только два мнения – ее и неправильное! Ты меня понимаешь?!

– Сильвию?

– Да, Сильвию! Молодец! Смотри на меня!

Моргаю. Смотрю на него.

– Ты так думаешь?

– Я уверен. Агата, пожалуйста, не подводи меня. Мне нужна твоя помощь!

Взаимодействуй. Примирись. Примирись. Я опускаю курок. Я кладу пистолет на траву. Я беру сумку и тубус. Я примиряюсь.

* * *

Меня немного шатает, когда иду назад по дорожке. Тубус оттягивает влево, сумка вправо, в целом я должна держать равновесие, но отчего-то не выходит. Висок чешется, скребу его ногтями снова и снова.

Грохнуло, бахнуло, мужской вскрик, я разворачиваюсь, бросаю тубус. Лес замолкает. Доггер. Зачем я его послушала? Зачем я его послушала. Надо было делать по-своему. По-своему. Делаю шаг, второй, крепкая рука хватает под локоть. Передергивает, оборачиваюсь. Монах Тук смотрит на меня с довольным прищуром.

– Леди Агата, давайте поднимем сумочки да назад пойдем, к машине, а?

У мистера Тернера за плечом странная винтовка. Она обмотана грязными тряпками. Я смотрю на тряпки, на лес, на прищур мистера Тернера и вообще ничего не понимаю.

– Это вы? Вы стреляли?

– Как отказать-то хорошему человеку, а?

– Что?

Мистер Тернер крякает и подхватывает с тропинки сумку и тубус.

– Так вы же… Вы же сказали, что были на линии Мажино, вы же… Как вы? А как? – Я захлебываюсь словами и не могу никак собрать их в фразу. Мне надо назад, но мистер Тернер неожиданно крепко берет меня под руку и почти тащит вперед по тропинке.

– Так это я-то чуток там был, чуток здесь был! Я вам как-нибудь расскажу. Сидели мы, значит, со знакомцем моим в засаде. А тут раз, и олени. Да пойдемте, пойдемте потихоньку. Мистер-то Доггер мне ж кой-чего рассказал. Что вы, леди Агата, в затруднительном положении. Это он к нам приходил про бинокль спросить. А я ему и говорю, а как же ради милой дамы, да и не тряхнуть стариной? Я, правда, уже не такой прыткий да зоркий, но уж в плечо-то попаду! Чего не попасть! Ловко мистер Доггер с этим… Электра Хаусом придумал. Слово такое! Легко разобрать! Прям военная операция у нас получилась, да, леди Агата? – У мистера Тернера глаза от удовольствия горят. У меня так колотится сердце, что вдохнуть не могу. Муть внутри. А он все тащит и тащит вперед. Да. Правильно. Доггер сказал позвонить. Доггер умер? Оборачиваюсь. – И вы так хорошо все сделали, поняли, да, что влево надо отклониться? Молодец вы, смелая женщина, прямо как моя Мейбл! Голыми руками не возьмешь! Но если б не поняли, мистер Доггер сказал ему в голову стрелять. В голову-то оно попроще, но, видать, планы у мистера Доггера были, а? Как думаете? Если он сперва в плечо попросил. Я не спрашивал, чего лезть-то? Но, глядите, могу еще, оказывается!

Я понимаю, что мистер Тернер довел меня до машины, только когда вижу нервно барабанящего по капоту Мэттью. Едва увидев нас, он отбрасывает сигарету и рысцой бежит навстречу.

– А вдруг это в Доггера стреляли? Мистер Тернер?

Мистер Тернер только посмеивается в ответ:

– Да что вы, леди Агата, такие либо сразу умирают, либо до старости живут. Счастливая звезда. Вы разве не видите над ним счастливую звезду?

Откровенно говоря, я вижу, что мы с мистером Тернером оба немного того. Но на меня наваливается такая усталость, что я только и могу, что передвигать ноги. Надеюсь, он прав, и это кричал не Доггер. Может быть, все же… Я оборачиваясь на лес.

* * *

– На тебе лица нет. – Мэттью смотрит на меня в зеркало заднего вида. Почти приехали. Быстрее, пожалуйста.

Сжимаю кулаки. Отворачиваюсь к окну. Мистер Тернер сидит рядом с винтовкой между коленей. Он постукивает по цевью пальцами, будто мелодию отбивает.

– Все прекрасно.

– А поподробней?

