Фаворит 8. Величие империи

Глава 1

Я зол. Вынужденные потери приводят меня в бешенство. Пустые потери

Унесенные ветром.

Стрельня

22 сентября 1735 года. 17.00

Швеция… Я ведь это ожидал, на самом деле. Знал, да и логика подсказывала, что шведу захотят взять реванш. Биться с нынешней Россией на равных, современный северный лев не может. Но тут у них есть шанс. Основные войска империи пошли воевать турку.

Что делать? Как я бы ответил в прошлой жизни: «Снимать штаны и бегать». Если бы это помогло, так и поступил бы. Но, увы…

Лиза смотрела на меня, ожидая продолжения. Она приняла решение, но женщине нравится, видимо, что я ее уговариваю.

— Нам нужно срочно заканчивать все это. Потом сплотиться и думать, как не проиграть войну Швеции. И ты должна призвать всех, кто только может поспособствовать организации обороны Петербурга. В столице осталось крайне мало тех людей, которые способны воевать, а не только плести интриги. И, право слово, Лиза… что же ты натворила! Как можно было договариваться с врагами нашей империи?

— Я этого не делала! — сказала Елизавета.

— Мне не лги. Вспомни то послание, которое я тебе привез и когда впервые тебя увидел.

— Я этого не делала. Это Апраксин, — уже раздраженного говорила царевна.

Ладно, давить не буду. Пусть Степан Апраксин виноват. Но он действовал именем Елизаветы.

— Облачайся уже в подготовленное платье Преображенского полка. Ведь оно же у тебя есть? — ещё после минут пятнадцати разговоров поторопил я Елизавету Петровну.

— Не смей никуда уходить! — игриво сказала Елизавета.

Не успел я ничего ответить, как пронзительный голос будущей престолоблюстительницы зазвучал благим матом:

— А ну, стервозные девки, сюда идите!

Тут же прибежали сразу три служанки и, даже не взглянув в мою сторону, стали раздевать госпожу.

Ещё кто тут «стервозная девка»! Решила подразнить меня своими телесами. Что ж… хороший экзамен на верность.

Я выдержал его. Не без труда, конечно. Но, как представлю себе возможные проблемы с женой, если я сейчас пущусь во все тяжкие, то моментально пропадёт всё желание. Однако Юле придётся выкручиваться, когда это всё закончится. Аппетит я нагулял изрядный.

Лиза была прекрасна. Даже стала интереснее для меня, чем раньше. Она немного похудела и была, ну просто огонь. Достанется же такая бестия кому-то, а, может, и не одному, может, и одновременно… Что-то мои фантазии не туда отправились на прогулку.

— Я готова! Веди меня к моему, пусть и временному, но престолу, мой рыцарь. И знай, что моя постель готова тебя принять. Вот и живи с этим грузом! — сказала Елизавета и рассмеялась.

Смех был вымученным, нервозным. Как бы не хорохорилась Лиза, она сильно нервничала и переживала.

— Не помолясь, я не пойду! — решительно сказала Елизавета.

До сих пор поражаюсь, как в такой вот распутной женщине одновременно сочетается и разврат и набожность.

Молитва — дело интимное. Тут мое присутствие не обязательно. Так что я решил побеседовать с Петром Шуваловым. У нас хватало тем для разговоров.

И только я вышел, как столкнулся с посыльным.

— Командир! Башкиры сообщили, что на подступах к Стрельне большой отряд гвардейцев. Они запрашивают, что делать, — сообщил сержант.

И тут же…

— Бах! Ба-бах! — послышались выстрелы.

— Будь рядом с царевной. Защищай ее, но не выпускай! — приказал я сержанту и и мигом выскочил из дома.

Тут оставалось не больше двух плутонгов солдат, остальные быстрее меня отправились в сторону, откуда звучала стрельба.

— Доклад! — потребовал я, как только в метрах ста от дворца встретил первого офицера.

— Прошу простить, господин бригадир, но сам бегу на звуки боя, — отвечал подпоручик.

Побежали уже вместе. Хотя нет. Я дал такой старт, что молодой, возможно, только на год-два младше меня офицер не поспевал за мной. Ничего, подучим. Те солдаты и офицеры, которые со мной уже чуть больше года, бегают не хуже, порой и лучше моего.

Впереди разворачивалось настоящее сражение. Военные в разных, но по большей части гвардейских мундирах шли в линию и стреляли по замешкавшимся солдатам и офицерам Самарского полка. Пролилась кровь… У меня — потери.

— Располагайте мной! — чуть ли не чеканя шаг, ко мне приблизился барон Мюнхгаузен.

Да он еще тот служака. Такая выправка, взгляд… Наверное именно так выглядят лучшие прусские офицеры.

— Благодарю вас. Будьте рядом, но не во что не вмешивайтесь! — сказал я.

— Командир! — увидел меня подполковник Подобайлов. — Готовы работать!

Он кричал уже на кураже. Соскучился по боевой работе. Но пусть именно так и воспринимает ситуацию, как войну. Словно с противоположной стороны истинный враг, а не почти что такие же солдаты и гвардия. Стрелять в соотечественников, да ещё в братьев по оружию… Это сложно.

— Работай! — приказал я, заставляя себя не проявлять и тени сомнений.

— Бах! Бах! — вели прицельную стрельбу штуцерники.

Новые пули, быстрая перезарядка… Враг начал тут же нести потери. Они замялись, и это дало время для Самарцев, ну или уже гатчинцев. Начали стрелять и они. Хотя выучка… Придется очень много работать.

— Уходите и останетесь живы! — кричал я, когда вдруг наступила пауза.

— Норов! Иди к черту! Ненавижу, дрянь! — ответил мне знакомый голос.

— Данилов? Ну же! Это ты меня ненавидишь. Так почему умирают русские воины? Шведы сегодня войну начали, а мы здесь убиваем друг друга? Если есть достоинство и честь у вас, капитан гвардии Данилов, я вызываю вас прямо сейчас на дуэль! — выкрикнул я.

— Ты хочешь хитростью меня убить? — явно растерянным голосом выкрикивал Данилов.

— В чём хитрость, если на кону стоит моя честь? — выкрикнул я, и тут же продолжил втаптывать Данилова в грязь. — Но если вам дороже жизнь, чем честь, и вы готовы быть офицером в бесчестии, то можете оставаться на своём месте. Но какой офицер без чести? И какой дворянин без нее же?

Варианты для выхода Данилова без репутационных потерь из ситуации исчерпались. У него все шансы стать позорищем, вплоть до того, что гвардейцы откажутся подчиняться такому офицеру.

Данилов вышел, я также. Да, была опасность, что кто-то выстрелит. Однако мы и встречались на расстоянии метров в пятьдесят от противоборствующих солдат и друг другу перекрывали вектор стрельбы. Прицельно выстрелить можно было только с винтовки.

— Выбор оружия? — спросил я.

— Шпаги! — с вызовом выкрикнул Данилов.

Да, он не любил пистолеты, не понятно только, почему. Ну и должен был видеть, как я стреляю. Но он же был еще и некоторое время моим спарринг-партнёром на занятиях по фехтованию. И в последнее время проигрывал мне.

Обнажили клинки. Руки Данилова дрожат. Сколько же я сил вложил в то, чтобы вразумить его. Сколько же пройдено вместе. Воевали, побеждали, искренне дружили и были благодарны друг другу. Я спас жизнь этому человеку, оперировал его. Чувствовал, что, словно бы, приручил зверька. Но…

Данилов делает выпад, я отвожу его шпагу, перекручиваюсь и тут же оказываюсь за спиной. Выпад… Шпага, встретив незначительное сопротивление, прокалывает череп и будто проваливается. Данилов падает.

Стою и не решаюсь смахнуть одинокую слезу, сползающую по щеке. Всего одна слеза! Мне не жалко по-настоящему этого человека. А моим учителям фехтования, конечно, низкий поклон. Теперь я уже начинаю считать себя мастером шпаги.

— Расходитесь! Не влезайте в эту свару! — обращаюсь я к гвардейцам с противоборствующей стороны. — Если есть честь, то проситесь на войну. Не посрамим же русское оружие и побьём шведа! Или… смерть!

Я развернулся и пошёл. Не быстро, не медленно.

— Бах! — пролетела пуля.

Мимо. Я даже не дёрнулся. Но выстрелов больше не было. На меня смотрели офицеры и ждали приказа. Нет…

Дошёл до своих позиций, развернулся и увидел, что башкиры готовы к кавалерийской атаке. Иван Тарасович Подобайлов также показывал, что штуцеры заряжены и готовы к бою. Кроме того, мы достигли значительного численного перевеса.

И даже с тем пониманием, что этот отряд прорвался через пост, где стояли мои воины, что там мог быть бой и мои люди полегли, я не хотел лить много крови. Но…

— Пли! — отдал я приказ, как только наши оппоненты начали движение и приготовились к стрельбе.

Десять минут… И около ста трупов, еще более ста пятидесяти человек сдались. Мы расстреляли издали из штуцеров большую часть солдат и офицеров противника. Но они сделали свой выбор.

Приказав не допускать сбор трофеев башкирами, я отправился к Елизавете. Нельзя тревожить тела русских солдат, пусть они и ошиблись. А нам нужно выезжать с другой стороны. Нельзя, чтобы Лиза видела кровь и трупы. Знать она будет, тут шило в мешке не скрыть. Но одно дело услышать, иное увидеть.

Ещё немного сборов, и, не спеша, в ночь отправимся. К утру мы должны быть во дворце.

* * *

— Как смеешь ты? Я посол Крымского ханства! — пытался вразумить Ушакова Исмаил-бей.

— Твоего ханства уже не существует. А в твоих городах стоят русские полки, — кричал Ушаков. — И не тебе кричать во дворце русской императрицы!

Бывший глава Тайной канцелярии тяжело дышал и насилу сдерживался, чтобы не отомстить через деда Норову. А так хотелось собственноручно зарезать того, чья кровь течет в Норове.

Недавно к Ушакову привели родственника врага. Андрей Иванович сперва хотел лишь хотел посмотреть на того, в связях с кем собирался обвинять бригадира Норова. Похожи…

— Гяур, ты не смеешь! — выкрикнул Исмаил, когда его, по взмаху руки Ушакова, вновь крутили сразу трое сотрудников тайной канцелярии.

Удар! Нос одного из людей Ушакова хрустнул, и из него хлынула кровь.

Удар! В солнечное сплетение старика прилетел увесистый кулак.

Исмаил-бей скорчился и стал оседать.

— Вот так, столько веков вы угнетали православных, — злорадствовал Ушаков. — Пришла и наша очередь. Ты… Ты такое же ничто, дрянь, как и внук твой.

По мере того, как менялось выражение лица Исмаил-бея, исчезала ухмылка с лица Ушакова. Старик покраснел, захрипел. Его отпустили держиморды главного бунтовщика, отойдя, как от прокаженного.

Но это не помогло. Исмаил-бей схватился за сердце, другой рукой облокотился на стол и медленно стал оплывать к полу.

— Будь ты проклят! И пусть внук мой отомстит за меня. Встретимся в аду. Иншалла, — прохрипел старик, закатил глаза и окончательно рухнул.

Ушаков стоял и смотрел, как умирает крымский посол. Бунтовщик ещё не до конца сошёл с ума, чтобы не понимать, какие могут быть последствия. Какой же это удар по репутации Петербурга! Здесь убивают послов, уже готовых подписать любые соглашения и сделать свои земли частью Российской империи. И как это воспримут другие беи Крыма?

* * *

Зимний дворец.

22 сентября 1735 года 22.10

— Ваше Высочество, следуйте за мной. И вы, принц, — лакей без церемоний потянул за руку Анну Леопольдовну.

— Кто вы и куда меня тащите? — испуганно блеяла, словно овечка, великая княгиня.

— Нет время, ваши высочества. Пока другие заняты смертью посла, нет присмотра за вами, — настаивал слуга.

Или не слуга вовсе?

— Её Высочество никуда не пойдёт, пока я не удостоверюсь в том, что её жизни ничто не угрожает! — резко и решительно сказал Антон-Ульрих.

Анна с благодарностью посмотрела в глаза своему мужу. Принц действительно стал вести себя по-мужски. Он не позволял никому приближаться к Анне Леопольдовне. Уже несколько раз обнажал свою шпагу и призывал это сделать своих пажей.

Вместе с тем, Антон-Ульрих даже включился в политическую игру. Он отправил своего лучшего из пажей, барона Мюнхгаузена, заручиться поддержкой бригадира Норова. Сам барон не вернулся. Это было бы сложно сделать, учитывая, сколько солдатни сейчас находится в Зимнем дворце.

Однако принцу удалось подружиться с одной из карлиц умершей императрицы. Авдотья помогла вывести барона. И теперь Антон-Ульрих ожидал лишь вестей от бригадира Норова. Он чувствовал и знал, что этот человек не должен предать Анну Леопольдовну.

Ведь принц был полностью уверен, если какой-либо мужчина, любой из ныне живущих, познает близость с такой непревзойдённой красавицей, какой Антон считал Анну Леопольдовну, то этот мужчина навсегда полюбит Анну.

И, как ни было тяжело Антону-Ульриху, жизнь и здоровье его любимой жены и его ещё не рождённого сына, были куда как важнее, чем ревность.

— Я от того господина, который желает вам только добра, — выпалил Никифор, который не хотел выдавать себя.

Это был один из людей Остермана, задача которого — слушать и следить за тем, что происходит вокруг Анны Леопольдовны и не только. Он не был силовиком, он умел хорошо слушать и запоминать. Но сейчас был вооружён и готов к бою.

— Мы не тронемся с места, пока вы не скажете, куда вы нас хотите отвезти, — настаивал Антон-Ульрих.

Анна Леопольдовна впервые почувствовала себя защищённой со своим мужем. Она посмотрела на него совершенно другими глазами. Да, лопоухий, безусловно, слишком тощий. Но женщина уже пыталась рассмотреть хоть что-то красивое, притягательное в этом мужчине.

Ведь он оказался единственным, кто её по-настоящему любит. И это играло главную роль в том, что Анна всем сердцем хотела довериться Антону, быть ему верной и достойной женой.

Пока получалось плохо. Но отвращение, которое питала Анна Леопольдовна к своему мужу, прошло. Может быть, придёт и какое-то тёплое чувство?

— Я отведу вас в единственное в Петербурге действительно защищённое место. Это дом бригадира Норова, — вынужденно, но всё же рассказал о планах Никифор.

Глаза Анны Леопольдовны вспыхнули огнём страсти. Она ещё не остыла к тому гвардейцу. Она всё ещё хотела его наказать, доказать, чего именно он лишается.

И это почувствовал Антон-Ульрих. Сердце мужчины защемило, но он тут же взял себя в руки. Сейчас главное — спасти Анну.

— Ведите к Норову! — сказал Антон-Ульрих.

Анна Леопольдовна посмотрела на своего мужа. Она будто почувствовала его боль. Это было непонятно для женщины, но она начинала чувствовать Антона, его переживания, его страхи. Ей, наконец, стало жалко этого человека, который её любит, а она в ответ лишь доставляет ему очередную порцию боли.

Жалость — не то чувство, которое может быстро воспламенить любовь. Но это и не те эмоции, которые нещадно поливают костёр любви холодной водой.

Никифор спешил. Он понимал, что пока Ушаков общается с крымским послом, пока переживает о смерти крымца, есть шанс уйти. Мало кто знал, как и где есть потаённые ходы в Зимнем дворце. Никифор и сам до конца не понимал, как можно выйти через тот подвал, куда он вёл Анну Леопольдовну и её мужа.

Но главное — об этом знала одна девушка, которую далеко не все воспринимали всерьёз, над которой смеялись, та, которая ещё недавно играла немалую роль во всей Российской империи.

— Ну, наконец-то! — звонкий голосок Бужениновой раздался эхом в тёмном помещении подвала. — Я вас выведу. И сама уйду. И уж поверьте, что уши накручу Норову, если он вас плохо примет.

В другой момент Анна Леопольдовна могла бы рассмеяться от того, сколь нелепо выглядела Авдотья. Когда эта девушка из приближенных умершей императрицы говорила на полном серьёзе, то казалась ещё более смешной, чем когда пыталась шутить. Вот только сейчас было не до веселья.

Тёмный сырой подвал казался бесконечным, а Анна не предполагала, что во дворце есть такие помещения. Но именно здесь хранились многие съестные запасы; здесь же находилась и коллекция хмельных напитков, которую начал собирать герцог Бирон.

Лишь минут через десять, поплутав, словно в лабиринте, по тёмным подвальным закоулкам, Авдотья вывела Анну Леопольдовну и её мужа на поверхность.

Нет, они всё ещё находились на территории Зимнего дворца, и впереди была изгородь, перелезть через которую, чтобы не раскрыть себя, было крайне сложно.

— Идите за мной! — повелела Буженинова.

Через кусты, между деревьями, компания приближалась к забору.

— Стоять! Я стреляю! — послышался крик в стороне.

Сердце сжалось у Анны, но вперед, по направлению откуда послышался голос, вышел Антон. Женщина прижалась к мужу.

Щелкнул взводимый на пистолете курок…

Глава 2

Король умер! Да здравствует король!

Петербург

22 сентября 1735 года 22.25

— Ты в кого стрелять-то собрался, мужинек? — усмехнулась Авдотья.

Она узнала бывшего шута, квасника, того, потерял свою честь, князь Голицын Михаил Алексеевич.

— Ты тут? А я и не заметил! — усмехнулся, выходящий из кустов мужчина.

— Если бы ты так шутил при матушке нашей, так она и простила бы тебя, — сказала Авдотья, а потом обратилась к Анне Иоанновне. — Не бойтесь. Михаил Алексеевич человек добрый, он не выстрелит. И прошу простить, ваши высочества, но придётся ползти.

Авдотья показала пример. Она ловко прошмыгнула через раздвинутые прутья забора и, казалось, что уже через секунду очутилась по другую сторону.

— Вот так! — задорно сказала Буженинова и прошмыгнула обратно, на территорию парка Зимнего дворца. — И уже за углом, ближе к набережной, ждет карета. И потом безопасность.

Антон-Ульрих оглядывался, ожидая, когда его жена проделает то же самое, что и карлица. И Анна Леопольдовна, действительно, попробовала пролезть. Вот только каркас юбки…

— Снимайте же! — нетерпеливо сказала Буженинова.

— Я буду стрелять! — напомнил о себе Голицын.

— Михаил Алексеевич, вы бы отдали пистоль, поранитесь, — сказала Авдотья и сделал шаг по направлению к своему суженному.

— Стой, девка! — зарычал Голицын.

— Не кричи только. А то сбежится воронье. Просто уходи, Михаил Алексеевич. Ты свободен. Не хочешь брать меня замуж, так и не надо, — сказала карлица и обратилась требовательно к великой княжне. — немедленно снимайте юбки! Время… Нас могут услышать и увидеть.

Анна было собралась возмутиться, но Антон начал снимать юбку со своей жены. Он с остервенением рвал и резал, достав нож, кромсая все те конструкции, которые не позволяли Анне пролезть в заборе. И скоро молодая женщина оказалась в одних панталонах.

Лицо Антона запунцевело. Ему сложно было взять себя в руки. Он так залюбовался панталонами Анны Леопольдовны, что и вовсе забыл о какой-либо опасности.

Меж тем, не обращая внимания на страдания мужа, Анна Леопольдовна пролезла.

— Ну же! — прошипела Буженинова и даже притопнула ногой.

— А? Да-да! — сказал Антон, даже не пролезая, а с легкостью проскальзывая сквозь прутья.

— Не смейте! — закричал Голицын.

— Уймись, дурак! — выкрикнула Авдотья фразу, которая прозвучала необдуманно, как сотни раз до того, когда Буженинова разыгрывала веселые сцены со своим будущем мужем.

— Я не дурак! — выкрикнул Голицын.

Дрожащими руками он навел в сторону Анны пистолет.

— Вернись! Я не дурак!

Антон собой закрыл Анну Леопольдовну, обнял ее и повернулся спиной к бывшему шуту, который вырвался из долгого унижения.

— Бах! — прозвучал выстрел.

Авдотья… Она своим небольшим тельцем прикрыла венценосное семейство. Красивое лицо девушки, улыбалось. На груди, на светлом, бежевом, платье расплывалось кровавое пятно. Авдотья Буженинова заваливалась на забор, потом, словно бы оттолкнулась, упала головой в сторону бывшего квасника, шута.

Михаил Алексеевич мстил за все обиды. За то, что императрица разлучила его с любимой, что он унижался… за все.

— А-а-а! — закричал Антон Ульрих.

Он быстро прошмыгнул в лаз, тут же встал. Голицын пытался перезарядить пистолет, но никак не мог дрожащими руками вложить в дуло пулю.

— А-а-а! — принц вонзил нож в пухлое тело князя.

А потом еще и еще.

Послышались крики в стороне. Кто-то кричал, приближаясь к месту, огражденному кустами и деревьями.

— Антон! Бежим! — кричала Анна.

От голоса любимой принц пришел в себя. Он бы ужаснулся от того, что содеял. Но Анна… ее нужно обязательно защитить.

Взяв за руку жену, Антон быстро побежал в сторону набережной. Здесь их уже ждала карета. Анна первая взобралась на диван, Антон еще осмотрелся и последовал за женой.

Карета тронулась, затрещала, загремела. Сзади тут же пристроился десяток вооруженных и готовых сражаться, кавалеристов.

Антон Ульрих как сидел на диване, так и сполз.

— Я убил его… Я убил его своими руками… Что же будет… Я чудовище, — только сейчас, почувствовав себя в безопасности, принца стало накрывать.

Анна Леопольдовна рыдала вместе с мужем. Его боль отражалась и на женщине. А потом… Она, неожиданно для себя поцеловала Антона. Нежно, трепетно, как никого раньше, ну если только не Александра. Глаза мужа и жены встретились. Истерика Антона тут же прекратилась.

Карета мчалась, громко стучали колеса по мостовым, трясло безбожно. Но молодые люди смотрели глаза друг друга. Недоуменно, с надеждой. Антон теперь уже всем сердцем желал, чтобы этот момент не заканчивался. Ему было безразлично, что только что произошло и что стало причиной поцелуя. Он все повторил бы еще раз. Лишь бы только вот так…

Анна смотрела на мужа так же с надеждой. Но по-другому. Она хотела, чтобы смогла полюбить, или даже смириться, Антона. Она хотела счастья.

А ещё минут через двадцать Анна Леопольдовна, скромно прикрывшись одеялом, взятым в карете, заходила в дом своей подруги и своего бывшего возлюбленного. Заходила, держась за руку своего мужчины.

— Аннушка! — завидев Анну Леопольдовну, Юлиана тут же бросилась её обнимать и целовать. — Как же я за тебя беспокоилась. Ты прости меня за всё. Ты же для меня очень много, очень много значишь.

— И ты меня прости, — со слезами на глазах отвечала Анна.

— Как ты? Как ребенок? Ко мне прибыл медикус Ганс Шульц. Пусть он посмотрит тебя, — забеспокоилась Норова.

— Да… Удивительно, но я чувствую себя лучше, чем вчера, или днями ранее. Только… — глаза Анны стали печальными. — Авдотью жалко… Убили ее.

Две женщины, две подруги, обнялись и заплакали. А потом Юля взяла за руку подругу и повела ее в отдельную комнату. Нужно провериться, столько переживаний, мало ли чего.

— Муж мой… Прошу вас, будьте рядом! — уже пройдя несколько шагов, обернулась Анна и протянула вторую, свободную руку, Антону Ульриху.

* * *

Когда мы прибыли в Петербург, уже начинался рассвет. Несмотря на то, что нужно было действовать как можно быстрее, появляться Елизавете Петровне в Зимнем дворце нельзя было раньше, чем начнут по всему Петербургу распространять свежий выпуск газеты «Петербургские ведомости».

Должно быть всеобщее ликование, создаться атмосфера правильности всего происходящего. Чтобы колеблющиеся уже не сомневались и приняли правильную сторону.

При выезде из Стрельны на меня довлело ощущение, что я всё-таки поступил неправильно, когда отдал приказ на уничтожение отряда бунтовщиков во главе с Даниловым. Но когда я увидел, что на том посту, где были оставлены мои люди, все убитые, да еще и зарезаны, а некоторые лежали с перерезанными глотками и при этом со связанными руками, мне вдруг захотелось воскресить всех убитых бунтовщиков, чтобы потом их ещё раз убить, но куда как более изощрённым способом.

А что касается Ушакова, то подобными своими действиями он и вовсе перечеркнул для себя все возможные пути отхода. Нет, я не собирался ему прощать, но ранее всё-таки в мыслях было отправить его в ссылку. Теперь же возникли мысли: какой по-красочнее наряд одеть, чтобы присутствовать по-праздничному во время казни бывшего главы Тайной канцелярии разводных дел. Чертвертование или посадка на кол? Наверное, первое, все же.

Стоял грохот от сотни копыт, шум от переговоров. Но я слышал, что говорил Елизавета Петровна, изрядно нервная, пусть и пробующая это скрыть.

— А не боишься, Саша, что твоя жена разозлится, когда увидит меня? — спрашивала Елизавета Петровна.

Я ехал не верхом, а в карете с будущей престолблюстительницей. Здесь же были и Пётр Иванович Шувалов, и Мавра Егорьевна. Если служанка Елизаветы так и норовила потереться о ногу, руку, сидящего рядом мужчину. То невысокий и уже изрядно полноватый Пётр не спускал с Елизаветы глаз. Влюблён… Бедняга.

— Моя жена не может злиться на ту, кто будет охранять престол Российской империи до совершеннолетия императора, — сказал я. — Она не глупа. Но я просил бы, если таковые есть, простить все обиды.

— Так, может, она позволит нам быть вместе? — с какой-то вымученной улыбкой спросила Елизавета. — Может забыть обиды и отпускать вас, уж если вы стали зависимы от жены? Нечасто, раз в три дня?

Прямо слышно было, как заскрежетали зубы у Петра Ивановича. Ревнивец. Как это ему деликатнее объяснить, что я не Елизавета — не его поля ягодка. Ну да ладно, разберётся. Тем более, что Мавра, похоже, цепко взялась за процесс охмурения Петра Ивановича. А она женщина основательная, волевая, упертая. Ну и пусть бы своего добилась.

Тут бы мне не упустить такого деятельного исполнителя, как Петр Шувалов. С другой стороны, если он, как в иной реальности, женится на Мавре Егорьевне, то это может пойти на благо нашим делам.

Что же касается поведения Елизаветы Петровны, то я видел, что она сильно волнуется и прячет своё волнение за ширмой откровенных провокаций в мою сторону.

Скоро мы сидели в столовой моего дома и решали будущее Российской империи. Мы, это еще и Анна Леопольдовна, ее муж.

Может быть, при других обстоятельствах было бы много споров, откровенных ругательств и обвинений. Но Анна Леопольдовна была настолько уставшей и смущённой, в том числе, и при виде меня, что практически не говорила, только кивала головой, соглашаясь.

Нет, эта женщина не могла бы стать русской императрицей. И Елизавета — так себе вариант. Однако Лиза всё же была более деятельной и решительной в сравнении с Анной Леопольдовной. У этой девушки, великой княжны, рано ставшей старшей женщиной и носящей в своём чреве будущего императора Российской империи, в голове больше любовные мотивы, чем вопросы будущего государства.

Когда мы уже практически всё порешали, прибыл, «чудом выздоровевший», Андрей Иванович Остерман. Прислали мне домой и записку от Бирона, в которой он лишь умолял позаботиться об Анне Леопольдовне — и ни слова о том, какое конкретно будущее его ждёт. Не боец оказался. Ну да Бирона никто забывать не будет, по крайней мере, я. Он неплохой противовес между мной и вот, например, Остерманом.

— Если мы готовы заключить соглашение, то призываю все стороны подписать соответствующие бумаги, — сказал я после почти двухчасового разговора.

Елизавете Петровне пришлось немного уступить. Это Антон, будто бы в него вселился другой человек, стал торговаться и выгадывать хоть немного лучшие позиции для своего будущего ребенка.

Из-за этих споров и изменений, мне нужно было дать время, чтобы мой секретарь, наконец-таки я себе такового нашёл, внёс изменения в соглашение и быстро его переписал.

— По достижении четырнадцати лет малолетний император или императрица становится соправителем Российской империи. При этом Елизавета Петровна всё ещё остаётся престолблюстительницей до шестнадцати лет и обязуется стать наставником для малолетнего императора или императрицы, — зачитывал я окончательное соглашение между сторонами.

Сейчас, как только я, как свидетель, Остерман, как свидетель и гарант выполнения соглашений и другие лица, подпишем эту бумагу, она тут же отправится в Академию наук. Там документ будет размножен не менее, чем до ста копий, и на каждой должны стоять подписи, как и на рукописном тексте.

— Позвольте, одну бумагу всё-таки пока оставить у меня, — сказал я, забирая один из экземпляров.

Все согласились. В воздухе всё равно витало некоторое напряжение и недоверие. В конце концов, предыдущая императрица тоже подписывала бумаги и даже в присутствии других лиц. Но стоило ей разорвать кондиции, а другого экземпляра не было, как она стала полновластной императрицей.

— Ну что ж, в путь! — сказал я, чинно поклонился Елизавете Петровне, словно императрице, и чуть менее глубоко поклонился Анне Леопольдовне.

Мы шли пешком. Ещё когда соглашение не было подписано, мне уже докладывали, что все началось.

Рестораны и половина кабаков Петербурга выкатывали бочки с вином и пивом прямо на улицу, несмотря на сырую погоду, чтобы все видели, начали жарить свиней и телят. В город выходили усиленные патрули моих людей. Скоро должен быть введен в столицу еще и уланский с драгунскими полками, вернее, кто остался и не ушел на войну. Они так же не будут позволять празднику превратиться в погромы и пресекать пьяные инциденты.

Мальчишки, да и вполне взрослые люди, выкрикивали всё то, о чём только что мы договорились. Мимо проезжали кареты и одиночные всадники, которые разбрасывали повсеместно два скреплённых листа бумаги — это был свежий выпуск «Петербургских ведомостей».

Я шел рядом с Елизаветой и Анной, чуть позади, рядом с Остерманом.

— А если бы мы не договорились? — с большим удивлением, наблюдая происходящее, спросил меня Андрей Иванович Остерман. — Вы же все это готовили не один день.

— А у нас не было иного выбора, — ответил я своему союзнику.

Остерман посмотрел на меня изучающим взглядом, что-то там себе надумал и хмыкнул.

— А вы опасный человек, Александр Лукич Норов, — с серьёзным выражением лица заметил министр Остерман.

— А вы будете замечательным канцлером Российской империи, — сказал я.

Остерман ещё раз посмотрел на меня с удивлением. Ничего, я тоже удивлялся, не понимая, как Андрей Иванович нашёл время и возможности и договорился с Елизаветой Петровной, что она назначит его канцлером Российской империи. Может быть, он смог ей что-то нашептать на ухо в тот момент, когда я отлучался, принимая доклады. Тем не менее, министр Остерман своё не упустил.

А вот я, похоже, упустил. Ведь по соглашению Антон Ульрих становится прямо-таки фельдмаршалом. Кстати, на этом настаивала Анна Леопольдовна. И, как мне кажется, у них всё-таки назревают нормальные отношения, несмотря на то, что Анна метала в меня томные взгляды. А я? Может и в фельдмаршалы, но вот в генералы — с превеликим удовольствием.

Мы шли. Елизавета Петровна была поднята гвардейцами на наспех сколоченных носилках. Чуть ниже и позади престолблюстительницы на похожих носилках внесли и Анну Леопольдовну.

Народ, встречавшийся нам на пути, ликовал. В целом получилось создать атмосферу победы, праздника. Тем более, что Елизавета в большей степени, Анна Леопольдовна чуть меньше, разбрасывали серебряные монеты по ходу движения. А еще и бочки с вином. Ничего не меняется с эпохи Древнего Рима. Хлеба и зрелищ требует толпа.

Люди пристраивались к хвосту нашей колонны, и уже скоро, на подходе к Зимнему дворцу, наше шествие напоминало массовую первомайскую демонстрацию. Этого я и ожидал. А скоро у Зимнего дворца должны были и вовсе появиться толпы людей, которые будут ликовать и одновременно любопытствовать, что же всё-таки происходит.

В этом всем было несколько жалко Анну Иоанновну. Напротив, все должны были скорбеть по ней, но тут — радуются: король умер, да здравствует король! Ну или престолблюстительница.

Елизавета нашла меня взглядом. Я увидел, насколько она испугана. Кивнул ей одобряюще.

Мы подошли вплотную к вратам Зимнего дворца. Они были закрыты, и рядом, явно растерявшись, находилось не менее сотни разношёрстной публики. В основном были гвардейцы, некоторые дворяне, также вооружённые пистолетами.

— Дорогу императрице! — выкрикнул я.

На лицах людей появилось понимание происходящего. Они тут же открыли ворота. Там, дальше, где идёт колонна верных мне солдат и офицеров, этих дельцов обязательно разоружат. А сейчас я солгал, чтобы не иметь лишних проблем. Смена власти уже и так не обошлась без крови.

Впереди были серьёзные разбирательства, выявление преступников и героев. А пока Елизавета и Анна Леопольдовна должны были с триумфом войти в Зимний дворец.

На крыльцо дворца выбежал ошарашенный, с взъерошенными волосами, с шальными глазами сумасшедшего человека — Андрей Иванович Ушаков. Рядом с ним тут же появилось порядка двух десятков бойцов. Они не направляли оружие. Все были растеряны.

Я махнул рукой, и группа захвата Фролова тут же начала работать. Это уже три десятка бойцов — настоящих рукопашников, с которыми могу сравниться разве что я сам. Минута — и все лежали мордой в пол. Ушаков был поставлен на колени. Очень интересно будет посмотреть, когда теперь уже я приду в пыточную. Когда сниму с дыбы Артемия Волынского и повешу туда Ушакова.

— Изменник! По твоему наущению началась война со Швецией! — тут же определил я статус Ушакова.

Мои бойцы схватили его и повели прочь, чтобы глаза не мозолил и не провоцировал меня. Елизавета даже бровью не повела.

Престолблюстительница Российской империи, а следом за ней и мать будущего императора, вошли в тронный зал, чтобы в первый раз, но не в последний, объявить о той системе управления Российской империей, которая будет действовать до совершеннолетия ещё не родившегося ребёнка.

Я смог это сделать! Но сколько же впереди еще работы!

Глава 3

Мы оставляем в наследство нашим детям только две вещи — корни и крылья.

Ходдинг Картер

Петербург

22 сентября 1735 года.

Вокруг творилось сущее безумие. Но, как ни странно, хаос был в целом управляемый. Ситуацию удалось взять под контроль, и серьезных нарушений правопорядка или каких-либо эксцессов не было. Ну, если только не считать резкий всплеск количества дуэлей, банальных кабацких драк. Ну так и бочек с пивом выкачено было столько, как Петербург выпивает за пару недель.

И все же безумие творилось, скорее, в головах людей, которых получилось накрутить так, что я и не рад был. Тут смерть императрицы. Тут восшествие, пусть и временное, Елизаветы. И одновременно не нарушается завещание Анны Иоанновны. Смерть и праздник. Выражение «смех сквозь слёзы» приобрело для меня новое звучание.

И такие эмоциональные качели сказывались на общей атмосферы праздника растерявшихся людей. Даже во дворце не было ни одного человека, который находился бы в душевном спокойствии. И мне докладывали, что и на улицах таких людей сыскать невозможно. Кто-то рыдает, кто-то веселится. А часто это одни и те же петербуржцы.

Порой человек, который только что плакал и стонал, уже через некоторое время ликует и смеётся нездоровым смехом. Возможно, на эти эмоции влияет то, какую именно чарку он выпил в трактире или ресторане. За упокой, или же за здравие.

Уже не только подконтрольные нам рестораны и трактиры выкатывали бочки с вином, пивом и другими напитками. К этому празднику присоединились почти все хозяева трактиров в столице Российской империи. Причём я уверен, что далеко не все знают о решении компенсировать затраты трактирщиков в полном объёме.

А узнают, так и вовсе начнется попойка тысячелетия с непредвиденными последствиями. Ведь можно теперь выкатывать людей нелеквид, или откровенно кислое пиво.

Тон в поминках и одновременно праздновании разрешения политического кризиса задавали, конечно же, наши питейные заведения. Сюда можно было прийти любому желающему и выпить две чарки водки, где и шампанского или венгерского вина. Одна стопка или бокал будут обязательно за упокой души Её Величества Анны Иоанновны, а вот второй раз приложиться к хмельному напитку можно уже по праздничному, радостному поводу.

Петербуржцы пили за здоровье Её Великого Высочества, престололюстительницы, дочери Петра Великого — Елизаветы Петровны. При этом слово «престолоблюстительница» становилось своеобразным тестом на трезвость.

Новости о том, что началась война, по Петербургу пока не распространялись. Готовился новый выпуск газеты «Петербургские ведомости». Но это будет завтра, то же с самого утра. И вновь случится игра на чувствах людей.

На страницах пока единственного периодического издания Российской империи я собирался воззвать всех петербуржцев, москвичей, жителей иных городов сплотиться вокруг проблемы и вероломного нападения Шведского королевства на Российскую империю.

Это цинично и может быть преступно, что я собираюсь использовать эмоции и чувства людей для наполнения военного бюджета. На фоне таких событий, как смерть одной императрицы и решение вопроса с престолонаследием, людям будет предлагаться внести свой существенный вклад в разгром коварного и вероломного врага.

Кроме того, наконец-то, добравшись до печатных мощностей «Петербургских ведомостей», я обязательно выпущу несколько статей для формирования из шведов образа истинного врага: коварного, жестокого, ненавидящего всех русских и вообще не людей, а зверей.

И не только вопрос в деньгах. Существует еще один очень важный вопрос — патриотизм и осознание себя русским человеком, пусть россиянином. Пока еще существует понимание, что подданный русского императора, но не русский человек.

Я же хочу создать идеологию Русского Государства. Каждый русский, кто служит только России, кто уважает русские традиции, кто готов ради Отечества, а уже потом ради царя или царицы, умирать. И башкир — русский, пусть и мусульманин. Главное — он будет сражаться за общее Отечество.

В покинутом мной будущем пытались создать похожую концепцию общества России. Я же, имея понимание о принципах пропаганды, могу начать эту работу.

Пора бы использовать те информационные технологии, которые есть в будущем, которые, если я это не сделаю, то возникнут лет так через пятьдесят, и то в зародыше, и то не в России. А часто так и против России.

Я же понимал, что и как делать, чтобы даже нищий горожанин с решительностью и злыми глазами отправился отдавать свои последние деньги на защиту Отечества. Причём, ещё вчера он, скорее всего, и такого слова не употреблял, но сегодня он уже истинный патриот.

Люди в это время ещё весьма и весьма наивны. Если есть технологии, которые могут повлиять на привередливые и чаще образованные умы людей из будущего, то на современных людей, не имеющих прививки от лжи… Да они станут фанатичными и преданными патриотами своей страны и всего того, что в ней происходит.

Подобный патриотический подъём сейчас необходим для России. Мы стоим перед обрывом, империя рискует просто надорваться. И тут либо оттолкнуться от обрыва и взлететь, махая крыльями из бумаги с газетными статьями, ну а второй вариант развития событий куда как менее предпочтителен: Россия падает в пропасть. И деньги для полета чуть ли не важнейшее топливо.

Так что работы очень много. В том числе и военной.

В этой неразберихе я принял на себя практически командование петербургским гарнизоном и не от себя лично, а от фельдмаршала Антона Ульриха начал отсылать приказы в различные воинские части, чтобы все они выдвигались к Петербургу.

Да, этих воинских частей, в Новгороде, Ладоге, Пскове, Москве осталось крайне мало. И есть опасность того, что города, оставшиеся без полицейского надзора захлебнуться в бандитизме. Ведь функции полиции исполнялись практически всеми воинскими частями. А в Москве и Петербурге этим занимались гвардейцы.

Так что если не будет военной силы в городах, то может начаться разгул коррупции, преступности. Ещё не хватало того, чтобы бандиты начали сбиваться в серьёзные и организованные преступные группировки. Но их потом вычислим, элементарно перестреляем без суда и следствия. Но проблема эта может стать в полный рост.

И уж лучше сражаться со своими бандитами, чем наблюдать за тем, как продвигаются вглубь России шведы. И в том была моя боль, моя тревога, моё волнение — я не знал, как и где сейчас находятся шведские войска, куда они идут, осадили ли какие наши крепости.

Все распоряжения мной даны. Сейчас идет формирование и моей дивизии. Рекруты, которые только набирались, к обучению которых еще не приступили, так же прибудут. И нет, это не пушечное мясо. Большинство солдат, предназначенных для мой дивизии уже стрелянные, или набраны из малоросских казаков, которые хотя бы должны знать с какой стороны подходить к фузее.

Немало поразмышляв о будущем России и о том, как выбираться из сложившегося кризиса, я сделал ещё одну проходку по Зимнему дворцу. Так сказать, показывал себя, демонстрируя, что имею причастность к сложившейся ситуации и что имею право находиться во дворце.

Зимний дворец уже расчистили от одних, и наполнили другими. Теперь здесь стоят строго по караулам верные гвардейцы. Праздно шатающихся и не особо родовитых дворян тоже попросили на выход. А вот элита Российской империи в Зимнем присутствовала. Князья, министры. Президент Академии наук пожаловал, да всё жжёт меня взглядом, догадывается, видимо, что я имею непосредственное отношение ко всему происходящему.

Пусть уже публикует и мои стихи и мои же научные трактаты, обоснование реформы русского языка, и много чего иного. А не ходит тут, не демонстрирует свое присутствие.

Так что было бы не лишним и мне пройтись и привлечь к себе внимание русской аристократии. Вряд ли я в ближайшем будущем могу стать одним из них, приобщиться к этому высокому обществу. И нет — не потому что я менее родовитый, худородный или ещё какой-то.

Пётр I приучил к тому, что и неизвестный дворянин, а, порой, так и вовсе мужик, может войти в элиту Российской империи. Сложно, превозмогая многие препятствия, но такие примеры, когда возвышались и с самого низа, в России уже известны — те же Демидовы. Так что и ко мне привыкнут. Но от титула графа я бы не отказался.

Я не стану частью этой элиты потому, что я, скорее, буду проводником идей промышленного переворота. Большая часть моего круга общения, как я рассчитываю, будет связана именно с теми людьми, которые этот промышленный переворот будут творить. А буржуазия и аристократия — это злейшие враги. Но там, на Западе. Можно же попробовать сглазить углы у нас, в России.

Совершив очередную проходку, поздоровавшись со всеми и ещё раз подойдя к двум женщинам, сидящим рядом на Большом и Малом троне — к Елизавете Петровне и Анне Иоанновне, я отправился к герцогу Бирону.

Этот товарищ во время событий проявил себя с наихудшей стороны. Я бы даже понял, если бы он принял чью-то сторону, пошёл на соглашение с Ушаковым, хоть как-нибудь действовал. Эрнст Иоганн Бирон изволил уйти в запой.

— Ваша светлость, я не в праве давать вам советы, сие мне не по чину, но вам всё же следовало бы показать себя обществу, — говорил я Бирону, посетив его, приходящего в себя в комнате рядом со спальней умершей императрицы.

— Она там, понимаете, Норов? Государыня в соседней комнате, а к ней и очереди нет, чтобы попрощаться. Все ликуют, радуются. Она не заслуживает такой памяти, — говорил дрожащими губами Бирон.

— И я обещаю вам, что скоро появятся статьи в газете, где будет восхваляться великая императрица, так быстро ушедшая от нас. Еще лет десять, так и вовсе могла бы деяниями своими сравниться с Петром Великим, — лукавил я, но говорил примерно то, что хотел бы слышать герцог Бирон.

Анну Иоанновну в данный момент готовили к частичному бальзамированию. Похороны императрицы не могут проходить как обычные христианские. Уж точно не на третий день после смерти. Это тоже мероприятие государственного масштаба, к которому необходимо тщательно подготовиться. И пусть курлядская баба, волей ошибок российских элит вошедшая на престол, и своими похоронами послужит России.

— Норов? Вы сыграли, всё-таки, свою партию? И зачем вам нужна Лиза? Любите ли вы её? — опустошённым голосом спрашивал герцог.

— Лишь только как престолоблюстительницу, — отвечал я.

— И слово-то какое подобрали, что и не выговорить, — мучительная улыбка появилась на лице Бирона.

— А разве это положение дел не сплочает наше Отечество? Разве же мы не пришли к единству относительно малой кровью? — говорил я. — Но я и о вас не забыл, герцог. Вы нужны России! Причём, не только как герцог Курляндии, ну и как полезный и важный подданный российского престола.

— Ну и зачем я вам? — спрашивал Бирон, вставая с кресла и поправляя мундир.

— Нужны, герцог. Уже по тому, что у вас есть средства, и у вас есть конные заводы, которые России сейчас нужны.

— Вы предлагаете всем этим поделиться? — усмехнулся герцог, как будто бы обличая меня.

— Ни в коем случае. Лишь только государственные заказы на поставку лошадей в армию. Только участие вами теми средствами, которые вы имеете в торговых и промышленных проектах. Для приумножения силы державы нашей и наших кошельков, — отвечал я.

— У меня уже получилось, скорее всего, вывести новую породу. Этот конь будет лучшим в мире. Он даже сможет нести тяжелого кирасира, — неприменул похвастаться Бирон.

— России нужны два кирасирских полка. Я даже знаю командира, достойного такого назначения. Барон Мюнхгаузен, — сказал я.

— На два полка не найдется лошадей. Но полтысячи, могу продать. Трех-четырех годки, их уже обучают строю и взрывам, — говорил Бирон и преображался.

Все-таки он больше любит лошадей, чем людей. А государыня была для него, словно бы породистая кобыла.

Герцог задумался. Мне и вовсе кажется, что если бы этого человека лишили всей власти, но оставили при этом монополистом в конной промышленности, то ему этого хватило бы.

А так…

— Учреждён Государственный совет, где вам предлагается занять должность председателя. Это будет совещательный орган при престолоблюстительнице. Согласны ли вы? — сказал я и решительно посмотрел на герцога.

Таким взглядом я хотел побудить его к действию.

— Можно много и упорно пить и переживать о потере любимого человека. Но Анну Иоанновну не вернёшь. А нужно жить дальше, — заканчивал я психологическую помощь герцогу.

Если сейчас он не встанет и не пойдёт действовать, хотя бы торговать своим лицом и выказывать всяческую поддержку Елизавете, а также почтение матери будущего императора или императрицы, Ане Леопольдовне, то я больше не буду брать в расчёт Бирона как какую-то политическую фигуру. И сейчас его смести с игровой доски можно не болезненнее для игры, чем пыль.

— Вы правы, нынче же предлагаю вам вместе со мной пройтись. Как это неловко для меня понимать, но в данном случае вы словно бы представите меня обществу. Вот как оно повернулось: не я вас представлю, а вы меня, — улыбка Бирона была уже чуть более искренняя. — Чем хоть вас наградили? За то, что вы сделали, награда должна быть поистине царской.

Я усмехнулся и пожал плечами. На самом деле я уже и Лизе намекал на то, что хотелось бы услышать произнесённые её пухлыми губками слова о моём награждении. Но Елизавета Петровна будто играет со мной. Это очень похоже на постельные игры, когда женщина дразнит своим телом мужчину, то и дело одергивая его руки, капризничая и не допуская к этому телу.

Награда будет, я почти в этом уверен. И даже предполагаю, какая именно. Да и жена моя, помирившись с Анной Леопольдовной, помогает этому. Как бы то ни было, но небольшие просьбы Анны, как то сделать Норова, меня, генералом, Лиза должна исполнять. Пусть даже она сейчас со мной играется, словно бы принуждая к постели с ней.

Вот только я почти уверен, что Елизавета смирилась с тем, что нам вместе не быть. Она, как похотливая самка, сидит на троне и всматривается в каждого мимо проходящего и кланяющегося ей мужчину. Выбирает себе ночное покрывало.

Ничего, есть у меня кого предложить Елизавете. Было бы неплохо, если бы я стал своего рода Потёмкиным при нынешней правительнице. В том смысле, чтобы не спать с Елизаветой, но иметь при этом немало пикантных воспоминаний, которые будут будоражить эту женщину. Дело больше в том, что я, как и Потёмкин, намереваюсь стать поставщиком мужчин для престолоблюстительницы.

Теперь Елизавете Петровне сильно нужен фаворит, такую сексуальность и похотливость Лиза в себе побороть не может. Так что если нужен фаворит, то лучше я подведу этого человека.

И лучшую кандидатуру на роль хранителя постели Елизаветы, чем Иван Тарасович Подобайлов, я не придумал. О любовных похождениях этого малоросса, ставшего гвардейским офицером, а сейчас и моего заместителя, мне известно.

Иван Тарасович не афиширует свои интриги, но мне же докладывают. Тут же очень важно, чтобы мужик был устойчив во время плотских утех. Удовлетворить Елизавету не так-то просто. С меня и то сходило семь потов, пока я понимал, что Лиза довольна.

А прихода Ивана Тарасовича ждут и надеются даже элитные эскортницы в ресторанах, готовые отдаваться ему и без оплаты, лишь бы получить настоящего мужчину.

И я уже представил Елизавете Ивана Тарасовича. И он счёл, что дочь Петра Великого — баба что надо. Вот и пусть. Я не увидел в Подобайлове червоточины. Уверен, что мы с ним, как с фаворитом Елизаветы, всегда найдём общий язык.

Правда, есть риск, что уже скоро я могу стать подчинённым этого человека. Но всё же очень рассчитываю на то, что я получу свои плюшки, поднимусь в чинах. Подобайлов теперь сможет отправляться в собственное плавание, пускай бы и он формировал свою дивизию, так как отлично знает, что именно я хочу создать. Возможно, уже появится и вторая дивизия в России. Правда, если по чести говорить, то и первая как-то не очень. Не сформирована.

Скоро я оставил Бирона и отправился заново нарезать круги. Теперь решил уже выйти в сад. И на меня напала грусть. Во всей этой истории мне больше всего жалко Авдотью, если не учитывать скорбь по потере деда.

Вот, ей богу, если бы была бы такая возможность, сделал бы её министром. Конечно, перед этим немного бы подучил, но смекалки и того искромётного ума, которым обладала эта девушка, хватило бы на плодотворную работу на любой должности.

