Анна Орехова

Глухое правосудие

книга I

Краснодар

Посвящается Баффи, моему серому пушистому соавтору

Часть I

Досудебное расследование

Глава 1. Нежданный подарок

После серой дождливой зимы хотелось солнышка и ярких красок. Выбраться на природу, устроить пикник, гулять, дышать, наслаждаться. Погода подталкивала: прыгай в машину и мчи за город! Когда еще выдадутся такие деньки? Уже не холодно, но еще не жарко; все вокруг зеленое, сочное; желтые макушки одуванчиков приманивают не менее желтых пчел; лягушки по вечерам устраивают концерты. Идеальное время, жители юга знают: нужно пользоваться моментом, еще месяц-другой — и наступит невыносимая жара.

Однако весна в этом году лишь манила и поддразнивала, словно насмехаясь над теми, кто застрял в четырех стенах, мечтая выбраться на волю. Вот уже пятый раз карантин продлевали еще на неделю, казалось, сумасшествию нет конца. Запертые по домам люди как с цепи посрывались, количество преступлений на бытовой почве росло, а потому, в отличие от других граждан, у Андрея и его коллег работы только прибавлялось.

Чайник шумел, подогревая воду. Кофе не хотелось, но «хочу» давно уже покинуло словарный запас Андрея, уступив место безапелляционному «надо». Ночная смена плавно перешла в дневную. Поспать удалось всего полчаса, о чем Андрей уже жалел, потому как после такого «отдыха» чувствовал себя вконец разбитым. Кофе был единственной возможностью хоть немного взбодриться.

В такие минуты желание послать все подальше подбиралось к критической точке. Душу грела лишь заветная отметка «пять лет», после которой, как обещали коллеги, нагрузка будет меньше. До «пятерки» Андрею оставалось полгода, и он намеревался преодолеть финишную черту как минимум из спортивного интереса. Вот и сейчас, вместо того чтобы побыть в кои-то веки дома, Андрей сидел в рабочем кресле, смотрел на заваленный бумагами стол и думал, сколько еще протянет в таком режиме?

Чайник щелкнул. Две ложки растворимого, ложка сахара, кипяток и капелька сливок, чтобы было не так противно. От горького аромата к горлу подкатила тошнота.

— Ненавижу, — проворчал Андрей, делая глоток. Очки тут же запотели. — Господи, какая дрянь.

Но кофе работал, и только это было сейчас важно. Конденсат на стеклах очков медленно таял, зрение прояснялось, а вместе с ним мысли потихоньку выстраивались в ряд, фрагменты ночной смены, ничем не отличающейся от всех прочих ночных смен, собирались воедино: три вызова, один следственный эксперимент, тонны бумаг, что-то еще… ах да, очередная беседа с шефом, и снова о деле Подставкина.

Чертово дело Подставкина! Подарочек от предыдущего следователя, который сошел с дистанции, не протянув и трех лет. Не по своей воле, кстати, что с таким подходом к работе неудивительно.

Этот кретин умудрился рассмотреть в самоубийстве убийство! Но кретином он был не по этой причине, а потому что пошел со своими умозаключениями к начальству. Степан Геннадьевич, ясен пень, его послал, объяснив, что заведомый висяк возбуждать не собирается. Однако вместо того, чтобы уползти в кабинет и заткнуться, предшественник Андрея совершил карьерное самоубийство — приперся к матери жертвы и заявил: «Существует вероятность, что вашего сына убили». Господи, какой идиот! Хотя «идиот» — это мягко сказано.

— Эгоистичная ско-ти-на. — Усталость всегда обостряла привычку Андрея высказывать мысли вслух. — Тупой ленивый урод. Испортил всем жизнь и свалил.

Знал же, к чему это приведет! Знал, что мать у жертвы не простая. Но все равно пошел, добился своего — дело возбудили, после чего побарахтался еще несколько месяцев и уволился якобы по собственному желанию, а каша, которую он заварил, перекочевала на стол к Андрею.

Поначалу казалось, что в этом деле совершенно не за что зацепиться. Хирург Максим Анатольевич Подставкин употребил изрядную дозу разбавленного в коньяке нитроглицерина, написал предсмертную записку и готовился принять неизбежное, когда позвонила жена и сообщила, что обнаружила свекровь без сознания. Подставкин помчался домой. Кто знает, возможно, врачи скорой, ехавшие к его матери, оказали бы первую помощь и самому Подставкину, но вмешалась судьба со своей пресловутой иронией: незадачливый самоубийца угодил под машину и скончался на месте. На первый взгляд все было ясно: попытка суицида плюс несчастный случай — расследовать нечего. Даже девушка, сбившая хирурга, вышла сухой из воды, в том смысле, что обвинение ей не предъявили, да и пострадала она изрядно — из-за аварии потеряла слух, такого никому не пожелаешь.

На этом история должна была закончиться, но полгода спустя предшественник Андрея доказал, что предсмертная записка Подставкина — фальшивка. Довольно качественная, даже написанная рукой жертвы, но тем не менее хирург ее не оставлял. Позже в картине преступления проявились и другие зацепки, указывающие на убийство. Однако ни одного более-менее приличного кандидата в подозреваемые так и не нашлось.

Андрей не понимал, с какого конца подобраться к этому делу: копнул в одну сторону, другую — безрезультатно. Да и признаться, времени на раскопки не хватало, для этого нужно было как минимум сесть и хорошенько подумать, а как это сделать, когда нет минутки, чтобы носки сменить?

Так и висело дело Подставкина, дожидаясь своего часа. Андрей бесконечно искал поводы для продления сроков, а в те редкие минуты, когда рабочая нагрузка ослабевала, пытался разобраться, что же с этим Подставкиным произошло.

Именно в один из таких моментов случилось озарение: две недели назад Андрей проглядывал файлы жертвы, сохранившиеся в облаке, и зацепился за пару фотографий. Одна мысль догнала вторую, вторая толкнула третью, и вскоре нарисовался мотив. Дело сдвинулось с мертвой точки! Мотив потянул за собой подозреваемую, картинка потихоньку прорисовывалась, хотя многие фрагменты все еще скрывались в тумане, но процесс однозначно пошел.

Услышав новости, шеф вцепился в версию Андрея, как стареющая проститутка за последний шанс заарканить папика: «Подбирай хвосты, и баста! Закрывай это дело к чертовой матери!»

Андрей и сам не планировал затягивать, повторно опросил свидетелей, изучил улики, снова утвердился в собственной версии и уже был готов предъявить обвинение, но тут у подозреваемой нарисовалось алиби. Пришлось зайти с другого конца. Покрутив еще немного, Андрей понял, что преступников было двое, и на этот раз все окончательно сошлось. Тютелька в тютельку!

«Молодец боец! — обрадовался шеф, вызвав вчера Андрея еще до начала ночной смены. — Заканчивай эту бодягу, больше никаких продлений».

Рвение шефа было понятно: мать убитого напирала и требовала результата. От ее настойчивости выл уже весь следственный комитет.

«Подставкина каждый день жрет мой мозг! — распалялся шеф. — Поверь, ощущение не из приятных! Так что давай уже, давай! Заканчивай!»

Андрей едва не ответил, что прекрасно знает, каково это — когда кто-то жрет твой мозг. К счастью, сдержался. Степан Геннадьевич — мужик хороший, но даже хорошие мужики страшны в гневе.

«Принимай своих злодеев, проси ребят, пусть тряхнут их как следует. И чтобы к концу недели у меня на столе лежала как минимум одна явка с повинной».

— Явку с повинной им подавай, — проворчал Андрей, отпивая кофе. Содрогнулся, отставил кружку. Он давно подозревал, что бодрящим эффектом обладает вовсе не кофеин, а вкус напитка — попробуй не проснуться, когда вливаешь в себя такую дрянь. Взгляд упал на стикер, приклеенный к краю монитора. — Да твою ж мать!

Записка, оставленная самому себе, напоминала:

Ловкина, вторник, 09:00

Он совершенно забыл об этой бессмысленной, никому не нужной встрече. Интересно, чем руководствовался, пригласив свидетельницу на тот день, когда, как предполагалось, не должен работать? Видимо, смирился в глубине души, что выходные ему в ближайшее время не светят.

Андрей поправил очки и толкнул мышку, оживляя экран. До прихода Ловкиной оставалось полчаса — за это время можно накидать преамбулу к обвинительному заключению по другому делу. Если закончить с бумагами до двух часов дня, то получится сбегать домой, принять душ и пару часов поспать перед следующей ночной сменой. Почти полноценный отдых. Главное, чтобы встреча со свидетельницей не затянулась. Дернул же черт пойти у нее на поводу и согласиться пообщаться!

Это была та самая девушка, что случайно попала под раздачу: убить хотели Подставкина, а Ловкина ни за что ни про что лишилась слуха. Жутко, конечно, оглохнуть вот так, на ровном месте, и Андрей, ясно дело, Ловкину жалел. Но жалость жалостью, а работа работой — не должны эти плоскости пересекаться! Однако Андрей растерялся, дал слабину и теперь был вынужден тратить драгоценное время на бесполезные беседы.

Он позвонил ей вчера или позавчера… когда это было? Неважно. Позвонил, чтобы уточнить пару деталей, а Ловкина попросила ее принять, объяснив, что со слуховыми аппаратами по телефону сложно общаться. Андрей не смог отказать, не каждый же день опрашиваешь глухих! Пожалел, естественно, как только повесил трубку. Теперь придется тратить время на бессмысленные встречи. Хотя оставалась надежда, что Ловкина не придет. Сколько раз он с таким сталкивался: человек умоляет выделить для него время, а потом пропадает.

— Потому что люди — идиоты, сами не знают, чего хотят.

Он скопировал преамбулу из предыдущего обвинительного заключения, вставил в новый файл и принялся исправлять фамилии и даты. Миграция стандартных формулировок из документа в документ давно уже стала частью работы. Никакого разнообразия, да и откуда ему взяться, если происшествия, которые расследовал Андрей, не сильно отличались друг от друга: один сосед стукнул другого по макушке рукоятью топора, муж пырнул жену кухонным ножом, дочь задушила мать сорванными с бельевой веревки джинсами.

Сто процентов подобных инцидентов случались под воздействием алкоголя: пьяные, ничтожные, ничего собой не представляющие убивали таких же пьяных и ничтожных — противно, гадко, но куда деваться? Кто-то должен освобождать общество от экземпляров, которых людьми язык не поворачивается назвать. «Она меня спровоцировала», «он первый начал», «помню только, что взял нож, а дальше все как в тумане» — неискреннее нытье, бездарные отговорки, раз за разом, круг за кругом. Андрей по одному только внешнему виду обвиняемого мог догадаться, что он скажет и как будет себя вести. Заканчивались такие истории тоже всегда одинаково — полным признанием вины. Иногда сами приползали со словами «каюсь, начальник», иногда опера аккуратно втолковывали им, что отпираться бесполезно.

В подобных преступлениях не было изюминки, не было загадки или мало-мальской интриги — все предельно ясно: вот жертва, вот убийца, вот свидетель. Опросить, оформить, подшить, и вперед — к прокурору. Именно поэтому почти сто процентов уголовных дел заканчивались обвинительным приговором. А чем еще они могут закончиться, когда до суда все ясно? Пусть правозащитники до посинения кричат об обвинительном уклоне системы правосудия и жерновах, из которых невозможно выбраться, — практика наглядно доказывает, что невиновные в эти жернова не попадают. Андрей допускал, что возможны исключения, но на уровне погрешности, не больше. К тому же, как известно, исключения лишь подтверждают правила.

Несмотря на предсказуемость и рутину, он не считал свою работу скучной, однако и интригующей ее при всем желании не мог назвать. Тяжелой, изнуряющей — легко, а в случае с делом Подставкина еще и геморройной: впервые столкнулся с предумышленным убийством. Это вам не очередная бытовуха! Сложновато пришлось, но Андрей справился: сложил картину преступления, выдал обоим подозреваемым подписки о невыезде, заставил понервничать на допросе.

В результате женушка признала сто пятьдесят девятую, вот только по сто пятой — ни в какую! Муж ее тоже уперся рогом и вину отрицал. Андрея так и подмывало отправить обоих в изолятор — не из кровожадности или желания отыграться, а из практических соображений, ведь, как известно, ничто так не вправляет мозги, как пара-тройка дней за решеткой.

Мера не из приятных, но ее достаточно, чтобы такие вот «невиновные» наконец поняли: следователь не шутит. Спесь с них сходит, глаза открываются, приходит осознание, что за совершенное преступление придется заплатить. После этого и явка с повинной подписывается, и показания даются, и новые факты в деле открываются. Бывший «невиновный» либо продолжает отсидку, либо в благодарность за содействие отпускается на все четыре стороны вплоть до суда, после которого свобода для него превращается в нечто отдаленное, недостижимое и прекрасное.

Увы, в деле об убийстве Подставкина обстоятельства сложились иначе: Андрей пока не нашел повода посадить «невиновных» в СИЗО. И это обстоятельство его жутко раздражало.

Зазвонил телефон, Андрей поднял трубку.

— Голиченко слушает.

— Андрей Алексеевич, к вам Ловкина Вероника Семеновна, говорит, ей назначено, — отрапортовал дежурный.

— Проводи.

Все-таки пришла. Ладно, куда деваться, теперь важно отделаться от нее как можно быстрее.

Спустя пару минут в дверь постучали.

— Войдите!

Из коридора, заставленного коробками с бумагами, выглянула девушка с милыми кудряшками до плеч. Одета по последней моде: джинсы, футболка, медицинская маска.

— Здравствуйте. Можно?

— Проходите.

Андрей открыл ящик стола, глянул на собственную маску и тут же передумал ее надевать: лежащая рядом стопка белых листов подчеркивала, что заношенная маска свою белизну давно потеряла. Пожалуй, стоит купить новую.

— Вероника Семеновна, мне неловко, что заставил вас приезжать, да еще и в пандемию.

Девушка села на стул напротив.

— Поверьте, я с удовольствием. Наконец появился повод нарушить карантин и выйти из дома. Я очень плохо воспринимаю речь по телефону, а при личной встрече могу читать по губам.

Андрей мысленно отметил, что в таком случае надевать маску точно не стоит.

— Раз так, давайте пообщаемся. У меня всего пара вопросов.

— Да, конечно. Постараюсь рассказать все, что помню. — Ловкина поерзала, устраиваясь поудобнее.

Андрей открыл заготовленную папку, достал предыдущий протокол допроса. Те показания брал его предшественник, Андрею нужно было лишь уточнить пару моментов.

— Вы сказали, что познакомились с Власенко Сергеем Сергеевичем в больнице уже после аварии.

— Все верно.

— Скажите, как часто Власенко вас навещал?

Ловкина убрала волосы за ухо, и Андрей заметил слуховой аппарат, тонкой дугой уходящий за ушную раковину. Интересно, как с ней общаться? Может, говорить громче? Но пока она вроде прекрасно слышала, даже не переспросила ни разу.

— Сложно сказать, думаю, раз в два-три дня. Мы подружились, и он заходил в палату, когда дежурил. Тогда мне было довольно тяжело, а Сергей старался меня поддержать.

Андрей понимал, что «довольно тяжело» — это мягко сказано, на самом деле ей прилично досталось.

— Вы обсуждали с Власенко ту аварию?

Ловкина невесело усмехнулась.

— Знаете, я была не в том состоянии, чтобы что-то обсуждать. Не хотелось никого видеть. Говорить, когда себя не слышишь, — пытка, а не слышать других… тогда казалось, что хуже быть не может.

— Но вы сказали, что Власенко вас поддержал. Каким образом, если вы не общались?

— Через блокнотик, это было мое единственное окно в мир. Сергей приходил, садился у моей кровати, писал дурацкие шутки. Всячески пытался меня развеселить.

— Получалось?

— Тогда я этого не осознавала, но сейчас понимаю, что да. Его шутки помогали отвлечься.

— То есть темы аварии вы не касались?

Вопрос вышел наводящим, но Андрей не стал перефразировать, в конце концов запись он не вел, а в протоколе всегда можно откорректировать.

— Касались, но не напрямую. Сергей рассказывал, что раньше Подставкин уже пытался покончить с собой, но его спасли. А вот вторую попытку предотвратить не сумели. Ведь в то время все думали, что он пытался отравиться, никто убийство не подозревал.

— Как вы полагаете, Власенко чувствовал себя виноватым?

Ловкина помолчала немного.

— Он говорил… в смысле писал, что должен был все это предвидеть. Они с Подставкиным дружили. Наверное, корил себя за то, что не сумел ему помочь.

— А касательно вас? Испытывал ли он вину за то, что случилось с вами?

— Со мной? — Ловкина поморгала, явно не ожидая такой интерпретации событий. — Не знаю, никогда об этом не думала.

Андрей же как раз именно об этом и подумал, когда узнал, что подозреваемый постоянно торчал у ее больничной кровати. Все было предельно ясно: Власенко и его женушка убили Подставкина, пытаясь сымитировать самоубийство, но вот незадача — случайной волной зацепило Ловкину и та потеряла слух. Именно поэтому Власенко подружился с ней и навещал ее в больнице — чувствовал вину из-за того, что произошло.

Беседу можно было заканчивать. Как и ожидалось, визит Ловкиной оказался пустой тратой времени, ничего нового она сказать не могла. Разговора по телефону с лихвой хватило бы. Даже оформлять протокол повторного допроса не имело смысла.

— Собственно, у меня все. Спасибо, что пришли, и еще раз извините, что потратил ваше время.

«Хотя еще вопрос, кто чье время потратил», — добавил Андрей про себя.

Ловкина, однако, домой не спешила.

— Андрей Алексеевич, скажите, вы и в самом деле считаете, что Сергей может быть причастен к убийству?

Андрей внимательно посмотрел на нее. Откуда она узнала? Он этого точно не говорил.

— Почему вы решили, что Власенко подозревают?

— Он заходил пару дней назад, рассказал, что был на допросе и что им с женой вручили подписки.

— Ясно. Наверняка клялся и божился, что невиновен?

Ловкина кивнула, и Андрей удовлетворенно хмыкнул:

— Они все так говорят.

— Я просто не понимаю… зачем ему убивать?

Андрей шумно выдохнул. Чего он точно не планировал, так это отвечать на вопросы любопытных обывателей, сующих нос не в свое дело. Но теперь по крайней мере понятно, почему она напросилась на встречу.

— Вероника Семеновна, у всех свои причины. Поверьте, у Власенко они были вескими. Придет время, вы все узнаете, а сейчас, если не возражаете… — Он выразительно покосился на экран, давая понять, что ему вообще-то нужно работать.

Но и этот жирный намек Ловкину не спровадил. Она, похоже, вообще не собиралась уходить.

— Надеюсь, у вас больше нет вопросов? — предпринял новую попытку Андрей.

Ловкина виновато отвела взгляд.

— Всего один.

Андрей откинулся на спинку кресла. Он мог бы прямо сейчас выставить ее из кабинета, но сдержался, потому что, несмотря на раздражение, жалел эту бедолагу. Закон давно уже заключил, что ответственности за ее увечье никто не несет — аварию признали несчастным случаем. Но это официально. По совести же ясно: тот, кто отравил Подставкина, виновен и в ее глухоте — одно привело к другому. Вот она и хочет во всем разобраться.

— Спрашивайте, — буркнул Андрей, злясь на самого себя за мягкотелость.

Не так-то просто отключить эмоции и перестать сочувствовать людям. С годами он, несомненно, прокачал этот навык, но мастерства пока не достиг. Может, оно придет после той самой заветной «пятерки»?

— Меня беспокоит записка. Подставкин написал ее во время первой попытки самоубийства, правильно?

Андрей не собирался раскрывать детали расследования, а потому ответил выжидающим взглядом. Ловкина помолчала секунду и продолжила:

— Подставкин пишет записку и пытается повеситься, но его успевают спасти. Четыре месяца спустя его убивают и подкладывают ту самую записку, желая выдать убийство за суицид.

Андрей не перебивал. Интересно, что еще ей известно? Он прекрасно знал, откуда у такой осведомленности растут ноги: отец Ловкиной был весьма успешным адвокатом и умел наводить справки, а предшественник Андрея не заморачивался из-за таких «пустяков», как тайна следствия.

— Значит, после того как Подставкина вытащили из петли, кто-то забрал записку, — рассуждала Ловкина, — и четыре месяца хранил ее у себя. Или же все это время записка была у Подставкина, пока кто-то ее не нашел, не прочитал и не узнал то, что толкнуло его или ее на убийство.

Ловкина могла бы не поднимать выразительно брови, делая акцент на слове «ее», Андрей и без того понял, на что она намекает: в предсмертной записке Подставкин признался, что изменял жене.

— Вы всерьез думаете, что я не рассматривал версию, будто его убила супруга?

— Уверена, что рассматривали. Но Подставкина находилась в тот вечер дома, а потому убить не могла. Не успела бы. Она звонила мужу с домашнего телефона, когда нашла свекровь без сознания. Но что, если это неправда? Что, если в тот вечер звонила не она?

Андрей шумно выдохнул. Жалость жалостью, но всему есть предел: беседу пора было заканчивать.

— Вероника Семеновна, я еще раз прошу меня извинить, но мне в самом деле нужно работать.

Ловкина стояла на своем.

— Андрей Алексеевич, пожалуйста, уделите мне еще две минуты. Дело в том, что Подставкиной не было в тот вечер дома и мужу она не звонила. Это сделала ее дочь.

— И откуда, позвольте поинтересоваться, вам это известно? — Андрей не пытался скрыть язвительность в голосе. Даже его недалекий предшественник сумел установить, кто кому и во сколько звонил.

— Сергей рассказал.

— Я так понимаю, речь о Сергее Власенко?

— Да.

— То есть о том, что жена убитого соврала следствию, вам известно со слов главного подозреваемого?

Ловкина нервным жестом убрала волосы за ухо, похоже, она и сама понимала, что ситуация попахивает бредом.

— Я знаю, как это звучит, и не представляю, чему верить. Поэтому и пришла. Вы же сможете выяснить, правда это или нет? Если Подставкина соврала, значит, позаботилась об алиби еще в тот момент, когда все думали, что ее муж пытался покончить с собой. Сергей говорит, что общался с ее дочерью и она рассказывала, что звонила в тот день отцу, потому что нашла бабушку без сознания, а матери дома не было.

Главный подозреваемый твердит, что невиновен, и переводит стрелки на других — конечно, это нужно проверить! Непременно. Андрей сделает это сразу после того, как впервые за пять лет выспится и слетает в отпуск на Бали.

— Вероника Семеновна… — Он изо всех сил старался говорить вежливо. Не хватало еще схлопотать жалобу, а потом краснеть перед шефом, бормоча «не сдержался». — Послушайте, я понимаю, что вам порядком досталось…

Он замолчал, уставившись на Ловкину, и поймал себя на том, что забыл закрыть рот.

Стоп-стоп-стоп, у Андрея даже пальцы задрожали. Не от раздражения, нет, он вдруг понял, что едва не упустил подарок, который она ему принесла!

Андрей аккуратно выдохнул. Черт возьми… Кто бы мог подумать!

— То есть вы полагаете, что жена убитого обманула следствие?

Ловкина недоверчиво посмотрела на него, явно опешив от такой резкой смены тона. Она не могла не почувствовать, что он был готов ее послать.

— Да. Думаю, это можно доказать, если поговорить с ее дочкой.

Андрей сделал вид, будто размышляет. Теперь главное — не спугнуть, главное — все правильно оформить.

— То есть она узнала об измене мужа, решила его убить и убедила дочь обеспечить ей алиби. Что ж, вполне может быть… — Он изо всех сил старался, чтобы Ловкина поверила, будто ему и в самом деле все это интересно. — Я подозревал Подставкину, но доказательств против нее не нашел. Однако ваши показания многое меняют. Осталось убедить начальника, чтобы позволил мне продолжить расследование. Это дело, знаете ли, у нас у всех уже в печенках.

Тут Андрей душой не кривил, Ловкина это почувствовала и наконец улыбнулась — даже маска не могла это скрыть.

— Да, я прекрасно понимаю. Сама бы с удовольствием оставила все позади, но…

— Важно, чтобы убийца оказался за решеткой.

Ловкина кивнула, и Андрей понял, что уже победил. Осталось закрепить это документально.

— Давайте сделаем вот что. Вы сейчас еще раз все быстренько повторите, я оформлю протокол, а потом пойду к начальнику и попрошу дать мне немного времени, чтобы эту версию проверить. Уверен, он не откажет.

Полчаса спустя Ловкина ушла, оставив довольного Андрея наедине с протоколом ее допроса. Он смотрел на заветную бумагу и не мог поверить своему счастью. Все сложилось как нельзя лучше.

Он заполучил дудочку, под которую подозреваемый будет плясать как миленький, осталось только наиграть правильный мотив. Так что очень скоро каждый получит свое: шеф — явку с повинной и суд в упрощенном порядке, Андрей — закрытое дело и благодарность от начальства, Власенко — обвинение в убийстве и тюремный срок.

Глава 2. Ненадлежащее поведение

Путешествий в этом году не будет — теперь это стало окончательно ясно. Мир стремительно сходил с ума. Билеты в Черногорию превратились в ваучеры от авиакомпании, желание погулять и погреться на солнце — в несбыточную мечту. Даже посиделки в кафе в честь тридцатого дня рождения казались маловероятными.

Ника старалась мыслить позитивно и не поддаваться унынию. Может, оно и к лучшему? Она опрометчиво запланировала отпуск, когда у них с агентством только-только начинались отношения: новые клиенты, интересные задачи, бессонные ночи и ни с чем не сравнимое удовольствие от запуска очередного проекта. Кто же знал, что скоро конфетно-букетный период перерастет в предпринимательские будни? Урок на будущее: собственный бизнес и отдых — вещи несовместимые.

Поток бесполезных дел безжалостно забирал драгоценные минуты: счета, акты, договоры, отчеты в налоговую, ПФР и прочие инстанции. Такие задачи вместо прибыли приносили в лучшем случае нервотрепку, в худшем — штрафы за ошибки или несоблюдение сроков. Ника не жаловалась, пока ее подпитывала основная, креативная, работа, однако с началом пандемии креативность отправилась на самоизоляцию в неведомые края, а ее место заняла бесконечная рутина.

Все клиенты остановили рекламу. Ника сама это посоветовала, потому как при неопределенности лучше замереть, проанализировать рынок и скорректировать планы. Стратегия верная, и клиенты прислушались, вот только очевидные последствия били по самой Нике: новые проекты не появлялись, старые заморозились, в результате доходы упали практически до нуля. Приходилось хвататься за любую подработку.

В свободное время она шерстила интернет в поисках заказов. Бралась за все, что подвернется: тексты, логотипы, презентации, — лишь бы оставаться на плаву. Вот и сейчас, еще толком не проснувшись, сидела в кровати с ноутбуком на коленях и проверяла объявления на сайтах для фрилансеров. Бафка, свернувшись калачиком рядом, досматривала очередной сон. Порой Ника завидовала ее безмятежности, вот бы тоже валяться и ни о чем не думать! Однако человеческие тарелки, в отличие от кошачьих мисок, не пополняются чудесным образом, людям приходится грести изо всех сил, чтобы оставаться на поверхности. Расслабишься ненадолго — утонешь.

Осложняло ситуацию и то, что перед самой пандемией Ника арендовала офис. Угораздило же! Вот он — пример полного отсутствия предпринимательского чутья. Хорошо хоть не успела нанять копирайтера и дизайнера, что-что, а зарплату она бы точно не потянула.

Аренда сжирала бо́льшую часть того, что удавалось заработать, но Ника не могла решить, стоит ли от нее отказаться. Вдруг карантин закончится завтра? Тогда она потеряет место под офис, которое так долго искала. Вдруг пандемия продлится еще год? Тогда она так и будет отдавать деньги за простаивающую площадь. Вся эта неопределенность жутко раздражала.

Ника привыкла действовать по плану и злилась, когда вмешивались факторы, ей неподвластные. Открыв рекламное агентство, она продумала стратегию на полгода вперед, знала, к чему идет, мечтала об успехе. Но потом пандемия ворвалась в жизнь, атаковав сразу по всем фронтам. Намеченные цели полетели в тартарары, а Ника застряла на бездорожье и никак не могла скорректировать траекторию.

Вчерашний разговор со следователем Голиченко, с одной стороны, хоть немного отвлек от переживаний за бизнес, с другой — ударил по еще одной болевой точке. Дело Подставкина снова ворвалось в жизнь и грозило утянуть в бездну, на краю которой Ника балансировала последние годы. Нельзя было погружаться в темноту, но отвернуться не получалось — бездна затягивала, манила, обещая ответ на самый важный, самый мучительный вопрос: из-за кого она лишилась слуха? Больше всего на свете Ника хотела, чтобы гад, виновный в ее глухоте, оказался в тюрьме.

Мог ли этим гадом быть Сергей, которого подозревал Голиченко? Ника не знала. Она давно усвоила, что зло порой скрывается в самых неожиданных местах, но никак не могла представить в роли убийцы этого нескладного, долговязого медбрата.

Сергей здорово поддержал ее после аварии: приходил в палату, писал в блокноте несмешные шутки и всячески старался расшевелить. Говорил, что работы все равно немного, так почему бы не посидеть с самой симпатичной пациенткой? Врал, конечно. Дел у медицинского персонала всегда хватало, но тем не менее Сергей находил время, чтобы к ней заглянуть.

Они не виделись с тех самых пор, как Нику выписали из больницы. Шутливый медбрат и все послеоперационные переживания остались в прошлом. Ника старалась не вспоминать о тех днях, однако прошлым летом папа разузнал, что следователь присматривается к Сергею: проверяет алиби и задает свидетелям вопросы. Ника тогда проходила маркетинговые курсы в Стамбуле и не успела толком переварить эту информацию. Позже оказалось, что версия против Сергея не подтвердилась. Папа так и не сумел выяснить, почему его подозревали и были ли какие-то улики. Следователя заменили, на его место пришел Голиченко, и поток информации оборвался.

Ника вернулась из Стамбула, и после той поездки в ее жизни разом случились два важных события: она уволилась из «Царской трапезы» и открыла собственное рекламное агентство, а Кирилл продал московскую квартиру и переехал в Краснодар. Наконец-то все складывалось чудесно и в работе, и в отношениях.

Конечно, хотелось больше свободного времени, чтобы проводить его с Кириллом, и вместе с тем хотелось больше интересных проектов, чтобы развивать агентство, — одна сфера жизни перевешивала другую, вторая то и дело отвоевывала внимание у первой. С трудом получалось заниматься всем и сразу, но до пандемии Ника часто ловила себя на мысли, что никогда еще не была так близка к той самой заветной гармонии. Все налаживалось. Впервые после аварии мысли о деле Подставкина на несколько месяцев вылетели из головы.

Однако три дня назад к ней в гости без приглашения пришел Сергей. Бездна снова распахнула объятия, и гармония, без того шаткая и ранимая, полетела в пропасть.

«Максим был моим другом! — повторял Сергей, сидя у нее на кухне. Его распушившиеся кудряшки забавно подпрыгивали, когда он мотал головой, словно стараясь прогнать наваждение. — Это какой-то сюр, я будто уснул и никак не могу проснуться. Зачем нам с Альбиной его убивать?! Почему следователь нас подозревает?!»

Ника не знала, что ответить, и уж точно не хотела во все это лезть. Но Сергей пришел не для того, чтобы излить душу, он просил помощи: «Следователь вцепился в нас мертвой хваткой, настаивает, чтобы написали явку с повинной. Говорит, точно сядем, а признание поможет скостить срок. Не представляю, что делать. Ника, я не убивал Максима! Но чтобы это доказать, мне нужен самый лучший адвокат!»

Под «лучшим» Сергей подразумевал отца Ники, знал, что в уголовных делах ему нет равных. На счету Семена Анатольевича Ловкина было целых двенадцать оправдательных приговоров. На первый взгляд — жалкие крохи, за тридцать-то лет адвокатской практики, но к такому выводу придет лишь человек, никогда не сталкивавшийся с системой правосудия.