Это было похоже на голос Доггера? Мне надо было вернуться. Нельзя в самом конце проявлять такое малодушие. Нельзя. Мистер Тернер как будто слышит мои мысли:

– А если бы что-то случилось, кто-то бы да выбежал из леса с револьвером, да, леди Агата?

– Наверное, мистер Тернер.

– Эй, я вообще-то задал вопрос. Куда Доггер тебя втянул, Агата? Какие еще револьверы? Он мне говорил, что тебе просто надо с кем-то встретиться инкогнито. Откуда тут нарисовался муж твоей поварихи с «Ли-Энфилд», я вообще спрашивать боюсь.

– Куда я втянула Доггера, Мэттью. Правильный вопрос – куда я его втянула. – Я просто раздавлена. Я должна позвонить.

– Слушай, у меня был друг, эксперт по водорослям, и работал он во время войны на радиозаводе. – Водоросли? Какие, к черту, водоросли? – Как это возможно? Думаю, он чем-то засекреченным занимался. Мне кажется, Доггер откуда-то оттуда же… с радиозавода.

– Зачем ты это рассказываешь, Мэттью?! – У меня горло пережимает, как невидимой рукой. Я снова чешу висок, я снова заставляю себя перестать это делать.

– Чтобы ты была в курсе, с кем связалась. – Яростный взгляд в зеркало. Как будто Доггер своим существованием оскорбляет Мэттью лично. Зачем сейчас это устраивать?! Может, уже не оскорбляет?!

– Оставь меня в покое.

– Послушай, Агата…

Винтовка оживает, вздергивается и упирается Мэттью в затылок. Я смотрю на мистера Тернера, раскрыв рот.

– Леди Агата не хочет разговаривать, парень.

– Вы что, обалдели все?! – Машина дергается, ее уводит вправо, у меня внутри обмирает. Вцепляюсь в собственные колени.

– Перестаньте немедленно оба! Мистер Тернер, уберите винтовку! Немедленно! Мне надо позвонить по телефону! Я не могу умереть прямо сейчас!

– Простите, леди Агата. – Мистер Тернер недовольно поскрипывает, но винтовку ставит на место, между коленей. Мэттью сейчас просто разрыдается. Или это я сейчас разрыдаюсь, не могу понять. Мне тяжело дышать. – Мейбл ее зовут.

Боже, мистер Тернер назвал винтовку в честь миссис Тернер? Это так странно. Но так мило. Я отворачиваюсь. Я закрываю глаза. Дуло холодит висок, но около виска нет дула. Мне так нехорошо. Как же мне нехорошо.

* * *

Я позвонила. Я так бежала к телефону, что упала на лестнице, разбила колени и свезла кожу от локтя до запястья. Мужской голос в трубке был нисколько не удивлен и предельно вежлив, даже заботливо поинтересовался, не поранил ли лебедь кого-нибудь клювом. Я что-то проблеяла, голос уверенно сказал, что в таком случае поторопит врачей. Каких врачей? Если лебедь – это Макс… Без разницы.

Пришлось чуть ли не силой заставить Мэттью отвезти домой мистера Тернера. Я так нестерпимо хотела остаться одна: на одного мне смотреть противно, а другой слишком устал, чтобы даже выйти из машины. Неужели мистер Тернер в свои годы залез на дерево? Сколько он там просидел? Не верится. Мистер Тернер – грузный мужчина. Лебеди.

После всего сажусь в кресло в холле, дом приветливо поскрипывает поперечными балками пола. Собаки возятся у ног, пытаясь отнять друг у дружки свернутую жгутом тряпку. Я смотрю. Смотрю, даже когда смотреть становится не на что. Ванесса находит меня примерно через час и отшатывается. Вряд ли испугалась Гризеля на коленях. Что-то с лицом. Что?

– Леди Агата, вы оцарапали висок.

– Ничего страшного.

– Вы не хотите прилечь?

– Нет, я жду мистера Доггера.

Ванесса очень аккуратно подходит, гладит ладонями фартук. Смотрю на нее и думаю о том, как же я устала.

– Он уехал, леди Агата.

– Он уехал понарошку.

– Леди Агата, вы меня пугаете.

Господи, ну сколько можно в самом деле. Я просто сижу. С чего вдруг прислуга беспокоится каждый раз, когда не печатаю в маниакальном помрачении часами напролет? Может, тогда мне плохо, может, тогда стоит пугаться – хозяйка едва-едва справляется с реальностью? А не когда хозяйка просто сидит в чертовом кресле и думает, а не пристрелил ли Макс Доггера? Конечно, нет! Куда там!