— Искандер-бей! — кричали мне вслед, но я не оборачивался.

Явно же не мне, какой я Искандер? Ну да, так меня зовут в южных степях. Но здесь? Алкалин пока гость в моем доме, ждет пока я его приглашу во дворец и представлю престолоблюстительнице. Между тем, немолодой мужчина, на котором европейское платье висело как на корове второе седло, обращался именно ко мне.

— Прошу простить, не имею чести быть представленным, — мужчина подошёл ко мне и почти на чистом русском языке обратился. — Меня зовут Девлет. И я распорядитель вашего погибшего деда.

Я зажмурил глаза. Вот ещё одна боль, которую я в себе давлю. Дед… И ведь не сказать, что я испытывал к нему какие-то особые родственные чувства. Но вот гляди-ка… Не стало человека, и мне больно. Особенно больно из-за того, что этого человека не стало из-за меня.

Андрей Иванович Ушаков уже в Петропавловской крепости. Там произошла смена власти, и коменданта крепости я пока попросил удалиться, а все ключевые позиции в ней заняли мои люди. Он ответит за деда. Я еще узнаю, как произошло, что Исмаил-бей умер в комнате во время разговора, или даже допроса с пристрастием.

Но я пока приказал Ушакова не трогать, а лишь посадить в ту самую тёмную без окон камеру, в которой сидел и я. Нечего ему за казённый счёт питаться; два-три дня посидит без какого-либо общения и только лишь с чёрствым хлебом.

Может, я даже и не стал бы подобным образом издеваться над поверженным врагом. Всё-таки это не совсем по чести. Однако, если уж Ушаков решил меня шантажировать дедом и, по сути, это он убил Исмаил-бея, то я считаю себя вправе издеваться над ним так, как пожелаю.

— Да, мне нужна будет ваша помощь… И я еще не пришёл к решению. Думал всё же хоронить деда здесь и по мусульманским традициям. В Петербурге даже можно найти муллу. Но хотелось бы сделать всё так, как на то завещал бы мой дед, — сказал я после некоторой паузы Девлету.

— Так вот я насчёт завещания и хотел с вами поговорить. Не находите, что здесь сильно холодно, — сказал татарин.

Удивительно, как его вообще пропустили на территорию парковой зоны Зимнего дворца. Впрочем, он, вероятно, и вовсе прибыл первоначально с дедом и до этого момента не решался ко мне подойти. Всё-таки я либо прохаживался и здоровался, общался с различными представителями русской элиты, либо меня не было на глазах, так как работал в одной из комнат Зимнего дворца.

Мы уже подготовили порядка шестнадцати различных законопроектов, которые жизненно необходимо принимать уже сейчас. И вот пусть ещё три–четыре часа Елизавета Петровна поторгует своим очаровательным личиком, и пора бы созывать первое заседание Государственного совета.

А на утро пора бы отбывать в сторону границы со Швецией. К этому времени должны уже прийти сведения, что и как происходит на границе. Однако уланский полк, драгунский полк, часть гвардии, включая и тех, которые были разоружены, уже выдвинулись к границе под командованием своих полковников и подполковника Саватеева.

Задача у этих ребят простая и одновременно крайне сложная: им следует максимально задержать передвижение шведских войск. Следует организовывать нападения, откатывать, совершать диверсии. Всячески замедлять шведов, раздергивать их.

Скоро мы сидели в одной из комнат Зимнего дворца, которая служила для меня временным кабинетом. Татарин смотрел на меня, наверное, как может отец смотреть на своего сына.

— Похож… Истинная кровь своего деда, — сказал Девлет.

Было видно, что он очень сильно переживает по поводу смерти своего господина, или, скорее всего, друга.

— Сударь, я прошу простить меня, но, действительно, крайне мало времени. И я хотел бы попросить вас описать то содействие, что вы окажете при погребении моего деда. А также поведайте мне, какие у вас есть ко мне вопросы, — деловым тоном сказал я.

— Вам надлежит ввести в высший свет Российской империи двух внуков Исмаил-бея. Также вы назначаетесь распорядителем судьбы трёх внучек Исмаил-бея. И на всё это вам будет назначено две трети всех его земель и имущества. Другая часть перейдёт к оставшемуся сыну вашего деда, вашему дяде, — кратко и сжато описал завещание Девлет.

Ещё одна проблема на мою голову. Отказаться от такого наследства я не могу, но и принять его будет не так-то легко. Дед, видимо, что-то чувствовал, рассмотрел во мне того, кто обязательно будет действовать в соответствии с его завещанием, кто не нарушит своё слово.

И это же открывает для меня некоторые перспективы… А что, если бы я стал наместником в Крыму? Нет, не сейчас, а когда порешаю все дела, родственные связи у меня соответствующие. Вопрос стоит лишь в религии… Нужно думать.

Вот только не сейчас. Сейчас мне нужно направить все силы на купирование проблемы со Швецией. А еще грузом висит вопрос с девушкой Гильназ, возлюбленной убитого моего брата. Жаль, сто разорваться на части, или клонироваться нельзя. Я катастрофически не успеваю.

Из 2024-го в 1916-й. Со съемочной площадки исторического фильма — аккурат во времена экранизации.

Представитель артистической гламурной тусовки в аристократическом дореволюционном салоне. Каким окажется на вкус и цвет хруст французской булки?

https://author.today/work/450563

Глава 4

Когда забывают войну, начинается новая, память — главный враг войны.

Аристотель

Выборг

22 сентября 1735 года.

Карл Эмиль Левенгаупт стоял у крепостных стен крепости Выборг. Стоял и скрежетал зубами. Никак не должно было случиться то, что произошло. Не мог гарнизон крепости выдержать первый, но решительный штурм. Да и не крепость это вовсе, а сплошная стройка будущей твердыни, но не настоящей.

Русский гарнизон, состоявший всего-то из шести сотен солдат и офицеров, выдержал первый штурм. И потери шведов составили более двухсот человек.

Ландмаршал Левенгаупт, ставший таковым только лишь два месяца назад, при разработке плана нападения на Россию рассчитывал, что плохо укреплённая, в данный момент перестраиваема, крепость Выборг окажется взята сходу. Но этого не случилось.

— Не самое удачное начало войны, — даже не скрывая своей радости, воскликнул фельдмаршал Тессин, наблюдавший за промелькнувшей растерянностью Левенгаупта.

Нет Карл Густав Тессин не злорадствовал из-за смертей своих соотечественников. Он хотел увидеть некомпетентность своего главного политического оппонента. Ну а кто хочет увидеть, тот непременно это сделает.

Карл Эмиль Левенгаупт с презрением посмотрел на своего соперника. Он-то считал, что Тессин чуть ли не предатель.

— Вы нисколько не патриот, господин Тессин. Я хотел бы иметь честь с вами дуэлировать, но сделаем это мы в Петербурге, в нашем Петербурге, — раздражённо сказал главнокомандующий шведскими войсками.

— К вашим услугам. Но не напомните мне, какой это по счету вызов? — усмехался Тессин.

— Не важно, — пробурал Левенгаупт.

Буквально два месяца назад Левенгаупт, один из лидеров воинственной антирусской партии Шляп, схлестнулся в риксдаге с другим политическим лидером, но уже противоборствующей группировки — партии Колпаков, с фельдмаршалом Тессином.

По сути, из этого противостояния Швеция сделала свой выбор. Если проголосовать за Тессена, то это будет голос, отданный за мир с Россией. Возможно, даже за союз. По крайней мере, Ништадский мирный договор никто не собирался бы нарушать.

Соответственно, если в шведском парламенте избирают Левенгаупта, то голосуют за войну. Партия Шляп, депутатов ригсдага, принципиально носивших треуголки, прекрасно понимала, что та Швеция, что была еще пятьдесят лет назад, и сейчас разные страны.

Экономика Швеции далеко не на подъёме. Даже вооружить армию, которая наполовину была бы похожа на ту, которую имел Карл XII во время Северной войны, Швеция неспособна. Ну или делала это великим напряжением сил.

Конечно же, все экономические проблемы связывались только с одним — Россия украла Ингерманландию, Швеция лишилась Риги, Эстонии, всего южного берега Балтийского моря… Так что виновата Россия.

А ещё виновата была Россия в том, что отказывалась торговать своим зерном при посредничестве Швеции. Небывалая наглость! Русские решили сами торговать своим же зерном. Так сложилось, что существенная часть доходов Швеции была на перепродаже русской продукции. А теперь Россия вполне начала справляться сама.

Конечно же, в риксдаге были осведомлены о том, что государыня русская серьёзно больна, и что у неё уже случились такие кризисы, которые могли бы привести к смерти, если бы не случайности. Шведским парламентариям абсолютно была понятна та ситуация, тот политический кризис, который начнётся в России сразу же после смерти Анны Иоанновны.

Так что шведы рисковали. Но… что взять с депутатов риксдага? Если конечно, решает парламент. Вот они приняли решение. Ну а пойдет что-то не так, так и в отставку можно пойти.

Потому депутаты риксдага и проголосовали за Левенгаупта. Однако противники партии Шляп, пусть и пошли на соглашение со своими оппонентами, но настояли на том, чтобы фельдмаршал Тессин присутствовал при штабе главнокомандующего и следил за действиями того.

Конечно же, двум паукам в одной банке было крайне тяжело. Уже последовало четыре вызова на дуэль. Вот только поединки откладывались до абсолютной победы Швеции над Россией. Так что эти вызовы обесценивались и теперь могли звучать хоть бы и каждый день, а то и чаще.

— При следующем штурме отправьте два полка вон к этой недостроенной башне. Там почти до верха можно взобраться по вываленным кирпичам. Но основной удар мы нанесём по центру. Выставьте орудия таким образом, чтобы они разбили ворота, — командовал ландмаршал Левенгаупт.

Фельдмаршал Тессин не вмешивался. Конечно же, он ярый противник и критик абсолютно любых действий своего оппонента, но даже в этом случае препятствовать в войне Тессин не собирался. Да и справедливости ради, но фельдмаршал Тессин считал правильным решения Левенгаупта.

Фельдмаршал Тессин был уверен, что шведы проиграют войну, и тогда ему нужно будет становиться главнокомандующим. Если он сейчас будет откровенно мешать Левенгаупту, то никогда не найдёт поддержки и почитания в военной среде после.

Главнокомандующий шведскими, ландмаршал, войсками ещё раз бросил взгляд на русскую крепость. Года не прошло, как русские начали перестраивать Выборг. И сейчас был самый удачный момент, когда крепость не то что не достроена, но и разрушены некоторые укрепления, которые были раньше.

Нет в этой крепости ни одного бастиона, лучей оборонительных укреплений. Для современной войны эта крепость представляла собой лишь руины, за которыми можно было бы спрятаться. Но не долго.

Через час начался решительный штурм. Шведские войска, численностью до двадцати двух тысяч, пошли на приступ русской крепости.

Русские защищались отчаянно, но у них было мало артиллерии, видимо, проблемы с порохом, так как пушки на выстрелы шведов почти не отвечали. Да и в полуразрушенной крепости практически негде было установить артиллерийские орудия, если только не выдвигатьих на передний план.

Уже скоро начался бой на крепостных стенах. Полкам, которые должны были отвлекать внимание главного удара, удалось закрепиться наверху. Левенгаупт ничего не знал о потерях русского гарнизона во время первого штурма и последовавшего после него массированного артиллерийского обстрела.

По сути, в строю защитников Выборга оставалось только три сотни солдат и офицеров.

Но не готовился город-крепость к войне. Тут за последний год находилось больше строителей, чем солдат гарнизона.

Но… уже то, что Швеция воюет лишь с малой долей русской армией говорило не в пользу авантюры. По всему было видно, что Швеция не готова к войне, Российская империя после войны за польское наследство стала столь сильна, что куда там пробовать устраивать реванш. Тем более, что со Швецией был даже заключен что-то вроде союза.

Ворота Выборга были взорваны. А потом туда прилетело ещё не менее, чем с десяток ядер. Немногочисленная, но выученная и отлично экипированная шведская кавалерия устремилась в пролом.

— Готовьтесь к маршу на Петербург! — демонстративно отвернувшись от крепости и происходящего на её стенах боя, сказал Левенгаупт.

Он, конечно же, позировал, но русская крепость была обречена. Все… Дальше… Петербург.

— Это сущее сумасшествие, — усмехнулся Тессин.

Но не стал отговаривать главнокомандующего. Карлу Густаву Тессину было очень интересно, чем же может закончиться подобная авантюра. Ведь столько звёзд должно сойтись на небе, чтобы шведам удалось реализовать те грандиозные планы, которые поставлены перед этой войной.

И, может быть, главнокомандующий прав, приказывая теперь блокировать всевозможные русские крепости и двигаться маршем на Санкт-Петербург. Ведь только если дать русским немного времени, месяца три–четыре, то они смогут собрать внушительную армию, тем более, если заключат мирное соглашение с османским султаном.

Сейчас же командование было прекрасно осведомлено о том, что Российской империи удалось собрать на своём юго-западе армию численностью более чем в сто тысяч человек. Потягаться с такими силами Швеция не может никак.

Поэтому либо они берут Петербург и диктуют свои условия той власти, которая сейчас должна быть растерянной и неорганизованной, либо Швеция проиграет в этой войне.

Но, как считали в шведском парламенте, максимум, что может быть в случае поражения — русские затребуют несколько шведских крепостей на своих границах. Или вовсе все вернется к Ништадскому миру и получится замириться.

* * *

Петербург

23 сентября 1735 года

Пришли первые данные с театра военных действий на севере. Выборг взят. Я понимал, что у меня остаётся крайне мало времени, чтобы что-то придумать и купировать шведскую проблему. И понимал я и другое — это моя проблема. Ну некому более решать. Лучшие, да почти что все, генералы теперь собираются воевать с Османской империей. Ну не Антону Ульриху же командовать обороной!

Я не настолько наивен, понимаю что в этом году Швецию нельзя побеждать. Их нужно лишь только задержать, затянуть войну. Главная наша победа будет не в том даже, если мы разгромим шведов на поле боя, а в том, если их остановим.

А теперь я находился в Тронном зале, куда собралась вся нынешняя русская элита. Все хотели услышать от шведского посланника акт об объявлении войны. По сути, это была последняя часть того спектакля, который разыгрался по случаю приезда в столицу Российской империи шведского посланника с объявлением войны.

Уже на подъезде к Зимнему дворцу карету и сопровождение шведа «обстреляли» унизительными боеприпасами. Не менее двух сотен яиц пошло на то, чтобы шведы замарались и прочувствовали, что такое позор. Кричали пошлые и оскорбительные кричалки. Выводили шведов из себя. Но, стоило бы отметить, что наши северные соседи старались не идти на провокации.

И это ещё весь Петербург не знал, что именно происходит, и какая карета движется мимо, и почему её сопровождают два десятка шведских кирасир. Иначе могли бы просто растерзать.

— У каждого третьего в руках газета с твоими статьями, — сказала Юлиана, несколько неприлично прижимаясь ко мне во время ожидания прихода шведского посла. — И это все ты! Мой муж. Я сама тебя начинаю… Любить.

Вот если бы можно было в этих одеждах женских добраться до каких-нибудь мягких частей, то обязательно бы сейчас ущипнул. Но эти каркасы и множество юбок…

Действительно, вышедший большим тиражом номер «Петербургских ведомостей» распространялся просто молниеносно. При этом он стоил аж полрубля. Однако, как говорилось в заголовке главной статьи, эти деньги пойдут на войну со Швецией.

Был ещё один тираж, урезанный. По сути, листовки, изданные якобы в дополнение к газете «Петербургские ведомости». Их раздавали всем прохожим, в кабаках, на въезде в город. Петербуржское общество всех сословий бурлило.

А в газете в красках написано о том, какие плохие шведы, что они вероломные, лживые и далее по тексту. Ну и призыв, чтобы верноподданные поддержали чуть пошатнувшийся русский престол, помогли армии, большая часть которой прямо сейчас изготовилась к решительному броску на Балканы.

В бывшем моём доме, теперь в штаб-квартире Гатчинской дивизии, был пункт сбора денег и тёплой одежды для военных, которые отправляются на войну со Швецией.

Уже — а не прошло и 12 часов — склады ломились от полушубков, шуб, сапог. Час назад мне докладывали, что собрано порядка трехсот тысяч рублей. И ведь это ещё только Петербург, и то не весь, а я надеялся на ажиотаж в том числе и в других городах России, прежде всего, в Москве.

В сущности, выходило так, что некоторые люди платили не за то, не ради того, чтобы было лучшее оснащение русской армии. Большинство приносило деньги и записывалось в тетради, чтобы списки были изданы отдельным тиражом, и чтобы другие видели, кто именно патриот.

Так что распускались слухи, что престолоблюстительница самолично будет проверять все списки, чтобы понимать, кто же из верноподданных является таковым. Поэтому я жду, когда некоторые князья и денежные мешки начнут, наконец, нести серьёзные деньги, чтобы их фамилии были на первой полосе.

Подобные афёры можно было бы, наверное, сравнить с теми финансовыми пирамидами, которые были в XX веке. Вот только дивидендами здесь выступали не деньги, а благосклонность власти. И самое главное, что люди за это платили.

И при этом я прекрасно понимаю, что поступаю в какой-то мере нечестно. Ведь если взять в сухом остатке идею Фонда помощи армии России, то это противоречит сущности устройства любой державы. Государство на то и создано, чтобы обеспечивать все необходимые социальные институты.

Однако уже при помощи этих собранных трехсот тысяч рублей я могу расплатиться с герцогом Бироном за лошадей кирасирских полков. Могу способствовать закладке нового линейного корабля. И на оружейный завод хватит. И ведь только полдня прошло!

Между тем вошел он… Посланник Швеции старался быть надменным, собранным, но явно нервничал и даже пару раз чуть было не запутался в собственных ногах. Для того и была осуществлена акция с яйцами, чтобы вывести его из равновесия.

Он подошел к тронам, остановился. Обозначил такой поклон и с таким видом, что лучше бы уже и ничего не делал. Явная наработка, так как движения были отточены до автоматизма.

— Что привело вас, сударь, в столицу Российской империи, город Петра Великого? — спросила Елизавета Петровна.

Вот она вела себя поистине надменно. И правильно делала. Как бы то ни было, но шведы нарушали Ништадтский мир, причём, вот таким надуманным предлогом, что лучше бы и молчали.

— И к кому я мочь обратиться? — спросил посланник. — Кто есть правитель Россия? У вас не понять где кто есть.

Мне даже захотелось подойти и дать в рожу этому рыжему наглецу. Прозвучал очень оскорбительный намёк. Даже намек на то, что власть в России какая-то не такая — это повод к войне.

— А вы, господин посол Швеции, можете подойти и поговорить с животом Анны Леопольдовны, если вам так угодно. Там сейчас отдыхает русский император. Ну а нет… Так с юбкой пообщаетесь, — ответила Елизавета.

Вот сейчас мне хотелось зааплодировать. Настолько она уела шведского посла, окончательно вгоняя его в растерянность. Грубо, но вполне в духе поведения самого посла. А когда швед забылся и посмотрел на Анну Леопольдовну, точнее на её живот, в Тронном зале раздались смешки.

— Я есть вручить послание мой король о война меж мы, — выпалил скороговоркой посол.

При этом он вертел головой, словно бы стремился запомнить всех, чтобы может быть отомстить? А доедет ли посланник до Стокгольма?

— Отдаёт ли себе отчёт Швеция, что она нарушает Ништадтский мир, подписанный моим батюшкой, Петром Великим, громившем короля Карла? — чётко и властно спросила Елизавета Петровна.

А хорошо, чёртовка, держится! В очередной раз убеждаюсь, что моя позиция в вопросе престолонаследия Российской империи оказалась правильной.

Уж не знаю, когда начнутся причуды у Елизаветы Петровны, и будут ли они в этой реальности. Но пока я вижу перед собой женщину, которая достойно представляет Империю.

— Вы не есть продавать зерно в Швеция, — назвал посол причину войны и, на миг, спрятал глаза в пол.

Знает же, паразит такой, что предлог с зерном является посмешищем. Понятно, что любая война требует хоть какого-то оправдания. Но могли бы придумать что-нибудь получше.

Ну или хотя бы сказать о том, что каким-то образом подписанный Петром Великим договор можно считать недействительным, ну или прикрыться системой власти в Швеции. В конце концов, сослаться на парламент: что, мол, он подумал и решил.

— Можете передать свою бумагу моему канцлеру, — сказала Елизавета, рукой указывая на Андрея Ивановича Остермана.

Ну как есть, чёртовка! Вопрос о том, чтобы Остерману быть канцлером, только лишь обсуждался. И ранее Елизавета промолчала, хотя Анна Леопольдовна высказывалась в пользу Андрея Ивановича Остермана. А тот надулся от важности, как индюк. Смешно…

Тут, кстати, не упустить бы мне интригу. Что-то министр Остерман за последний день сильно часто вьётся возле Анны Леопольдовны. Нужно будет потом ещё раз обдумать, насколько сильны издержки и противовесы, чтобы сложившаяся система власти оказалась устойчивой. Впрочем, должность канцлера — это венец политической карьеры Остермана. Чего еще желать?

Посол передал бумагу, а потом будто бы сбежал, настолько спешно он поклонился, сделал три шага спиной вперёд, развернулся и покинул тронный зал.

Всё, церемония закончилась. Елизавета Петровна поднялась со своего трона, очень символично и правильно подала руку Анне Леопольдовне и помогла подняться Великой княжне. Показала, что ее, престолоблюстительницу, всё устраивает и что она принимает правила игры.

Елизавета вместе с Анной Леопольдовной покинули тронный зал, как родственники, мирно беседу и за руки. Придворные зашумели. Им есть теперь, что обсудить, и на какую тему пофантазировать.

Однако в большинстве своём я слышал разговоры про то, какие шведы вероломные, насколько же они не соблюдают международное право, и вообще им нужно показать кузькину мать.

И ведь мало кто задумывается, что этой самой кузькиной матери возле Петербурга кот наплакал. В самом лучшем случае, исходя из последних подсчётов, удастся собрать десять тысяч солдат и офицеров, чтобы противостоять шведам, при этом оставить в Петербурге хотя бы три полка.

Я посмотрел на Остермана. Он мне кивнул и рукой указал в сторону уходящих престолоблюстительницы и матери будущего русского императора.

Да, был разговор о том, что нужно собрать Государственный совет для срочного решения всех возникших вопросов. Впрочем, как мне кажется, это необходимо сделать ещё и для того, чтобы собраться тем составом, который утверждён, и посмотреть друг другу в глаза. Всё-таки есть расчёт на то, что всем нам придётся хорошенько в ближайшее время поработать.

И пора бы и мне узнать, получил ли я какие назначения и выгоды от всего того, что сделал. Уже скоро.

От автора:

Талантливый повар оказывается в другом мире. Это мир вкусовых добавок и магии. Но он не может с этим смириться. Кулинарная революция в Российской империи. https://author.today/reader/497961

Глава 5

Государство, не имеющее средств на то, чтобы реформироваться, не имеет и средств на то, чтобы существовать по-старому.

Эдмунд Бёрк

Петербург

23 сентября 1735 года

Малый зал Зимнего дворца, чаще использовавшийся, как столовая, принимал первое заседание Государственного Совета.

— Герцог, вам начинать, — сказала Елизавета Петровна, передавая слово Эрнсту Иоганну Бирону.

Именно он является Председателем Государственного Совета. Так что пусть управляет этим органом.

— Ваше Великое Высочество, не будет ли вам угодно сперва назвать состав Государственного совета? — почти без акцента на русском языке спросил герцог. — После утвердить меня, если будет так угодно, Председателем, и тогда уже… Благодарю вас.

Это на него так смерть Анны Иоанновны повлияла, что вдруг выучил русский язык? Впрочем, некоторый акцент у Бирона закрепился.

А еще Бирону было явно нелегко сейчас обращаться к Елизавете почтительно, почти как к государыни. Насколько я знаю, у них было… Ну так у кого не было!

Между тем, Елизавета стала перечислять. Свои позиции министра сохранил князь Черкасский, Остерман стал канцлером. Также здесь должны были присутствовать адмирал Головин и фельдмаршал Миних. Но они сейчас находились в расположении флота и армии.

Назвала Елизавета и Антона Ульриха, и, конечно же, Анну Леопольдовну. А ещё…

— Генерал-лейтенант Александр Лукич Норов, глава Тайной канцелярии розыскных дел, — с лукавым прищуром, мол, получи, фашист, гранату, сказала Елизавета Петровна.

Я, признаться, даже не знал, как реагировать. Нет, то, что я стал генерал-лейтенантом, — это даже очень хорошо. Правда, чин этот подразумевает командование целым корпусом. А у меня так и нет сформированной дивизии. Да в этом времени пока и понимания корпусов нет. Ну да ладно. Быть генерал-лейтенантом для меня, двадцати двухлетнего молодого мужчины — это как бы не уникальный случай для России.

Я, еще полтора года назад никому, ну если только не своим родителям и кредиторам, неизвестный гвардеец. Сейчас…

Но вот то, что Елизавета решила меня назначить, при этом не спросив, главой Тайной канцелярии… Я — в растерянности.

Но, в любом случае, буду служить своему Отечеству там, где пригожусь. И Тайная канцелярия — вполне себе перспективное место службы. Собравшиеся еще и сами до конца не понимают, сколько возможностей дает мне такое назначение. Много… Были в будущем примеры, когда руководители спецслужб в итоге становились руководителями страны.

— Итак, господин генерал-лейтенант, доложите, каковы наши дела и как мы будем побеждать Швецию? — сказала Елизавета Петровна, бросая меня в омут с головой.

Почему я? Ну ладно, действительно, старше генерал-лейтенанта, меня, в Петербурге нет офицера.

Но если докладывать всё так, как оно обстоит, то ситуация не радужная. Поэтому я решил чуть-чуть, но приукрасить. Ведь у меня есть расчёт на использование нового оружия в этой войне. А если все присутствующие услышат цифры и соотнесут их с тем пониманием ведения войны, которое сейчас есть, то как бы не началась паника.

— И да, господин Норов, — это уже решилась сказать Анна Леопольдовна. — Если вы собираете деньги на войну со Швецией, то почему об этом не сообщается нам? Я, например, готова положить пятьдесят тысяч.

Да, похоже, это не Государственный совет, а экзамен для меня. Может и на зрелость. Знали бы они, сколько я прожил в сумме лет! Но сам же напросился. Сидел бы себе смирно и ждал результатов всех политических интриг, потом пришёл бы, поклонился Елизавете… Не хватило бы поклона? Ну… придумал бы, как «приблизиться» к новой правительнице.

Нет, это не для меня.

Двадцать две тысячи солдат и офицеров — вот то, чем оперативно располагают шведы. И то, героический гарнизон Выборга, несколько подпортил настроение Левентаупту.

Если бы тут было хотя бы треть из тех войск, что сейчас накапливаются на юго-западе против Османской империи, то шведов просто размазали.

— Послезавтра я отправляюсь в Карелию. Думаю, что битва состоится в двух днях перехода на северо-восток от Петербурга. Нужно готовить столицу к обороне, вооружать дворян, — закончил я свой доклад.

Уныние. А ведь я еще немного приукрасил.

— Я полагаюсь на вас, — только и сказала Елизавета.

— Ваше Великое Высочество, следовало бы запросить помощи у Августа III, — неожиданно для всех сказал я.

— И тем самым показать, что мы не способны сами решать свои сложности? — произнёс тихо, но явно с недовольством Андрей Иванович Остерман.

— Не совсем так, ваше сиятельство, — спокойно ответил я. — Речь идёт, скорее, о том, чтобы поляки отдавали долги нам, русским. И они же не отдадут.

Остерман многозначительно хмыкнул и усмехнулся.

— Теперь я понял, почему в газете о долгах поляков было сказано, — прозрел канцлер Российской империи.

Он понял, о чём идёт речь. Во время Северной войны, когда Пётр I героически сражался практически один на один со шведами, Речь Посполитая и родной батюшка нынешнего короля Польши, можно сказать, шантажировали русского царя. Грозились тем, что, если Россия не будет посылать деньги Августу II, то он не удержит власть в Польше. И тогда Польша превратится из вялого и бесполезного союзника России в такого же, но только уже в союзе со Швецией.

Это в будущем почему-то о таких подробностях историки мало говорят. Здесь же, особенно во время прошлогодней войны за польское наследство, многие моменты взаимоотношений между Речью Посполитой и российским царством, а потом империей, вспоминались. И отнюдь не в пользу поляков.

— Впредь без моего ведома, как и без одобрения канцлера Андрея Ивановича Остермана, я запрещаю вам вмешиваться в отношения с иными государствами, — строго и решительно сказала Елизавета Петровна.

Что ж, и эти слова должны были прозвучать. Я ведь не думал и не рассчитывал на то, что вдруг стану серым кардиналом в Российской империи. Так что очертить границы взаимоотношений со мной Елизавета должна была. Тем более что другие границы нашего межличностного общения были очерчены мною.

Выходит так, что я променял ещё более значимое положение в обществе на свою семью. Ведь понятно же, что если бы я сейчас был фаворитом Елизаветы Петровны, а она сама просила меня об этом, то мог бы на много большее рассчитывать, чем даже быть главой Тайной канцелярии и генерал-лейтенантом.

Но… Ещё абсолютно непонятно и неизвестно, как же сложится моя судьба, учитывая то, что нужно каким-то образом реагировать на ситуацию в Крыму. И лет мне еще очень мало, этой физической оболочке. Так что дай лет десять еще, когда мне будет всего-то чуть больше тридцати?

— Ваше Великое Высочество, герцог, господин Председатель Государственного совета, входят ли в мою компетенцию дела, связанные с Крымским ханством? — спросил я.

Возможно, всё же мой голос прозвучал несколько официально, из чего можно было бы сделать выводы, особенно учитывая склад ума Елизаветы Петровны, что я обиделся.

— Будет вам, — Елизавета Петровна переглянулась с Остерманом. — Господин наместник Крыма.

Ну как есть повторяю судьбу Григория Потёмкина. И в постели Елизавету мял, и Новороссией владел. И Подобайлов уже познакомился с Лизой и приглашен сегодня на ужин при свечах с ней. Хотя, а какой еще ужин может быть, если не при свечах?

— Ваше Великое Высочество, неугодно ли будет называть новые русские земли, включая Крым, Новоросским генерал-губернаторством? — спросил я.

— Новороссия… — покатала на языке название престолоблюстительница. — Сие мне по нраву. А что есть «компетенция»?

Князь Черкасский посмотрел в мою сторону.

— Сие слово означает соразмерность, ваше Великое Высочество, — проявил образованность князь.

— Так тому и быть. Но есть у меня вопрос: как вы сможете совмещать? Оставаться главой Тайной канцелярии, при этом быть наместником? — спросила Елизавета.

На самом деле я пока и сам не знал. Но всегда же можно найти достойных исполнителей, заместителей, которые представляли бы мои интересы в Крыму после того, конечно, как я решу главный вопрос и будет подписан договор между Крымским ханством и Российской империей.

— Если будет на то позволение ваше, Елизавета Петровна, то я хотел бы выбрать себе близкого помощника, который способствовал бы моим делам, — спросил я, поставив престолоблюстительницу при этом перед фактом.

— В этом вы вольны, — сказала Елизавета, будто бы отмахнулась.

— И куда же столько денег вам, генерал-лейтенант, нужно? Не скажете, сколько уже собрали? — поинтересовалась Анна Леопольдовна, меняя тему разговора.

— За каждый рубль, который будет получен моим обществом, я предоставлю отчёт всем членам Государственного совета, а также, если на то будет воля престолоблюстительницы, напечатаю в газетах полный отчёт, куда и на что пошли деньги, — сказал я, сделал небольшую паузу, предоставляя время, чтобы осмыслить своё заявление, продолжил: — Рассчитываю на эти деньги сформировать две полноценные дивизии по новому образцу и с новейшим вооружением. Кроме того, нынче в России простаивают две крупные верфи, на которых можно строить линейные корабли. Я готов, чтобы не обременять казну, вложиться этими деньгами в строительство двух кораблей.

— Это достойно, — решил подать свой голос на Государственном совете принц Антон Ульрих.

— Да, полагаю, что сие весьма достойно. Однако, господин Норов, не подскажете ли, какая может быть выгода престолу российскому и нашему Отечеству от ваших золотых приисков? — усмехнулась престолоблюстительница, когда поняла, что я несколько удивлён её осведомлённостью.

Это наверняка уже решил оказаться полезным герцог Бирон. Кроме его так и не знал никто. Но… Вот ещё плюшки — награды для меня. Елизавета Петровна сказала: «моих золотых приисках». А она понимает, что не имеет права произносить пустые слова. Так что…

— Если позволите, ваше Великое Высочество, то я сделаю подарок вам и престолу Российской империи. Я обязуюсь за свой счёт и деньги неравнодушных верноподданных императора российского, — заметил, как Анна Леопольдовна погладила свой живот, — в самое ближайшее время открыть два университета: в Петербурге и Москве. Казне сие мероприятие ни во что не станет, а слава о престолоблюстительнице и русском отечестве прогремит в Европе.

— Хитрец! — не выдержал и впервые за время после смерти Анны Иоанновны улыбнулся герцог Бирон. — Выходит, что и за мои деньги университеты строиться будут.

— На подобное дело, сколь смогу, столь и буду отчислять. Всё своё жалование, как фельдмаршала, полагаю отдавать на просвещение русское, — сказал Антон Ульрих.

Ну прям единение какое-то! Или же происходит что-то такое, похожее на явление, высмеянное баснописцем Крыловым. Кукушка хвалит Петуха за то, что хвалит он Кукушку.

Ну и правильно! Не всё же Норову делать широкие жесты и выступать главным меценатом Российской империи. Тем более, что присутствующие наверняка уже поняли или на интуитивном уровне почувствовали, насколько великой силой может быть пропаганда и периодическая печать, как составная её часть.

Ведь можно приобрести среди просвещённого общества и даже в народе славу и любовь. Достаточно сделать полезное для отечества дело, в нужном ракурсе преподнести его в прессе, рассказать о том добродетельном человеке, который пожертвовал, например, тысячу рублей на строительство школы для сирот.

— Полагаю, что нам очень многое нужно обсудить, понять. Но не будет ли угодно вашему Великому Высочеству, вашим высочествам, господам, всё же обсудить погребение почившей государыни? — спросил Бирон.

Чуть было не начавшееся веселье тотчас сменилось на скорбь и уныние. С другой стороны, как-то это не по-христиански, когда мы решаем многие вопросы, связанные с будущим, но при этом не решили вопрос из прошлого.

Когда же обсуждение перешло в плоскость, какого цвета, качества и ворса должен быть бархат, которым будет обшит гроб Анны Иоанновны, как должны быть одеты приглашённые на погребение люди, какое сопровождение, какие кони, цвет карет… я откровенно заскучал и просто ждал завершения Государственного совета.

Столько подробностей… Казалось, что теперь главная задача — это красивые похороны.

Вместе с тем я смотрел на князя Черкасского, герцога Бирона, поглядывал на графа Остермана. Решал, кому какой из уже готовых моих проектов реформ отдать. Не правильно будет самому лезть во все сферы, надорвусь и врагов заработаю может и больше, чем смогу осилить.

Думаю, что реформу территориального устройства Российской империи я отдал бы Черкасскому. Его авторитет в Государственном Совете нужно как-то приподнимать. Иначе может не работать система сдержек и противовесов, Черкасского «сожрут», усилится кто-то другой.

Реформа эта нужна. Особо ничего нового, как это было сделано в реальности Екатерины II, я не придумал. Вся империя разделяется на генерал-губернаторства, где генерал-губернаторы обладают достаточной полнотой власти, чтобы решать многие вопросы. Генерал-губернатору, который ещё и военный чиновник, подчиняются губернаторы.

На данный момент достаточно большая неразбериха происходит на местах, и даже не определены многие полномочия, но что ещё важнее — не прописана ответственность за те или иные нарушения чиновников, негативные события. Да и с окладами так себе ситуация. Многим чиновникам даже не платят жалование. Значит, что другие чиновники это жалование присваивают себе

И таких реформ у меня хватает. Я не семь пядей во лбу, конечно же, чтобы придумывать преобразования. Всё то, что я собираюсь предлагать разным участникам политического процесса в России, — плагиат.

Однако, если за присвоение чужих стихов мне ещё как-то стыдно, хотя не сказать, что рыдаю по ночам, но вот что касается заимствования успешных русских реформ, или даже реформ, апробированных в будущем за рубежом, — тут моя совесть нисколько не возмущается.

А нет, некоторые возмущения всё-таки присутствуют. Совесть меня упрекает, почему я раньше многое из того, что сейчас готово к внедрению, не пробовал отдать на реализацию герцогу Бирону, Остерману или кому-то ещё.

По крайней мере, я мог найти время и нужные слова, чтобы убедить Христофора Антоновича Миниха о необходимости масштабной военной реформы в российской армии. И речь идёт не только, и даже не столько, про перевооружение.

Я и в будущем не понимал, зачем нужно было «забривать» крестьян в солдаты на всю жизнь. Почти был уверен, что найду чёткие ответы на свои сомнения здесь, этом времени. Тем более, что имею непосредственное отношение к армии.

Нет, я до сих пор не понимаю, почему нельзя рекрутов отпускать после определенного срока службы. Почему нельзя их наделять землёй? Ведь эти люди окажутся самыми преданными Престолу и Отечеству. Большинство из них способны стать крепкими собственниками. А еще нам осваивать огромные плодородные пространства бывшего Дикого Поля.

Так что… Раз я упустил возможность договориться с Минихом ранее, то придётся послать ему проект реформы через посыльного. Если одобрит, пришлёт со своей резолюцией, то это как раз та реформа, заниматься которой я готов.

Уже ближе к вечеру я был в Петропавловской крепости. Не один. Словно бы происходил рейдерский захват. Мои люди занимали ключевые позиции, я осваивался в одном из кабинетов Андрея Ивановича Ушакова.

Нужно было разобрать бумаги, оглядеться. Ну а то, что сам Ушаков сейчас находится в этой же крепости в заточении, так ничего, подождёт ещё разговора со мной.

Я достаточно быстро нашёл бумаги с компроматом. Думаю, если бы при попытке переговоров у Андрея Ивановича Ушакова была возможность поговорить с Елизаветой Петровной, то Лиза непременно бы стала на его сторону. Сделал бы это только под нажимом того, что собрано дурного на неё.

Я обязательно, перед отправкой на фронт, порву эти документы. Но только после того, как Елизавета их посмотрит. Ну или порву копии. Не нужно быть столь наивным, полагая, что до совершеннолетия будущего императора политические игры возле российского престола прекратятся.

А сейчас я читал многие свидетельства общения Елизаветы со шведами. Нашёл даже, что была переписка между Елизаветой Петровной и Казимиром Лещинским, который просил содействовать невмешательству России в польские дела. Есть здесь и бумаги из Франции.

Из всего накопленного можно сделать вывод: Лиза — ставленница, да и откровенная шпионка французской короны. И этот факт поможет мне не допустить чрезмерного усиления Елизаветы Петровны на престоле и оформить спокойную, без надрывов, передачу власти в будущем. Ведь я то знаю, что она не шпионка, что только выискивала хоть какие возможности взойти на престол.

А потом я отправился в камеру, где должен был находиться Ушаков. Пришло время сказать и ему пару «нежных» слов. Но… В моей камере, в той, куда не проникал свет, сыгравшего, но проигравшего, Ушакова не было.

— Где он? — раздраженно выкрикнул я.

От автора:

✅ Жанр: «ОБРАТНЫЙ ПОПАДАНЕЦ»

✅ Я погиб в девяностые — а очнулся в другом времени. Его называют «современным».

Теперь телефоны носят в кармане, машины ездят на электричестве,

а люди живут в онлайне и ставят лайки вместо слов.

Но если уж мне дали второй шанс — разберусь. По-нашему.

✅ На 1-й том скидка: https://author.today/reader/450849

Глава 6

Хочешь мира, готовься к войне.

Латинская поговорка.

Петербург

23 сентября 1735 года

— Тех, кто не выполнил мой приказ о нахождении арестованного Ушакова, арестовать! — приказывал я.

Рядом со мной находились Степан и Фролов. Им приказ и был адресован. Я рассчитывал, что в будущем эти люди составят основу моей команды, как главы Тайной канцелярии. Вот пусть Степан уже и осваивается.

Приказ прозвучал в одной из камер Петропавловской крепости. На меня зло смотрел Андрей Иванович Ушаков, он занимал эту двухкомнатную камеру со всеми, доступными этому времени, удобствами и с полным столом сытной и разнообразной еды. По углам лежали бутылки из-под венгерского вина. Было немало битого стекла. Ушаков пил и бросал бутылки в стену.

Если бы у меня было такое заточение в крепости, то я может и сопротивлялся тому, чтобы отсюда уходить. Курорт, да и только! Еще и цыган можно было вызвать.

Я еще ранее приказал взять под контроль выходы из крепости, как и то, чтобы наблюдать за подходом с моря. Моих людей в Петропавловской цитадели не было и устраивать ранее захват крепости я посчитал ненужным, чтобы не спровоцировать неприятности. Мало ли… Может,здесь служат настолько преданные Ушакову люди, что готовы умирать, но не сдавать своего бывшего начальника.

Так что не освободили Ушакова, но создали такие условия, что можно жить и не тужить.

— Ты, подлец, будешь переведён в ту камеру, в которой держал меня, — жёстко сказал я, обращаясь к Ушакову.

У меня в камере всё было каменное, и пол сырой, холодный, даже во время жары.

— Да как ты смеешь! — нетрезвый Ушаков раздухарился и даже дёрнулся в мою сторону.

— На! — удар в ухо повалил Ушакова на дощатый пол.

Я специально бил Ушакова в ухо, чтобы он получил как можно больше болезненных ощущений. Ну и чтобы пришёл немного в норму и наконец-таки осознал своё положение.

А положение незавидное. Елизавета намекала, что было бы неплохо разобраться и с Ушаковым, и с другими его близкими соратниками. Вот только престолоблюстительница обед уже приняла, что никого казнить не будет. Так что мне намекали, чтобы Ушаков, как и Апраксин, «случайно умерли». Нет уж… Пусть в ссылку отправляет к Долгоруковым. Кстати, их можно было бы и вернуть.

Я смотрел, как медленно встает с пола Ушаков, когда в лучшей камере крепости появился Фрол.

— Вот, господин бригадир, привёл, — сказал Фролов, пропуская вперёд измождённого, истощённого, но, по всему было видно, до конца не сломленного Артемия Волынского.

— Уже не бригадир, а генерал-поручик, — сказал я, подумав о том, что нужно было бы все же обратиться к датскому портному, чтобы сладить мундир [чин генерала-поручика часто использовался, как синоним генерал-лейтенанту. Генерал-поручика ввела Елизавета в 1741 году].

— Я рад видеть вас, Артемий Петрович, не в здравии, но живым, — сказал я, обращаясь к Волынскому.

Я специально ранее не давал распоряжения отпускать этого человека, пока с ним не переговорю, пока он не увидит, кто именно, образно, снял кандалы в него. И это несмотря на то, что у меня на руках была амнистия в отношении Волынского, подписанная Елизаветой Петровной. Правда, подпись стояла ещё тогда, когда Лиза не стала престолоблюстительницей, а мы только лишь направлялись в Петербург, чтобы это осуществить.

Лиза в тех нервах и неопределенности подписывала все, что я предлагал. А вот печатей пока нет, не изготовили. Есть государственная, но не личная печать Елизаветы Петровны.

— Артемий Петрович, если вам есть что сказать Андрею Ивановичу Ушакову, то я могу на некоторое время оставить вас двоих. Если предпочитаете не марать руки, то могу оставить одного из своих людей, — сказал я, глядя в решительно настроенные глаза Волынского.

Ну а что? Может быть мне благодарным и за то, что позволю совершить небольшую месть, ну хотя бы пару раз ударить, душу отвести. Такие моменты могут создать незначительный секрет между мной и Волынским, добавить немного доверия.

— Пожалуй, что до такой низости я опускаться не буду. А не подскажете ли мне, Александр Лукич, что тут происходит? Освобождён ли мой друг, господин Еропкин? — удивлял меня Волынский.

— Вся ваша команда будет освобождена и… — я внимательно посмотрел в глаза Артемию Петровичу. — У меня будет предложение к вам.

Я не питал иллюзий насчёт того, что Артемий Петрович был исключительно честным человеком и пострадал зазря. Даже когда я сам висел на дыбе, слышал немало того, что уже было доказано в отношении Артемия Петровича. Он воровал деньги, находясь на посту губернатора Казанской губернии. И не только там присваивал себе деньги. На всех постах и должностях он мог найти немало серебра, которое, по мнению Волынского «плохо лежало».

Однако я нашёл время уточнить ситуацию с этой губернией на тот момент, когда там был губернатором Волынский. Несомненно, он украл очень немало. Но даже учитывая, что в этом времени крайне мало отчётной документации, как и показателей роста регионов, при нём Казанская губерния получила некоторый толчок в развитии. Она и строилась, и торговля шла бойко, число ремесленных мастерских только росло, а жителей становилось больше.

Вот он и будет моим заместителем в должности наместника Новороссии. Более того, есть ещё Еропкин. И потерять такого человека для России было бы, может, даже более преступным, чем Волынского.

На мой взгляд, Еропкин — отличный ректор любого университета. Мало того, что этот человек знает семь языков, высокообразован во многих сферах, так он является на данный момент наиболее продвинутым архитектором Российской империи. В целом весьма деятельный малый, которому стоило бы только вправить мозги.

Однако, Еропкин мне нужен не для того, чтобы заниматься административной работой в Петербурге, или в Москве. Найдём мы, кому возглавить первые российские альма-матеры. Еропкин может стать тем самым архитектором, который создаст новые города в Новороссии.

Сидя за богатым столом, мы обсуждали с Волынским его будущее.

— Я понимаю, Артемий Петрович, что вам после того, как вы были министром, пойти в моё подчинение кажется ступенькой вниз. Я даже не буду указывать: по сравнению с тем, что вы ещё час назад были заключённым, ожидающим смертной казни, то сама возможность продолжать жизнь — сие величайший подарок… — говорил я. — Между тем, я считаю вас лучшим чиновником Российской империи, если бы вы только не воровали. Но и на этот счет у меня будет к вам предложение.

— Вот как? — с набитым ртом удивлялся Волынский, прожевал, продолжил: — А я был уверен, что вы словно бы честный человек.

— Я тот, кому результат работы важнее всего. Так что предложение будет достаточно простое и побуждающее вас работать еще больше. Пять долей от того, что может зарабатывать Новороссия… Я позже объясню, что это за новые губернии… Так что будут губернии зарабатывать — пять долей от прибыли, как управляющему — ваши.

Я говорил, Волынский слушал. Но он всё больше был с набитым ртом. Увели Ушакова, потерянного, хватающегося за сердце, в ту камеру, в которой находился некогда я. Может еще и преставится негодяй, и облегчит мою душу, не надо будет выдумывать, куда его деть, если не казнить.

Мы же остались в тех апартаментах, где не был «заключён», а, скорее, отдыхал Андрей Иванович Ушаков. Волынский, поправ все нормы приличия и этикета, набивал живот.

— Артемий Петрович, остановитесь, иначе вам просто будет плохо, — сказал я, глядя на то, как он, не разжёвывая пищу, запихивал её в себя.

— Да, вы правы. А что насчёт того, что я в подчинении вашем буду… У кого остаются признательные бумаги в отношении следствия? — проявил прозорливость Волынский.

Он всё правильно расценил. Перестраховаться мне следовало. И в любой момент я мог бы дать ход тем признаниям, что были подписаны Волынским. А это не только его потянет, это и немалое количество людей, которых оговорил Артемий Петрович, ну или которые, действительно, замышляли дворцовый переворот.

— Согласен я с вашими условиями. Ну и вы, как человек благородный и чести, если будет такая возможность мне продвинуться дальше, чинить препятствия не станете, — сказал Волынский.

— Я даже уверен, что после удачной вашей работы по обустройству новых русских территорий, вас заметят и вновь поставят министром, или же станете генерал-губернатором Новороссии уже и без моего участия. Я не стану тому чинить препятствие. Может вы мне не поверите, но я перед Богом могу поклясться, что России только процветания желаю и для того живу, — сказал я и перекрестился.

— Так и я зла не желаю Отечеству своему. И воровать… Я некоторое свое поведение пересмотрел на дыбе. Не правда ли, она потворствует размышлениям? — сказал Волынский и усмехнулся.

Я согласился с таким философским отношением к пыткам.

Похоже, я нашёл того человека, которого поставлю управлять Новороссией во время моего отсутствия. Но это случится лишь после того, как решится вопрос со Швецией.

Ещё у меня есть гештальт, закрыть который просто необходимо. Где-то в Хиве находится девушка, которую во имя памяти моего брата я обязан освободить, и которой обязан дать будущее.

— Ваш прежний дом уже ваш вновь. Не знаю, что там осталось, но получить небольшую сумму на обустройство вы сможете у меня. И у вас будет некоторое время, прежде чем я решу вопрос с войной со Швецией, почитать и осмыслить тот проект развития Новороссии, что я уже составил. Жду ваших правок, предложений, — сказал я.

Собрав наиболее важные бумагиУшакова, я отправился посмотреть, как там поживает в новых условиях бывший глава Тайной канцелярии розыскных дел. Плохо поживает. Начал осознавать, что все лучшее в его жизни уже случилось. В дальнейшем — только боль, лишения и переосмысление ошибок. А вот прощения не будет!

Юлиана встречала меня с холодной решительностью. Было видно, как она напрягалась, чтобы только не показать своей слабости, не расплакаться.

— Все будет хорошо. Меня не убьют, — заверял я свою жену.

— Я боюсь тебя потерять, но я принимаю тебя и люблю таким, какой ты есть… Самый лучший, — сказала Юля и все же не смогла сдержать слез.

— Ну же, глупышка, — обнял я жену. — Все будет хорошо!

Мы стояли, обнявшись в столовой, которую только утром, наконец, освободили мои офицеры. Аксинья суетилась и заставляла стол множеством еды.