По статистике, менее процента уголовных дел в России заканчивались оправдательным приговором, то есть стоит попасть под раздачу — почти гарантированно сядешь. Однако личная статистика побед отца Ники приближалась к десяти процентам — это если говорить о победах «чистых», но оправдание не единственный способ оставить сторону обвинения с носом. Папа добивался возврата дел прокурору, переквалифицировал статьи, что позволяло заменить реальный срок на условный, а то и вовсе обойтись штрафом, пару раз рушил обвинение еще до суда — все это дарило его клиентам свободу и портило противнику кровь.

Понятно, почему Сергей так хотел, чтобы именно Ловкин его защищал, однако Ника не спешила подключать отца: убийство Подставкина и без того потрепало их семье нервы. Два года назад смерть хирурга пытались повесить на нее: сбила пешехода и тот скончался на месте — считай, убила. Плевать, что Подставкин уже был при смерти и сам выскочил на дорогу; плевать, что она в той аварии потеряла слух. Неумолимая статистика гласила: водитель практически всегда виновен в смерти пешехода, и большая удача, если удастся доказать обратное.

Так что без помощи папы Ника осваивала бы слуховые аппараты за решеткой. Он присутствовал на следственном эксперименте и сумел добиться, чтобы аварию признали несчастным случаем. Следствие установило: Ника не могла предотвратить смерть Подставкина — однако заключение эксперта шло вразрез с вердиктом собственной совести.

Иногда ей все еще снилась та авария, но гораздо реже, чем раньше, к тому же сны перестали быть четкими, яркими, порой даже превращались в контролируемый кошмар, и Ника сама выбирала, в какой момент проснуться. В реальности приходилось хуже — воспоминания догоняли и не щадя наносили удары: раз за разом она вдавливала педаль тормоза, раз за разом выкручивала руль, раз за разом представляла, как бы все сложилось, заметь она Подставкина секундой раньше.

Сволочь, два года назад подстроившая все это, была в ответе не только за ее инвалидность и смерть хирурга — из-за этого гада Ника переживала те события снова и снова. Возможно, станет легче, когда виновный окажется в тюрьме.

Заметив, что экран погас, Ника отложила ноутбук, заскучавший от бездействия хозяйки, и пошла на кухню. Не мешало бы позавтракать, а поиск заказов можно продолжить позже.

Аромат кофе прочно впитался в стены, мебель и шторы, что не удивительно: став предпринимателем, Ника перешла на тяжелую артиллерию — двойной эспрессо вместо капучино, макиато вместо латте. Как любил повторять Кирилл: кофе в малых дозах полезен в любых количествах.

Ему-то Ника и послала видеовызов, попутно пряча за ворот пижамы стример — прямоугольное устройство, висящее на цепочке на шее.

Возможно, ей казалось, что Кирилл мрачнеет, видя эту элегантную вещицу. Возможно, дело было в том, что каждый раз надевая стример, она сама погружалась в тяжелые воспоминания. Как бы то ни было, прятать устройство давно уже стало привычкой.

Конечно, это был вовсе не тот стример, которым она пользовалась в Стамбуле! Кирилл подарил ей новый, а прежний бросил в Босфор, желая вслед за ним утопить воспоминания. Не сработало. Памяти оказалось все равно, каким устройством пользуется Ника. Новый стример — еще более продвинутый и еще более незаменимый — не только передавал звук с телефона прямиком на слуховые аппараты, но и не давал забыть, как близка она была к тому, чтобы вернуться из Стамбула в цинковой коробке[1].

Секундой позже самый любимый человек на свете улыбнулся с экрана. Его черные, отросшие за время пандемии волосы топорщились во все стороны. Сейчас он напоминал того самого неопрятного парня, с которым Ника познакомилась в самолете, летящем из Москвы в Барселону. Не хватало только жуткой бороды и отсутствующего взгляда — вместо этого подбородок Кирилла украшала аккуратная щетина, а глаза светились теплотой и заботой.

— Привет! — Ника села за стол и пристроила телефон между сахарницей и солонкой.

— Привет! — В десяти километрах от нее Кирилл тоже сидел на кухне: за его спиной виднелись белые шкафчики и холодильник. — Что нового?

— Все по-прежнему. Скучаю.

— Я тоже.

Они смотрели друг на друга и — Ника не сомневалась — чувствовали одно и то же: радость встречи и тоску из-за того, что эта встреча невозможна офлайн. После того как объявили карантин, Кирилл застрял в пригороде, Ника — в Краснодаре, они не виделись уже больше месяца, созванивались несколько раз в день, засыпали с телефоном, просыпаясь, первым делом желали друг другу доброго утра, но ни один даже самый высокоскоростной интернет не мог заменить живые объятия, которых им так не хватало.

— Не выспалась? — Кирилл поправил очки. — Выглядишь уставшей.

В последнее время Ника и в самом деле нагружала себя больше обычного — переживала, что не справится с грузом предпринимательства и снова будет вынуждена работать по найму. Кирилл уже несколько раз предлагал взять на себя арендные расходы, но Ника не соглашалась — дело было не в гордости или упрямстве, ей нужно было доказать самой себе, что сумеет укротить бизнес. Иначе зачем было увольняться из «Царской трапезы»?

— Выспалась, не переживай, просто с утра работала. Мониторила фриланс, рассылала заявки. Сейчас кофе попью и буду придумывать слоган для производителя туалетной бумаги. Пока в голову лезут одни пошлости.

Кирилл усмехнулся.

— Даже не знаю, чем тебе помочь. Но ты спрашивай, туалетная тема в моей жизни в последнее время очень актуальна.

Они обменялись понимающими взглядами. Кирилл приобрел дом в пригороде со всеми причитающимися бонусами: туалет на улице, летний душ, продуваемая со всех сторон пристройка для кухни. Он лишь недавно завершил ремонт и перенес удобства внутрь, а до этого наслаждался всеми прелестями сельской жизни.

— Да тут особо ничего не придумаешь, для потребителя важно соотношение стоимости бумаги и количества слоев. Однако клиент просит выдать что-нибудь незаурядное. Вся надежда на кофе. Кстати, о нем. — Ника встала из-за стола. — Я сейчас.

Кирилл заглянул в чашку.

— Пожалуй, мне тоже нужен рефил. В смысле новая доза.

Ника улыбнулась, она так часто подкалывала Кирилла за любовь к иностранным словам, что он приобрел новую привычку — подбирать русские аналоги. Ника же, наоборот, опылилась от него и теперь все чаще сыпала англицизмами.

— Let's do it[2], — хмыкнула она, доставая из упаковки капсулу эспрессо.

Кофемашины, разделенные непреодолимыми километрами, почти синхронно зажужжали.

Каждое утро Ника наслаждалась завтраком в компании Кирилла и чувствовала, как тоска становится все сильнее. Когда уже снимут ограничения и позволят им быть вместе!

Они планировали съехаться еще до начала пандемии, но чуть-чуть не успели. Кирилл хотел завершить ремонт, чтобы им было комфортно. В результате наслаждался новенькой ванной комнатой в одиночестве и говорил, что предпочел бы обходиться без унитаза, но не расставаться с Никой. Она бы тоже наплевала на все удобства, лишь бы быть вместе. Но кто мог знать, что случится такое?

Ника вернулась за стол, держа кофейную чашку, от которой исходил умопомрачительный аромат и едва заметный пар.

— Я вот думаю, стоит ли позвонить Сергею? Сообщить, что я встречалась с Голиченко?

Кирилл поморщился.

— Перебьется! Ты и без того сделала больше, чем планировала, дальше пусть разбирается сам.

Когда Ника рассказала о визите Сергея, Кирилл долго ругался: «Мужика обвиняют в убийстве, а он приперся к тебе домой! Зачем ты его пустила?! Неизвестно, что у этого типа на уме!»

— Все-таки позвоню. Он должен знать, что Голиченко продолжит расследование, заодно скажу, что не буду просить папу браться за это дело. Как-то неправильно просто промолчать.

— Неправильно шастать по чужим квартирам! Особенно в карантин.

Ника улыбнулась. Кирилл, конечно, перегибал палку, но ей было приятно, что он за нее переживает.

— Ты такой милый, когда ворчишь.

— Обалдеть, я еще и милый. Между прочим, это ни разу не комплимент. Пойду сделаю какой-нибудь бутерброд, видимо, я еще толком не проснулся, вот и кажусь тебе милым.

Кирилл исчез с экрана. Ника понимала, что его ворчание — напускное, он больше волнуется, чем злится, хочет оградить ее от переживаний, поэтому и настаивает, что дело Подставкина нужно оставить позади. Ника не спорила, однако признать логику доводов — это одно, и совсем другое — заставить эмоции угомониться. Ей не давал покоя рассказ Сергея о звонке, насчет которого соврала Подставкина. Раз за разом она перебирала те немногие факты, которые знала об этом деле, и не могла избавиться от мысли: «Возможно ли, что хирурга и в самом деле отравила собственная жена?»

Два года назад Светлана Александровна Подставкина обвиняла Нику в смерти мужа и не успокоилась, даже когда аварию признали несчастным случаем, — прислала письмо с короткой, но емкой фразой:

Так просто не отделаешься, тварь

Что на самом деле являлось причиной ее обвинений и угроз? Горе? Желание на ком-то отыграться? Или стремление отвести подозрения от себя? После визита Сергея Ника задумалась: что, если Подставкина взъелась на нее не из-за смерти мужа? Что, если она злилась, потому что та авария разрушила идеальный план представить все как самоубийство?

Когда Сергей ушел, Ника позвонила сначала Кириллу, потом папе и получила два противоположных мнения. Кирилл настаивал, что Сергей должен рассказать следователю все, что знает, потому как утаивание информации мешает расследованию. Папа заявил, что как адвокат посоветовал бы Сергею молчать, иначе показания гарантированно используют против него самого.

Так уж совпало, что на следующий день позвонил Голиченко, и эмоциональная чаша весов стремительно поползла вниз. Недолго думая, Ника напросилась на встречу. Она была уверена, что следователя заинтересует вранье Подставкиной. Два года назад все считали, что хирург пытался покончить с собой, а его жена, выходит, заранее пыталась обеспечить себе алиби? Зачем она присвоила тот звонок? Почему не сказала, что это дочь нашла бабушку без сознания?

Однако Ника не сообщила Голиченко кое-что еще и теперь сомневалась, что поступила правильно.

— Как думаешь, стоило сказать следователю о записке?

Кирилл уже вернулся за стол и поставил рядом тарелку с бутербродом. На поджаренном тосте красовались кусочки ветчины и помидора.

— Уверен, Голиченко в состоянии это выяснить. Возможно, уже выяснил. Тем более ты ничего толком не знаешь, мало ли что Власенко наплел, зачем передавать следователю его слова? Ты и без того уже выступила посредником. Пусть теперь сам рассказывает все, что знает.

Ника отпила кофе и подвинула поближе вазочку с печеньем.

— Папа бы с тобой не согласился.

— Не сомневаюсь, у него особое отношение к следователям и полицейским.

— Есть такое. Если бы я сказала, что пойду к Голиченко, он бы связал меня по рукам и ногам, потому что стоит войти в кабинет следователя, как убийство тут же повесят на тебя.

Кирилл усмехнулся.

— Профдеформация.

— У папы? Однозначно.

Он и в самом деле слишком часто сталкивался с несправедливостью, а потому повсюду искал подтасовки и ложь. Полицейские у него четко ассоциировались с некомпетентностью, а следователям он доверял примерно как надписям на заборе. Однако именно из-за его отношения к «засадительной системе левосудия» (папа называл ее так и никак иначе) Ника решила перестраховаться и не сказала Голиченко о записке.

В этой истории все было запутанно дальше некуда: одно цеплялось за другое и выворачивало наизнанку третье. Подставкин много пил, против него шел судебный процесс, а юристы больницы, вместо того чтобы поддержать своего сотрудника, наоборот, старались переложить вину за смерть пациента на него. Подставкин не выдержал и однажды, напившись до чертиков, полез в петлю. К счастью, его вовремя обнаружили и спасли.

Сергей рассказал, что помчался в кабинет друга, как только узнал о случившемся. Подставкина уже увезли, а на столе лежала записка, в которой хирург прощался с семьей и признавался жене в измене. Сергей забрал записку, потому как понимал, что будет, если Подставкина ее прочитает.

«Когда Максима выписали, — рассказывал он, — я вернул записку ему. Видимо, все это время она хранилась у него. Но четыре месяца спустя ее кто-то нашел, отравил Максима и обставил все как самоубийство. Я не хочу в это верить, но лишь одного человека написанное там могло так сильно разозлить».

Жену хирурга. Если прибавить к этому ее ложное алиби, картинка получалась настораживающей. Может, все-таки стоило рассказать Голиченко о том, что Сергей забрал ту записку? Но этим Ника могла усилить подозрения против самого Сергея: раз забрал записку, то вполне мог и сохранить, чтобы в нужный момент подбросить. С другой стороны, сведения о записке указывали на возможную причастность Подставкиной. С третьей стороны, прав Кирилл: следователь сам в состоянии это выяснить. Ника, по сути, ничего не знала…

— Ну, ты чего? — голос Кирилла вывел ее из раздумий. — Хватит переживать. В конце концов, ты добилась главного: расследование продолжат и все как следует проверят.

— Да, ты прав. Просто сложно переключиться на что-то другое.

— Давай я тебе помогу. Хочешь хорошую новость?

— Очень хочу.

— Ромику выдали красный пропуск!

— Да ладно? — Новость была не просто хорошей. Замечательной! — Значит, и тебе скоро выдадут!

— Надеюсь. Оказывается, пропуск Ромика уже неделю как пришел и все это время пылился в почте. А мой, похоже, застрял где-то в электронной пробке.

— Что за лажа…

— Не то слово. Но уже хоть какой-то прогресс.

Ника печально улыбнулась. Как же надоела эта бесконечная бумажная волокита! Интересно, что случится быстрее: закончится карантин или Кириллу выдадут наконец заветную бумажку? Они с Ромиком подавали заявление одновременно — почему Ромику пропуск выдали, а Кириллу нет?

— Бесит все это, — пробурчала Ника. — Никогда ничего по-человечески не работает.

— А меня больше всего бесит, что я уже месяц не могу тебя обнять! — Ника тяжело вздохнула, ей тоже очень хотелось прижаться к Кириллу. Они были так близко и одновременно непреодолимо далеко. Кирилл жил в пяти минутах езды от центра Краснодара, но территориально его поселок относился к Адыгее. Для пересечения границы региона требовался особый красный пропуск, именно его вот уже месяц ждал Кирилл.

Он подал заявку почти сразу после объявления пандемии. Тогда в крошечное помещение набилась толпа из желающих оформить заветную бумажку.

В толпе Кирилл встретил Ромика, бывшего начальника Ники. Он тоже решил оформить пропуск, чтобы без проблем ездить на дачу. После того случая Ромик и заболел. Хорошо хоть успел вернуться в Краснодар, иначе загремел бы в поселковую больницу. До сих пор лежал в красной зоне в тяжелом состоянии: двусторонняя пневмония, курс антибиотиков, потеря обоняния и вкуса — полный набор.

А Кириллу хоть бы хны! Он даже тест на антитела сделал, думал, может, переболел бессимптомно. Но нет, никаких признаков ковида. И как после этого верить в его высокую контагиозность, о которой твердят со всех экранов? С другой стороны, не верить в опасность вируса тоже нельзя, пример Ромика это подтверждал наглядно: молодой парень, а едва откачали.

— Теперь у Ромика пропуск есть, но воспользоваться им он не может, а у меня пропуска нет, и хоть вой от тоски.

— Может, это ему компенсация? Вселенская справедливость: не повезло с ковидом, но улыбнулось с пропуском.

— Ну ее в баню, такую справедливость. Я, конечно, соскучился люто, даже не предполагал, что вообще можно так по кому-то скучать. Теперь вою не только по ночам, но и целыми днями. Герка уже не реагирует, смирилась с тем, что хозяин окончательно сбрендил. Но, с другой стороны, менять пропуск на здоровье — идея так себе. Боюсь, в состоянии полуживого овоща не смогу тебя толком обнять, а я, между прочим, планирую при первой же возможности задушить тебя в объятиях.

В подтверждение сказанного Кирилл обхватил себя руками и прищурился, как довольный кот. Дурачиться и скучать — единственное, что оставалось. Ника знала, что стоит им встретиться — уже никакая пандемия никогда не сможет их разлучить. Когда этот апокалипсис закончится, они каждую минуту будут проводить вместе.

Кирилл вдруг нахмурился, что-то смахивая с экрана телефона.

— Звонит кто-то? — догадалась Ника.

— Ага, я потом перезвоню. Давай лучше подумаем над… — он снова смахнул уведомление с экрана, — над слоганом для туалетной бумаги.

— Кто там к тебе пробивается?

— Да неважно.

Будь неважно, он бы рассказал. С каких пор у них появились секреты?

Кирилл перехватил ее взгляд и с явной неохотой признался:

— Это Леха, помнишь, мой друг из Москвы?

— Помню, но не пойму, почему ты его от меня скрываешь?

Друг Кирилла работал в московской прокуратуре, они с Никой не были знакомы, но именно Леха помог им советом прошлым летом, когда в Стамбуле Нику едва не обвинили в убийстве.

— Я не скрываю. Просто… не хотел снова поднимать эту тему. Я попросил Леху навести справки по делу Подставкина.

Новость была неожиданной. Значит, Кирилл решил разузнать подробности? Жалко, что втайне от нее.

— Почему не сказал?

— Я ему позвонил еще до твоей встречи со следователем. Ты сомневалась, подключать ли Семена Анатольевича, вот я и подумал, что Леха может выяснить, насколько серьезные против Власенко улики. Но теперь это неважно.

— Как это неважно?!

— Мы же все выяснили. Голиченко продолжит расследование, проверит Подставкину. Можно расслабиться и жить спокойно.

Ника прекрасно понимала, что происходит. Кирилл берег ее чувства — хотел сначала сам поговорить с Лехой, а потом решить, передавать ли добытые сведения ей. Забота — это, конечно, приятно, пока она не становится излишней и не начинает раздражать.

— Пожалуйста, не надо меня опекать.

— Я и не собирался.

— Да? Тогда звони Лехе, и мы вместе с ним поболтаем.

Кирилл шумно выдохнул.

— Не переживай за меня, — Ника заговорила мягче. — Поверь, неизвестность изматывает куда сильнее.

— Верю. — Кирилл несколько раз коснулся пальцем экрана. — Ладно, звоню.

— Спасибо. И за то, что попросил Леху навести справки.

Кирилл улыбнулся, но не успел ответить: Леха принял вызов, экран разделился пополам.

— Привет, Кирюх! Ох, елки, ты не один!

Он исчез из кадра так же быстро, как появился. Ника успела заметить только промелькнувший голый торс, который быстро сменился белым потолком.

— Мог бы предупредить! — донесся голос из-за кадра, а через пару секунд потолок снова дернулся, и теперь им с экрана улыбался мужчина с собранными в хвост светлыми волосами, в красной футболке и с капельками пота на лбу. — Добрый день. Вы, наверное, Ника? Простите за такое зрелище, но ваш бойфренд застал меня врасплох.

— Прям уж врасплох, — усмехнулся Кирилл. — Сколько там кубиков? Восемь?

— Шесть. Но кто считает?

Леха тоже довольно улыбался, он только притворялся возмущенным, а на деле вовсе был не прочь продемонстрировать пресс.

— Это у тебя там беговая дорожка? — Кирилл присмотрелся к экрану.

За спиной Лехи и в самом деле виднелся тренажер.

— Ага, она самая. Помнишь, мой кабинет на даче? Я его модернизировал. Поставил дорожку, купил гантели. Вчера вон новый агрегат привезли. — Он сдвинулся вправо и чуть повернул камеру. — Три в одном: турник, упор для пресса и брусья. Как раз опробовал, когда вы позвонили.

— Уже завидую.

— Ну так приезжайте, как закончится пандемия. Я тебя давно зову. И вас, Ника, между прочим, тоже. Надеюсь, Кирилл мое приглашение передал?

— Передал, мы планировали приехать в начале апреля, но не срослось. — О сорвавшейся поездке в Москву даже вспоминать не хотелось. Карантин бил по всем фронтам, и главный удар пришелся по самому больному — слуху: операция по установке кохлеарного импланта отодвинулась на неопределенный срок. — Давайте на «ты»? А то чувствую себя чересчур важной.

— Давай. — Леха вытер лоб полотенцем. — У вас там уже небось вовсю лето?

— Сегодня двадцать девять. — Ника с тоской посмотрела на закрытое окно.

В квартире работал кондиционер — сезон жары в этом году начался рано, значит, о свежем воздухе можно забыть. Впереди как минимум три месяца духоты. Весна для Краснодара — редкость, после дождливой зимы кто-то дергает тумблер, и город за одну ночь перепрыгивает из «плюс четырнадцати» в «плюс тридцать».

— Везет же людям! Блин! Короче, надо покупать дом в Сочи. На фиг эту Москву. У нас двенадцать, ветер и опять дождь!

— Дом в Сочи? Really[3]? — хмыкнул Кирилл. — Видел, какие там цены? Придется продать квартиру вместе с дачей, и то не факт, что хватит. Или я недооцениваю зарплату прокурора?

— Да какое там недооцениваешь, в ипотеке все: и квартира, и дача. Машина тоже в кредите. А насчет прокурора… я ж уволился. Еще в январе.

— Да ладно?! Как так?

— Ну вот так. Сглупил, конечно, стоило задержаться еще ненадолго, но кто ж знал, что наступит такая халява? Сиди на даче, работай удаленно, а зарплата капает. Хотя я и так на даче сижу, только без зарплаты.

— А чего уволился? И почему раньше не сказал? Теперь я чувствую себя плохим другом.

Кирилла явно ошарашила новость. Он всегда говорил, что Леха — прокурор от бога, и пророчил ему вершину карьерной лестницы.

— Да задолбало все, Кирюх, веришь? Вот нет больше сил. После Нового года понял, что сдохну на работе, так и не начав жить. Мишка уже в третий класс пошел, а я ни разу в его школе не был. Не говоря уже о том, чтобы с пацаном в футбол поиграть или в этот его майнкрафт, будь он неладен. Ну и вот, теперь играю. На рыбалку хожу, огородом занимаюсь.

— Так ты совсем не работаешь, что ли? Или в поисках?

Леха отвел глаза и смущенно пробормотал:

— Да нет, работаю.

Ника с интересом наблюдала, как Кирилл по крупице вытаскивает из друга информацию.

— А что делаешь? Устроился куда-то удаленно?

— Не то чтобы устроился…

Кирилл подождал немного, но продолжения не последовало.

— Лех, ты если не хочешь рассказывать, так и скажи, я отстану.

Леха скрестил руки на груди и произнес с вызовом:

— Книгу я пишу.

— Книгу? — удивился Кирилл, да и Ника не ожидала такого поворота. — Ты серьезно?

— Серьезно. Всю жизнь мечтал и вот решился.

Кирилл моргнул, поправляя очки.

— А о чем пишешь? О работе российской прокуратуры?

Леха недоуменно уставился с экрана, а потом заржал так заразительно, что Ника тоже не смогла сдержать улыбку. Да и Кирилл улыбался, хотя причина веселья пока была неясна.

— Издеваешься? — прохрюкал Леха. — Я ж сказал, что хочу начать жить, а не с собой покончить. Про прокуратуру! — Он откинулся на спинку кресла, отдышался и продолжил: — Ну ты даешь! Фантастику я пишу. Про парня, научившегося путешествовать во времени. Но в чем-то ты прав, он бывший прокурор.

— Путешествует и исправляет судебные ошибки? — предположила Ника.

— Не-е-е… это ж фантастика, а не сказка, тут правдоподобность важна. Он наверстывает упущенное, общается с сыном, которого из-за своей работы почти не видел.

— Значит, автобиография, — усмехнулся Кирилл. — Дашь почитать?

— Да запросто, скину ссылку. Я пишу и сразу публикую, по главам. Правда, за доступ придется заплатить сто тридцать рублей.

— Ради тебя готов разориться!

— Я тоже почитаю. — Нике и в самом деле было интересно, к тому же хотелось поддержать начинающего писателя. — Кидай ссылку, размещу в соцсетях, наверняка, кто-то заинтересуется. И отзыв обязательно напишу.

— Вот! Сразу видно маркетолога! — расплылся в улыбке Леха. — Спасибо! Может, еще какую рекламу посоветуешь? А то меня пока читают три калеки, даже тысячу в месяц не зарабатываю. Но зато кайфую от процесса.

Нику так и подмывало спросить, на какие шиши Леха живет, да еще и покупает спортивные тренажеры, но не будешь же лезть к малознакомому человеку с такими вопросами.

Однако Кирилла правила приличия не сковывали.

— А живете вы на что?

Леху прямой вопрос не смутил.

— Отложил кое-что, но в основном на зарплату Оксанки. Мы теперь современная семья: я сыном занимаюсь и строю писательскую карьеру, она зарабатывает. Дала мне на раскачку два года.

— Круто! Рад за тебя, как допишешь, жду бумажный экземпляр с автографом!

— Заметано!

— А я подумаю насчет рекламы, — пообещала Ника.

— Спасибо, други. Фух, рассказал вам, и сразу легче стало, боялся, что смеяться будете. Я ж пока инкогнито пишу, кроме Оксанки никто и не в курсе.

— Стесняешься, что ли? На тебя не похоже.

— Знаю, что не похоже, просто это слишком личное. Я же душу на бумагу выкладываю, не хочу, чтобы туда кто-то плюнул. Никогда не думал, что так трепетно буду к этому относиться. Но это… не знаю, как объяснить. Каждая строчка дорога, если какой урод коммент нелестный напишет, по полдня отхожу. Люди же не задумываются, что по ту сторону экрана живой человек и ему тяжко читать всякие гадости. Поэтому теперь комменты просматриваю только по утрам в воскресенье, к понедельнику прихожу в себя и снова могу работать. Наверное, поэтому и не распространяюсь, если бывшие коллеги подтянутся… Кстати! Я чего звоню! Ты же просил справки навести.

— Просил, но я не знал, что ты уже в прокуратуре не работаешь.

— Ну это не помешало мне разузнать о вашем деле. Связи-то остались.

Ника подобралась. Когда Леха заговорил о писательской карьере, она решила, что информации о Власенко не будет. Однако он все-таки что-то выяснил.

— Мне ситуацию только в общих чертах обрисовали. Следователь, работающий над делом, следит, чтобы ребята не болтали, но кое-что просочилось. Подозреваемых в деле двое — муж и жена. Им вменяют мошенничество и покушение на убийство. Они вроде как мошенничали с зарплатами, убитый их раскрыл, вот они на его жизнь и… как правильно? Покусились?

— Покусились? — заржал Кирилл. — А ты точно писатель?

— Иди ты знаешь куда! — загоготал Леха. Похоже, они привыкли подтрунивать друг над другом.

— Ладно-ладно, не придираюсь. Но я не понял, почему покушение? Хирурга же убили.

— Тут тонкая грань. Они его отравили, но от отравления он скончаться не успел, потому как попал под машину. То есть обвиняемые не сумели завершить начатое по независящим от них причинам. Это и называется покушение.

— Черт ногу сломит, — хмыкнул Кирилл, и Ника была с ним согласна.

— А что насчет улик? — спросила она. — Есть доказательства, что это и в самом деле устроили Сергей и его жена?

— Конкретные улики перечислить не могу, потому как такую информацию мне не сообщили, да я и спрашивать не стал, чтобы никого не подставить. Тайна следствия не шутки. Но птичка чирикнула, что жена признала мошенничество, однако у нее алиби на момент убийства, поэтому мужа и подтянули, вроде бы против него что-то серьезное есть. Им обоим вручили подписки о невыезде, а вчера следователь подал ходатайство о замене для мужа подписки на арест.

Ника растерянно посмотрела на Леху.

— Как это?

— Ну как? Была подписка, а теперь посадят в СИЗО.

— Но он же… — Новость никак не вязалась с их вчерашней беседой с Голиченко. — Не понимаю. Голиченко планировал возобновить расследование!

Теперь пришел черед Лехи растерянно смотреть на Нику.

— Уверена? У меня другие сведения. Расследование, считай, завершено, следователь подбивает концы и планирует направить материалы прокурору, а подозреваемый нарушил условия подписки, поэтому отправится в СИЗО.

— Нарушил условия? — удивился Кирилл. — Вот дурень! И куда он сбежал? Хотя меня больше интересует, как он смог сбежать, когда блокпосты на всех выездах из города?

— Он не сбежал, Кирюх. Подписка о невыезде — это не только про побег, не зря она называется «подписка о невыезде и надлежащем поведении». Он нарушил условия, пообщавшись с кем-то из свидетелей, это расценивается как давление. Следователь об этом узнал и воспользовался, чтобы отправить обвиняемого в изолятор. Надо признать, красивый ход.

Смысл сказанного дошел до Ники не сразу. Она наблюдала, как Кирилл медленно снимает очки, как Леха чешет затылок, переводя взгляд сначала вправо, потом влево.

— Вы чего такие? Я что-то не то сказал?

Ника покачала головой. Дело было не в том, что сказал Леха, а в том, что натворила она. Как же так… Поперлась к Голиченко, радовалась, что он ее выслушал и согласился проверить Подставкину. Но следователь обвел ее вокруг пальца. Пообещал продолжить расследование и убедил дать показания. Плевать он хотел на то, что Подставкина соврала о том звонке. Скорее всего, он вообще этому не поверил! Не собирался изучать эту версию, вообще ничего не собирался делать. Его заботило только одно — получить от Ники свидетельство того, что Сергей встречался с ней, будучи под подпиской. И она это свидетельство дала, поставив подпись под показаниями.

Выходит, она предоставила следователю основание изменить меру пресечения, и именно из-за нее Сергей отправится в следственный изолятор. Ника не представляла, как все исправить, и подозревала, что исправить уже ничего не получится. Был только один человек, способный вытащить Сергея из ямы, в которой она помогла ему оказаться.

Похоже, пришло время звонить папе.

Глава 3. Должен быть выход!

Закат сегодня выдался умопомрачительный. Небо очаровывало теплыми красками, огромное красновато-оранжевое солнце окрашивало облака в розовый и медленно катилось за горизонт, даря миру покой и умиротворение. Пустырь, на который открывался вид с балкона Сергея, погружался в сумерки, где-то вдалеке квакали лягушки, ветерок нежно поглаживал волосы, снизу из открытых окон доносился джаз.

Этот вечер мог быть идеальным, но в душе Сергея не было ни тепла, ни спокойствия, кривая отчаяния стремительно ползла вверх. Его подозревали в убийстве. Даже любимый балкон, его островок комфорта и безопасности, не мог утихомирить тревогу, зреющую в груди и стремящуюся перерасти в самую настоящую панику.

Его подозревали в убийстве!

Это не укладывалось в голове, воспринималось как вымышленная реальность. Что дальше? Его осудят и отправят в тюрьму?! При одной только мысли о заключении все внутри холодело и сжималось. Сергей знал, что и дня не протянет в клетке, просто свихнется. Даже пандемийные ограничения давались тяжело, как он выживет за решеткой?! Нет, это просто невозможно.

В бокале постукивали кубики льда. Сергей облокотился на кованые перила, закрыл глаза и сосредоточился на этом звуке, стараясь отстраниться от пугающих мыслей. Он больше не мог паниковать и метаться в поисках решения, ему требовался перерыв, крошечная передышка, чтобы выдохнуть и прийти в себя.

Шотландский виски, пять лет назад привезенный из Эдинбурга, где Сергей с Альбиной отмечали медовый месяц (точнее, медовую неделю, на которую ушел весь бюджет), наконец дождался своего часа — бутылка была почата, дорогущий напиток разлит, жаль только, повод выдался хуже некуда.