– А ты не бойся, Ванесса, я вполне в себе. Просто не хочу тебе ничего рассказывать.

– Можно мне с вами немножко посидеть? Или так нельзя?

Так. Спокойно. Ванесса всегда отличалась большой… большим… пониманием. Она просто пытается скрасить мне ожидание из лучших побуждений. Это совершенно не повод орать на Ванессу. Ванесса скромная и добрая. Спокойно.

– Конечно, если тебе хочется.

– Спасибо за Ирму. Она хорошая девушка. – Удивительно, осталась только Милли обозвать добренькой, и окажусь почти что в цветнике. Даже жаль, что я не мужчина.

– Я ничего не сделала.

– Ну как же. Вы ее наняли. Не побоялись… осуждения.

– Если ты так считаешь, хорошо, спасибо.

Ванессе неловко. Я снова хочу почесать висок, но удерживаю руку. Хватит, Агата. Все кончилось около двух часов, забудь, теперь произошедшее у развалин – воспоминание. Ванесса нервничает, постарайся проявить тактичность и поддержать ее хоть немного. А то еще начнет рыдать.

– Как ты думаешь, Ванесса, а не вернуть ли в холл диваны? К нам в последнее время приходит довольно много визитеров. Я опасаюсь, что они затрут белые кресла.

– Прекрасная идея, леди Агата! Скажите какие, и мы все организуем. Я немножко застала, помню, как оно все стояло, было очень хорошо. – Она как-то резко сникает и снова говорит очень осторожно: – А… раму, где была женщина эта, мистер Эндрюс снял… Вы картину реставрировать собрались?

– Нет. Повесим туда портрет отца. Я хочу смотреть на него, а не на леди Луизу. – Медлю, но потом все же решаюсь: – У меня такое чувство, что она постоянно меня осуждает.

– Ой, вас тоже? Я думала, я одна такая. Как вылупится, аж дрожь пробирает. А сэр, он такой… ну как бы… А мистер Доггер правда приедет?

– Да, если его не застрелили.

– Ой, леди Агата, страсти какие.

– Я хочу подождать его одна. Спасибо, Ванесса.

Я сижу до часа ночи. В час подъездная дорожка освещается фарами, я вскакиваю, свет вливается в дом, вырисовывает на полу тени. Сейчас приедет инспектор Митчелл и скажет: мистер Доггер убит, Макс сбежал, а я арестована. Глаголы и имена собственные можно тасовать как угодно, но правильным будет только один расклад.

Входят сразу человек пять или шесть. И Доггер! Не могу разобрать сколько, вскакиваю с кресла, сцепляя руки в замок. Доггер останавливается, как спотыкается. Все смотрят на меня. Шестеро мужчин в костюмах, в черных все как один, только Доггер в кроваво-сером.

– Графиня Агата Харвуд, пострадавшая сторона.

Все синхронно кивают. Я киваю. Молчание.

– Мы пройдем в кабинет, леди Харвуд, разрешите?

То есть перед чужаками Доггер сама галантность. Ну и ладно. Ну и прекрасно. К черту галантность. Пусть хоть руками при мне ест.

– Конечно. С вами все в порядке, мистер Доггер?

– Да, спасибо, леди Харвуд. – Он кивает и увлекает толпу мужчин за собой в левое крыло. Один из них слишком пристально на меня смотрит и улыбается. У него шрам на нижней губе, поэтому получается скорее ухмылка, но он очень старается выглядеть приветливо. Я просто смотрю в ответ сквозь тупую ноющую боль в глазах.

Они уже скрываются в пассаже, когда слышу яростно-шипящее Доггера:

– Даже не думай, Бенджамин, а не то я и тебе что-нибудь прострелю.

* * *

Я медленно, но верно печатаю. Сцена получается в высшей степени слезливой, с такой струной внутренней истерики, что я сама от себя в легком шоке. Но, наверное, женской аудитории понравится. Или нет. В любом случае нужно дописать, а потом уже решать, оставлять этот сопливый эпизод воссоединения Холмски с бывшей женой или сжечь в каминном огне. На часах пять утра. Наверное, стоит прогуляться с собаками. Вчера уделила им слишком мало времени. Но меня так шатает… И еще непонятно, мужчины разъедутся или им надо готовить комнаты. Стоит мне встать, как в комнату входит Доггер – решительно и без стука.