Девушка была заплаканной. Что-то у них не ладится со Степаном. Но в эти дела не вникаю, у меня и своих проблем с лихвой. Даже с кем-нибудь и поделился бы.

Проголодался я изрядно, так что мог порадовать поваров тем, что уделил внимание многим из приготовленных ими блюд. Не всем, конечно, ибо, если я даже откушу от каждого пирога, куска мяса, окуну вилку в каждый салат, то наемся так, что завтра утром я никуда уже не поеду. Какая там война со Швецией, если я переем и целую ночь не буду слезать с горшка.

Уже скоро мы были с Юлей наедине на нашем семейном ложе. Я не могу сказать, что эта ночь была бурной, но с уверенностью утверждаю — эта ночь была ночью любви. Ведь любовь — это не только телесная близость. Любовь — это еще и лежать молча друг на против друга, смотреть в душу через глубокие глаза жены. Это еще и уснуть, искренне и нежно прижимаясь друг к другу.

А поутру Юлиана вновь пыталась быть сильной, но вновь гормоны победили, и она еще долго не могла отпустить мою руку, не позволяя мне сесть в седло и отправиться в Шлиссельбург. Именно там был пункт сбора всех тех войск, что удалось собрать.

Я сильно рисковал, когда будто бы забыл про участи в перевороте некоторых гвардейских офицеров. Сейчас все направлялись на войну, практически оголяя Петербург. Если начинать следствие, выявлять благонадежных, мы потратим время. Ну и в столице, во всей России уже ситуация стабилизировалась. Так что и те, кто еще недавно был против, им уже ничего не остается, как быть «за».

Ну а то, что столицу некому прикрыть… Проблема, благо, что адмирал Головин вывел все имеющиеся корабли из Петербурга и Кронштадта в море. Некоторых матросов вооружили и отправили на берег. С них еще те сухопутные вояки. Но хоть что-то.

И вот я мчался в Шлиссельбург. Встречал по дороге многие кареты, телеги, конные отряды.

— Почему вы задерживаетесь, подполковник Подобайлов? — строго спросил я у Ивана Тарасовича, когда он нагнал меня на второй день пути.

Подобайлов даже сперва стыдливо опустил глаза, но спохватился, выпрямился и гордо посмотрел мне прямо в глаза.

Я прекрасно понял, что именно мне сейчас своим поведением мне сообщил подполковник. Прошлую ночь и весьма возможно, что и утро, он провел в постели с Елизаветой Петровной.

— Поверьте, Иван Тарасович, я очень рад за вас. Если говорить о Елизавете Петровне, как о женщине, то она достойна любви и верного спутника. Если вы таковым станете, то это пойдет на пользу не только вам, но и нашему Отечеству. Но вы не забываете, кто именно подвел вас к престолоблюстительнице Российской империи, — сказал я и предельно жестко посмотрел в глаза своему товарищу. — И даже это не оправдывает ваше опоздание.

— Виноват, ваше превосходительство. И я умею помнить добро. Но попросил бы вас, господин генерал-лейтенант, все же в меньшей степени обсуждать пикантные подробности моей жизни, — не менее жестко отвечал мне Подобайлов.

— Пикантные подробности меня не интересуют, но все то, что может касаться благополучия нашего Отечества, очень даже, — сказал я.

Я понимал, что эти мои слова звучат в какой-то мере даже грубо. Не в коим разе я не хотел дожидаться пока Подобайлов вызовет меня на дуэль. Все-таки задевается честь дамы. Да еще какой! Так что я поспешил сбавить тон, улыбнулся и сказал:

— Иван, я правда рад. И не собираюсь вмешиваться в ваши отношения. Но и ты должен понимать, что все то, за что мы боролись, все это нужно сохранить. Защищай Елизавету и не подпускай проходимцев и интриганов, — сказал я, протягивая руку Подобайлову.

Он несколько смутился, но руку пожал.

— Александр Лукич, командир, я был и остаюсь твоим человеком, — искренне сказал Иван Тарасович, отстранился, сделал стойку «смирно», и продолжил уже другим тоном. — Прошу простить меня за опоздание, я и вверенный мне полк прибыли в ваше расположение и готовы исполнить любой приказ.

Мы встретились с Подобайловым в десяти верстах от Шлиссельбурга, когда пришлось остановиться и дать отдых лошадям.

На самом деле, полк, над которым я поставил командовать Подобайлова, отправился к Шлиссельбургу еще вчера. Как и многие другие. Удалось сделать так, что все солдаты и офицеры передвигались либо конно, либо на телегах. Иные даже в каретах. Так что передвигались быстро, даже очень.

Стоило только намекнуть и пустить слух, что защитникам Отечества не хватает гужевого транспорта и что лошади, телеги и даже кареты будут выкуплены за две трети стоимости, так возле казарм измайловского полка, бывшего моего дома, случилась такая дорожная пробка, что Петербург подобного еще не видывал. Так что наше перемещение выглядело, словно Петербург решил переехать на новое место. Причем, и бедные горожане, и состоятельные жители столицы, переезжали. Некоторые кареты были очень даже не плохи.

Я даже подумал о том, чтобы отправить их после войны, если, конечно же, останутся целыми, на завод и модернизировать, установив рессоры и новую систему отопления.

По прибытию в Шлиссельбург я получал доклады.

— Неприятель выдвинулся из Выборга и быстрым маршем двигается на Петербург. Отмечается высокая скорость передвижения противника, — докладывал полковник Миргородский.

Судя по всему, неприятель подойдет к Шлиссельбургу через два-три дня. Шведы спешили. И в этом можно было найти и полезное для нас. Не думаю, что дисциплина нынешней шведской армии столь велика, что у них не будет проблем с отставанием обозов.

— Алкалин, друг мой, я не смею тебе приказывать, но прошу тебя, — обращался я к башкирскому старейшине. — Нужно обойти шведскую армию и начать громить их обозы.

Я не звал своего башкирского друга на эту войну. Это было его решение и даже его обида, что он не был оповещен о моем отбытии на фронт.

Что больше двигает башкирами, стремление ли выполнить дружеский долг, верноподданнические чувства или же элементарное желание пограбить шведов, не столь важно. Главное, что в моем распоряжении уникальный для этих мест отряд воинов. Я уверен, что выйти в тыл шведскому войску для Алкалина не станет сложностью.

— Премьер-майор Смолин, — обратился я к своему давнишнему товарищу, который нередко выполнял роль командира конных отрядов. — Берете с собой роту конных стрелков-штуцерников и начинаете издали тревожить неприятеля. Запрещаю подходить к неприятелю ближе, чем на триста шагов.

Уже сейчас необходимо использовать свое преимущество. Наши штуцеры перезаряжаются быстро, новые пули стреляют дальше и точнее. Так что есть возможность отстреляться, нанести урон, сесть на коней и удрать. Если шведы будут посылать в погоню, хоть бы и две сотни своих конных, можно устраивать на них засады. И мои бойцы должны с этим справиться. Опыт имеется.

— Подпоручик Фролов… поручик… после Военного Совета останьтесь, и мы подумаем, как лучше применить ваш отряд. Пока думайте, что можете предложить, — сказал я.

После началось муторное и долгое совещание. Мой секретарь еле успевал записывать все цифры в протокол. Нужно было хотя бы пока на бумаге определить, как поступить я рядом небольших отрядов, как объединить их в более крупные соединения, назначить командиров. Также необходимо зафиксировать, сколько у нас съестных припасов, фуража, сколько мы можем взять из крепости Шлиссельбурга.

А потом была ночь и под утро прибыла артиллерия — три десятка новейших пушек производства демидовских заводов.

На данный момент у нас шесть с половиной тысяч солдат и офицеров против в трое большего количества шведов. Прибытие ладожского и двух новгородских полков ожидали в ближайшее время. Оставалось недолго.

Выдюжим? А есть варианты?

Новый роман от Анатолия Дроздова. Дед по прозвищу Пельмень Бессмертный, переместившись в новый мир, показывает местным, что есть еще в пороховницах порох. https://author.today/work/498011

Глава 7

Самая лучшая война — разбить замыслы противника; на следующем месте — разбить его союзы; на следующем месте — разбить его войска. Самое худшее — осаждать крепости.

Сунь Цзы

Шлиссельбург

25 сентября 1735 года

Ночную тишину разрывали всхрапывания и ржание лошадей, выкрики людей, скрип повозок и карет. Мое войско готовилось отравиться в свой решительный бой. Но для этого следовало бы еще провести ряд маневров. Я все же надеялся, что получится зайти основными силами противнику в тыл. Не зря же сбор определялся на восток от Петербурга, а не на север, откуда и стоило ждать неприятеля.

Я стоял и наблюдал за тем, как лоскутное одеяло, трещавшее в местах наспех пришитых отрезков ткани, пробовало демонстрировать, что еще крепкое, послужит хозяевам. Я же в том уверенне был. Каждый лоскут — отдельный отряд, который прибыл на пункт сбора русской северной армии. Это были, порой, и сотня воинов, иногда, батальон. Но из разных частей.

Люди не воевали друг с другом. Некоторая часть их еще не была под моим началом. А мне кажется, что я еще тот командир-самодур. Не каждый сразу и поймет, чего я хочу.

Чему этих людей учили, как они поведут себя в бою? Все это предстояло узнать. И лучше бы не при таких условиях, когда на кону стоит Петербург. Но и расчет мой на хитрость, как и на маневренность большого отряда, который немного не дотягивал до дивизии, должен оправдаться. Уже кое-что о современном военном искусстве и тактическом мышлении, я знаю.

Шлиссельбург, стоящий восточнее Петербурга, не подходил на первый взгляд для скорого выдвижения против шведов. Всё же противнику нужно будет немало поломать голову, чтобы понять, почему это мы словно бы оставляем Петербург без защиты.

Впрочем, бурная деятельность по строительству оборонительных укреплений велась именно со стороны Сестрорецка, с северо-востока Петербурга. Как раз там, куда и должно было подойти вражеское войско. Так что всё говорило о том, что мы имеем своим планом ударить во фланг шведской группировке.

Сколько именно войск стоит практически под самим Петербургом, шведы наверняка знать не могут. Более того, перед своим отъездом я приказал открыть все склады с армейским обмундированием и "нарядить"в военное обмундирование мужиков, строительные артели, добровольцев, которых Ганнибал привлекал для строительства оборонительных укреплений. Все сейчас щеголяют в солдатских и офицерских мундирах.

Так что по всему выходило, что противник, когда будет проводить разведку, увидит немалое количество солдат, трудящихся на укреплениях. С другой стороны, и про скопление ударной группировки наших войск с востока шведы должны узнать.

Если бы шведское командование располагало хотя бы пятидесятитысячной армией, то сомнений у них было бы намного меньше. А так по всему выходило, что мы собираемся отсечь шведскую армию от снабжения своей ударной группировкой и остановить их на подступах к Петербургу.

Стратегически подобный наш манёвр — уже поражение шведов.Если, конечно, они не остановятся и не займут оборону у многочисленных озер и болот севернее столицы Российской империи. О том, что это в некоторой мере блеф, противник догадаться не должен. К подобным авантюрам педантичный и дисциплинированный враг готов быть не может.

— Выходим! — скомандовал я и мы выдвинулись на север.

Огромное количество телег и карет отправились в свой поход. Враг был в трёх днях пути. И пока ещё не приходили сведения о том, что шведы намереваются как-то задерживаться.Возможно, что башкиры и отряд Смолина ещё не успели достичь шведов, и не стали наносить ему урон. Но это случится обязательно.

А пока…

Карета мерно шла по неплохой дороге на Петербург. Так, что внутри меня почти и не шатало. Скоро придется сворачивать и забирать восточнее. Вот тогда я, может быть, и пересяду с кареты на коня. А пока можно и поспать, и помечтать, какой же будет Россия в скором будущем, когда мне удастся претворить в жизнь многие из задумок.

Достойной будет страна. Уж никак я не испортил историю Отечества своего. Так что… Вперед! В светлое будущее!

* * *

Азов

26 сентября 1735 года

— Что происходит? — выкрикнул фельдмаршал Петр Петрович Ласси.

Громыхали пушки, слышались выстрелы из фузей, кричали люди, ржали кони. Но абсолютно ничего не было понятно. Кто? Куда? Атаковал ли враг на рассвете, или казаки буянят. Большинство звуков шли от северной части осады крепости Азов. А многие сейчас спали. Все же только-только забрезжил рассвет. Вылазка врага?

— Доложить мне, что происходит! — выкрикивал Ласси, беря за отворот камзола одного из пробегающих мимо офицеров.

— Прошу простить меня, господин командующий, но я не знаю, — растерянно отвечал поручик.

Ласси вернулся в свой шатер, быстро оделся, ну не выбегать же ему почитай, что и в одном исподнем. Поспешил в квартирместейрство. Там-то должны знать, что происходит.

— Доклад! — потребовал Ласси, оказавшись в штабе-картирмейстерстве армии. — Генерал-аншеф Левашов прибыл? Или вылазка?

Генерал-майор Лесли развел руками.

— Похоже, что турки отважились пойти на вылазку. А тут… казачий полк приходил или кто-то другой. В потемках не видно, но конные. Открыли по ним огонь в темноте, но что и как…

— Так почему еще не разобрались? — орал Ласси.

Обычно спокойный, фельдмаршал, негодовал.

Он вовсе в последний месяц только и негодует. Насколько привык к быстрым успехам, к войне, в которой русское оружие побеждает. Думал, что и сейчас, походя, как бы между делом, перед великими свершениями, возьмет крепость. Вот толькоотчаянное сопротивление крепости Азов казалось непонятным, выбивалось из восприятия фельдмаршала Ласси.

Пётр Петрович Ласси любил, чтобы у него всё шло, как предусматривает план. Если на сегодняшнюю ночь не были запланированы никакие мероприятия, а наутро артиллерия должна была открыть шквальный огонь в сторону крепости, то так тому и быть.

Другое дело, если противник начал действовать сам. Здесь уже не до чётких правил и неукоснительного исполнения плана. Но это история…

— Сильно побили казаков? — спросил фельдмаршал, пытаясь успокаиваться.

— Да и не понять, но были выстрелы в них, — с явным сожалением в голосе отвечал генерал-майор Лесли.

— Переживут. Нечего в ночи приходить в наше расположение. Могли бы и остаться за несколько вёрст, — сказал командующий.

На самом деле он так не считал. Относился к тому, что казаков расстреляли из артиллерии, как к вопиющему случаю, некомпетентному исполнению своих обязанностей. Вот только решил раздавать наказание лишь после решающего штурма.

— Татары! — в комнату, где располагался штаб армии, в квартирмейстерство, вбежал капитан. — Рвутся в крепость. Из Азова вылазка.

Командующий Петр Петрович Ласси посторонился, прячась за собравшихся офицеров. Если вестовой сейчас увидит фельдмаршала, то начнёт перед ним расшаркиваться, извиняться. А сейчас нужен чёткий доклад.

— Не казаки это были вовсе! Татары пытались зайти в крепость. Нынче бой идёт. Казаки дорогу перекрыли татарве, — докладывал вестовой.

Не всех татар получилось разом убить. Из Крыма вырваться удалось некоторым отрядам, которые прошлись по озеру Саваш и устремились в Дикое поле. Иные были в отъезде, когда развивались главные драматические для татар события. И сейчас некоторые татарские отряды лютуют, пытаясь нападать на обозы русской армии.

Но таковых становится всё меньше. Калмыки, которых призвали помочь справиться со степным бандитизмом, во всю гоняют татар. Но вот так, чтобы прямо тысяча, да ещё и пыталась прорваться в крепость, — подобного Ласси не учитывал в своих раскладах.

— Коня мне и сопровождение в пятьсот драгун! — приказал фельдмаршал.

Ещё раньше драгунский полк был отряжён в резерв и призван сопровождать командующего, где бы он ни появлялся. Даже здесь, возле Азова, когда крепость взята в осаду тридцатипятитысячным войском, отнюдь небезопасно удаляться даже на пятьсот шагов от расположения войск.

Ничего, с наступлением холодов число бандитов в степях резко уменьшится. И даже степнякам нужны базы, чтобы действовать. Так что уляжется ситуация в Диком Поле и перестанет оно быть диким.

Крепость Азов уже пережила три штурма. Фельдмаршал Ласси прекрасно знал, что защитников крепости осталось не более четырех тысяч, что многие ранены, что пороха у них не хватает. А тут вылазка. Неожиданно, и неприятно.

Пётр Петрович искренне рассчитывал на то, что вот-вот турки сдадутся. Уже собирался послать к ним парламентёров с новым предложением. Пускай бы уходили прочь. Право на почётную капитуляцию эти защитники крепости заслужили.

Однако не только турки сейчас воюют на стенах Азова. Немалое количество татар уходило в крепость. Сейчас они, словно загнанные в угол звери, отчаянно огрызаются, стараясь продать свои жизни как можно дороже. Ведь многие из этих людей считают, что родины у них больше нет. И лучше кому-нибудь отомстить, пустить кровь, чем жить в рабстве у гяуров.

Так что турки, скорее, рассчитывали на то, что в скором времени подойдёт их флот, и они смогут эвакуироваться из крепости. А татары, которых в Азове сейчас было большинство, собрались здесь же и умирать.

Несколько турецких кораблей действительно пробовали пройти через Керченский пролив. Однако семь галер, опираясь на крепостную артиллерию Керчи, не пустили османов.

Русский же флот стоял сейчас на Дону и ждал развязки с осадой крепости. Две каланчи, которые находились по разным берегам Дона и через которые была протянута железная цепь, не выпускали русские корабли с реки в Азовское море.

И фельдмаршал Ласси, скорее всего, решился бы и на следующий или на последующие штурмы, но пришли сведения о том, что к нему движется с Кавказа армия генерала Левашова в составе почти двадцати пяти тысяч штыков и с артиллерией.

Впрочем, артиллерии хватало и у фельдмаршала, но плохо сработала интендантская служба, и пороха хватало лишь на два дня нескончаемых артиллерийских ударов. Так что Петру Петровичу оставалось ждать пополнения, обозов. И пока не предпринимать серьёзных действий.

Командующий русской армией, фельдмаршал Миних, не торопил. Основные события в русско-турецкой войне должны были начаться с весной. Но до этого времени крепость должна пасть, и Россия должна быть хоть с каким, но флотом. Так что полгода было у Ласси.

Фельдмаршал устремился к месту, где всё ещё раздавались выстрелы. Пётр Петрович постоянно вырывался вперёд, но тут же его прикрывали драгуны, не давая командующему выйти на линию огня.

— Вперёд! В атаку! — прокричал фельдмаршал, стегая своего коня по бокам.

А ведь уже далеко не юноша, чтобы так лихо идти в бой. Но своей личной отвагой, даже можно сказать безрассудством, Ласси хотел компенсировать всё то, чего он не достиг. Он уже давно должен был взять эту крепость. Ведь Керчь была взята буквально за два дня.

— Бабах! — прозвучали пушечные выстрелы с крепостных стен.

Одно ядро угодило во впереди скачущего драгуна, который своим телом и лошадью прикрыл командующего. Сам же офицер погиб. Но некогда было оплакивать павших.

Картина прояснилась. Турки и татары пошли на отчаянную вылазку и сейчас рубились на русских оборонительных валах. Большое количество тел русских солдат и офицеров валялось у подошвы вала, и по павшим русским героям топтались татарские и турецкие солдаты. Нужно скоро принимать решения [ похожая ситуация, когда Ласси возглавил атаку драгун во время вылазки турок из Азова в 1736 года была в реальной истории].

— Бах! Бах! — один за одним фельдмаршал разряжал свои пистолеты.

Открыли стрельбу и другие драгуны, которые сразу после выстрела командующего всё-таки его закрыли его собой. Пётр Петрович не был таким лихим кавалеристом, чтобы в подобных условиях, когда ему постоянно преграждают путь, лавировать между лошадьми. Он вынужденно останавливался.

Точнее сказать, что его грамотно и профессионально притормаживали сами драгуны. Их командир отдал этот приказ ещё до того, как фельдмаршал, сломя голову, устремился к месту сражения. Так то часть драгунов не столько стремилась поучаствовать в бою, сколько сделать так, чтобы в бою не участвовал фельдмаршал.

Две тысячи защитников крепости, навстречу которым вышла тысяча татарских конных, — это очень немало для одного относительно небольшого участка осады. Причём больше половины русских солдат и офицеров сейчас только приходили в себя, просыпались. Возможно, что и спросонья многие кричали, не понимая, что происходит.

Так что на короткое время и казаки, и Киевский пехотный полк оказались в меньшинстве. Более того, по всему было видно, что пехотинцы не смогли использовать своё явное преимущество в стрельбе, а вот что уже касается рукопашного боя, то Киевский пехотный был выучен не так чтобы хорошо. Отсюда и огромные потери.

Донские казаки рубились отчаянно. Но и они проигрывали в выучке и татарам, и тем янычарам, которые решились на вылазку.

— Бах! Бах! Бах! — пятьсот, или чуть меньше, драгун поочерёдно стреляли в сторону столпившегося на русских укреплениях врага.

Сейчас драгуны выполняли роль скорее рейтаров, чем конных пехотинцев. И всему виной, хотя этого ещё Пётр Петрович не осознал, он, фельдмаршал. Командир драгунского полка никак не мог отдать приказ спешиваться своим воинам, чтобы выстраиваться в линию и начинать теснить врага.

Ласси приходилось только лишь наблюдать за тем, как разворачивается бой. А нет, не только…

— Полковник! Ко мне! — прокричал фельдмаршал.

Полковник первого Черниговского полка остановился и встал по стойке «смирно».

— Слушаю ваших приказаний! — бодро, перекрикивая звуки боя, сказал полковник.

— Станьте со своими солдатами за спинами атакующих турок перед крепостью. Турки не должны вновь войти в крепость! — приказал фельдмаршал.

Тут же приказ начал исполняться. Турки было дело попробовали обстреливать выстраивающихся в линию русских пехотинцев, но несколько ядер и бомб прилетели уже по скоплению янычар и татар. Так что дальше вражеская артиллерия молчала.

А Пётр Петрович потирал руки. Он увидел возможности, смог быстро сообразить, что можно сделать, чтобы вовсе отсечь противника и сейчас просто его истреблять. Сам же себя фельдмаршал корил за то, что поддался эмоциям и чуть было не оказался на самом передке сражения. Вот он — принял правильное решение, увидел возможности, отреагировал. Это и есть

Уже скоро, через полчаса, когда и татары, и турки выдохлись, когда их изрядно проредили выстрелы Черниговского полка, перекрывший выход к крепости, татары и турки начали сдаваться. Фельдмаршал видел отрубленные головы солдат и казаков на ранее захваченных позициях русской армии. Он замечал те изуверства, которые творили с захваченными турками и татарами русские.

— Я ничего не вижу. Но мне нечем кормить этих зверей, — сказал фельдмаршал, направляясь в квартирмейстерство.

Намёк командующего был принят. Тем более, что говорил он это даже не армейским офицерам. Слова услышал полковник подошедшего казачьего полка. Так что не стоило сомневаться, что и татары, и турки — все будут убиты. Если бы они только сами не творили такие зверства, то фельдмаршал обязательно пощадил бы. Но…

Оставшиеся в крепости турки и татары наблюдали затем, как их соплеменников режут, как баранов. Мало того… казачий полковник Игнат Мальцов приказал принести заранее заготовленные головы свиней.

А потом он, показывая свой нож, сверкающий в утренних лучах солнца, измазывал свиной кровью лезвие, а только потом перерезал горло или ударял в сердце. Подобные же манипуляции стали проводить и его казаки. Именно это приводило в ужас защитников, а не сама смерть.

А тут ещё и стал подходить авангард армии Левашова…

— Турки запрашивают переговоры! — в кабинет фельдмаршала влетел полковник Лесли. — Они согласны на почётную капитуляцию.

— Теперь они согласятся на любую капитуляцию. Спасибо скажите тем казакам, которые так напугали бесстрашных воинов, — сказал Пётр Петрович.

К вечеру этого же дня крепость Азов сдалась. Первым на своём корабле в Азовское море вошёл капитан Пётр Дефермери. Этот морской офицер был сильно огорчён, что не смог поучаствовать во взятии Азова. Но он был предельно рад, что ему предоставляется возможность обелить своё имя, доказать, что он смелый моряк, и что тот случай, когда он собирался сдавать фрегат французам, — это лишь недоразумение.

Ещё небольшой, всего лишь два фрегата и некоторое количество галер и мелких судов, но Черноморский флот входил в Азовское море. Входил, чтобы больше оттуда не уйти.

И всё-таки оставшихся защитников русский фельдмаршал отпустил, как и всех жителей и маркитантов. Ласси посчитал, что враг должен не только знать о жестокости русских, но также видеть и проявления благородства. Ведь впереди ещё немало крепостей, которые нужно будет брать русским солдатам.

Мало ли, может быть крепость поспешит сдаться, понимая, что в ином случае их ждёт смерть, причём настолько позорная для мусульманина, что лучше уже самому убиться, хотя и это для них запрет.

Но уходили татары и турки, да и все, кто хотел уйти, без оружия и коней. Нужно было им соглашаться раньше, тогда могли бы забрать даже часть своего имущества. А теперь только такая капитуляция.

Крепость турками была оснащена очень даже хорошо. К слову, здесь не было ни одного собственно турецкого орудия. Лишь только французские новейшие пушки. А более, чем двадцать тысяч новейших французских карабинов и вовсе порадовали фельдмаршала.

Он ещё недавно сильно завидовал на все те трофеи, которые удалось взять Миниху после разгрома татарско-турецкого войска. А теперь и ему, фельдмаршалу Петру Петровичу Ласси, было чем похвастаться.

Командующий русской армией улыбнулся. Наверняка, после Крымских побед и взятия Азова с Очаковым в России упадёт цена на лошадей. Ведь взято было в общей сложности более ста пятидесяти тысячконей. И даже для всё более возрастающей русской армии такого количества лошадей было не нужно.

Ласси стоял над сундуками с серебром и золотом и вновь усмехался. Ему будет, что подарить императрице Анне Иоанновне. Не только Миниху и Норову пополнять русскую казну и подымать настроение императрице.

И настолько же фельдмаршал хотел привезти в Петербург как можно больше денег, что сам себе запретил взять хотя бы одну тысячу монет. Учитывая, что по всем прикидкам здесь было не меньше, чем миллион рублей серебром, тысячу никто бы и не заметил.

По всему видно, что разбитые татары защищали не только своей жизни, но и многие драгоценности, которые после разгрома в Крыму свозили в Азов, имея желание вместе с этими деньгами отправиться в османскую Империю. Теперь деньги отправятся в Россию.

Рядом с Ласси стоял и прибывший с армией Левашов.

— Я опоздал, — констатировал генерал Левашов.

— Вы как раз успели к началу настоящей войны, — усмехнулся фельдмаршал Ласси.

От автора:

Я очнулся в 2025-м в теле толстяка-физрука.

Класс ржёт, родители воют в чатах, «дети» живут в телефонах.

Я должен сбросить жир и навести порядок железной рукой!

НА ТОМ 1 скидка: https://author.today/reader/492721

Глава 8

Смысл поговорки «на ловца и зверь бежит» не в том, что глупый зверь бежит прямо в руки охотника, а в том, что умный охотник правильно выбирает место для засады

А. М. Черницкий

Между Выборгом и Петербургом

27 сентября 1735 года

Погода была непостоянной и непредсказуемой, как ветряная девушка, за которой не уследили родители и она наслушалась о приключениях любвеобильных европейских женщин. То лил дождь, потом он сменился вроде бы как солнцем. Но… не успели русские солдаты обрадоваться, как снова дождь.

Премьер-майор Иван Миронович Смолин почувствовал каплю, упавшую на его запястье, сжимающее винтовку. Офицер поднял голову, чтобы посмотреть на небо и зажмурился. Нет, не от солнца, к большому сожалению Смолина, пришлось закрыть глаза от того, что сразу с десяток капель обрушились на его лицо.

Начинался дождь и похоже, что это все-таки надолго. И ладно бы летом, а осенью такая непогода опасна вдвойне. А им, летучему отряду конных стрелков, еще не скоро получится развести костры и согреться. Может и не сегодня даже. Мало ли, как оно сложится. Ведь первая подобная операция полностью по командование Смолина. Все ли он правильно рассчитал?

Иван Миронович Смолин любил вот такие операции, когда он сам принимает решения. Правда раньше решения были только что оперативные. А сейчас он и тактику выбирает. Вообще сам себе господин и командующий. Казалось, что вольница и можно расслабиться. Но, нет, Смолин напрягался от ответственности. Не так уж и легко отвечать за многих бойцов. И все же… Он командир.

Нет, майор Смолин ничего не имел против того, чтобы служить под началом Александра Лукича Норова. Напротив — проблема как раз и состояла в том, что Смолин уже не представлял себе того командира, которому смогут подчиниться в равной мере так, как он это делает по отношению к генерал-лейтенанту Норову. Не хотел видеть над собой хоть кого. А разница в чинах Смолина и Норова уже огромная.

Придется подчиняться, или просить генерал-лейтенанта Норова дать Смолину вот такой отряд, ну или батальон и все… Большего счастья Ивану Мироновичу и не нужно. Он будет служить и радоваться всему новому, что происходит вокруг и свидетелем каких изменений является Смолин.

Слишком много нового, «убойного» внедряется в войска при помощи самого молодого в Российской империи генерала. И это Смолину нравится. Находится на самом передке новых военных мыслей.

Причём сам Смолин и все те офицеры, с которыми он общается, убеждены, что то, как воюет Норов, — это будущее войны. И очень скоро подобным образом будут воевать все. Правда, лишь тогда, когда узнают о «норовских» способах войны, тактиках.

Но что самое главное — это вооружение. Смолин не мог нарадоваться тому, что сейчас стрельба из штуцеров становится обычным делом. Не нужно напрягаться, забивать пулю в ствол. В отряде, который сейчас приготовился уменьшать численность шведского войска, удалось добиться четырёх выстрелов в минуту.

Четыре выстрела в минуту из штуцера! Об этом могут мечтать в любых европейских армиях. А ещё и пуля, благодаря тому, что острая, летит дальше и точнее. Небольшой щиток защищает, пусть и не абсолютно, глаза стрелка от сожженного пороха. А есть еще и прицел, мушка, позволяющая лучше прицеливаться.

Выбрав удачное место, русские стрелки изготовились к бою. Бойцы отряда Смолина расположившись на двух небольших холмах, у подножья которых, но так, чтобы скрыть от вражеских глаз, оставили коней. Тут и трава была высокой и деревьев много. А еще очень крутой склон со стороны вероятного направления движения шведского войска. С другой же стороны, неподалеку от болот и озера склон был пологий, почти что и не видимый.

В основном солдаты прятались за деревьями и кустами, которые покрывали вершины холмов. Но сейчас все бойцы лежали в достаточно высокой траве. Будто бы вросли в мокрую траву. Лежали и сильный, морозный, дождь стучал по спинам русских бойцов. Казалось, что капли должны были замерзать, так было холодно.

Мимо промчался шведский разъезд, призванный разведать обстановку. Смолин уже знал, по какому принципу передвигались шведы. Так что появление вражеской полусотни было ожидаемо. Офицер отряда лёгкой шведской кавалерии минуты две всматривался на вершины холмов. Но, то ли поленился отдать приказ разведать их, то ли посчитал, что раз не видно никого, так и нет никакой засады. Или дождь гнал вперед.

Смолин лишь мысленно усмехнулся. Не привыкли европейцы к таким засадам, потому и считают, что их не может быть. Да и, судя по всему, шведы искренне считали, что-то незначительное русское войско, которое вышло им навстречу, только глупец будет разделять на отряды. И без того у русских сил мало.

Не знали они, что очень скоро будут приходить сообщения, что, то один, то другой армейские обозы шведов подвергаются нападениям всадников, которых это поколение шведов и не видело никогда. А вот их деды, разгромленные при Полтаве про калмыков и башкир должны были знать.

Конный шведский разъезд устремился дальше. Смолин поднял руку, призывая всех к вниманию и к повышенной боеготовности. Русские стрелки тут же приподнялись, сели на одно колено. Причём у каждого на правом колене, если человек правша, был наколенник. Это очень простое приспособление значительно облегчало жизнь и боевую работу стрелкам. Удобно, и не обращаешь внимания на камушки или ветки, а в случае с хвойными деревьями на холмах, так и на шишки.

Пришлось ждать ещё час, пока Смолин не прильнул к зрительной трубе, установленной на его винтовке. Таких в его отряде было только три. И пусть командир не был лучшим стрелком, но всё же взял себе такое усиленное оружие. Опять же — нет подобного ни в одной армии мира.

Иван Миронович Смолин ждал. Вот уже почти поравнялся авангард передового шведского отряда с холмами. Это всего-то сотня конных, но кирасир. А Смолин посчитал, что его отряд может куда как больше забрать жизней шведов, чем только сотню. И вот он — не менее чем батальон шведских гренадер.

Первый выстрел был за командиром. Все бойцы разобрали свои цели и вели их, взяв на припаянные к стволам винтовок мушки. Смолин выдохнул, задержал дыхание, плавно выжал спусковой крючок… Курок ударился о пороховую полку, воспламеняя порох.

— Бах! — прозвучал выстрел, и Смолин тут же отдал за спину винтовку.

В его руку легло новое оружие, уже заряженное. А второй номер быстро, отточенными движениями, стал заряжать только что выстреливший штуцер. Но только у Смолина и был такой заряжающий. А что? Командир он или как? Может небольшое излишество себе позволить. Да и новый устав не допускает наличие заряжающего, если стреляющий — более меткий стрелок.

— Бах, бах, бах! — почти одновременно раздались сто выстрелов.

— Бах! — произвёл уже свой второй выстрел Смолин.

Было с десяток секунд времени, чтобы посмотреть, каков же результат первого залпа его отряда. Заряжающий положил руку на плечо командира, сигнализируя, что винтовка к бою готова. А пока этого не случилось, смотрели: чуть привстали и анализировали ситуацию.

Противник растерялся. Шведские солдаты и офицеры смотрели в сторону холмов, но приказа идти в бой не получали. Явно офицеры опешили от того, что произошло. А ещё — именно в них летели пули.

По тем правилам, что установились в отряде стрелков, прежде всего, распределялись цели с приоритетом поражения от старшего офицера к младшему. И целый шведский батальон сейчас оказался без командования.

— Бах! Бах! — продолжали греметь выстрелы.

Уже и Смолин выцеливал одного унтер-офицера, который пытался воодушевить солдат и повести их в атаку на холмы. Не успел. Как только Иван Миронович было готов выстрелить, сразу же две пули поразили смышленого и инициативного унтер-офицера.

Всего одна минута понадобилась, чтобы шведы побежали в сторону своих основных войск. Там же, примерно в версте от передового отряда, шведы изготавливались к бою. Вернулась сотня кирасир. Она на всех порах попробовала пролететь мимо холмов, чтобы присоединиться к готовящейся к бою Армии.

— Бах! Бах! — гремели выстрелы в элитных шведских кавалеристов.

— Вот оно! Тактическое преимущество, — пробормотал себе под нос Смолин, догадываясь, как враги отнеслись к такой плотности огня.

Выстрелы звучали столь часто, что и сам майор Смолин подумал бы, окажись он в ситуации шведских офицеров, что армия Северного Льва натолкнулась на, если не основные силы русских, то как минимум на авангард.

Ну а в таком случае нужно воевать по всем правилам и законам тактик, которые сейчас существуют в европейских армиях. Вот шведы и выстраивались в линии, подтягивали артиллерию. Все, как по учебнику, как учили. Но война уже другая, как и другие средства поражения. Но противник об этом может только догадываться.

— Уходим! — прокричал Смолин, с большим сожалением покидая свою позицию.

Они сделали то, что нужно, для чего и были призваны. Урон противнику нанесен не менее, чем в двести пятьдесят солдат и офицеров передового полка шведского войска и кирасир. И теперь нужно уходить, чтобы самим не оказаться в ловушке.

Ведь если шведы подтянут артиллерию, начнут обкладывать холмы со всех сторон, то и пути отхода не будет. Была ещё опасность того, что лёгкая кавалерия шведского войска развернётся и начнёт преследование русского кавалерийского отряда.

Однако этой стычки с полусотней Смолин уж точно не опасался. Мало того, что его воины были все вооружены двумя пистолетами, у русского отряда кони были относительно свежие, накормленные и отдохнувшие. На таких уходить от погони — самое то. Он ни с кем не боялся боя. Но оказался все же разумным и убегал резво. Нет, не из-за страха, а чтобы удалиться подальше, да развести костры, согреться.

Шведов подловили в конце дня, часа за три до обязательного ночного бивуака. Так что отряд Смолина замедлил продвижение противника и заставил здесь и сейчас окапываться, рыскать по местности, выискивая русские войска.

Да и потом, шведы не могут передвигаться столь легкомысленно, поэтому придётся как минимум солдатам нести своё оружие, чтобы иметь возможность сразу же реагировать на любые угрозы. А это лишний вес и ещё большая усталость. И разъезды должны быть более массовыми и усиленными. Тогда и лошади уставать будут и требовать больше фуража. А обозы уже страдают.

Да и, скорее всего, придётся хоронить павших и заниматься лечением раненых. Это растягивает армию, или замедляет ее.

Может быть, и не день Смолин выиграл, замедляя шведов своей атакой. Но полдня — точно. А это уже очень важно.

Ведь буквально в двух переходах интенсивно строится линия обороны Петербурга. И полдня, выигранных для строительства, — это более глубокие траншеи, более высокие рвы.

А ещё, о чём Смолин знать не мог, — это время, чтобы успели подойти ещё полторы тысячи русских воинов. Или время, чтобы прибыл большой конный отряд, посланный Минихом. Правда им нужно еще не менее шести дней.

* **

Киев

27 сентября 1735 года

Фельдмаршал, главнокомандующий русскими войсками Христофор Антонович Миних не находил себе места. Он понимал, что должен находиться сейчас в Петербурге. Такие дела решаются! Благо, что у него были люди, которые имели возможность посылать вестовых каждый день и сообщать фельдмаршалу о всём происходящем и смене обстоятельств.

— Норов… — усмехнулся фельдмаршал. — Вот же непоседа! И что выдумал? И нашим, и вашим. Всем угодил таким решением. Может и правильно, а то передрались бы…

Христофор Антонович ходил из угла в угол в своей квартире в Киеве. Он ещё никогда не был таким возбужденным, как последние три дня. Даже передоверил важнейшие дела по комплектованию и подготовке армии к решающей кампании русско-турецкой войны. Фельдмаршал посчитал, что ему и вовсе не стоит выходить из своей квартиры, чтобы не видели подчинённые такого эмоционально неустойчивого командующего. Даже Миниху не удавалось взять себя в руки.

— Господин командующий, — в комнату вошёл генерал-майор Виллем Виллемович Фермор.

Фельдмаршал посмотрел на него с удивлением. Обычно этот генерал-майор учтивый, и без стука и приглашения никогда не войдёт к командующему.

— Я стучался, — правильно расценив заминку Миниха, оправдался Фермор.

«Нужно срочно брать себя в руки», — подумал Христофор Антонович, полагая, что не услышал стука в дверь.

— Докладывайте! — решительно потребовал фельдмаршал.

— Пришло сообщение из Азова. Крепость наша, — быстро, скороговоркой доложил генерал-майор, посчитав, что именно эта новость главная.

— Это должно было произойти ещё раньше. Готов ли второй отряд к отправке в Петербург? — отмахнулся Миних от радостных новостей, концентрируясь лишь на плохих.

Два дня назад из Петербурга прибыл посыльный, очередной. В дороге он загнал аж двух лошадей. Но, прежде всего, загнал самого себя. Оставленный в столице поручик Бернард, наверное, установил рекорд по скорости преодоления расстояния от Петербурга до Киева.

В тот же день фельдмаршал отправил один казачий и один полк улан в столицу Российской империи. Был бы ещё кто-нибудь под рукой, но обязательно конный, так и он отправился бы на помощь Петербургу, которому угрожают шведские войска.

Теперь же к отправке был готов ещё и драгунский полк, а также большой отряд калмыков. Да, фельдмаршал не особо доверял этим кочевникам, не хотел, чтобы они топтали русскую землю вплоть до самого Петербурга. Но калмыцкие кони удивительным образом некоторое время могли обходиться без фуража, либо есть еле пожухлую осеннюю траву, и тем были сыты. Не нужно вслед отправлять неповоротливые обозы, которые обязательно застрянут в размокших дорогах.

А вот для того, чтобы отправить ещё большее количество солдат в Петербург, требовалось немало времени. Миних же прекрасно понимал, что шведы не могут начать войну без определённого расчёта.

Шведское командование просто обязано знать, что в случае начала войны он, главнокомандующий русскими войсками, фельдмаршал Христофор Антонович Миних, обязательно отправит значительную армию на север. Так что, либо шведы, например, захватывают Петербург и начинают диктовать условия мира, либо они — дураки и проиграют.

В глупость противника он никогда не верил и не брал этот фактор в расчёт. Он считал, что лучше удивиться ошибкам врага, чем полагать, что противник их будет совершать.

— Присаживайтесь, господин генерал-майор, — несколько минут не двигаясь, постояв у одного угла просторной комнаты и поразмыслив, что ещё может сделать прямо сейчас, уже спокойным голосом сказал Христофор Антонович.

Ничего он сейчас больше сделать не мог. Посылая вслед один за другим полки, чтобы они все были конными, сильно делу не поможешь. Тем более, как докладывали Миниху, уже поступили приказы и в Москву, и в Тверь, и в Нижний Новгород, и в другие города, где могут находиться маломальские гарнизоны, чтобы все силы выдвигались к Петербургу.

— Как думаете, господин Фермор, справится ли генерал-лейтенант Норов с поставленной задачей? Отстоит ли Петербург? — Виллем Виллемович расширил глаза. — Да, именно так: теперь Норов Александр Лукич — генерал-лейтенант. Вы же знаете, что произошло в Петербурге?

Конечно же, генерал-майор, вторым после главнокомандующего, узнал о событиях в столице. Узнал. Но до сих пор и не сложил своего собственного мнения, как ко всему этому относиться.

В войсках с надеждой и воодушевлением приняли то, что на престол взошла Елизавета Петровна. Почти никого не заботило, что это лишь временно, до совершеннолетия того, кого родит Анна Леопольдовна. Да и в целом, случившиеся события, которые разрешились весьма благополучно к всеобщему удовольствию для тех солдат и офицеров, которые пребывали на границе и готовились к турецкой кампании, будто бы произошли не в их державе.

— Я успел немного узнать генерал-лейтенанта Норова, — взяв паузу, чтобы подумать, принялся излагать свою позицию Фермор. — Он должен справиться. Удивительно, что в таком молодом офицере столько опыта и ума, что иные и с годами не имеют. А ещё, понимая роль Норова в событиях в Петербурге, полагаю, что он будет землю грызть, но не позволит даже шведам лишить его такой милости Елизаветы Петровны.

— Может, вы и правы, — задумчиво сказал Миних. — Сообщите, при каких обстоятельствах фельдмаршал Ласси взял, наконец, Азов.

Лицо генерал-майора Фермора разгладилось. Он улыбнулся. Все любят сообщать о победах. И не менее приятно сообщать о тех трофеях, которые достались русским войскам.

— Полагаю, если будет угодно вашему высокопревосходительству, — заканчивал свой доклад Фермор, — То предстоящая турецкая кампания должна сложиться для нас весьма успешно. Турки нынче вынуждены завязывать в боях с австрийцами, персы способны нанести свой удар в сторону Карса и Трапезунда. Ну а мы…

— Не будет такого благоволения для наших войск. Не стоит рассчитывать, что всё пройдёт гладко. Тем более мы вынуждены находиться здесь и ожидать сообщений из Петербурга. Если шведам удастся их задумка… — главнокомандующий не стал продолжать свою мысль.

На самом деле он даже не мог представить, что будет, если всё-таки Петербург будет взят шведскими войсками. Как бы армия не посыпалась. И это одна из причин, почему Христофор Антонович Миних не сорвался с места и не поспешил в Петербург.

Нужно сохранить армию. А если уж что-то крайне плохое случится, именно ему, фельдмаршалу Миниху, предстоит отправиться воевать со шведами. Даже если придётся при этом заключить не самый удобный и выгодный для России мирный договор с Османской империей.

Но Миних верил… Он надеялся, что энергии и хитрости Норова, тех качеств, которые этот офицер демонстрировал на протяжении всей крымской кампании, хватит, чтобы наказать шведов за их вероломство.

— Давайте пить чай! — спокойным, даже дружелюбным голосом сказал главнокомандующий. — Вы же отдали приказ калмыкам и драгунам выдвигаться в сторону Петербурга?

— Так точно, ваше высокопревосходительство, — ответил Фермор.

— Ну так, давайте же пить чай. От нас вами сейчас уже ничего не зависит, — улыбнулся Христофор Антонович Миних. — Нет еще вестей от австрийцев? Любопытно, как прошло их сражение с турками.

Глава 9

Пришел. Увидел Победил.

Гай Юлий Цезарь

Между Выборгом и Петербургом.

29 сентября 1735 года

Главнокомандующий шведскими войсками Карл Эмиль Левенгаупт с нескрываемым раздражением принимал доклады. Ни одной позитивной новости не было. Шатер командующего был сырым и промозглым, такое же и настроение и новости.

Флот с десантом задерживался. И ландмаршал понимал, что частично причины несогласованности в этапах операции по взятию Петербурга — именно в следствии действий его, самого Левенгаупта. Сперва он посылал реляции в Аббо, что движется очень быстро и что должен быть в незаконно построенной на шведских территориях русской столице через три дня. Потом он же послал реляцию, что замедляется и выполнить такие сроки не может.

Навигация в это время в Восточной Балтике крайне сложная. И теперь ваглавнокомандующий шведскими войсками, скорее, искал виноватоготам…в высших силах, в божественном ли провидении, удаче. Но точно не в самом себе.

А после Карл Левенгаупт вновь ускорился, невзирая ни на что, даже вопреки тому, что в армии через неделю уже может начаться острая нехватка продовольствия. Посчитал, что в Петербурге откормятся. Ну и посылал новые реляции, чтобы флот выдвигался, но…

— Эти конные дикие варвары разбили ещё один наш обоз. Последний, что вы отправляли, убиты посыльные, — докладывал полковник.

— Так отчего же вы не пошлёте кавалерию их отловить? — уже кричал ландмаршал.

— Усиленные разъезды по направлению движения наших войск не позволяют выделить должное количество кавалерии на охрану обозов, — не стушевавшись, отвечал докладчик. — По всем данным диких варваров около тысячи. Для купирования проблемы необходимо привлечь не меньшее количество лёгкой кавалерии, чем мы сильно ослабим разъезды.

Левенгаупт было дело чуть не предложил использовать кирасирский полк и два драгунских для таких нужд. Но вовремя спохватился. Кирасиры явно не предназначены для того, чтобы бегать вдоль болот и озёр, чтобы ловить каких-то быстрых конных варваров. Ну а драгуны нужны будут в случае генерального сражения.

Ставки увеличились. И теперь либо нужно захватывать Петербург и продолжать движение, либо возвращаться. Но на хвосте и почти в тылу уже висит русская армия.

— Что вы будете делать с русской дивизией, которая уже на подходе с тыла? — тихим и спокойным голосом поинтересовался фельдмаршал Тиссен.

Левенгаупт пожевал желваками, косо посмотрел на сидящего в сторонке с видом всезнайки Тессена.

— Я должен дать сражение, — вынужденно отвечал главнокомандующий.

Левенгаупт уже понимал, что его карьера висит на волоске. Если бы в риксдаге знали все подробности положения дел, то могли бы и снять с должности. Партия войны, шляп, к которой принадлежал командующий, наверняка уже не столь воинственная, и голоса тех, кто требовал реванша, не так уж и громко звучат.

Ещё буквально семь-десять дней, и можно с уверенностью говорить, что план быстрой войны с Россией и навязывания выгодного для Швеции мирного договора не сработал. Но за эти дни может много чего измениться.

— Враг стоит в менее, чем в одном переходе. Разве вы не намереваетесь разбить неприятеля, а потом уже пойти в Петербург? — встрял вновь фельдмаршал Тиссен.

Военный Совет проходил в шатре командующего, расположенного недалеко от складских палаток и навесов. Шведы в этот раз выстроили почти что полноценный лагерь. Главнокомандующий ждал полных сведений от разведки, чтобы принимать решения. И на это требовалось некоторое время. Да и нужно было дождаться хоть каких обозов. Не все громят степные варвары, которые служат русским. Кто-то да и доходит. Мало, но хоть что-то.

Только что, вечером, пришли разъезды, которые были отправлены в сторону Петербурга, чтобы узнать, насколько масштабные строительные работы там ведутся и сколько русским удалось собрать сил для того, чтобы оборонять столицу Российской империи. Сведения не утешительные. Но и не катастрофические. Закрыть все подходы к городу сложно, пусть русские и стараются.

— Полковник, продолжайте доклад! — грубо проигнорировав вопрос наблюдателя от рискдага, потребовал Левенгаупт.

— Дуэль после войны всё ещё в силе, — зло заметил обиженный фельдмаршал Тиссен.

И вновь командующий сделал вид, что не услышал. Тиссен его раздражал.

— Подготовьте мне план сражения с теми русскими силами, что сейчас пытаются зайти к нам в тыл, — после некоторой паузы приказал командующий. — Вы должны учитывать и то, как русские могут использовать артиллерию с выдвижением на передние линии, и то, как они могут использовать своих штуцерников. Очень странных, к слову. Еще предстоит узнать, откуда такая эффективность их стрельб.

Конечно же, полковник отрапортовал, что всё будет сделано. Правда, не в его компетенции разрабатывать подобные планы. Но вот ещё три генерала, присутствующих на Военном Совете, потупили взоры.

Энтузиазм командования, вера шведского генералитета в то, что эта кампания закончится удачно, уже изрядно подрастерялась. Да и многие знали состояние дел в шведской армии.

Чтобы даже вооружить те двадцать две тысячи солдат и офицеров, которые на начало кампании находились под командованием Левенгаупта, и ещё вооружить десант, понадобилось открывать склады со времён Великой Северной войны. А это оружие не только устарело в технологическом плане, но и частью заржавело, старые кремнёвые замки пришли в негодность.