Виски согревал нёбо и горло, тепло разливалось по телу, алкоголь однозначно действовал, Сергей даже чувствовал покалывание в кончиках пальцев, вот только расслабиться не удавалось. Он не знал, что будет дальше, боялся, переживал и очень, до скрипа в зубах, злился на Альбину. Бухгалтер, елки-палки! С высшим образованием, с опытом. О чем она думала?! Зачем влезла во все это?!

Два года назад, узнав, что жена проворачивает махинации с зарплатами, он тоже рвал и метал, но тем не менее вытащил Альбину из передряги. Казалось, все осталось в прошлом, но неделю назад давняя история всплыла, да еще и в таком ракурсе, что представить страшно.

Мысли снова и снова возвращались к обыску и последовавшему за ним допросу, к намекам следователя, заковыристым формулировкам. Голиченко действовал очень тонко. Ни Сергей, ни Альбина, ни даже Наталья — давняя знакомая и по совместительству адвокат — поначалу не догадывались, что Сергея тоже подозревают, думали, речь исключительно об Альбине. Лишь услышав: «Где вы были в вечер убийства Подставкина?» — Сергей сообразил, к чему все идет, и от дальнейших показаний отказался. Однако ловушка уже захлопнулась, следователь узнал все, что ему было нужно, после чего вручил Сергею подписку о невыезде и отпустил домой.

Наталья сосредоточилась на защите Альбины, а Сергей приступил к поискам другого адвоката — профессионала, который бы с самого начала раскусил маневр следователя и понял, что на него хотят повесить убийство. Он обзвонил знакомых, начитался отзывов в интернете и составил небольшой список, первое место в котором с большим отрывом занимал Семен Анатольевич Ловкин.

Судя по комментариям на профессиональных форумах, его одинаково ненавидели как противники со стороны обвинения, так и коллеги со стороны защиты. С первыми все было ясно, проигрывать никто не любит, а зависть коллег вполне могла являться признаком мастерства. Работая в больнице, Сергей не раз такое наблюдал: хирург-звезда становился белой вороной, вызывая ненависть коллектива своим талантом и профессионализмом. Обыденность не терпит гениев, задающих высокую планку, куда приятнее затеряться в серой, посредственной массе, где некомпетентность из порока легко трансформируется в норму.

Ловкин создавал впечатление адвоката, способного выиграть самое сложное дело, и так уж вышло, что Сергей хорошо знал его дочь. Поэтому, отыскав адрес Ники в больничной карте, он отправился к ней и пошел с козырей: сначала рассказал о вранье Подставкиной, а потом — о записке, которую собственноручно отдал ее мужу. Знал, что эта информация может сработать против него, но что еще оставалось делать? Ему нужен был адвокат, а заполучить Ловкина можно было, только перетянув на свою сторону Нику. Однако прошло уже три дня, а она так и не позвонила.

Виски в бокале закончился, солнце окончательно скрылось за горизонтом. Еще один день подошел к концу. Сергей поглаживал кованую ограду балкона и гадал: сумел ли он убедить Нику? Смог ли зародить в ее душе сомнения? Конечно, он предусмотрел план «Б» и договорился с другим адвокатом — номером два из списка. Но все-таки чувствовал бы себя увереннее, если бы его защищал Ловкин.

Из квартиры доносились обрывки разговора: Альбина общалась с Натальей по видеосвязи.

— Думаешь, предъявят обвинение?

— Скорее всего. Пойдешь по статье за мошенничество, на момент убийства у тебя алиби, так что…

Наталья понизила голос, и Сергей не услышал конец фразы, однако ответ Альбины картину прояснил:

— Ты что такое говоришь?! Он вообще оказался втянут во все это из-за меня!

Сергей стиснул зубы. Неужели толстуха-адвокатша хочет переложить всю вину на него?! Альбина напортачила, влезла в аферу, подставила их обоих, а ему отдуваться?!

Он развернулся, намереваясь войти в комнату и объяснить, что лучше бы им даже не пытаться его подставить, но в кармане завибрировал телефон. Номер оказался незнакомым.

Сергей выдохнул, поставил бокал на столик и принял вызов:

— Алло?

— Добрый вечер, — раздался в трубке мужской голос. — Мне нужен Сергей Сергеевич Власенко.

— Я слушаю.

— Здравствуй, Сережа. Это Семен Анатольевич Ловкин.

Сергей победоносно сжал кулак. Да! Ника все-таки поговорила с отцом. Наконец-то хорошая новость.

— Добрый вечер, Семен Анатольевич. Спасибо, что позвонили! Я… я вам очень благодарен.

— Рано благодарить. Вероника сказала, что тебе нужен адвокат, и попросила с тобой пообщаться.

Сергей уловил в голосе Ловкина недовольство, похоже, разговор был ему неприятен. Хотя этого стоило ожидать, учитывая, о каком деле шла речь. Но он позвонил! Вряд ли чтобы сообщить, что отказывается представлять его интересы.

— Нам, наверное, нужно встретиться и все обсудить? Я могу подъехать в любое время.

— Встретиться нужно, твоя правда. И затягивать не стоит. Ко мне поступила информация, что на днях тебе назначат суд по избранию меры пресечения.

— Хорошо. Это какое-то предварительное заседание? Я еще не до конца разобрался…

— Суд по избранию меры пресечения — это не предварительное заседание. Все очень серьезно. Тебе грозит заключение под стражу за нарушение условий подписки.

До Сергея дошло не сразу, юридическая терминология сухими формулировками маскировала ужасную новость: его хотят отправить в СИЗО!

— Но я же ничего…

— Нарушил, и это факт, у следователя есть доказательства. Думаю, если бы не ковид, суд бы уже состоялся, но сейчас все процедуры проходят дольше.

— То есть они хотят…

— Посадить тебя в изолятор. Скорее всего, следователь будет использовать этот рычаг, чтобы выбить из тебя явку с повинной. Но, насколько я понял, ты придерживаешься позиции «невиновен»?

— Я… — Сергей вцепился в ограду балкона. — Я не убивал Максима! Семен Анатольевич, меня в тот день даже в городе не было!

— Не стоит обсуждать это по телефону. Сейчас вышлю адрес, приезжай, прикинем варианты. Возьми такси, чтобы не нарваться на патруль. Это тебе сейчас точно не нужно.

Ловкин вел себя довольно резко, не давая Сергею времени подумать. Хотя кто сказал, что адвокат должен быть чутким и внимательным?

— Хорошо… я… Семен Анатольевич! — Сергей выдохнул, собираясь с мыслями, за первое место в списке боролись сотни вопросов. Он выбрал главный: — Так вы согласны меня защищать?

— Вероника попросила, так что да, согласен.

— Спасибо! Как вы думаете, какие у меня шансы? Я имею в виду не все дело в целом, а сейчас? Меня и в самом деле могут отправить в СИЗО?

Ловкин ответил не сразу — то ли взвешивал шансы, то ли подбирал слова. То ли и в самом деле не желал обсуждать дело по телефону.

— Могут, Сережа. Скажу прямо: скорее всего, отправят.

Сергей только теперь заметил, что на улице стало очень тихо: лягушки замолчали, соседи выключили джаз. Ловкин по ту сторону трубки не издавал ни звука.

Сергей стукнул кулаком по перилам, чтобы хоть как-то развеять это мрачное, гнетущее молчание. Это не сон, все происходит на самом деле. Нельзя раскисать, нельзя поддаваться панике! Нужно встретиться с адвокатом, все обсудить, найти выход. Должен быть выход!

— Присылайте адрес, выезжаю.

— Хорошо. Тогда до встречи.

Ловкин сбросил вызов, и через пару секунд пришло сообщение с адресом. Ощущение нереальности легким туманом застилало глаза, хотя, возможно, виной тому был выпитый виски. Хорошая новость — он заполучил лучшего адвоката, плохая — его, скорее всего, упекут за решетку.

Сергей вызвал такси и пошел в спальню одеваться. Явка с повинной? Не дождутся. Не на того напали. Он будет сражаться. Будет биться за свободу до тех пор, пока на победу остается хоть малейший шанс.

Глава 4. Семейный обед

На контрасте с застывшим, усыпленным карантином миром, дело Подставкина развивалось стремительно: всего два дня назад Ника встретилась с Голиченко, а сегодня утром папа уже отправился на слушание по избранию меры пресечения.

Первую половину дня Ника честно пыталась работать, пока третий раз не поймала себя на том, что бессмысленно скролит ленту соцсетей. Название для магазина головных уборов никак не удавалось придумать. Здравый смысл подсказывал, что клиент не примет вариант «Ну и шляпа!», однако ничего другого в голову не приходило. Мысли снова и снова возвращались к Сергею. Неужели его отправят в СИЗО?

От папы вестей не было. Ника в сотый раз умоляюще посмотрела на телефон, и тот наконец сжалился, завибрировал — пришло сообщение.

Папа

Посадили.

Папа, как всегда, был немногословен.

Ника закрыла глаза и медленно втянула воздух. Она знала, что так будет. Папа предупреждал, что шансы на хороший исход минимальны, но надежда все это время жила, а сейчас разбилась, осколки кололи и резали, напоминая: это она виновата. Напортачила. Пошла к Голиченко, подставила Сергея, и теперь он лишился свободы.

Ника

Что будем делать?

Написала она папе и получила ожидаемый ответ:

Папа

Не по телефону.

Как будто в условиях пандемии существовал другой способ общаться! Однако бесполезно было спорить. Папа отказывался обсуждать дела по телефону, потому как не сомневался, что звонки прослушиваются, а сообщения просматриваются. К счастью, он не думал, что следят за ним лично, но утверждал, что в случае необходимости «они» поднимут все, что потребуется, и примут соответствующие меры. Кто «они» — можно было не спрашивать, какие «меры» — тоже оставалось загадкой, в лучшем случае папа выдавал «ясно кто» и «меры не из приятных», что ситуацию не особо проясняло. Вроде раньше он не был таким параноиком, неужели пандемия оголила тайные страхи и переживания?

Ника задавалась вопросом: правильно ли поступила, втянув его в дело Подставкина? Папа излучал непоколебимость и твердил, что за тридцать лет адвокатской практики научился отделять работу от личного, но Ника подозревала, что папина шкура гораздо тоньше, чем он демонстрирует. Не взвалила ли она на него слишком много? Может, правильнее было поступить, как советовал Кирилл, — предложить Сергею искать другого адвоката?

Вот только никому, кроме папы, Ника не доверяла, он был лучшим, это подтверждала статистика. К тому же существовал еще один фактор, безусловно повлиявший на ее решение: через папу она будет в курсе происходящего, ни один другой адвокат ее близко к расследованию не подпустит. Одна беда — по телефону от папы ничего не добьешься. Значит, пришло время нарушить режим самоизоляции.

Ника вооружилась пакетом с мусором, верным способом избежать штраф, коробочкой зефира к чаю и отправилась в гости к родителям. Жили они недалеко, десять минут дворами.

На улице не было ни души: тех, кого не пугал ковид, разогнала по домам погода. Небо хмурилось, пророча грозу. Ветер поднимал пыль, возможно, гремел гром, но Ника бы все равно его не услышала, слуховые аппараты такую роскошь не позволяли. Зонтик благополучно остался дома, поэтому она торопливо шагала по тротуару, ловя открытыми плечами первые тяжелые капли.

Двор около родительского дома был непривычно безлюдным: детскую площадку украшала красно-белая лента, лавочки пустовали, даже вездесущие воробьи куда-то подевались. Лишь сосед Вениамин Степанович выгуливал Барбоса. Старенькая немецкая овчарка заметно сдала и, вместо того чтобы метить территорию, скучала у ног хозяина. Вениамин Степанович тоже выглядел не очень — стоял, опершись на трость, и даже не заметил приветственно помахавшую ему Нику. Может, задремал?

— Здорово, Степаныч! — крикнул кто-то сзади.

Сосед не отреагировал, а вот Ника обернулась — к подъезду подходил папа. Судя по дипломату в руке и переброшенному через локоть пиджаку, возвращался из суда. Значит, она подоспела вовремя.

— Привет! Вот так сюрприз! — Папа глянул на пакет в руке Ники и понимающе ухмыльнулся. — Любопытство замучило?

— Есть немного. Ты же молчишь, как партизан, а я хочу быть в курсе.

— Понятно. Значит, мусор теперь будешь выбрасывать в наши контейнеры? Может, лучше собаку заведешь? — Он обнял ее, поцеловал в щеку. — Я уже забыл, как ты выглядишь.

— Надеюсь, не сильно изменилась.

Ника прижалась к отцу, понимая, что очень соскучилась. Сколько они не виделись? Пару месяцев? До начала пандемии она погрязла в делах и долго к родителям не выбиралась, а потом начался весь этот апокалипсис, и с визитами пришлось повременить.

Папа за это время поседел еще больше, серебристые волосы обрамляли приличную лысину на макушке, к тому же он прибавил пару-тройку килограммов — рубашка обтягивала живот, которого до пандемии не было. Ника и по себе чувствовала, что самоизоляция вредит фигуре. Что еще остается делать, когда тебя заперли в четырех стенах? Единственная радость в жизни — съесть что-нибудь вкусненькое или пообщаться с близкими по видеосвязи. Она давно спрятала весы в шкаф, потому что цифры на них ничего хорошего не сообщали.

— Мама дома?

— Где ж еще ей быть?

Папа прижал ключ-таблетку к домофону, замок щелкнул. Они вошли в подъезд и направились к лифту.

— Как прошел суд?

— Я же написал.

— Ага, одно-единственное слово. Мне бы хотелось услышать подробности.

Двери лифта разъехались, они вошли внутрь.

— Значит, услышишь. Придем домой, и все расскажу.

Папа ткнул кнопку пятого этажа, и кабина медленно поехала вверх. Ника вздохнула, но набралась терпения. Папа и тут перестраховывался, видимо, считал, что у лифтовых стен имеются уши.

На лестничной площадке их поджидала мама, — похоже, заметила Нику из окна.

— Солнышко мое!

Она шагнула вперед, обняла Нику, поцеловала в одну щеку, в другую, стиснула еще сильнее.

— Привет, мамуль! — наигранно прохрипела Ника. — Я тоже соскучилась.

— Задушишь дочь, — хмыкнул папа, обходя их. — Потом хлопот не оберемся. Нет такого смягчающего обстоятельства, как большая радость, так что поосторожнее.

Мама выпустила Нику из объятий.

— Как ты? Хоть бы предупредила, что придешь.

— Чтобы вы пир горой закатили? Нет уж, к вам лучше сюрпризом. — Ника протянула ей зефир, зашла в квартиру, скинула босоножки и пристроила мусорный пакет в углу.

Мама окинула его взглядом, но комментировать не стала.

— Ян! — прокричал папа из спальни, дальше последовало неразборчивое бормотание, Ника уловила лишь «поесть».

— Я и без твоих визитов целыми днями только и делаю, что готовлю, — проворчала мама и добавила громче: — Сейчас что-нибудь придумаем!

Ника изумленно посмотрела на нее.

— Ты? Готовишь? Я в правильную квартиру попала? — Она выглянула в коридор, делая вид, что разглядывает номер на двери.

— Иди уже руки мой! Теперь до конца жизни будете надо мной издеваться!

Ника, посмеиваясь, пошла в ванну. У них в семье, как любил повторять папа, все было не как у людей. Мама сроду не готовила, говорила, что у нее на кулинарный процесс аллергия, максимум могла сделать бутерброд, а когда пропадала в своей мастерской, вовсе забывала, что людям положено обедать. Она ремонтировала обувь и сумки, неплохо зарабатывала и обеспечивала семью, пока папа поднимался по ступеням юридической карьеры. Со временем доход от адвокатской деятельности заметно обогнал доход от предпринимательской, но сложившийся годами порядок сохранился — за завтраки, обеды и ужины отвечал папа.

Все изменилось полгода назад, когда подруга затащила маму на кулинарные курсы. Свершилось чудо — мама прониклась. Теперь она медленно, но верно отвоевывала у папы кухню. Хотя чаще они готовили вместе, и Ника обожала такие моменты. Родители гармонично смотрелись у плиты, притворно ворчали друг на друга, обменивались шутками и поцелуями. В доме появилась новая традиция — совместная готовка, и, выйдя из ванной комнаты, Ника с удовольствием присоединилась к процессу.

Мама расставляла на столе тарелки, папа резал хлеб. Он уже переоделся в домашнее: шорты и футболка шли ему куда больше официального костюма. Ника помыла заварник и достала из шкафчика упаковку чая.

Родительская кухня, объединенная с гостиной, часто становилась местом сбора друзей и родственников. Мама обожала посиделки за широким обеденным столом, папа любил в честь таких посиделок приготовить что-нибудь особенное.

Чайник шумел, в духовке что-то шкварчало — Ника этого не слышала, но давно уже научилась представлять звуки по светящимся индикаторам и дурманящим ароматам. Пахло запеченным сыром и помидорами, живот заурчал, предвкушая трапезу.

— Как тебе моя новая стрижка? — поинтересовалась мама, протягивая Нике масленку.

Волосы у нее и в самом деле лежали по-другому: стали чуть короче, хотя и раньше не были длинными, челка была уложена набок, виски открыты.

— Мне нравится. Кто тебя стриг?

— Сама. Посмотрела инструкцию в интернете, заказала в магазине ножницы и устроила домашний салон.

— Я красил, — с гордостью вставил папа, выкладывая хлеб в корзинку.

— Ну вы даете!

— Надо же как-то развлекаться. — Мама достала из холодильника баночку икры и продемонстрировала этикетку «Царская трапеза». — Как там Кирилл?

Упоминание «Царской трапезы» неизменно ассоциировалось с Кириллом. До недавнего времени он владел долей в компании «Русский деликатес», которая вошла в состав «Царской трапезы» — бывшего работодателя Ники и нынешнего клиента. Теперь вся продукция «Деликатеса» и «Трапезы» выпускалась под единым брендом, разработкой и сопровождением которого занималась Ника.

— Кирилл скучает, не удивлюсь, если от безделья тоже в стилисты пойдет. Но пока строит мангал, а я жду первой возможности к нему переехать.

Ника заварила чай, достала из ящика бутербродный нож и присоединилась к папе: она намазывала хлеб маслом, папа выкладывал сверху икру.

Мама открыла духовку, умопомрачительный аромат запеченных помидоров и расплавленного сыра стал еще ярче. Следом появился противень с любимым Никой мясом по-французски.

— Похоже, вы меня ждали!

— Мы всегда тебя ждем, — улыбнулась мама.

За весь день Ника съела одно-единственное овсяное печенье, так что домашняя еда была очень кстати. До пандемии они с Кириллом частенько придумывали что-нибудь интересное: то лепили пельмени, то жарили стейки, то делали роллы, — но, оставшись в квартире наедине с собой, Ника забросила готовку. Кулинарный процесс увлекательнее, когда делишь его с любимыми, поэтому она с таким удовольствием помогала сейчас родителям.

— У нас сегодня, кстати, ожидаются и другие гости. Где-то через час придет Наталья Семашко, адвокат Альбины. — Папа заговорщически подмигнул, знал, что Нику эта новость заинтересует.

В голове сразу вспыхнули сотни вопросов, но Ника не успела выбрать, с какого начать, ее опередила мама:

— Начинается! Мало того, что ты шастаешь по судам, так теперь и к нам будут ходить все, кто ни попадя. Имей в виду: без маски никого не пущу.

Совесть от души врезала Нике в область грудной клетки, мама глянула на нее и поспешно добавила:

— Солнышко, к тебе это не относится! Тебе мы всегда рады!

Однако это не отменяло того, что папа рисковал здоровьем, взявшись защищать Сергея.

— Извини, мотаешься по судам из-за меня. Не надо было тебя втягивать…

— Не говори глупости! — Папа выбросил в урну пустую банку. — Не было бы этого дела, появилось бы другое. Маску я ношу, руки мою, социальную дистанцию соблюдаю, так что все будет в порядке. — Он уселся за стол, давая понять, что больше эту тему обсуждать не намерен. — Давайте уже есть! Я голодный как черт, с утра на одной овсянке.

Ника вздохнула, теперь она еще больше чувствовала себя виноватой. Да, папа был осторожен и соблюдал рекомендованные Минздравом меры, но это не гарантировало безопасности. Слишком мало было известно о новом вирусе, а истории, которыми пестрел интернет, пугали. Что, если папа заболеет?

Мама уже раскладывала горячее по тарелкам. Наконец все расселись, вооружившись ножами и вилками. В воздухе витала недосказанность, мама попыталась разрядить обстановку:

— У вас с Кириллом все хорошо? Не ругаетесь?

Ника улыбнулась. Из-за чего им ссориться? Разве что слишком горячо выяснять, кто круче: кошки или собаки? Она традиционно отстаивала пальму первенства своей серой любимицы, Кирилл настаивал, что его Гера, американский стаффордширский терьер, — самое преданное и заботливое существо на свете. Они всегда препирались в шутку, потому как на деле души не чаяли в обоих питомцах.

— Если б не пандемия, мамуль, я бы давно переехала к Кириллу. Надо было еще осенью это сделать.

Папа довольно улыбнулся.

— Чувствую, скоро будем гулять на свадьбе.

Это было что-то новенькое, раньше родители тему свадьбы не поднимали.

— Мне Кирилл нравится, — подхватила мама. — Вежливый, внимательный, зарабатывает хорошо.

— Ради нашей Ронюшки в Краснодар переехал. Дом купил, ремонт сделал. Хороший парень.

Они синхронно посмотрели на Нику: то ли репетировали эту беседу, то ли за тридцать лет совместной жизни научились думать в унисон. Ника сделала вид, что намеков не понимает. Не то чтобы она сомневалась в отношениях с Кириллом, наоборот, для нее было аксиомой, что они навсегда вместе. Просто она не думала о свадьбе. Куда торопиться? Они еще даже съехаться не успели.

— Вы, главное, сильно не затягивайте, — не отставал папа, орудуя вилкой и ножом. — Мишка вон с Аленой девять лет чего-то ждали и дождались.

Ника проткнула вилкой сырную корочку.

— Не думаю, что штамп в паспорте это бы исправил.

Расставание старшего брата с девушкой потрясло всю семью. Миша с Аленой начали встречаться еще в России, потом вместе переехали в Германию, и все это время казалось, что они живут душа в душу, но недавно отношениям пришел конец.

— Как знать, — пожал плечами папа. — Одно ясно: проверку на прочность они не прошли. Самоизоляция проявила все обиды и недомолвки. Не удивлюсь, если статистика в этом году покажет резкий рост числа разводов. Это при условии, что мы вообще переживем пандемию: что ни день, новые заболевшие, неизвестно, чем они там в Минздраве думают.

Родители переключились на обсуждение коронавируса. Сначала припомнили меры, граничащие с идиотизмом, потом те, которые, по их мнению, были недостаточными, затем перешли к статистике заболевших.

Ника в беседе не участвовала. Наверняка родители проходились по этой теме не один раз, но какой толк обсуждать проблему, разобраться в которой могут только профессионалы? Ника не была ни политиком, ни вирусологом, а потому предпочитала делать то единственное, что могла контролировать: соблюдать осторожность и не поддаваться панике.

Так что вместо пустой болтовни она сосредоточилась на обеде. Сочная майонезно-сырная корочка оказалась бесподобной. Оригинальный рецепт мяса по-французски включал свинину, но мамина версия, с курицей, понравилась Нике куда больше.

— Очень вкусно! — похвалила она, когда родители закончили обсуждать очередного заболевшего знакомого.

Мама улыбнулась.

— Не пересолила?

— Нет, мамуль, соли в самый раз. Объедение!

— Поддерживаю. — Папа отодвинул пустую тарелку. — Съел бы еще пять порций, но, боюсь, не влезет.

Ника тоже уже доела.

— Чай наливать? — Она поднялась из-за стола.

— Наливай, — синхронно ответили родители.

Ника убрала посуду, разлила чай по кружкам, насыпала в вазочку печенье, открыла зефир. Они перебрались за кофейный столик, родители заняли диван, Ника забралась с ногами в кресло, гадая, можно ли уже повернуть разговор к делу Подставкина или подождать.

Папа поймал ее взгляд и понимающе хмыкнул.

— Спрашивай, не то помрешь от любопытства.

Нику не нужно было просить дважды, она заранее подготовила список вопросов.

— Сергея и Альбину подозревают в покушении на убийство, правильно?

— Правильно.

Мама покачала головой, но возражать не стала. Она не любила, когда дома обсуждались адвокатские дела и тем более убийства, однако случай был особый: вся семья интересовалась этим расследованием и все хотели, чтобы настоящего убийцу посадили в тюрьму.

— Что именно, по мнению Голиченко, они сделали? Как убили Подставкина?

— Все подробности я узнаю, только когда Власенко предъявят обвинение. Сейчас он подозреваемый, а потому Голиченко хранит тайну следствия. Но кое-что мы уже можем заключить из предыдущих допросов. Во-первых, мотив. По мнению следователя, семья Власенко мошенничала с зарплатами, а Подставкин их раскрыл.

— Насколько я поняла, Альбина мошенничала сама?

— Зависит от того, с какой стороны посмотреть. Если судить по ее показаниям и по показаниям моего пациента, то да, она все провернула сама, но у Голиченко другое мнение. Ты же просила версию следователя?

— Да, извини. Больше не перебиваю.

Пациентами папа называл своих доверителей, деля их на «амбулаторных» — тех, что находились под подпиской или домашним арестом, и «стационарных» — пребывающих за решеткой. Сергей очень быстро переместился во вторую категорию.

Папа взял зефир и потянулся за сахарницей, мама тут же отодвинула ее подальше.

— Ложечку-то можно? — обиженно возразил папа.

— Нет. В зефире и без того сплошной сахар. Либо — либо.

В последнее время мама часто сетовала, что папа налегает на сладкое, и следила, чтобы он не переусердствовал.

— Никакой радости в жизни, — вздохнул папа, разламывая зефир на половинки. — Но вернемся к Власенко. По версии следователя, Подставкин раскрыл мошенничество с зарплатами. Как именно — мы пока не знаем, но якобы за это его и убили.

— А в чем суть мошенничества, уже известно? — спросила мама.

— Классика жанра, «мертвые души».

Мама понимающе кивнула, но Нике это название ни о чем не говорило.

— Что за «мертвые души»?

Папа откусил зефир.

— Тактоародезазывают.

«Так это в народе называют», — перевела Ника. Папа прожевал и продолжил:

— Альбина устроила трех студентов в больницу, они числились санитарами, но по факту не работали. Зарплата им при этом начислялась, Альбина забирала ее себе. Власенко говорит, что о мошенничестве узнал два года назад от главврача, когда та вызвала его и устроила взбучку. Думала, «мертвые души» — его рук дело. Но мой пациент о происходящем не подозревал, так он по крайней мере утверждает.

— А почему главврач подумала на Сергея?

— Потому что он старший медбрат и подписывал документы. К тому же одна из «мертвых душ» — его сестра. Голиченко выяснил, что часть подписей, например в приказах о трудоустройстве, ставила Альбина, но часть принадлежит моему пациенту. Власенко утверждает, что просто подписывал табели, которые подсовывала Альбина. Привык, что она делает всю бумажную работу. Она тогда работала бухгалтером в их больнице. В любом случае ситуация довольно скверная, все указывает на причастность Власенко к мошенничеству, а показания его жены и сестры следователь трактует как предвзятые.

— Понятно, — пробормотала Ника, хотя картина еще до конца не сложилась. — Значит, по мнению следователя, Подставкин раскрыл мошенничество Сергея и Альбины. Допустим. А что было дальше? Как они его отравили? И где взяли ту предсмертную записку?

— Пока не знаю. О! — Папа прислушался. — Это, наверное, Семашко. Яночка, откроешь?

Мама кивнула и пошла в прихожую. Ника звонок не услышала, слуховые аппараты с такой задачей редко справлялись. В тот вечер, когда к ней без приглашения заявился Сергей, она чудом увидела его из окна, и то только потому, что Сергей сигнализировал фонариком. Он подсмотрел ее адрес в больничной карте, но номер телефона там был указан родительский — после аварии Ника лишилась не только слуха и машины, но и смартфона. Так что Сергею пришлось проявлять изобретательность.

— В воскресенье в их квартире был обыск, — продолжил папа. — Я изучил протокол, и, на мой взгляд, ничего важного не нашли. Но это неудивительно, учитывая, что с момента убийства прошло два года. Забрали ноутбук. Власенко говорит, там ничего провокационного быть не может, надеюсь, что так оно и есть. Посмотрим, что расскажет Семашко. Совместим наши знания, попробуем сложить картину.

— Попробуем, — донеслось из коридора, а спустя пару секунд в гостиную вошла невысокая, полная женщина с волосами до плеч непонятного цвета: то ли выгоревшего коричневого, то ли затемненного рыжего; колец на ее пальцах было больше, чем у Ники в шкатулке; довершало картину помятое цветастое платье и красный пакет, который женщина положила в кресло. — Здрасьте вам. Ты, по всей видимости, Вероника?

Ника кивнула, и Семашко цокнула языком.

— Да уж, тогда у нас возникла небольшая проблемка.

— Какая такая… — начал было папа, но не успел закончить.

Семашко выглянула в коридор.

— Альбин! Здесь Вероника.

На этот раз языком цокнул папа.

— Н-да, могла бы предупредить, что приведешь клиентку.

Семашко плюхнулась в кресло, прижав пакет спиной.

— Я и не собиралась ее приводить.

— Я сама напросилась. — В гостиную вошла высокая девушка в легком черном платье. Темные круги под глазами нисколько не портили ее красоту, лишь подчеркивали бледность кожи. Черные волосы были собраны на затылке в хвост. — Извините, не думала, что так получится.

Ситуация и в самом деле складывалась неприятная. Утром Сергея отправили в СИЗО за то, что он общался с Никой, а теперь она встретилась с Альбиной, которая тоже находилась под подпиской.

Ника посмотрела на папу.

— Может, мне уйти?

— А толку? Если Голиченко узнает о вашей встрече, это вряд ли поможет.

— Да откуда он узнает? — махнула рукой Семашко, после чего посмотрела на Нику и выразительно добавила: — Ему же никто не расскажет?

Ника опешила.

— Наташ, ты на что-то намекаешь? — Голос папы звучал спокойно, но интонация выдавала, что реплика Семашко ему тоже не понравилась.

Он, конечно, прочитал Нике лекцию о том, как опрометчиво она поступила, встретившись с Голиченко. Но папа на то и папа, чтобы за закрытыми дверями ругать, а прилюдно защищать и держать оборону.

— Нет-нет, без обид, Семен Анатольевич. Вы же знаете, это у меня чувство юмора такое специфическое. Постараюсь больше не шутить. Аль, заходи давай, стоишь в дверях, как неродная. Не узнает Голиченко о вашей встрече, не повсюду же у него глаза и уши.

Альбина нерешительно шагнула вперед, из-за ее спины выглянула мама.

— Куда бы вас посадить?

— Можно сюда, — привстала Ника. — Я на диван пересяду.

— Нет-нет, не нужно, — запротестовала Альбина, проходя в гостиную. — Извините за неудобство, нужно было предупредить, что я приду. Давайте, я здесь сяду?

Она указала на стоящий в углу желтый пуфик, который папа обычно использовал в качестве подставки для ног, когда смотрел телевизор.

— Вряд ли вам там будет удобно, — улыбнулась мама. — Лучше возьмите стул и поставьте ближе к дивану, а я пока чай приготовлю. Вам черный?

— Да, спасибо большое.

Сосредоточившись на гостеприимстве, мама напрочь позабыла об обещании обязать всех надеть маски. Оно и к лучшему, слуховой аппарат без возможности читать по губам малоэффективен.

Ника сняла с шеи цепочку со стримером, положила на столик и привычно пояснила:

— Это поможет мне лучше слышать.