– Почему ты не спишь?

– И вам здравствуйте, мистер Доггер.

Замирает, мягко прикрывает дверь и смотрит на дверную ручку очень долго – успеваю выйти в центр библиотеки и переглянуться с Минервой.

– Мне очень жаль, Агата. Я надеялся, до пистолета у твоей головы дело не дойдет. – Покатая линия плеч. – Прости. Я рассчитывал, что Макс… Извини. Я не думал, что он так изменился.

– Не ври. Ты знал. Иначе не спрашивал бы о моем росте. И не звал мистера Тернера. – Рисковал ли Доггер мной? Возможно, но я так не чувствую. В его действиях прослеживается безжалостность и расчет. Огорчает ли это меня? Скорее, наоборот. Я не буду осуждать безжалостность и расчет, когда человек на моей стороне. На самом деле есть два Доггера – один проигрывает в настольных играх, а второй готов на все, чтобы не поиграть. Наверное, иногда они встречаются. Но в любом случае обоих я уважаю.

Доггер беспомощно разводит руками. Ждет скандала? Вот уж нет. Теперь ты так просто от меня не отделаешься, дорогуша.

– Я правда… Агата, я поэтому больше и не хочу…

– Перестань. Это жизненный опыт. Включу в рукопись. – На самом деле мне так тяжело дышать, что с трудом выталкиваю фразы сбивчивым полушепотом.

– Его забрали. – Наконец смотрит на меня. Он доволен. Он наслаждается успехом. В эту секунду по крайней мере.

Киваю.

– Я боялась, что он тебя застрелил.

– Нет, это я прострелил ему ногу.

– Зачем?

– Чтобы прыть унять.

Начинаю хохотать и не могу остановиться. Есть сардонический смех? Это он. Болят ребра, за ребрами, у меня трясутся руки и хрипами пережимает горло, я пытаюсь остановиться, но не могу, не могу.

Доггер сгребает меня, впечатывает в себя, так крепко обнимает за плечи, что становится еще больнее. Пытаюсь взять себя в руки, но вместо этого беру в руки теплую ткань его рубашки.

– Все в порядке. Не пытайся успокоиться. Оно само кончится. Все хорошо, Агата.

Он немного покачивается, покачивая и меня, как метроном. Поглаживает по спине. Пальцами по позвоночнику. Вверх-вниз, вверх-вниз.

– Я тебя испугал. Прости. Это я виноват. Все хорошо. Я постараюсь тебя больше не пугать. Давай ты расскажешь, где ты прячешь тут виски. Я выпью, а ты понюхаешь. И пойдем спать.

– Какой ты на самом деле, Доггер? – Заглядываю в его глаза.

– Довольно занудный.

– Как экклезиастические списки?[49]

– Нет, еще занудней.

– О, боже, я этого не вынесу.

Глава 18

Крыжовенное варенье

– Это, конечно, просто потрясающе: я везу тебя на свидание с Перкинсом.

– Это не свидание, ты везешь меня пристыженно извиняться. – Машина проносится мимо отары овец. Я задумчиво провожаю их взглядом. Вчера вечером думала над формулировками и в итоге написала пять вариантов: три Доггер забраковал из-за того, что начинались с фразы – «простите, но вы сами виноваты, сержант Перкинс». – И давать показания инспектору Митчеллу по поводу Финчли. Я уже, честно говоря, про него забыла. А что Макс? Ты с кем-то созванивался?

– И да, и нет. – Доггер досадливо морщится, не отрывая взгляда от дороги. – Они мне сами позвонили, предлагали вернуться обратно. Вероятно, кто-то сверху оказался под впечатлением, что я не пристрелил Макса на месте после всего, что он исполнил. – У меня чувство, будто чужая рука снова сжимает горло. Только вот в этот раз я в ужасе не от Макса, а от перспектив. – Я закинул им идею, что гадалка была шпионом.

– Правда? А есть доказательства?

– Пусть Макс попробует доказать, что не была. – Невозможно: дневники Макс, скорее всего, уничтожил – остался лишь один, не содержащий ничего интересного. Интересно, стоит ли в ближайшее время ждать в нашей деревне нашествия мужчин в дешевых пиджаках? Я бы посмотрела на их попытки вскрыть несуществующую агентурную сеть.

– Какой ты мстительный.

– Ты себе не представляешь.