Экономика Швеции трещала по швам, особенно после того, как Россия отказалась использовать Шведское королевство в качестве посредника в торговле русским зерном. Рассчитывать, что может что-то измениться, несмотря на то, что в Швеции есть новые образцы оружия, не приходится.

И только некоторые части — драгунские полки и телохранители — были вооружены по последнему слову европейской военной мысли.

Командующий поднялся со своего стула. С нескрываемым неудовольствием, даже с презрением посмотрел на фельдмаршала Тиссена. Поправил мундир.

— Всё! Поздно уже. А мы после перехода и не отдохнули. Солдаты изнуренные. Мало ли… Ещё русские попробуют навязать сраж…

— Ба-бах! — раздался мощный взрыв рядом.

Шведское командование попадало на выстеленные в шатре ландмаршала ковры. Сам Левенгаупт остался на ногах, но согнулся и закрыл уши. А потом взрывная волна дошла до шатра. Опоры не выдержали, шатёр подняло в воздух. Шведский командующий чуть было не отправился следом. Его так приподняло, что он отлетел на пару шагов и упал.

— Ба-ба-бах! — последовали новые взрывы.

— Спасайте командующего! — закричал один из генералов.

В ушах звон, мысли пролетают мимо сознания, глаза шальные, нога и рёбра болят. Непонимающего, что происходит, Левенгаупта оттаскивали дальше от эпицентра взрыва.

— А-а! — закричал один из телохранителей.

Осколок бомбы попал ему под лопатку, и грозный, опытный и мотивированный воин упал в промозглую землю.

А взрывы продолжались. И многие шведы умирали, не успев даже осознать, что происходит.

* **

Мы стояли в шести вёрстах от противника и ждали. Теперь от нас мало что зависит. Всё, что нужно, было сделано. Нападать, конечно же, и не собирался, если только не получится задумка диверсии. Время играло на нас, ну или я несколько заблуждаюсь, и шведы приготовили сюрпризы.

Пока что всё выглядело так, что чем больше мы не вступаем в бой, а шведы не стремятся нас к этому принудить, тем большее количество воинских подразделений успеют присоединиться к веселью по разгрому шведского войска.

Мне приходят сообщения о том, что то один, то другой отряды присоединяются к оборонительной линии, выстраиваемой генералом Ганнибалом. Да, он снова на службе. И не особо понимаю, почему такой образованный и прославленный в боях офицер, обладающий, по моему мнению, пусть и чёрным цветом кожи, но светлой душой, не служит России. Какие-то интриги? Не захотел марать себя службой временщикам?

Вместе с тем им бы с Минихом посоревноваться, кто быстрее и надёжнее выстроит оборону Петербурга. Ганнибал справляется очень даже на отлично. Может быть, на то повлияла и деятельность будущего министра экономики — Петра Ивановича Шувалова? Вот же шельма. Ну право слово, даже восхищаюсь. За что не берется у него все дела спорятся.

Я поразился, сколь кипучую деятельность развил этот человек. Может быть, так сильно хочет быть полезным именно Елизавете, в которую влюблён? Или понял, что самое время проявить себя, чтобы карьера в гору пошла. Так и без того пошла бы в гору, а когда шведа победим, побежала бы.

Тачки для земли, цельнометаллические лопаты, двуручные пилы и доски из лесопилок, бревна… Всё, что было нужно и даже еще больше стройматериалов. Шувалов привлек к грандиозной стройке, в которой сейчас задействовано не менее десяти тысяч людей. Все строительные артели, что были в Петербурге привлекли к работам. Мужиков с деревень нагнали.

Я даже в последнем письме посоветовал Ганнибалу назвать оборонительные линии «Елизаветинскими». Пусть немного угодит престолоблюстительнице. Такие генералы русской армии нужны. Пусть и темнокожие. Так что дед или прадед Александра Сергеевича Пушкина, ещё послужит.

— Ба-ба-бах! Ты-дым! — раздались звуки взрывов, и земля содрогнулась.

Я хотел было выбежать из шатра, но передумал… В одном исподнем — это не комильфо. Тем более, что не гоже командующему бегать. Мне должны докладывать, а не сам я обязан узнавать, что случилось. Генерел-лейтенант как-никак.

Впрочем… Улыбка расплылась по моему лицу. Я понял, что именно произошло. Эх! Взрастил же чертей! Молодцы!

— Командир, — в мою палатку влетел Смитов, бывший дежурным офицером этой ночью. — Склады пороховой и бомбовый шведские горят! Взрывается, повторно, ещё…

Смитов комментировал очевидное, что и я сам был способен услышать. Отчетливо была слышна повторная детонация. Теперь бы парни все вернулись с задания. Вот тогда — полная виктория.

Шведы сами подставлялись. Они расположили не склад, а сразу сделали огромную складскую зону посреди своего лагеря. Видимо, посчитали, и не сказать, что бездумно, что в середине расположения войск склады в безопасности, и можно сильно не тратить ресурсы на то, чтобы охранять и пороховой запас, и бомбы, и гранаты… Там было всё, вплоть до продовольственных складов.

Так что такой лакомый кусок нельзя было упускать. Мы и не упустили.

— Тревога! Всем изготовиться согласно заданиям к бою! — скомандовал я. — Отправьте сообщение в Петербург, чтобы все имеющиеся конные отряды срочно выдвигались к нам. Завтра к вечеру должны быть здесь!

— Но это больше дня перехода! — возразил Смитов.

— Занимайтесь артиллерией! — жёстко припечатал я дежурного офицера. — А в остальном выполняйте приказы, а не обсуждайте их!

Кавалерия должна выдвигаться и быстро идти. Если всё пойдёт по плану и нам будет сопутствовать удача, то пополнению даже не нужно и вступать в бой. Одно появление массы русской кавалерии должно сломить дух шведов, которым, как я уже успел убедиться, очень далеко до своих дедов, которые воевали под началом Карла XII.

Не хочу я упускать такую возможность, чтобы не навязать бой в момент явной растерянности врага. Но и воевать «на все деньги» я пока не хочу. Вынудить шведов самим перейти в контратаку, да бахнуть по ним от всей широты русской души. И пусть сражение хоть бы и несколько дней длится.

— Разрешите идти выполнять? — спросил Смитов.

Да, я задумался и больше не выдал ему никаких приказов.

— «Демидовки» выставляйте по фронту, как и говорили, за линиями пушек, — напомнил я, но был уверен, что Смитов прекрасно помнит о той тактике, что мы хотели внедрить.

У нас есть отличные гаубицы с конической каморой, которая позволяет заряду лечь более плотно, и оттого, несмотря на чуть укороченный ствол по сравнению с пушкой, наши гаубицы бьют как бы и не на большее расстояние, с лучшей баллистикой, чем некоторые пушки старых, ещё петровских образцов.

В иной реальности такие орудия были сконструированы под руководством Петра Ивановича Шувалова, отчего получили название «шуваловские единороги». Сейчас же сразу повелось называть их «Демидовками».

Молодец Акинфий Никитич Демидов, сделал орудия и продолжает их создавать уже по нескольку штук в день. Так почему бы его именем не назвать грозное русское оружие. Всяко нужно бы начинать поощрять и выдвигать вперёд промышленников.

— Разрешите выполнять? — спросил Смитов.

— Да, и поторопитесь выдвигаться и расставлять артиллерию. К рассвету бой должен кипеть! — сказал я и вызвал к себе других офицеров.

Ещё полтора часа совещались, не меньше. Разрывы бомб и бочек с порохом закончились, но частично лагерь врага горел. Достаточно же даже искры, чтобы палатка, пусть и сыроватая, воспламенилась и сгорела. Или сколько нужно огня, чтобы начало гореть сухое сено и навес для лошадей? То-то! И похоже, что прямо сейчас шведы, скорее, борются с последствиями пожаров, чем готовы сражаться.

— За дело, господа! — говорил я, заканчивая Военный Совет. — Но напомню, что ни от кого я не жду героизма. Ваша задача — бить врага с расстояния, с которого он не может достать, и громить полки шведские только тогда, когда они уже обескровлены. Главным сегодня будет бог войны — артиллерия. И… можно уже попробовать запустить ракеты.

Экспериментально были собраны всего десять ракет. Это оружие не являлось какой-то панацеей для безусловной победы над любым противником уже потому, что их мало. Однако я видел будущее в ракетах.

Изобретали их и даже пробовали внедрять уже давно. В прошлом веке появились обстоятельные труды по созданию даже многоступенчатой ракеты. Но пока что… Всё равно мы в этом деле оказываемся новаторами.

Через три часа я стоял на небольшом холме и пытался обозревать поле предстоящего сражения. Удачное место было выбрано, учитывая то, как мы собираемся воевать. Да, если бы у нас войско сплошь состояло из кавалерии, то было бы труднее. А так…

С одной стороны, были болота, которые, как сообщала разведка, обойти можно, но потратить на это следует не менее двенадцати часов. Так что в обход был отправлен только десяток конных, чтобы предупредили, если вдруг…

С другой же стороны был лес. Густой, сложно проходимый даже для человека. Там также хватало топких мест. И если враг и решится действовать во фланг, так только небольшими подразделениями. И в линию там уж точно не построишься. А ещё именно там я расположил сотню стрелков.

Так что оставалось поле, достаточно узкое. Буквально версту составляла ширина. Не разгуляешься. Ну так воевать, считай, что в карельских лесах — это ещё та утопия. И то, что поле узкое, во многом нивелирует численное преимущество шведов. Но начинать нам.

— Начать движение! — скомандовал я, и нужного цвета и формы флаг взметнулся на флагштоке.

Система сигналов была заранее согласована.

Чуть забрезжил рассвет. По низине стелился туман, и в целом было зябко, что хоть шубу надевай. Нужно внедрять солдатские шинели. Они сейчас были бы очень полезны.

И в этой прохладе особо согревались барабанщики, отрабатывая на полную. Бой барабанов извещал противника, что мы пошли в атаку. Ещё бы музыку какую, для создания хорошего настроения. Как там в Европах? Вроде бы в иной реальности пруссаки шли примерно в это же время под звонкие переливы флейты.

Шли медленно. Нам-то спешить некуда. Нам лишь напугать, вынудить врага действовать. Пусть выстраиваются в линию, мы даже подождём.

Шведы явно спешили. Порядка никакого. Не линия, а синусоида у них получалась. Ну такие взрывы недавно прогремели, может всех их контузило? Наверняка ещё разгребают последствия диверсии.

Ну Фролов! Он живой. Лишь пущенные стрелы такой переполох сделали. Просто стрелы-то не простые. Там вместо наконечника была в закрытой мензурке горючая жидкость. А на острие пропитанная тряпица, завернутая. Стрелы поджигались и пускались с метров четырёхсот. Этого оказалось достаточно.

Просто вышли из леса, что и предусматривал план, предварительно сняв пост охраны. Просто пустили стрелы в направлении складов через головы шведских солдат, по большей части спящих. Просто случился самый мощный взрыв, который я в этой жизни слышал. Всё просто…

Нет… Это месяцы тренировок, это знания из будущего и отличная кадровая работа по подбору исполнителей. Это очень много усилий, как физических, так и мыслительных.

Результат? Вот он!

Между тем время шло. Линии сходились. Наши — недалеко отошли от позиций, оставались под прикрытием пушек, шведы растянулись. У них было сразу же четыре линии, против нашей одной в два ряда. Казалось, что мы совершаем самоубийство. При таких соотношениях битвы не выигрывают, если только соперник понимает тактику линейного боя.

— Бах-бах! — начали отрабатывать штуцерники.

Они вышли впереди линии и стали расстреливать шведов. Прежде всего били по офицерам, которые сами удачно подставлялись, выступая вперёд. Расстояние — метров двести пятьдесят, и таким мерным шагом, да ещё и стараясь выравнивать линии, противник будет идти минуту, не меньше. А это три выстрела. И больше стрелки делать не станут, даже если сильно хочется и есть время на перезарядку.

Штуцерников было немного. Полторы сотни лучших стрелков сейчас уничтожали вражескую силу. Учитывая, что промахов быть не должно, так как линия у шведов плотная, почти без зазоров, можно рассчитывать на то, что убитыми и ранеными враг потеряет не менее двух сотен солдат и офицеров. А это, учитывая, что ещё ни одного выстрела шведы не сделали…

— Бабах! — шведские гаубицы начали бить.

И да, есть потери и у нас. Шведы били поверх голов своих солдат. Такой манёвр сложный, я-то знаю, сами собираемся нечто похожее показать.

Я посмотрел в подзорную трубу. В шести местах шведские артиллеристы попали бомбами рядом или даже в нашу линию. Разорванные конечности, осколочные ранения. Нам отомстили за безнаказанный расстрел шведских офицеров.

Я сжал кулаки, но тут же взял себя в руки. Не бывает побед без потерь. Не может быть так, что никто не погибнет, тем более что перед нами втрое превосходящий в численности враг.

Двести метров. Ещё немного — и линии станут друг напротив друга. Наша линия остановилась ещё раньше, как только вперёд вышли стрелки. Сейчас же штуцерники, протискиваясь через плотное построение русских пехотинцев, уходили на другие позиции, в метрах двухстах отсюда.

Шведы остановились.

— Труби! — громко сказал я.

Тут же зазвучали трубы, застучали барабаны. И… Наши доблестные, смелые, сильные и готовые умирать бойцы побежали, как последние трусы. Так это может показаться врагу.

Шведы было дело рванули вслед. Часть вражеских офицеров уже убиты, не везде получалось сохранить порядок и дисциплину. Русские же пехотинцы, расступаясь в стороны, освобождали векторы стрельбы для пушек. Но главное оружие загремело раньше, чем пушки.

— Бах-ба-бах! — раздались выстрелы замаскированных и спрятанных за брустверами гаубиц.

Три десятка бомб отправились в сторону скопления врага. Шведы, частью преследующие русских пехотинцев, нарушили линии и превратились в толпу. «Демидовки» били далеко, некоторые бомбы почти что долетали до вражеской артиллерии.

— Бах! Бах! — начали отрабатывать стрелки с лесной опушки.

Удар во фланг обескуражил шведов. Некоторые из них крутились на все триста шестьдесят градусов, пытаясь осмыслить, что происходит и где ещё враг, почему из леса стреляют, но оттуда никто не выходит?

— Бах-ба-бах! — прозвучали выстрелы из пушек, которые стояли по фронту.

Пушки били дальней картечью, поражая тех шведов, что выдвинулись вперёд, стремясь догнать убегающих русских.

Гаубицы показывали себя с наилучшей стороны. Заряжались быстрее обычного, стреляли дальше принятого. Скоро всё поле сражения покрылось воронками, и те шведы, которые ещё пытались сохранить линии и продолжали наступление, просто не могли преодолевать препятствия.

Это было избиение. И если бы шведы всеми силами пошли на нас, может, я и рискнул бы отправить кавалерию. Но…

— Они отступают! — констатировал факт полковник Миргородский, бывший при мне в штабе.

— Всей пехоте перейти в наступление до отметки! — приказал я.

Все манёвры согласованы, определены реперные точки, за которые мы не заходим. Но врага можно и нужно погнать с ещё большей прытью.

Те русские воины, которых шведы приняли за трусов, развернулись и поротно бегом отправились в атаку. Колоть врага в спину — это позор. Но только не для того, кто колет, а для того, кто развернулся спиной и убегает.

Полверсты ещё преследовали шведское войско. Некоторые из вражеских подразделений останавливались и оказывали ожесточённое сопротивление. Но… Шведский длинный штык всё же проигрывал русскому, короткому, но с заточенным лезвием. Немало приёмов мы отрабатывали как раз против длинного клинка. Отведи ружьё со штыком врага, подрежь ему руки или ноги — добей.

Звучали выстрелы пистолетов, звенели клинки, продолжали навесом, через головы своих солдат, да ещё и частью чужих, стрелять «Демидовки».

— Всем отход! — скомандовал я, когда увидел, что шведы выдвигают подкрепление.

Завязнуть в таком рукопашном бою — проиграть сражение. Нас просто меньше. А на равных, вот почти что как сейчас, русские воины нанесли большой урон шведам.

— Первое сражение за нами, — сказал я, когда убедился, что шведы не решаются идти в атаку, а лишь показывают намерения.

После такого отлупа им, как минимум, нужно осознать произошедшее. А нам… Готовиться и дальше бить и хитростью, и своим явным техническим и тактическим преимуществом.

— Всё, господа. Всем спать. Мне доложить по готовности потери всех подразделений, — сказал я, сел на коня и отправился в свой шатёр.

Пять вёрст отделяли наш лагерь и место первого сражения. Нужно переместиться всё же — неудобно возвращаться в своё временное жилище так далеко.

Глава 10

Чтобы выиграть сражение, его иногда нужно давать дважды.

М. Тетчер

Петербург

1 октября 1735 года

Елизавета Петровна скучала. Она несколько иначе представляла себе правление. Все должно быть красиво, балы, приемы, платья… мода. Или же разница в том, что не является полноценной императрицей и даже самой не до конца понятно, что это такое, престолоблюстительница? Так принято даже обращение «государыня», а то и придворные не могут до конца понять, кто все же на троне.

Впрочем, к ней относились, как к императрице. И даже некоторые капризы уже исполнялись. К примеру, сразу же Елизавета пожелала начинать строительство нового Зимнего дворца. Пока только готовятся проекты на рассмотрение, но деньги из государственной казны обещаны. Тем более, что планируются поступления с войны.

— Оказывается, что война — прибыльное дело! — сказала Елизавета Петровна, когда принимала отчет от канцлера Российской империи Андрея Ивановича Остермана.

— Я бы так не сказал, — усмехнулся канцлер. — Но пока мы немного больше заработали, чем потратили. И таких примеров я не помню. Но впереди большая война и много трат.

— Норов уже собрал денег на войну. О том не след печаловаться, — отмахнулась ее великое высочество.

Елизавета уже который час работала. Устала, не могла уже серьезно относиться к делам. Прежде принимала послов, а вот сейчас, с канцлером, все слушала о предстоящих преобразованиях. Тут и внутренняя политика, и обсуждение устройства империи, введение генерал-губернаторств и дробления губерний. Еще и министерства обсуждать…

— Андрей Иванович, но ведь даже при батюшке моем столько преобразований сразу не было. Вы что годами готовились к изменениям в империи? — с интонацией обиды говорила престолоблюстительница.

Остерман уже понимал, что эта государыня не особо работоспособная. Чуть более трех часов работать Елизавета не умеет. Так что и сам закруглял разговор и уже не настаивал на том, чтобы временная правительница внимательно слушала, да вникала в дела.

— Государыня, так после того, как утвердите преобразование и министерства, вам останется принимать только лишь доклады. А все иное будет на ответственности министров. Плохо сделали, отработали, так сменили министра, — объяснял канцлер.

Андрей Иванович Остерман всегда обходил стороной ответы на часто задаваемые Елизаветой Петровной вопросы. Престолоблюстительница все допытывается у канцлера, откуда он понабирал столько реформ и еще почти во всех сферах российского государства.

Остерману ли выгодно отвечать, что эти преобразования идут лишь от Норова? Так почему не этого генерал-лейтенанта ставить канцлером, если все идеи от него исходят. Лишь только потому, что он еще молод? Так это не причина. И канцлер не собирался признаваться, чью папку с проектами использует.

Да и сам Норов понимает ситуацию, потому как просил, чтобы его имя не сильно часто звучало в присутствии Елизаветы и всего Государственного Совета. Но… Как же оно может не звучать.

— Как обстоят дела у Норова? Уже весь Петербург только и говорит, что о победе над шведами. Но угроза же еще остается? — спросила Елизавета, которая часто прыгала от одной темы к другой.

Это был признак того, что серьезных решений уже не будет. Государыня утомилась.

— Боюсь, ваше великое высочество, что необходимо решить вопрос со шведским флотом, прежде чем говорить о победе. Шведы могут взять в блокаду Петербург, даже если у них не получится одержать победы на земле, — сказал Остерман.

На самом деле, канцлер не особо знал, как обстоят дела в Адмиралтействе. Назначенный вот только что комендантом Петербурга, вице-адмирал Захар Данилович Мишуков, словно бы, занимался всем, но никаких внятных докладов не следовало. Адмирал Головин отправился в Кронштадт, чтобы проинспектировать крепость к вероятной атаке шведского флота.

Мишуков обещал быть решительным и сам просился у Остермана о назначении. Но что-то стареет, видимо, Андрей Иванович, не рассмотрел пустослова. Или же еще удивит каким решением? Вон Норов удивляет же. Может время такое пришло — удивительное?

Сам Андрей Иванович Остерман был далеко не чуждым морского дела. Было время, когда даже и пиратствовал. И сейчас, пусть и по косвенным признакам, но канцлер полагал, что флот не готов к войне.

— Мне нужна громкая победа. И на море, и на земле, — словно бы капризная женщина, а, может, так оно и было, заявляла Елизавета Петровна.

— На море сложнее, ваше великое высочество, — с сожалением сказал канцлер.

Да, шведы начали войну на невыгодных для России позициях. Тот же адмирал Томас Гордон был отправлен в Брянск, чтобы следить за строительством галер для будущего Черноморского флота.

— Ну, давайте, что у вас на подпись. А… нет… Покажите все это Петру Ивановичу Шувалову. Не сочтите за… невежество, но мне интересно мнение моего друга, — сказала Елизавета. — Вот скажет, что все хорошо, так и я уверуюсь.

Остерман чуть сдержался, чтобы не высказать много грубостей. И это даже с его-то, казалось, стальным терпением. Но… Шувалов, это друг не только престолоблюстительницы, но еще и Норова, поэтому стал как-то сразу играть немалую роль. Он словно стал личным советником Елизаветы. Что ни реформа, все нужно показать Шувалову.

Да, Петр Иванович даже не смотрит на те бумаги, которые не сам лично, а люди Остермана, приносят ему. Он уже ведает обо всех реформах. И ведь догадывается же, от кого именно исходит инициатива таких преобразований.

И сегодня Остерман решил не беспокоить Шувалова. Он же и так занят, потому что вдруг превратился в распорядителя Фонда Норова. Того, в котором уже скопилось по оценке Остермана не менее полутора миллиона рублей. И это еще регионы не сказали свое слово, только лишь Петербург, Москва и некоторые иные города рядом. Прямо помешательство какое-то.

— Война у нас, Андрей Иванович, а вирши издаем! Вот, взгляните! — снова сменив тему разговора, сказала государыня, протягивая сборник стихов Александра Лукича Норова. — Это чудо… А еще тут есть посвященные мне стихи.

Остерман взял книженцию, открыл…

«Он выигрывает меня по всем статьям», — констатировал канцлер.

Действительно, газета «Петербуржские ведомости», казалось, что уже собственность Норова. И там такие душещипательные статьи пишут и про зверства шведов, и про их коварство. Сам Остерман, на что уже расчетливый человек, но решил вложиться в Фонд помощи армии и флоту. Передал сразу же тридцать тысяч рублей. И его имя уже напечатали в новом выпуске газеты, которая выходит теперь… немыслимо, но раз в два дня.

Пора бы уже наведаться в редакцию и передать проекты будущих реформ. На данный момент, утверждены пока что только две реформы. И по новым правилам их нужно было напечатать в газете.

Одна реформа — это государственного и территориального устройства. Вся страна делиться на генерал-губернаторства с личной ответственностью генерал-губернаторов перед троном. И еще вводится правительство, министерства, во главе с канцлером, где министр отвечает за свое направление и также несет персональную ответственность.

Вторая реформа — экономическая. Наконец, упраздняются все внутренние таможни.

Остерман подумал, что с такими преобразованиями, как бы не вышло, что правление Елизаветы Петровны не стало одним из величайших. И все он… Норов. Но канцлер не спешил вступать в противостояние с баловнем судьбы, с тем, кто сейчас добывает победу для русского оружия на земле.

* **

Между Выборгом и Петербургом

2 октября 1735 года

— Шведы выдвинулись в сторону Петербурга! — с самого утра, или еще ночью, когда солнце и не думало вступать в свои права, у меня уже были докладчики.

С рейда прибыл майор Смолин, умудрившийся еще ночью пострелять по вражеским палаткам. Занятие это, конечно же, весёлое. Однако нужно думать и о то, чтобы высыпаться, а не подниматься по тревоге едва лишь только минуло за полночь. Радовало в этом одно — враг тоже не спал. И в шведском войске куда как больше должно было быть нервозности и суеты.

А, нет, не только такая радость была. Всяко стреляли по палаткам и должны были попадать. Где и как спят воины внутри палаток не сложно догадаться. Так что враг понес потери.

— Нами было совершено два нападения на вражеские силы, — продолжал доклад мой майор Смолин. — Достоверно известно, что получилось уничтожить не менее четырёх сотен вражеских солдат и офицеров. Потери в отряде составили три человека ранеными, не боевые.

После такого доклада я, конечно же, должен своего боевого товарища и похвалить. Это и было сделано, хотя я несколько лукавил. Учитывая то преимущество в мобильности и дальности стрельбы у отряда Смолина, я всё-таки ожидал немного большего.

— Вы выполнили приказ достойно и будете представлены мной к высочайшим наградам, — закончил я поздравления и даже приобнял Смолина.

Да, теперь он не так уж и нужен в дальних рейдах, тем более, что кони изрядно изголодались, и тут либо отправлять Смолина действовать на вражеских коммуникациях, чтобы добыть должное количество фуража, либо оставлять при армии.

— Остаётесь командовать своим же отрядом, но я его усилю. Боевая задача: выдвинуться вперёд и с правого фланга, с болот, занять удобную позицию. Вам на усиление будут переданы сто гранатомётчиков, дюжина картечниц и десять ракет, — я встал из-за стола в своём шатре, подошёл к сундуку, открыл его и извлёк оттуда одну из карт.

Конечно, некоторое стояние на месте нисколько не означало, что не велась интенсивная работа. Мало того, что то и дело выдвигались двойки стрелков на «охоту», так и разведчики облазили всё вдоль и поперёк, в том числе и группа Фролова.

Оказалось, что в болотах, ранее считавшимися непроходимыми, при определённой подготовке вполне себе можно устроить пути отхода, как и подхода. И подготовка уже как более суток велась. Меня надоумили провести такую операцию знания из будущего. Часть операции «Багратион» в Великую Отечественную состояла из выхода советских войск с Припятских болот.

Под покровом ночи, максимально тихо, на наиболее топкие места укладывались заранее подготовленные брёвна с набитыми на них дощатыми настилами. И теперь там, откуда враг не ожидает нападения, можно вывести практически полк.

— Всё ли вам понятно, требуется ли дополнительное разъяснение и привлечение картографов? — спрашивал я у Смолина.

— Всё предельно понятно, господин командующий, — ответил он.

— Тогда действуйте. Атака начнётся через три часа.

Я не хотел отпускать шведов. С другой стороны, то, что они срываются с места и начинают подготовку к переходу, нам только на руку.

Я хочу их застать в момент, когда они уже в большинстве соберут свой лагерь, но ещё не выдвинутся вперёд. Либо когда уйдет авангард, а основные силы только будут собираться это сделать. Мне нужно было ещё время, двое суток выгадать у шведа.

Пришли сведения, что к Петербургу подошла огромная масса кавалерии. Их не впустили в город, хотя и назначенный комендантом Петербурга вице-адмирал Мишуков часть собранного обоза и пополнения моим войскам передал этим конным.

Удивлён, что практически шесть тысяч всадников — это калмыки. Складывалось впечатление, что фельдмаршал Миних просто избавился от неспокойных степняков. И есть там еще два полка уланов, вместе с ними, на конях, прибыли и московские гвардейцы. Так что… Повоюем уже точно «на все деньги».

И теперь у меня в голове рождался план по полному окружению шведской группировки войск, её разгрому и даже переходу в контрнаступление.

Через три часа относительно стройными колоннами моя пехота стала выдвигаться к арьергарду шведов. По всей видимости, для врага это стало неожиданностью. Они всё ещё обладали численным превосходством и считали, что в таких условиях мы наступать не будем.

Летом, практически нагло, в нарушение существующих норм и правил ведения войны выдвигалась артиллерия. Да, в этом случае я несколько рисковал, так как неприятель может всеми силами рвануть вперёд и тогда захватит наши пушки. И это шведы могли бы сделать, они считались с потерями.

Однако я вновь рассчитывал на то, что удастся врага удивить.

— Ба-ба-бах! — открыли огонь новейшие гаубицы, в этот раз выдвинутые значительно, рискованно, вперёд.

Рядом усиленная артиллерийская прислуга удерживала коней, чтобы иметь возможность быстро подцепить пушки и начать уходить. Если придется убегать и увозить гаубицы, есть шанс вывести врага на нашу вторую линию артиллерии.

— Бах-бах! — начали отрабатывать штуцерники, которые ещё под покровом ночи приблизились на четыреста-пятьсот шагов к ближайшим позициям шведов.

— Шведский авангард ушел и находится в шести верстах, — сообщил мне офицер, который был послан для разведки передовых отрядов врага.

Правда сейчас еще большой вопрос, что именно стоит считать передовым отрядом. Если мы нападаем, то арьергард тут же становится авангардом.

Я стоял на возвышенности, ещё и верхом на коне, наблюдал в зрительную трубу, как разворачивается второй акт многоэтапного сражения. Шведы явно замешкались и дали возможность не менее двадцати минут расстреливать себя практически безнаказанно. Они не ожидали наших активных действий. Все же три дня стояли и почти себя не проявляли.

Двадцать минут противнику понадобилось, чтобы начать формировать линию из пехоты. Линию, которая в данный момент не уступала нашей по численности. Но, что важнее — и нас оказывалось не намного меньше.

— Похоже, штыкового боя не избежать, — заметил полковник Миргородский, стоящий по правую от меня руку.

— Господин командующий, разрешите… — начал было стоящий по левую руку подполковник Подобайлов, но мой строгий взгляд остановил его пламенные речи.

— Вы резерв и вступать в бой будете ровно тогда, когда это потребуется, — строго сказал я.

Нельзя спугнуть решившего вступать в бой противника. Мало ли… побежит еще, а мне и догонять неким. А еще пусть думают, что мы атакуем чуть меньшими силами. И тогда враг не сразу начнет разворачивать свои уже выдвинутые в сторону Петербурга полки.

Наша линия остановилась ровно там, где сбоку должен уже находиться майор Смолин. Повезло, что здесь, примерно на линии, было несколько валунов, по которым офицеры ориентировались, где именно остановиться. По ним же должен ориентироваться и Смолин, чтобы не получилось «дружественного» огня.

Шведы стали выдвигаться вперёд. У них не было выбора. Этим, оказавшимся на острие нашей атаки вражеским подразделением, необходимо было прикрывать отход основных сил. И, судя по всему, шведы всё-таки решили продолжать движение, но не вступать в бой полноценно.

— Ба-бах! — продолжали стрелять демидовские гаубицы.

Они настолько заманчиво, призывно, стояли, без каких-либо дополнительных оборонительных укреплений, выдвинутыми даже вперёд выстроившиеся линии. Такой приз был желанной добычей для нашего врага.

Иначе, чтобы якобы подставлять свою лучшую артиллерию, чтобы вынудить противника идти в атаку, я не представлял, что ещё сделать, чтобы шведы осмелились идти вперёд.

И они осмелились. И атака была не подготовленной. Их линия была уже даже не похожа на синусоиду. Это была толпа, которая бежала, понукаемая офицерами.

Так и слышно:

— Быстрее, сукины дети, пока русские совершили такую глупость и выдвинули вперёд свою артиллерию!

Конечно, что именно говорят шведские офицеры своим солдатам, чтобы те бежали ещё быстрее, я не слышал, мог только предполагать.

Пушки-гаубицы тут же стали выставлять практически параллельно земле. При такой стрельбе эффективность демидовок сильно падает, но картечные заряды сейчас намного важнее, чем стрельба навесом.

— Ба-бах! — дальняя картечь была отправлена из тридцати орудий.

Стальные шарики часто ударялись в землю, порой, уходили сильно выше голов вражеских солдат, но немалое их количество пронзало плоть шведских солдат, не останавливаясь на одном; второго, порой и третьего сшибала с ног лишь одна картечина.

И вот он, момент истины этого сражения…

— Бах-бах! — начали отрабатывать стрелки Смолина.

Удар со стороны леса шведы уже предполагали, поэтому атаковали слегка оттянутым строем, чтобы между лесом и их построением была проплешина не менее, чем в триста метров. Урок прошлого сражения был усвоен, и это вынуждало их несколько ближе находиться к болотам.

— Ба-бах-бах! — начали отрабатывать лёгкие картечницы Смолина.

Следом, чаще всего с недолётом, отправлялись гранаты. Они словно бы выставляли стену, не подпуская врага ближе. И в это время не переставали перезаряжаться и стрелять штуцерники Смолина, и те, которые чуть сместились по центру и заняли новые позиции уже в непосредственной близости от гаубиц.

— Вжиу! — полетели ракеты.

Я засмотрелся той красотой, оставляемыми росчерками от пущенных ракет. Как же это грело душу. Повеяло будущим. И пусть ракеты летели неприцельно, да и заряда в них было может немного больше, чем в бомбах. Но лиха беда началом. Еще усовершенствуем и нарастим производство.

— Сигнал выдвинуться линии вперёд! — выкрикнул я, возвращаясь к управлением боем.

Тут же были выставлены необходимые сигнальные флажки. Одновременно затрубили в трубы. Пехотная линия несколько замешкалась, не особо слаженно обходя гаубицы, и всё-таки выстроилась в пятидесяти метрах от линии демидовок.

Тут же подскочили солдаты-артиллеристы, которые удерживали лошадей, и стали крепить пушки, чтобы их оттянуть дальше.

— Бах-бах! — первыми стрельбу открыли шведы, которые одновременно всё ещё пытались выстроиться в линию, но терпели немалый урон от штуцерников, как по своему левому флангу, так и по фронту.

Первые русские солдаты падали ранеными и убитыми. Вот только эффективность такого скорого залпа была намного ниже, чем шведы стреляли бы подготовленными и в плотном построении.

— Бабах-бах! — в ответ открыли огонь русские пехотинцы.

Стреляли сразу оба ряда — и те, кто стоял, и те, кто присел.

— За Веру, Царя и Отечество! — даже здесь, находясь в трёх верстах, я услышал отголоски призыва.

— Иван Тарасович, — обратился я к Подобайлову. — Ваш выход!

Радостно, излишне эмоционально, будто бы и не был уже опытным офицером, подполковник рванул к своему полку, чтобы возглавить его и устремиться в гущу боя.

Тем временем, произведя лишь один выстрел, русские солдаты устремились в штыковую атаку. Это была вынужденная мера. Нельзя было позволять шведам опомниться, собрать своих солдат в чёткие построения, чтобы продолжать обстреливать нас. Пусть их живая сила уже изрядно проредилась, но полного численного превосходства мы всё ещё не имели. Потому и послал первый резерв, чтобы помочь пехоте.

— Шведский авангард разворачивается! — прибыл новый вестовой, который сообщил не самые лучшие новости.

И всё-таки шведы решили поддержать своих бойцов, которые явно сейчас проигрывали.

— Господин полковник, — обратился я к Миргородскому. — Берите Драгунский полк и попробуйте отсечь, хоть немного задержать авангард и центр противника. С лошадей не слезать. Лишь только выстрел в их сторону — и сразу же смещайтесь дальше. Нам нужно немного времени, которое шведы потратят на построения.

Вот я и остался один на своём наблюдательном пункте, если только не считать младших офицеров, которые отвечали за связь. Все силы, которыми я сейчас располагал, или почти все силы, так как один Драгунский полк всё равно оставлял в резерве, устремились в бой.

Тем временем началась штыковая атака. Впереди шли подготовленные гвардейцы, а также отряды, к обучению которых я уже приложил свою руку.

Я наблюдал в зрительную трубу, как отрабатывают лучшие русские воины. Освоения подлого, рукопашного, боя и изнурительные тренировки со штыком не прошли даром.

Вот один из солдат отводит своей фузеей ружьё с длинным шведским штыком в сторону. И тут же бьёт прикладом шведа в подбородок. Даже таким простым, но действенным приёмам наш противник не был обучен. И тут же короткий ножевидный штык показывал свое превосходство перед тонким и длинным, шведским.

Бойцы нередко подрезали ноги, руки шведов, замедляя их, предоставляя возможность другим добить подранка.

— Бах-ба-бах! — в один звук слились и выстрелы штуцерников, и пистолетные.

Русская армия была лучше оснащена. Каждый солдат имел не менее одного пистолета. И этот фактор сыграл свою роль в окончательном разгроме.

— Приказ Миргородскому остановится и вступить в бой! — закричал я, как будто бы от крика служба связи сработает намного быстрее.

Или сработает?

Шведы никак не успевали бы ввести свои основные силы в бой. Не нужен оказывался заслон. Так что драгуны, развернулись и ударили в уже бегущих шведов. Появление свежих сил Подобайлова окончательно сломило сопротивление.

— Всем отход! — приказал я, замечая, что мои бойцы начали увлекаться преследованием.

— Ваше превосходительство, это виктория! Вторая! — закричал возбужденный подпоручик, находящийся рядом.

Да… И теперь, по логике, шведы будут пробовать договариваться. Они явно проиграли эту войну. А к нам движутся дополнительные силы.

Что мы рекомендуем почитать:

Выходит наша НОВИНКА:

Монголы жгут Русь — вокруг пепел, трупы и пустая земля. Они думают, что сломили нас. Ошибаются. Я не сдамся без боя!

https://author.today/reader/501997

Глава 11

Капитуляция — не позор. Хороший генерал не будет завлекать последнего оставшегося в живых солдата идеей борьбы, точно так же как хороший шахматист не станет продолжать заведомо проигранную партию.

Карл фон Клаузевиц

Балтийское море.

4 октября 1735 год

Захар Данилович Мишуков стоял на палубе новейшего русского линейного корабля «Святой Пётр». Стоял и откровенно боялся. Нет, Захара Даниловича, только что получившего звание вице-адмирала, не беспокоила даже его жизнь, он готов был её отдать за Отечество.

А вот чего был не готов сделать этот морской офицер, так это с треском проиграть сражение. Тем более, что возглавить русскую эскадру должен был Томас Гордон. Но английский моряк на русской службе, адмирал Гордон, неожиданно приболел.

Не только у Мишукова были подозрения, что Гордон решил не испытывать судьбу. Вроде бы как одно дело — блокировать с моря Данциг и курсировать рядом с нежелающими вступать в бой французами, и иное дело — воевать насмерть со шведами. Стар стал Гордон, слишком ценил свою даже не жизнь, а репутацию, не готов ею жертвовать.

Шведы, казалось, что на земле несколько ослабли, представляют лишь тень былой армии Карла XII. А вот с флотом у них было всё не так плохо.

На самом деле и с флотом у шведов тоже было не очень. Но и русский флот сейчас представлял собой не лучшее зрелище. Правда, в последнее время всё-таки стали строиться корабли, ремонтироваться старые. Но, учитывая, в какой упадок пришёл Военно-морской флот Российской империи до вступления на престол Анны Иоанновны, можно с уверенностью сказать, что флот России слаб.

Такое мнение было у самого адмирала Гордона; так думали и другие.

— Паруса! Ваше превосходительство, вижу паруса! — кричал впередсмотрящий.

Захар Данилович поморщился. Он, вроде бы, делал всё так, как и нужно было делать. Он перерезал шведскому флоту подход к Петербургу и собирался помешать высадить десант, о котором стало известно из допросов пленных шведских офицеров, того самого, которого удачно, правда, как многим кажется, не особо решительно, бьёт генерал-лейтенант Норов.

По словам захваченного в плен шведского полковника, десант шведы подготовили немалый: двенадцать тысяч солдат и офицеров — это такая сила, которая при нынешних раскладах, когда в Петербурге столь мало русских войск, что того и гляди, а столица Российской империи может быть взята врагом.

— Продолжать движение по курсу, — подрагивающим голосом приказал Мишуков.

Сперва он посмотрел на тех офицеров, которые стояли рядом с ним, понял, что они-то уж точно слышали слова впередсмотрящего. Так что теперь отступать было никак нельзя.

И было только одно желание, чтобы шведы сами отступили. Шесть линейных кораблей, включая новейший флагман «Петр Великий», сошедший со стапелей буквально год назад, а также четыре фрегата и тридцать пять галер — вот весь тот флот, которым сейчас обладал Мишуков.

Шведские паруса появлялись один за другим. С каждым таким появлением сердце адмирала сжималось всё сильнее. Очевидно было преимущество шведов.

А потом стали появляться в поле зрения галеры. Считать их даже не было особого смысла. Сто? Двести?

— Атакуем по ветру и так же уходим дальше! — не своим, будто бы чужим голосом сказал Захар Данилович.

Русские корабли шли наперерез шведскому флоту. Даже без приказа капитаны кораблей велели заряжать правые борта. Всем было понятно, что командующий принял половинчатое решение: вроде бы и вступит в бой, но постарается сразу же из него выйти. А выйти ли?

Море было неспокойным. Порой волны поднимались так высоко, что низкие галеры то и дело заливало. И вот как раз-таки о галерах Мишуков почему-то и не подумал. Выходит так, что он хочет поймать ветер и быстро проскочить перед шведскими кораблями, попутно обстреливая их, то что же делать галерам? При такой погоде гребцам было очень тяжело, и они явно уступали в скорости парусникам, поймавшим хороший ветер.

«Пётр Великий» будто бы ускорился сразу после слов вице-адмирала. Он стал набирать такую скорость, что уже сильно разорвал дистанцию со следующими за ним русскими кораблями. Новый корабль был явно быстрее.

Сорок минут… Примерно столько понадобилось времени, чтобы подойти к шведам. Вражеский флот также разворачивался в сторону русской эскадры. И если бы вице-адмирал Мишуков сразу увидел подобное построение врага, то единственным решением для него оставалось бегство. А сейчас уже поздно.

Быстро разворачивать эскадру и уходить — мало того, что означало откровенную трусость, так ещё и можно было без боя завалить корабли и набрать излишне много воды. Может и подставиться шведам. А еще это сложный маневр, к которому не готов был русский флот.

Захар Данилович закрыл глаза, словно бы его тут и не было. И нет, он не покинул капитанский мостик. Лишь только крепче вцепился в перила. Рядом оставались офицеры. Вот они, враги!

На корабле началась суета, команды капитана находили мало отклика, матросы бегали, офицеры часто стояли, словно статуи — не один Захар Данилович оказался скованным страхом, на корабле было много неопытных гардемаринов.

— Твою Бога душу мать, якорь вам в седалище… — ругался боцман, уже достав шпицрутен, чтобы ударами заставить прийти в себя команду.

Никто не указывал боцману на грубость и сквернословие. Понимали, что он хоть как-то шевелит своими криками команду.

И вот… Русский флагман, каков и был расчёт, встаёт на пути передового корабля шведов. Есть возможность поставить точку над «Т». И при этом уйти или не поврежденным, или же получить незначительные повреждения. Ветер был «русский».

Однако, шведам, видимо, ценой неимоверных усилий, и рискуя кораблем, удалось почти что стать боком и открыть пушки.

— Бах! Бах! Бах! Бах! — раздались звуки выстрелов русской корабельной артиллерии.

Корабль накренился, и Мишукову пришлось взяться двумя руками за перила, которые и без того трещали. Однако конструкция выдержала вес вице-адмирала. Тут же ветер развеял облака дыма, и стало понятно, что попадания есть, шведский корабль получил ядра и картечь в борта и поверх, выкашивая часть команды. Но повреждения были не столь существенны.

— Бах! Бах! Бах! — раздались ответные выстрелы шведов.

Не менее десятка ядер попали в новейший русский корабль. Ядра канониров расщепляли доски, щепа от которых сплошной стеной разлеталась по кораблю. Послышались крики боли. Кто-то оказался за бортом.

Удар! Вице-адмирал ощутил резкую боль в боку. А потом он понял…

— Командующий ранен! — закричали офицеры.

Тут же к Захару Даниловичу побежал корабельный медик.

Между тем корабль уже вырывался на простор, оставляя позади себя шведов.

— Бах! Бах! Бах! Бах! — нескончаемо звучали пушечные выстрелы с кормы флагмана.

Другие русские корабли вступили в бой. Однако они несколько запаздывали, и вырваться получилось двум фрегатам — «Россия» и «Метава». Остальные завязли в бою.

Шведские корабли приближались к русским. Артиллерийская дуэль быстро закончилась. Шведы цепляли крюки, готовили мостки. Русские корабельные команды также готовились дать свой решительный бой. Стреляли штуцеры, к ним присоединялись уже и фузеи корабельных команд. Шведы делали свои залп, но, как правило, из неудобной позиции в пол разворота. Противники ждали абордажа. Он решит, кому жить, а кому умирать.

Полетели кошки, сцепляя корабли, доставались лестницы и доски, особо лихие шведы, уже перепрыгивали или перелетали на канатах на русские корабли.

— Вперед, братцы! — закричал мичман Красницкий, и стая русских волкодавов, превратившихся в хищников, на удивление неприятеля, устремилась на вражеский корабль, сбивая шведов с их же лестниц.

Они стреляли, потом скидывали пистоли и начинали биться уже как придется и чем придется. Подсечка! И швед лежит на палубе русского корабля, удар головой — и нос другого северянина превращается в крошево. Поворот, нырок и третий капер летит в воду.

Мичман Красницкий недавно увлекся рукопашным боем. Как-то зацепившись с гвардейцами в одной из таверн и после подружившись с ними после драки, стал заниматься и сам и с подсказок новых друзей.

И теперь этот навык пригождался. Уворот, удар ножом. Успевает согнуться, чтобы подобрать шпагу. И… Пуля ударяет смелого мичмана в плечо. А после двое шведов рубят короткими корабельными тесаками русского офицера. Но, испуская дух, Красницкий выбрасывает руку со шпагой и пронзает в сердце одного из своих убийц.

Шведские корабли передовой линии начали разворот для задействования как можно большего количества бортовых пушек. Они намеривались уничтожить непокорные, но уже попавшиеся в свою же ловушку, русские корабли.

— Ба-бах-бах, — раздавались залпы шведских пушек.

Капитан русского линейного корабля «Виктория» Даниил Герценберг, как и многие русские морские офицеры уже понимал, что командование совершило большую ошибку. Особенно это касалось тех галер, что плелись сзади. Некоторые капитаны русских гребных кораблей вопреки приказу командования стали разворачивать свои галеры. Они не хотели попадать в ловушку и видели, что если сейчас не развернуться, то уж точно все погибнут.

Но Виктория шла следом за флагманом эскадры и не могла не встретится со шведами. Время было потеряно, нужного приказа от командующего не поступило. И капитан рассчитывал если и умереть, то с честью.

Уже когда началась сцепка и на Викторию полетели кошки, лестницы с крюками, русский корабль выдал неполный залп, но с обоих бортов в упор. К сожалению, ожидаемого эффекта не случилось и шведы не получили критических пробоин ниже ватерлинии, но и один из вражеских кораблей не мог бы ни маневрировать, ни тем более убежать.

Впрочем, шведам-то и бежать не нужно. Если только не спешить облепить русский линейный корабль своими вымпелами, и еще большими силами идти на абордаж.

Драка началась жестоко и бескомпромиссно. Звучали выстрелы, матросы и офицеры работали палашами, реже шпагами, а чаще кинжалами, свалка. Начиналась свалка, где трудно ориентироваться в поиске «свой-чужой», русские стали громко материться, чтобы по звуку русского мата в дыму выявлять своих, даже с учетом того, что крики сильно сбивали дыхание. Но кричали и шведы, так что все были бы в равных условиях, если бы команде корабля из чуть меньше чем триста пятьдесят человек не противостояло почти пять сотен шведов.

Капитану Герценбергу сперва пришлось поднять правую руку поверх голов сражающихся, чтобы колоть врага сверху. Очень быстро рука затекла, и стало невозможным повторять такой маневр. И тогда пришлось бросить шпагу, но достать кинжал.

Крики, стоны, шум от всплеска воды от падающих за борт, треск уже старого, двадцатилетнего, корабля. Порой, бойцы даже не вступая в бой начинали задыхаться и терять сознание. А на сцепившемся с Викторией линейном корабле шведов матросы лезли на реи с ружьями и сверху стреляли в русских.

Удар! Герценберг, выявив в прижимавшемся к нему человеке шведа, загнал кинжал под ребра врагу. И тут пуля прилетела в голову капитана. Он мгновенно умер, обрызгав кровью и не только им ближайшего врага, а еще осколок черепа русского офицера разрезал кожу на брови шведа и глаза врага заливало кровью.

Даниил Герцеберг не упал и мертвым. Это было пока невозможно, столь плотно стояли друг к другу люди. Многие уже и забывали колоть врага, только стояли и молились. Но русских становилось все меньше и меньше.

Из боя, потрёпанным, не менее чем с пятнадцатью пробоинами, сумел выйти ещё один линейный корабль — «Четыре Святителя». Остальные русские корабли завязли в бою без шанса удрать.

Шведские галеры подходили к русским кораблям. Вражеские корабельные команды лезли и лезли на борта русских кораблей. Бой шёл ожесточённый.

Каждый русский офицер или матрос продавал свою жизнь дорого. Даже те, кто ранее откровенно боялся вступать в бой и молил Бога, чтобы этого не произошло, сейчас осмелели. Общий порыв — умереть, но достойно — изменял характер людей. Пусть ненадолго, но они становились героями.

— Бах! Бах! Бах! — звучали пистолетные выстрелы.

Это было явное преимущество русских корабельных команд: у них было большее количество пистолетов, чем у противника. Так что выходило, что при равном числе обороняющихся и абордажников побеждали русские. Вот только число это было неравным. И пистолеты были пригодны для боя лишь до того момента, пока на палубах становилось не протолкнуться.

Если получалось отбить первую атаку, то русскому кораблю всё равно уже было некуда деваться. Возле каждого вымпела с Андреевским флагом находились не менее трех кораблей противника. А ещё шли на сцепку, хотя это было очень тяжело по погодным условиям, шведские галеры.

Четыре русских линейных корабля сражались в неравном бою. Но шведы давили числом, которое пусть и уменьшалось в бою, но было кратно больше первоначально.

Захар Данилович Мишуков привстал, оттолкнул в сторону медика. Слёзы катились по его щекам. Он понимал, что совершил большую ошибку.