Альбина сочувственно улыбнулась, ставя стул между креслом и диваном.

— Сергей рассказывал, как вам досталось. Мне очень жаль.

— Спасибо.

Ника пока не решила, как относиться к Альбине. Жена Сергея точно была замешана в мошенничестве с зарплатами и, возможно, была причастна к убийству. С другой стороны, Сергея обвиняли в том же, а после встречи с Голиченко Ника лишь утвердилась во мнении, что следователь ткнул в первого встречного, не удосужившись даже проверить алиби Подставкиной.

Альбина села и расправила платье.

— Извините, что так вышло. Я просто не могу сидеть дома, пока Сережа там, за решеткой. — Это было уже третье сказанное ею «извините», а они еще даже разговор не начали.

Папа воспользовался моментом и, пока мама орудовала на кухне, добавил в чай две ложки сахара, после чего приступил к расспросам:

— Мы пытаемся разобраться в ситуации, но плаваем в тумане. Вы в этом деле варитесь дольше, так что будем благодарны за любую информацию.

— Даже не знаю, с чего начать. Мы были уверены, что Голиченко расследует мошенничество, но оказалось, что дело в убийстве Максима. — Альбина говорила так тихо, что Нике пришлось угадывать слова по губам.

— Давай лучше я, — вклинилась Семашко. — Семену Анатольевичу нужны факты, а мне с адвокатской стороны понятнее, на что обратить внимание.

— Да, конечно, — кивнула Альбина.

Мама поставила перед ней чашку с чаем, вторую передала Семашко, после чего села на диван рядом с папой.

— Сначала на допрос в качестве свидетеля вызвали Сергея, — рассказывала Семашко. — Он, умница, не пошел сам, позвонил мне, попросил поприсутствовать.

— Надо же, — хмыкнул папа. — Редкая предусмотрительность.

— И не говорите! Но мы с Альбиной давно друг друга знаем и с Сергеем не раз пересекались. Я люблю рассказывать, что бывает, если свидетель дает показания без адвоката. К счастью, Сергей умеет слушать. Но не суть, мы с ним пошли к Голиченко. Тот начал задавать вопросы о мошенничестве двухлетней давности. Хорошо, что я знала о той истории. Альбина тогда совершила глупость, но они с Сергеем все уладили: деньги вернули, с главврачом договорились, Альбина уволилась по собственному желанию. Там цена вопроса — сто тысяч, вроде мелочь, но кто знает, что у следователя на уме. В общем, я посоветовала Сергею взять пятьдесят первую.

— Правильно, — одобрительно кивнул папа.

Университетские годы на юрфаке остались позади, без практики многое стерлось из памяти, но базу Ника все-таки помнила: пятьдесят первая статья Конституции гарантировала право не свидетельствовать против себя и близких.

Семашко отпила чай и продолжила. Ника внимательно следила за ее губами, стараясь ничего не упустить.

— Распрощались мы с Голиченко, ничего ему не сказав, но на следующий день он вызвал на допрос Альбину. Я, естественно, тоже пошла. Та же история: мошенничество, все дела, мы берем пятьдесят первую. И тут Голиченко интересуется: где вы были третьего февраля восемнадцатого года? Я сразу напряглась, хотя тогда еще не знала, что в тот день убили Подставкина. Мы по-прежнему настаиваем на пятьдесят первой, Голиченко злится. Слово за слово, и я наконец понимаю, что на Альбину хотят повесить убийство.

Семашко потянулась за печеньем, и Ника воспользовалась паузой, чтобы посмотреть на Альбину. Та сидела с ровной спиной, опустив голову, как провинившаяся школьница. К чаю она пока не притронулась.

— Я отправила Альбину домой и дала задание: поднять все бумаги, все звонки, все что угодно, чтобы вспомнить, что она делала два года назад. Задача почти нерешаемая, но нам повезло! В тот вечер, когда убили Подставкина, Альбина была на приеме у онколога. Записи сохранились, и врач это подтвердил. Мы довольные пошли к Голиченко и сообщили, что Альбина не могла убить Подставкина, потому как у нее железное алиби…

— И он, ясно дело, перекинулся на ее мужа, — закончил папа.

— Ага, мотив тот же, подозреваемый другой. Следователю какая разница? Главное — дело побыстрее закрыть. В общем, наш гений Голиченко устроил у них в квартире обыск, потом утащил Сергея на допрос. Я по-прежнему рекомендовала молчать и настаивала на пятьдесят первой. Голиченко это явно не понравилось, он подумал еще немного и решил, что двое подозреваемых лучше, чем один, вот и состряпал версию о предварительном сговоре. Я взялась защищать Альбину, а Сергею порекомендовала искать другого адвоката.

— Про предварительный сговор, пожалуйста, поподробнее, — попросил папа.

Семашко окунула печенье в чай.

— Рассказываю все, что знаю. В тот день у Подставкина был выходной, но тем не менее отравили его на рабочем месте. Голиченко полагает, что Альбина заманила Подставкина в больницу, после чего пошла на прием к онкологу, чтобы обеспечить себе алиби, а к делу подключился Сергей — намешал нитроглицерин в коньяк и опоил несчастного хирурга. Вот вам и сговор.

— Мы этого не делали, — прошептала Альбина, все так же глядя в пол.

— Ясень пень, не делали, — хмыкнула Семашко. — Но поди докажи. Это по закону у нас презумпция невиновности, а по факту — презумпция вины. Материалы дела нам до последнего не покажут, но что-то мне подсказывает, что все строится на показаниях двух свидетелей. Первый якобы видел сообщение Альбины с намеками на интим. Про второго знаю лишь, что нарисовался он сразу после допроса Сергея. Говорила этому балбесу держать язык за зубами, но он ляпнул, что в тот день ездил к маме в Кабардинку. Вот свидетеля и подсуетили.

Ника почувствовала, что теряет нить разговора. Что за сообщение с намеком на интим, при упоминании которого щеки Альбины покраснели? О каких свидетелях речь? И кто, по мнению Семашко, их «подсуетил»? Неужели Голиченко?

Папа шумно отхлебнул чай.

— К сообщению мы еще вернемся, а пока давайте о свидетелях. На завтра Голиченко назначил Власенко очную ставку с неким Александром Шевченко. Вам это имя о чем-нибудь говорит?

Об очной ставке Ника слышала впервые. По телефону папа предпочел об этом не упоминать.

Альбина подняла голову и ответила так тихо, что Нике пришлось читать по губам: «охранник в больнице».

— Сто пудов заявит, что видел тем вечером Сергея! — усмехнулась Семашко, а потом глянула на Альбину, рука ее застыла, не донеся печенье до рта. — Погоди! А Бобриков тогда кто?

— Тоже охранник, — Альбина заговорила громче. — Сашка Бобриков и Шурик Шевченко, закадычные друзья и первые сплетники. Работают в разные смены.

— Та-а-ак. — Семашко откинулась на спинку кресла. — Значит, один охранник якобы видел твое сообщение, а второй нарисовался, чтобы сломать алиби Сергея. Только мне это кажется подозрительным?

— Мы пока не знаем, что заявит Шевченко, — заметил папа.

— Да ладно вам, Семен Анатольевич! Все ж ясно, как божий день. Или вы встречали следователей, способных играть тонко?

Папа вернул чашку на блюдце.

— Скорее всего, ты права. Я лишь говорю, что доподлинно нам это не известно. А теперь расскажи про сообщение, я об этом пока ничего не знаю.

Семашко откусила печенье и объяснила с набитым ртом:

— Альбина ябобыпросиа Подставкина на свидание, отправив емущение.

Ника вопросительно посмотрела на папу, и он перевел:

— Альбина отправила сообщение и пригласила Подставкина на свидание.

— Это неправда! — замотала головой Альбина. — Никакое сообщение я не отправляла. Сашка врет.

Семашко наконец прожевала.

— Врет не врет, это не важно. Важны факты. Сообщение в твоем телефоне не нашли — это факт, причем в нашу пользу. Но, может, ты его удалила? Следователь сто пудов так и скажет. К тому же мы понятия не имеем, какие еще доказательства у него есть. Вдруг он нашел это сообщение в телефоне Подставкина?

— Не было никакого сообщения!

— Это ты так говоришь, а Бобриков утверждает другое. Ему-то, по версии следствия, врать незачем, а к тебе по умолчанию доверия меньше. Презумпция вины, помнишь? — Семашко закинула остатки печенья в рот и добавила: — Так что пока щетявнонефашу пользу.

«Счет явно не в нашу пользу», — домыслила фразу Ника.

Папа сцепил пальцы в замок и подался вперед, уперев локти в колени.

— Именно поэтому я попросил тебя принести телефон моего пациента.

Семашко отодвинулась и достала из-за спины пакет.

— Чудом отбила во время обыска. Сразу у обоих телефоны забрала и операм кукиш показала. Они, естественно, взбесились, но кого это волнует?

— Молодец! — улыбнулся папа и пояснил для Ники: — Во время обыска следователи всегда проворачивают один и тот же трюк: приказывают положить телефон на видное место, чтобы подозреваемый никому не звонил. Мало кто знает, что это требование незаконно.

— Как это незаконно? — Ника не понаслышке знала, что такое обыск: в прошлом году в Стамбуле прошла через это малоприятное испытание. Тогда следователь тоже первым делом запретил кому-нибудь звонить. — Я точно помню, что во время обыска нельзя пользоваться телефоном.

— Конечно, нельзя, — кивнул папа. — Незаконно другое…

Он сделал паузу, явно ожидая, что Ника сама догадается. Или еще лучше — вспомнит. Порой в нем пробуждалось желание вырастить дочь-адвоката, хотя Ника давно уже выбрала другую стезю.

— Пока телефон у тебя, они не имеют права его забрать, — пришла на помощь Альбина. — Это уже будет личный обыск. Поэтому полицейские хитрят и требуют вытащить телефон из кармана и положить, скажем, на стол. Если что-то лежит на столе — это можно изъять в ходе обыска.

— Поэтому лучший вариант, — добавила Семашко, шаря рукой в пакете, — отдать телефон адвокату, так надежнее. Адвоката никто не может обыскать. Но опера тоже не идиоты, поверь, они делают все, чтобы во время обыска не пустить нас в квартиру. В этом случае нужно продемонстрировать следователю, что телефон выключен, и убрать его в карман. Тогда есть шанс, что не заберут. Хотя — Семен Анатольевич не даст соврать — всякое бывает.

Папа развел руками.

— Бывает. Но на то мы и нужны, чтобы оспаривать такие моменты. Главное — пароль от телефона никому не говорить.

— Ваша правда. — Семашко заглянула в пакет и, рассматривая его содержимое, продолжила: — Причем циферки надежнее всяких отпечатков и FaceID, иначе поднесут телефон к морде и привет. А пароль еще подобрать нужно.

Она встала, бесцеремонно вытряхнула содержимое пакета в кресло и окинула внимательным взглядом кипу ручек, документов, смятых чеков и фантиков от конфет.

— Вот он! — Черный смартфон отыскался под толстым синим блокнотом. Семашко положила его на стол. — Ну, рассказывайте, Семен Анатольевич. Что вы планируете там найти?

Папа довольно улыбнулся.

— Если я все правильно рассчитал, здесь, — он постучал пальцем по экрану, — хранится алиби моего пациента. Так что еще поглядим, в чью пользу окажется счет после очной ставки.

Глава 5. Очная ставка

Раз в пару лет мощный ливень погружает Краснодар в хаос: бесконечные пробки, затопленные улицы, в некоторых районах вонь и грязь из-за несправляющейся системы канализации, вода в подвалах, а порой и на первых этажах. Выходить из дома — крайняя степень идиотизма, даже если не утопишь машину, то туфли точно убьешь.

После такой стихии интернет пестрит видеороликами: людей эвакуируют из трамваев на лодках; машины сносит волной от проезжающего (или, скорее, проплывающего) мимо самосвала; пострадавшие предприниматели спасают кафе и магазины, вычерпывая воду и заделывая бреши. Рады только любители развлечься — рассекают по лужам на водных мотоциклах, достают надувные матрасы и круги. Семен Анатольевич однажды стал свидетелем того, как парочка болванов в самом центре города плавала наперегонки в грязной воде. Люди порой удивляют своей беспечностью! Страшно представить, сколько в такой воде заразы.

Делая крюк по параллельной улице, чтобы обойти очередную лужу, больше похожую на грязно-коричневое озеро, он размышлял о том, что ливень неспроста разыгрался в тот момент, когда в телефоне Власенко отыскались все необходимые файлы. Природа то ли радовалась редкой возможности разбить дело еще до суда, то ли предостерегала: «Не обольщайся! Чудес не бывает!» За тридцать лет адвокатской практики Семен Анатольевич научился улавливать знаки, однако с трактовкой пока было туговато.

Неумолимая статистика настаивала: суд неизбежен. Опыт поддакивал: невозможно, чтобы пациента взяли в оборот, а потом отпустили. Но надежда, будь она неладна, не успокаивалась: что, если дело Власенко попало в разряд исключений?

Семен Анатольевич покачал головой, мысленно споря сам с собой. Поведение Голиченко наглядно демонстрировало: исключений не будет. Вон Семашко привела врача, который подтвердил, что в вечер убийства Альбина была на приеме. И что это дало? Голиченко подкорректировал версию, и вуаля — Альбина по-прежнему главная подозреваемая.

Сколько раз Семен Анатольевич с таким сталкивался! Что только не делали следователи, чтобы нивелировать алиби! Главное расследование побыстрее закрыть и передать материалы прокурору. Работу выполнил, галочку поставил, а что будет дальше — никого не волнует.

Были в его практике случаи, когда временные рамки преступления раздвигали, чтобы впихнуть в них обвиняемого. Бывало, что нужных свидетелей находили самым чудесным образом и в самый последний момент. Всякое бывало, и лишь дважды за всю карьеру Семен Анатольевич разбивал дело до суда.

В первом случае дурень-пациент умудрился схватить нож, пытаясь помочь жертве, и чудом не поплатился за это собственной свободой. Повезло, что настоящий убийца, протрезвев, пришел в участок и написал явку с повинной.

Второй случай Семен Анатольевич до сих пор вспоминал с содроганием и благодарил Бога, что все сложилось удачно. Тогда на скамье подсудимых едва не оказалась его дочь. Мужчина бросился под колеса, от полученных травм скончался на месте, а водитель потерял слух. Кто виноват? Водитель! Типичная логика любого следователя.

Действовать нужно было быстро, и Семен Анатольевич подключил все ресурсы: ходатайствовал о проведении следственного эксперимента, приобщил к материалам записи с видеорегистратора, доказывающие, что Ника не могла предотвратить аварию. Невиновность дочери удалось отстоять, хотя нервы тогда ему потрепали изрядно. Повезло, что им достался следователь-дилетант: юный, неопытный, не знающий всех правил. Если бы обстоятельства сложились иначе… нет, об этом страшно было даже думать. Семен Анатольевич старался те события не вспоминать, но вот спустя почти два года злополучная история вернулась.

Конечно, сейчас на кону стояла жизнь незнакомого человека, однако обстоятельства дела от этого личными быть не перестали. Семен Анатольевич еще ни разу в жизни так сильно не желал, чтобы свершилось правосудие и виновный оказался за решеткой. Приходилось напоминать себе, что поиск истины не входит в задачи адвоката, его дело — обеспечить клиенту правовую защиту. Даже виновный заслуживает справедливого наказания и справедливого суда — это основа системы правосудия.

Он не раз защищал отъявленных подонков. Друзья и знакомые недоумевали: как можно быть на их стороне? Приходилось объяснять, что это не футбол или шахматы, суть не в том, за какую команду болеешь, не в победе или поражении, хотя, чего скрывать, выигрывать всегда приятно. Семен Анатольевич никого не пытался обелить, не сражался за признание виновного невиновным. Он добивался правосудия.

Соблюдение закона — вот главный ориентир. Каждый должен получить свое: невиновный — свободу, виновный — меру, предписанную уголовным кодексом. Не меньше — это задача прокурора, но и не больше — за это отвечает адвокат. Если вдуматься, секрет успеха в юридическом деле прост: отключи эмоции и смотри на дело здраво. Да, на практике буква закона часто пишется курсивом, а то и вовсе исчезающими чернилами, но нужно использовать карты, которые выпали, а не мечтать о козырях, оставшихся в колоде.

Семен Анатольевич всегда следовал собственным правилам: работал отстраненно, в чужие горести не погружался, при этом использовал все законные способы, чтобы вытащить пациента из передряги. Однако отключить эмоции в деле Подставкина не удавалось. Он никак не мог отделаться от мысли: что, если Власенко виновен? Что, если он защищает человека, из-за которого Ника потеряла слух? После вчерашней встречи с Альбиной и Семашко сомнения несколько поутихли, алиби у пациента было если не железным, то как минимум алюминиевым. Скорее всего он невиновен. Скорее всего. Но как же хотелось знать наверняка!

Дождь лил всю ночь и закончился только утром, послеобеденное солнце медленно, но верно испаряло влагу, на заляпанные грязью туфли было больно смотреть. Хорошо хоть водители-лихачи не рассекали по улицам — тут пандемия однозначно сыграла в плюс. Не хватало еще, чтобы какой-нибудь придурок окатил водой из лужи! Свою «ласточку» Семен Анатольевич оставил дома, однажды он уже раскошелился на ремонт после того, как вода попала в выхлопную трубу из-за такого же потопа, а потому рассудил, что туфли заменить дешевле.

По-хорошему, стоило сосредоточиться на предстоящей очной ставке и еще раз продумать варианты, но из головы не шел разговор с дочерью, состоявшийся в тот день, когда она попросила взяться за новое дело. Ника жаждала справедливости, хотела, чтобы расследование продолжили, чтобы подонок, сломавший ее жизнь, оказался в тюрьме. Семен Анатольевич видел, как дочери тяжело: его вдумчивая, рассудительная девочка успела наломать дров, совершив несвойственную ей глупость, — пошла к следователю, не спросив совета отца. Берегла его чувства? Или боялась, что он ее отговорит? Так или иначе, поступок Ники — верный признак того, что бал правят эмоции.

Справится ли она с этой ситуацией? А он? Сумеет ли быть объективным? Вчера едва удержался, чтобы не сказать Голиченко пару крепких слов. Если так тяжело с самого начала, получится ли дальше действовать профессионально?

Из-за поворота показалось здание следственного комитета. Семен Анатольевич глянул на часы: в запасе оставалось достаточно времени, чтобы переброситься парой слов с пациентом. После суда у них не было возможности повидаться, тактика тем временем требовала обсуждения. Стоит ли рисковать и раскрывать карты во время очной ставки? Или взять пятьдесят первую статью и приберечь алиби в качестве козыря для суда? Решать Власенко. Если, конечно, его уже доставили из изолятора и если Голиченко позволит им побыть наедине. В противном случае выбирать придется Семену Анатольевичу.

Остановившись около ступенек, он достал из кейса оксолиновую мазь, заложил ее в нос, следуя наставлениям жены, и громко чихнул из-за неприятного жжения. Оперативник, так не вовремя вышедший покурить, ретировался обратно в здание. Дожили, люди боятся людей. Что дальше?

Семен Анатольевич надел маску, показал дежурному документы, прошел через турникет. Спустя пару минут он уже миновал знакомый коридор и заглянул в кабинет следователя.

Дверь изнутри охраняли конвоиры. Голиченко, развалившись в рабочем кресле, с недовольным видом потягивал кофе, напротив него сидел Власенко. Стол между ними был завален папками и распечатками. Семен Анатольевич не представлял, как можно работать в таком бардаке. У него и на столе, и в компьютере всегда был полный порядок: каждый документ отсканирован, скопирован дважды для пущей надежности, защищен паролем и спрятан в соответствующую папку.

— Доброе утро, — поздоровался он.

— Доброе. Проходите, присаживайтесь. — Голиченко указал на стул рядом с Власенко.

Пациент выглядел скверно: бледный, круги под глазами, кудряшки окончательно потеряли форму и превратились в пушистую шевелюру.

— Здравствуйте, — еле слышно проговорил он.

Семен Анатольевич достал из кейса новую маску.

— Здравствуй, Сережа. Держи.

Власенко благодарно кивнул. На следователе маски не было, а вот конвоиры безопасностью не пренебрегали.

Семен Анатольевич сел на жесткий деревянный стул.

— Свидетеля еще нет?

— Ждем, — буркнул следователь.

На это Семен Анатольевич и рассчитывал, потому и явился на двадцать минут раньше.

— Андрей Алексеевич, позвольте мне переброситься парой слов с доверителем? Вчера у нас не было возможности пообщаться. Сами понимаете, ситуация скверная, нужно обсудить все варианты. Включая самые неприятные.

Он надеялся, что Голиченко уловит в этих словах намек на явку с повинной, а значит, решит, что в его интересах оставить наедине адвоката и подозреваемого. Позже следователь, конечно, разозлится, когда окажется, что никакой явки не будет, но кого это волнует? Сейчас важно было поговорить с пациентом.

Голиченко достал из-под стола чайник, плеснул в кружку кипятка и поднялся.

— Десять минут. Я буду в коридоре.

Следователь вышел из кабинета. Конвоиры, ясно дело, остались на месте, на случай если подозреваемый вздумает сбежать, но Семен Анатольевич и не рассчитывал на полную приватность.

— Значит, так, — он сразу перешел к делу. — Все, что мы с тобой оговаривали, получилось найти.

Власенко заметно приободрился, даже плечи расправил.

— Спасибо вам огромное! Значит…

— Пока рано радоваться, — перебил его Семен Анатольевич. Не хватало еще, чтобы пациент ляпнул лишнего. Голиченко их вряд ли слышит, но конвоиры доложат ему каждое слово, можно не сомневаться. — Да, мы нашли пару козырей, но ситуация по-прежнему скверная. Расклад такой: либо мы сейчас предъявляем твое алиби, либо ждем суда. Не перебивай, дай мне закончить. Если мы выложим карты сейчас, далеко не факт, что тебя отпустят. Скажу прямо: скорее всего, не отпустят и найдут способ твое алиби обойти. Не будем далеко ходить, вспомни ситуацию Альбины. Сильно ей алиби помогло?

Власенко вытер ладони о брюки.

— Так что же делать?

Семен Анатольевич вздохнул. Сколько бы он ни проходил через этот разговор, каждый раз было сложно.

— Тактически правильно сначала изучить материалы дела.

— Но нам же…

— Да, материалы нам покажут, только когда расследование будет завершено, и тебе предъявят обвинение. И да, все это время тебе придется провести в СИЗО. Потом начнется суд. Мы заявим, что ты дашь показания в конце процесса. Встанешь, расскажешь свою версию, приложим доказательства твоего алиби. Только в этом случае у прокурора не будет времени их нивелировать, а значит, преимущество останется за нами.

Обычно после этих слов пациенты начинали дергаться: кто-то кричал, что в камеру не вернется; кто-то обвинял Семена Анатольевича в непрофессионализме или даже в подыгрывании следователю; иные и вовсе начинали рыдать. Сложно принять неизбежное и смириться с тем, что еще несколько месяцев, а порой и несколько лет, придется провести за решеткой.

Власенко хотя бы внешне сохранял спокойствие.

— Я надеялся, что до суда не дойдет.

— Это маловероятно. Следователь крепко в тебя вцепился. Предъявим доказательства алиби — он найдет способ подобраться с другой стороны.

Власенко помолчал секунду и продолжил ровным голосом:

— То есть у меня стопроцентное алиби, а вы все равно предлагаете идти в суд?

— Пойми, Сережа, стопроцентных алиби не бывает. Бывает лишь недостаток времени, чтобы найти способ это алиби опровергнуть. Чем меньше времени, тем крепче алиби, так что важен фактор внезапности, и мы его потеряем, если предъявим доказательства сейчас.

Власенко сжал пальцами переносицу и помотал головой.

— Нет, нельзя идти в суд. Я видел статистику, весь интернет перелопатил, когда заподозрили Альбину, читал про обвинительный уклон. Шансы на победу в суде — меньше процента.

Семен Анатольевич мысленно выругался. Как же любят обыватели болтать про обвинительный уклон системы правосудия, ни черта в этом не понимая! Весь интернет он перелопатил, грамотный какой! Наверняка начитался статей, где такие же профаны сравнивали российскую систему правосудия с американской: там сорок процентов оправданий, а у нас меньше одного — обвинительный уклон налицо. Хотя на деле проводить такую параллель — это как ставить знак равенства между теплым и мокрым.

Да, в США оправданий больше, но только потому, что у них система выстроена иначе и расследование ведется во время суда. То есть к судье попадает все подряд, по принципу «заводи, на месте разберемся». В России же очень жесткий предварительный отбор: сначала доследственная проверка, потом следствие и только потом суд. В результате все возможные оправдания отсеиваются и до судьи не доходят, поэтому и процент обвинений такой большой.

В другое время и в другом месте Семен Анатольевич прочитал бы пациенту лекцию на эту тему, но сейчас нужно было определиться с тактикой.

— Хороших вариантов у нас нет, твоя правда. Приходится выбирать между плохим и наихудшим, — он понизил голос. — Будь на месте Голиченко другой следователь, я бы, может, и посоветовал рискнуть, но этого блюстителя порядка мы уже дважды видели в действии. Думаешь, в третий раз он выпустит белый флаг и отойдет в сторонку? На него давят, требуют закрыть дело. Мать Подставкина дергает за ниточки, будь здоров. Ты не представляешь, что горе делает с людьми, ей уже плевать, кто виновен в смерти ее сына, она хочет кого-нибудь наказать. Хочет, чтобы все это наконец закончилось. Вы с Альбиной — отличные кандидаты в козлов отпущения.

Власенко нервно оглянулся на конвоиров.

— Вы не представляете, каково это — находиться там.

— Не представляю. Но нас лишили выбора между заключением и свободой. Ты либо проведешь несколько месяцев в СИЗО, либо загремишь в тюрьму на десятку.

— Но где гарантия, что я выйду после суда?

Дверь распахнулась. Голиченко пропустил вперед мужчину лет сорока пяти. По всей видимости, это был Шевченко — огромный, под два метра, широкоплечий, упитанный.

— Нет такой гарантии. — Семен Анатольевич не собирался никого обманывать. — Но мой опыт говорит, что от суда нам не отвертеться. Так что решай: берем пятьдесят первую или нет?

Голиченко указал на стул чуть в стороне от Власенко.

— Присаживайтесь.

Шевченко послушно сел, надевая маску. Следователь занял свое место.

Семен Анатольевич вопросительно смотрел на пациента, понимая, что тот перебирает в голове возможные варианты.

— Нет, — еле слышно проговорил Власенко. — Давайте все-таки попробуем не доводить до суда.

Слово пациента — закон, это его жизнь, значит, ему и решать.

— Хорошо, Сережа, как скажешь. — Семен Анатольевич перешел на шепот: — Помнишь, чему я учил тебя во время нашей предыдущей встречи?

Власенко кивнул — значит, сообразил, что речь о поведении во время допроса: отвечать кратко, по делу, не говорить лишнего.

Голиченко переложил стопку бумаг на край стола и окинул взглядом присутствующих.

— Начнем, пожалуй.

Семен Анатольевич открыл кейс и достал заготовленные бумаги. Голиченко пробежался по формальностям, не забыв проверить у всех документы, после чего обратился к свидетелю:

— Александр Викторович, знакомы ли вы с присутствующим здесь Сергеем Сергеевичем Власенко?

— Знаком. Мы работаем вместе.

Услышав голос Шевченко, Семен Анатольевич едва не фыркнул, хорошо хоть маска скрыла неуместную улыбку. Краем глаза он заметил, что конвоиры обменялись насмешливыми взглядами. Шевченко говорил как десятилетний пацан, голос его, похоже, не сломался в подростковом возрасте. При такой комплекции это было особенно комично.

Голиченко постучал по клавиатуре, записывая ответ.

— В каких отношениях состоите? Неприязнь между вами имеется?

— Да какая неприязнь-то? Нормально все, я ж говорю, работаем вместе: я охранником в больнице, он старшим медбратом там же, в хирургии. Выпивали пару раз, общаемся часто.

— Расскажите, пожалуйста, своими словами о событиях, произошедших третьего февраля две тысячи восемнадцатого года.

Шевченко поерзал, скрипя стулом.

— А что рассказывать-то? Мне Сашка Бобриков, сменщик мой, сообщил, что у Максима намечается свидание с Альбиной. — Он виновато глянул на Власенко. — Прости, Серег, надо было тебе раньше про их шуры-муры рассказать.

Пациент не ответил. Более того, умудрился каким-то образом сохранить невозмутимый вид. Молодец, помнил советы, которые давал Семен Анатольевич.

— Продолжайте, пожалуйста, — стуча по клавиатуре, попросил Голиченко.

— Максим-то у себя в кабинете был, а я по камерам следил, когда Альбина придет. Интересно было. А потом увидел не Альбину, а Сергея. Он в больницу зашел и сразу в хирургию свернул.

— В какое время это было? — уточнил Голиченко.

— Без десяти семь. Вечера.

— Спасибо. — Следователь посмотрел на Власенко. — Вы подтверждаете знакомство со свидетелем?

Семен Анатольевич кивнул, и Власенко ответил:

— Подтверждаю.

— Что можете сказать по существу его показаний?

— Могу сказать, что он ошибается. Тем вечером меня не было в городе. Я был у мамы в Кабардинке, она может это подтвердить.

Голиченко улыбнулся, как бы говоря: «Мама есть мама, ради сына подтвердит что угодно».

— Что-то еще хотите добавить?

Власенко открыл было рот, но Семен Анатольевич покачал головой. Не надо торопиться, очная ставка — это прекрасная возможность подобраться к материалам дела. Доказательства алиби они предъявят позже, но сейчас, пока следователь чувствует себя хозяином положения, самое время выяснить детали расследования.

— Мне больше нечего добавить, — послушно пробормотал Власенко.

Голиченко погладил подбородок, глянул на экран, покрутил колесико мышки.

— Вопросы к свидетелю у вас имеются?

— Нет.

Семен Анатольевич одобрительно кивнул, пациент в точности выполнял его наставления. Незачем ему задавать вопросы, это целиком и полностью обязанность адвоката, поэтому он вступил в разговор:

— Я бы хотел кое о чем спросить, если вы не возражаете.

Голиченко пожал плечами.

— Спрашивайте.

Было видно, что все происходящее для него не больше чем формальность. Есть свидетель, видевший подозреваемого на месте преступления. Что еще нужно?

— Александр, вы сказали, что о предполагаемом свидании убитого с женой Сергея узнали от своего сменщика?

Шевченко снова поерзал на стуле и глянул на Власенко.

— Да, от Сашки Бобрикова.

— Сменщик сообщил вам, откуда у него такие сведения?

— Так Максим ему сам и сказал. Сашка — мне, а я заинтересовался, вот и смотрел по камерам.

— Записи с камер сохранились?

— Нет. По протоколу мы их три месяца храним. Когда следователь пришел, мы уже все затерли.

Вот она, первая крупица информации — у следователя записей с камер нет, ведь убийство заподозрили только через полгода после смерти Подставкина. Значит, показания Шевченко — единственное, указывающее на то, что Власенко был тем вечером в больнице. Это, несомненно, плюс.

— Скажите, вы уверены, что описываемые вами события происходили именно третьего февраля, а не, скажем, днем раньше или позже?

Шевченко посмотрел на Власенко. Судя по растерянности на его лице, он не особо был рад свидетельствовать против приятеля.

— Уверен. Как увидел тем вечером Серегу, сразу Максиму сообщение отправил, предупредил, чтобы они там поосторожнее были. Вдруг Альбина уже пришла, а я не заметил. Я то сообщение Андрею Алексеевичу показывал, там дата стоит — третье февраля и время — без десяти семь. Прости, Серег, знаю, твоя жена, все дела, неприятно с рогами ходить. Но я лишь говорю то, что знаю.