В воцарившееся молчание можно вложить очень многое. Я помню, как Доггер говорил про отца семейства с удачной карьерой. Если он решит продолжить… свои занятия, не должна препятствовать. Хотя уверена, что в этом случае вряд ли увижу его вновь. Так и не поняла, кто он, но парасеты, харрибы и шантажисты с семейной жизнью в моем сознании не увязываются. Что ж. Останусь одна. Мне не привыкать. Мужчины, к сожалению, не собаки, их на цепь не посадишь. Да и собак не стоит сажать на цепь.

– Ты так расстроилась из-за моей мстительности?

– Нет, я в ожидании вердикта.

– Какого?

– Доггер, ты только что сказал, что тебя позвали обратно.

– И что? На следующей неделе приезжают рабочие. Ты видела прораба? – Я киваю. Стоило мне только услышать «Здорова вам, мадам, как чего хренанется у вас тут все, как пить дать, прям днями, едрить», как я бросила на амбразуру Доггера и малодушно сбежала в кабинет под предлогом работы. Я видела прораба. Я помню, что рабочие приезжают на следующей неделе. Но внутри крыжовенное варенье счастья разливается совсем не от этого. – Тем более – Агастус и Гарри умерли, Джейреми женат, а я не работаю один.

Мне кажется, последнее – сомнительный аргумент, но… Не разубеждать же его. Доггер не работает один. Мистер Тернер буквально вчера приходил к нам на чай, они с Доггером о чем-то долго беседовали – я пыталась подслушать у двери, но была изгнана суровым «Агата!». У Доггера, конечно, хороший слух, но не настолько, чтобы услышать, как захожу в кладовку четко над его кабинетом. Если поставить у одного из бельевых шкафов табуретку, подтянуться и зависнуть в пространстве, уперев правую ногу на подозрительно удобный для этого дела выступ, можно услышать, о чем говорят в кабинете. К своему стыду – хотя отчего к стыду – своему удовольствию, я обнаружила эту вентиляционную шахту еще в детстве и таким безопасным способом проверяла, на месте ли отец. Если он отсутствовал, можно было пробраться в кабинет и напасть на шоколадные гостевые конфеты. Думаю, пора снова начать пользоваться этой кладовкой – что стоит без дела? Как Доггер уговорил мистера Тернера поучаствовать в своей… военной операции? Или тут дело в самом мистере Тернере? Хотя и выглядит милой черносмородиновой булочкой, я помню, как именно он поставил Мэттью на место. Вообще, Доггер обладает удивительными коммуникативными навыками, которые отчего-то совершенно не распространяются на меня: днем перезвонил лорд Эшертон лично и неожиданно заискивающим голосом уверил, что хочет вести дела именно со мной, а не с мистером Доггером. Последнее он повторил раза четыре за беседу и отказался от процента.

– Можешь тогда открыть свое детективное агентство. Будешь как Пинкертон. «Мы никогда не спим», и все такое.

– И не едим. – Он бросил на меня недовольный взгляд. Не думала, что мужчина будет так интересоваться количеством съедаемых мной ложек фасолевого супа. Не удивлюсь, если он строит диаграммы. Сегодня осилила целых пять, это успех. – Найму себе секретаршу и младшего помощника.

– Секретаршу. Длинноногую и помоложе?

– А ты согласишься? Думал, будешь метить на помощника минимум.

– Какой ты льстец, оказывается. – Он довольно улыбается. – Нет, я лучше напишу детектив по мотивам.

– О. И кем в нем буду я?

– Кем-то навроде Гастингса.

– Терпеть его не могу. – Вот ведь новость. Гастингс душка, как по мне. – А ты, значит, Пуаро?

– Мне пойдут усики?

– Сомневаюсь. И как назовешь?

– Не знаю, названия обычно придумывает Блэквуд. У меня всегда выходит что-то вроде «Холмски и смертельный тычок вилкой». Придумай ты.

Доггер молчит так долго, что успеваем проехать больше полпути, как вдруг продолжает:

– А как ты меня называла? Святым кем?

– Петром вроде бы.

– Точно. – Еще немного медлит, будто с силами собирается. Ну, если он не выдаст сейчас что-то поистине гениальное, я разочаруюсь: – «И он любил ее сильнее, чем святой Петр ненавидел грех». Как тебе?

Таращусь на него во все глаза.

– А таинственный он… это как бы… – Доггер кивает. – Умопомрачительно. Еще пару настолько же льстивых ходов, и, может быть, я действительно принесу тебе чая.