Вице-адмирал так боялся показаться трусом, что решил вступать в бой, когда ни один флотоводец, ведомый рассудком и расчётом, не стал бы и приближаться к противнику. Мишуков доказал, что он не трус. Ведомый своим же страхом и доказал. Вот только кому теперь от этого хорошо? Большая половина эскадры героически умирала.

— Ба-ба-бах! — неожиданно взорвался один из шведских линейных кораблей.

Щепки и пламя, подхваченные ветром, тут же перенеслись сразу на две шведские галеры, которые сцепились с линейным русским кораблем и откуда уже начали перелезать солдаты для поддержки абордажников.

Горстка отчаянных героев, ведомая лейтенантом линейного корабля Арондель молодым князем Василием Федоровичем Несвицким, прорвалась к крюйт-камере и подожгла порох на вражеском корабле.

Сразу почти четыре сотни шведских моряков и солдат оказались убитыми или попали в неспокойное море. Вряд ли многих удастся вытащить.

И другие русские галеры, как и корабли, сражались достойно. Каждый взял свою вражескую жизнь, иные — так и две. Но бой заканчивался.

У Захара Даниловича Мишукова пошла кровь носом. Голова закружилась, и он упал без чувств.

— Живой? — со злостью и даже с какой-то надеждой, чтобы не было положительного ответа, спрашивал у медика капитан флагмана.

— Живой, — испуганно говорил медик, закрывая собой вице-адмирала.

Но нет, убивать его никто не собирался. Но вот обвинить в самом грандиозном поражении русского флота со времён Петра Великого — да.

— Ба-ба-бах! — когда на борту одного из оставшихся русских линейных кораблей оказалось большое количество шведов, какой-то герой, имя которого так никто и не узнает, взорвал пороховой склад собственного корабля.

Соседний линейный корабль шведов получил огромное количество пробоин от взлетевших ядер, картечи. Медленно начал погружаться на дно.

Тем временем оставшиеся русские корабли — два фрегата, два линейных, пятнадцать галер — врассыпную убегали от места сражения. Их не преследовали. Шведы осознали цену своей победы.

* * *

30 верст севернее Петербурга

5 октября 1735 года

— Вы же понимаете, что на такие условия я не пойду, — усмехнулся я.

— Я уже знаю, что ваш флот потерпел сокрушительное поражение. Так что вы не в тех условиях, чтобы требовать полной капитуляции, — сказал фельдмаршал Тессен.

— Тогда я уничтожу всё ваше войско. И буду ожидать десанта, чтобы уничтожить его. Или вы действительно считали, что можно вероломно нарушить все договорённости и мирный договор, будто бы воры, дождавшись, когда Россия концентрирует свои войска на южном направлении, напасть на нас? Ну так теперь пожинайте плоды своих планов, — сказал я.

Фельдмаршал Тессен, взявший командование шведским уже явно не корпусом, скорее, шведской дивизией после смерти командующего Левенгаупта, поморщился. Не срабатывает его карта с поражением русского флота.

— Смею заметить, господин фельдмаршал, что ваш флот также потерял некоторое количество и кораблей, и галер, встретившись всего лишь с нашей небольшой эскадрой. А знаете ли вы, что русская эскадра, отправленная из Архангельска, уже подходит к датским проливам? И там пять линейных кораблей, семь фрегатов, брандеры, бриги… Нет? Ну так считайте, что я вам проговорился, — сказал я.

На самом деле, вопрос о том, чтобы отправить русскую эскадру, те корабли, которые не так давно построены на верфях в Архангельске, или другие корабли, которые там были и ранее, только поднимается. И уж, конечно, никакой русский флот сейчас не проходит через Датские проливы.

Было, на самом деле, очень неплохо, если бы шведы отправили к проливам хотя бы какое-то количество своих кораблей, чтобы встречать русские корабли. Правда, уповать на это не стоит, вряд ли меня сочтут за надёжный источник информации.

Переговоры длились уже второй час. Шли тяжело, пока что никакого компромисса, одни лишь обоюдоострые требования. Тессен явно хотел разыграть карту огромного флота вторжения с бесчисленным десантом на борту. Мои же позиции были, на мой взгляд, прочнее.

После того сражения с арьергардом шведов, шведскому командованию стало очевидным, что продолжать боевые действия на данном этапе невозможно. Очевидно, что у Швеции недостает ресурсов, в том числе и человеческих. И мы наносим дополнительные удары по экономике Швеции.

Шведские обозы громят теперь уже не башкиры, которые и без того изрядно нажились на этом деле. Теперь там всё более серьёзно. На шведских коммуникациях резвятся две с половиной тысячи калмыков. Ещё более трех тысяч воинов этой народности сейчас находятся в моём распоряжении.

С учётом того, что мы как били шведов, так и продолжаем их отстреливать издали, используя мобильные группы стрелков, никаких шансов у северных львов побить русского медведя не остаётся.

— Не желаете ли испить вина? — предложил я, перехватывая бутылку вина у вновь ставшего моим адъютантом, майора Смолина. — Кстати, это прекрасное французское вино было послано именно вам вашим королём, чтобы вы отметили взятие Петербурга. Так уж вышло, что вино послано вам, но оказалось у меня. И знаете ли… Так будет и далее, если мы не договоримся.

— Отзовите ваших дикарей, чтобы они зверски не убивали несчастных мужиков, которые доставляют провиант в нашу армию, в том числе и вино! Разве же вы не находите, что это бесчестно? — догадавшись, на что я намекаю, резко отреагировал фельдмаршал.

— Вы разве не понимаете, о какой нелепости сейчас меня просите? Может быть, сдать вам столицу Российской империи, чтобы мы ненароком не убили больше ни одного шведского солдата?

— Вы ведёте подлую войну. Даже сейчас, когда мы на переговорах, я уверен, что группы ваших стрелков расстреливают не имеющих возможности дать отпор шведских солдат, — тут же последовала следующая отповедь.

— Прекратите это! — немного повышая голос, потребовал я. — Мы защищаемся от вероломного нападения. И уже то, что вы здесь и, сжимая зубы, вынуждены со мной разговаривать, говорит о том, что ситуация у вас плачевная. Потому есть единственное моё предложение: вы сдаёте всё оружие, коней и телеги, всё своё имущество, включая личные вещи, и отправляетесь обратно в Швецию.

— Это возмутительно! — фельдмаршал Тессен поднялся и сделал вид, что собирается уйти.

Я не стал его останавливать. Пусть уходит. На самом деле блефует среди нас двоих только он. Сейчас, с прибывшими подкреплениями, мы можем не только разбить оставшуюся дивизию армии вторжения, но и перейти в контрнаступление.

Я, на самом деле, этого не хочу. Если наступать на Швецию, то это нужно делать более подготовленными войсками и решать вопросы раз и навсегда. А так мы можем зайти на территорию королевства и там завязнуть надолго в мелких стычках.

Так что пока удовлетворён заключением немирного договора, и даже без намёков на оный. Временное перемирие на четыре месяца. Причём складывается такая ситуация, когда это выгодно и нам, и шведам.

— Оставьте знамёна. Без них уход — сущий позор. И не требуйте личных вещей. У некоторых офицеров родовые шпаги. И даже я не могу повлиять на то, чтобы они их отдали, — из фельдмаршала будто бы вынули стержень.

Он осунулся так, словно вмиг лет на пять постарел.

Да, ему не позавидуешь. Ведь был всего наблюдателем при войске командующего Левенгаупта. А тут сработал Фролов, лично охотившийся за этим шведом, командующим армией вторжения. Так что подловили ландмаршала шведского. Этот деятель выезжал на рекогносцировку, видимо, рассчитывая ещё на то, что даст генеральное сражение. Ну и буквально камень в него выстрелил. Не столь важно, что за этим камнем русский стрелок. Русский камень порой и сам стреляет, защищая русскую землю.

Так что, когда ко мне в шатёр прибыл фельдмаршал Тессен, то разговор, прежде всего, начался с обвинения, что мы поступили подло, когда убили командующего. При этом я отчётливо видел, что Тессен вряд ли сильно горюет. Теперь-то он главный.

А еще я уже прекрасно осведомлен, что происходит в Швеции. Пленных расспрашивал досконально. И понимаю, что имеет место быть внутренняя борьба партий. Тессен – условно партия мира. Так что уничтожать его не следует. Пусть выступает миротворцем.

— Некоторое количество знамён ваших полков у меня уже есть. Так что на этом я не настаиваю, чтобы вы мне отдали все. Что же касается родовых шпаг… Я пойду на эту уступку. Жду от вас не позднее, чем завтра утром список того количества шпаг, которые вы посчитаете родовыми. Всё остальное вооружение достаётся нам, как и ваши обозы, учитывая то, что вы уже разграбили в Выборге и в других местах русских офицеров и солдат, на каждого убитого русского я требую три золотых.

— Но это же огромные деньги.

— Я знаю, что ваша родина сейчас в затруднительном положении. У Швеции нет денег. И зачем вы начинали эту войну? Но семьи погибших должны получить выплаты от Швеции.

— Они же пожизненные рекруты. Какие выплаты? — запустив руки за голову, говорил Тессен.

— Я не думаю, что нам следует ещё что-то обсуждать. Если вы на это не решаетесь, то завтра по полудне я начинаю атаку. И тогда вы будете окончательно разгромлены. И война на этом не заканчивается. Вы открыли ящик Пандоры. Теперь расхлёбывайте! — сказал я и сделал вид, что больше не интересуюсь разговором.

Да, я знал, что выплаты в районе даже пяти тысяч золотых, а именно столько я требовал — это не только казна шведской армии вторжения. Это больше. И есть не бить по финансам, то не будет толку, продолжат лезть к нам. Ведь сколько-то десятков тысяч рекрутов даже эта Швеция может набрать. А вот вооружить уже сложнее.

— Прикажите своим стрелкам, чтобы прекратили охоту на шведских офицеров, словно на зверей! — уже не потребовал, а попросил фельдмаршал Тессен.

— Завтра до полудня не выстрелит ни один штуцер, — пообещал я и решил добавить: — Вы также можете чувствовать себя в безопасности. Я уже отозвал отряд стрелков, который должен был вас убить.

— Вы, русские, дикари! — уже выходя из моего шатра, сказал Тессен.

— За вероломство и несоблюдение договоров, за воровство и грабёж нужно наказывать десятикратно. Чтобы неповадно было в дальнейшем. Швеции пора смириться с тем, что она проиграла Великую Северную войну. Больше в её истории не будет такого момента, чтобы отыграть обратно, — сказал я.

Швед ушёл. А на следующий день началась процедура капитуляции.

Может быть, я и неправильно сделал. Ведь как раз-таки утром подошли ещё три полка, подтянулась артиллерия. И теперь уж точно мы могли бы сыграть «в одну калитку». Почти что двукратное численное преимущество теперь было за нами. Разгромить врага теперь вполне вероятно в одном сражении.

Но ничего, впереди второй тайм товарищеского матча со Швецией. И на поле выйдут уже игроки основного состава. Чуть позже. Пока же будем тянуть время в «странной войне», когда ни одна из сторон не будет совершать активных действий. Шведы — потому что не могут, мы — потому что пока не хотим.

Большие скидки на все книги и серии от Валерия Гурова!

https://author.today/post/723989

Глава 12

Политика есть концентрированное выражение экономики.

В. И. Ленин

Петербург

2 ноября 1735 года.

— Таким образом, — заканчивал я свой доклад. — Возможности для того, чтобы разгромить любую армию вторжения Шведского королевства у нас имеются. До того времени, пока не будет увеличена численность наших войск, считаю необходимым не ступать на территорию врага.

Не того от меня ожидали собравшиеся в Зимнем дворце люди. Думали, наверное, что услышат браваду и обещание уже завтра взять приступом Стокгольм. Вот только нам пока это не нужно. Чуточку времени еще бы.

— Мало нам войн? — спросила блюстительница престола и поморщилась.

Елизавета Петровна с недовольным видом ёрзала на своём стуле. У неё что, на седалище вскочил чирей? Или так не терпится отправиться к Ваньке Подобайлову? Потерпит, похотливая правительница.

Впрочем, я ещё не был ни на одном заседании Государственного Совета, чтобы Елизавета Петровна от начала и до завершения заседания была во внимании. Всё чаще, по крайней мере, последние два раза, под предлогами она примерно с середины работы Государственного Совета покидала его.

И, между прочим, тон и рабочая атмосфера от этого только выигрывали. Вон, Анна Леопольдовна, ссылалась на то, что постоянное недомогание ощущает, даже не играет во внимательную и работоспособную. Хотя я-то точно знаю, что всё с её беременностью протекает очень даже хорошо, и никаких кризисов не предвидится.

Впрочем, минут на сорок Елизаветы Петровны всё-таки хватает. И если бы мой доклад был первым, то она и выслушала бы его с куда как большим интересом.

— Я желаю скорейшего примирения, — явно заботясь больше тем, чтобы поудобнее сесть, чем закончить войну, сказала Елизавета Петровна.

— Ваше Высочество, шведа нужно наказать, но не спешить, чтобы наказание не было и для нас болезненным. Наше Отечество может оказаться в будущем, может и через пятьдесят или сто лет, в затруднительном положении. И зачем нам иметь под боком страну, которая постоянно готовится к войне с нами? Разве польских проблем нам не достаёт? — спрашивал я.

В это время Елизавета Петровна внимательно смотрела даже не в мою сторону, а на Остермана. Я уже прекрасно знаю, что Андрей Иванович всеми силами пытается… нет, даже не как-то существенно мне навредить или настроить против меня престолоблюстительницу, скорее, он делает попытки снизить эффект от моих успехов.

На фоне того, когда Петербург уже готовился чуть ли не к уличным боям со шведами, я врага сперва изматываю чередой боёв, а потом принуждаю к капитуляции, пусть и почти что почётной, со знамёнами. Но ведь без оружия. А в газете даже были намёки, что я их отправил чуть ли не голыми обратно в Швецию, но с высоко поднятыми знамёнами. В народе поговаривают, что этими полотнищами шведы даже прикрывали свои срамные места.

И было это сделано столь вовремя, что противни всё-таки не решился на десант. Подошёл к Петербургу, но встретил тут полную готовность и остатки нашего флота, и более ста подготовленных галер с абордажными командами. И крепости.

Когда Кронштадт сделал всего лишь десять выстрелов в сторону подошедших близко двух линейных кораблей шведов, и случилось всего лишь два попадания, шведы не рискнули. Стало очевидным, что никто им не даст войти в город, да и сил десанта явно не хватит для того, чтобы взять столицу Российской империи.

Так что теперь мы под блокадой. Неприятно, да и навигация уже прошла. Но точно же вернутся по весне шведы. Если только что-то особо неприятное для них не случится.

— Канцлер, у вас есть чем дополнить по дипломатической стороне вопроса? — деловито спросил Бирон.

Глава Государственного Совета, герцог Эрнст Иоганн Бирон, на мой взгляд, занимал сейчас ту нишу, на которую был более всего способен. Он не принимал каких-либо серьёзных решений, но оказался неплохим модератором, администратором именно что таких важных мероприятий, как заседания. Умел вовремя предоставить слово нужному члену Государственного Совета, создать необходимую рабочую атмосферу.

Первоначально этим пыталась заниматься и Елизавета Петровна. Но она и сама понимала, что не справляется. И не потому, что не хватает каких-то деловых качеств. Когда надо, престолоблюстительница показывает себя мудрой правительницей и очень деятельной. И если бы наше заседание длилось не более часа, то вряд ли удалось бы Бирону играть хоть какую-то существенную роль на Государственном Совете.

— Канцлер. Ну быстрее же вы собирайте свои бумаги! — проявляла нетерпение Елизавета.

После этих слов Андрей Иванович бодро поднялся со своего стула — и не скажешь, что этот человек раньше мог часто болеть.

— Мы отправили письма в Париж и Лондон, а также в Амстердам и Копенгаген. Призываем северные морские державы к торговле вне политики. Ну а также повлиять на Швецию, чтобы она прекратила экономическую блокаду, — сказал Остерман.

Да, шведы устроили нам экономическую блокаду, и уже идёт вопрос о том, чтобы торговля с европейскими державами шла через Архангельск. Конечно, для той же Англии, Голландии — это крайне невыгодно и опасно.

Англичане уже прислали своё предложение — чтобы сделать русский город Ригу свободным от военных действий и через него торговать. Но мы не пошли на подобное ухищрение. Вернее, прикрываясь сложностью логистики, тут же взвинтили цены на пеньку и зерно на сорок процентов. Но это, считай, как и отказались.

— И что нам угрожает от этой… как вы изволите… блокады? Прошу вас, господин Шувалов, проясните! — увидев, что Пётр Иванович хочет что-то сказать, герцог предоставил и ему слово.

Горделиво поднялся мой приятель. Не терялся он в таком высоком обществе. Да и проявлял профессионализм, а не раболепие перед…

А, собственно, перед кем? Тут только Антон-Ульрих и был беспорным по крови и праву. Ну может в некоторой степени еще адмирал Головин. А остальные… Выдвиженцы.

— Мы терпим немалые убытки от того, что не можем торговать с Англией и Голландией. И я понимаю, что это скорее политика и игра по принуждению Швеции. Но смею заметить, что если в этом году у нас денег достаёт по всем направлениям, то в следующем, с учётом упадка доходов от ликвидации внутренних таможен, нам не достанет более трех с половиной миллионов рублей, — деловито сказал министр производственного развития и главный казначей Российской империи, а потом подумал и добавил: — Если не отказаться от идеи создания Императорского банка, державные убытки могут оказаться слишком тягостными. А ещё и платить за новые преобразования.

Да, в этом он, конечно, прав. Именно поэтому во многом Елизавета Петровна, да и другие члены Государственного Совета, требуют окончания войны со Швецией. Все накладно для державы. И не продадим зерно, которое приготовлено для продажи, еще и потеряем его. Хранение — это не простая задача.

Наши противники готовы заключить новое мирное соглашение на прежних условиях, лишь только с добавлением пункта об обязательной продаже определённого количества зерна Швеции. Конечно же, мы не можем пойти на это. Мы не проигрываем войну, чтобы хоть в чем уступать. Мы выигрываем, чтобы диктовать условия.

И мне приходится на каждом Государственном Совете вновь и вновь убеждать, что нужно потерпеть, тем более, что навигация стала, сейчас у нас и нет никаких убытков. Да и флот шведский отошёл, но всячески северные соседи угрожают тем, что как только лёд сойдёт, тут же они появятся здесь.

— Господин адмирал, Николай Фёдорович, да неужто ли мы совладать никак не сможем с этими шведами? — раздражённо спрашивала Елизавета Петровна.

Да, ей уже пора сослаться на недомогание и покинуть Государственный Совет. Иначе он станет слишком эмоциональным. Ни вопросы решать будем, а искать слова для утешения Елизаветы.

Адмирал Головин встал и сказал что-то невнятное, мол, если будет приказ, то мы, конечно же… Но так, чтобы уж наверняка победить, — это мы скорее всего не выдюжим. Но если надо, так да.

— Прошу простить меня, что встреваю, но в ближайшее время наш флот может рассчитывать на пополнение из двух линейных кораблей и двух фрегатов, — сказал я.

— Это где же вы возьмёте корабли? А где возьмёте экипажи? — резко оживился адмирал Головин.

— В Бристоле покупаю и в Амстердаме. Покупаю сразу с командами, обещано подобрать охочих людей и даже офицеров. Но я бы посоветовал разбавить русскими морскими офицерами и матросами. Корабли придут к нам под голландскими и английскими флагами, как только позволит навигация, — сказал я.

Да, подобная покупка кораблей обошлась в очень кругленькую сумму. Если бы мы строили самостоятельно, то стоимость потраченных средств была бы более чем в два раза ниже. И, конечно же, нам не продавали новейшие линейные корабли и фрегаты.

Здесь имела место быть очередная финансовая афёра. Когда пришли сведения о том, что русский флот героически, но проиграл сражение шведам. И когда всему российскому обществу было заявлено, что причина не в том, что у нас плохие офицеры или матросы: у нас просто намного меньше кораблей, чем у северного соседа. Они нас, дескать, задавили количеством. При этом же шведы потеряли столько же вымпелов, сколько и мы. Частично последнее утверждение было неверным, так как всё-таки у нас потери больше. Но обывателям об этом знать не нужно.

Так что начался новый виток сбора денег. И теперь мы всем миром создаём новый флот. Триста пятьдесят тысяч рублей — огромные средства — пошли на то, чтобы купить у голландцев и англичан четыре корабля и нанять их же экипажи. Там и взятки были, и уговоры. И, между прочим, без Остермана я такую проблему не решил бы. Он просто не знает, что деньги найдены, потому и корабли скоро должны быть.

Да и вовсе повезло нам в том, что в Европе назревает новая война, а Россия, как ни крути, особенно после того, как малыми силами и концентрируя основные войска на юге своей державы, смогла отбить нападение всё ещё считавшейся не такой уж и слабой Швеции. После этого авторитет нашей империи даже укрепился.

Так что с нами в некоторой степени заигрывают, ведь мы так и не определились окончательно, на какую сторону встать в случае конфликта. Более того, Пруссия, которая и собственного флота почти что не имеет, высказала желание построить для нас три линейных корабля. Да, опять же за немалую сумму, но все европейцы сочли, что если мы уж покупаем в два или три раза дороже старые подержанные корабли, то будем не против закупиться и новыми задорого.

Рачительные прусаки, считающие каждую копейку, решили на этом деле заработать. Ну а также они ещё и рассчитывают на то, что получится заработать политические дивиденды. Ведь, по всему видно, что Российская империя станет на сторону австрийцев, если Пруссия вступит в войну с Габсбургами. А тут, мало ли… Не сразу, например, начнет воевать, даст возможность пруссакам решить часть своих территориальных вопросов. Ту же Верхнюю Силезию у Австрии забрать.

Услышав такие новости, понимая, что единственной сложностью теперь остаётся укомплектование кораблей (что тоже сложно, но с учётом уже имеющихся команд сделать куда как проще), Головин оживился.

— Ваше Великое Высочество, смею заметить, что из Архангельска выйдет немалая эскадра из пяти линейных кораблей, двух фрегатов и ещё двенадцати вспомогательных судов или судов более низкого ранга, — добавил к общей картине немного красок адмирал Головин.

На самом деле, очень спорное и очень сложное мероприятие. Чтобы провести корабли в Петербург из Архангельска, нужно либо подвергнуться опасности и не дойти всем составом. Навигация не из легких. Либо же совершить авантюру, подобную тому, как это сделал Пётр Великий, протащить корабли по земле в Балтику.

Вот только уже проводились подсчёты, и мы с Головиным думали о том, чтобы из Архангельска перевести корабли в Петербург по земле. По всему видно, что подобное мероприятие Петру Великому во время Великой Северной войны далось неимоверными усилиями, и всё висело на волоске.

— Так давайте же заключим со шведами мир! Столько опасностей! Или хотя бы начнём переговоры. Генерал-лейтенант Норов, разве вы не способны захватить одну-две шведские крепости в ближайшее время, чтобы улучшить наши переговорные позиции? — с претензией в голосе спрашивала Елизавета Петровна.

— Ваше Высочество, если мы сейчас обождём и ударим месяца через два, то имеем шанс на куда как больший успех. Нынче идёт формирование новых частей и соединений, а также сразу трёх дивизий. Солдат и офицеров необходимо подучить, а ещё важно дождаться поставок нового вооружения с демидовских заводов, — сказал я.

— А ещё вы спешите отправиться в Хиву. В который раз уже спрашиваете у меня дозволения, — и вовсе раздражённо и даже зло говорила Елизавета Петровна.

Да, как только, пусть и временно, решился вопрос со шведами, я стал готовиться к отправке в Хивинское ханство. Более того, даже в газете вышла статья о том, что персы оказались вероломными и что они сейчас ведут уже на заключительном этапе сепаратные переговоры с Османской империей, нарушая договор с Россией. И на этом фоне намекалось, что у Персидской державы не всё так в порядке с соседями и что Россия могла бы чуть более активно участвовать в том, чтобы чужими руками наказывать предателей.

Наверное, эти статьи стали одними из первых, где была подана аналитика и серьёзное рассуждение на политические темы. Знаю, что это вызвало некоторое негодование у Андрея Ивановича Остермана. Но, по всему видно, канцлер начал использовать инструмент прессы в том числе и для своих нужд. Там уже и его мысли проскальзывают. Ну а России нужны еще газеты и журналы.

— Всё, господа, разболелась голова, не могу я более находиться здесь. Знаю, что ещё хотели поднять вопрос медицины, но уж тут без меня. И без того хватает забот, — сказала Елизавета Петровна, тут же резво поднялась со своего стула, словно бы кто-то перца насыпал на него, а она сидела своим голым задом.

И невероятно быстро огромными шагами вышла из зала заседания Государственного Совета.

А уже через двадцать минут с докладом выступали лейб-медик Фишер и руководитель только две недели назад созданной Конторы военно-полевой медицины мой знакомец и выдвиженец Ганс Шульц.

— Для чистоты эксперимента были отобраны тысяча человек мужского пола и тысяча человек женского. Никто из них ранее не болел оспой. Были сделаны прививки. Из двух тысяч человек после переболевания болезнью преставились сорок семь. И этот результат можно считать великим успехом, — докладывал Ганс Шульц.

Подрос молодой медик. И нет, конечно же, я не говорю о его физиологии. Он сильно вырос в своём ремесле и в статусе. Несёт информацию так, как не каждый профессор в университете способен. Уверенно, обоснованно, убедительно.

Впрочем, очень даже заслуженно он приобретает вес. И теперь уже спасибо должен говорить Фишеру, который прицепился к Шульцу и не отпускает его, взаимно учатся. Но прививки — дело Шульца… Моего, конечно, но все же, Шульца.

Хотя нельзя говорить, что лейб-медик Фишер оказался в стороне. Если бы не его организаторские способности и статус главного медика императорской фамилии, то провести в кратчайшие сроки грандиозные эксперименты было бы невозможно даже с моей помощью.

— Наблюдалась смерть чаще у тех испытуемых, у кого был нарушен иммунитет, кто слаб был здоровьем, худ, недоедал ранее, — продолжал доклад Ганс, используя словечки, которыми я ранее ему объяснял всё то, что знаю о прививках.

И да, финансирование этого эксперимента было за счёт моего Фонда. Большую часть денег пришлось потратить даже не на людей, которых необходимо было полноценно кормить, да и где-то содержать после прививания. В копеечку влетели те бычки, которых заражали оспой. Именно с молодых телят бралась зараза и помещалась в открытую ранку у человека.

Как известно было мне, коровы и быки, ну и лошади заодно, переживают оспу почти что и безболезненно. Вот этот облегченный вариант болезни, которая в год уносит по миру миллионы жизней, и составлял основу прививки.

Уверен, что снизить смертность позволило ещё и то, что доктор Шульц, и вместе с ним доктор Фишер, стали придерживаться максимальной чистоты при такой вот операции. Меняют скальпели, кипятят, руки сами моют постоянно, спиртом протирают место ранки.

— Прямо сейчас уже от человеческого носителя мы заразили оспой более пятисот испытуемых, которых привили. У большей части из них болезнь протекает почти незаметно, и оспины, которые возникают лишь только у каждого пятого, являются незначительными, имеют возможность со временем сойти вовсе, — это уже сказал своё слово медик Фишер.

Действительно, эксперименты по созданию действенного способа избавиться от оспы проходят, я бы даже сказал, на бравурной ноте. Успехи, безусловно, ошеломляющие. И такие результаты этих двоих медиков, пусть и немецкого происхождения, но русских, возвысят в европейском медицинском сообществе. Ну и в историю войдут.

Присутствующие члены Государственного Совета даже не знали, что и отвечать на всё это. Нет, уверен, что они понимали пользу, ведь сейчас уже озвучивались результаты. А то, что проводится такой эксперимент, ну или клиническое испытание, все члены Совета знали.

Вот только когда прозвучал вопрос о том, что нам необходимо было бы собрать некоторых добровольцев, которые велики статусом, чтобы показать, что они прививаются без страха, потупили взгляд все, кроме меня. Я готов!

— Господа, сразу по прибытии из Хивы я намерен привиться от оспы, — сообщил я и медикам, и это же нужно было обязательно услышать другим членам Государственного Совета. — И о том хотел бы написать в газете. Это наша победа, господа. Может еще и большая, чем над шведом.

Само собой разумеется, в поездку я не мог позволить себе прививку: мало ли, в тяготах пути может несколько ослабнуть организм, и тогда я могу получить серьёзные проблемы со здоровьем. А вот по прибытии — пожалуйста.

Государственный Совет закончился общим обедом, дополнительными разговорами и обсуждением всего того, что сегодня прозвучало за те три часа, которые длилось совещание. Своего рода совместное поедание еды и даже незначительное употребление вина способствовало не только более дружеской атмосфере между людьми, которые принимают решения в Российской империи. Это ещё и рефлексия, возможность в неформальной обстановке услышать мнение и высказать своё.

Так что домой я прибыл уже сытым и почти довольным.

— Вернулся, муженёк. Ты уже больше рядом с Елизаветой Петровной, чем со мной, — в шутливой форме встречала меня жена, но чувствовалось, что всё-таки Юля меня ревнует.

Я ничего не ответил на этот выпад, лишь только коротко, но максимально нежно, на что был готов я, уставший и желающий спать, поцеловал любимую. И не только её, но и через живот своего наследника, или же красавицу дочку.

Живот уже был ощутимо большим. Мало того, был и ощутим тот человечек, который там живёт. Ножкой уже толкается вовсю.

— Пошли спать! — попросил я и театрально состроил умоляющие глаза.

— Паяц. Вот погонит тебя Елизавета в шею, так можешь устроиться в саксонский театр актёром, — усмехнулась Юля. — И нечего в постель ложиться немытым. Пошли, я тебя помою. Заодно и… ну, чтобы меньше заглядывался на престолоблюстительницу.

Я усмехнулся. Конечно же, пошёл помыться и не только. А что до того, что моя жена назвала меня, такого важного, актёришкой, то, и ладно. Сказал бы такое какой мужчина, уже бы дрался с ним.

И да, в Петербурге появился театр. В поисках прибыльного места в столицу Российской империи прибыла какая-то труппа из Саксонии. И пусть спектакль сейчас на немецком языке, а всему актёрскому составу и администрации этого театра было выставлено требование, чтобы они в кратчайшие сроки выучили русский язык. Но это уже культура. И нашлись люди, которые уже даже заложили строительство первого здания театра.

Мало того, я знаю, что и моя супруга занимается тем, что сейчас отправила, причём за деньги своей подруги, Анны Леопольдовны, более двух сотен парней и девушек в Италию, чтобы там они обучились искусству пения, танцам и прочему.

И что отбирали таких кандидатов стать актёрами не менее, чем из тридцати тысяч претендентов. Анна Леопольдовна, первоначально проявляя некоторую активность в своих действиях, чтобы вообще не уйти в тень, решила именно эту нишу.

На самом деле, назвать её театралкой — согрешить. Но многие губернаторы откликнулись на эту просьбу, и оказывается, что у них уже хватает молодых парней и девчонок, прежде всего, крепостных, которые голосистые и радуют своим пением или танцами местных помещиков. Хотя, что-то я не слышал про крепостные театры в России. Но, видимо, они вот именно сейчас и зарождаются.

Так что день прошёл в рабочем ритме. А завтра будет ещё более плодотворный. Открывается уже третий цех по заводскому производству конусных пуль с расширяющимися юбками. Завтра же запланировано открытие первой Петербургской прядильной фабрики, полностью оборудованной механизмами. Нужно посетить открытие своего делового партнера, бывшего шведского портного, но уже промышленника.

Мало, конечно. Ведь это всего лишь одна фабрика, всего лишь один цех. И мы с Петром Ивановичем Шуваловым готовим масштабную программу по расширению производства. Да чего там, составлены аж три подобных программы, но мы ещё не выбрали ту, которую можно будет реализовать.

На самом деле всё упирается в две проблемы: отсутствие денег, о чём сегодня на Государственном Совете докладывал министр развития; ну и с кадрами у нас не всё в порядке.

Опять же, увеличивая обещание зарплаты, гарантируя жилище и чуть ли не целый социальный пакет с отпусками и больничными… Нет, до такого, конечно, не доросли. Но, в Европе, прежде всего, в Голландии, происходит рекрутинг управляющих кадров и даже рабочих. Но пока что большого потока оттуда достойных профессионалов не наблюдается.

Когда там у англичан ближайшая гражданская война? Что-то должно скоро случиться, после чего чуть ли не четверть англичан и шотландцев будут вынуждены покинуть родные просторы. Вот на этом бы нам сработать хорошенько.

Ну а потом, уже через два дня, я отправляюсь в Хиву. Пора бы закрывать гештальты, ну и одновременно закладывать мину под Персидскую державу, заключающую прямо в этот момент сепаратный договор с Османской империей.

Что почитать:

Топовая на АТ серия про Афганистан! Погибший на задании офицер спецназа получает второй шанс… СССР, 1985 год. Герой снова молод и намерен изменить ход Афганской войны. Действуют скидки: https://author.today/work/358750

Глава 13

Путешествия обнаруживают не столько любопытство наше по отношению к тому, что мы собираемся смотреть, сколько усталость от того, что покидаем.

Альфонс Карр

Самара–Миасс–Хива

14 ноября — 2декабря 1735 года.

— Вот, господин будущий владелец миллионов, в этом городке я бы вам и посоветовал закладывать свои предприятия. Концессии на то у вас имеются, — сказал я датчанину, поведя рукой вокруг, словно бы предлагаю рай на земле, а не уголок в седалище мира.

Датчанин Йоханес Браге скривился. Казалось, что куда больше, но с каждым новым городком, где мы останавливаемся, после Москвы, гримаса вероятного хозяина множества текстильных фабрик, все больше искажалась недовольством, открывая новые грани человеческой мимики.

Портной, бывший всё-таки впечатлённым теми машинами, которые ему продемонстрированы в Петербурге, сейчас чуть ли не плакал. Конечно, в столице Российской империи он обшивал разных людей, включая и очень платёжеспособных клиентов. И столичная жизнь не идёт ни в какое сравнение с тем, как можно жить в Самаре.

Почти степной городок сейчас представлял унылое зрелище. Несколько кирпично-каменных зданий казались лишней лепкой, ошибкой диких градостроителей. Они-то все больше сколачивали здания из плохой доски. Подобные строения были будто бы готовые сложиться от первого дуновения ветра. На молитвах, наверное, и держатся.

Тут же кругом была грязь, общее уныние. Казалось, что вот-вот мимо промчится перекати-поле — символ пустоты.

— Ну же, господин портной, зачастую именно такие места приносят огромные прибыли. И я обязательно переговорю с губернатором, чтобы вам чинили всякое содействие. Найдите добрых исполнителей, может быть, даже из своих соплеменников, наладь производство и спите на миллионах, которые оно будет приносить вам, — задорно говорил я.

— Сложно спать на серебре — всё тело будет в синяках, — пробурчал Браге.

Действительно, сложно. Но ещё сложнее было бы доставлять башкирскую шерсть в Петербург. Зачем это делать, если на границе с башкирскими землями есть городок Самара?

Да, можно использовать не только шерсть, но и когда наладятся отношения с персами, — а это обязательно произойдёт, надеюсь, даже в относительно ближайшее время, — и хлопок в ход пойдет. Ну или с Хивой наладим отношения и будем принимать хлопок. Может все же пробовать сделать бездымный порох тогда? Ведь главный компонент, хлопок, будет. Азотную кислоту бы еще… Нет, не слышал в этом времени о производстве ее.

И с логистикой вполне всё в порядке в Самаре0. По Волге можно доставлять готовую продукцию в Нижний Новгород и дальше, в Москву.

— Вы не гневайтесь, господин Норов. Я понимаю, что вы один из фаворитов Елизаветы Петровны, так что доверился вам, считайте, что окончательно. Да и в это производство и сами вы вкладываетесь большими деньгами… — замялся датчанин. — Ну не будете же вы так рисковать.

— Смею заметить, что не я вкладываю деньги, а русское общество, которое пожертвовало эти средства на войну. И, прежде всего, вы будете производить продукцию, которую будет покупать армия, что также мною гарантировано. Не правда ли, господин Браге, что очень немало я даю вам гарантий? — я усмехнулся. — А ещё гарантирую, что если вы всё-таки не согласитесь на моё предложение, то ваше присутствие в Петербурге будет под серьёзнейшим вопросом. Соглашайтесь! Все от этого будет лучше.

Кнут и пряник — извечные антагонисты, которые на удивление умеют действовать одновременно, убеждая даже того, кто убеждаться не хочет. Мне некогда и негде искать какого-то другого исполнителя, кроме этого датчанина. Более того, я убедился в его предпринимательской хватке, целеустремлённости, удивительном навыке находить общий язык даже с представителями абсолютно иных цивилизаций.

Это было даже забавно — наблюдать за тем, как датчанин сразу через двух переводчиков, порой, и я в том участвовал, живо общался с башкирским старейшиной Алкалиным. Причём говорили они непосредственно о поставках шерсти. Так что Йоханес уже погружен в тему.

— Вы оставите мне две артели строителей? — пожёвывая желваками, проглотив своё недовольство, проявляя мужество и решимость, спросил датчанин.

— Не сомневайтесь. А ещё по первому прочному льду сюда начнут доставлять строительные материалы из Нижнего Новгорода и Казани. Так что, как видите, я вас не оставляю наедине со множеством проблем, а частично уже решаю их, — сказал я.

Моё путешествие в Хивинское ханство нельзя было не совмещать с другими вопросами. Как минимум, я собирался сдвинуть с мёртвой точки создание русской текстильной промышленности.

У нас уже имеются отличные прядильные станки. Один такой механизм способен заменить сразу более пятидесяти трудолюбивых профессиональных прядильщиц. У нас на подходе механизм и ткацкого станка.

Михаил Васильевич Ломоносов — это несомненный гений. Он создатель. За что не берётся — всё ему по плечу, изучает материальную часть, фантазирует, в уме производит немалое число расчётов, выдаёт такой продукт, что диву даёшься.

И тут же другой гений берет эстафету — Нартов. Великий инженер, может, чуть в меньшей степени творец, воплощающий в жизнь даже, казалось бы, невозможное. Рядом с ними целые команды инженеров, ученых. Пусть ваяют. Я, на самом деле, уже и так немало внес своей лепты.

Удивительно, как мою идею ткацкого станка, которую я вычерчивал месяца два, вспоминая всевозможные детали из виденного мной в будущем, почти что полностью перечеркнули. Да, оставили самолётный тип конструкии, водную раму как двигатель.

Действительно, и я в этом теперь абсолютно убеждён: порой подготовленному мозгу достаточно лишь только подсказать маленькую деталь, дать направление, показать, что это вовсе возможно, и тогда он создаёт уникальнейшие шедевры. Знать, каким должен быть конечный результат, как это может выглядеть, — уже оказывается больше чем половиной дела. Ну если, конечно, у тебя в команде такие гении, как Нартов или Ломоносов.

Теперь даже не знаю, как способствовать Михаилу Васильевичу, чтобы он всё-таки не забывал и о фундаментальной науке. Так и хочется ему просто вручить, отдать уже готовые наработки, которые мне известны из курса физики или химии.

Однако пытливый ум и уникальную способность находить решение в, казалось бы, сложнейших ситуациях нельзя уничтожать готовыми решениями. Нужно найти менее способных учёных, но поставить их создателями различных теорий. Позволить им якобы открыть неизвестное в науке. Ломоносову лишь давать направление.

Так что становится крайне необходимым создавать текстильное производство. Сейчас, когда его в России попросту нет, можно занимать эту нишу, вытеснять англичан и голландцев, может, даже завоёвывать некоторые их рынки. Мечты. Ну разве же не мечтателям удаётся сделать невозможное?

Уже скоро я покидал Самару. В сопровождении, по местным меркам, так и огромного войска, я направлялся в свою вотчину. Шёл туда, словно бы собирался воевать с общиной Кондратия Лапы. Расстояние, преступное прошлое, полное отсутствие контроля — все это навевает мысли о том, что быть может там не все гладко.

Но стоит надеяться, что все в меру. Воруют? Так везде это делают. Но нудно еще найти того и тех, кто смог бы наладить золотодобычу, чтобы не быть в убыток, а иметь прибыток.

Ведь всё же главной целью моей было посещение хана Хивы. Я должен был передать ему значительное количество вооружения, включая и артиллерию. Ещё с ним же останутся и некоторые русские инструктора. Не верил я, что хивинцы смогут быстро освоить артиллерию или пользование другим огнестрельным оружием. Пусть хотя бы полгода поучатся, да вникнут в азы тактики.

Так или иначе, но все, против кого хивинцам придётся действовать, не обладают таким оружием, как я привез. Нет и обученных солдат. Персы? Да они явные аутсайдеры в вопросах вооружения по сравнению с европейскими армиями, но кажутся более боеспособными, чем хивинцы. Причём я даже не видел армию Хивы, но только слышал о ней, и не особо лестное.

Удивительно, насколько споро и быстро мы продвигались по степи. Да, часть вооружения, прежде всего артиллерию, пришлось оставить позади, чтобы она нагоняла нас. Но и с ней бы не особо медлили. С пропитанием было все хорошо. Башкиры продавали по таким бросовым ценам, что уже могли бы бесплатно отдавать.

Потом мы и вовсе разделились на отдельные отряды и шли спокойно, как по своей территории. Впрочем… А разве это не Россия? Она, родимая, но может сильно другая, но наша.

Не было в этих краях ничего опасного — молчала чуйка. Более того, не было ещё ни одного башкирского рода, где бы мы, остановившись, не были приняты, не то что, как свои, а как некие герои.

— А что происходит? — спросил я Алкалина на одной из наших стоянок.

— А это особый почёт тебе выдают, — усмехнулся мой башкирский друг.

Действительно, было какое-то театральное представление. Сперва мне, сидящему на чём-то вроде помоста, обложенному огромным количеством подушек, показывали традиционную борьбу. А потом мимо стали проходить девушки. Более того, они проходили с открытыми лицами, а некоторые даже показывали свои пупки. И неизменно красотки.

Казалось, что это не может соотноситься с исламом. Но здесь и религия была своеобразная, с явной примесью чего-то местного.

— Лучших девушек этого рода показывают тебе, чтобы ты мог выбрать себе жену, — ошарашил меня Алкалин. — Выбирай, Искандер-богатур!

А ведь он знал, даже не догадывался, а должен был быть уверен, — что я собрался хранить верность своей жене. И что я её люблю, а не просто мой брак — это какой-то выгодный союз. Так что жениться больше ни на ком я не собирался.

— Да не беспокойся ты так! — рассмеялся мой степной товарищ. — Ты своим отказом не обидишь их. Напротив, если бы они этого не сделали уважаемому Искандеру, то обидели бы тебя. Да и не нужно ни на ком жениться. Половина этих женщин уже замужем.

Удивительная история. Получается, что если бы мне кто-нибудь всё-таки приглянулся, то сразу же наступил бы своего рода развод. А если бы так, без обязательств, в качестве походной жены?.. Несколько красоток были очень даже…

Но вслух это выяснять я не стал.

Вот что делает грамотная постановка вопроса и ещё более грамотный ответ на него. Ранее, пока я не вмешался, вся башкирская степь прекрасно знала, что назревает война, готовились к ней. А потом оказалось, что именно моими усилиями этой войны не произошло.

Да, решение о том, что будет строиться Оренбург, принято. И оно, конечно же, могло бы будоражить башкирское общество, не желающее полноценного присутствия русских на своих землях.

Но решение и в целом ситуация, если, конечно, утрированно и не вдаваться в подробности, может быть вполне простой: города — русские, всё, что вокруг городов, — башкирское. Можно арендовать, можно даже покупать у каких-то родов земли, но только с подписанными бумагами и по согласованию как минимум ещё с одним представителем башкирских элит, чтобы не было надувательств или принуждения.

И для башкир те небольшие территории, которые занимали города, — это ничто. Тем более, что уже сейчас есть понимание: с нами, с русскими, можно вполне удачно торговать.

И опять же, можно было этот вопрос повернуть в разные стороны, но то, что башкирские воины, пришедшие из последней войны, вдруг оказались очень богатыми и привезли огромное количество железа, — это поднимает статус не только воинов, но и всей общины, которая позволила забрать столько добра.

Так что башкиры имели свои выгоды. Ведь по большей части рядом со мной их отряды зарабатывали и деньги и уважение. Алкалин, вот к примеру, был не самым знатным старейшиной. Но теперь, как я посмотрю, иные башкирские старшины кланяются ему.

— В Крыму, мой друг, встретимся через два месяца, — прощался я с Алкалином.

А впереди был Миасс.

— Поздорову ли, барин? — как подобает скорее приказчику, чем хозяину этих земель, спрашивал меня Кондратий Лапа.

Еще на подъезде к своим землям на Миассе, меня уже сопровождали разъезды общины Лапы. Словно бы попал не на свои земли, а на враждебные.

— Всё добре, Кондратий, — сказал я. — Вашими молитвами.

Оглянулся на собравшихся людей. Это была не столько толпа, сколько солдаты, выстроенные в шеренги. Кондратий явно обучает своих общинников линейной тактике.

Мужи, а за их спинами и женщины с детишками, все внимательно наблюдали за нашей встречей. И пока что я не хотел уронить авторитет моего… Даже не знаю, как назвать, почему-то в голову приходит слово «наместник».

Я сделал шаг навстречу Кондратию, охватил его плечи двумя руками, приблизил к себе, троекратно, в христианской традиции, расцеловал. Послышался коллективный выдох. Наверняка люди расслабились и подумали, что больше им нечего опасаться.

Ну это мы, конечно, посмотрим, кому стоит опасаться. Я специально прибыл на свои дальние земли, чтобы посмотреть, что тут творится, и не морочат ли мне голову.

— Где теперь мой дом, или дворец отгрохал? — спросил я у Лапы.

— Пошли, барин, ваше превосходительство, провожу тебя. А, если угодно будет, так и останусь с тобой, расскажу о нашем житии тут, — нарочито громко, особенно выделяя слово «барин», сказал Кондратий.

Не скажу, что меня впечатлил дом. Он хоть и двухэтажный, но выглядел каким-то уж очень скромным. Привык я к более просторным помещениям. А тут словно бы в древность Руси окунулся. Узкие комнаты-горницы, коридоры маленькие, часто нужно сгибаться.

— У тебя все старообрядцы? — первым делом спросил я у Кондратия.

Лапа посмотрел на меня с вызовом. Да вопрос же не простой. Сейчас только-только закончилась очередная волна гонений за старообрядцами. И приютить у себя считай тысячу представителей старой веры — это навлечь проблемы.

— А ты не зыркай на меня волком. Сюда могут заявиться с инспекцией. А потом обвинят меня в том, что я старообрядцев привечаю, — сказал я.

— Так что же делать, господин генерал-лейтенант, барин, коли ко мне убогие да изгои разные приходят. Бывает, что выгоняем, но только тех, кто пользы вообще не принести может. И так уж повелось, что добрых людей больше из старой веры, — сказал Кондратий.

— Стало быть никонианцы все дурные? А ну перекрестись! — усмехнулся я.

Сперва сомневаясь, а после, будто бы окунаясь в омут с головой, Лапа решительно осенил себя двуперстным крестным знаменем.

— Ну, рассказывай, как есть. Мыслишь согнать нас всех отсюда? Для того привёл, почитай, тысячу солдат? — с вызовом спрашивал Лапа.

Посчитал, что все, его песенка спета? Теперь можно и возмущаться?

— А ты не забывайся! И землю эту своей не считай! Церковь православная тут быть должна. А уже как вы договоритесь с тем священником, чтобы он закрывал глаза на вашу веру, меня не беспокоит, — с металлом в голосе говорил я. — Но храму быть!

Кондратий смотрел некоторое время на меня всё ещё с вызовом. Но через минуты две решимость в его глазах потухла.

— Я сделаю, как ты велишь! — сказал он. — Прирос я тут. Жена… Други моя. Не хочу я уезжать. Ты оставь меня, барин, я все по чести делаю.

— Сколько золота намыли? — спросил я, не обращая внимания на исповедь Лапы.

— Не думай, барин,обману от меня не будет. И благодарным буду за то, что не погонишь ни меня, ни людей. И помню я, что жизнь ты мне сохранил. Кабы я тут золото намывал… Много его тут, и скрывать нечего, — сказал Лапа, при этом не отвечая на поставленный вопрос.

— Сколько? — с нажимом спросил я.

— Более сорока пудов скопили, — ухмыляясь, отвечал Кондратий.

Под шесть с половиной сотен килограммов золота. Это очень немало. Думаю, что примерно сопоставимо с тем, что у меня имеется в Фонде. Так что есть возможность создавать хоть бы и Русско-Американскую компанию. Не пора ли всерьез начинать экспансию в Америку?

— Рассказывай, как землю возделываете, что выращиваете, всего ли хватает! — потребовал я.

Из того, что услышал, я понял, что живут здесь общинники очень даже неплохо. Урожай достаточный, чтобы прокормить всех. Кроме того, есть возможность ещё и наращивать производство сельскохозяйственной продукции.

— С башкирами задружились крепко. Есть у нас вдоволь шерсти, и хотели бы продавать ещё и пуховые платки. У самих бабы все в таких ходят. Мяса вдоволь. Опять же, приходится часть золота тратить на себя. Не обессудь, генерал-лейтенант, отдам платками, коли возьмёшь. Вот только людей нам всё равно не хватает, — говорил Лапа.

Два дня я пытался сделать что-то, что было бы похоже на аудиторскую проверку. Как ни изгалялся, но серьёзных нарушений я не выявил. Ведь невозможно проверить, сколько конкретно золота вымывается в одном месте, если это золото будет спрятано. Не ведется документация, а опрос людей ничего не выявил.

С другой же стороны, я прекрасно понимал, что если у общинников Кондратия Лапы было бы много золота и они его тратили, то, как минимум, здесь все ходили бы в шелках да в соболиных шубах. А так, по всему видно, что не бедствуют, но и не особо шикуют.

Так что, пробыв ещё три дня, забрав золото, часть пуховых платков, дождавшись, когда подойдёт артиллерия, я отправился в Хиву. Пора бы закрывать гештальт, вызволять девушку из заточения, ну и сообщать грустную новость, что Саша погиб.