— Да ни хрена ты не знаешь! — не выдержал Власенко. — Сидишь, врешь. Непонятно только зачем? Тебе заплатили, что ли?

Семен Анатольевич предостерегающе положил ладонь на плечо пациента.

— Ничего я не вру! Зачем мне врать-то? — Сейчас Шевченко еще больше напоминал подростка: и голосом, и репликами.

— Вот и я думаю, зачем? — не унимался Власенко.

Голиченко в беседу не вмешивался. Наблюдал за перебранкой, явно выжидая, что подозреваемый сболтнет лишнего, но Семен Анатольевич этого бы не допустил, а потому снова взял инициативу в свои руки.

— Александр, скажите, вы могли с кем-то спутать Сергея? Может, это был кто-то другой? Похожий?

— Да кто похожий-то? Разве можно Серегину шевелюру с чьей-то спутать? Он это был. Я как увидел, Максиму написал, и он мне ответил, спасибо сказал. Серега это был. Зачем мне врать-то?

Итого уже три важные детали: записей с камер нет, зато есть сообщение от свидетеля жертве и ответное сообщение от жертвы свидетелю. Скверно.

— Никто не обвиняет вас во лжи, — вмешался Голиченко. — Но подозреваемый настаивает, что в тот вечер был в Кабардинке. Вот мы и пытаемся выяснить, кто ошибся.

— Да как в Кабардинке-то? Может, ты попутал чего, Серег? Может, позже в Кабардинку поехал? Или в другой день?

— А может, это ты попутал? Потому что я не представляю, как ты мог видеть меня в больнице, когда я ехал по трассе?

Он требовательно посмотрел на Семена Анатольевича, пора было предъявлять алиби. Что ж, деваться некуда, раз они выбрали такую тактику.

— Андрей Алексеевич, в подтверждение слов моего доверителя я бы хотел предоставить распечатку отчета о геопозиции его телефона. Отчет получен из сервиса «Гугл Карты», раздел «Хронология». — Эту фразу Семен Анатольевич вызубрил заранее, чтобы не перепутать технические термины.

Власенко еще при первой встрече показал квитанцию о штрафе за превышение скорости — камеры засекли его машину на трассе. Семен Анатольевич понимал, что одной квитанции недостаточно, такое алиби легко опровергнуть: водителя на фото не видно, а значит, можно предположить, что за рулем был кто-то другой. К примеру, та же Альбина. Поэтому Семен Анатольевич посоветовался с сыном, тот отлично разбирался в компьютерах. Выяснилось, что «Гугл» мог сохранить историю передвижений, если была включена соответствующая функция. Дальше — дело техники: следуя советам сына, Семен Анатольевич нашел нужный раздел и скачал данные.

Он протянул распечатку следователю.

— Согласно этому отчету, вечером третьего февраля Сергей не мог находиться в больнице, потому что в пять сорок был на трассе и двигался в сторону Кабардинки. Более того, в девятнадцать двадцать на его телефон поступил звонок. У оператора связи должны сохраниться данные о том, к какой вышке подключилось устройство. Если вы запросите данные у оператора, то убедитесь, что в тот момент Сергей был в Кабардинке. В Краснодар он вернулся только на следующий день.

Следователь взял документы и с хмурым видом погрузился в чтение. Власенко сжимал и разжимал пальцы, во взгляде его читались надежда и воодушевление. Семена Анатольевича же не покидали сомнения.

Спроси любого профессора юриспруденции, он скажет, что они поступили правильно: предъявить следователю доказательства алиби — единственно верная стратегия. Что касается пятьдесят первой статьи, на нее ссылаются только виновные, которым нечего заявить в свое оправдание. Однако профессора опираются на теорию, от практики они так же далеки, как и диванные эксперты, любящие блеснуть своими познаниями в интернете.

Так что теоретики недалеко ушли от обывателей, разве что в параллелях более точны: сравнивают российскую систему правосудия вовсе не с американской, а с немецкой. И они правы, потому что в Германии действуют ровно такие же правила: сначала расследование и только потом суд — все возможные версии проверяются следователем и на скамью подсудимых отправляются пациенты, чья вина уже, считай, доказана. Так что процент оправданий у немцев тоже колеблется на уровне погрешности — чуть больше четырех.

Выходит, с теоретической точки зрения нужно использовать все шансы, чтобы не доводить дело до суда. Жаль, на практике это не работает.

Голиченко отложил бумаги.

— Спасибо за предоставленные документы. Что касается запроса оператору, я его уже сделал. В конце концов, это моя работа. — Он повернулся к компьютеру, пару раз щелкнул мышкой. — Как вы верно заметили, в девятнадцать двадцать зафиксирован входящий вызов на указанный номер. Звонок поступил из больницы. Телефон в тот момент действительно находился около Кабардинки.

Следователь сцепил пальцы в замок и с довольным видом уставился на Семена Анатольевича. Судя по всему, он тоже припас козырные карты и уже готовился выложить их на стол. Скверно, очень скверно.

— Тогда, может, я пойду? — робко поинтересовался Власенко.

Шутка ни у кого не вызвала улыбку. Семен Анатольевич ждал продолжения — в отличие от теоретиков, он опирался не на букву уголовного кодекса, а на собственный опыт. Опыт подсказывал, что сразу после очной ставки Власенко снова отправится в СИЗО.

— Видите ли, — откинулся на спинку кресла следователь. — Когда поступил ответ оператора, мне пришлось поломать голову. Как такое возможно: свидетель говорит, что Власенко был в больнице; данные телефона показывают обратное? Затем я сложил два и два и получил единственное логичное объяснение.

— Свидетель обознался, — обозначил свою позицию Семен Анатольевич, хотя и понимал, что Голиченко пришел к другому заключению — тому, что отлично укладывалось в выстроенную им схему преступления.

— Думаю, дело в другом. Александр Викторович в своих словах абсолютно уверен, и у меня нет причин сомневаться в его показаниях.

Шевченко закивал.

— Я точно видел тем вечером Серегу. Его сложно с кем-то спутать.

Голиченко улыбнулся, и улыбка эта не предвещала ничего хорошего.

— Следовательно, остается один вариант: подозреваемый оставался в Краснодаре, тогда как его телефон путешествовал в Кабардинку.

Власенко подался вперед, явно намереваясь возразить, но Семен Анатольевич его остановил.

— Не торопись, Сережа. Дай Андрею Алексеевичу закончить.

— Но с другой стороны, — продолжал Голиченко, явно наслаждаясь своей тирадой. — Кто в наше время добровольно расстанется с телефоном? Так уж повелось: где человек, там и телефон. И тогда я подумал: а что, если у подозреваемого было два телефона? Я повторно опросил свидетелей, и эта версия подтвердилась.

Семен Анатольевич глянул на пациента. Тот сжал кулаки — значит, следователь их обставил. Но какого черта Власенко не сказал про второй телефон? О таких вещах нужно предупреждать заранее!

— Я не люблю раскрывать детали расследования, но, думаю, сейчас можно сделать исключение. Вчера на рабочем месте подозреваемого был произведен обыск, и угадайте, что мы нашли?

— Второй телефон! — блеснул интеллектом Шевченко.

— В яблочко! Я даже больше скажу, в вечер убийства Подставкина этот телефон находился в Краснодаре, примерно в районе больницы, где, как нам известно, произошло убийство. Так что, на мой взгляд, все очевидно.

— Да что очевидно? — не выдержал Власенко. — Это рабочий телефон! Понятно, что он хранится в кабинете! А мой личный был при мне в другом городе!

— Сергей… — предостерегающе начал Семен Анатольевич.

— Значит, вы подтверждаете, что у вас есть второй телефон, который обычно хранится в кабинете? — улыбнулся Голиченко.

Семен Анатольевич не успел остановить пациента.

— Естественно! Это же рабочий телефон.

Улыбка Голиченко стала еще шире — эмоции Власенко были ему на руку.

— Ни слова больше! — рявкнул Семен Анатольевич.

Власенко испуганно глянул на него, хлопнул глазами и кивнул. Похоже, сообразил, что сболтнул лишнего.

— Дело в том, — как ни в чем не бывало продолжил Голиченко, — что у оператора другие данные. Пятнадцатого января ваш рабочий телефон путешествовал в Кабардинку, восьмого декабря находился там же. Так что, выходит, иногда он все-таки покидает пределы кабинета.

— А где в это время находился личный телефон моего клиента? — Семен Анатольевич даже не пытался скрыть язвительный тон.

Голиченко побил их, нокаутировал одним профессиональным ударом. Бесполезно предъявлять квитанцию за превышение скорости, следователь заявит, что пациент одолжил машину кому-то другому, а телефон забыл в бардачке. Он найдет объяснение любому факту, не вписывающемуся в его версию, потому что задача следователя не раскрыть дело, а закрыть. Поставить вожделенную галочку. Это знает любой адвокат, а потому, в отличие от теоретиков и профессоров юриспруденции, сравнивая российскую систему правосудия с немецкой, копает глубже — до этапа досудебного расследования.

— Поймите, Семен Анатольевич, не важно, где находился его личный телефон. Важно, что его второй телефон был в Краснодаре, а свидетель заявляет, что видел подозреваемого в больнице. Чтобы предъявить обвинение, этого с головой хватит, и любой судья согласится, что алиби вашего клиента несостоятельно.

Семен Анатольевич посмотрел на Власенко.

— Думаю, нам больше нечего добавить.

— Ну, тогда очную ставку можно заканчивать. — Голиченко щелкнул мышкой, из-под стола донеслось жужжание принтера. — Сейчас подпишем протокол, и можете быть свободны. Думаю, в следующий раз увидимся на ознакомлении с материалами дела.

«Другими словами, после предъявления обвинения», — заключил Семен Анатольевич.

Опыт в очередной раз подтвердил статистику: в России всего два процента подозреваемых отпускают домой и расследование в отношении них прекращается. В Германии этот показатель не бывает меньше сорока, а рекордные годы достигал семидесяти процентов.

Вот и вся разница, которую не знают обыватели. Вот и сложившаяся практика, о которой не подозревают профессора. Если человека заподозрили в уголовном преступлении в Германии, то велика вероятность, что обвинения снимут. Поэтому считается, что для немецкой системы правосудия характерен оправдательный уклон. В России с вероятностью девяносто восемь процентов подозреваемый отправится в суд и примерно полпроцента, что он выйдет после суда на свободу. Вот и тот самый уклон обвинительный.

Однако Семен Анатольевич знал, как повысить шансы на победу, и в своих расчетах тоже опирался на статистику. Судья, естественно, съест версию Голиченко и не поморщится — судьи в любой непонятной ситуации становятся на сторону обвинения. Но, в отличие от них, простые люди будут задавать вопросы. Им-то и стоит рассказать про штраф, а заодно объяснить, что версия с телефоном притянута за уши.

Цифры не врут: присяжные выносят оправдательный вердикт в двадцать раз чаще, чем судьи, — а личная статистика Семена Анатольевича еще сильнее обнадеживала: он пять раз одерживал победу в суде присяжных и только дважды проиграл. Значит, правом на суд присяжных они и воспользуются, а там видно будет, за кем останется последнее слово.

Глава 6. Город, усыпленный карантином

Кирилл потрепал Герку по загривку, извиняясь, что не может взять ее с собой, и вышел на улицу. Машина одиноко стояла у забора — ее он тоже взять не мог: если оставался небольшой шанс, что на посту не тормознут пешехода, то водителя точно остановят. Ладно, если просто оштрафуют, так ведь отправят домой, а этого Кирилл допустить не мог. Он чувствовал, что нужен Нике.

Утренний воздух приятно освежал. Солнце уже пригревало, но ветерок не давал снять легкую куртку: идеальная погода, май в Краснодаре не то же самое, что май в Москве. Южная жизнь баловала жаркой осенью, мягкой зимой, комфортной весной. Правда, местные в один голос твердили, что нужно еще пережить краснодарское лето, потому как осень и весна здесь и в самом деле потрясающие, зима дождливая, но терпимая, а вот лето… летом наступает ад.

Кирилл философски отвечал: «Поживем — увидим». Ему даже любопытно было: что такого ужасного в южном лете? Он приезжал в Краснодар и в августе, и в июле: понятно, что жарко, но уж точно не хуже, чем во влажном Вьетнаме, где он одно время жил почти год.

Поселок спал: ни машин, ни пешеходов. Пустые улицы, пустые дворы. Где-то жужжала коса, на деревьях заливались пением птицы. Кирилл все никак не мог привыкнуть к пригородным звукам, даже ночью под окнами без конца звучали трели. Герка поначалу реагировала на каждый чирик: вскакивала, бежала во двор и будила соседей громким лаем. Потом наступила зима, птицы смолкли. Гера успокоилась, а весной на пернатых уже не реагировала, похоже, поняла, что теперь эти звуки — неотъемлемая часть ее жизни.

Кирилл свернул в переход под железной дорогой, прошел по небольшому туннелю и, выйдя к трассе, удивленно присвистнул. Слышал, что из-за цирка с системой выдачи пропусков сложилась ситуация, тупее которой трудно представить, но не думал, что все настолько плохо.

На дороге, ведущей в город, происходил транспортный апокалипсис. Машины стояли в три ряда: два основных, один на обочине. Пробка была мертвой, застывшей — худшая из всех разновидностей. Двигатели безрезультатно урчали, колеса не двигались. Водители выходили на улицу, курили, переговаривались. Пассажиры выглядывали из окон. В их взглядах читалась злость и обреченность, похоже, мало кто надеялся выбраться из затора.

Кирилл пошел быстрее, стараясь не вдыхать выхлопные газы, и мысленно поблагодарил себя за то, что оставил машину дома. Казалось бы, какие сейчас могут быть пробки?! Однако в пандемию законы логики окончательно перестали работать.

Виной тому были пресловутые пропуска, позволяющие пересекать границу региона: по старой доброй русской традиции правила ввели, а систему не отладили. Зато сразу за мостом через реку Кубань разместили патруль, он-то и стал главной причиной пробки.

Водителей останавливали, изучали документы, просили предъявить красный пропуск. Естественно, заветная бумажка была далеко не у всех, однако стремлению выбраться в город это не мешало. Кого-то пропускали, находя причину достаточно веской, но в основном запрещали проезд, выписывали штрафы и разворачивали. Пробка в результате только росла.

С самого начала пандемии Кирилл сидел дома, поставив на паузу все важные дела. «Царская трапеза» работала на минималках. Конечно, полностью производство не остановилось: сотрудники обслуживали бассейны, ухаживали за рыбой, да и сбыт нельзя было прекращать. Кирилл старался выжать максимум из удаленной работы, но его личный КПД непозволительно снизился. Черпать энергию и вдохновение было неоткуда, милый уютный поселок, в котором он совсем недавно приобрел дом, превратился в зону уныния. Службы доставки сюда не доезжали; гулять негде — тротуаров нет, фонари только на центральных улицах; ассортимент продуктов в магазинах сократился и стал печальнее некуда. Но со всем этим можно было мириться, — в конце концов, пандемия не шутка, стоило потерпеть, пока вирус не угомонится. Сложнее было пережить разлуку с Никой.

Кирилл очень скучал. Однако правила есть правила, он бы и дальше тосковал в мире, сжавшемся до радиуса ста метров, но в жизнь Ники вернулось дело Подставкина. Теперь все разговоры сводились к предстоящему суду.

Ника чувствовала себя виноватой из-за того, что пошла на поводу у следователя. Беспокоилась за Власенко, запертого в СИЗО. Хотела, чтобы расследование продолжили и настоящего убийцу нашли. Ей и без того было тяжело, а вчера выяснилось, что из-за ковидных ограничений процесс будет закрытым и никого не пустят в суд. Новость ударила по больному.

Кирилл даже по видеосвязи видел, как она расстроена, они поговорили от силы десять минут, хотя обычно общались часами. Ника попрощалась, сославшись на головную боль, и Кирилл понял, что просто обязан быть рядом: душевное спокойствие Ники перевешивало все возможные риски подхватить вирус.

Ночь прошла за чтением бесконечных лент в бесконечных телеграм-каналах. Знатоки писали, что на машине пытаться прорваться бесполезно, а вот пешком попасть из Адыгеи в Краснодар вполне реально. Зависит от того, на какого патрульного наткнешься, но шанс, что пропустят, есть, а потому Кирилл решил попробовать.

Вскоре он подошел к мосту, пробка из трехполосной превратилась в однополосную. От реки дул ветер, трепал отросшие за время карантина волосы, глаза слезились, очки не спасали от пыли с соседней стройки — справа возводили новый мост, взамен того, по которому шел Кирилл и который давно уже находился в аварийном состоянии. Скептики бурчали, что четыре дополнительные полосы ситуацию с пробками не изменят, с таким потоком машин нужно строить сразу десять мостов, и то не хватит. Но критиковать и осуждать может каждый, в конце концов, с чего-то же нужно начинать?

Сразу за рекой расположился патруль: шесть ребят в форме и три машины с мигалками. Все при деле: один заполнял какой-то бланк, прижав его к ветровому стеклу, второй говорил по рации, третий прогуливался вдоль машин, изредка останавливаясь и задавая вопросы, еще трое общались с раздраженными водителями.

Чуть поодаль стоял другой патруль — конный. Двое казаков в традиционных одеждах курили и о чем-то переговаривались, кони дожидались в сторонке. Запах навоза ударил в ноздри.

Надев маску, Кирилл направился к патрулю и остановился на расстоянии полутора метров, как того требовали новые правила этикета.

— Доброе утро!

Один казак молча отошел к скучающим лошадям, второй добродушно улыбнулся и вытащил изо рта сигарету.

— Доброе. Куда путь держим?

Ветер услужливо направил сигаретный дым в сторону Кирилла. Сразу захотелось курить.

— В город.

Кирилл протянул желтый пропуск, который оформил на случай, если возникнут срочные задачи на производстве. Однако этот документ позволял передвигаться только по Краснодару, попасть куда нельзя было без красной бумажки.

Казак глянул на пропуск, но брать не стал.

— И что такого срочного у вас случилось?

На вид ему было лет двадцать, не больше, невысокий, тощий, прыщавый — пацан пацаном. Из-под черной папахи выглядывали рыжие волосы.

— Девушка у меня там, ей нужна помощь.

Причина звучала неубедительно, но другой у Кирилла не было.

— Девушка, говорите? — Казак проследил взглядом уходящую вдаль вереницу машин.

Возможно, стоило придумать историю про оставшихся в городской квартире рыбок, у которых заканчивался корм. Можно было что-то наплести про стареньких родителей. Много вариантов, если поразмыслить, но Кирилл не хотел врать. Все люди, должен же патрульный войти в его положение.

— Поверьте, дело и в самом деле срочное, иначе я бы не пошел. С марта сидел дома, правила не нарушал. Но сейчас мне очень нужно в город. Маска с собой, дистанцию соблюдаю, да и желтый пропуск у меня есть. Я туда и обратно, честно.

Казак затянулся и выдохнул сигаретный дым, чуть отвернув голову в сторону.

— Проблема в том, что желтый пропуск работает только в городе. Красного у вас нет, значит, пересекать границу региона вы не имеете права. Я понимаю, что дело срочное, но тут не мне решать. Правила есть правила, а вы их нарушили уже тем, что отдалились от дома на расстояние больше ста метров. Придется выписать штраф. — Он затянулся еще раз, отправил бычок щелчком на дорогу. — Ну или можем попробовать договориться.

Кирилл понимал, к чему все идет, и знал, что придется сыграть в эту игру. Противно было до зуда в пальцах, он не любил такие ситуации и всегда старался их избегать. Но деваться было некуда.

Он достал из кармана паспорт и вложил в него пятитысячную купюру — единственную имеющуюся наличность. Магазины в поселке еще не открылись, банкоматы обычно находились внутри, так что попросту негде было снять деньги. Да и в планы Кирилла не входило сегодня раздавать взятки.

— Давайте договариваться. — Он протянул казаку паспорт.

Тот заглянул внутрь, бросил:

— Подождите здесь. — И отошел к товарищу.

Кони лениво помахивали хвостами, казаки негромко переговаривались, а по мосту тем временем шли мужчина и женщина. Они двигались по противоположной стороне дороги, даже не глядя в сторону казачьего патруля. Казаки в свою очередь их тоже не замечали. Или делали вид, что не замечают. Пешеходы спокойненько пересекли границу региона и отправились дальше по своим делам, а Кирилл проводил их удивленным взглядом, чувствуя себя героем мема: «А че, так можно было?» Правила, видимо, существовали только для тех, кто готов был их соблюдать.

Спустя пару минут к нему подошел второй казак, товарищ давешнего прыщавого. Этот служитель закона был старше и толще, единственное сходство с первым — отсутствие маски.

Он протянул Кириллу паспорт и зачем-то уточнил:

— Москвич?

— Переехал в сентябре.

— Ну и как вам на Кубани?

Кирилл с трудом удержался от резкого ответа, так и подмывало сказать, что до сегодняшнего дня все было прекрасно. Вот только логика подсказывала, что качать права не стоит. Выпишут штраф, отправят домой, и он так и не увидится с Никой. Поэтому пришлось обойтись стандартным:

— Пока все нравится.

— Это хорошо. Сейчас и погода замечательная, хотя днем уже жарко. Летом вообще пекло будет, поэтому, как появится возможность, лучше уехать из города.

— Спасибо за совет. Учту. — Кирилл спрятал паспорт в карман. — Так я могу идти?

— Можешь. Когда будешь возвращаться, скажи, что с Константином договорился. Ребята пропустят.

Кирилл кивнул и направился в сторону города. На душе было гадко. Не то чтобы ситуация получилась совсем уж исключительной, сложно дожить до тридцати четырех лет и ни разу не столкнуться с чем-то подобным. Но одно дело, когда превысил скорость или нарушил разметку, виноват — плати, либо на месте, либо в кассу; совсем другое — когда деньги стригут лишь потому, что внезапно образовалась кормушка.

Ясно, что не в пандемии дело. Плевать им на вирус, хоть бы маски ради приличия надели. Противно. И курить теперь хотелось еще больше.

Кирилл зашагал дальше, стараясь выкинуть эту историю из головы и сосредоточиться на предстоящей встрече с Никой. Она точно удивится, увидев его на пороге, и хоть на время отвлечется от мыслей о суде.

Странно, но ковидные ограничения пришлись даже кстати. Не те, что разлучали его с Никой, а те, что запрещали ей присутствовать на процессе. Кирилл прекрасно знал, как тяжело участвовать в чем-то подобном: он пережил суд над подонком, сбившим на пешеходном переходе Милу. Сейчас ее убийца сидел в тюрьме, и Кирилл вроде бы должен был испытывать удовлетворение, но на деле после оглашения приговора ему не сильно полегчало: Милу не вернуть, хоть сколько гадов посади за решетку.

Он не хотел, чтобы Ника проходила через это. С самого начала считал плохой идеей вмешиваться в расследование и уж тем более просить Семена Анатольевича защищать потенциального убийцу.

Пусть бы Власенко искал другого адвоката! Ника соглашалась, но он видел, что ее слова и мысли живут параллельной жизнью, а после того как Власенко посадили в СИЗО, шансы оставить дело Подставкина в стороне окончательно сдулись.

Впереди в солнечных лучах заблестели золотые купола собора Александра Невского. На площади напротив красовалось величественное здание краевого Законодательного собрания: белый кирпич, колонны, герб — все на месте. Рядом грустил так любимый Кириллом фонтан. Когда он работал, водяные струи падали в полукруглые гранитные чаши, стекая из верхней, той, что поменьше, в нижнюю. Сейчас, ясно дело, фонтан был выключен.

Скамейки пустовали. Прохожие не прогуливались по площади. Памятник Екатерины II возвышался над непривычно безлюдным сквером. Великая императрица смотрела вдаль с высокого постамента, ниже, склонив головы, застыли атаманы казачьего войска. Рядом, гордо вздернув подбородок, стоял князь Потёмкин-Таврический. Между атаманами и князем от ступней Екатерины к сапогам подданных свисала Жалованная грамота, на которой золотыми буквами сверкал на солнце исторический текст. Согласно грамоте, в 1792 году казачьему войску было даровано «вечное владение» кубанской землей.

Монумент окружали деревья, в зеленеющей листве чирикали птицы. Коронавирус смел людей с улиц города, но природа продолжала жить своей жизнью.

Кирилл свернул в проулок, вызвал такси, которое, несмотря на пандемию, подъехало почти мгновенно. Уже спустя пять минут он вышел из машины у подъезда Ники.

Она жила в самом центре города, но не на главной улице, а в переулке, поэтому контраст был особенно заметен: на смену открыточным видам пришел раздолбанный тротуар, потрепанный фасад и детская площадка, знававшая лучшие времена еще при Хрущеве.

Кирилл миновал проржавевшую карусель и вкопанные в землю шины, раскрашенные в бело-голубой, их ограждала красно-белая лента, натянутая в честь карантина. Во дворе было пусто, только рыжая кошка спала на капоте припаркованной машины. Кирилл подошел к подъезду, прижал ключ к домофону. Давненько он им не пользовался. Замок щелкнул. Ника жила на первом этаже, и спустя несколько секунд он уже звонил в дверь, запоздало подумав, что ее может не оказаться дома.

Дверь распахнулась. Ника в голубой пижаме с изображением желтых мультяшных птичек застыла на пороге. Миг — и удивление на ее лице сменила радость.

— Привет! Ты как тут очутился?

Кирилл не удержался: шагнул вперед, подхватил ее и закружил. Ника засмеялась, а он прижал ее к себе, не понимая, как мог существовать без ее смеха? Как выжил без нее? Он обнял ее крепче, такую тонкую, хрупкую. Ника прижималась в ответ, родные пушистые кудряшки щекотали нос. Кирилл поцеловал ее сначала в висок, потом в щеку и наконец добрался до губ.

— Я так соскучилась, — прошептала Ника.

Кирилл вдыхал аромат ее волос и никак не мог надышаться.

— Я тоже.

Он вдруг понял, что больше не намерен с ней расставаться. Неизвестно, сколько еще продлится карантин, но одно Кирилл знал точно: разлука с Никой убьет его быстрее, чем любой вирус. Раз казаки пустили его сюда, значит, и Нику выпустят из города. Почему он раньше об этом не подумал!

— Нет, серьезно, как ты тут очутился? — Ника чуть отстранилась, все так же с теплой улыбкой глядя на него. — Пропуск выдали?

Кирилл сбросил кроссовки, повесил куртку на крючок.

— Не выдали, а дошел я пешком. Точнее, сначала пешком, а потом на такси. Проснулся утром и понял, что очень хочу тебя увидеть.

— Я каждое утро так просыпаюсь. Как ты мимо поста прошел?

— Договорился.

— Ого! На тебя не похоже.

— Жизнь заставила. — Он положил ладони ей на талию. — Боже, я и забыл, какая ты красивая!

В этой веселой пижаме Ника была такой нежной, такой притягательной.

— Кофе хочешь?

— Конечно, хочу. — Кирилл притянул ее к себе, поцеловал настойчиво, жадно. — Только не кофе.

Ника запустила пальцы под его футболку.

— На такой ответ я и рассчитывала. Не забыл, где спальня?

Дорогу туда он отлично помнил.

Кофе они все-таки попили, но позже. Ника принесла в спальню столик, на который поставила чашки с эспрессо и вазочку с овсяным печеньем. Они сидели на кровати, кружки приятно грели ладони. Кирилл любовался Никой и никак не мог поверить, что она рядом. Наконец-то их разлуке пришел конец.

Баффка, Никина серая любимица, запрыгнула на кровать, устроилась под столиком и громко заурчала.

— Не забыла свое любимое место. — Ника почесала кошку за ухом.

Баффка обожала валяться с ними в кровати, а полежать под столом было особым кошачьим удовольствием. Кирилл погладил ее и заговорщически спросил:

— Ну что, Баф, ты все еще хочешь переехать за город? — Он посмотрел на Нику: вопрос, конечно же, адресовался ей.

— Ты серьезно?

— Серьезней некуда. Оказывается, все не так сложно, как мы думали. До моста доедем на такси, а там пешком. Баффке, конечно, тяжеловато будет, но она справится. Правда, серая морда? — Он погладил кошку по пузику, и та выкрутилась, заурчав еще громче. — Вот видишь, Баффка не против. Можно прямо сейчас вещи собрать и в путь, пока светло. Вечером уже будем жарить шашлык у меня во дворе, я мангал достроил.

— Думаешь, пропустят?

— Уверен. Я кодовое слово знаю. — Кирилл усмехнулся, вспомнив указания казака Константина. — Что скажешь?

— А назад как? — Ника все еще сомневалась.

Ясно дело, они были уверены, что отрезаны друг от друга, но оказалось, все ограничения преодолимы.

— Назад сложнее, придется снова договариваться. Ты бы видела, какая там пробка! Но зачем тебе назад? Возьми все необходимое, а как карантин закончится, приедем за остальными вещами.

Кирилл ожидал, что Ника будет в восторге, но ее реакция оказалась другой: улыбка с лица улетучилась, взгляд стал печальным и даже немного… виноватым?

— Ника, что не так? Я думал, ты обрадуешься.

— Я рада! Просто пытаюсь понять, как это устроить. Мне нужно пару раз в неделю быть в городе.

— Зачем? Работать сможешь из дома, я отдам тебе свой кабинет. Ты же все равно пока в офис не ходишь?

Ника вздохнула, и Кирилл понял, что ответ ему не понравится.

— Как раз хотела тебе рассказать. Я попросила папу устроить меня к себе помощником адвоката.

Кирилл смотрел на нее, ожидая, что она улыбнется и скажет, что пошутила. Какой помощник адвоката?! А как же собственный бизнес — агентство, о котором она так мечтала и в которое вкладывает столько сил?

— Ты меня разыгрываешь?

Однако Ника оставалась серьезной.

— Подожди, ты правда решила работать у отца? Но зачем?! Если из-за денег, я же предлагал…

— Нет, ты не понял, я буду работать формально. Только числиться помощником. Это позволит мне присутствовать в суде.

— Чего?! — Кирилл приподнялся, усаживаясь поудобнее. До него наконец дошло, о чем она толкует. — Но ты же свидетель. Разве тебе можно быть помощницей адвоката?

— Можно. Представляешь, Голиченко даже не включил мое имя в обвинительное заключение. Видимо, не хотел, чтобы я рассказывала про звонок Подставкиной и выдвигала свои теории. Да и не такой я уж важный свидетель, по сути, ничего сказать не могу. Так что никто на меня даже внимания не обратит, вот я и подумала, что этим стоит воспользоваться. В суд пускают только адвокатов, прокуроров и участников процесса. Значит, нужно войти в их число! Папа сказал, что все устроит. Но заседания будут проходить пару раз в неделю, то есть мне придется возвращаться в город. А ты говоришь, что из поселка по-прежнему сложно выбраться.

Кирилл не ответил. Ника отыскала лазейку в ковидных ограничениях, придумала, как попасть в суд. Только эта новость совсем его не обрадовала.

— Ты сердишься?

— Ну как тебе сказать? Ты отказываешься переехать ко мне, потому что хочешь участвовать в судебном процессе. Новость не особо приятная.

— Я не отказываюсь! Просто сейчас это сложно. — Она взяла столик, переставила его на пол. Села к Кириллу лицом, скрестив ноги по-турецки, взяла его за руку. — Я не отказываюсь, я очень хочу переехать.

— Но не можешь.

— Давай еще немного подождем…

— Сколько? Пока карантин не закончится? Или до конца суда? — Он сказал это чуть более резко, чем рассчитывал, не сумел сдержать раздражение. Дурак, размечтался, что они наконец будут вместе, но оказалось, у Ники другие планы. — Ты же понимаешь, что может пройти несколько месяцев, если не год?

Баффка дернула ухом и открыла глаза, заметила, что столик исчез, и с недовольным видом спрыгнула с кровати.