Доггер смеется, я отворачиваюсь и улыбаюсь в окно так долго и широко, что начинают болеть скулы. Вот это да. Вот это название. Всем названиям название.

Эпилог

Щедрый дар

Когда похищаю Доггера с крыши, рабочие ликуют.

– Носферату покидает замок!

Я удивленно оборачиваюсь. Самый молодой – Робин, по-моему – стоит во весь рост и довольно улыбается собственной шутке. Пара его товарищей по бригаде гогочет. Впрочем, увидев, как внимательно я на него смотрю, Робин осекается и с чрезмерным усердием начинает что-то прибивать.

– И ты ничего не ответишь? – Догоняю Доггера и беру его под руку.

– Зачем? Пусть повеселятся. Я же скоро вернусь. – Он склабится, как вампир, и издает маниакальный смешок.

Некоторое подобие худого мира Доггер с рабочими заключили лишь неделю назад. Хотя даже такое определение их отношений слишком оптимистично – прораб просто сломался, уступив первенство. До этого они с месяц препирались по всем мыслимым и немыслимым вопросам, потому что Доггер неожиданно для прораба решил контролировать процесс от и до и даже скакал по крыше, как заправский горный козел, вызывая раздражение и уважение одновременно. Он заставлял рабочих переделывать палки – нет, как же это называется… лаги! – снова и снова, подавляя бунты в зародыше. Остается надеяться, они не организуют стачку, как в двадцать шестом… Прораб, видимо, думал, что можно будет сделать кое-как, ведь нанимала его женщина, пусть и по рекомендации, а тут неожиданно появился какой-то козел… горный, разбирающийся в вопросе и разрешающий устраивать всего лишь два перерыва за смену. Обидно!

– Откуда они знают про Носферату?

– Может, фильм смотрели… А ты не хочешь сходить в Гомонт в Лидсе?[50]

– О, ты приглашаешь меня на свидание? – Я пытаюсь выдерживать строгое выражение лица. В последнее время удается все хуже и хуже. – Как неожиданно. Я подумаю.

– То есть замуж выйти ты за меня согласилась… – На самом деле предложение сделала я, значит, согласился он. Стоит занести этот факт в анналы семейной истории. Полстакана виски, и какой прекрасный результат! – А насчет кино подумаешь?

– Ты сравнил, конечно. Может, у тебя ужасный художественный вкус. Поход в кино – серьезное мероприятие.

– И ты так разочаруешься, что бросишь меня у алтаря?

– Естественно, как Роланд Сильвию. Взмахну юбками, и только ты меня и видел.

– О, в таком случае надо изучить рецензии, чтобы не опозориться.

– Как вчера? 6:3.

Доггер морщится, как от зубной боли. Достойно проигрывать он так и не научился. Но у него будет масса возможностей потренироваться.

– Ты что-то сделала с кубиком, чтобы выпадали сплошные шестерки.

Это называется контролируемый бросок, дурачок. Ловкость рук, четыре месяца упражнений – и вуаля, ты глотаешь пыль из-под моих змей.

– Тебе просто тяжело принять реальность, в «Змеях и лестницах» ты аутсайдер. Но можешь покаяться прилюдно на воскресной службе в церкви, и мы начнем собирать пазл. Там нет соревновательного момента.

– Да ни за что я не уступлю такому мелкому жулику, как ты.

– Доггер, я, между прочим, леди. – Оскорбленно посопеть никогда не бывает лишним.

– Вспомни об этом, когда в следующий раз будешь двигать лестницы, пока я отпиваю чай, дорогуша.

Я притворно ахаю, он остается вполне довольным произведенным эффектом и поднимается по узкой чердачной лестнице. Тут его прорыв в авангард оправдан – самостоятельно поднять люк у меня не хватит сил. Точнее, хватит, но я не хочу потом счищать пыль с платья, а Доггер после нескольких часов на крыше выглядит как типичный разнорабочий.

Я зажигаю свет и подвожу его по лабиринту из мебельной рухляди к двум шкафам. Между ними узкий проход. Зачем их поставили у ската крыши, история умалчивает, из-за этого невозможно посмотреть, что за ними лежит.

– Я туда не пролезу. – Доггер с сомнением смотрит на лаз, оценивая перспективы.

– Попытайся, сними только свитер, чтобы не порвать, я тебя подтолкну.