Российская империя, магия, интриги, аватары богов Олимпа. Власть Зевса — в руках попаданца. Кто первым вернёт богов: он или Аид? Или все они проиграют эту битву? https://author.today/reader/506491

Глава 14

Каждый сам в праве решать чьи гештальты для него закрыть приоритетнее… чужие или свои!

Хивинское ханство — Крым

Ноябрь-начало декабря 1735 года

По всей дороге до Хивы нас сопровождали конные отряды. Я даже подумал о том, что было бы неплохо просто прохаживаться по этим землям крупным отрядом. И русские солдаты тренировались бы ходить по степи, а степняки тренировались смирению, что это надолго, навсегда. Тогда и воевать не нужно будет, мирно станут входить в состав Российской империи.

Достаточно продемонстрировать, что есть некая сила, которая всегда может прийти и наказать, если шалить будут, конечно. И уже меньше лихих помыслов будет приходить в головы кайсакам или каким иным лихим людям. Да и казачкам, казалось, что и родным. Тут нет, а вот в башкирских землях Пугачевщина бушевала в иной реальности.

Неужели у меня получилось предотвратить такое потрясение для России? Нужно обязательно включать башкир в экономическую систему и больше у них закупать шерсти, если что думать. Чтобы воевать с центральной властью было бы вдвойне невыгодно. Да и православие…

Это удивительно, но сейчас хватает христиан среди башкир. Нет, численно не сопоставимо с мусульманами, но все же. И если изменить тактику, например, не сжигать за нарушение веры, как это делал ныне уже покойный Василий Татищев, а выработать систему поощрений и преференций, то вполне можно получить и немалый процент лояльных людей по вере.

Я надолго не останавливался нигде, хотя и можно было устроить тур по Средней Азии с более расширенной программой. Конечно же я остановился у русского подданного, хана Малого жуса, Абулхаира Мухаммед Гази. Был принят, расспрошен.

Хан был не особо доволен тем, что усиливается его сосед.

— Вас в первую очередь готовы вооружить. Чем платите? — примерно таким был мой ответ.

И в прошлой жизни, и в этой, считаю, что России нечего даже своих союзников сильно сытно кормить. Взаимовыгодные условия — вот что важно. В Малом жусе, как и в Хиве, производят немало хлопка. А я готов его покупать. Берге наладит производство текстиля, так и шерсть и хлопок — все нам будет в радость. Ну и кони. В России не хватает коней для армии. Пусть это не будут кирасирские лошади, но для формирования полков уланов или гусар — очень даже.

А после я прошелся вдоль Аральского моря и Амударьи. Красиво, необычно, запоминающиеся пейзажи. В будущем тут были пустыни. И вот, пройдя, как оказалось, не самое и маленькое Хивинское ханство, мы подошли к самой Хиве. Странно иметь столицу чуть ли не на границе с Ираном.

Приняли меня почти что сразу, через два дня. Но я был настойчив. Набрался наглости, когда понял, что на Россию в регионе стали смотреть очень даже пристально. Это явно после того, как Крымское ханство рухнуло. Ну и Восток — он такой Восток! Тут же, словно на базаре новости расходятся, казалось, что по беспроводной связи и сразу во все стороны.

Тут знают и то, что это я принимал активное участие в Крымской компании, взял Бахчисарай, что я в фаворитах у престолоблюстительницы. А это в понимании восточных людей, которые имеют гаремы женщин, но не принимают, что такие же могут быть и мужскими, словно я муж Елизаветы. А еще я и крымский бей, ну по матери, скорее по деду. Так что, как своего принимали. Ну или беззастенчиво льстили и лгали, смотря в глаза.

— Приветствую тебя, славный хан Хивы! — сказал я, когда попал на приём к правителю Ильбарс-хану.

— И я рад, наконец, увидеть русского генерала, который выполнил мою скромную просьбу, — сказал хан.

Этот деятель мне показался каким-то пустым. Порой смотришь на человека и понимаешь, что личных качеств у него предостаточно, чтобы оставить след в истории. А у этого — как бы и пустота. На бочке написано, что выдержанный коньяк, а откроешь, так прокисшее молоко, и то, кобылье, которое, признаться, уже изрядно поднадоело.

С другой же стороны, нам не приходится выбирать себе союзников. И, может быть, эта пустота наполнится по мере того, как будет осваиваться и использоваться русское оружие. Ну или когда Хива станет Россией.

— Славный хан, я бы хотел увидеть ту, ради которой здесь я, а также из-за чего тут русское оружие, — поспешил сказать я.

Полноватый человек со взглядом, необременённым умом, решил посмеяться.

— Ты действительно пришёл за этой… девицей? — перевёл мне переводчик.

Как мне показалось, Ильбарс-хан назвал Гильназ оскорбительно, но перевели мне корректно.

Да, конечно же, я здесь не только для того, чтобы вызволить девушку, в которую был влюблён мой брат. Хотя именно это не давало мне спать и влекло оказаться в Хиве как можно быстрее. Безусловно, я выполнял здесь предназначение, усиливал Россию, создавал сложности для наших бывших союзников, которые заключили-таки мирное соглашение с турками.

Получалось, что иранский падишах забрал себе Дербент, что было условием для русско-персидского договора, но практически ничего не сделал для того, чтобы следовать, если не духу договоренностей, то хотя бы букве этого соглашения. Просто наплевал на всё, решил договориться с османами.

Так что да, персам необходимо создавать серьёзнейшие проблемы, и, возможно, сразу после войны с Османской империей, дай Бог, чтобы она закончилась нашей победой, решать вопрос и с Ираном. На Востоке такие резкие повороты в политике, а нас… уж если говорить по-честному, надули. Не сказать бы жестче.

Хочешь не только оставаться в той силе, в которой сейчас пребываешь, но и усиливаться, то нельзя никому позволять так с собой обращаться. Иначе на Востоке нас не поймут, будут пинать, а мы будем удивляться, почему так происходит. Да потому, что однажды уже произошло, и Россия ничего не сделала, чтобы наказать того, кто нарушает с ней договорённости.

— Славный хан, я могу развернуться. И твой соперник, подданный Российской империи хан Малого жуса уже спрашивает: а почему это я тебе везу оружие, а не вооружаю его. А ведь могу, — начал я уже и напирать. — И как шагает персидский полководец Надир? Кто его знает, куда он пойдет уже весной.

Я знал, что за человек передо мной. Знал и то, что он в опасности. Персы ведь свои армии не расформировывают. И Надир не скрывает своих планов. Единственно, что если история будет так же развиваться, то скорее всего, он несколько будет занят, ведь нужно захватить трон, удержать его, и… Нужно решать эту проблему. Такой деятельный персидский шах России ни к чему.

— Ну хорошо, Гильназ тут. Признаться, я хотел бы иметь её в своих жёнах. Уж больно она хороша собой, а ещё и невинна, — сказал хан.

И я отчётливо увидел, что ему, действительно, жаль.

— Зла ей не причинено? Иначе договорённости наши нарушены будут, — сказал я.

— Нет! — выкрикнул хан. — Но и ты не смей со мной…

— Я посмею! — повысил и я голос. — Или думаешь, что убийство русских солдат и офицеров забыто? Так я здесь. С тремя тысячами воинов и с хорошим оружием, которое тебе привёз. Будем ли мы вспоминать вероломство твоё, когда пригласил на пир, но убил русских? И мы наедине, только переводчик. Так что на людях я и поклонюсь, но ты должен знать, что я здесь — это Россия. Так что, вспомним про обман? [ речь идет о событиях 1717 года, когда офицеры русского корпуса были приглашены к хану и убиты].

— Это был не я! — явно растерявшись от моего напора, ответил хан.

— И ты думаешь, что Российской империи, размером которая в пять сотен таких вот ханств так важно знать о том, кто именно убил? Ты думаешь люди будут знать, что это твой родственник сделал⁉ — возмущенно спросил я.

— Я могу отказаться и от вашего оружия, и от покровительства! — сказал хан, и было видно, что не подумал, прежде чем делать заявление.

— Знаешь ли ты, что Малый Джус и башкиры — подданные российской короны? Чего стоит нам всем вместе прийти и убрать тебя отсюда? Или, может, хватит всего лишь одного моего отряда? — продолжал нагнетать я. — Мои люди получили приказ, заняли квартал Хивы, ну или могут это сделать сразу же, если не получат свидетельств, что я жив.

— Понял я всё. Забирай эту девицу, забирай то золото, что я приготовил для тебя. И уходи из моего ханства, — отмахнулся Ильбарс.

— А кто учить будет твоих воинов правильно обращаться со сложным оружием? Но принимай сущее, что придётся тебе просить протекторат России, — сказал я, внимательно изучая реакцию хана.

Какого-либо отрицания я не увидел. Наверняка он сам понимает, что если персы начнут войну против него, а, как я знал, они обязательно это сделают, то придётся искать помощи. Так, может быть, заранее?

И тут вышла она…

Теперь я прекрасно понимаю своего брата. На эту девушку столь разительной красоты крайне сложно смотреть без восхищения. Мне её показывали вопреки исламской традиции, с непокрытым верхом, и вовсе она была одета так, как перед тем же ханом будет танцевать его наложница, чтобы потом…

— Она чиста? — спросил я.

— Чиста, — нехотя ответил мне хан.

— Ты понимаешь по-русски? — спросил я у Гильназ.

— Немного, господин, — прозвенел звонкий голосок девушки.

И нет, я не воспринимал её, как женщину. Хотя отдавал дань тому изяществу и красоте, которой девушка точно обладала. Поймал себя на мысли о том, что я не воспринимаю её как ту, с которой бы мне хотелось… С которой бы не хотелось!

Это словно как смотреть на жену своего брата, может, только немного ему завидуя, но при этом не иметь никаких дурных мыслей.

— Я её забираю! — сказал я.

Сказал так, чтобы не было никаких возражений. Их хану ничего не оставалось, как только принять всё то, что можно было счесть даже за унижение.

Но, действительно, ему нечего не остаётся, кроме как терпеть мой тон. Был факт того, что в 1717 году хивинцы обманом, нарушая даже исламские традиции гостеприимства, убили командование русского корпуса, направленного в эти края.

Был и другой фактор. Так, через башкир и через доброжелателей пока ещё дружественного России Малого жуса, распространялись отнюдь не беспочвенные сведения о том, что персы наметили экспансию на восток, где и находилась Хивинское ханство. И это не беспочвенно. Ведь начнут же.

Так что бесхребетный хан прекрасно понимал, что без поддержки союзников ему просто не выстоять. А тут я пришёл с достаточно большим количеством оружия, которые хивинцы считают панацеей для своих побед.

Но нет, я не ушёл сразу. Лишь только передал Гильназ, как я думал, в надёжные руки Смолина, который сопровождал меня в поездке. И который должен стать главным инструктором по подготовке хивинской армии к будущим войнам.

Сам всё-таки принял приглашение к столу и уже не так напирал на хана.

Отправляться обратно, но не в Петербург, а в Крым, я собирался как можно быстрее.

В Хиве я пробыл недолго. Во-первых, верил в то, что меня не могут даже банально отравить. Достаточно вызывающе я вёл себя на аудиенции у хана. И всё ещё в памяти было и у хивинцев, как они чуть менее двадцати двух лет назад обманули русский экспедиционный корпус. Это как раз про то, что если один раз не отомстили, то могут быть в дальнейшем прецеденты.

Во-вторых, я немало беспокоился о том, что происходит сейчас в Крымском ханстве. Ведь до Бахчисарая уже должны были дойти сведения, что мой дед, представитель ханства, был убит.

Да, эту новость мы пытались скрыть, списывая всё на то, что было не убийство, а сердечный приступ. Такое бывает, тем более что дед был человеком далеко не молодым. Но мало ли. И по-любому найдутся голоса, которые скажут, что Исмаил-бея, моего деда, специально убили в Петербурге.

Так что уже через неделю я направлялся вновь в сторону башкирских степей, чтобы от них — к калмыкам, и дальше — в Крым. То золото, которое я взял с собой в Хивинское ханство, я частью использовал для покупки хороших лошадей, шерсти. Так что выходил я из ханства ещё более нагруженным, чем сюда заходил.

Шерсть я предполагал отправить Йоханесу Берге. Надеюсь, что она в таком большом количестве не пропадёт. Конечно, немало купил коней и вёз с собой в Крым, а частью предполагал отправить в поместье. Думаю, что если в Российской империи появится ещё один конный завод, то на всех хватит покупателей.

— Господин, я… а кто я для вы? — уже когда мы были в Бахмуте, у казаков, спросила Гильназ.

— Ты… Невестка моя. И не бойся. Ложись спать! — сказал я.

— Но один кроват, я как, должна? — испуганно спрашивала девушка.

— Одна кровать — это чтобы никто на тебя свой глаз не положил. Тут народ простой. Если не чье-то, то почему не мое! Так что тебе спать со мной в одной комнате — это безопасность, — сказал я, положил шубу на пол.

Отвернулся. Прислушался к себе… Нет, удивительно, но нет. Не хочу сейчас развернуться и посмотреть, как там красавица. Даже не так, я словно бы к ней, как к дочери. Вот и первые мысли приходят в голову, чтобы удачно выдать замуж. Ну не будет она всю жизнь помнить моего брата. Нет, помнить надо, но не лишать же себя при этом полноценной жизни.

Крым встречал меня… Да никак он меня не встречал. Словно бы в Россию въезжал. Вот примерно так же выглядит Самара или Астрахань.

Русские войска частью стояли ещё на Перекопе, были гарнизоны в крупных городах. Особого напряжения в Крыму не ощущалось. Да и не стоило предполагать, что прямо сейчас могут начаться какие-то восстания. Если в ханстве и остались силы, которые готовы бороться против России, то они будут высматривать и анализировать обстановку, что станет складываться в ходе предстоящего противостояния Османской империи и России.

— Созывайте Меджлис! — потребовал я, когда въехал в пока пустующий дворец бывшего хана.

Вернее, не столько дворец, сколько удачное строение, в том числе и для того, чтобы держать круговую оборону. И занимал его генерал Лесли, назначенный комендантом Бахчисарая и заместителем фельдмаршала Ласси, пока, до моего приезда, главы военной власти в Крыму.

— Я поражён, господин генерал-лейтенант, как всё же лихо вы получаете чины, — посмел заметить Юрий Федорович Лесли.

Если бы кто-то иной сказал подобные слова, то можно было считать, что сказанное сочится ядом. Однако я уже очень хорошо знал Юрия Фёдоровича Лесли, чтобы не видеть в нём своего оппонента или завистника.

— Смею заметить, генерал-лейтенант… — я намеренно сделал паузу. — Вы в последнее время тоже неплохо растёте в чинах. И неужели до сих пор не пришло уведомление о вашем назначении и присвоении нового чина?

Генерал выпрямился по струнке, пронзая меня взглядом, преисполненным благодарности. И это, признаться, мне не очень нравилось. Не люблю лесть. Но, может быть, здесь я путаю, и новоиспечённый генерал-лейтенант просто слишком эмоционально высказывает свою радость от назначения?

Прибыв с Востока у меня случилась какая-то профессиональная деформация. Уже не понимаю, где лесть, а где выражение искренних эмоций.

— Будет вам, Юрий Фёдорович, присаживайтесь, — сказал я, указывая на стул.

Да, раньше во дворце было все больше мягких подушек, теперь, смотрю, уже и мебель появляется более привычная для европейского взгляда. Столы, стулья.

— Но как же созыв Меджлиса? — показывая, что он прямо сейчас готов рвануть и лично призвать всех беев на собрание, спрашивал Лесли.

— Разве вам некому поручить это дело? — спросил я и задумался. — И ещё: пусть ваши нарочные скажут, что на Меджлис их собирает наследник Исмаил-бея, русский генерал-лейтенант Александр Лукич Норов, почём и завещание имеется от деда. А еще, у меня назначение от ее великого высочества Елизаветы Петровны.

— Да? А мы тут гадали, как обращаться к государыне, ну пока не родится император, — принял себе на заметку Лесли.

— К сожалению, не все так просто. Но для сохранения спокойствия, нужно было…

— Вы не перестаёте меня поражать! — восхитился генерал-лейтенант Лесли. — Где что важное — вы там. Мне стоит опасаться, что в Крыму начнутся события? Подымать дивизию?

Я рассмеялся. Но…

— Дивизию в повышенную боеготовность привести нужно, не без этого. Но, будем договариваться, — усмехнулся я.

Глава 15

Стремление к величию выдаёт с головой: кто обладает величием, тот стремится к доброте.

Фридрих Ницше

Американское Западное побережье.

2 ноября-1 декабря 1735 года

Лейтенант Григорий Андреевич Спиридов стоял на борту нового, недавно построенного пакет-бота «Новоархангельск». Стоял и смотрел, как удаляется от него берег, ставший вторым, ну, если после России, — родным.

На берегу стояла, и словно русская женщина махала платочком, его… уже крещёная в православие Прасковью. С тяжёлым сердцем он её оставлял здесь.

— Ты не вернуться! — говорила она.

— Я не забуду о тебе и вернусь! — говорил Спиридов то, во что свято верил.

Он с тяжелым сердцем оставлял Прасковью. Была лишь надежда на то, что русская община, любимая женщина лейтенанта Спиридова, как и ещё не менее трёх десятков алеутских женщин и в меньшей степени мужчин, а также рота солдат, не дадут в обиду никого.

— Поручик, вы отвечаете за Прасковью! Вы слово чести дали! — перед отплытием уже который раз повторял Григорий Андреевич.

— Не извольте беспокоится, — заверял Спиридова офицер.

И моряк-первооткрыватель верил. Ибо ничего иного не оставалось, чтобы верить. Он вернется за Прасковьей, или она к нему переедет. Но вот что со всем этим делать дальше, он не знал. Как привезти в Петербург Аннушку, когда, через год закончится экспедиция и Спиридову нужно будет возвращаться с докладом императрице и адмиралтейству? Как на это посмотрит общество, что он будет с невестой? С такой невестой! И родители что скажут?

Здесь и сейчас Спиридов готов был даже на это закрывать свои глаза, считая, что можно будет преодолеть любые сложности, главное, чтобы с ним была та женщина, о которой все мысли, о ком он уже тоскует, а ведь не прошло и трёх часов, как её обнимал.

Сможет ли Анна стать русской, не сойдёт ли с ума от той жизни, в которую Спиридов хочет забрать свою любимую? И он уже подумывал над тем, чтобы не оставить даже самому себе шансов изменить решение. Тогда венчаться, уже быть перед Богом венчанным с этой женщиной. Но, возможно, даже где-то и прикрывшись в своей нерешительности необходимостью родительского благословения, Спиридов этого не делал. А батюшка на поселении был, и церковь срубили.

— О чём тоскуешь так? — спросил Григория Анддреевичаего старый знакомец, тот, с кем служили ещё на фрегате «Митава», тот, что со своим братом, пригласил в экспедицию друга, — Харитон Прокофьевич Лаптев.

Он прибыл вот на этом пакет-боте, причём сразу не один, а со своим братом, Дмитрием Яковлевичем Лаптевым. Привезли на Аляску стеклянные бусы, множество железных предметов, оружие и много съестных припасов. Но это было лишь промежуточная стоянка. У братьев была своя миссия.

— Не печалься! Найдёшь ты себе ещё алеутку… али утку, али гусыню, — недобро пошутил Харитон Прокофьевич.

— Ты бы язык свой укоротил, а то не погляжу, что и друг мне, — ощерился Спиридов.

Лаптев некоторое время прожигал взглядом своего друга, потом улыбнулся и приобнял его.

— Ты не серчай на меня, друже. В суровых местах служить нам приходится, тут не до этикету. Вот и растерял я умение своё держаться в обществе. Серед суровых льдин, когда так и ждешь, что корабль схватится льдом, и не такое услышишь и сам скажешь, — повинился лейтенант Харитон Лаптев.

Спиридов и не хотел обижаться, правда за свою Прасковью готов был дуэлировать хоть бы с кем. Ну, раз уж друг повинился, то можно было бы изменить тему. И да, на корабле не до политесов. Порой красное словцо не загнешь, так и матросы не поймут, что делать нужно.

— Как думаешь, в Калифорниях тех прочно ли станет флаг русский, не начнём ли мы войну с испанцами за те земли? — спрашивал Спиридов, меняя тему разговора.

— По картам Норова те земли, куда мы направляемся, ещё не испанские. Ну а если мы их застолбим за собой, то будь там и иезуитские общины — наша то земля будет. А следом за нами фрегат идти должен, а на нём, почитай, что сотня охочих людей. Не думаю я, что испанцы в тех краях много солдат имеют, — задумчиво отвечал Харитон Лаптев.

Оба морских офицера прекрасно знали, что почти всё, что они делают, — сущая авантюра. Так быстро остановиться в этих местах, занимая целые пространства, — такого никто и не ждёт. Как будто гонка какая. Но Норов…

И кабы Витус Беринг не приболел, не лежал бы сейчас в Охотске, сражённый цингой, то и не случилось бы столь быстрого движения вдоль Америки. Датчанин Беринг был основательным: если какую землю и думал открывать, то становился там сперва плотно, всё досконально проверял, обследовал глубины, фарватер, а уже после шёл вперёд.

Так что другой датчанин, Мартын Петрович Шпанберг, на время заменивший Беринга, оказался грубым, неотёсанным, жестоким, но имел некоторую долю авантюризма. Да и поверил тем картам, которые ему показывали. Именно он и дозволил Лаптевым отправиться на американские юга.

Три недели пакет-бот «Новоархангельск» шёл почти что каботажным способом, сильно не отдаляясь от американских берегов. Ещё две недели назад были скинуты шубейки, выделанные из уникальной шерсти морских бобров. Теперь уже и в тёплых камзолах оказывалось неуютно.

Привыкшие к суровым морозам, исследователи Крайнего Севера, не любили не то что жару, так и тепло, переносили любые температуры, которые не замораживают воду пока очень тяжело.

— Ну и где сия река повинна быть? — разложив карту, собрав совещание, спрашивал Дмитрий Яковлевич Лаптев, капитан корабля и командующий экспедицией. — Где заливы великие?

Три дня уже как ходили вдоль берега, выискивая, где же впадает река в Тихий океан. Именно такие ориентиры были даны на карте Александра Лукича Норова.

— Вода уже затхлая. Солонина местами червивая… Повешу тех, кто нам такую дал, плохо просоленную… Так что, если мы не найдём в ближайшее время то место, какое вы указывали на картах, то сперва подрежем кур, а потом и не знаю, какими припасами нам жить, — нагнетал обстановку Дмитрий Лаптев.

Да, в вопросах пропитания было даже несколько лучше на северах, когда бороздили ледяные воды. Там мясо хоть как просоленное, но замерзало и не портилось.

Последнюю курицу зарезали всего лишь через три дня после возмущения капитана корабля, Дмитрия Яковлевича Лаптева. Конечно, и уже намеревались, а что делать, есть и червивое мясо… Голод, как говорится, не тётка.

— Река! Вижу реку… реки и бухту, превеликий залив! — кричал впередсмотрящий.

Вся команда выбежала на палубу — все тридцать два человека. Всматривались вдаль, но пока что ничего не видели. Не менее, чем через час показалась бухта, и вроде бы как не залив, а, действительно, впадающая в океан река. На самом деле, они уже вошли в залив, где, рядом, в иной реальности, был заложен город Сан-Франциско.

— Доплыли! — сказал Дмитрий Лаптев, снял свою треуголку и перекрестился.

Его примеру последовали и другие.

Ещё день понадобился для того, чтобы найти более-менее удачное место для высадки. Конечно, можно было спустить и две имеющихся лодки сразу же после того, как корабль вошёл в бухту.

Однако был уже опыт у моряков, когда они высаживались на берег и тут же сталкивались с далеко не всегда дружелюбными туземцами. Однажды пришлось и пострелять.

И тут, если планировать конечно, что будет основана русская колония, нельзя начинать сразу со смертоубийства. Лучше, как это уже было сделано на Аляске, попробовать замириться с местными туземцами. Помощи от них может быть куда как больше, чем если с ними враждовать.

— Люди тут есть, — сказал Спиридов, указывая на подрубленные деревья.

— Люди есть везде, — несколько огорчённо выдохнул Дмитрий Лаптев, а потом приказал: — Харитон, Андрей — вам первыми быть, кому спуститься на этот берег русских земель.

Готовились две лодки, вооружались люди, всматривались в берега.

* * *

Крым.

5 декабря 1735 года

Меджлис я принимал во дворце хана. Всё же нужно этот дворцовый комплекс полностью отдавать под меджлис, который должен работать постоянно. Такой шаг будет и символичным, подтверждая, что больше нет ханской власти. Да и удобно. Бахчисарай располагался почти что в центре полуострова и беям, местным князькам, было возможно быстро добраться.

По моему требованию был изготовлен большой круглый стол, за которым сидели шесть беев и я. Я — Новоросский генерал-губернатор, который мог бы никого и не привлекать, тем более, что многие элиты, даже без своих богатств, или лишь с частью имущества.

— Сначала имею своим долгом сообщить, что дед мой сердечным приступом скончался в Петербурге, — начал я заседание. — Прошу почтить память славного сына крымского народа минутой молчания.

Переводчик перевёл, но беи не спешили вставать. Можно было счесть, что они таким образом не выказывают уважение к моему родственнику, но я списал это на незнание. Да и вообще — это традиция, перенесённая мной из будущего.

Однако скоро все встали и, понурив головы, некоторое время простояли в молчании. Было видно, что люди словно расстреляли самоуважение — пришли на поклон к победителям. Может только один из них, Аслан-бей, еще сохранял лицо. Но вот остальные, нет.

Отчасти это было так. Россия — победитель. Но если все начнут думать, что находятся под гнётом и всячески воспротивятся входить в систему экономических и политических взаимоотношений с Россией, толку не будет. Разве что кроме массовых репрессий, избежать которых у собравшихся есть шанс, если поступить разумно. Ведь всегда можно вытянуть скелет из шкафа, да вспомнить историю взаимоотношений Крыма и Москвы. И кто кого сжигал и людей угонял в рабство.

Но лучше уж попробовать замириться, смириться, пойти дальше. Тут лучшим способом будет экономическое взаимопроникновение. Тем более, что я готов немалым для этого пожертвовать — частью своего состояния.

— Карим-бей, — обратился я к своему родственнику, внучатому внуку деда. — Знаю, что ты, как и другие здесь собравшиеся, недоволен завещанием моего деда. Но волю этого уважаемого человека я оспаривать не намерен. Уже прибыл в Крым распорядитель последней воли моего деда, он подтвердит.

Я обвёл взглядом собравшихся, останавливаясь на каждом. Знаю, что здесь присутствуют далеко не все активные представители крымско-татарских элит. Но уж точно либо максимально лояльные, либо те, кто не осмеливается сказать поперёк. Или, как Аслан-бей, планирующий занять место моего деда в меджлисе. Этот деятель мне представляется не столько политичным, сколько ищущим выгоду своему роду.

Ранее подслушивали беев, когда они почти что день были во дворце, но я не встречался с ними. По разговорам было слышно, насколько все недовольны тем, что мне, отнюдь не татарину, хоть и родственнику Исмаил-бея, было передано большое богатство. Ведь все знали, что, когда Россия брала под контроль Крым, мой дед проворачивал такие дела, наверняка столько награбил, что легенды ходить будут. И все это переходит ко мне.

— Большую часть всего своего имущества, которое мне передаётся дедом моим, я хочу использовать на благо крымско-татарского народа, — после паузы решительно заявил я.

На меня посмотрели с превеликим интересом. Может быть, в чьей-то воспалённой фантазии сейчас рождалась надежда, что я прямо сейчас раздам людям большую часть наследства. Конечно же присутствующим здесь. Вот такой я, оказывается добрый самаритянин, ну или глупый человек.

Между тем я продолжал:

— На эти средства в Крыму и в других частях бывшего ханства будут строиться заводы и мануфактуры. России нужны лошади, которых вы можете выращивать; нужна шерсть, которую вы можете не только продавать, но и перерабатывать в ткани и одежду. Не вы, но тех, кого вы наймете. России нужны порты и процветающие города. И если вы готовы к тому, чтобы я этим занимался, и вы были со мной в доле — я вижу сытое будущее. Если кто-то думает, что Россия проиграет войну османскому султану, поспешу вас в этом разочаровать. Не ждите этого. Давайте работать.

— Сначала победить надо! — с вызовом бросил в мою сторону один из присутствующих, тот самый Аслан-бей.

— За этим дело не станет. Российская империя готовится к войне, и мы значительно сильнее, чем полгода назад, когда начали крымскую кампанию, — спокойно ответил я. — Что стало с сильнейшей армией Османской империей?

— Так как получается, родственник, — вмешался другой, молодой, но уже включённый в меджлис, брат Карим-бей решил высказаться: — Ты будешь создавать здесь свои мануфактуры, а что с этого будут иметь остальные? Это же будут твои мануфактуры.

— Я готов отказаться от половины долей в каждом из предприятий, передавая их на усмотрение меджлиса. Будет ряд запретов, куда эти прибыли распределять, но в целом половиной всего будете распоряжаться вы. Более того, двадцать долей от имущества я отдаю тебе, мой брат.

Лицо Карим-бея разгладилось. Он явно на такую мою щедрость не рассчитывал.

Я собирался сделать то, что в иной истории провернули с Японией. Нужно занять элиты предпринимательством. Ну или доходами от фабрик и заводов, которые будут строиться и частью передаваться беям. Япония смогла перестроиться, причем ее общество было куда как более консервативное. Тут же и на французском можно разговаривать. А часть беев одеты в европейское платье. Получится. А, нет, так попытаться стоит.

— Нынче мой помощник принесёт вам тот план развития Крыма, который был мной составлен. Заниматься его реализацией будет мой человек, и я дозволю меджлису направлять его, чтобы он не забывал о том, что крымские дети не должны голодать, — сказал я и жестом дал понять своему секретарю, что тот должен раздать бумаги.

Там, на двух языках — на французском и русском — был написан бизнес-план. Пусть уже забывают турецкий. План содержал не только экономические выкладки, но во многом определял политические расклады, по которым будет жить бывшая территория ханства. А нынче часть большого генерал-губернаторства Новороссия. Правда еще предстояло отвоевать немалые территории.

— Значит, ты назначен генерал-губернатором, нашим новым ханом? — констатировал один из присутствующих.

— Так уж вышло, что я наполовину татарин, — ответил я.

— Но гяур… — не унимался тот Аслан-бей.

— Если вы хотите, чтобы в Бахчисарае, или в Керчи работало медресе, чтобы мечети мусульманские не были превращены в православные храмы, забудьте это обзывательство. Иначе православные штыки будут заставлять вас это делать и найдут немало оскорблений, вспомнятся обиды. Возможность покинуть Крым у вас всё ещё остаётся, если что не устраивает, — сказал я.

— Без имущества уезжать? Без того, что было добыто нашими предками? — спросил другой бей.

— Не нужно вдаваться в историю, как именно накапливали ваши предки богатства. Иначе построить новый мир у нас никак не получится. Крымские татары неплохо зарабатывали на том, что ловили православных людей и продавали в рабство. И при этом сами пользовались рабами. Хотите, чтобы история повторилась, но с точностью наоборот? Чтобы вы стали рабами, но без права вхождения в русские элиты? — мой голос стал жёстче.

Крым и степь рядом с ним покинула уже большая часть татар. Отпускали детей, взрослых; чаще всего оставляли молодых. Нечего наполнять армию султана новыми рекрутами. Может быть потом отправим, или вон… В Америку. И даже при таких условиях нашлось немало тех, кто не хотел жить под властью России.

Я думаю, что они скоро вернутся. Никто такого потока беженцев в Османской империи не ждёт — там своих экономических проблем более чем хватает. Кормить детей и стариков с женщинами? Нет, они не будут. А воинов им не пускают.

— Тут же я обещаю вам, что дети будут накормлены, выучены. Но, конечно же, иго османского господства кончится. Нужно учить русский язык и уметь договариваться. Вы же подпишите нужные бумаги, станете князьями Российской империи, верными подданными трона, — сказал я, строго обвёл всех взглядом.

На самом деле я видел немалые перспективы для того, чтобы остатки крымских татар не просто выживали, но ещё и жили в достатке. Возможности экономической кооперации огромны.

В скорости, как я планирую, будет паритет между татарским населением и русско-многоэтничным. Ведь и немцы могут переселиться, сербов и болгар, опять же можно. Да, сюда будут переселяться русские полки. С ними придут и русские крестьяне, которые будут обрабатывать землю. Найдутся земли для посева пшеницы, подсолнечника, кукурузы.

Это уже не говоря о виноградарстве. С учётом того, насколько дорого стоит в России вино и винный уксус, дело может оказаться сверхприбыльным. Не все же немцам и венграм на нас наживаться. Крымское вино должно быть не хуже. Еще у самих татар немало коров, и здесь можно разводить быков на мясо.

— Дикое Поле уже в этом году начнёт разрабатываться. Потребуется много коней, волов. Взамен вы будете получать хлеб и зерно для прокорма своего скота. Всё это прописано в тех бумагах, что вы сейчас читаете, — говорил я.

Конечно, не был я настолько наивен, чтобы предполагать, что уже в следующем году в Крыму наступит рай. Да и имеющиеся здесь греки, армяне, евреи-караимы — все они составляют конкуренцию для крымских татар.

Однако… Я проявлю милосердие.

— Каждой семье, которая соберётся уезжать, Российская империя предоставит коня, повозку и пропитание на весь путь следования до Османской империи. Но на большее от меня не рассчитывайте, — сказал я и снова обвёл всех строгим взглядом. — Договор Исмаил-бея был подписан. Скоро сюда прибудут люди, которые займутся всем тем, о чём я вам рассказал. Если хоть волос упадёт с их голов — мы начнём действовать жёстко, не менее жестоко, чем вы относились к православным рабам. Учтите это.

На этом меджлис я закончил. Много слов не требуется, чтобы донести мысль. Зачастую много говорит тот, кто не уверен в словах. Я был уверен. Прозвучали предложения, озвучены последствия за то, если они не будут приняты.

Кое-что пока не сказал, но всем договоренностям это не будет противоречить. Так, согласно военной реформе, которую я начинаю продвигать в российских элитах, отслужившие пятнадцать лет и более, либо особо отличившиеся в боях солдаты будут получать наделы в Крыму и на Диком Поле.

Да, придётся вручную заниматься демографией — переселять сюда еще женщин и девушек. И эта история мне не очень нравится, но между тем… Боюсь представить, что будет, если в будущем Донбассе и Херсонщине станут проживать почти только мужики. Нет… лучше я стану скупать сотнями девушек и предлагать вдовым хорошие условия для переселения, чем вот это… Одни мужики…

— Постой! — выкрикнул переводчик, догнав меня. — С тобой хочет переговорить уважаемый бей.

Уже на входе в комнату, приготовленную для моего отдыха, я остановился.

Подошёл наиболее говорливый и, судя по всему, имеющий влияние среди беев, тот самый, якобы оппозиционер, Аслан-бей.

— Что за девица тебя сопровождает? Сестра или твоя? — спросил меня он.

— Воспитанница, которая мне близка как сестра, но при этом непорочна и не тронута мною, — ответил я, поняв, о чём идёт речь.

На самом деле я сделал всё, чтобы присутствующие беи увидели Гильназ. Да, возле неё был Смолин, который привлек её внимание, но он женат, и пусть хранит верность своей супруге. И, зная своего товарища… Не надо, слишком уж другая Гильназ. Она не сможет в блуде. И я не смогу это допустить.

Что касается намерения сосватать мою воспитанницу за какого-нибудь татарина — это вариант. Встаёт вопрос о вере: она склонна к исламу больше, чем к православию, и я не сумел её в этом убедить в обратном, но Гильназ посчитала, что смена веры повлияла на её судьбу и потерю любимого человека. Аллах разгневался.

Так что не вижу ничего, что могло бы повлиять на решение выдать замуж Гильназ, при этом предоставив ей немалое приданое.

— Сколько хочешь, чтобы она была моей? — спросил престарелый бей.

— Твоей? Если у тебя есть сын, который достоин и не женат, ты можешь мою воспитанницу взять не в жёны, а в невестки, — ответил я. — Она должна стать главной женой, первой. Только так. Нет… Я найду ей достойного. Только за ее приданное каждый захочет усилить свой род. Да и мое покровительство Гильназ, как собственной дочери.

Было не приятно мне, как человеку православному, понимать, что Гильназ может быть не единственной женой. Но не стал ломать традиции — мусульманам дозволено иметь несколько жён. Однако по соглашению, которое подпишут представители меджлиса, будет установлен значительный имущественный ценз для получения второй жены. Нечего… Скоро женщины будут в дефиците в этих краях и чуть севернее.

— И я ничего не прошу за неё, я по православной традиции сам предоставлю приданое за Гильназ, — сказал я и поспешил оставить татарина.

Пусть думает, узнают и другие. А мы подумаем и подберем жениха. Неимоверно хотелось спать. Мне предстояло ещё немало встреч в Крыму, в том числе с сообществами армян и греков; по одному представителю от этих народов должно было присутствовать в меджлисе.

Кроме того, нужно было осмотреть имущество, которое достаётся в наследство. И только в конце января я рассчитывал прибыть в расположение русской Южной армии.

Не мог я не участвовать, возможно, в самой важной войне России и Османской империи. С тоской о доме, о жене, о скором рождении ребёнка… Но с долгом.

Глава 16

Политика есть искусство приспособляться к обстоятельствам и извлекать пользу из всего, даже из того, что претит.

Отто фон Бисмарк

Бахчисарай

2 января 1736 год.

Как там мои? Юлька? Сын, ну или дочка, хотя лучше, чтобы сын?

Апатия, напала на меня, как токсичное облако. Пристроилась и следовала за мной по пятам. Вот так бы, как в детстве у костра, сказать: «Куда дуля, туда дым». А потом скрутить комбинацию и давай вертеть рукой с дулей налево и направо, пока кто не даст затрещину и не объяснит, что подобная конфигурация из пальцев неприличная.

Так нет же… Ни дуля, ни другие комбинации не помогали. Второе января, а я в больше чем в тысяче километров от жены, дома. Новый год для меня — это больше чем праздник. Это время, когда ко мне приезжали дети, внуки, правнуки. Я мог выговориться, проявляя красноречие и свой злобненький юморок. Почувствовать себя нужным.

А здесь… Да все могло быть хорошо, вот только сейчас тоскливо, а хандрить нет времени. Как белка в колесе. Все кручу и кручу колесо это, ускоряя бег. Хоть бы заработала динамо-машина и дала электричество от моих потуг. Хоть бы России и моей семье было хорошо от того, насколько я сейчас стараюсь все и везде успеть.

Нужно взять себя в руки, нельзя показать усталость. От меня зависит теперь много, начинаний столько, что справиться бы за всю жизнь, но не каждому дано. А я для себя и вариантов не вижу, чтобы остановиться и что-то забросить. Так что вперед.

Благо, что постоянно ищу людей, на которых можно будет повесить те, или иные направления. Вот и сегодня с такими у меня встреча. Приехали, наконец.

— Артемий Петрович, приступайте! И с Божией помощью, — сказал я после того, как мы обсудили основные направления работы моего заместителя.

Я уже было собрался направиться в сторону Винницы, как прибыл нарочный с сообщением, что Перекоп пересек немалый обоз с чиновниками, вещами, большим числом людей и военных в сопровождении. В том числе из моей дивизии. Значит, из самого Петербурга. И было несложно догадаться, кто именно направляется на полуостров.

— Почему я должен догадываться, кто именно сюда направляется? — отчитывал я нарочного.

Вот вроде бы проезжая Перекоп, я отдал инструкции, как и кого пропускать, что нужно выдавать документ. Дал даже форму и печать на временное пребывание, с необходимостью продления в Бахчисарае. Пока только тут, но скоро во всех городах Крыма это можно будет сделать.

А на проверку что вышло? Пропустили чиновников и даже толком имен не спросили. Безобразие. Но этим заниматься уже не мне, пусть я и являюсь наместником и генерал-губернатором Новороссии, в которую пока входит и Крым. Собственно он, да Очаков и входят. А дальше расширяться нужно.

Ехала команда, которой суждено будет либо прославиться, либо… Да хрена им горького с горчицей ядреной. Нет иного пути, как прославляться и строить новую Россию, Новороссию. И если эти люди не справятся, да еще при регулярном финансировании, то не справиться никто.

Артемий Петрович Волынский, уже немного отъевшийся и порозовевший, как мне казалось, был преисполнен решительности и готов доказывать свою полезность и профессионализм.

— Я благодарю вас, ваше высокопревосходительство… — начал было говорить Артемий Петрович Волынский, но я его перебил.

— Э, нет, я пока что превосходительство. Знаете ли не досмотрели мы несоответствие чинам, — усмехнулся я.

Действительно, по новому закону о государственном управлении и подчиненности Ея Великому Высочеству, наместники на местах наделяются временными высшими чинами первого класса и подчиняются только высшей, императорской власти. Но это действует только лишь на месте, чтобы иметь возможность самостоятельного принятия решений.

Так что я, если следовать новому закону, который еще не вошел в силу, но о котором все знают, и есть Его Высокопревосходительство, как бы не канцлер. Вот только за пределами Новороссии, я генерал-лейтенант и тайный советник, согласно гражданскому соответствию чину.

Интересно будет, когда русская армия станет брать под контроль новые территории, которые тут же входят в состав наместничества и генерал-губернаторства Новороссия. Вот, до взятия, условно Аккермана, я тайный советник, а как водрузиться русский флаг над крепостью, уже вровень с Минихом. А в гражданских вопросах, так и выше его.

Странная ситуация, но не думаю, что она будет частой в истории России. И я такой один, и обстоятельства уникальны.

— Господа, а чего же вы молчите? Высказывайтесь, каково мнение о моих предложениях, — обратился я к присутствующим.

А были здесь сразу девять человек, из которых, наверное, главными персонами стоит считать Артемия Волынского, моего заместителя в качестве наместника Новороссии. Ну и Петр Михайлович Еропкин со товарищи, с целой группой архитекторов, таких талантливых, как Иван Яковлевич Бланк.

Волынский, Еропкин — это вершина айсберга. Но они ещё ехали со многими своими помощниками, секретарями, заместителями. Еропкин так и вовсе ещё вёз две строительные бригады.

Я был действительно рад, что этот архитектор откликнулся на мою просьбу. Впрочем, если бы он хотел продолжать заниматься тем, к чему лежала душа (архитектурой), то самое место ему именно здесь, а не в Петербурге.

Здесь я обещал ему простор, финансирование, полёт фантазии. Хочет, наконец, закрыть свой гештальт и построить комплекс зданий, что спроектировал еще при Петре Великом? Да пожалуйста. Пусть даже и называет так же: Александро-Невский монастырь. Правда тут нет Невы и думать о монастырях рано. Но все же, как будет угодно. Два года смотрю на результат, если нравиться, то даже не вмешиваюсь в работу творцов.

— Все сие осмыслить нужно. На словах, так рай земной, не иначе, — сказал за всех Волынский.

— Тогда за работу. И я благодарен вам, мужественным сынам своего Отечества, что решились, не убоялись, — сказал я.

Да, опасно сюда ехать. Особенно с побережья Финского залива должно казаться, что в Крыму все еще продолжается война. Вот только прибывающие люди не из робкого десятка. Было бы иначе, так не затеяли бы заговор против Анны Иоанновны. Проиграли, конечно, но смелость будь какую проявили.

— Я только лишь, господа, ограждаю вас от романтических фантазий, что вы способны создать некий идеальный справедливый мир, — обращался я на совещании уже ко всем прибывшим. — И прежде всего нужно начать с Севастополя. Сперва все необходимое: порт, склады, казармы, фортеции. Ну а после что угодно. Создавайте прекрасное.

Безусловно, откладывать в долгий ящик строительство этого города и порта, если уже поступила часть финансирования и даже есть команда строителей и архитекторов, нельзя.

Более того, на последнем заседании Государственного совета, где я присутствовал, поднимался вопрос о необходимости ускоренного строительства Черноморского флота. Да, из сырого дерева, но это крайняя необходимость, чтобы иметь хоть сколько-нибудь кораблей и защищать уже русские порты в Крыму.

Придется повторять фокус Потемкина из иной реальности. Но иначе нельзя. Победим османов, или заключим с ними прочный мир. Вот тогда и можно и лес сушить, и более грамотно подходить к постройке флота.

— Когда вы утвердите план строительства города и порта, а также Севастопольского дворца, генерал-губернатор? — деловито спросил Петр Михайлович Еропкин.

— К великому сожалению, не располагаю достаточным временем. Придётся вам посыльными прислать план, если он будет готов в ближайший месяц, на что я рассчитываю. Буду в Виннице, — отвечал я. — Но утверждать буду только лишь портовые здания, казармы, фортеции. Иное хотел бы увидеть неожиданно и поразиться вашим гением.

Архитектор, этот один из образованнейших людей Российской империи, согласительно кивнул.

Не было у них выбора, где служить своему Отечеству. Некоторые шаги я смог предпринять, чтобы их не принимали в обществе. Ведь как-никак — я формально глава Тайной канцелярии. Или не формально, все же своих людей я оставил, так сказать «на хозяйстве». И теперь все общество ждет, когда я начну головы рубить. А я все разочаровываю. Но не спешат люди подвергать мое право карать сомнению.

Да уж, получается, что наш пострел, то ест я, везде поспел. Везде я. Но пропускать хотя бы начало весенней кампании Русско-турецкой войны, и участвовать в первых сражениях с Османской империей я не мог себе позволить.

Конечно, буду принимать еженедельные доклады о том, что происходит в Петербурге. Но был почти уверен в том, что на время политическая обстановка там стабилизировалась. Если и ждать от кого-то выпадов, то это должен быть Остерман. И не сейчас. Пока что он будет пробовать всюду продавливать свою повестку. И если она будет противоречить моим начинаниям… Не хотелось бы.

Да и в целом, в Петербурге остаются мои люди, которые, если что, то обязательно сообщат о проблемах, ну а я уже быстро прискочу. Если конечно не подставлю своим отъездом русскую армию.

Смущала лишь обстановка со Швецией. Но и здесь были свои, как мне кажется, весьма логичные и последовательные выводы. Нам выгодна заморозка войны. Пока шведы не могут ничего толкового предпринять, особенно когда в строй войдут купленные мной за деньги Фонда, пусть и устаревшие, но всё-таки боевые корабли.

Ну и с наших верфей должны выйти в скором времени ещё два линейных корабля и три фрегата. Если к этому прибавить Архангельскую эскадру, которую, так или иначе, но необходимо выводить в Балтийское море, то шведский и русский флоты оказываются в паритете.

А еще, при успешной Турецкой компании мы можем очень удачно разыгрывать свои карты. Например, можно намекнуть Дании, что Россия может встать на сторону Гольштинии в ее споре за Шлезвиг. Там, в Гольштинии, как-никак, родственничек, внук Петра, растет. Ну если мой приказ об отмене акции по Карлу Петеру Ульриху, ставшему в иной реальности Петром III, достиг Ивана Кашина.

— Я настаиваю, господа, чтобы вы вели себя крайне осторожно и в меньшей степени заигрывали с местными элитами. Пока мы их не приручим есть с нашей руки, пока не будет совместных предприятий и не будет зависимости от России, они всё ещё могут показывать враждебность, — наставлял я свою команду. — Не приведи Господь, если русская армия проиграет хоть в одном сражении, и вовсе поезжайте на Перекоп. Тогда местные могут совершить глупость. И дайте армии за эту глупость их наказать.

Можно сказать, что я был даже в какой-то степени окрылён. Уж не знаю, насколько были профессионалами те люди, которые помогали в иной реальности Григорию Потёмкину отстраивать Крым и Новороссию, но моя команда подобралась что надо. Не без червоточинки, конечно, но и это мы оговаривали.

— Артемий Петрович, всё своё имущество, которое я имею в Крыму, — всем этим вы вправе распоряжаться по своему усмотрению. Но, не извольте гневаться, а я напомню про наш разговор, — сказал я напоследок Волынскому.

Да, мы с ним поговорили насчёт воровства. Причём я прекрасно понимал, что этому человеку мало сказать, чтобы он не прикарманивал то, что ему не принадлежит.

Поэтому предложил выстраивать такую систему, при которой он может зарабатывать немалое количество денег и даже легально. Если приумножить то, что сейчас уже имеется, то двадцать процентов от прибыли, а это очень немало, может вполне официально, не скрывая ничего ни от кого, оставлять себе. Остальное же вкладывать в развитие. В Казанской губернии у него получилось. В этот раз мотивации наверняка больше, как и поддержки.

— На сим, господа, предлагаю закончить с делами и отобедать. Блюда у нас будут местные, вам к ним привыкать, — сказал я. — Да и Новый год же только вчера был. А мы все о делах.

Впрочем, не знаю, насколько можно считать местным блюдом долму, особенно ту, которую будет готовить повар-армянин, или он же приготовит ещё и плов, правда, из риса и приправ, которые я собрал в немалом количестве в Хиве.

Кстати, рис и просто огромное количество приправ в Хивинском ханстве составили немалую статью расходов. Но теперь я уверен, что петербургские и московские рестораны, которые всё ещё частично принадлежат мне, смогут изрядно удивить гурманов.

На следующий день я проработал с документами, пока все мои люди готовились к отъезду. Нужно было подбить все дела, еще раз осмыслить произошедшее в Крыму, и отправляться.

Было о чем подумать. Ведь я вступил в наследство. Поверенный деда, который и показывал мне завещание, прибыл в Крым и лично сопровождал меня, показывая и рассказывая, что к чему. Все записывали, фиксировали, собирали, а порой так и «на коленке» делали документы. В Крыму с этим так же не важно, или даже сильно хуже, чем в остальной России. Хотя, казалось, куда еще. Но нет предела «совершенству» разгильдяйства.

Я не знаю, где набрал столько серебра и золота мой родственник, предполагаю, что он изрядно опустошил кладовые своих соперников во время Крымской кампании российской армии. Но факт — я миллионер.

И нет, эти деньги мои только лишь до поры до времени, и я, действительно, не отказался от своей идеи вкладывать в Крым, а потом и в Новороссию большие средства. Эти места могут и станут жемчужиной Российской империи. И со временем вернуть мне вложения со сторицей.

Более того, приказчику и другу деда, Девлету, тому самому приказчику, я уже дал распоряжения, чтобы он отправил людей даже в Италию, но обязательно купил хорошие сорта винограда. Вот хочется мне стать ещё и виноделом.