— Я не думаю, что карантин продлится так долго. Скоро тебе наверняка выдадут пропуск. Может, пока вы с Геркой переедете ко мне?

Кирилл покачал головой, они уже это обсуждали: тащить собаку в однокомнатную квартиру, учитывая, что там живет кошка, — издевательство над обоими питомцами. К тому же они договорились, что Ника переедет к нему. Ради этого он отказался от съемной квартиры и купил дом, ради этого связался с этим чертовым ремонтом. А теперь выходило, все зря?

— Значит, снова возвращаемся к отношениям на расстоянии?

Ника ответила не сразу. У Кирилла даже мелькнула надежда, что сейчас она поймет абсурд всего происходящего, рассмеется и признает, что придумала глупость. Конечно, их отношения важнее суда! К тому же Семен Анатольевич — адвокат Власенко, а значит, они будут в курсе всего происходящего. Необязательно для этого искать какие-то лазейки.

Однако Ника считала иначе.

— Я хочу присутствовать в суде. Хочу изучить улики, выслушать свидетелей, видеть лица присяжных. Хочу вникнуть в материалы дела. Хочу быть уверена, что в тюрьме окажется не первый встречный, а тот, кто сделал со мной это! — Она отодвинула волосы, показывая слуховой аппарат, словно Кирилл мог забыть о его существовании.

— Ника, я понимаю. Я тоже хочу…

— Тогда поддержи меня!

— Да я и так стараюсь…

— Нет! Ты давишь! Упрекаешь, что я жертвую нами! Настаиваешь, чтобы я не лезла во все это. Но я не могу! — Она отпустила его руку и смахнула слезы с раздражением или даже злостью. — Хочу. Но не могу, понимаешь? Не могу отступить! Я должна во всем разобраться!

Кирилл смотрел, как по ее щекам текут слезы, и чувствовал себя последней скотиной.

— Милая моя. — Он притянул ее к себе. — Солнышко, прости. Прости меня, идиота.

— Я хочу, чтобы все это закончилось, — прошептала Ника. — Но оно возвращается снова и снова.

— Я знаю. — Он запустил пальцы в ее кудряшки, погладил, пытаясь хоть как-то успокоить. — Я рядом. Мы обязательно во всем разберемся.

Как он мог быть таким кретином? Пытался оградить ее от лишних переживаний, настаивал, что нужно держаться в стороне, но делал только хуже. Ника не сможет двигаться дальше, пока не поставит в этом деле точку. А он, дурак, пристал со своим переездом.

— Я очень тебя люблю. Переедешь ко мне позже. Может, и в самом деле пропуск выдадут. Нет, так придумаем что-нибудь еще.

— Я тоже тебя люблю. — Она прижалась к нему крепче. — И я очень хочу жить с тобой. Ненавижу все это! Пандемию, Подставкина, Голиченко.

— Я знаю, солнышко, знаю.

Кирилл успокаивал Нику и хотел помочь, но в то же время волновался о том, что будет, когда суд завершится. Даже если все сложится идеально: виновные окажутся в тюрьме, и Ника будет уверена, что правосудие свершилось, — сможет ли она оставить переживания позади? Кирилл в этом сомневался.

«Правосудие» не всегда равно «справедливость». Ни один суд не вернет Нике возможность слышать, ни один приговор не компенсирует то, через что ей пришлось пройти. Потеря слуха в обмен на заключение виновных в тюрьму — разве это справедливо? Нет, и Кирилл это понимал. Он знал, что разочарование порой бьет похлеще предательства или потери. И очень боялся, что Нике будет больно, когда она тоже это осознает.

ЧАСТЬ II

Доказательства обвинения

Глава 1. Коридоры правосудия

Бюрократические проволочки заняли больше времени, чем Ника рассчитывала, а потому отбор присяжных и первое судебное заседание прошли без нее.

— Не переживай, все самое интересное еще впереди, — подбадривал папа, выруливая с парковки.

Ника сидела на пассажирском сиденье, впившись пальцами в дверную ручку, и чувствовала, как вслед за скоростью «ауди» растет скорость биения ее сердца. Она до сих пор боялась ездить на машине, хотя, если сравнивать самую первую поездку после аварии и эту, прогресс налицо: в тот раз она сидела сзади, сжавшись в комок, и всерьез опасалась, что домой не доедет; сейчас же было просто страшно.

— Судья объяснила присяжным, что от них требуется. Мы с Якутом зачитали вступительное слово, надеюсь, это дало им мало-мальское понимание сути дела.

Ника кивнула, не отрывая взгляд от дороги. Почему-то было легче, когда она следила за каждым поворотом, словно контролируя движение. Стоило отвлечься — тревога возрастала.

— Альбина признала вину в мошенничестве, мой пациент заявил, что невиновен по всем пунктам. Прокурор настаивает, что махинации они проворачивали вместе, хотя Альбина заявила, что Власенко ни о чем не догадывался.

Ника дважды это слышала, но папа любил рассказывать и пересказывать одни и те же истории, то ли забывал, что они это уже обсуждали, то ли ему так проще думалось. Хотя сегодня, возможно, таким образом пытался ее отвлечь.

— Знаешь, в пандемии есть свои плюсы. Наконец-то добираюсь в суд как человек, а то все трамвай да трамвай.

— Из-за парковки? — подыграла Ника. Этот разговор они тоже уже проходили.

— Ну да! Как ни приеду, встать негде. Места только для своих. Если ты адвокат или свидетель, езжай на трамвае, нервы целее будут.

Сегодня Ника тоже могла поехать на трамвае, общественный транспорт ее не пугал, но она заставила себя выйти из зоны комфорта. Нужно бороться со своим страхом, тем более что результат есть: к «вольво» Кирилла она уже привыкла, почти не боялась, разве что вздрагивала, если какой-то лихач проносился мимо. Конечно, дело было не в машине, а в водителе — с Кириллом Ника чувствовала себя спокойно, ни с кем другим расслабиться пока не получалось.

— Какая красота! — Папа опустил стекла, в салон ворвался теплый ветерок. — Ни-ко-го. Всегда бы так.

Они обогнули Театральную площадь, на которой в доковидные времена работал фонтан, а дети носились между водяными струями мокрые и счастливые. Сейчас же, как верно заметил папа, ни-ко-го. Только на ступеньках у драматического театра сидела девушка, держа в руках термокружку. Видимо, ей, как и Нике, посчастливилось жить в радиусе ста метров от центральной улицы.

— Готов к заседанию?

— Всегда готов, как иначе.

На сегодня был назначен допрос потерпевшей — жены убитого хирурга, и Ника рассчитывала, что папа покажет присяжным: Подставкина не только жертва обстоятельств, но и отличный кандидат в убийцы.

— Спросишь ее о том звонке?

— Постараюсь. И о звонке, и о записке. Но, надеюсь, ты не рассчитываешь, что она вот так, с ходу… — Папа прибавил скорость, и шум ветра заглушил его слова.

— Погоди, я ничего не слышу. Давай окна закроем.

— Давай. — Он поднял стекла, включил кондиционер. — Так лучше?

— Да, спасибо.

Ника чуть отвернула заслонку, чтобы прохладный воздух не дул в лицо. Она по-прежнему не отрывала взгляд от дороги. Вокруг не было ни одной машины, логика подсказывала, что попасть в аварию при таком движении почти нереально, но иррациональный страх не отпускал.

— Говорю, ничего не помешает ей соврать. Власенко утверждает, что общался с дочерью Подставкиной и та подтвердила, что в тот вечер вызывала скорую. Но их разговор состоялся давно, девочка могла что-то перепутать. Если Подставкина заявит обратное, я ничего не смогу этому противопоставить.

— А если дочку спросить?

— Вызвать на допрос ребенка?! Ты серьезно? Даже если судья каким-то чудом разрешит, присяжные меня возненавидят. А заодно и Власенко. Нет, этого мы делать точно не будем, иначе сразу подпишем себе обвинительный вердикт.

Навстречу им прогромыхал трамвай. По тротуару промчался курьер на самокате. Его коллега усиленно крутил педали на соседней полосе. По пешеходному переходу шел мужчина, ведя на поводке лабрадора. Город потихоньку оживал и выглядел почти нормальным, только запертые двери магазинов и опущенные роллеты напоминали, что мир по-прежнему охвачен пандемией.

Ника отпустила дверную ручку и постаралась расслабиться. Довольно сложно одновременно рассуждать и бояться, поэтому она приказала себе сосредоточиться на беседе.

— И как быть? Присяжные должны знать, что Подставкина соврала, это важно.

— Конечно, важно. При условии, что Власенко не врет.

— Ты ему не веришь?

— Я адвокат, Ронюшка, моя задача — обеспечить клиенту правовую защиту, а не разбираться, кто говорит правду. Возможно, Подставкина не звонила в тот вечер мужу. Возможно, она и в самом деле нашла записку задолго до убийства. Но есть вероятность, что Власенко что-то не так понял. Все может быть. В любом случае я должен действовать в интересах клиента. Сейчас задача номер один — добиться оправдания. Согласна?

— Конечно.

— Значит, действуем по обстановке. Излишне давить на потерпевшую не стоит, присяжным это не понравится. Не говоря уже о том, что судья почти наверняка снимет все вопросы, указывающие на ее возможную причастность к убийству.

И снова она не расслышала.

— Повтори, пожалуйста. Что сделает судья?

— Говорю, судья не позволит задавать вопросы, указывающие на причастность Подставкиной к убийству.

Ника смотрела на губы папы и хорошо разбирала слова, но вот смысл никак не укладывался в голове.

— Как это не позволит? Почему?

— Ну как почему? Двести пятьдесят вторая статья УПК, часть вторая: судебное разбирательство проводится только в отношении обвиняемого и лишь по предъявленному обвинению. То есть в присутствии присяжных исключается возможность обсуждения вопроса…

— Пап, давай по-русски!

Он шумно выдохнул.

— Боюсь, по-русски будут выражения, которые в присутствии дочери я озвучить не смогу. Видишь ли, судебная практика сложилась весьма, как бы это помягче…

— Идиотским образом?

— Точно. Идиотским образом. Адвокатское сообщество давно уже пытается ситуацию изменить, но пока безуспешно. Суть в том, что в суде присяжных нельзя предъявлять улики, факты, доводы, которые указывают на виновность других лиц. Потому как это, по мнению судей, не относится к рассматриваемому делу.

— Как это не относится?!

— А вот так. Проверять подозреваемых — задача следователя, и он свою работу завершил. В суде же устанавливается виновность конкретного человека. Предположим, Подставкина не звонила в тот день мужу. Доказывает ли это невиновность Власенко? Не доказывает. Значит, не относится к делу. Логика такая.

— Но это же бред!

— Мы называем это «сложившаяся судебная практика». Пойми, приходится работать с тем, что имеешь. Брыкаться и кричать, что система неправильно устроена, себе дороже. Начнешь гнуть свою линию — получишь повод для апелляции, и твой оправдательный вердикт отменят. Все усилия коту под хвост. Поэтому действуем по обстановке. Буду балансировать между интересом присяжных, недовольством судьи и враждебностью прокурора. Договорились?

— Тебе виднее.

Ника полагалась на профессионализм папы, но в голове не укладывалось, что в суде не позволят обсуждать другие версии и предполагать, что кто-то еще может быть виновен. А если Подставкина прямо заявит, что она убила мужа?! Судья попросит присяжных об этом забыть?

Ника хотела задать эти вопросы, но папа ее опередил:

— Ты же не рассчитываешь, что допрос Подставкиной что-то кардинально изменит?

В глубине души она и в самом деле на это надеялась. Верила, что еще можно остановить процесс: доказать судье, прокурору, присяжным, что нужно направить силы на поиски настоящего убийцы. Однако поезд правосудия стремительно набирал ход. Попробуй объясни машинисту, что оператор забыл перевести стрелки и весь состав поехал не в ту сторону.

Папа посмотрел на нее и щелкнул кнопкой, направляя воздух кондиционера на ветровое стекло.

— Мне кажется, ты ждешь того, что в принципе случиться не может, и неправильно представляешь себе судебный процесс. Считается, что следователь со своей работой уже справился, иначе дело бы не пустили в суд. Теперь прокурору важно, чтобы Власенко из подсудимого превратился в осужденного. Задача судьи — проследить, чтобы процесс прошел без нарушений. Все. Остальное их не заботит. Никто не будет искать других обвиняемых и изучать альтернативные версии. Судебный процесс — это разбирательство, а не расследование, чувствуешь разницу?

— Чувствую.

— Уверена? Я не хочу, чтобы ты питала пустые надежды.

И он туда же. Они с Кириллом сговорились, что ли?

— Не переживай, я справлюсь.

Папа бросил на нее еще один встревоженный взгляд.

— Ронюшка, я понимаю: ты хочешь, чтобы расследование возобновили. Я тоже хочу. Но поверь моему опыту: такой сценарий самый маловероятный. Все должно сложиться: обоих Власенко оправдают, дело вернут прокурору, всплывут новые обстоятельства. Я очень тебя прошу смотреть на вещи реалистично и не мечтать о несбыточном.

— Я постараюсь.

Ника не хотела больше это обсуждать. Надоело, что все вокруг ее опекают. Да, возможно, она верит в чудеса. Возможно, ждет невозможного. Но как иначе? Отвернуться и забыть? Или равнодушно наблюдать за тем, как следователь жонглирует фактами, выстраивая из них собственную версию? Она читала материалы дела. После того как семье Власенко предъявили обвинение, тайна следствия рухнула. Ника изучила все двенадцать томов, написанных на чистом бюрократическом, и осталась неудовлетворенной. Голиченко явно сделал свою работу на отвяжись.

Семашко оказалась права, все дело базировалось на показаниях двух охранников, а следователь не удосужился задаться вопросом: что, если охранники врут? Что, если они сговорились и прикончили хирурга-собутыльника, а теперь пытаются переложить вину на других? Что, если с ними как-то связана Подставкина, так старательно обеспечивающая себе алиби?

— Голиченко разобрался далеко не во всем, — пробормотала она. — Я так и не увидела в материалах дела доказательств вины Сергея.

Они остановились на светофоре, впереди уже виднелось здание суда. Папа воспользовался паузой, чтобы протереть стекла очков.

— Поверь, я встречал куда большую халтуру, на основании которой человека отправляли в тюрьму. Я не говорю, что у нас нет шансов вытащить Власенко. Есть. Но я не могу гарантировать оправдание. Никто не может.

— Я понимаю. Сейчас важно выиграть суд. Но когда расследование продолжат…

— Если продолжат.

— Хорошо, если расследование продолжат, надеюсь, его доверят кому-нибудь покомпетентнее Голиченко.

Светофор загорелся зеленым, и папа нажал на газ.

— Где ж его взять, того, кто покомпетентней? Их и раньше не было, а теперь и подавно.

— Я знаю твое мнение насчет следователей, но не думаю, что там работают одни только бездари. Должна же отыскаться парочка профессионалов.

— А кто сказал, что они бездари? Я такого не говорил. — Папа сбавил скорость, выбирая место на парковке. — Первый раз такое вижу, хоть поперек ставь.

Стоянка вдоль тротуара и в самом деле была свободной. Ника видела ее такой разве что утром первого января, когда все отсыпались после праздничных посиделок.

Папа припарковался, заглушил двигатель и посмотрел на Нику.

— Проблема как раз в том, что бездарей в следственном комитете нет. Лет пятнадцать назад и в самом деле работали одни балбесы, ни законов, ни процедур не знали. Нам, адвокатам, тогда проще было. Натворят делов, придешь, ткнешь мордой, они за голову хватаются, куда бежать не знают. Ведь одна процессуальная ошибка способна все дело развалить. Сейчас сложнее, все умные, образованные. Научились работать, тут не поспоришь: знают, как оформить, знают, как формальности соблюсти. Их бы энтузиазм да в нужное русло! Ведь, если разобраться, наш УПК неплохо составлен, система продумана, все на своих местах. Проблема в другом. Системой управляют люди, а люди держатся за свои места и очень боятся расстроить начальство. Вот и гонятся за показателями и красивой картинкой: тут притянул, там подогнал — виновен. Заводи следующего. Никто за именами на бумажках реальных людей не видит — вот что страшно.

Папа потянулся за лежащим на заднем сиденье кейсом. Ника не знала, что ответить, она с детства слышала истории про беззаконие и несправедливость, видела, как папа сражается за клиентов и ругает «засадительную систему левосудия». Но все равно ее не покидало ощущение, что он перегибает палку. Не может все быть настолько плохо!

— Маску не забыла?

— Ой, точно! — Ника открыла сумочку и достала две черные маски в индивидуальных упаковках. Протянула одну папе. — Вот, держи!

Они вышли из машины и направились к зданию суда. На входе дежурили приставы — четыре молодых парня в черной форме, контрастирующей с белыми масками. Приставы изучили паспорта, сверились со списками, попросили расписаться в журнале, просканировали вещи рентгеном и предложили пройти под рамкой металлодетектора. Все четко, вежливо, с уважением — чувствовалось, что ребята знают и ценят свою работу.

За пунктом контроля располагался холл, отделанный мрамором. Здесь царил полумрак: солнечный свет не достигал высоких окон, а лампы еще не включили. Ника поежилась: на контрасте с улицей тут было прохладно. Папа уверенно шел по коридору. Она не отставала. Кресла, расставленные вдоль стен, пустовали, вокруг не было ни души, казалось, крикни «эге-гей!», и фразу подхватит эхо.

Зал номер пять размещался на втором этаже. Возле двери сидели три женщины и мужчина.

— Доброе утро, господа присяжные, — поздоровался папа.

Ника вежливо кивнула, присяжные тоже поздоровались и продолжили беседу. Из-за масок понять, кто из них говорит, а уж тем более разобрать смысл было совершенно невозможно. Ника заглянула в сумочку, чтобы убедиться, что стример на месте.

Папа взял ее за локоть, отводя в сторону. К присяжным тем временем присоединилась еще одна женщина.

— Почти все в сборе, — прокомментировал папа, опуская маску на подбородок. — Не хватает еще одного основного и четверых запасных.

Ника тайком разглядывала людей, от которых зависела судьба всего дела. В мужчине угадывался лидер: когда он говорил, остальные замолкали, прислушиваясь. На вид «лидеру» было лет пятьдесят с хвостиком. Светлая рубашка, брюки, кожаный кейс, очки в толстой оправе — он очень походил на учителя или научного работника.

— Расскажи мне о них, — попросила Ника. — Мужчина, похоже, за главного.

— Так и есть, это старшина, вполне успешный художник. Очень на него рассчитываю. На отборе спросил, чем он занимается, и, услышав ответ, чуть не подпрыгнул от радости. Хорошо, что прокурор моего счастья не заметил, иначе воспользовался бы отводом. Творческие люди — наши союзники, они умеют сочувствовать и сопереживать, видят ситуацию со всех сторон, а потому не будут слепо верить версии прокурора.

К залу подошел худощавый парень, буркнул приветствие, опустился в кресло рядом с Художником и тут же уткнулся в телефон.

— А вот и шестой, — прокомментировал папа. — Этот сухофрукт мне совершенно непонятен. Аспирант на кафедре защиты информации в политехе. С одной стороны, компьютерщикам, да еще и молодым, свойственно свободомыслие, но с другой — защита информации — сфера, скорее, фээсбэшная, а этих ребят учат следовать приказам. Так что пока не знаю, что про него думать.

Светловолосая полная девушка, сидевшая по другую сторону от Художника, была примерно ровесницей Аспиранта. Ее маска защищала лишь подбородок.

— Вон та молоденькая закончила кулинарный колледж, работает официанткой, продает десерты собственного приготовления и мечтает открыть кафе. Дух предпринимательства, как и дух творчества, нам на руку. Конечно, заполучить битого жизнью бизнесмена было бы куда лучше, у таких людей автоматически срабатывает протест на любое заявление представителей власти: прокурор говорит «убийца» — бизнесмен думает «невиновен»; судья заявляет «доказательство не относится к делу» — бизнесмен сочтет это доказательство центральным. Но предпринимателей у нас нет, только девочка с мечтами. Надеюсь, мозги у нее тоже имеются, хотя уже сомневаюсь, учитывая, как она носит маску.

Ника усмехнулась. Папина деликатность порой давала основательный сбой.

— Чего хмыкаешь? Я свою снял, только когда мы отошли подальше, а эта сидит среди людей, на всех дышит, бациллы разносит. Бессовестно так себя вести.

Оставшиеся женщины были примерно одного возраста: сорок пять, максимум пятьдесят. Одна низкая, худенькая, с короткой стрижкой, две другие повыше и попышнее.

— Что скажешь про остальных?

— Ничего конкретного, ни туда ни сюда. Вон та темноволосая в брючном костюме — психолог или как сейчас правильно говорить? Психологша? Психологиня?

— Понятия не имею.

— Я тоже. Ну пусть будет психологиня. В любом случае это скорее минус. Психологи все про всех знают и видят всех насквозь. Не хочется, чтобы она навязывала свои суждения другим, тем более ее, похоже, слушают.

Психологиня и в самом деле что-то рассказывала, а остальные, кроме увлеченного телефоном Аспиранта, смотрели на нее и кивали.

— Худая с короткой стрижкой — домохозяйка. По образованию педагог, но утверждает, что работала всего год после вуза, а потом занималась собственными детьми. Трое внуков, с которыми очень любит проводить время. Пытался спросить, где работает ее муж, но судья вопрос сняла. Остается надеяться, что не военный и не полицейский, потому как эти ребята, равно как и их жены, могут загубить любой вердикт.

Ника кивнула и хотела перейти к обсуждению последней присяжной, но папа глянул в дальний конец коридора.

— А вот и Якут. Явился не запылился.

По коридору бодрой походкой шел высокий мужчина в форме. Прозвище отлично характеризовало его внешность: круглолицый, с черными густыми волосами и соответствующим разрезом глаз. Папа рассказывал, что Якут и в самом деле был якутом: перебрался в Краснодар из Якутска лет десять назад и специализировался на процессах с участием присяжных.

— Доброе утро. — Он остановился возле членов коллегии. — Как ваше настроение, господа присяжные?

Ответы Ника не расслышала, но чувствовалось, что Психологиня и Домохозяйка прокурору рады: первая расправила юбку, вторая убрала волосы за ухо. Стоило Якуту добавить что-то еще — заулыбалась Официантка.

Плохо дело, женщины-присяжные ему явно симпатизировали. Надо бы намекнуть папе, чтобы тоже включил обаяние.

Якут тем временем подошел к ним, папа тут же вернул на лицо маску.

— Здравствуйте, Семен Анатольевич. — Прокурор протянул руку.

— Здравствуйте, Антон Евгеньевич. — Папа ответил на рукопожатие и выразительно посмотрел на их скрепленные ладони. — Нарушаем рекомендации Минздрава?

— Ничего не могу с собой поделать! Как так, поздороваться с коллегой и не пожать руку? Я же потом спать спокойно не смогу, буду переживать, что вас обидел.

— Сдается мне, у прокурора есть куда больше поводов для неспокойного сна.

— Полагаете?

— А то. Правосудие — штука тонкая.

— Не без этого, Семен Анатольевич, не без этого. Представите меня вашей очаровательной спутнице?

— Представлю, конечно. Вероника Семеновна, моя правая рука.

Довольно сложно считывать эмоции людей, когда половину лица скрывает маска, но, судя по морщинкам вокруг глаз, Якут улыбался.

— Вероника Семеновна Ловкина, я полагаю?

— Все верно. Что меня выдало помимо отчества?

— Глаза. Смотрю на вас и вижу Семена Анатольевича. Приобщаетесь к семейному делу?

— Вроде того.

— Это хорошо, даже замечательно. У меня правосудие тоже в крови, правда по маминой линии. Судья почти с тридцатилетним стажем!

— Солидно. — Ника поймала себе на том, что улыбается. Обаянию прокурора сложно было противостоять.

— Ну, не буду вас отвлекать, — чуть склонил голову Якут. — Увидимся на процессе.

— Увидимся. — Папа дождался, когда прокурор отойдет, опустил маску и проворчал: — Глаза нас выдали, как же. Наверняка списки у приставов взял, фамилию увидел и навел о тебе справки. Я бы на его месте именно так и поступил.

— Он точно не будет настаивать, что я не могу работать твоей помощницей?

— С чего бы?

— Ну я же потенциальный свидетель.

— Во-первых, в обвинительном заключении твоей фамилии нет. Во-вторых, вызывать тебя не в его интересах. Скорее наоборот, он сделает все, чтобы ты не давала показания. Все же понимают, что ты пострадала в той аварии и хочешь, чтобы виновный оказался за решеткой. А теперь представь, ты выходишь и говоришь, что считаешь Власенко невиновным. Что решат присяжные, раз даже ты не веришь в его вину? Нет, Якут не дурак и всячески будет противостоять твоему допросу. Уверен, он даже рад, что ты вызвалась в мои помощницы — будет повод тебя отвести в случае чего.

Дверь кабинета распахнулась, и в коридор выглянула женщина с прямыми белыми волосами до плеч.

— Секретарь, — шепнул папа.

— Всем доброе утро!

— Доброе, Алина Андреевна! Вы, как всегда, прекрасны. — Якут с ходу проявил учтивую льстивость.

— Ох, Антон Евгеньевич, спасибо. — Секретарь кокетливо хлопнула ресницами. — Готовы к процессу?

— А как же! Жду не дождусь продолжения банкета!

— Вот и прекрасно, скоро будем начинать. Присяжные, заходите.

Шестерку коллегии уже дополнили четверо запасных — трое мужчин и женщина. Ника не успела их толком разглядеть. Странно, что Альбина с Семашко до сих пор не явились, да и свидетелей пока не было.

Словно отвечая на ее вопрос, в конце коридора показалась женщина в белой блузке и кожаной черной юбке до колен. Талию перетягивал широкий ремень, тоже кожаный, в тон юбке, короткие темные волосы были аккуратно уложены, длинная косая челка падала на глаза.

Женщина села в кресло и неприязненно посмотрела на Нику. Они не встречались лично, но заочно были знакомы достаточно давно, чтобы успеть невзлюбить друг друга.

— Здравствуйте, Светлана Александровна, — поприветствовал женщину Якут. — Вы как раз вовремя, присяжных только что пригласили.

— Здравствуйте. — Жена убитого хирурга не удостоила прокурора улыбкой. Похоже, на нее его очарование не действовало.

Интересно, чего она ждет от процесса? Надеется, что свершится правосудие и виновный в смерти ее мужа окажется в тюрьме? Или хочет увериться, что обвинение не свернет с курса и не перекинется на нее?

Дверь снова отворилась, и в коридор выглянула секретарь.

— Обвинение, защита, можете проходить. Обвиняемого уже доставили, через десять минут начинаем.

Глава 2. К делу не относится

Зал заседаний оказался меньше, чем ожидала Ника, — размером с ее однокомнатную квартиру, квадратов тридцать, не больше. В отличие от коридора, здесь было светло: затененные окна не пропускали солнечные лучи, но под потолком горели лампы.

По центру на подиуме располагалось место судьи, за ним — флаг Российской Федерации. Слева стоял стол прокурора, он пока пустовал — Якут задержался в коридоре.

— Нам туда. — Папа указал вправо, на стол защиты, сразу за которым находилась стеклянная «клетка», охраняемая двумя конвоирами: мужчиной и женщиной.

В «клетке», на скамейке, сидел Сергей. Он заметил их и встал, Ника хотела было поздороваться, но тут же наткнулась на предостерегающий взгляд женщины-конвоира. Папа предупреждал, что так будет: подсудимым в «клетке» позволяют общаться только с адвокатами. Ника в их ряды не входила, только числилась помощницей.

Сергей ободряюще улыбнулся, словно говоря: «Не бери в голову, прорвемся!» Хотя, по-хорошему, это она должна его подбадривать и говорить, что все обойдется. А еще ей очень хотелось попросить прощения за то, что пошла к Голиченко. Именно из-за ее наивности Сергей оказался в СИЗО.

Папа выложил на стол документы, развернулся и оказался почти вплотную к женщине-конвоиру, преграждающей путь к Сергею.

— Вы позволите? Или в прошлый раз недостаточно тщательно изучили мое адвокатское удостоверение?

Женщина бросила взгляд на коллегу, дождалась его кивка и отошла в сторону.

— Как дела, Сережа?

— Все хорошо. Ем, сплю, думаю, читаю. Почти как в санатории, только без интернета и еда разнообразием не отличается.

— Санаторий для желудочников, — хмыкнул папа. — С жесткой диетой.

— Вроде того.

Ника села за стол и развернулась вполоборота. Да, общаться с Сергеем она не могла, но кто запретит слушать?

— Какие на сегодня планы? Быстренько докажем мою невиновность и разойдемся?

Чувство юмора Сергей не утратил, хотя и выглядел хуже некуда: замученный, уставший, бледный. Правду говорят: из-за стресса человек стремительнее стареет. Месяц в СИЗО прибавил к возрасту Сергея два-три года. Зато одет он был аккуратно: рубашка с коротким рукавом, брюки, галстук — все чистое, выглаженное. Скорее всего, об этом позаботился папа, любивший повторять, что внешний вид подсудимого — половина успеха. Сергей даже побрился, наверняка в изоляторе это было не так уж просто.

С позволения конвоиров, папа передал ему через окошко какие-то бумаги и понизил голос. Теперь Ника не могла их слышать. Оставалось рассматривать зал суда, чтобы скоротать время.

Якут уже занял свое место и изучал документы, откинувшись на спинку стула. За соседним столом секретарь вглядывалась в экран ноутбука. В рядах, предназначенных для зрителей, был занят единственный стул, на котором сидела светловолосая женщина. На вид ей было лет сорок пять, максимум пятьдесят, но, во-первых, маска отлично скрывала возраст, а во-вторых, Ника понимала, что женщина эта должна быть старше. Она сразу догадалась, что перед ней Валентина Степановна Подставкина — мать погибшего хирурга, судья на пенсии. Именно она настояла на возбуждении уголовного дела.

— Доброе утро, Наталья Андреевна! — поприветствовал Якут вошедшую в зал Семашко. — Чудесно выглядите, лето вам к лицу!

Семашко одернула цветастое платье, похоже, то же самое, в котором она была в их прошлую встречу, и бросила на ходу:

— Спасибо на добром слове. Главное, чтобы зима не полнила.

Якут растерянно уставился на нее, видимо, не понимая, шутит она или нет, а если шутит, то как реагировать? Семашко тем временем подошла к столу защиты.

— Здрасте всем.

Папа коротко кивнул и продолжил беседу с Сергеем.

— Доброе утро, — поздоровалась Ника.

Семашко плюхнула на стол пакет и принялась выкладывать из него документы.

— Ты теперь в нашей команде?

— Да.

— Ну добро пожаловать на борт.

— Спасибо. А где Альбина?

— Сейчас будет, в туалет зашла.

Семашко села на стул рядом с Никой, шмыгнула носом, достала из пакета видавшую виды маску и натянула на подбородок.

— Почти все в сборе. — Папа сел справа, заключая Нику между двух адвокатов — хоть желание загадывай.

Заседание вот-вот должно было начаться. Ника достала из сумки стример.

— Пап, как думаешь, судья не будет против, если я прикреплю эту штуку к свидетельской трибуне? Она передает звук на мои аппараты, это поможет мне лучше слышать.

Папа взял стример, покрутил, разглядывая.

— Попробую договориться.

Он подошел к секретарю. Ника наблюдала, как они общаются, и чувствовала, что волнение нарастает. Дело было не в стримере, а в окружающей обстановке. Она очень хотела попасть на процесс и добилась своего. Что дальше? Пальцы дрожали, как перед экзаменом, сердце учащенно билось.

Секретарь скрылась за дверью позади судейского подиума, папа вернулся и отдал Нике стример.

— Посмотрим, что Ханеш скажет, должна разрешить твой приборчик.