Доггер совершенно не заражается моим оптимизмом и смотрит все более скептически.

– Это плохая идея.

– Но я обещала Ирме, что найду кроватку, а ей уже вот-вот…

– Так, может, если ты обещала, ты и… – Он многозначительно кивает в сторону прохода.

– Ой, перестань в самом деле. Давай, мой рыцарь, снимай доспехи и протискивайся.

– Но если я там умру, я бы хотел скромное надгробие с надписью…

– Жил себе жил, а потом полез за шкаф и умер. Не утрируй.

Он тяжело вздыхает и стаскивает свитер. Рубашка задирается, снова вижу рубцы на спине. Выглядит… Его не портит. Но, наверное, это было ужасно больно. Очень длинные, очень глубокие.

– Что? – Доггер протягивает мне свитер. Встряхиваю и аккуратно складываю. Так я тебе и сказала что – Доггер не любит сочувствия. Прекрасно его понимаю.

– Ничего.

– Ты так смотришь.

– Это вожделение.

– А, тогда все в порядке.

Ему приходится протискиваться боком, я и правда стараюсь подтолкнуть его ногой. Доггер злится, пытается перехватить меня за щиколотку и дернуть. Какой агрессивный мужчина, а так сразу и не скажешь. Наконец он исчезает в темной дыре, слышно только недовольное громкое сопение. Чихает. Оглохнуть можно.

– Тут подборка «Сельской жизни» за последние двадцать лет.

– Значит, ты достаточно углубился в прошлое. Осмотрись.

Я присаживаюсь на «крылатое» кресло, обитое протертым до дыр чинцем. Откуда оно у нас? Надо спросить миссис Тернер – не нужно ей такое домой? Будет неплохо смотреться в гостиной, только перетянуть.[51]

– Я слишком стар для таких приключений! – Голос Доггера звучит глухо, но вроде бы не раздраженно.

– Не ври, я не видела у тебя ни одного кардигана. – По моему скромному мнению, именно появление кардигана в мужском гардеробе свидетельствует, что старость пугающе близка, а покупка мягких тапочек превращается в жизненную необходимость.

– Я их прячу… Боже!

Что-то рушится, трещит. Я вскакиваю.

– Ты жив?!

– Вроде. Но вешалку я тебе доломал. – Какую еще вешалку? – Тут сундук, я не могу его сдвинуть.

– А посмотри, что внутри.

У меня сжимается сердце. И пересыхает рот. И дыхание прерывается. Не может быть! Доггер как нарочно медлит, как издевается: кряхтит, чихает, как будто что-то перекладывает с места на место.

– Шуба вроде.

– Шуба? – Я сейчас умру. Я сейчас умру от счастья. Это что же получается… Это что же… Я смогу… – Доггер, принеси мне шубу!

– В зубах?

– Неси шубу! Быстрее.

Я приплясываю от нетерпения. Он выкидывает ее через узкий проход. Шуба летит, даже в скупом пыльном свете блестит переливается. Поразительно, она почти ничего не весит. Я подхватываю ее с пола и зарываюсь лицом в изумительный мех. Пахнет средством от моли, но мне все равно.

– Доггер, ты ее нашел.

Возрождение утраченного богатства Доггера не впечатляет, он безрезультатно пытается стряхнуть с рукавов и брюк налипшую паутину. Я обхватываю его одной рукой за шею, заставляя наклониться. Больше не смотрит удивленно – он улыбается. Он привык. И я привыкла. Наклоняюсь к его уху и шепчу так чувственно, как только могу:

– Хочешь… дам тебе ее померить первому? – Не выдерживаю и почти всхрюкиваю от смеха.

Примечания

1

Психиатрическая больница строгого режима в Кроуторне, Беркшир, Англия. (Здесь и далее примечания автора.)

2

Пшеничные батончики из прессованных хлопьев.

3

Около 160 см.

4

Евангелие от Иоанна.

5

От английского hold – остановка.

6

Доггер иносказательно рассказывает про Управление секретных операций Великобритании, Электра Хаус, существовала в реальности.

7

* Дом меньшего размера, доступный для использования вдовой предыдущего владельца английского, шотландского или валлийского поместья.

8

Британская некоммерческая и негосударственная организация, основанная в 1895 году для охраны «берегов, сельской местности и зданий Англии, Уэльса и Северной Ирландии».

9

Название лакричных красных круглых конфет.

10

Стихотворение Р. Киплинга в переводе С.Я. Маршака.