Но, а тот, почти что дворец, который находится в Керчи и принадлежал моему деду, я отдал под медресе. Есть вероятность, что меня в России будут за это даже линчевать.

Да, религиозная обстановка в Российской империи не такая уж и строгая, как могла бы быть лет сто тому назад, но всё же. Вот только подобный мой шаг был настолько оценён не только местными князьками, но и немалым количеством менее статусных крымских татар, что дело того стоило.

Россия в Крым пришла не для того, чтобы угнетать. Россия пришла сюда править по чести и совести. И я очень хотел вложить этот нарратив и Елизавете Петровне, и будущему императору или императрице, в зависимости от того, кого родит Анна Леопольдовна.

Не может огромная империя, которой нужно собирать немалое количество земель с разным вероисповеданием, выступать против хоть бы и буддистов или мусульман. При этом, конечно же, всячески, прежде всего, экономическими мерами, нужно поощрять переход в православие, не оставлять ни у кого сомнения, что именно эта религия является господствующей, пусть и остальные ни в коей мере, ну или почти что, не притесняются.

Вот я только что говорил Волынскому и его команде, чтобы они не идеализировали, а ведь сам такой же. Но разве же не романтики и нарушители спокойствия двигают историю?

* * *

Вена

5 января 1736 года

— Вы же понимаете, что наша встреча должна остаться в тайне? — спросил на французском языке носитель немецкого наречия.

— В наших интересах было бы, конечно, отразить общественности и правителю, императору, не только договорённости, но ещё и все нюансы соглашений, — всё на том же французском языке ответил носитель турецкого наречия.

Австриец насупился. Ему особо нечего было противопоставить османскому визирю. Однако и османами, и австрийцами разыгрывалась лишь одна карта — это Россия. И вот тут у Габсбургов было некоторое преимущество хотя бы в том, что всё ещё не расторгнуто союзное соглашение между их империей и Российской.

Удивительно, но министр иностранных дел Австрийской империи Филипп Людвиг Венцель фон Зинцендорф, все еще считал, что с Россией можно объясниться. Мол, проиграли мы свою войну, нечего больше делать, как только заключать мир с османами. Понять и простить!

— Вы так не волнуйтесь, господин министр, ведь с вашей стороны всё выглядит очень даже правдоподобно. Потерпели два поражения кряду, потеряли большое количество оружия в бою, ну или почти… Когда ваша армия спасалась бегством. Так отчего же опасаться мнения русских? — приторно-вежливо улыбаясь, говорил османский визирь.

Причем это был очередной визирь. Султан менял их уже стабильно раз в полгода. Да и не было у него доверия к прежнему, который грузин, хотя и был правоверным.

Визирь Силахдар Дамат Диметокали Мехмед-паша, тонко разыгрывал свою партию. Он прекрасно понимал, что австрийский министр отнюдь не горит желанием покинуть свой пост, да ещё и с таким позором. Проиграть османам на старость лет своих. И позорная политика была накануне от Австрии.

С одной стороны, австрийские войска — непонятно чего выжидали — не спешили на помощь своим русским союзникам, чем уже не очень лестно себя зарекомендовали. Ведь русская армия во всю воевала с турками.

С другой стороны, австрийцы действительно проиграли: поражение австрийских войск под Белградом было ужасающим. Османские войска, разгорячённые желанием отомстить за свои поражения в Крыму, отыгрались на австрийцах по полной.

Если бы это поражение было подано так, как оно на самом деле и произошло, то позора всей Священной Римской империи было бы не избежать. И тогда уж точно французы решили бы воспользоваться моментом и начать своё наступление. И пруссаки, несмотря на болезнь старого короля и ещё не захватившего полноту власти короля нового, Фридриха, также рискнули бы. А так — умные поймут…

Все посчитают, что австрийцы воевали для видимости, но никак не в полную силу. Мало того, догадываться будут, что таким вот образом, еще и османам помогли.

— Как вы знаете, я свои договорённости перед вами полностью выполнил. Я поблагодарил вашего правителя за предоставление значительной военной помощи османской армии в её священной борьбе против России. Я оправдал поражение ваших войск. Чем вы мне оплатите? — спрашивал визирь.

Особой благодарности к своему собеседнику австрийский министр не ощущал. Он прекрасно понимал, что война Австрии с Османской империей, едва-едва начавшаяся, тут же принесла поражение его стране.

А ведь министр фон Зинцендорф был одним из тех, кто убеждал императора, что не одним Евгением Савойским сильна Австрия, что любой австрийский полководец с той отличной армией, которая якобы есть у Австрии, сможет бить хоть османов, хоть русских, хоть самих французов.

Оказалось, что смертельно больной великий полководец Евгений Савойский был всё-таки больше, чем штатный военачальник. Он был гением. Может быть тем, кого сейчас и не хватает Австрии. Был, потому как сейчас находится при смерти, и медики говорят лишь только о продлении страданий, но не о его выздоровлении.

— Когда будет передано наше серебро? Ну, или золотом предпочитаете расплачиваться? — явно насмехался османский визирь. — Смею заметить, что от Белграда мы можем продолжать наступление и на Вену. Мне с большим трудом приходится сдерживать порывы правоверных всё-таки завершить то дело, которое мы не завершили пятьдесят лет назад.

— Мы уже заключили мир, — напомнил министр.

— И тайные соглашения к нему. Не будет выплат и оружия, не будет и мира, — усмехался Мехмед-паша.

Министру приходилось проглатывать и такие вот вызовы. Нет, не была Австрия столь слаба, как это пытался преподнести османский визирь. Уже сейчас формировались новые полки, дивизии, вооружались, обучались. И не сказать, что и уже обученная армия полностью была уничтожена.

Фон Зинцендорфа пугала та лёгкость, с которой Россия смогла прибрать к рукам Крым. Казалось, что вся русская империя будет толкаться возле турецкой крепости Азов и уж точно не прорвётся через Перекоп и не возьмёт все турецкие крепости в Крыму. Очаков… Взятие его оказалось будничным делом, словно бы и не крепость это была, а так, острог небольшой.

Но по факту получилось так, что русские далеко не всеми своими силами смогли добиться весьма впечатляющих результатов. И сейчас вся Европа смотрит на то, как же будет развиваться весенне-летняя кампания.

Министр знал из агентурных сведений, да и русские от австрийцев особо не скрывали, что фельдмаршал Миних смог сформировать ещё более сильную армию, многочисленную, с привлечением множества азиатских кочевых племён. И то, с какой лёгкостью, учитывая, что основные русские силы находились на юге, они смогли решить вопрос со Швецией, также вызывало немало вопросов.

Австрия боялась того, что русские очень крепко встанут не то, что в Валахии и Молдавии, но смогут закрепиться и на Балканах. С чем судьба не шутит — того и гляди, возьмут Константинополь.

И вот в таких позициях австрийская империя сильно проигрывала, намного сильнее, чем даже при победе Блистательной Порты. Австрии нужна была Россия как младший союзник, но не как тот, который диктует условия и который может лишь своим одним словом решить исход будущего европейского конфликта.

— Золото будет вам передано в ближайшее время. Как и контрабандные поставки вооружения. И в этой войне, как вы должны понимать, мы будем всячески улыбаться русским, но при этом тайком молиться за ваши победы, — признался министр фон Зинцендорф.

С большим трудом ему удалось убедить старого императора, что Австрия не проиграла, она хитрит и отстаивает свои интересы. Ну и для этого нужна тайная передача османам многих видов вооружения.

Под Белградом неожиданно османское войско нанесло удар на рассвете, австрийцы побежали, оставляя и порох, и артиллерию, только лишь успев прихватить свои знамёна. Это, действительно, могло выглядеть так, будто оружие передали османам.

Более того, в свете предстоящей войны французы заверили Австрию, что никаких боевых действий, до момента решения вопроса между османами и русскими, они вести не будут. Франция была в союзных отношениях с османами, и при французском дворе крайне не понравилось то, как русские с лёгкостью разбили французский десант под Данцигом. Такой сильнейший союзник Австрийской империи, как Россия, был Франции не нужен абсолютно.

Так что удивительным образом складывались точки дипломатических соприкосновений у, казалось бы, почти что воюющих государств — Франции и Австрии.

— Что ж, господин министр, я не вижу больше никакого смысла пребывать мне в Вене. Тем более, что не могу насладиться вашим прекрасным городом, который мог быть ещё более прекрасен, если бы пятьдесят лет назад нам удалось бы взять его под свою праведную руку, — сказал визирь, заканчивая встречу.

Это был ещё один удар по щекам австрийской дипломатии. Принимающая сторона должна была завершать встречу. Но так как всё происходило с глазу на глаз, то и подобное министр проглотил.

И во всех своих унижениях фон Зинцендорф винил только лишь Россию. Вот зачем они взяли Крым, разбили шведов и сейчас усиливаются так, как никогда в истории? Зачем они собираются лезть на Балканы? Ведь точно русские не ограничатся победами и взятием крепостей до Дуная.

Визирь встал, натужно поднялся и министр. Они пожали друг другу руки, при этом вполне искренне радуясь итогам встречи.

Смутное время. Идет битва за трон — немцы, татары, поляки, казаки, бояре.

Каждый стоит за своего царя. А какой нужен Родине? Ответ знаю только я. Мне и решать!

1-й том со скидкой: https://author.today/reader/464355/4328843

Глава 17

Можно сопротивляться вторжению армий, но вторжению идей сопротивляться невозможно.

Виктор Мари Гюго

Винница.

17 января 1736 год.

И все же я начинаю привыкать к комфортной жизни даже в почти что в походе. Здесь, в Виннице, где находится сейчас немалая часть русского войска, у меня и дом и свой повар. Не хватает оркестра, может еще балета и оперы.

Сколько критиковал сибаритов в армии, а сам становлюсь на эту же кривую дорожку. Так что утром, как только проснулся, решил развлечься не едой, вином и досужими разговорами о вечном, а тренировками.

На данном этапе сюда, в Винницу прибыло половина той дивизии, с которой я громил шведов. Хотелось бы всех этих героев к себе забрать. Вот только вышла такая сборная солянка из разных подразделений, да еще и частью нужно было отравить людей обучать хивинцев, что только половина.

Между тем, я уже знал, какие полки ко мне примкнут, ну и какие иррегуляры рядом со мной встанут. Этих степных воинов и казаков больше всего, странным образом так получается, именно в моем корпусе.

С крымскими татарами все ясно. Нашли пять тысяч воинов, которые согласились воевать на правильной стороне. И даже можно им доверять, так как все семьи этих бойцов известны и мало ли что… Как на Востоке — заложники представляются главным мотиватором не творить глупости.

Понятно мне более-менее и с башкирами. Я проходили через Башкирские степи и понимал, что популярен и известен там. Так что они сами напросились. Да и сомневаюсь я, что старшина Алкалин, ставший главным предводителем башкирского войска хотел бы воевать под чьим иным командованием.

Казаки? Вот чего они, прямо-таки шестью полками ко мне набиваются? Станичники же ломают мне всю систему, тактику. Ведь среди этих полков можно собрать только может четыре конных. Остальные, к моему вящему удивлению, пешие. Рассыпной строй? Тогда нужно думать о том, чтобы давать им штуцера и новые пули.

Но, как мне кажется: отдай казаку что-нибудь и забудь об этом, вряд ли вернут. Они не плохие люди, и даже не страдают коллективным расстройством памяти. Они вот такие… Жизнь научила брать, но она же и диктовала правиле не возвращать. Это уже генетически заложенные вопросы выживаемости.

А я выстраиваю целый новый род войск, стрелков. Уже и названия есть: Первый стрелковый полк и Второй стрелковый полк. На большее число солдат и офицеров штуцеров пока вряд ли хватит. Тем более, что я обязательно ввожу в каждом полку роту стрелков, а в каждой роте плутонг. Разные задачи стоят перед воинскими подразделениями и возможность поражать врага с недоступного для его ответных действий расстояния — это то преимущество, которое может стать залогом наших будущих громких побед.

Хотели отдать мне еще и калмыков. Но я уперся рогом и ни в какую. У меня нет предубеждений по отношению к этому народу. Напротив, я бы с удовольствием хотел иметь в своем распоряжении этих воинов. Как раз и не хватает конной атаки в копья для рассечения вражеских войск. Ну или когда штуцерники будут выбивать издали офицеров из строя каре, такие конные могли бы навалиться и разгромить растерявшегося противника.

Тут во краю угла встает вопрос веры и вражды между калмыками и башкирами. Сильно часто они воевали. И отголоски войны начала века, когда калмыки прикрылись Россией и удачно бивали башкир, и ныне слышны.

Так что теми силами, что у меня были, я организовал учения. И не зря. Уже первые два дня показали, насколько неорганизованные мои подразделения. Сколько не присылай реляций и приказов по усилению санитарного состояния войск, все равно…

— И вот так получается, Иван, что за два дня у меня потери почти два десятка человек, — говорил я, почти что жаловался, Кашину.

Он прибыл в расположение буквально ночью, под самое утро. Ну и я сразу же пригласил своего товарища на беседу. Соскучился я вот так, почти что без чинов, говорить с людьми. Все время нужно быть жеманным, выбирать слова. Этикет этот… Мало в церемониалах души.

— Александр Лукич, так что делать станете? Наказывать? — спрашивал поручик Кашин меня, скорее для того, чтобы поддержать разговор.

— Уже. Но не шибко плеткой махал. Негде взять иных офицеров и солдат. Этих воспитывать нужно. А потери больше у степняков. У них нет порядку, — говорил я.

— Ну ты рассказывай больше, как там… В Неметчине?

— Не хуже, мне сдается. Но и не лучше. Как и у нас, может только чуть чище на улицах, но сложнее в людях. Кожный тянет на себя и к себе. А где забота о ближнем? Видал я много сирых и убогих в Гольштинии. Уже поехали бы к нам, да работали. Нам всяко людишек не хватает, — сказал Кашин.

И я понимаю, что он некоторые слова говорит лишь для мне угодить, словно бы перефразирует то, что я и сам ему рассказывал. Но все равно мне уютно с Иваном разговаривать. Он словно бы напоминание мне об истоках, как я появился в этом мире, как делал первые шаги. А после уже сколько событий, когда неизменно Кашин был рядом!

И вот сейчас мы сидели и пили чай со сладкими сухарями. Наливали кипяток из самовара, которые в малых партиях стали изготавливать в одном из новых цехов Охтынского Петербуржского завода. Душевно. Особенно после того, как и я сам побегал три дня по окрестностям Винницы, обучая походным правилам свои войска.

И нет, я несколько сгущаю краски, когда говорю, что с санитарным состоянием в моем формируемом корпусе все плохо. Те подразделения, которыми я командовал ранее, уже многому научились, выработали привычку. Это скорее новые полки не дотягивали до нужного уровня. И не хотелось бы, чтобы они учились во время войны, а все понимали и исполняли сейчас.

— Впервые скажу, Иван, что я доволен тем, что ты не выполнил моё задание, — с усмешкой обратился я к Кашину.

— Александр Лукич, так вы же сами послали людей разыскать меня и предотвратить, как вы изволили изъясняться, акцию, — возмутился мой старый знакомец, несмотря на огромную разницу в чинах, так и друг.

Ну, ничего, с чинами ему помогу. А вот то, что я не перестал чувствовать в этом человеке искренность и родственную душу, — стоит многого. Кстати, подучить нужно, конечно, но Кашин получил свой опыт агентурной работы за рубежом. Может в этом направлении попробовать его?

Или все же мне для таких дел нужен дворянин с хорошим знанием иностранного языка? Даже не представляю, как удавалось Кашину лавировать на чужбине, когда у него жуткий акцент, да и откровенно скверное знание немецкого? Но справился же! Вот сидит передо мной, живее всех живых.

— Что скажешь о том мальце? — развалившись в кресле, спрашивал я.

— Карл Ульрих Петер — дитё неразумное, зело боязливое и пристрастное к вину, — начал рассказывать мне о единственном пока наследнике по мужской линии российского престола.

Тот, кто в иной реальности стал Петром Третьим, кто отдал все завоевание русской армии в ходе Семилетней войны и просто ненавидел Россию, сейчас мальчик шести или семи лет. И уже в этом возрасте, как удалось выяснить Кашину, норовит выпить вина, исполняя роль взрослого. Причём за это же он потом получает серьёзную взбучку, откровенные издевательства и унижения. Но всё равно…

Может это какая-то уже форма извращения? Серьезных психологических отклонений? Хотя говорить о таком, что мальчику нравится, когда его наказывают? Это явно перегибаю палку.

Я отдавал Кашину приказ на ликвидацию Петра Ульриха, внука Петра I. Но потом ситуация стала резко изменяться, и я уже подумываю над тем, чтобы этот мальчик стал шведским королём. Все же родственник.

Но с другой же стороны, я уверен в том, что где бы Карл Петер не правил бы, все равно, характер его уже формируется. Он не будет глупым, он будет психически неуравновешенным, без тех качеств, которыми обязан обладать каждый правитель.

А то, как в иной реальности этот деятель позволял себе распоряжаться огромными территориями, даря их своему кумиру Фридриху Великому, меня заинтересовало. Пусть бы он же, будучи шведским королем, а ведь Карл Петер является одним из главных претендентов на шведскую корону по смерти нынешнего короля, так же отдал нам Финляндию. Или загнал северного соседа в такую яму, откуда Швеция уже никогда бы не выбралась. Судя по всему, этот мальчик способен на это.

— Ты выкрасть его сможешь, если потребуется? — спрашивал я Кашина.

— Да. Я подобрался близко. Мог и убить, мог и украсть, — спокойно отвечал Иван и я верил его словам. — Есть там нынче люди, которые за добрую плату готовы присматривать за Карлом Петером

— По деньгам не беспокойся. Отправишь в Гольштинию столько, сколько нужно. Я по весне собирался большой торговый караван туда снарядить. Нам их коровы нужны, кони. И будет возможность передать деньги. А пока… Поезжай в Петербург. Да разузнай там все, как работает Степан, Фрол. Справляются ли, что говорят в обществе обо мне, — давал я следущее поручение своему агенту.

Уже следующим днем Кашин убыл. Я же, проведя агрессивное и очень эмоциональное собрание с офицерами, накрутив их по санитарии и отсутствию обучения личного состава, наконец принимал Виллима Виллимович Фермора. За отсутствием Миниха, отправившегося проверять другие места дислокации русских войск, именно этот генерал оставался за главного. А должен был по званию, я.

Генерал-майор Фермор смотрел на меня с недоверием и завистью. Либо этот человек не умеет скрывать эмоции, либо они столь сильны, что спрятать невозможно.

Да, мне приходится мириться с тем, что в глазах многих полковников и генералов, давно сидящих на своих чинах, я — выскочка. Ну или тот, кто заработал чины и ордена «через постель». При этом, почти каждый с удовольствием помял бы Елизавету Петровну. Так что это зависть. Чувство нехорошее, но как въевшееся пятно, почти что и не выводимое из людей.

Скрыть от общества то, что у меня была близость с Елизаветой Петровной, да ещё и с Анной Леопольдовной, не представлялось возможным. Да и нужно ли? Я же старался быть выше этих досужих размышлений. Тем более, что со мной все равно охотно разговаривали, улыбались, порой и кланялись. А взгляды… Переживем.

Хоть бы посмотрели на то, что я делаю, и на то, что именно я разбил шведскую армию. Но, по мнению многих, сделано это было с такой лёгкостью, что справился бы любой.

Собака лает — караван идёт. По такому принципу я и живу. Мне плевать на то, что думают даже генералы. Теперь в моих руках есть ещё и Тайная канцелярия — при надобности всегда можно состряпать дело на любого недоброжелателя, решившего идти против. Поступать так — последнее дело. Но механизмы имеются. И общество об этом догадывается.

— Прошу вас, господин генерал-майор, присаживайтесь! — сказал я, указывая на стул.

Я был всё в том же доме, который постепенно превращался не столько в жилое здание, сколько в штаб. После бега по морозному воздуху, гоняя солдат, и сам немного прихворал. И теперь старался подлечиться. Это мне наказание такое, что людей мало жалею? Ну так тяжело в учениях — легко в бою! Эту истину, никто не отменял. Правда еще слишком мал тот, кто ее должен произнести. Сколько нынче Александру Васильевичу Суворову? А не принять ли его в «суворовское» училище, что в этом году планируется открывать в моем поместье?

— Его высокопревосходительство дал мне указание всячески вам содействовать, когда вы прибудете, — сказал Фермор. — И я вынужден это делать.

Определил, что он не особенно по доброй воле работает со мной. Ну да мне с ним детей не крестить — потерпит.

А вот правда: кого взять крёстным моему ребёнку? И хоть бы мальчик родился. Наследника хочу. А уже потом — пускай девчонки.

Мысли понесли не в ту сторону. Может, всё-таки съездить в ближайшее время в Петербург? Я бы лучше, конечно, встретился с Юлей в нашем поместье — всё-таки это ближе, и не нужно распыляться на множество дел, как если быть в Петербурге. Но вряд ли любимой жене пойдёт на пользу зимнее путешествие. Рисковать ею и ребёнком я не могу себе позволить.

— Списки подготовлены? — отказавшись от намерения предложить генерал-майору кофе, перешёл я к делу.

Обойдется и без кофе. Завистник!

— Пока только пяти дивизий, — деловито ответил Виллим Вильямович.

Был бы он моим подчинённым, обязательно бы отчитал за такую нерадивость. Ещё два месяца назад ему было поручено подготовить списки всех старослужащих солдат Южной русской армии.

Причём расхлябанность налицо. Разве такие списки не должны быть в полках? Разве не обязаны полковники вести учёт своих солдат с указанием сроков службы и заслуг? У меня теперь все учатся такому обязательному документообороту.

— Попрошу вас, господин генерал-майор, эти списки предоставить моему секретарю. А вас — в кратчайшие сроки подготовить недостающие, — деловым, требовательным тоном сказал я.

Скоро, к февралю, в главное квартирмейстерство, то есть штаб, но он пока называется именно так, Южной армии должны будут доставить печатные станки из Киева. С ними же прибудут и люди, умеющие на них работать.

Я собирался максимально мощно морально подготовить — ну или, если так выразиться, «накрутить» — всех солдат и офицеров. Для этого думал организовать газету, условно — «Русское оружие».

Возможно, потом эта газета будет издаваться где-нибудь в Москве или Петербурге, а то и станет журналом.

С солдатами необходимо разговаривать: даже им, чаще всего простым исполнителям, нужно растолковывать, за что и почему они воюют. Каждый солдат должен знать свой маневр! А по моему мнению еще и знать, за какую правду война, и что мы правы.

И к вопросу я хотел подходить разносторонне. С одной стороны, издать небольшие исторические справки, подкреплённые толикой художественного вымысла. В них — о зверствах, которые творили турки. Тут следует упомянуть и Византию, и героическое сопротивление османской агрессии сербов. Уверен, подобные рассказы будут интересны не только русским солдатам и офицерам, но и тем же сербам, болгарам, хорватам.

Если нам будет удаваться военная кампания следующего года, вполне можно будет отрабатывать и «Южнославянский», и «Греческий» проекты — всё под лозунгом: «Лишь тот народ достоин своего государства, кто готов проливать за него кровь». Устроить партизанскую войну, отдавать трофейное оружие и не только. И это сильно должно подтачивать силу Османской империи, которую, как я надеюсь, мы уже изрядно уменьшили победами в Крыму и под Перекопом.

С другой стороны, необходимо мотивировать солдат тем, что каждый разумный подвиг будет оценён.

Поэтому нужно чётко прописать систему награждения. Георгиевские солдатские кресты уже должны массово изготовляться на предприятиях в Туле. Однако, быть может, не сам крест окажется для практичных людей полезнее, как выплаты, которые за ним последуют.

А ещё необходимо разъяснить суть военной реформы, которая всё-таки, наконец, утверждена.

— Я считаю делом чести и долга высказать своё мнение: считать, что солдат следует увольнять со службы по истечении пятнадцати лет — это ослаблять армию, — высказывался генерал-майор Фермор, когда мы стали обсуждать реформу и первые шаги, которые нужно будет сделать уже сейчас.

— Увольнение со службы преданных Престолу и Отечеству здоровых, сильных мужей — это, напротив, укрепление наше на любых землях, где пройдётся русская армия. Или нам в том же Крыму держать на постоянной основе не менее тридцати тысяч солдат и офицеров, или нам расселить землепашцев, которые будут и хлеб давать, и за Империю грудью стоять, — вынужденно объяснял я.

Как уже стало понятно, фельдмаршал Миних скинул вопросы военной реформы на Фермора. Не понимаю, почему Христофор Антонович Миних не принимает деятельное участие в реформе. Он лишь согласился с ней, и то, уверен, нехотя, лишь в угоду политической ситуации в России, чтобы не портить отношения с новой властью. И все, больше не при делах.

И если генерал-майор Фермор не будет хотя бы понимать, для чего всё это делается, он никогда не сработает должным образом. Почему не принимают? Я не вижу противоречий, а только лишь пользу.

— И ещё, — продолжал я, — Если вдруг случится такая война, что русской армии потребуется быстро увеличить число солдат, у нас будет кого призвать. И таких рекрутов обучать уже не придётся: они тут же вспомнят службу, и армия не пострадает в выучке. И земли, которые они оставят, будут обработаны и их семьи продолжат выращивать хлеб и мясо.

Узколобый всё же Виллим Вильямович — не мыслит масштабами державы. Ведь подобной военной реформой Россия практически решает вопрос о заселении Дикого Поля.

Сильные, мотивированные, по увольнении со службы ещё и при деньгах — бывшие солдаты за пять–шесть лет освоят все те чернозёмы Дикого Поля, которые станут поистине житницей Российской империи. И здесь, на этих территориях, в Новороссии, мы получим лояльное нам население — крепких земельных собственников. Которые вряд ли в большом количестве пропьют свои земли. Разве это не благо для всего Отечества?

Вот это я и пытался объяснять битых часа три. Не уверен, что получилось убедить завидующего мне генерал-майора. Но доводов было приведено столь много, что проигнорировать их все просто невозможно.

— Я выполню требуемое. Но потому как мне это приказал фельдмаршал Миних, — все же вставил шпильку Фермор, когда мы с ним прощались.

— Главное, это выполнение воли Престола, — сказал я на прощание.

Месяц пролетал будто один день. Работы было очень много. Мы осваивали новое оружие, которое каждые две недели приходило из Петербурга; уже и тульские заводы подключились к производству новых артиллерийских орудий.

Новое оружие необходимо не просто показать — с него нужно было пострелять столько, чтобы больше не возникало вопросов; чтобы у артиллерийских расчётов всё было доведено до автоматизма.

Важно было, чтобы и офицеры прочувствовали, на что способны новые гаубицы — «демидовки». Чтобы они увидели, на какое расстояние они бьют, с какой силой. Иначе офицеры просто не смогут использовать все преимущества новых систем.

И тогда тот подвиг, который сейчас поистине совершает Демидов и все заводчане, производящие гаубицы, не будет оценён. Понятно, что Демидов на этом деле зарабатывает очень приличные деньги, имя, влияние. Но это всё сопутствующее. Не оказалось в России более деятельного заводчика, чем он.

А вот мой Фонд, судя по всему, изрядно проседает. Ну так именно для этого он и создавался. Трачу деньги, чтобы оплачивать поставки вовремя. Есть надежда после получить из казны потраченное. Но, как говорится: надежда умирает последней.

— Бах! Бах! — разряжал я свой револьвер.

Буквально перед тем, как я всё-таки решил ехать в Петербург (а там накопилось очень много работы), была прислана на армейские испытания дюжина револьверов.

Это уже не то оружие, где нужно самостоятельно прокручивать барабан, подсыпать в ручную на полку порох. Теперь барабаны съёмные и могут меняться. Да, перезарядка картонных патронов очень сложна, но можно иметь три обоймы — этого хватит на любой бой. А ещё здесь была хитрая конструкция: по трубочке мерно доставлялись порции пороха, которые ложились на затравочную полку. Подобного в иной истории не было, точно!

И пусть пока мы очень далеки от создания унитарного патрона — не хватает понимания химии, — но уверен, что тот же Ломоносов что-нибудь да придумает.

— Мало! — сказал я, отстрелявшись.

— Что, простите? — спросил меня полковник… нет, с моей подачи уже бригадир, Миргородский.

— Очень мало такого оружия у нас, и как было бы неплохо, чтобы каждый офицер имел возможность в бою совершить шесть выстрелов без перезарядки. А потом вставить новый барабан и еще шесть раз поразить врага. Не страшен тогда и штыковой бой, — сказал я.

— Скажите тоже, господин генерал-лейтенант, — быть такого не может, чтобы подобного оружия было много, — сказал бригадир Миргородский.

Я лишь в ответ многозначительно улыбнулся.

🔥🔥🔥СКИДКИ ДО 50% на Единственную на АТ серию книг о службе советских пограничников в Афганистане.

Бывалый офицер в отставке гибнет и попадает в СССР 80х. Чтобы спасти брата, а потом и свою заставу, он должен стать пограничником на Афганской границе.

Читать здесь: https://author.today/work/393429

Глава 18

Лучше кости глодать, чем прельститься сластями

За столом у мерзавцев, имеющих власть.

Омар Хайям

Петербург.

14 февраля 1736 года

Елизавета Петровна пребывала в отличном настроении. Казалось, что всё у неё удаётся и что она вот так, практически ничего не делая, может стать поистине Великой правительницей. Нужно еще только немного, победить турок, ну и со шведами окончательно решить и… На самом деле, так и много. Но участие престолоблюстительницы в тех процессах или не нужно, или минимально.

Конечно, закрадывались мысли, что можно было бы решить вопрос с титулом. Елизавету всё ещё коробило, когда к ней обращались не как к Величеству, а как к Великому Высочеству. Что это такое вообще? Не было подобного в России раньше, вот многие и терялись: от этого казалось, что она вроде бы и правительница, но какая-то неполноценная.

Есть среди придворных и те, кто намекает на подобное обстоятельство и что было бы хорошо и короноваться. Елизавета пока даже не думает что-либо предпринимать. Она чувствует, что есть те, или даже тот, кто сможет переиграть ее в случае, если начнётся новая интрига.

Так что пока Елизавета Петровна отыгрывала роль шальной императрицы, пусть и была всего лишь шальной престолоблюстительницей.

— Я довольна сегодня вами. Запомните это настроение. И завтра я хотела бы, чтобы вы были таким же. Столь же пылким и настойчивым, — сказала Елизавета Петровна, вставая на носочки и крутясь возле зеркала в полный рост.

Она была обнажена. Казалась счастливой, влюбленной. Вот только можно было говорить о влюбленности в саму себя: настолько нравилось Елизавете Петровне её отражение в зеркале. Такую красоту дарит Подобайлову!

И груди большие, но не висят, как у других баб. И лицом она пригожа. Власы — золотые, даже не рыжие. А ноги… До чего же ноги хороши! Вот таких ног нет ни у кого, — в том была полностью уверена Елизавета Петровна.

«И вот чего этому Норову не хватало?» — подумала Елизавета и скривилась.

Ей не нравилось то, что то и дело, постоянно, она вспоминает о генерал-лейтенанте. Продолжает сравнивать мужчин с ним. И Подобайлов, этот гвардейский офицер, выходец из казаков, был почти так же хорош, как Норов. Но вот это «почти»…

— Ты, матушка, как та богиня, — неуклюже отвешивал комплимент Подобайлов.

Нужно же что-то говорить после того, как несколько часов к ряду происходили постельные баталии. И них-то Иван был силен, хотя и выкладывался до предела. А вот в разговорах, так и не очень. С другими дамами, у Ивана Тарасовича язык, как то помело, без устали выдает витиеватые фразы и слова. Но тут государыня…

— Это с какой такой богиней ты меня сравниваешь? — лукаво спросила Елизавета.

Она знала, и это несколько отворачивало Лизу от нынешнего фаворита, что Иван Подобайлов не очень-то образованный человек. По крайней мере в том, какие были боги и богини в античности, Иван Тарасович не знал. А вот Елизавета Петровна восхищалась Античностью и знала имена богов, полубогов, много мифов и легенд, преданий…

— С Венерой али с Афродитой тебя сравнить хочу, только куда им до твоей истинной красоты, — сказал Иван.

Елизавета резко развернулась, взмахнув копной своих золотых волос, а ещё изрядно потревожив груди. Так резко поворачиваться — можно на поворотах не держать равновесие — уж больно массивный «утяжелитель» был у престолоблюстительницы. Вернее, сразу два. Иван засмотрелся.

— Кто научил, подсказал? — строго спросила Елизавета Петровна.

Иван Тарасович растерялся, как всегда в те моменты, когда надо было разговаривать до и после плотских утех. Это же можно относиться к Елизавете, как к бабе, и Подобайлов искренне пробовал это делать. И тогда говорить, что на язык «ляжет».

Но сама престолоблюстительница одёргивала его, утверждая, что никакая она не кабацкая подружка, а самая что ни на есть великая женщина, которая позволяет себя любить. А как любить великих? Разве же они не такие же бабы? Не понятно.

Так что Ивану Тарасовичу было уже в тягость всё то, что должно было окружать постель. Ну а когда они занимались этим… ну тем… Иван Тарасович не знал, как это можно называть их близость в приличном обществе, — когда они были в постели, он отыгрывался по полной. И оказывалось, что жёсткость и принципиальность в любовных играх у Елизаветы Петровны ценится превыше всего. И она даже была готова терпеть определённую необразованность и дремучесть своего любовника. Да и казалась самой, что ни на есть, бабой. Может только более красивой, чем многие.

— Составьте мне компанию, бригадир! — вот и опять же непонятно: то ли попросила Елизавета Петровна у Подобайлова, то ли приказала ему.

— Простите, Ваше Великое Высочество, но я никак не бригадир. Я, с позволения вашего, не так давно получил от Вашего Великого Высочества чин полковника. Не прошло и месяца с того времени, — поправлял фаворит Елизавету Петровну.

— Если я так сказала, то так оно и есть! — строго припечатала престолоблюстительница. — Не перечьте мне!

Иван Тарасович только внутренне поморщился. Если раньше он относился к повышению в чинах, как к цели, которую нужно ещё заслужить, то теперь всё это казалось какой-то нелепостью, игрой. Чины воспринимались как пустое. Ведь за них не пролито ни капли крови, не одного штофа пота.

— Как будет угодно Вашему Великому Высочеству, — сказал Иван Тарасович, вставая с кровати и начиная одеваться.

— Неужто придворных девок мало, кабы одеть тебя? Пущай полюбуются на тебя, — сказала Елизавета Петровна, подошла к Ивану, схватила его уды и крепко сжала. — Есть же что показать, пусть бы узрели доброго мужа.

В этот момент офицер почувствовал себя племенным быком. Явно страдали честь и достоинство Ивана Тарасовича, и он откровенно не понимал, как с этим бороться. Бросить все? Уйти от Лизы? Так она же государыня, разве же можно уходить? Да и нравилась Елизавета Петровна Ивану. Но только не когда она вот такая, как сегодня.

— А ты смог бы пойти за меня, но против своего начальствующего, против генерал-лейтенанта Норова? — неожиданно для Ивана задала очень провокационный вопрос Елизавета.

— Нет, — практически не думая, сказал Иван и тут же, поняв, что сейчас его и вышвырнут, как котенка, поправился: — Господин Норов никогда не будет вашим врагом. Он присягал.

«Присягал престолоблюстительнице, а не императрице», — подумала Елизавета, но не стала уточнять.

Иван Тарасович, оказывается, еще не готов к тому, чтобы быть полностью человеком Елизаветы. А ей нужен тот, кто заменил бы Данилова. Кто готов будет совершать преступления именем Елизаветы, если это потребуется.

— Так кто же тебя наукам обучает? Вон уже и о богах что-то да знаешь, — резко сменила тему разговора Елизавета.

— Юлиана Магнусовна порою просвещает, — вынужденно ответил Подобайлов.

— Вот как? — удивилась Елизавета. — В отсутствие мужа вы посещаете госпожу Норову?

— Как иные офицеры, уважающие её мужа, мы не остаёмся безразличны к здоровью и самочувствию Юлианы Магнусовны. И она женщина неопороченной чести, — тут же выпалил Подобайлов, словно бы вмиг преобразившись, стал таким, каким только бывает в постели или на поле боя.

Елизавета Петровна постаралась сделать вид, что её это не задело. Но то, что она никак не могла побороть в себе ревность и даже какую-то бабью зависть к Юлиане, оставалось головной болью для престолоблюстительницы. Она ревновала Норова. Единственного мужчину, кто ее пользовал, но кто после отказал ей.

И нет, не потому, что сильно любила и что постель её была холодна. Александра Елизавете было много, а вот Ивана — вполне достаточно. Елизавета Петровна всё больше становилась властолюбивой. Она хотела, чтобы ей все покорялись и весь мир крутился вокруг неё.

Получить отказ от мужчины? Причём единственный в своём роде отказ? Норов был для Лизы скорее уже ненужной игрушкой, которую забрали. И, наверное, если бы эту игрушку прямо сейчас вернули, то вряд ли был бы прежний интерес.

— Иван Тарасович, вы остаётесь со мной на обед, — наконец сказала Елизавета Петровна, для чего ей и нужен был Подобайлов.

Елизавета хотела показать своего любовника «подругам». Мол, у нее все хорошо. А то, что и Норова будет на этом обеде, так продемонстрировать, что Лиза вместе с человеком, который близок к Норову.

До конца свою интригу не осознавая, Елизавета уверенно действовала, чтобы «оторвать» Подобайлова от Норова. Ведь должны же появиться сомнения у генерал-лейтенанта, что его товарищ уже не его.

Через полчаса накрыли стол, за которым были две пары и одна женщина без мужчины.

Анна Леопольдовна сблизилась со своим мужем и уже не так брезгливо к нему относилась. Тем более, что Антон Ульрих стал посещать тренировочную базу дивизии Норова. Там он тренировался, получил некоторые рекомендации от медиков по питанию и стал несколько преображаться. Чуть поправился, обзавелся зачатками мышц.

А вот Анна Леопольдовна полнеет, даже толстеет не по дням, а по часам, заедая все свои тревоги.

И теперь со стороны можно было подумать, что они счастливая пара. Это не так, но они уже не так несчастны друг с другом.

— Юлиана, душечка, как же мне вас жаль, что ваш муж сейчас далеко, — не замечая никого более, как только госпожу Норову, язвила Елизавета Петровна. — Мы со своими любимыми мужчинами, а господин Норов всё в делах… Как бы и через год вернулся. Так и родите, а его рядом нет. Бедняжка…

По правую руку от Елизаветы Петровны сидела Анна Леопольдовна. И, что характерно, полностью поддерживала престолоблюстительницу. Будущая мать императора старалась делать вид, что не радуется смущению своей подруги, Юлианы. Вот только внутри также злорадствовала.

Иван Тарасович смотрел на происходящее, и ему было искренне жаль Юлиану, что на неё всё больше обращают внимание и жалеют, но как-то странно, по-злому. Казалось, что если госпожа Норова и не придавала значения тому, что её супруга сейчас нет, то после всех сказанных слов наверняка забеспокоилась.

— До меня дошли слухи, что у господина Норова появилась воспитанница, — обращалась будто бы к Антону Ульриху Елизавета Петровна, но явно говорила для других ушей. — Красавица неописуемая. Жемчужина Востока, а не женщина. Вам бы, принц, она приглянулась бы.

А вот это была двойная шпилька, еще и в сторону Анны Леопольдовны. Елизавета развлекалась. И то, что она привела за стол несколько сомнительную личность, а никто и не выражал недовольства — тоже развлечение.

— Я убеждён, что господин Норов — человек чести, — неожиданно для всех присутствующих сказал Антон Ульрих.

— Вы действительно так считаете, мой муж? — язвила и Анна Леопольдовна. — Не могу с вами не согласиться. Но мало ли… Мы же знаем господина Норова.

И вот вроде бы ничего не сказала, но уколола Юлиану знатно. Одновременно и своего мужа. Намекнула, что имела близость с генерал-лейтенантом Норовым.

— Между тем я ведь не приказывала Александру Лукичу столь долго находиться в Крыму или в расположении Южной русской армии… — входила в раж престолоблюстительница. — Столь дел в Петербурге, что было бы важно присутствие главы Тайной канцелярии розыскных дел. Как вы считаете, Юлиана?

— Не могу не согласиться с вами, Ваше Великое Высочество, — всеми силами стараясь не показывать, что уязвлена, сказала Юлиана.

Слухи исправно доходили до Юлианы Магнусовны Норовой. Даже удивительно, насколько часто она узнавала то одно, то другое, да все рядом или прямо о своем муже. Юлиана догадывалась, что здесь есть некие недоброжелатели, которые так и норовят посеять зерно сомнения в её голову. А ведь у беременной женщины бурлят гормоны и повышенная эмоциональность.

— Позвольте, Ваше Великое Высочество, сказать, что Александр Лукич Норов — человек чести и достоинства… — начал было говорить Иван, но осёкся.

Елизавета Петровна недвусмысленно на него посмотрела, выражая своё недовольство тем, что игрушка вдруг заговорила, хотя в магазине, где эта игрушка приобреталась, о подобных свойствах предмета не указывалось.

Подобайлов чуть было не встал из-за со стола, не взорвался, еле-еле сдержался. Возможно, даже помогло то, как держится Юлиана, находясь под язвительными атаками Елизаветы Петровны. Она и посмотрела на Ивана, стараясь выразить во взгляде предупреждение от поступков, о которых можно будет сожалеть.

— Душечка, а когда вы скинете бремя, разродитесь? К середине апреля, да? — Елизавета не скрывала, что следит за течением беременности у госпожи Норовой. — В это время наши войска уже выдвинуться на границу с османами.

— Я признательна Вашему Великому Высочеству, что столь пристально наблюдаете за ходом течения моей беременности и за нашей семейной жизнью с Александром Лукичом, — также с явными нотками язвительности, на грани того, что вообще могла бы сказать за этим столом, произнесла Юлиана.

— И всё же долгая разлука может изрядно уменьшать любовные чувства, — через некоторое время Елизавета Петровна снова продолжила. — А что, если Александр Лукич и два года проведёт на войне, не приезжая…

Тут к престолоблюстительнице подошёл ливрейный лакей. Елизавета удивилась, так как отвлекать её за столом можно было только по очень существенному поводу. Но были люди или обстоятельства, которые позволяли так нарушать правила.

— Говори, что произошло! — потребовала недовольно Елизавета Петровна.

— Генерал-лейтенант Александр Лукич Норов испрашивает вашей аудиенции или возможности отпустить его супругу ненадолго, — тоном, как будто бы только что не слышал ни одного слова, хотя это не так, сказал лакей.

Елизавета покраснела. Да так, что Антон Ульрих уже порывался вскочить, чтобы позвать лейб-медика Фишера. Но его за рукав камзола дёрнула Анна Леопольдовна. Она-то понимала, что происходит.

И в данном случае те радостные эмоции, что ощутила мать будущего императора России, были сильнее и более яркими, чем радость от унижения подруги. Как это ни странно, Анна Леопольдовна прямо сейчас даже была рада за свою подругу Юлиану. Вот такое женское настроение изменчивое… Вот такие «подруги» собрались за столом.

Юлиана бросила победный взгляд в сторону Елизаветы Петровны — не удержалась.

— Идите, душечка… Я не против того, чтобы Александр Лукич присоединился к нашему обеду. Мы ещё первую смену блюд не закончили, не думаю, что это будет большим нарушением этикета, — старалась сохранить невозмутимость Елизавета Петровна.

«Ну как так? Почему этот Норов появляется ровно тогда…» — начала было думать Елизавета, но мысли понеслись вскачь, так и не задерживаясь в золотой голове престолоблюстительницы.

Додумать она не успела, как появился он. Лиза посмотрела на своего фаворита, Подобайлова. Хорош, лучший… Но после Норова.

* * *

— Командир, а давай скинем Елизавету! Ну нет моих сил уже! — сказал…

— Иван Тарасович, ты что белены объелся? То, что друг мой тебе не позволяет такие крамольные речи говорить! Я этого не слышал, ты не говорил! — сказал я, при этом в уме ставя себе галочку, чтобы проанализировать, что происходит.

Еще ненароком Подобайлов начнет разум терять, как Данилов, натворит глупостей. Но я уже догадывался, что Лиза начала вести себя по-скотски относительно моего друга. Это что-то меняет в глобальном смысле? Нет, к сожалению. Хотя я и постараюсь как-то проинструктировать Ивана.

Мы расположились в гостиной у меня дома и пили вино. Сегодняшний день я посвящаю отдыху и общению с женой. Правда, было понятно, что нельзя отпускать Ивана, или оставлять его с Лизой. Так что под предлогом службы, я забрал его.

Когда мы сидели за столом в Зимнем дворце, и на Ивана было вылито много желчи, я как мог сдерживал Елизавету, перенаправлял все в шутку, переадресовал. Понимал при этом, что ранее и Юле досталось. Но при мне Лиза ее не трогала. Тут она проявила осмотрительность. Так как престол-престолом, но можно и сильно разозлиться. Я ведь тоже эмоциональный человек.

— Ты должен понять, что нынешнее устройство империи лучшее того, что могло быть. Иначе случила бы и кровь и очень ужасные вещи. Так что…

— Терпеть? — обреченно спросил Иван.

— Сношай ее так, чтобы обо всем забывалась. Я подскажу, что лучше съесть для мужской силы. Елизавета думает не головой, а иным местом, что есть только у женщин, — говорил крамольные вещи и я.

Но в доме не должно было быть тех, кто подслушал бы и передал престолоблюстительнице такие слова. И при Иване я так не стал бы говорить, если бы он в сердцах не бросил совсем уж преступные предложения. И кому? Главе Тайной канцелярии?

— Сударь, к вам прибыли! — обратился ко мне один из моих слуг.

Это из новых, но проверенных.

— Кто?

— Его Высочество принц Антон Ульрих Брауншвейгский, — сказал слуга.

А этого чего сюда несет? И я вообще смогу остаться с женой наедине и насладиться ее обществом?

— Судари, прошу простить меня, я скоро и по делу. Решил лично сказать… — начал Антон Ульрих и замялся.

Я ждал.

— Ее великое высочество своим указам решила назначить меня над вами в ближайшей войне. И нынче я генерал-аншеф, — стыдясь своего чина, сказал принц.

Вот же… Это же как можно допускать, чтобы люди стыдились своих назначений. Да, и я вырос в чинах необычайно, но не стыжусь этого. По моим делам, по участию в самых судьбаносных для России решений, мог быть и фельдмаршалом.

Но… Вот же Лиза. Она что и вправду начала вести игру и проверяет степень доступного в отношении меня? Или это все еще бабская ревность? Поди разбери, где эта грань.

— Я с честью буду под вашим началом, если, уж простите за прямоту, вы оставите за мной право принимать решения, — сказал я.

— Безусловно, — обрадованно отвечал принц. — Я рассчитываю у вас научиться, чтобы соответствовать своему чину. Признаться, я так и не понял, как у вас получилось разбить шведов, при этом и не давая им генерального сражения.

— Обо всем по порядку, господа. И предлагаю вам поговорить об этом даже и сейчас. Но не будете ли вы возражать, ваше высочество, если к нам присоединиться моя супруга. Вы поймете меня… Не могу наглядеться на любимую, — сказал я.

Эх… Елизавета Петровна… Как тебе дать понять, чтобы не играла с огнем. Правда еще ни одной реформы не отвергла. Так что? Женские капризы все же? Это же как мелочно: назначить моим командиром мужа бывшей любовницы. Думает ли государыня о возможных последствиях?

— Ваше Высочество, но мы с вами забыли вероятные обиды? — спросил я.

— Не волнуйтесь за это. Я не стану ворожить гнилое сено, — сказал принц.

А он мне нравится. Может попробовать взять шефство? И толк будет!

От авторов:

Я очнулся в 2025-м в теле толстяка-физрука.

Класс ржёт, родители воют в чатах, «дети» живут в телефонах.

Я должен сбросить жир и навести порядок железной рукой!

НА СЕРИЮ СКИДКИ: https://author.today/reader/492721

Глава 19

Любая задача может быть сделана неразрешимой, если по ней будет проведено достаточно совещаний.

Райнер Мария Рильке

Петербург

16 февраля 1736 года.

— Вот так лежала бы рядышком с тобой и ни о чём бы не думала. А когда ты уходил бы на войну, то и с тобой пошла бы. Понимаю, что жене не место на войне, но как же щемит сердце, когда тебя рядом нет, — признавалась Юлиана.

Мы не спали, и не занимались бурной постельной жизнью, просто лежали и обнимались. Периодически меланхолия и душевное спокойствие сменялись всплеском необычайно радостных эмоций, когда в животе наш ребёнок начинал шевелиться и толкаться ножками. Какое же это чудо! Почему же я не помню таких ярких переживаний из прошлой жизни? Может, потому что тогда я не любил свою жену: уважал, чтил, был ей благодарен, но не любил.

Теперь же все эти эмоции — благодарность, уважение, подкреплённые яркими чувствами, которые, если назвать любовью, то и не ошибёшься — они утащили меня в водоворот. Туда засасывало, но стихии не было никакого желания сопротивляться. Я осознанно хотел окунуться в эту пучину с головой. А надо, так и утонуть в ней.

— Вот такого тебе неспокойного мужа навязали, — усмехнулся я.

— Была глупа, что не рассмотрела сразу в тебе всё то, за что сейчас люблю, — сказала госпожа Норова.

— Все мы совершаем ошибки. Но потому мы и люди, ведь человеку свойственно ошибаться, а умному человеку свойственно не повторять своих ошибок, — философствовал я.

— А ты и не повторил? Гильназ — она необычайно красива и притягательна. По такой девице любой муж может с ума сойти… — и в голосе её послышалось: «и всё-таки».

Вот женщины! Ведь всё же хорошо, даже практически идеально. Так нет, нужно вставить шпильку, воспользоваться моментом и спросить. Юлька очень ревнивая. Я? Как-то особо повода не было. Надеюсь и не будет.

— Она для меня — невеста покойного брата. Ныне Гильназ сговорена за сына Аслан-бека, одного из богатейших крымских князьков. Осталось только добиться того, чтобы Святейший Синод нашёл возможность и разрешил ей переход в ислам. Да и не только это…

— Почему у тебя, что ни взять, все сложно и против устоев? — спросила Юля, делая вид, что только что не проявила сомнения в моей честности к ней.