Зарина Темировна Ханеш была судьей на процессе или «председательствующей», как называл ее папа, пользуясь профессиональным языком. Он отзывался о Ханеш благосклонно, говорил, что она не самый плохой вариант: в меру строга, в меру дотошна. Только курит, как паровоз, а потому делает перерывы в заседаниях каждый час, иногда чаще — без никотина долго не выдерживает.

«Лучше так, — рассуждал папа, — без сигарет Ханеш звереет, а нам это не нужно. Так что пусть курит на здоровье».

В зал вошла Альбина, приблизилась к столу и застыла, глядя на мужа. Сергей демонстративно отвернулся. Мужчина-конвоир сделал шаг вперед, женщина внимательно следила за Альбиной.

— Садись, — указала на стул Семашко.

Альбина продолжала смотреть на Сергея, видимо, рассчитывая поймать его взгляд. Сергей разглядывал стены, будто ничего более увлекательного на свете не было.

— Садись, говорю. — Семашко выдвинула стул.

Альбина посмотрела на нее и запоздало пробормотала:

— Всем доброе утро.

— Доброе, — поздоровалась Ника.

Ей стало неуютно из-за развернувшейся сцены. Неприятно быть свидетелем чужой размолвки, а между Альбиной и Сергеем, очевидно, все было не очень гладко.

Альбина наконец села. Вскоре в зал вернулась секретарь и кивнула папе.

— Разрешили, — прокомментировал он.

Ника выбралась из-за стола, протиснулась между клеткой и стулом папы, включила стример, закрепила его на свидетельской трибуне, а когда вернулась на свое место, четко услышала, как Якут спросил у секретаря:

— Скоро начнем?

Стример со своей задачей прекрасно справлялся. Дверь за судейским подиумом снова открылась, из нее вышла высокая женщина в черной мантии и с папкой в руке. Ника даже через маску почувствовала тянущийся за судьей сигаретный запах.

— Прошу встать, суд идет, — объявила секретарь.

Все послушно поднялись.

— Прошу садиться. — Судья заняла свое место и открыла папку. — Судебное заседание объявляется продолженным. На сегодня у нас запланирован допрос потерпевшей, а также допрос свидетелей Скрынниковой, Шрамко, Воробьева. Секретарь, доложите, пожалуйста…

Продолжение фразы смазал шелест страниц, которые перебирала судья, но Ника не боялась упустить что-то важное: папа предупреждал, что формальности в судебном процессе занимают большую часть времени. Без них никуда: отсутствие такой формальности — повод для апелляции.

Сергея и Альбину обвиняли по двум статьям: мошенничество и покушение на убийство. Причем если с первым все было понятно, то про «покушение» пришлось почитать, чтобы как следует разобраться. Леха верно заметил: грань очень тонка.

Хирург умер в результате аварии, которую признали несчастным случаем. Казалось бы, убийства не было — дело закрыто. Однако следователь выяснил, что меньше чем за час до аварии Подставкина отравили, подмешав нитроглицерин в коньяк. Эксперт подтвердил, что доза оказалась смертельной.

Выходит, хирург умер бы от отравления, но по стечению обстоятельств попал под машину — произошедшее отлично подходило под статью «покушение»: преступники не сумели завершить начатое по независящим от них причинам. За покушение на убийство, да еще и в сговоре, Альбине и Сергею грозило по десять лет тюрьмы. За мошенничество — штраф и еще полгода-год условно.

В зал впустили присяжных. Ника нарисовала в блокноте шесть кружков: Художник, Аспирант, Официантка, Психологиня, Домохозяйка и последняя в списке, про которую Ника не успела спросить, а потому назвала ее «Шестая».

Присяжные с отрешенными лицами слушали, как секретарь зачитывает списки свидетелей, явившихся на заседание. Психологиня, чуть склонив голову набок, смотрела на Сергея, аспирант зевал, наверняка надеясь, что из-за маски этого никто не заметит.

Ника так увлеклась разглядыванием присяжных, что пропустила момент, когда вызвали потерпевшую. Подставкина вошла в зал.

— Пройдите к трибуне, — попросила судья.

Подставкина заняла отведенное ей место, даже не взглянув на подсудимых. Она была в маске, как, впрочем, и все присутствующие, за исключением Сергея и Ханеш. Первого от вируса защищало стекло, а последнюю, по всей видимости, судейская неприкосновенность. Даже Семашко подняла маску с подбородка, правда, кончик носа оставила открытым.

Пока судья уточняла у Подставкиной дату ее рождения, место работы и задавала прочие стандартные вопросы, Ника старалась утихомирить волнение. Сердце стучало часто-часто, будто это ее собирались допрашивать.

Судья перешла к правам и обязанностям. Ее голос звучал чуть приглушенно, но Подставкину Ника прекрасно слышала — стример располагался как раз около ее правой ладони. Все присутствующие откровенно скучали: Аспирант тер глаза, Художник разглядывал пол, Официантка накручивала на палец прядь волос. Даже Подставкиной, судя по безэмоциональным ответам, все эти формальности были до лампочки.

Наконец судья передала слово прокурору.

— Светлана Александровна, — встав с места, обратился к потерпевшей Якут, — расскажите, пожалуйста, кем вам приходился Подставкин Максим Анатольевич, в покушении на убийство которого обвиняют Власенко Сергея Сергеевича и Власенко Альбину Ашотовну?

Подставкина ответила очень тихо, Ника не поняла ни слова. На помощь, как ни странно, пришел Якут:

— Представляю, как вам нелегко, но все-таки попрошу говорить чуточку громче.

— Хорошо, я постараюсь. Максим был моим мужем.

— Спасибо. Соболезную вашей утрате. Скажите, у вас есть дети?

— Есть. Катюша, ей в этом году четырнадцать.

Якут покивал, выдерживая паузу. Видимо, рассчитывал, что наличие дочери вызовет еще большее сочувствие к Подставкиной.

— Расскажите, пожалуйста, своими словами о событиях, произошедших третьего февраля две тысячи восемнадцатого года.

— В тот день Максим был на дежурстве, точнее, сказал, что у него дежурство. — Подставкина бросила быстрый взгляд на Альбину.

Значит, она в курсе про якобы намечавшееся свидание?

— Так он дежурил в тот день или нет?

— Согласно штатному расписанию — нет, но мне сказал, что у него дежурство.

— Понятно. Продолжайте, пожалуйста.

— Катюша была в школе. Валентина Степановна дома. Я пришла с работы и обнаружила Валентину Степановну на полу в гостиной.

— Валентина Степановна — это кто?

— Моя свекровь, мать Максима. Ее муж умер пять лет назад, и она переехала к нам.

Ханеш едва уловимо кивнула Подставкиной-старшей, та склонила голову в ответ. Якут, секретарь, папа и даже Семашко — все мимолетом глянули на мать убитого, только присяжные смотрели в другую сторону — на свидетельскую трибуну. Они не знали, что за женщина сидит в зрительском зале. Откуда? Присяжные материалы дела не читают, со следователем не общаются и впервые слышат обо всех обстоятельствах только во время судебных заседаний. Наверняка у них полная каша в голове: как убили Подставкина? за что? какие есть доказательства? и при чем тут мошенничество? — ничего не понятно.

— Итак, вы пришли домой и обнаружили Валентину Степановну на полу, — подсказал Якут. — В котором часу это было?

— В половине восьмого.

— Почему вы так точно называете время?

— Потому что я сразу позвонила Максиму. Позже следователь проверил время звонка и сказал, что это было в половине восьмого.

Якут взял со стола файл с документами.

— Ваша честь, прошу приобщить к материалам дела детализацию вызовов с телефона жертвы. Согласно детализации, звонок с домашнего телефона в квартире Подставкиных на сотовый телефон убитого произошел в девятнадцать тридцать две.

Ханеш посмотрела на папу.

— Защита, ваше мнение?

— Нет возражений, ваша честь, — ответил папа, чуть приподнявшись.

Ханеш перевела взгляд на Семашко.

— Нет возражений, ваша честь.

Ханеш кивнула приставу, дежурившему у входа. Тот прошел через весь зал, забрал у Якута файл и передал секретарю.

Ника наблюдала за происходящим, не понимая, к чему такие сложности? Ведь прокурору было проще протянуть руку и отдать документы самостоятельно.

— Светлана Александровна, — продолжил Якут. — Что было дальше? После того как вы обнаружили свекровь на полу.

— Она лежала без сознания, я запаниковала, не знала, что делать, и позвонила Максиму. Он объяснил, как оказать первую помощь, сказал, что вызовет скорую и сам уже бежит домой.

Подставкина говорила четко и уверенно. Не было причин сомневаться в ее словах, кроме одной — описываемые события происходили не с ней, а с ее дочерью.

— Что случилось потом? — монотонно спрашивал Якут.

— Я сделала, как велел Максим: подняла свекрови ноги, расстегнула пуговицы, растерла пальцы, стопы, виски. Она потихоньку приходила в сознание. Я не стала поднимать Валентину Степановну на ноги, оставила на полу, принесла подушку, одеяло, измерила давление и ждала скорую. Прошло минут двадцать, скорой все не было, а потом позвонили из больницы и сказали, что Максим… что его сбила машина. Сказали, что он… погиб. — Она прижала ладонь к маске, словно пытаясь вернуть назад последнее слово, и негромко всхлипнула.

Сердце в груди Ники снова заколотилось. Подставкина казалась искренней, ее горе и боль читались и в словах, и в интонации. Неужели возможно так искусно врать? Или… в памяти всплыл недавний разговор с папой. Ника убрала руки под стол, потому что пальцы предательски задрожали. Вдруг папа прав? Вдруг Сергей что-то не так понял? Вдруг Подставкина никогда не пыталась сфабриковать свое алиби?

Якут открыл стоящую на столе бутылку, налил в стакан воды.

— Вы позволите, ваша честь? — он вышел из-за стола, явно намереваясь отнести воду Подставкиной.

Ханеш недовольно поджала губы, но все-таки не стала препятствовать.

— Суд не возражает.

Вряд ли бы присяжные одобрили, если бы она оставила бедную женщину без глотка воды. Хотя после возни с документами, Ника бы не удивилась, если бы стакан тоже отправился в путешествие по кабинету через пристава.

Якут подошел к трибуне.

— Светлана Александровна, я знаю, вам нелегко, но вынужден продолжать расспросы. — Он протянул Подставкиной воду.

— Спасибо. Просто дайте мне минутку.

Семашко хмыкнула и довольно громко пробормотала:

— Устроили тут театр.

Услышали ее, похоже, только за столом защиты. Остальные наблюдали за тем, как Подставкина пьет и вытирает глаза платком, который тоже галантно предоставил Якут.

— Вы ей не верите? — шепнула Ника.

Семашко пожала плечами.

— Меня не особо заботит, что она говорит. Эти показания — формальность. А вот обожающие взгляды, которыми присяжные пожирают Якута, — это проблема. Теперь для них он истинный джентльмен. Разве такой будет играть нечестно?

Подставкина допила и отдала стакан прокурору.

— Готовы продолжить? — поинтересовался он.

— Готова.

Якут вернулся за свой стол.

— Итак, вы узнали, что ваш муж погиб в результате аварии. Что было дальше?

Подставкина подняла маску.

— Скорая так и не приехала. Позже оказалось, что Максим не успел ее вызвать. Но Валентина Степановна уже чувствовала себя лучше, поэтому я оставила ее и побежала в больницу. Я тогда плохо соображала, действовала на автомате. В больнице мне сказали, что Максим пытался покончить с собой.

Ника заметила краем глаза, как папа что-то быстро записывает в блокнот.

— Кто вам это сказал?

— Главврач. Я… она… я помню, что побежала в кабинет Максима, но меня перехватила Шрамко. Это главврач. Сказала, что обнаружила в кабинете Максима предсмертную записку. Полицию уже вызвали.

— Светлана Александровна, ранее ваш муж предпринимал попытки покончить с жизнью?

Подставкина ответила не сразу:

— Да. За четыре месяца до этого Максим пытался повеситься.

Психологиня вскинула голову. Аспирант поерзал на стуле, усаживаясь поудобнее, и с любопытством посмотрел на свидетельскую трибуну. Похоже, он наконец проснулся.

— Что в тот раз помешало вашему мужу довести начатое до конца? — продолжал расспросы Якут.

— Его обнаружил коллега, Андрюша Воробьев. Он вызвал неотложку, Максима спасли.

Якут взял со стола документ и прочитал:

Катюша и Светлана, любимые мои! Знаю, как тяжело вам читать эти строки, но поймите, родные мои, так будет лучше нам всем…

— Светлана Александровна, что это?

— Предсмертная записка Максима.

— Когда вы прочитали ее первый раз?

— В феврале, после смерти Максима.

— Вам известно, когда именно ваш муж написал эту записку?

— Возражаю, ваша честь. — Семашко привстала. — Определение даты написания записки не входит в компетенцию потерпевшей.

— Принято. — Ханеш сидела, сцепив пальцы в замок, и внимательно следила за допросом. — Обвинение, продолжайте. Постарайтесь задавать вопросы, входящие в компетенцию потерпевшей.

— Хорошо, ваша честь. — Якут подумал пару секунд, видимо, пытался перефразировать. — Светлана Александровна, известно ли вам, что данная записка…

— Возражаю, ваша честь, — снова перебила его Семашко. — Наводящий вопрос.

— Я даже не успел закончить! — театрально всплеснул руками Якут.

— И тем не менее.

Якут глянул на судью, та кивнула.

— Обвинению предлагается исключить наводящие вопросы.

— Хорошо, ваша честь. Светлана Александровна… — Якут снова задумался. — Когда вы узнали, что смерть вашего мужа квалифицировали как убийство?

Он посмотрел на Семашко, но той нечего было возразить.

— Почти через год. Следователь пришел к нам с Валентиной Степановной в гости и сказал, что, вероятно, Максима убили.

— Расскажите, пожалуйста, подробнее о том визите.

— Следователь сказал, что Максим написал записку перед тем, как пытался повеситься, то есть еще в ноябре. Но в тот раз записку не нашли. А четыре месяца спустя Максима отравили и подбросили записку, чтобы выдать убийство за суицид.

Ответ получился исчерпывающим и явно заинтересовал присяжных: все, включая Аспиранта, внимательно слушали.

Якут снова взял со стола документы и повернулся к судье.

— Ваша честь, прошу приобщить к материалам дела предсмертную записку, найденную в кабинете жертвы. А также результаты экспертизы, подтверждающей, что, во-первых, записка была написана убитым и, во-вторых, он написал ее, предположительно, за три ‒ шесть месяцев до смерти.

Снова последовала процедура опроса адвокатов и путешествия документов от прокурора к секретарю через пристава.

Ника читала результаты экспертизы. Конечно, невозможно было установить, написал хирург записку в феврале или четырьмя месяцами ранее, слишком мал был промежуток времени. Вот если бы речь шла о десяти годах — другое дело.

Однако эксперт отталкивался не от возраста чернил и бумаги, а от ее состава и от линии отрыва страниц. Он сопоставил лист, на котором была написана записка, со страницами из блокнотов, принадлежавших убитому, и подтвердил гипотезу следователя. Перед смертью Подставкин пользовался одним блокнотом, а записка была оставлена на листе из другого — того, который хирург исписал за три месяца до смерти. Значит, записку он оставил раньше, предположительно, в ноябре, когда пытался повеситься.

— У обвинения еще имеются вопросы? — поинтересовалась судья.

— Нет, ваша честь. Светлана Александровна, спасибо и еще раз примите мои соболезнования.

— Защита? Ваши вопросы к потерпевшей?

— Нет вопросов, ваша честь, — ответила Семашко.

Папа поднялся.

— А у меня парочка вопросов имеется. Во-первых, я очень сочувствую вам и вашей дочери.

— Спасибо. — Подставкина даже не повернула голову в их сторону.

Папу это не смутило.

— Вы сказали уважаемому прокурору, что впервые увидели записку уже после смерти мужа. Верно?

— Да.

— Экспертиза показала, что ваш муж, вполне вероятно, написал записку раньше. Предположительно, перед тем, как пытался в ноябре свести счеты с жизнью. Как думаете, где записка находилась все это время?

— Понятия не имею, я ее не видела.

— Вы ее не видели, — пробормотал папа, словно обдумывая ответ. Но Ника понимала: он аккуратно акцентирует внимание присяжных на самом важном. — Скажите, в ноябре, когда ваш муж пытался покончить с собой, как вы отнеслись к тому, что он не оставил записку?

— Никак. Я тогда вообще об этом не думала.

— Вы об этом не думали. — Папа снял очки и в напускной задумчивости потер лоб. — Ваш муж пытался покончить с собой, но даже не соизволил с вами попрощаться. Удивительно, что вас это не обидело.

— Возражаю, ваша честь! — не вставая с места, возмутился Якут. — Мы здесь не для того, чтобы слушать рассуждения адвоката.

Ханеш посмотрела на папу.

— Протест принят. Защите предлагается задавать вопросы, а не высказывать утверждения.

— Извините, ваша честь. Вопросы так вопросы.

Папа взял со стола стопку бумаг и сделал вид, что читает, а сам тайком подмигнул Нике. Ясно дело, его рассуждения не были случайны, он аккуратными мазками рисовал собственную картину специально для присяжных. Представление только начиналось, самые интересные сцены были еще впереди.

— Светлана Александровна, прокурор уже приобщил к материалам дела предсмертную записку. Я попрошу вас прочитать строки, которые я выделил.

Пристав передал Подставкиной копию записки, и та без выражения, монотонным голосом прочитала:

— «Света, мне не хватило духу признаться лично, поэтому делаю это сейчас. Я изменял тебе, прости, родная, я трус и подлец, ты достойна быть счастливой, а я, очевидно, способен только твое счастье разрушать».

Повисла пауза. Папа надел очки и, не скрываясь, изучал реакцию присяжных. Текст записки их взбудоражил: Психологиня закинула ногу на ногу, устраиваясь поудобнее, Домохозяйка подалась вперед, уперев локти в колени и положив в ладони подбородок.

— Светлана Александровна, когда именно вы узнали, что муж вам изменял?

— Когда прочитала записку.

— Я бы хотел услышать дату, хотя бы приблизительно.

— Ночью с третьего на четвертое февраля.

— Хорошо. Отмотаем на четыре месяца назад, до того момента, когда ваш муж пытался повеситься. Где именно это произошло?

— В его кабинете, в больнице.

— А где четыре месяца спустя нашли предсмертную записку?

— В его кабинете, в больнице.

Если с Якутом Подставкина вела себя вполне приветливо, то папе отвечала коротко и безэмоционально.

— Речь об одном и том же кабинете?

— Да.

— В какой больнице работал ваш муж?

— Ваша честь, — не выдержал Якут. — Мы так до вечера не управимся. Может, защита уже перейдет к сути?

Ханеш подперла ладонью подбородок.

— Защита, ближе к делу, пожалуйста.

— Я стараюсь, ваша честь, но односложные ответы потерпевшей вынуждают меня задавать все больше вопросов. Между тем момент очень важный. Убитого, предположительно, отравили в собственном кабинете. Присяжные должны знать, имели ли подсудимые туда доступ.

Художник кивнул, он явно был согласен, да и Ханеш нечего было противопоставить.

— Продолжайте. Потерпевшая, постарайтесь, пожалуйста, отвечать чуть более развернуто.

— Хорошо, ваша честь, — буркнула Подставкина.

Папа едва заметно улыбнулся.

— Светлана Александровна, я бы хотел услышать ответ на последний заданный вопрос. В какой больнице работал ваш муж?

— В больнице скорой медицинской помощи. В той же, где тогда работали Власенко. У обоих была возможность попасть в его кабинет. Не то, чтобы там проходной двор, но Максим часто засыпал на работе и не всегда запирался.

Она вызывающе посмотрела на папу, словно спрашивая: «Достаточно развернуто?»

— Спасибо. Чуть ранее вы сообщили суду, что работаете экономистом в той же больнице. Скажите, как часто вы бывали в кабинете мужа?

Подставкина сжала пальцами трибуну.

— Ловко, — хмыкнула Семашко.

Художник заинтересованно подался вперед.

— Мне повторить вопрос? — невинным голосом поинтересовался папа.

— Ваша честь! — поднялся из-за стола Якут. — То, как часто потерпевшая бывала в кабинете мужа, не имеет отношения к рассматриваемому делу.

— Ну как же? — театрально развел руками папа. — Убитый написал записку в кабинете, спустя четыре месяца ее нашли в том же кабинете. Если все это время записка оставалась…

— Ваша честь! Я настаиваю, что это не относится к делу. Если уважаемый коллега со мной не согласен, нам следует обсудить это без присяжных. Относимость не входит в их компетенцию.

Папа повернулся к судье.

— Разумеется, я не согласен.

Ханеш посмотрела сначала на него, потом на Якута.

— Защита, обвинение, подойдите.

Оба адвоката и прокурор послушно направились к ее столу.

Происходило именно то, о чем предупреждал папа: никто не позволит обсуждать возможную причастность Подставкиной к смерти мужа. По извращенной судебной логике это не имело отношения к делу. Так или иначе, папа добился своего: присяжные услышали, что записка все это время могла находиться в кабинете. Они знают, что Подставкина работала в той же больнице, а содержание записки отлично демонстрировало мотив — хирург ходил налево. Осталось связать первое, второе и третье и сделать вывод: если Подставкина нашла записку, то у нее имелись причины злиться на мужа.

Еще бы продемонстрировать присяжным, что она сфабриковала алиби. Вот только Ника и сама никак не могла понять, врет ли Подставкина? Она утверждала одно, Сергей — другое. Кому верить?

Судья что-то негромко втолковывала папе и Семашко, невозможно было услышать ни слова. Ника пожалела, что разместила стример так далеко. Ханеш подозвала секретаря, та присоединилась к беседе с листом и ручкой. Видимо, вела протокол. Через несколько минут совещание у судейского стола завершилось и все его участники вернулись на места.

Ханеш обратилась к присяжным:

— Уважаемые члены коллегии, последний вопрос признан судом не относящимся к текущему разбирательству, поэтому потерпевшая не будет на него отвечать. Защита, у вас имеются другие вопросы?

— Имеются, ваша честь. Меня очень заинтересовала детализация вызовов с телефона убитого, которую прокурор приобщил к делу. Я бы хотел, чтобы потерпевшая с ней ознакомилась.

Папа передал распечатку приставу, тот положил ее на трибуну перед Подставкиной.

— Светлана Александровна, вам известно, кому принадлежит номер, выделенный зеленым?

— Известно.

— И кому же?

— Мне.

Подставкина снова вернулась к тактике односложных ответов, но папу это не смутило.

— А второй номер, выделенный желтым, вам знаком?

— Знаком.

— Не подскажите, что это за номер?

— Это наш домашний.

— Спасибо. Чуть ранее вы заявили, что в вечер смерти мужа вернулись домой и обнаружили свекровь без сознания. Кто еще находился в тот момент в квартире?

— Никого. Только я и Валентина Степановна.

— Понятно. Уважаемый прокурор любезно предоставил нам детализацию звонков вашего мужа за целый месяц. Я подсчитал, в январе вы звонили мужу со своего сотового двадцать три раза. Он звонил вам двенадцать раз, тоже на сотовый. Однако в вечер, когда убили вашего мужа, вы позвонили ему с домашнего телефона. Впервые за месяц.

Папа выдержал паузу, которой тут же воспользовался прокурор.

— Возражаю, ваша честь. Адвокат снова высказывает утверждение, хотя намеревался задавать вопросы.

— Я как раз к этому подошел, если позволите? — Папа вопросительно посмотрел на Ханеш.

— Продолжайте. Только воздержитесь, пожалуйста, от умозаключений.

— Конечно, ваша честь. Светлана Александровна, вы утверждаете, что в вечер убийства звонили мужу с домашнего телефона. Если действительно звонили вы, то почему, как обычно, не воспользовались сотовым?

Якут подскочил, но Ханеш не дала ему возразить.

— Вопрос снимается, как не относящийся к делу. Защита, мы только что это обсуждали.

— Простите, ваша честь, я был уверен, что обсуждение касалось записки.

Ханеш смерила его недовольным взглядом.

— Обсуждение касалось любых альтернативных версий. Вам требуются дополнительные разъяснения?

Ника видела, что папа колеблется. Он подошел к тонкой грани. Можно было надавить на потерпевшую, но стоило ли злить судью?

Если после выступления прокурора у Ники возникли сомнения, то теперь она снова склонялась к версии, что Подставкина обеспечила себе алиби. Папа задал очень правильный вопрос: зачем звонить с домашнего? Возможно, конечно, сотовый разрядился или деньги на балансе закончились. Но более вероятно, звонила не Подставкина, а ее дочь: родители далеко не всегда покупают детям мобильные телефоны, чтобы те не отвлекались от учебы. Вот девочка и воспользовалась домашним.

Ника очень хотела услышать объяснения Подставкиной, но судья уже дважды снимала вопросы, указывающие на ее возможную вину. Если папа продолжит в том же духе, его могут удалить из зала.

— Ваша честь, дополнительные разъяснения не требуются, но я прошу занести мой вопрос в протокол с указанием, что суд его снял.

Ханеш повернулась к секретарю.

— Убедитесь, что в протокол внесены все вопросы адвоката к потерпевшей. Адвокату Ловкину выносится предупреждение за невыполнение требований суда. Адвокат, вам это понятно?

— Да, ваша честь. Я не согласен, но мне понятно.

— У вас имеются другие вопросы к потерпевшей?

— Нет, ваша честь.

— У второго адвоката имеются вопросы?

Семашко привстала.

— Нет, ваша честь.

— Подсудимый, у вас есть вопросы?

— Нет, ваша честь. — Сергей встал со скамейки и тут же плюхнулся обратно.

— Подсудимая?

— Нет, ваша честь.

— Потерпевшая может быть свободна. Объявляется перерыв на обед, потом заслушаем показания свидетелей.

Ханеш стукнула молотком, чего можно было не делать. Молоток не являлся обязательным атрибутом в суде, но некоторые судьи пользовались им для пущего эффекта. Ханеш явно была в их числе. Она направилась к двери за судейским подиумом, на ходу извлекая из пачки сигарету. Снова заскрипели стулья, зашаркали ноги. Подставкина подошла к свекрови, а папа вернулся к столу.

— Ну, как тебе?

Ника прижала палец к губам и указала на ухо: мимо свидетельской трибуны как раз проходили Шестая и Домохозяйка. Стример уловил их разговор:

— Я так и не поняла, какая разница, звонила она с домашнего или с сотового?

— Я тоже не поняла, но судья же сказала, что это не относится к делу. Так что забудьте.

— А что насчет доступа к кабинету? — догнал их Аспирант. — Адвокат так и не объяснил, для чего это спрашивал.

Остальное Ника не услышала, присяжные вышли из зала. Жаль, нельзя было прикрепить стример к каждому из них.

— Узнала что-то полезное? — поинтересовался папа.

Ника вздохнула. Как же так? Она была уверена, что допрос как минимум заставит присяжных задуматься.

— Кажется, они не очень-то уловили твои намеки.

— А на что вы, собственно, надеялись? — хмыкнула Семашко, собирая со стола документы. — Хотели показать, что звонил кто-то другой? Вообще не факт. Ну закончились у нее деньги на телефоне, вот и позвонила с домашнего. Это одно из объяснений, я таких с десяток за минуту выдам. Не думаю, что присяжных проняло. Но потерпевшую вы точно позлили.

Она указала глазами на Подставкину, беседующую со свекровью у выхода из зала. Подставкина-старшая держала невестку за плечо и что-то назидательно втолковывала. Подставкина-младшая мотала головой, похоже, не соглашалась со свекровью.

Папа развел руками, как бы говоря: «Я сделал все, что мог». Он и в самом деле старался, даже заработал предупреждение. Вот только будет ли от этого толк?

— Я уже надеялся, вы обо мне забыли, ребята, — хмыкнул Сергей, когда конвоиры подошли к окошку в «клетке».

Он привычным жестом высунул наружу запястья, мужчина-конвоир защелкнул на них наручники. После чего Сергея вывели из зала.

— До встречи во втором акте, — бросил он на ходу.

Альбина проводила мужа взглядом.

— Не переживай, здесь нормальные конвойки. — Семашко засунула документы в пакет. — Там даже стол есть, можно пообедать. Ты сама как? Хочешь перекусить?

Альбина опустила маску и втянула воздух, опершись руками о стол. «Господи, — прочитала Ника по ее губам. — Когда это закончится?»

— Чего ты там бормочешь? — переспросила Семашко, вставая.

— Это неправильно, — проговорила Альбина.

Нике снова пришлось читать по губам, а Семашко, похоже, вообще ничего не услышала.

— Аль, я так и не поняла, мы есть идем?

Альбина посмотрела на нее.

— С ним обращаются как с виновным. Как будто все уже решено.

Семашко взяла пакет в одну руку, сумку в другую.

— Ты до сих пор удивляешься? Снова забыла про презумпцию вины? Конечно, все решено. Вы с Сергеем только называетесь подсудимыми. В глазах судьи и прокурора вы виновные, по какой-то причине разгуливающие на свободе. В смысле ты разгуливаешь. К Сергею у них претензий меньше.

Альбина растерянно посмотрела на нее. Очевидно, она ожидала от своего адвоката большего сопереживания.

Папа постарался выправить ситуацию:

— Вот поэтому мы и выбрали суд присяжных. Простые люди смогут решить беспристрастно.

— Ой ли? — хмыкнула Семашко. — Да какая там беспристрастность? Поставьте себя на их место. Что бы вы решили, увидев человека в клетке, которого охраняют молодцы с оружием? Что это преступник, зверь, убийца. Поэтому его и ограждают от общества. Декорации влияют на присяжных похлеще, чем улики и доводы. Так что не питайте иллюзий, они с самого начала предвзяты.

Ника не рассматривала арест Сергея под таким углом, но ведь Семашко права: видишь человека за решеткой, и подсознание вешает ярлык «преступник». О какой беспристрастности может идти речь?

— Не нагнетай. Все плохо, никто с этим не спорит. Аквариумы эти, — папа указал на «клетку», — не регламентированы ни одним законом. Ты подписывала петицию, чтобы их устранили?

— А толку? Все равно не уберут.

— Как знать. Во всем цивилизованном мире подсудимый сидит на скамейке рядом с адвокатом. И в СССР так было! А сейчас понастроили клеток…

— Вот именно. А вы говорите, не нагнетай…

— Говорю! Потому что надо сражаться, а не ворчать почем зря. Лечь и поднять лапки всегда успеем.

До встречи с Семашко Ника была уверена, что папа видит все в черном цвете. Однако на фоне адвоката Альбины он казался неунывающим оптимистом.

— Ладно, поживем — увидим, — махнула рукой Семашко. — Обратите внимание, с нами желает пообщаться госпожа потерпевшая. Может, хочет ответить на вопросы, которые сняла Ханеш?

К их столу и в самом деле направлялась Подставкина-младшая.

— Я не знаю, что ты задумала, — ткнула она пальцем в Нику. — Но не смей вовлекать во все это мою дочь.

— Светлана Александровна, — ровным голосом проговорил папа. — Если вам есть что поведать, я с удовольствием снова вызову вас к свидетельской трибуне. В противном случае попрошу от всяческих высказываний воздержаться.

Подставкина смерила его взглядом и снова глянула на Нику.

— Я тебя предупредила. — После чего развернулась и направилась к выходу.

— Ронюшка, не обращай внимания. Ей нужно было на ком-то отыграться.

Ника задумчиво смотрела Подставкиной вслед.

— Да я и не обращаю. Но ты заметил? Она только что подтвердила, что в тот вечер звонила ее дочь!

Папа помолчал секунду.

— А ведь правда!

Ни разу за время допроса он не упомянул дочку Подставкиных, лишь намекнул, что позвонить мог кто-то другой. Подставкина же подошла к ним с требованием оставить дочь в покое, а это могло означать только одно — Сергей был прав, она и в самом деле сфабриковала алиби.