11

Д. Бетчеман «Мидлсекс».

12

** Книжный магазин.

13

* «Лев и колесо» («велосипедный лев») – логотип, использовавшийся Британскими железными дорогами в период с 1948 по 1956 год: лев, стоящий над колесом со спицами, на котором были выведены слова «Британские железные дороги».

14

Специфический тип проектора.

15

Английское прозвище дьявола.

16

Герой баллады «Робин Гуд и отчаянный монах».

17

* Миссис Тернер имеет в виду, что рост Доггера выше среднего.

18

Традиционное британское блюдо – сосиски, запеченные в кляре для йоркширского пудинга.

19

Плащ времен Второй мировой войны.

20

Линкольновский бесенок – символ города Линкольн в графстве Линкольншир. По легенде XIV века, Сатана послал на землю двух бесов, когда они отправились в Линкольский собор, ангел превратил одного в камень, а второй сбежал, поэтому Агата и зовет молоток чертовым.

21

Агата цитирует Черчилля.

22

Переделанная строчка из песни «Правь, Британия!».

23

Британский пехотный танк периода Второй мировой войны.

24

Цитата из речи Черчилля.

25

* Многосерийная радиопьеса, «рассказ о ежедневных событиях в жизни сельских жителей».

26

Мэри Бэккер слушала повторы пилотных выпусков, полноценная первая серия выйдет только в 1951 году.

27

«Человек есть пузырь» – латинское выражение из сборника изречений Эразма Роттердамского «Adagia».

28

* Библейское выражение, в переносном смысле означает характерную речевую особенность, по которой можно опознать группу людей.

29

Нечто вроде блина.

30

Автор «Таинственного сада».

31

Из рассказа «Вождь краснокожих» О. Генри.

32

«Amazing Grace», христианский гимн.

33

Набор инструментов и сковородок, используемых на профессиональной кухне.

34

Любил танцы и красивых женщин.

35

Английский коммерсант, впервые применивший зонт для защиты от дождя.

36

Пудинг с изюмом.

37

Стих из гимна «О, благодать».

38

* Paraset (Whaddon Mk VII) – малогабаритная коротковолновая радиостанция специального назначения, производившаяся в Великобритании во время Второй мировой войны для Управления специальных операций (SOE). Применялась агентами SOE и военной разведки MI-6.

39

Название популярной в то время прически.

40

«The White Cliffs of Dover» – популярная песня времен Второй мировой войны, написанная в 1941 году Уолтером Кентом на стихи Нэта Бертона. Стала знаменитой в версии Веры Линн 1942 года, одна из самых популярных мелодий Второй мировой войны.

41

Какой ужас! (фр.).

42

Тромплей (фр. trompe-l’œil, «обман зрения») – это технический прием в искусстве, целью которого является создание оптической иллюзии того, что изображенный объект находится в трехмерном пространстве, в то время как в действительности нарисован в двухмерной плоскости.

43

Виски «Johnie Walker Black Label».

44

Марка аспирина.

45

Около 10 килограмм.

46

Согласно легенде, барабан Дрейка обладает волшебными свойствами и звучит сам по себе, когда Англия участвует в войнах или во время других знаменательных государственных событий.

47

Генри Ньюболт, «Барабан Дрейка» в переводе В. Степановой.

48

Британская успешная спецоперация, проводившаяся на испанском острове Фернандо-По, у берегов Западной Африки в Гвинейском заливе во время Второй мировой войны.

49

Церковные списки.

50

Сеть английских кинотеатров.

51

Индийская ткань из льна или хлопка, украшенная рисунком, чаще всего с цветочными и растительными мотивами на светлом фоне.

Content

Генри Бриджерс
Нежданная смерть и любопытная леди

Глава 1 Уитабик

Глава 2 Тростниковый сахар

Глава 3 Эмпайер

Глава 4 Бычий глаз

Глава 5 Жаба в норке

Глава 6 Галета

Глава 7 Бейквеллский пудинг

Глава 8 Круассанчики на ножках

Глава 9 Крампет

Глава 10 Смерть от рук брюнета

Глава 11 Чай

Глава 12 Сушеный рубец

Глава 13 Пятнистый Дик

Глава 14 Лимонный леденец

Глава 15 Разрыв с мужчиной

Глава 16 Виски

Глава 17 Смерть от рук короля

Глава 18 Крыжовенное варенье

Эпилог Щедрый дар

Примечания