Ну и ладно. Зачем мне акцентировать на недоверии жены внимание. Если уж разобраться, так у нее есть… Были причины сомневаться в моей супружеской верности.

Аслан-бей хотел сыграть свадьбу прямо тогда, как я был в Крыму. Я почти согласился и даже обсуждали нюансы. Однако это создало бы серьёзный прецедент. Религия — вот в чем проблема. Свадьба, а без перехода из христианства в ислам ее не сыграть, сильно ударила бы по мне. Это если бы я не был знаковой личностью, не объявил бы во всеуслышание, что Гильназ — моя воспитанница, не стало известно, что она крестилась, так и мало бы кто заметил.

Проблема в том, что просто так менять веру, как перчатки, — это удар по имиджу России и по Православной Церкви. Как же мы будем просвещать людей, привлекать их к нашей христианской культуре, если можно в любой момент изменять вере?

Нужно придумать что-то, что было бы исключением из правил, иначе мы получим очень поверхностное и несерьёзное отношение всех тех новообращённых православных, которых необходимо взращивать, в том числе из сейчас исламских народов.

Всё должно быть честно, выверено, грамотно. Таким претендентом мы должны показать, что православие не является тюрьмой, что это открытая религия и что она не категорична. В крайних, в самых крайних случаях, и Православная Русская Церковь может проявлять гибкость.

Так что пока я вожу свою воспитанницу с собой, вот только стараюсь никому её не показывать. Уверен, если я выведу Гильназ в высший свет, а Елизавета Петровна планировала устроить в ближайшее время бал, то придётся нарушить слово, данное Исмаил-бею. Мне потрясения в Крыму не нужны. А отказ от сговоренном уже союзе — это оскорбление.

— Нынче у меня большое совещание… А потом ещё большее совещание… Но, увы, любимая, от этого мне не уйти. Но я тебе обещаю, что после победы над османами мы не меньше месяца проведём вместе, с тобой и с ребёнком, которого ты родишь, — сказал я, вставая с кровати.

Юля ничего не ответила. Наверняка сердцем она не могла поддержать мою работоспособность, которая сейчас была необходима. Но холодная голова заставила ее не протестовать. Юля просто промолчала, и это было не худшим вариантом. Хотя я предпочитал избегать недосказанности.

Перекусив на скорую руку, буквально на полчаса выбежав на тренировочную площадку у дома, потренировавшись и ополоснувшись, я принимал у себя первых людей. График встреч сегодня плотный.

— Я попробую вас на должности, — сказал я, обращаясь к одному из пришедших, — но вы должны полностью подчиниться требованиям и уметь обращаться с теми документами, которые я намерен ввести в оборот. Вы — моя главная опора, и, если хоть как-то проявите себя против, пострадаете не только вы, но и ваш брат, который за вас поручается. Мой взгляд переметнулся на Петра Ивановича Шувалова. — Пётр Иванович, последнее, что я хотел бы — это иметь вас в числе своих врагов. Я рассчитываю, что ваша протекция окажется верной.

— Не извольте сомневаться, ваше превосходительство, — резко поднявшись со стула, чётко и выверено сказал Александр Иванович Шувалов.

Я подыскивал себе заместителя, который смог бы эффективно работать в Тайной канцелярии розыскных дел. На эту роль, к сожалению, не тянул ни Степан, ни Фролов, ни Кашин. Да и Ивана Кашина я передумал отпускать от себя.

И на самом деле это не Пётр Шувалов рекомендовал мне своего брата, как того, кто способен быть эффективным чиновником на предлагаемом мною месте. Я лишь представил ситуацию таким образом, чтобы Петр был еще больше мне обязан. Вот, и за протекцию своего братца родного.

Из истории я знал, что именно Александр Иванович Шувалов занимал место руководителя Тайной канцелярии после ухода из неё Ушакова. Причём, если не врали историки, Александр Иванович ещё при Ушакове достаточно деятельно занимался делами Тайной канцелярии.

Так если человек предрасположен к подобной работе, да ещё с некоторыми рекомендациями, с той системой, которая уже изложена в многочисленных нормативных актах Тайной канцелярии, с моих подсказок и с хорошим финансированием, то, возможно, будет толк.

— Прошу вас, и это очень важно, — продолжил я, обращаясь к Александру Ивановичу. — На первом этапе не чурайтесь спросить совет от моих людей: Степана и Фрола я инспектировал особо тщательно, как и секретарей. У нас будет не менее недели, когда я смогу изложить своё видение, как должна работать Тайная канцелярия и обозначить задачи, которые перед ней стоят.

Я прекрасно понимал, что братья Шуваловы представляют ещё неоформившуюся, но вероятную партию Елизаветы Петровны. Если Лизка решиться добиться для себя статуса императрицы, то эти люди — именно те, на кого она может опереться.

— И прямо вам скажу, тем паче, что вы меня уже знаете, господа, — я строго посмотрел сперва на одного брата, затем — на другого. — Если решите, что быть престолоблюстительницей для Елизаветы Петровны — сие недостаточно, значит, пойдёте против меня. А я уже сделал немало, чтобы устоявшееся положение дел было нерушимым.

— Не извольте беспокоиться, — быстро и категорично ответил Александр.

Петр чуть замялся, но вслед брату так же заверил меня, что он, дескать, никогда. А что иное скажут? Но предупредить я должен был.

Кадровый голод. Он неизменно сопутствует моим делам. Ведь невозможно найти тех людей, которые думали бы так, как я, которые знали бы, как может быть устроено то или иное дело, какие документы могут быть использованы.

Даже до простейших решений, которые в будущем кажутся обыденными, люди, порой, шли веками. К примеру, чего стоило Петру Великому заставлять чиновников и вовсе находиться на своих рабочих местах. И даже окончательно у него это не получилось. И сейчас нормированный рабочий день — это не правило.

Так что постоянно приходится где-то рисковать, где-то слишком много объяснять прописные истины, непонятные людям нынешнего времени. Как сейчас, я во-многом доверяюсь Александру Ивановичу, так как скоро отправляюсь на войну, а ему предстоит рутинная работа.

Потом началось другое совещание. Вообще мне, как главе Тайной канцелярии, следовало бы проводить все свои встречи в Петропавловской крепости. Тем не менее, совещания я решил локализовать у себя в доме. Говорю о том, что чиновники не ходят на работу по нормированному графику, а сам… Но кто из нас без греха?

— Всем ли понятны задачи? — спросил я, обводя глазами присутствующих.

Если ранее было собеседование, то теперь уже полноценное совещание руководящего состава Тайной канцелярии розыскных дел. Можно говорить, что учредительное.

Моим заместителем, пусть пока ещё не утверждённым, а на испытательном сроке, стал Александр Иванович Шувалов. Двадцать пять лет — это тот возраст, в котором основная подростковая глупость должна уходить даже из мужчины. Имел, вроде бы, неплохое образование, ну и показался мне достаточно хватким, гибким, между тем, решительным.

Ему в заместители, а ещё я прилюдно сказал, что и во временные советчики, входил Степан. Оперативную часть, как и непосредственно силовую, должен был осуществлять Фрол.

Выходило так, что штатный состав Тайной канцелярии заметно расширялся. Теперь уже не было необходимости на постоянной основе привлекать гвардейцев, разве что к крупным силовым акциям. У Фролова в подчинении было три десятка бойцов; у Степана — филёры, следящие за интересующими объектами. Тут же следователи и дознаватели.

Ещё, что в этом времени было необычайным новаторством, организовывался аналитический отдел, в который должны были стекаться все сведения из-за рубежа и внутри России: газеты, слухи, работа наших агентов — всё это должно было анализироваться и сводиться каждые три месяца в отчёты.

Иностранного отдела пока что нет. Но еще раньше я говорил с Остерманом, чтобы каждый российский дипломат был разведчиком. Это логично. Ну а если кто еще и завербует, купит, уговорит, иностранца, то нужно продумать награды и премии за такое дело. Вот только пока что на этом поприще пусто.

Вряд ли всё вдруг заработает. Ну, по крайней мере, в той степени, каковы мои ожидания. Вот только без начала никогда не бывает продолжения.

— Всем понятны задачи? — спрашивал я, заканчивая и это совещание. — Никаких более «охоты на ведьм». Монета если упадет на лиц престолоблюстительницы — сие не повод к обвинениям. Но смотрим за тем, как ведут себя иноземцы, что говорят, с кем говорят… Ну да все уже написано в бумагах.

Одни выходили из столовой, другие заходили. Работа нон-стоп. Но векторы движения необходимо задавать по всем направлениям.

— Рад приветствовать вас, господа, — обратился я к производственникам и учёным.

Признаться, уже несколько был накручен предыдущим общением. И устал. Не получается порой донести, казалось что прописные истины. Так что приходится сдерживаться. Пока получалось.

Здесь были Ломоносов и Виноградов, и их первыми следовало вознаградить за труды, пусть и скромно, но так, чтобы начинания этих ученых прославились в мире. Если только они примут такие подарки, которые, если уж положить руку на сердце, не всегда бывают честными с точки зрения учёного.

Молодые ученые, вместо того, чтобы поехать в Германию на обучение, остаются в России. Они работают, словно бы в шарашке, взаперти на заводе. Так что заслужили.

— Благодаря усовершенствованным станкам конструкторского общества господина Нартова удалось нарастить производство штуцеров до тридцати единиц в день, — докладывал Пётр Иванович Шувалов. — Было бы и больше, так как станки справляются, но мы ощущаем постоянную нехватку замков и лож…

— На Руси что, плотники и мастера по дереву перевелись? — перебил я Петра Ивановича.

— Нужного дерева не хватает. С поставщиками я уже говорил. — Пожал плечами он.

— А вы, Пётр Иванович, — вновь вмешался я. — Если продолжите говорить о проблемах мягко, то не решите ничего. Тут поставщиков либо бить по мошне и не отгружать серебро, либо обратиться к Фролу Ивановичу. Он пошлёт кого-нибудь пристойно поговорить с поставщиками. Фрол найдет, как убедить.

Да, как это ни прискорбно, но приходилось вести бизнес, в том числе, и методами силового воздействия. Все вокруг привыкли к тому, что прописанные сроки поставок — это так, условность не обязательная. Причём та, которую можно нарушать в пользу увеличения сроков, или вообще срывов поставок. Понятно, что логистика так себе, но все же учить порядку нужно.

Важно людям показывать, что это неправильно. А вообще в стране нужна серьёзнейшая и с большими полномочиями Ревизионная служба. Жаль, но такую можно создать лишь только в том случае, если будет достаточное число образованных людей, предпочтительно с экономическим уклоном.

— Что с открытием университетов? Готовы ли корпуса, закуплено ли оборудование? Что происходит? Я вижу, что деньги исправно уходят на строительство, в том числе из Фонда. Вот только я не слышал ни от кого из вас, что в течение этого года мы открываем университеты, — резко сменив тему, я пытался проверить реакцию людей и понять, насколько Пётр Иванович отслеживает дела.

Если вот так раскачивать людей, менять темы, играть эмоциями, можно выяснить: не врут ли они, не вешают ли лапшу на уши, насколько в теме и профессионалы.

— К лету будем открываться, — четко ответил Пётр Иванович Шувалов. — Вопрос нынче не в том, что нет корпусов. Её Великое Высочество выделила под эти нужды в Москве бывший Аптекарский приказ, а в Петербурге — дом Ушакова и Волынского. Рядом с ними строятся другие корпуса, как вы изволили изъясняться. Сложность заключается в том, что у нас нет должного количества профессоров

Петр развёл он руками.

— Господин Ломоносов, есть что сказать по этому поводу? — спросил я. — Посоветуете ли как уговорить иноземцев в большем числе отправиться к нам?

Ломоносов молчал. Он практически жил на Ахтынском заводе, изобретая и совершенствуя то одно, то другое, при этом забросив научную деятельность вовсе. И потому для меня такой Ломоносов был полезнее человека, который годами корпит над одной идеей. Впрочем, я хотел подтолкнуть его и в науке.

Да, если Академия наук. И может быть в Петербурге еще худо-бедно, но составить штат преподавателей можно. Но я не понимал, как это сделать в Москве.

Вот одна из причин, почему я сейчас предоставлю много разных изобретений. Пусть все знают, что в России — самые передовые научные открытия.

— Господа, я, наконец, вынужден вам открыться, — сказал я, делая паузу, начиная доставать из своей папки исписанные листы бумаги.

Нет, я не собирался открываться, что я некий столетний человек из будущего. Боже упаси. Однако у меня был ещё один гештальт перед братом Александром Матвеевичем Норовым. Я хотел прославить его имя. Так почему бы не начать это делать прямо сейчас?

Более того, таким образом я прославлю и Василия Никитича Татищева. Для меня стало удивительным узнать, посредством работы Тайной канцелярии, что этого злодея начинают в некоторой степени идеализировать и выставлять мучеником. Мол, Норов, такой-сякой злодей, взял да изничтожил великого промышленника и начинающего историка.

Так что будем действовать на противовесе. Татищев должен превратиться в своего рода Дантеса, который убил Пушкина, и которого, появись он на уроке русской литературы в любой из школ, своими руками бы растерзала учительница.

— Мой погибший брат, как оказалось, когда я разобрал все его многочисленные бумаги, был человеком… — я перекрестился, придавая своим словам большей грустности. — Он был гениальным человеком от науки.

— Вот, господа, его выкладки, его теории… — я положил бумаги на стол.

На стол рухнули не менее сорока листов исписанных мелким почерком в новой, моей, грамматике.

— Господа, предлагаю оставить наших людей от науки и отправиться обедать. Уверен, что они здесь надолго, им принесут обед сюда. Не будем им мешать. Господин Нартов, вам выбирайте, с кем вы отобедаете, — сказал я.

В это время Ломоносов, бескультурно и грубо толкнув своими могучими плечами Виноградова, первым взял в руки листы. Взял и, как было отчётливо видно по его настроению, выпал из реальности. За его мощной спиной пристроился Виноградов, который выглядывал и щурился, силясь прочитать написанное. Глаза этого молодого, ещё даже не учёного, а так, кандидата стать таковым, расширились.

— Господа, похоже, что я с вами. Признаться, господин Михаил Васильевич Ломоносов в таком состоянии меня всегда пугает. Иные совершают глупости во хмели, а Ломоносов пьянеет от науки, — пошутил Нартов, и мы все с улыбками направились в столовую.

Что же я все-таки предлагал изучить Ломоносову? Так, например, закон сохранения энергии, который он же и должен был вывести, может только позже. Предлагал я и определить массу молекулы, вывести молекулярную теорию, строение атома. В целом, кое-что из физики, кое-что из химии, математики. Тут же обоснование новой метрической системы. Кое-что из начального в электричестве.

Вопрос, конечно, какова цель, вернее цели того, что я сейчас сделал. Я собирался заявить на весь мир, что это русские совершили такие открытия.

Предполагаю, что после подобных заявлений, да ещё и с подкреплением увеличения профессорского оклада в русских университетах, к нам приедет профессура. Для немалого количества физиков и химиков, хотя химия как наука, наверное, и начинается с того, как сделал свои открытия итальянец Авогадро, и пока это ещё алхимия. Такие люди не могут жить, если понимают, что их уже сильно обскакали. Нужно отправляться на передовую, хоть бы и в Россию.

Так что обязательно приедут. Я ещё думаю, что и шведская Академия наук сильно расстроится, когда от неё начнут уезжать птенцы Карла Линнея. Ведь Россия предложит натуралистам изучение Сибири, южных степей, и даже в скором времени Америки, Курил. Ну куда там европейцам толкаться в своей маленькой Европе и делать какие-то великие научные открытия, когда здесь целый мир открывается.

— Господа, не кажется ли вам, что нам пора резко и значительно расширяться? — когда мы молча пережёвывали первое горячее, началась вторая смена блюд, спросил я. — Ещё ранее утверждали программу Всероссийского съезда торговых и предприимчивых людей. Так почему бы вам по тому плану, что был нами ещё ранее утверждён, не провести эту встречу? Не стоит откладывать на тот момент, когда я вернусь с войны. Предоставьте все наши изобретения, пусть бы использовали.

— Не взыщите, Александр Лукич, мы все считаем, что с вашими знаниями и умениями стоило бы воздержаться от войны, — сказал Нартов.

Сказал, а все остальные потупились в свои тарелки.

— Нет, господа, не смогу я сидеть здесь, понимая, что мог бы спасти своими действиями много жизней, но не делаю этого. Тем более, как я считаю, задел мы сделали приличный, и вам — всё это развивать, расширять. Почему так мало продаётся станков? Почему наши производства нынче работают только лишь на Демидовские заводы? Где заводы наши? — без особого нажима, как бы между прочим, говорил я.

Хотя, уверен, слова мои звучали для собравшихся не столь безобидно.

— Но вы же сами сказали, что нам нужно будет вложить крупные средства в строительство Луганского завода, или целого общества заводов, — возразил Пётр Иванович.

— Что, господин Шувалов, средств не хватает на всё? Так банк нам нужно открывать. Отчего только я тем и озабочен? Разве же вы, господин министр, не должны понимать, что без банка в России развития не будет? А когда я передал вам целый научный труд, что есть такое бумажные деньги и чем они полезны, как их можно внедрить? — я остановился, понимая, что закипаю.

Между тем, хотел провести совещание больше в формате встречи друзей-единомышленников, чем как тиран-всезнайка, который указывает всем, что делать.

Может быть, я и указал бы всем на их ошибки, и вручную стал бы управлять процессами, но это, если бы не было других отвлечений.

Главная моя ошибка состоит в том, что я стараюсь успеть везде, при этом кое-что получается, но эффекта, прорыва, который бы ошеломил, пока нет ни в одной из областей. Даже вооружение я бы мог ещё больше усовершенствовать, чем оно есть на этом этапе, но и здесь распыляюсь и нет времени.

Так что нужно давать людям инициативу.

— Простите, Пётр Иванович, господа, — подытожил я, — хочется всего и сразу, но так не бывает. Уповаю, что у вас получится гораздо больше, чем сейчас.

В итоге повинился я.

— Александр Лукич, нынче нет никого, кто посчитал бы введение бумажных денег достойным делом. Что же до банка… Не можем мы его ныне создать, пока вопрос с войной не решится. Сколь потребуется ещё серебра для войн наших? Разве же не должны мы иметь два-три миллиона, чтобы покрывать непредвиденные расходы в случае затяжных войн? — говорил Шувалов.

Он был прав.

— Будет так, господа, — сказал я в заключение. — Я постараюсь завершить войну с турками как можно скорее и принести нам победу, — сказал я искренне и улыбнулся. Дайте России шанс. Вы! А не кто-то еще. Ресурсы есть. Денег мало? Привлекайте же богатеев, объясняйте им, что не только поместьями кормиться можно.

Нужно будет мне озаботиться на войне, как это добыть еще денег. Не хватает нам для рывка. Так пусть турки помогут!

Глава 20

Если предать долг, то потеряешь и себя и любовь; если любовь сильная, то– потеряешь, но все преодолеешь.

Денис Старый

Петербург

18 февраля 1736 года

Мангазея — ресторан на более чем двести гостей, самый большой в городе, да и в России. Может где в мире еще есть питейные заведения на большее число посетителей. Но не такого высокого уровня, точно. Здесь мы первые. И… Не хватает площадей.

Работают два ресторана: Астория и Мангазея. И при постоянном дефиците посадочных мест. Рыжая Марта уже призналась, что согрешила… Ну в ее случае, когда такие формы и взгляд похотливой тигрицы, можно думать только об одном грехе. Но в этот раз согрешила она в том, что подняла цены. Одномоментно и процентов на пятнадцать.

И все равно, запись в ресторан производится на две недели вперед. А когда сделали еще и барные стойки, где можно было отведать коктейли, шоты, многие иные напитки… Нужно расширяться, и думать над другими концепциями. В будущем их много, тут бы время для подумать над адаптацией.

Сегодняшний день не был исключением. В Мангазеи, как всегда, полная или почти полная посадка. Но если есть правила, есть и исключения. Вот и я со своим давнишним знакомым был тем самым не гостем, или все же хозяином, который без столика не обойдется. Ведь есть отдельные кабинеты.

— Я определённо удивлён вас видеть, мой друг, — сказал я, пожимая руку герцогу Эммануэлю де Дюрасу. — Эммануэль, неужели вы прибыли на смену господину же Шетарди? Но пока еще не представлены государыне?

Да, передо мной стоял именно Эммануэль де Дюрас. Тот самый француз, который был некогда мною взят в плен под Данцигом. Казалось, что это было уже настолько давно: очень много событий произошло в достаточно короткий промежуток времени. А ведь всего-то прошло менее двух лет.

— Неужели вы привезли выкуп за себя, ведь я вас тогда отпустил без единой выплаты, — усмехался я. — Миллион, не меньше может стоит будущий посол французского короля в Российской империи.

Действительно, я был рад видеть этого человека; там, под Данцигом, он мне показался весьма неглупым малым. Как это ни странно, но в некотором роде мы даже задружились, хотя я его взял в плен.

— Да, так и есть. Я рад, что мой король посчитал мою кандидатуру уместной и полезной для Франции. Я здесь, мой друг, чтобы договариваться, — сказал Эммануэль. — Не могут наши страны, находясь так далеко и не имея территориальных проблем находится в ссорах.

Мы сидели в ресторане «Мангазея» в комнате для особых гостей. Сюда не допускались даже весьма богатые люди, очень статусные, входящие в элиту Российской империи. Стены особо толстые. Марта знает, что если нужно было бы, то я сам сказал ей подслушать наш разговор. А так, нет, нельзя. Узнаю, сверну рыжую голову.

Выбор ресторана, как места встречи имел и другую подоплеку. Подобных заведений, я это уже знаю наверняка, нет ни во Франции, ни где-то в другом месте. Такого высочайшего уровня питейные заведения с такой необычайной и совершенной кухней есть только в России. Пусть видит француз, да своим расскажет.

И, между прочим, это делает нашу страну в глазах европейцев не варварской; даже некоторые начинают приписывать к числу цивилизованных государств. А потому что не могут не признать превосходство русского общепита. Поесть любят все, тем более вкусно, красиво, в приличном месте.

— Так почему же вы решили встретиться со мной еще и не получив верительные грамоты и не встретившись с канцлером Российской империи господином Андреем Ивановичем Остерманом? — спросил я герцога.

Когда мы съели мясо «по-французски» — а в это время блюдо имеет название «мясо по-ингерманландски» — настала пора разговаривать. Кстати, название блюда играет ещё одну важную роль: это проверка человека на трезвость. Вот если вы говорите официанту, какое именно мясо хотите, — значит, ещё не пьян; по-трезвому не каждому дано выговаривать название некоторых наших блюд. Следующее блюдо — беф-Норов с картофельным пюре. Тоже будет повод поговорить о кулинарии.

— Эммануэль, можете поверить мне, я действительно рад вас видеть. Однако есть предположения, что вы не спроста искали со мной встречи. Не желаете ли перейти к сути дела? — после не менее чем двух часов бесед, пусть и занимательных, но пустых, то есть светских и на грани приличия, может чуточку за гранью, решил я более не транжирить своё время.

Лицо герцога де Дюраса резко стало серьёзным, он нахмурил брови, непроизвольно стал стучать пальцами по столешнице. Слишком много эмоций проявлял, слишком многое давал мне рассмотреть. Так дипломаты себя не ведут.

Во многом мне льстило то, что французы обращают пристальное внимание на мою персону. Чем-то иным тот факт, что следующим послом Франции в Российской империи станет, скорее всего, именно Эммануэль де Дюрас, я объяснить не могу. Узнали же, что мы с ним общались.

При этом французы посылают может и хорошего человека, но плохо подготовленного посла. Впрочем, Эммануэль пока ещё официально не провозгласил себя послом: статус у него что-то вроде наблюдателя, предтечи посольства. Вероятно, прямо сейчас от моих слов зависит, будет ли Эммануэль полномочным послом французского королевства в России.

— Итак, герцог, я жду, — подтолкнул я Эммануэля к серьёзному разговору. — Друг мой, ну не могут же между нами быть сложности, недосказанности.

— Мой король готов сделать очень многое, чтобы только Россия в будущей войне в Европе не выступила на стороне Австрии, — скороговоркой, будто окунаясь в холодную прорубь, быстро сказал француз.

Я так и предполагал. Зашевелились, французы оказались способны оценить наши действия в Крыму и в противостоянии со Швецией.

— Первый вопрос: почему вы с этим не обратились к Андрею Ивановичу Остерману? — спросил я.

— Видимо, из меня никудышный дипломат. Я же больше ученый, натуралист, биолог, — признался он. — Очень хочется говорить прямо, и понимаю, что это неправильно. Позволите, господин Норов?

Он улыбнулся; я кивнул головой, жестом руки показал, что собеседник может продолжать.

— При дворе моего короля прекрасно поняли, кто именно составил заговор, и кто победил в придворной войне в России. Это вы, мой друг, — сказал Эммануэль.

Считать, что французы в какой-то мере глупцы, было бы неверно. Действия их посла Шетарди могут говорить о рискованности, некотором авантюризме, недооценки скорее всего меня. Но это не глупость.

С другой стороны, в той истории, которую я знаю, но которая уже изменилась, Шетарди удалось принять активное участие в государственном перевороте и возвеличивании Елизаветы Петровны. Может быть самое деятельное.

— Эммануэль, боюсь вас чем-то оскорбить, но всё же позвольте напомнить, в чём состоит одна из составляющих дипломатии, — произнёс я. — Так вот: каждая держава, если она уважает себя, должна преследовать свои собственные интересы во всём и всегда. Вы можете со мной не согласиться, но я убеждён, что у сильных держав никогда не бывает союзников — кроме собственных армии и флота. Есть временные попутчики, которые выгодны в данный момент, не более того. Остальное — лишь громкие слова, под которыми ничего нет.

Я замолчал, сделал вид, что вдруг пересохло в горле; именно поэтому решил пригубить замечательного французского вина. В Петербурге такое было, но в крайне ограниченном количестве. А мне важно показать, что мы умеем ценить хорошие вина; не всегда лишь только сладкими венгерскими или рейнскими, которые французы наверняка считают не вином вовсе, а пародией. Напитком виносожержащим.

— Так что же, Эммануэль, предлагает Франция? — продолжил я. — Если только мы не расторгнем союзное соглашение с Австрией по очень веским причинам, Россия продолжит выполнять свои обязательства. Что взамен? Сильная Пруссия нам не нужна, это уж если мы полностью откровенны. Но тут многое зависит именно от австрийского императора: не впал ли он в старческий маразм и не готов ли на активные действия против нас. Но важно понять, что предлагает Франция.

— Французская корона окончательно признаёт титул императора Российской империи, — выпалил Эммануэль.

Я улыбнулся, причём снисходительно.

— Если это всё, то предлагаю провести остаток вечера как друзья, ибо у нас не получится разговора как у двух дипломатов, — сказал я.

Но, право слово, еще пару минут назад я считал, что французы весьма умны, а тут они предлагают то, чего в принципе нам и не нужно. Предыдущий посол уже признавал Российскую империю как данность. Если Франция каждый год будет отзывать своё признание, а потом им же спекулировать, то это не просто глупо — это отвратительно и брезгливо.

— Но что же вам нужно? — спросил герцог.

— Франция перестаёт поддерживать Османскую империю. Заявляет об этом уже сейчас, до наступления летней военной кампании. При этом мы не откажемся от французского пороха и даже некоторого числа ваших карабинов. Думаю, ни для кого в Европе не секрет, что Россия и Османская империя готовы вступить в решающую фазу своего противостояния. Французских ушей там быть не должно. Между тем мне приходилось сражаться с французами, которые были в рядах турок, — выдвинул я первое требование.

В принципе можно было на этом и закончить, так как Франция вряд ли пойдёт на подобные условия. Мало того, что сейчас французы несколько теряют берега и считают себя вправе занять место европейского гегемона. Так еще и с турецким султаном у французского короля очень нежные дружеские отношения.

Чего стоит то, что именно Франция занимается модернизацией и подготовкой артиллерийских частей Османской армии; полки нового линейного строя у турок тренируют также французы. Оружие, которое мы встречаем у турок все чаще — французское. Мы практически уже в состоянии войны.

— Мой друг, вы не можете пойти даже на это. Так от чего же вы тогда рассчитываете, что Россия вдруг не воспользуется случаем и не станет громить французскую армию? — спросил я.

— Вы слишком самонадеянно считаете, что французскую армию можно с лёгкостью разбить, — начал было Эммануэль, но я прервал:

— Скажите, пожалуйста, мой друг, насколько кардинально отличается французская армия от шведской, с которой мы справились малыми силами? — перебил я своего собеседника.

Ну, не его это быть дипломатом. Лучше бы мы сейчас поговорили о каких-нибудь экономических совместных проектах. Например, с превеликим удовольствием я бы закупил у Франции два-три линейных корабля. Сейчас именно французы — и в некоторой степени испанцы — являются лучшими кораблестроительными державами. Англичане и голландцы строят корабли в разы больше по количеству, но не по качеству. Но и этим выигрывают колониальную гонку.

Ещё я бы с удовольствием открыл две-три фабрики на территории Франции. Например, мебельные. Русская мебель может быть брендом. Я же знаю, как должны выглядеть стулья, например, времен Наполеона, в стиле «империал». Но пока у нас дипломатия — будем заниматься ею.

— Французская армия бесспорно сильнейшая в Европе, если, конечно, не брать в расчёт русскую армию, которая частью европейская, но частью и азиатская. Понимают ли при дворе Людовика, что Россия ныне способна собирать огромное количество войск. Если двухсоттысячная обученная и оснащенная армия Российской империи вступится за Австрию, насколько это усложнит ситуацию для Франции? — выкладывал я условия.

Эммануэль не выдержал и встал со стула.

— Да вы просто не знаете! Австрийцы заключили мирное соглашение с Османской империей. Кроме того, имперцы обязались передать огромное количество золота и серебра на войну с вами, а также вооружение. Такие ли союзники вам нужны? — выкрикивал Эммануэль де Дюрас.

Мне стоило немалых сил показать свое удивление, или вот так же встать со стула и не начать сокрушаться и кричать, покрывая матом наших глубоко неуважаемых союзников.

То, что австрийцы и турки подписали не столько мирное соглашение, сколько перемирие, было известно всем. Более того, союзники официально нас уведомили, что не имеют больше никакой возможности продолжать войну по причине больших потерь; желают России скорейшей победы, а сами будут готовить войска и, если что, выступят через год или полтора… Скорее всего, лет так через десять.

Так что всё внешне выглядело вполне пристойно, хотя и попахивало гнильцой.

— Вы это официально заявляете или это лишь домыслы? — строго спросил я. — Могу ли я ссылаться на вас, когда возникнет вопрос о происхождении сведений?

— Мне поручено донести эти известия до вас и до канцлера Остермана. От себя добавлю, что, несмотря на секретность, бумаги были продемонстрированы французскому послу в Османской империи, — успокоившись, уже спокойным голосом говорил Эммануэль.

— Ну а как же! Османы сеют раздор между союзниками. И у них хорошо получается. А в остальном… Что ж, мой друг, я вас благодарю. Но понимает ли ваше правительство и благословенный король, что вы предоставляете России дополнительные рычаги давления на своего союзника? — сказал я. — Я не склонен к эмоциональным выводам, как, уверен, и канцлер Остерман. Австрия всё ещё остаётся нашим союзником. Но теперь может быть младшим союзником.

И пускай внутри меня бурлило негодование, я всё-таки старался думать рационально. Что бы ни сделали наши так называемые союзники, интересы России — на первом месте.

Нечего французам знать, как именно Россия поведёт себя в предстоящем европейском конфликте. Французский король спит и видит, когда же умрёт австрийский император, чтобы начать боевые действия. В иной истории они начались значительно позже, но я не исключаю, что сейчас это произойдёт раньше.

Как минимум, французы очень надеются на своих союзников — османов, которые должны дать нам бой, и тогда война может затянуться на годы. Тогда Россия не сможет самым активным образом участвовать в европейской политике, и французам удастся ослабить Священную Римскую империю.

В дальнейшем разговор был содержательным: герцог изложил то, на что рассчитывали французы. На что? Что я использую всё своё теневое могущество, повлияю на Елизавету, на Остермана и ещё на кого-то, и Россия резко сделает выпад в сторону Франции? Ну или по крайней мере начнётся дипломатическая война с австрийцами?

Нет. Сейчас все наши обзоры направлены на Османскую империю. Ссориться с кем-то нам не пристало.

— Россия не откажется от того, чтобы французы построили несколько хороших кораблей для нас. Ещё очень мал объём торговли между нашими странами. Я понимаю, что французская пенька хороша и покрывает потребности французского флота. Но вы могли бы закупить некоторое количество этого ценного товара и у нас. Наша лучше и в Индии канаты из нее прослужат вдвое дольше. Пусть Франция присмотрится и увеличит объём торговли в других областях. И урезоньте шведов, чтобы они на море не буйствовали, — выкладывал я условия.

Понятно, что я не отвечаю за внешнюю политику. Однако уверен, что сейчас не говорю ничего такого, чего бы не хотел произнести Андрей Иванович Остерман. И я обязательно к нему съезжу и расскажу суть этого разговора и объясню свои мысли.

Да и намекнуть старику нужно, чтобы не шалил тут в мое отсутствие. Остерман понятливый, даже мой визит, если я и молчать стану, оценит правильно.

Еще немного пообщались с французом, но уже ни о чем. Как всегда бывает — часа три пустых, или почти пустых, разговоров, и только минут пятнадцать содержательной беседы. Но мне все было интересным, кроме… Собственно политики. Какой-то душевный этот герцог.

Шутки ради предложил ему, когда его политическая карьера пойдет на спад, прибыть в Россию и стать преподавателем в одном из наших университетов. А чтобы вопросы финансов не беспокоили, мог уже сейчас долю вложить в одно из наших производств.

— Да? У меня есть серебро, чтобы тебе дать, — оживился в конце вечера француз.

— Взятка мне? — усмехнулся.

— Да, — ответила сама простота.

Я задумался и…

— А вкладывай в новый завод по производству… Да не важно. В Фонд переведи все деньги. Фонд же мой, правильно?

— Ну да, я слышал о том. Переведу. Там тридцать тысяч, — сказал де Дюрас.

Душевный француз. И подвоха не видит. Это же что получается, если деньги будут проведены через Фонд? Я же опубликую списки меценатов и напишу «его величество французский король Людовик XV». Вот и выйдет, что Франция спонсирует русскую армию. Смешно! Но, тридцать тысяч — это немало, чтобы вооружить, к примеру пару полков, если только не конных.

— Марта, человек, с которым я ужинал, у тебя остановился? — спросил я рыжую, когда Эммануэль, изрядно уставший, отправился спать.

— Подложить к нему девицу? — догадалась рыжая бестия.

Напрямую я не ответил, но намеком дал понять, что некоторые пикантные подробности вероятного французского посла мне не помешали бы.

— Вы сами, Александр Лукич, не желаете ли остановиться на ночь у нас? Нынче ночь на дворе. Может, переночевали бы? — прозвучал весьма интригующий намёк от Марты.

— Нет, дорогая, я к жене, — сказал я и показал видом, что сильно переживаю по этому поводу.

И всё-таки Фролову нужно более пристальное внимание уделять своей жене. Что-то мне подсказывает, что, если она со мной разбрасывается такими намёками, не появился бы кто-то ещё. Не хотелось, чтобы один из ценнейших моих сотрудников разгуливал по столице Российской империи с рогами.

— Ты поздно, — на крыльце дома, укутавшись в соболиную шубу, меня встречала жена.

— Главное, любимая, что я всегда стремлюсь вернуться к тебе и не совершаю глупостей, — сказал я, поцеловал супругу в очаровательный носик и отправился спать.

— Постой! Завтра? — сказала Юля.

— Послезавтра, — ответил я, прекрасно поняв, что она спрашивает, когда я отправлюсь в поход.

— Я буду рожать без тебя, — сказала любимая и расплакалась.

И я стоял с мокрыми глазами. Какой же сложный выбор: долг или любовь. Но я принял для себя аксиому: если предать долг, то потеряешь и себя и любовь; если любовь сильная, то ничего не потеряешь, но все преодолеешь.

Уже послезавтра я вместе с шестью полками я отправился на войну. По численности, когда эти полки вольются в мою дивизию, я всё-таки буду командовать полноценным корпусом из двух дивизий, не считая казаков и кочевников.

И этим занимал все свои мысли, чтобы не поворачиваться за спину, не иметь соблазна под пусть и благовидным предлогом, но остаться рядом с женой. Не будем оборачиваться!

* * *

Город Винница. Ставка южной русской армии

15 марта 1736 года

— Итак, господа, я лично решил довести до вас обстоятельства дел и план предстоящей кампании, — генерал-фельдмаршал Христофор Антонович Миних начинал большое совещание.

Причём настолько большое, что здесь присутствовало более полусотни человек. И немало было знакомых лиц.

Я даже улыбнулся и кивнул, приветствуя капитана первого ранга Петра Дефремери. Никакой злости или пренебрежения к этому офицеру у меня уже не было.

Теперь я даже думаю, что он всего лишь ошибся, не струсил и не собирался сдавать тогда фрегат «Митаву», на борту которого я и очнулся. По крайней мере, небольшая эскадра под его командованием, состоящая из одного брига и трёх галер, очень активно действовала при взятии крепости Азова.

Да и после я слышал лестные отзывы о капитане первого ранга, когда он умудрялся отгонять турецкие разведывательные корабли от побережья Крыма. Действовал дерзко, видимо, постоянно хотел доказать, что любые обвинения в прошлом, что нынче он честный офицер. Дай-то Бог!

Командующим формируемым Черноморским флотом стал вице-адмирал Бредаль. Не знаю этого персонажа, но весьма надеюсь, что он не подведёт. От флота требуется чудо, иначе не все, но многие успехи русской армии будут омрачены.

— Мне нужно довести до всех, что против нас собрана армия в более чем в сто пятьдесят тысяч штыков, — вводил в курс дела присутствующих главнокомандующий Миних. — Много ли это? Да. Но и Россия, мы теперь имеем армию такую, как никогда ранее. Так что осрамиться не имеем права.

Да, если бы не предательство наших союзников, если бы не сепаратные переговоры Ирана с османами, а затем и австрийцев с ними же, то такой большой армии туркам не удалось бы собрать ещё года два. И по моим сведениям, а купцы из Крыма иногда, как это ни странно, но хаживали в империю, турки еще и сейчас подтягивают войска из дальних провинций. Например, не пришли части из Египта.

Вместе с тем цифра эта была вполне сопоставима с тем, что мы противопоставляли Османской империи. Кроме того, когда я находился в Хиве, а потом и в Крыму, то всячески пытался изучить сведения, касающиеся османской армии.

Так вот, те вооружённые силы, которые Османская империя использует на востоке, несколько отличаются от армии, задействованной на западе. Линейных частей в противостоянии с персидской державой османы используют меньше, чем в противостоянии с Россией или Австрией.

Так что большой вопрос, насколько эффективными будут те войска, которые турки перевели с Востока на Запад для противостояния с Россией.

— Главная сложность — действие турецкого флота. Я обращаюсь к вам, вице-адмирал Бредаль: не дайте туркам активно действовать флотом. Хаджибей и Аккерман не должны получать дополнительных припасов, — главнокомандующий грозно посмотрел в сторону отдельно сидящих морских офицеров.

Да, задача у них не из лёгких. В Чёрном море у России нет ни одного линейного корабля. Появилось два фрегата русских, а остальное — масса галер. Это без трофеев.

Для флота, кораблей, что мы взяли у турок, у нас нет необходимых команд. Если бы мы замирились со шведами, можно было бы перевести из Петербурга моряков, офицеров и таким образом решить кадровый вопрос, но пока этого нет. И из наличия парусных судов даже с трофеями — одного линейного корабля и, пусть, пяти фрегатов при поддержке двадцати-тридцати галер — толку немного. Наши противники в любом случае обладают гораздо более сильным флотом.

— Противник начинает действовать. По нашим сведениям, турки разделяют свою армию на две. И одна из них, в составе около тридцати пяти тысяч штыков и семи тысяч кавалерии, направляется в сторону Очакова. Крепость после нашего штурма остаётся в разрушении, — продолжал докладывать фельдмаршал. — Так что взять ее при превосходстве сил, не сложно.

И тут он посмотрел на меня. Понятно, какую именно задачу хочет поручить Миних.

— Генерал-лейтенант, вам предстоит в ближайшее время отправиться к Очакову и сделать всё, чтобы деблокировать город, удержать его до прихода дополнительных сил из Крыма и разбить неприятельское войско, — приказывал командующий. — А поспешите, так еще и вперед придете турок.

— Так точно, ваше высокопревосходительство! — отчеканил я, тут же подскакивая со стула.

Это было вполне логично и прогнозируемо. Я сам докладывал Миниху о том, что мой корпус должен стать самым манёвренным крупным подразделением русской армии. И кто, как ни я, должен успеть к Очакову.

Во-первых, у меня откровенно немного пехотных частей — всего восемь полков. А остальных солдат, включая гвардейцев и бывших гвардейцев, я всех посадил на коней. Драгуны и без меня были конными.

В корпусе на данный момент более тысячи тяжёлых повозок, которые могут вместить по десять человек. Есть и другие телеги, в которые при необходимости также можно загружаться.

Уже было подсчитано, и таким образом скорость передвижения увеличивается почти вдвое, что мой корпус способен преодолевать передовыми частями до шестидесяти вёрст в сутки. Это очень много по нынешним временам. По сути, возле Очакова я буду дней через десять, если отправлюсь уже сегодня. Далеко не факт, что за такое время большая армия турок успеет проделать путь от Хаджибея, будущей Одессы, до того же Очакова.

— Армия разделяется на две. Основным ударом, по Бандерам, буду командовать я. Командование ударом в сторону Хаджибея и Аккермана возлагаю на фельдмаршала Ласси, — продолжал Миних.

Направления ударов были вполне прогнозируемы. Жаль, но придумать здесь что-то оригинальное и ударить туда, где не будет ожидать враг, невозможно. Если только…

Я вновь посмотрел в сторону Петра Дефремери. Интересно, не захочет ли он реабилитироваться передо мной и перед всем русским флотом и, действительно, сделать что-то такое-эдакое, за что его имя прославится?

Но сперва нужно снять осаду с Очакова, а то ненароком ещё турки его возьмут. Тогда придётся выковыривать их оттуда, а это и потеря времени, и ресурсов.

— Господа, нынешняя весенне-летняя кампания либо станет страницей славы русского оружия, либо… А вот иного я вам не предоставляю, также не дозволяю думать — только победа! — завершил совещание Миних.

Что ж. Он прав. Остаётся только одно: либо на щите, либо со щитом.

* * *

Охтынский завод.

16 марта 1736 года

Леонтий Лукьянович Шамшуренков рыдал и не стеснялся своих слёз. Его самобеглая повозка прошла испытание и была принята Петербургским каретным заводом в производство. Чудо! И то, что конструкция работала, и то, как резко изменилась жизнь Леонтия.

Крестьянин-самоучка и мечтать не мог о том, как сложится его жизнь. Ещё полгода назад он пребывал в Нижегородской тюрьме. Причём туда его посадили по навету. Он, Леонтий Лукьянович, любил справедливость и решил написать донос о том, сколь грабительски ведут себя некоторые купцы в связке с чиновниками, воруя деньги на откупных платежах за водку.

Вот и поплатился: вместо того, чтобы привлечь к ответственности чиновников и купчину, сам больше года отсидел в тюрьме.

А потом словно бы началась сказка. В какой-то момент его освободили, сопроводили на Ахтынский завод в Петербург. И тут крестьянин с удивлением понял, что не он один такой энтузиаст в Российской империи, что есть и другие таланты, которые собраны на этом заводе и которые сейчас занимаются изобретениями.

— Шамшуренков, вы писали на имя государыни Анны Иоанновны прошение о выделении средств на постройку самобеглой повозки? Знаю, что писали. Предоставьте чертежи, — с этих слов начался разговор Леонтия Лукьяновича с управляющим заводом Петром Ивановичем Шуваловым.

Вот только крестьянин стушевался и не мог даже рот открыть, уже не говоря о том, чтобы сказать что-то дельное.

— Ну же, или я сочту вас ненужным человеком и сошлю вновь в Нижний Новгород, где вы продолжите отбывать тюремное заключение, — требовал уважаемый и обязательно занятый человек, который тратил своё время на какого-то крестьянина.

— Так, барин, не обучен я чертежам. В голове сия машина. Коли предоставите какую старую карету, так я из неё и сделаю. Не извольте беспокоиться, сделаю быстро, — невероятными усилиями всё-таки собравшись, говорил Шамшуренков.

— Вот как выходит у тебя и таких, как ты, изобретателей, когда вы даже нарисовать не можете, что-то получается? Господь ли напрямую управляет? — удивлялся и одновременно возмущался Шувалов.

Между тем, Леонтию Лукьяновичу предоставили не только карету, ему дали ещё в помощники сразу двух опытных плотников и двух токарей. Так что уже через две недели крестьянин предоставил своё изобретение комиссии, которой и стоило принять решение о допуске изделия к производству или же отправить на доработку.

Отправили на доработку… Но через месяц изделие было готово. И вот сейчас самоходная коляска, развивающая скорость не меньше, чем и запряжённая конями, ездила по грунтовой дороге рядом с Петербургским каретным заводом.

В движение изделие приводилось при помощи двух человек, которые, стоя сзади, нажимали при помощи своего веса на рычаги. Словно прыгали. Было даже порой весело.

— Нынче думай о том, что ещё изобретать станешь. Слышали мы, что подъёмный механизм ты придумал, кабы поднять колокол… — обращался к крестьянину-изобретателю Андрей Константинович Нартов. — Вот, Леонтий, задание тебе: измысли механизм, кабы людей поднимать с одного этажа, стало быть поверха, на другой!

Шамшуренков разгладил бороду, подумал… И нет, он не стушевался, не растерялся, что получил новое техническое задание. Напротив, уверился в том, что он может, умеет, тем более, что подобралась команда, и он с теми самыми четырьмя своими помощниками решил, что вообще горы свернуть способен.

— Сделаю, ваше превосходительство, — нахмурив брови, уже начиная думать, как и что и сладить, сказал Леонтий Лукьянович.

— Назовём сие лифтою! — сказал Андрей Константинович Нартов.

На самом деле чертежи подъёмных механизмов, которые могли бы доставлять людей на третий или четвёртый этаж, уже были готовы. Вот только Нартову чего-то не хватало. И он посчитал, что незашоренный ум изобретателя-крестьянина, который и не знает даже законов механики, сможет как-то помочь, взглянуть на проблему иначе.

Шамшуренков отправился думать, следом за ним поплелись четыре его помощника.

— Чудны дела твои, Господи! — сказал Андрей Константинович Нартов, глядя вслед уходящей процессии из мужиков.

Ведь всегда людям кажется, что они выглядели как-то иначе, когда только начинали свой путь, что были менее наивными. А ведь сам Андрей Константинович из мужиков будет.

И когда-то, возможно, именно ему вслед смотрели со снисходительной улыбкой или даже откровенно посмеивались. Впрочем, если Нартов появляется в Академии наук, то и сейчас на него смотрят ровно таким же образом, как он сейчас смотрит на изобретателя-мужика.

— А ведь изобретёт же, чёрт лапотный! — усмехнулся Нартов.

— Что там у нас дальше? — спросил Андрей Константинович у своего помощника.

— Так, потребно самоварный цех проверить. У них сегодня сотенный самовар выходит, — заглянув в бумаги, сказал секретарь. — Похвалить, по рублю выдать.

— Ну пошли! — сказал Нартов.

Первые самовары были отправлены ещё полгода тому назад в ресторации страны. В плане продвижения этого товара и было прописано, что сперва люди должны увидеть и привыкнуть к самоварам, а после уже начать их массовое производство.

И удивительно быстро многим понравилось то, как можно пить чай при помощи самовара. И ведь не только чай.

— А что у нас с оптическим телеграфом между заводами? И когда будет телеграф до центра Петербурга? — по дороге к самоварному цеху спрашивал Андрей Константинович Нартов.

— Прошу простить, ваше превосходительство, но я не обладаю подобными сведениями. Но обязуюсь обратиться к управляющему службы господина Петра Ивановича Шувалова и всё разузнать в подробностях, — отвечал исполнительный помощник.

«Прав всё-таки Александр Лукич Норов. Много у нас изобретений, и денег мы уже зарабатываем намного больше, чем рассчитывали раньше, вот только… нет широты», — подумал Андрей Константинович.

— Бабах! — раздался взрыв в одном из деревянных зданий неподалёку.

Облако пара поднялось, и практически сразу же стало льдинками. Всё-таки было очень морозно.

— Что произошло? — спросил Нартов, но уже сам знал ответ.

Очередная паровая машина… Не получаются они почему-то. Может, потому что делают сразу сложные, с дополнительными цилиндрами и змеевиками?

Деревянный амбар горел. Уже звучали колокола, извещающие о чрезвычайном положении. Действующая на постоянной основе пожарная команда должна была уже стремиться к зданию.

— Там же Ломоносов! — вспомнил Андрей Константинович Нартов о том, кто именно сегодня должен был проводить опыты с паровой машиной.

Нартов бежал так быстро, будто бы вновь стал молодым.

Дверь в амбар резко открылась, слетая с петель. На пороге стоял взъерошенный, весь в копоти великан Михайло Васильевич Ломоносов, и он нёс на руках одного из своих инженеров.

— … в… на… уды гангреные ему в… седалище гнилое… в… — бранился Ломоносов.

— Живой! — усмехнулся Нартов, а потом погрустнел. — Опять нечего в письме написать Норову по макине паровой. Гневаться будет генерал-лейтенант. Или ему на войне сейчас не до этого?

— Михаил Васильевич, приходите в себя и жду на совещании. Будем думать, что же не так сделали в очередной раз, — потребовал Андрей Константинович Нартов.

— Я енту макину доделаю, вот узрите еще! — уже без бранных слов кричал во все горло Ломоносов.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Фаворит 8. Величие империи

Content

Фаворит 8. Величие империи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Nota bene