— Вот только Ханеш ясно дала понять, что альтернативные версии рассматриваться не будут, — заметил папа, убирая в кейс документы. — Так что присяжным мы об этом не расскажем.

— Но они должны знать… — возразила Ника, обращаясь, скорее, к себе самой.

Если не афишировать, что преступление мог совершить кто-то другой, как тогда снять подозрения с Сергея и Альбины? Как заставить следственный комитет продолжить расследование?

— Ронюшка, влиять на присяжных запрещено. Мы вообще не имеем права с ними контактировать. Так что даже не думай.

Ника не ответила. Как можно обещать о чем-то не думать? Особенно когда мысли крутятся вокруг одного: присяжные должны знать все обстоятельства дела.

Папа с сомнением смотрел на нее, но Ника не собиралась нарушать правила. Кажется, она нашла законную лазейку.

Необязательно общаться с человеком, чтобы вложить информацию ему в голову. На этом базируется любая реклама. Она маркетолог, и, похоже, пришло время воспользоваться конкурентным преимуществом. Пришло время прорекламировать присяжным правду.

Глава 3. Двигатель правосудия

Чем мельче человек, тем сильнее в нем желание показать свою важность — Тарас заметил это, еще учась в универе: ассистенты и младшие преподаватели считали своим долгом обескровить студентов во время зачетов, а вот доценты и даже профессора на экзаменах легко ставили автоматы, не замечали шпаргалок и закрывали глаза на откровенные ляпы. Потому что доцентам не нужно было никому ничего доказывать, а младшие преподаватели отыгрывались на студентах, компенсируя свою низкую должность.

Обливаясь потом, Тарас шел по раскаленному тротуару и думал, что судебная среда мало чем отличается от преподавательской. По крайней мере закон «чем меньше должность, тем больше важности» в судах тоже работал. Как иначе объяснить, что очередное заседание назначили на три часа дня, когда на улице самое пекло?! В тени плюс тридцать! Очевидно, какой-то мелкий клерк проявил все тонкости садизма и решил показать остальным, кто тут главный.

Тарас такое отношение к делу не уважал. Став аспирантом, он присоединился к игре «делаем вид, что кого-то чему-то учим», но в забаве «покажи, кто в вузе начальник» не участвовал.

Как и прочие преподы, он читал на лекциях устаревший материал, прекрасно понимая, что технологии шагают вперед куда быстрее, чем пишутся учебники. Ни для кого не секрет, что студенты-айтишники разбираются в программировании, администрировании и железе гораздо лучше преподавателей. Но Тарас по этому поводу не заморачивался.

Он пришел в аспирантуру не для того, чтобы совершить прорыв в информационной безопасности и превратиться в сноба с припиской «кандидат» или «доктор». Нет, его главной целью было дотянуть до двадцати семи, чтобы откосить от армии. Получится защитить диссертацию — хорошо, не получится — ну и ладно. Вряд ли хоть кто-то из коллег рассуждал иначе, так что в этом вопросе Тарас от них не отличался. Что его точно выделяло среди собратьев-аспирантов, так это умение себя обеспечивать, а не тянуть деньги из родителей, ссылаясь на нищенскую зарплату.

Тарас писал на заказ дипломы, продавал курсачи и лабы. Брал оплату за зачеты и экзамены, после чего договаривался с преподавателями и оставлял процент себе. Сейчас, когда сессия закончилась, а гонорары от лентяев и двоечников давно были получены, подработка присяжным пришлась как нельзя кстати. Скучно сидеть на удаленке без дела, а тут вроде бы и чем-то занят, и причина выйти из дома есть, и зарплату получаешь. Присяжным платили ту же ставку, что и на основной работе.

Жаль только, с погодой не повезло! Лето в этом году, как назло, выдалось даже по краснодарским меркам адовым. Жар проникал сквозь сеточку туфель, просачивался через носки и впитывался в кожу. Легкие летние брюки липли к ногам. Одно радовало: солнце припекало так сильно, что пятна пота на рубашке высыхали почти мгновенно. Поэтому Тарас выглядел хоть и замученно, но прилично.

Спрятаться от солнца было совершенно негде. Проклиная архитекторов, мэра и прочих нелюдей, не удосужившихся посадить вдоль дороги деревья, он ускорил шаг — не хотелось опаздывать. Вряд ли начнут вовремя, но чем черт не шутит? Будет обидно, если заменят на кого-нибудь из запасных. Это поначалу заседания были скучнее лекций по философии, но после показаний потерпевшей стало по-настоящему интересно.

Тарас даже почувствовал себя героем детективного сериала и, как заправский сыщик, решил составить схему преступления. Жаль, дома не было маркерной доски! Пришлось доставать лист А3 и аккуратно переносить на него все известные факты.

Математический склад ума требовал разложить дело по полочкам, и Тарас начал с главного — с подозреваемых. Муж и жена обвинялись в мошенничестве и убийстве. Первый работал старшим медбратом в больнице, вторая — там же бухгалтером, но уволилась два года назад, незадолго до убийства. Жена во время заседаний сидела за столом с адвокатами, а вот мужа запирали в стеклянном аквариуме и в перерывах куда-то уводили в наручниках. Почему он находился в заключении, а она нет — непонятно. Тарас подозревал, что муж натворил что-то очень серьезное. Может, это он убил Подставкина, а жена лишь помогала? Так или иначе, Тарас планировал сегодня это выяснить, передав через старшину вопрос прокурору.

Следующий фигурант дела — потерпевшая, жена убитого хирурга, Светлана Александровна Подставкина. Во время допроса ничего важного не сказала, разве что про первую попытку самоубийства мужа и про записку, которую потом подбросили. Ах да! Убитый ей с кем-то изменял.

Третьей на лист А3 Тарас поместил главного бухгалтера, вписав ее имя в квадратик: Юлия Скрынникова. Отчество он не запомнил. Главбух была очень похожа на преподавателя правовых основ информационной безопасности с их кафедры: лет сорок пять, может чуть больше, такое же гладкое, круглое лицо, светлые короткие волосы, пышные формы и аромат цветочного парфюма, который долетал от свидетельской трибуны до рядов присяжных. Главбух давала показания сразу после жены убитого и рассказала весьма интересную историю…

***

31 января 2018 года. За три дня до убийства Подставкина.

Вряд ли кто-то догадывался, что конец месяца был любимым рабочим периодом у Юли. Суета, отчеты, начисление зарплаты — приходилось засиживаться допоздна, возвращаться домой затемно, а значит, в меньшей мере чувствовать безрадостное одиночество, которое ждало ее в просторной трехкомнатной квартире.

Когда жив был Мурзик, Юля ощущала тоску не так явно. Пушистый любимец радовал кошачьей неуклюжестью: то с подоконника свалится, то плюхнется в полную ванну, то запутается в пледе. Восемнадцать лет они прожили вместе. Таких крепких отношений, как с Мурзиком, у Юли не было ни с одним мужчиной. Но в сентябре кот ушел в вечное странствование, и вместе с ним ушло желание возвращаться домой. Поэтому Юля заполняла зарплатные ведомости, несмотря на то что рабочий день уже час как закончился.

В кабинете приглушенно звучало радио, диджей запустил нашумевший хит «Малина-малина». Юля покачивала головой в такт музыке. Все девчонки уже разошлись, только Альбина Власенко торопливо стучала по клавиатуре, подбивая какие-то рабочие хвосты.

Юля встала из-за стола, направилась к уголку у окна, где на тумбочке стоял чайник и хранились разные вкусности. Шея затекла от долгого сидения.

— Аль, тебе чай налить?

Альбина отвлеклась от монитора и виновато пробормотала:

— Я домой хотела пойти. Или вам нужно помочь с какими-то документами?

Юля включила чайник. Альбина была из тех редких сотрудников, которых домой приходилось выпроваживать. Работала больше всех, тянула основную нагрузку, но при этом вечно себя недооценивала: извинялась за медлительность и расстраивалась из-за малейшей ошибки.

— Иди, конечно! Я думала, ты мужа ждешь, вот и не уходишь.

— Нет, у Сережи сегодня выходной. Я просто хотела с табелями закончить.

— Иди. Табели никуда не денутся.

«А вот муж может», — добавила Юля про себя, не понимая, как можно засиживаться на работе, когда тебя ждут дома. Может, у них с Власенко не все так гладко, как кажется? Может, правду болтают, будто Подставкин подбивает к Але клинья?

— Спасибо, Юлия Степановна! — Альбина заблокировала компьютер, выключила монитор и подхватила сумку. — Как раз в магазин заскочу, куплю что-нибудь на ужин. Дождь там закончился? Зонт брать?

Юля глянула в окно, доставая из ящика пакетик с порошковым капучино. Эту вкусняшку она специально приберегла на вечер.

— Льет еще, так что бери.

Прикрепленный к стеклу термометр показывал плюс шесть градусов. Январь — самый противный из всех зимних месяцев: дождь, слякоть, бесконечная облачность и промозглость. Февраль обычно немногим лучше, но синоптики обещали с завтрашнего дня потепление до плюс пятнадцати. Если будет солнышко, можно даже в парке погулять.

— Ну я пошла. До свидания!

— Пока!

Дверь за Альбиной захлопнулась, спустя секунду щелкнул чайник. Юля высыпала капучино в кружку, залила кипятком, сделала радио погромче и направилась к компьютеру, подпевая:

— «Марина-Марина, ты любишь ли малину?

Ты будешь ли малину? Давай пойдем в кино!

Но свой красивый носик наморщила Марина:

“Я не люблю малину. Неси лучше вино!”»

Она как раз делала первый глоток, когда сзади раздалось:

— Юля Степанна, как хорошо, что ты еще здесь!

Обжигающий капучино чудом остался в кружке. Юля резко развернулась.

— Подставкин, твою мать! Какого хрена так подкрадываться?

— Прости сердечно, не думал, что ты из пугливых. — Подставкин прошел в кабинет, выдвинул кресло, на котором совсем недавно сидела Альбина, плюхнулся в него и развернулся к Юле. — Будь другом, проверь для меня кое-что.

От него разило коньяком. Юля уже сто раз говорила Шрамко, чтобы уволила этого алкаша к чертовой матери. Однако главврач настаивала: «Нужно дождаться окончания процесса». Ей с юристами, конечно, виднее, но пока больница судилась с родителями погибшего парня, всем вокруг приходилось терпеть хирурга-неудачника, который этого парня и угробил. Хорошо хоть пациентов Подставкин видел только на расстоянии. После того случая главврач перевела его на бумажную работу.

— Иди домой! Проспись как следует.

— Да какой домой? — Подставкин откинулся на спинку кресла и едва не упал. — Ой, мать моя, гравитация. Ты че, Светку не знаешь? Она если увидит меня в таком состоянии, либо прибьет сковородкой, либо во сне задушит. Говорит, развод хочу. Стерва!

Юля мысленно порадовалась за Светлану. Молодец, что решилась заговорить о разводе. Лучше жить одной в пустой квартире, чем терпеть такое ничтожество, как Подставкин. Да и не будет Света одна, у нее есть Катюша, а Подставкин пусть с мамой живет, говорят, та такая мегера, что мало не покажется.

— Юль Степановна, ну будь другом, — не отставал Подставкин. — Проверь кое-что, и я уйду. Чесслово!

Обещание уйти звучало очень заманчиво.

— Что именно проверить?

Подставкин победоносно отбарабанил ладонями по столу, подкатился на стуле почти вплотную к Юле.

— Лысенко, Громова и Власенко. Работают у нас такие?

Юля отстранилась, чтобы не задохнуться от невыносимого запаха.

— Про Власенко ты вроде как сам должен знать. Или с перепоя забыл фамилию Сергея и Альбины?

Подставкин заржал, будто она отмочила самую уморительную из всех возможных шуток.

— Не, про Серого и Альбинку я помню. Но мне нужна… — он достал из кармана телефон, поводил пальцем по экрану, — Власенко Ксения. А еще Алла Громова и Максим Лысенко. О! Смотри-ка, тезка! Я и не заметил.

Юля открыла базу данных и вбила в поиск фамилии.

— Работают. Все трое.

— Где и кем?

— Санитарами, у вас в хирургическом.

— Так и знал! — Он стукнул ладонью по бедру, после чего швырнул на стол телефон, тот чудом не разбился. — Смотри!

Стараясь не вдыхать носом, Юля придвинулась ближе. На экране было фото выложенных в ряд банковских карт.

— Ну и?

— Что «и»? Знаешь, где я эти карты нашел? У Серого в машине!

Фамилии на картах были те самые, что просил проверить Подставкин: Алла Громова, Максим Лысенко и Ксения Власенко. Юля сразу сообразила, что дело плохо: двадцать лет бухгалтерского стажа помогали улавливать малейшие признаки мошенничества. Нужно было побыстрее спровадить Подставкина и обсудить ситуацию с главврачом.

— Ты обещал уйти, если я помогу. Так что давай, мне работать надо.

Но Подставкин ее не слышал, рассказывал заплетающимся языком:

— Меня Альбинка вчера подвозила, я перчатки в ее машине забыл, а сегодня спохватился. Она мне ключи дала, у вас как раз планерка была, говорит, сам ищи. Я поискал и нашел. Карты! Ты же понимаешь, что это значит?

— Не понимаю. — Юля отпила капучино, чтобы хоть как-то перебить вонь. Жаль, что окно закрыто.

— Да все ты понимаешь, Степанна! Ты же бухгалтер, должна понимать. Это мне пришлось в интернете копаться. Но я допёр. Выходит, Серый-то у нас пройдоха! Устроил в больницу фиктивных санитаров, а денежки себе гребет.

— С чего ты взял, что фиктивных? И отодвинься, будь другом, дышать нечем.

— Как скажете, миледи… — Подставкин оттолкнулся ногой от стола, поехал спиной вперед и благополучно врезался в тумбочку. Стеклянная елочка, не убранная после Нового года, полетела на пол и разбилась. — Па-а-ардон! — Подставкин неуклюже встал и наступил сапогом на осколки. — Пардонище! Че-то я…

Он снова плюхнулся в кресло, свесил голову и закрыл глаза. Этого еще не хватало! Уснет, потом вообще не спровадишь. Юля подняла трубку, набрала номер охраны.

— Шурик, зайди, пожалуйста. Тут опять пьяный Подставкин.

Охранник пообещал, что придет, и Юля повесила трубку.

— Шурику звонила? — Подставкин открыл глаза. — Это ты правильно. Шурик наш человек. Но ты это, Степанна, — он заерзал сапогами по полу, подкатывая кресло ближе, — покажи мне тебели улета… в смысле учета, которые табели… короче, рабочее время этих Громовых-Лысенко покажи! Тогда мы Серого на чистую воду и выведем.

— Размечтался! — хмыкнула Юля, на всякий случай заблокировав экран. Кто знает, что взбредет этому идиоту в голову. — Сведения о зарплате конфиденциальны.

— Да ладно тебе, Юль! Я сфоткал графики дежурств за три месяца, нет там этих Лысенко. Если в табечах, тьфу ты, в табелях… Короче, если они типа работали и деньги получали, значит, Власенко точно химичит! — Подставкин оставил попытки добраться на кресле до ее стола и, как последний идиот, крутанулся вокруг своей оси. — Ой! Это я зря!

Он икнул и зажал рот ладонью. Юля подскочила, не хватало еще, чтобы этого придурка здесь вырвало.

— Пошел вон! Иди блюй у себя в кабинете!

К счастью, вовремя подоспел охранник — здоровенный детина, размером с трех Подставкиных.

— Максим, ну елки-палки! — возмутился он тонким подростковым голосом. — Договаривались же: если пьешь, в коридор не выходишь.

— Шурик! — Подставкин развернулся в кресле. — Прикинь, я банду накрыл! Теперь Альбина точно своего хмыря бросит.

Охранник что-то пробурчал, подхватил Подставкина под мышки и потащил из кабинета. Когда их голоса стихли в коридоре, Юля бросилась к компьютеру и открыла табели учета рабочего времени. Все трое санитаров, Власенко, Громова и Лысенко, уже полгода как работали в больнице. Если верить Подставкину, в графиках дежурств их не было. Юля не сомневалась, что Подставкин не ошибся — как еще объяснить найденные банковские карты? Зачем хранить чужие карты в машине, да еще и накануне дня выдачи зарплаты?

Она достала из сумочки телефон и позвонила главврачу на сотовый.

— Привет! Да, срочно. Похоже, Власенко проворачивает махинации с зарплатами. Если начнется проверка, сама знаешь, что еще они выяснят.

***

Добравшись до аллеи у здания суда, Тарас остановился, уперевшись ладонями в колени, и закрыл глаза, надеясь уловить мало-мальский ветерок. Ветерка не было. Зато деревья создавали тень, и благодаря этому стало чуточку легче. Оставался последний рывок, впереди ждала приятная свежесть кондиционеров.

Тарас пошел дальше, снова мысленно возвращаясь к своей импровизированной детективной доске — размышления о судебном процессе помогали хоть на время забыть о невыносимом пекле.

После главбуха показания давала главврач, Ирина Васильевна Шрамко, статная женщина в деловом брючном костюме. Возможно, она могла бы быть красивой, но внешность портил крючковатый нос, как у Бабы-яги. Шрамко подтвердила, что они с главбухом обнаружили мошенничество, после чего она вызвала к себе Сергея Власенко. Тот отпирался, говорил, что к мошенничеству непричастен, и Шрамко пригласила его жену.

Жена сразу во всем созналась и настаивала, что мошенничала сама. Мужу вроде как о махинациях не было известно. Власенко уговорили главврача не давать делу огласку. Заверили, что деньги вернут и с Подставкиным договорятся, чтобы сохранил все в тайне. Жена пообещала уволиться по собственному желанию.

Так и поступили. Муж продолжил работать в больнице, жена устроилась бухгалтером в какую-то коммерческую организацию, Подставкин молчал. Главврач признавала, что нарушила должностную инструкцию, знала, что должна была сообщить в прокуратуру. Однако якобы пожалела обоих Власенко, а потому спустила все на тормозах.

Через три дня скончался Подставкин. Шрамко утверждала, что не связала эти события, потому как тогда все думали, что хирург покончил с собой. Так или иначе, все сложилось удачно и про мошенничество забыли.

Тарасу было интересно, какую версию событий расскажут те самые фиктивные санитары. Одна из них, между прочим, приходилась родной сестрой подозреваемому. По мнению Тараса, это подтверждало, что муж тоже участвовал в афере, хоть и старательно все отрицал. Дернул в кусты, когда запахло жареным, а жена приняла всю ответственность на себя. Но вот вопрос: если они обо всем договорились с главврачом, зачем было убивать Подставкина? Разве что тот уперся рогом и хотел их сдать?

Тарас подошел к ступенькам и достал телефон, чтобы проверить время. Как это часто бывает, заодно проверил ленту соцсетей. Фотографии парней с гантелями и девчонок на ковриках для йоги уже порядком раздражали. Все такие правильные! Используют карантин продуктивно: спортом занимаются, едят здоровую пищу, вяжут носки. Один он, что ли, стал налегать на пиво и чаще смотреть сериалы?

Взгляд зацепился за картинку с богиней правосудия Фемидой. Надпись рядом гласила: «Хочешь знать правду о деле Подставкина, которую не расскажут в суде?»

— Хочу, — пробормотал Тарас, переходя по ссылке.

Его перекинуло на сайт подставкин.рф[4]. Жаль, не было времени, чтобы вникнуть во все подробности! Да и телефон на время слушания придется сдать. Но позже он обязательно изучит этот сайт. Интересно, какую правду ему собираются сообщить? И, пожалуй, стоит рассказать о рекламе старшине. Вдруг это посчитают воздействием на присяжных?

Глава 4. Внезапное предложение

К концу июня режим карантина в Краснодарском крае наконец отменили. Открылись кафе, магазины, отели и санатории. Возобновилось авиасообщение с другими регионами, ожили набережные и пляжи. Волна туристов хлынула на юг.

Краснодар расцвел шумными разговорами и улыбками, пешеходы прогуливались по улицам, пили кофе на летних террасах, уличные продавцы завлекали малышей шариками и сладкой ватой. Мир снова становился нормальным. Все было почти как раньше. Почти. Картину портили проплешины в виде пустых витрин, заколоченных дверей и окон. Многочисленные таблички «Аренда» напоминали о бизнесах, не переживших пандемию.

Сидя на пассажирском сиденье «Вольво», Ника разглядывала родной город, сочувствовала ему, как раненому зверю, и в то же время радовалась, что, несмотря на травмы, зверь выжил.

— Грустно все это, — пробормотал Кирилл, огибая театр драмы.

Центральная площадь по-прежнему выглядела застывшей и унылой, словно зима здесь так и не сменилась летом, а потому фонтан все еще спал. Несколько человек сидели на скамейках, уткнувшись в экраны телефонов, у многих на лицах белели маски.

— Грустно — не то слово, — согласилась Ника.

Ее агентство выжило только потому, что не успело превратиться в полноценный бизнес. Она, по сути, была фрилансером, одним из тех удаленщиков, количество которых за время пандемии выросло многократно. Предприниматель без сотрудников, с пятью клиентами за душой, которые временно приостановили рекламу из-за пандемии, и балластом в виде офиса. Зато теперь в этом офисе можно было работать.

Уже завтра Ника планировала составить план действий и продолжить развивать агентство. Осталось только научиться делать сотню дел одновременно. В последнее время все силы уходили на судебный процесс. Мало того, что заседания порой длились целый день, так еще приходилось перегонять аудиозаписи в текст, а потом переводить с юридического языка на русский. Хорошо, что пользоваться диктофоном в судах не запрещали. Краткую выжимку Ника публиковала на сайте, зная, что ее прочитают присяжные.

Она тонко настроила рекламу: объявление показывалось всего полчаса, перед очередным заседанием, и только тем, кто находился неподалеку от здания суда. Возможно, рекламу увидели Якут и Ханеш, приставы и конвоиры — это было неважно. Ника надеялась попасть хотя бы в одного присяжного и рассчитывала, что он разнесет весть остальным. На деле все сложилось еще лучше!

Кто-то из присяжных действительно увидел рекламу и сообщил об этом старшине. Старшина доложил судье, а судья сделала то, о чем Ника даже не мечтала: во время очередного заседания попросила присяжных не посещать сайт и не интересоваться любой другой информацией, связанной с делом Подставкина. Это, по словам Ханеш, поможет им сохранить объективность. Естественно, ее наставления возымели обратный эффект! О чем еще можно думать, когда тебе запрещают думать о розовом слоне? Ханеш ненароком прорекламировала сайт, и если изначально статьями Ники интересовались не больше пяти человек, то теперь посещаемость выросла до ста — ста двадцати уникальных пользователей ежедневно. Наверняка, Якута это злило, но Ника действовала в рамках закона.

Судебные процессы открыты для всех желающих, и только в исключительных случаях судья может запретить их гласность. Например, ради безопасности свидетелей. Но в обычной ситуации кто угодно может прийти в суд, а потом рассказать об увиденном друзьям или написать в блоге. Главное — без разрешения судьи ничего не фотографировать и не снимать на видео, а вот аудио- и текстовые записи всегда разрешены, как и их публикация в интернете. Так что сайт, созданный Никой, был в порядке вещей. Не она первая придумала такой способ информировать присяжных.

— Ты как? — Кирилл бросил на нее быстрый взгляд.

— Нормально. — Ника подавила зевок и тут же добавила: — В предвкушении.

— Ага, я так и понял. Спишь на ходу! Доиграешься, запру тебя в спальне и не выпущу, пока не проспишь часов десять.

— Я бы предпочла, чтобы ты запер меня в спальне для чего-нибудь более интересного.

Кирилл старался сохранить серьезное лицо, но глаза выдавали игривую улыбку.

— Я вообще-то ругаюсь из-за твоего образа жизни, так что прекрати меня очаровывать.

— Как скажешь, милый. — Ника закинула ногу на ногу, сарафан приподнялся чуточку выше.

Кирилл покачал головой.

— Вот что с тобой делать?

— Вариант «запереть в спальне» мне понравился.

— Значит, на нем и остановимся.

Он провел пальцем по ее ноге от коленки до края сарафана. Мурашки побежали по коже.

— За дорогой следи, — прошептала Ника, перехватывая его ладонь.

Кирилл со вздохом вернул руку на руль.

— Надеюсь, в этом вашем знаменитом парке найдется какой-нибудь укромный уголочек.

Ника улыбнулась. Ей нравилось быть рядом с ним, флиртовать, читать по губам притворное ворчание. Наконец-то они были вместе. Не нужно больше договариваться с патрульными или ждать красный пропуск. Не нужно с тоской разглядывать любимые черты по видеосвязи. Вчера Ника наконец переехала к Кириллу. Все медленно, но верно становилось на свои места.

После ужина при свечах они весь вечер болтали, говоря обо всем и ни о чем. Потом переместились в спальню и уснули в объятиях друг друга. Ника уже забыла, каково это — быть рядом с любимым человеком без посредников в виде динамиков и экранов.

Баффи с Герой тоже времени не теряли — обнюхивали друг друга через специальную сетчатую перегородку, которую смастерил Кирилл. Гера виляла хвостом, Баффи дергала ушами. Если верить зоопсихологам, через недельку-другую питомцы привыкнут друг к другу, перегородку можно будет убрать, а дружба сохранится.

— Чем утром занималась? Я проснулся часов в пять, ты уже сидела у ноутбука.

«Вольво» перестроился в правую полосу. Позади остался Свято-Георгиевский храм — одно из красивейших зданий города, его синие купола покоряли сердца самых искушенных туристов.

— Да так, ничем особенным.

Ника предпочла не рассказывать, что в очередной раз перечитывала материалы дела. Кирилл и без того расстраивался, что она так много времени тратит на судебный процесс. Наверное, он был прав, но Ника не могла сбавить обороты. Казалось, если она перестанет добиваться правосудия, то другие и подавно не будут. Поэтому приходилось раз за разом возвращаться к картине преступления.

Она и раньше знала, что юриспруденция и реклама далеки друг от друга, но, погрузившись в дело Подставкина, прочувствовала все нюансы. Маркетологи и юристы использовали одно и то же оружие — слово, но разные цели порождали разные методы. Задача маркетологов — сократить, выделить продающую суть, в идеале — превратить недостатки в достоинства. Юристы же, напротив, склонны растягивать и удлинять, путать и увлекать оборотами, говорить много и не сказать ничего — в этом умении их превосходят разве что политики.

Тем не менее Ника листала страницу за страницей в надежде найти детали, потерявшиеся среди «канцеляритного» мусора. Папа говорил, что часто в материалах дела скрываются ответы на все вопросы, важно только посмотреть под правильным углом. Но где этот угол? Ника не могла уловить направление, не понимала, в какую сторону копать. Ясно было одно: доказательств против Сергея и Альбины недостаточно. Она пыталась найти улики, указывающие на Подставкину, но пока безрезультатно.

— …на побережье… палатки… подальше от людей, — рассуждал Кирилл. — Что думаешь?

Ника попыталась сложить смысл из обрывков услышанного, но ничего не вышло.

— Извини, я…

— Снова меня не слушаешь.

— Прости. Мозг кипит, никак не получается переключиться.

— За этим мы сюда и приехали. — Кирилл свернул на парковку и аккуратно устроился между белой «Тойотой» и красным «Фиатом». — Твоя задача — вспомнить, что такое выходной, и расслабиться. Справишься?

— Постараюсь. — Нике было стыдно за то, что пропустила мимо ушей все, что он рассказывал.

Они вышли из машины. Через дорогу раскинулся парк «Краснодар», самое прекрасное место в городе. Последний раз Ника была здесь прошлым летом или даже весной. А вот Кирилл приехал в этот парк впервые.

— Так что ты говорил про побережье и палатки?

Кирилл взял ее за руку, и они направились к пешеходному переходу.

— Я просто пытаюсь придумать, как отпраздновать твой день рождения.

— Так до него больше месяца!

— Вот именно. Самое время планировать.

Ей достался самый заботливый парень на свете! Ника коснулась губами его плеча. Кожа Кирилла была прохладной после кондиционера.

— Предлагаешь устроить отдых дикарями?

— В смысле без туроператора? — не понял Кирилл.

— В смысле палатки, рюкзаки, костер…

— Серьезно? Это у вас называется «дикарями»?

— Вообще-то да.

— Никогда не слышал. В Москве так и говорят: «отдых с палатками». Но «дикарями» звучит круто. Устроимся на берегу моря, я разведу костер, ты наденешь набедренную повязку…

Ника рассмеялась.

— Мне нравится. Последний раз отдыхала таким способом еще в школьные годы. Надо проверить, сохранилась ли повязка.

Они, посмеиваясь, подошли к дороге. Кирилл нажал кнопку на светофоре.

— Судя по забитому паркингу, весь город решил сюда приехать. Надеюсь, толпы не будет.

— Не должно быть, территория большая. В крайнем случае уедем.

— Договорились.

Перейдя через дорогу, они вошли в парк и словно переместились в будущее — туда, где природа гармонично переплелась с городским ландшафтом.

Краснодарцы называли это место парком Галицкого в честь предпринимателя и мецената, его построившего. Это был бесценный подарок не только городу, но и всей стране, ведь парк Галицкого считался одним из красивейших в Европе.

По периметру огромной площади ромбом разместились двухметровые цилиндрические конструкции. В каждой росло дерево. Дальше тянулись просторные зеленые лужайки, украшенные подстриженными кустарниками. Широкие, выложенные плиткой дорожки расходились в разные стороны.

Ника наблюдала за реакцией Кирилла, знала, что первое посещение парка не забывается.

— Ух ты! — Он приложил ладонь к цилиндру, из которого росло дерево. — Вот это я понимаю, цветочный горшок!

Людей было много, но все они, как и предполагала Ника, рассредоточились по просторному парку, поэтому никто никому не мешал и каждый мог насладиться тишиной и прекрасными видами.

Кирилл заглянул в телефон.

— Так, нам нужен амфитеатр, рядом будет скульптура «Геолокация», потом фонтан-озеро, круглый фонтан. Затем стадион и зеленый бык. Это план минимум.

В этом был весь Кирилл — как всегда, продумал программу заранее. Наверняка изучил всевозможные экскурсионные буклеты.

— Тогда нам налево, в амфитеатр. Круглый фонтан и «Геолокацию» я сама еще не видела, их недавно запустили. Здесь постоянно появляется что-то новое. Добавь в список стеклянные одуванчики! Это такие огромные фонари над скамейками, выглядят как самые настоящие одуванчики. Нужно обязательно туда заглянуть.

— Заметано!

Они свернули влево и, держась за руки, пошли к амфитеатру. Обойти парк за один день было нереально — разве что бегом, нигде толком не останавливаясь. Но такая красота требовала размеренного любования, тем более что погода располагала: после вчерашнего дождя сохранилась свежесть. Ноги радовались возможности наконец прогуляться.

Ника прижалась к Кириллу.

— Спасибо, что меня вытащил!

Если бы не его настойчивость, она бы снова весь день просидела за ноутбуком.

— Ну это в моих интересах, давно хотел здесь побывать.

Они вышли к амфитеатру. Полукруглые ряды скамеек уходили вниз, к огромному экрану, между скамейками росли деревья с квадратными кронами.

Кирилл покрутил головой, оглядываясь.

— Здорово придумано! Деревья и обзор не закрывают, и тень над скамейками создают. Кул.

— Да. Но знаешь, что самое классное? Бесплатные туалеты. — Ника указала на помещения, тянущиеся по периметру всего амфитеатра. — Их убирают, следят, чтобы мыло и бумага не кончались. Казалось бы, мелочь, а столько счастья.

Они пошли по ступенькам вниз.

— Потому что нет ничего более постыдного, чем искать туалет во время прогулки. Вроде бы все понимают, что дело естественное, но попробуй такую роскошь найди. Ваш Галицкий молодец, обо всем позаботился.

Парочки обнимались в тени деревьев, детвора играла в догонялки вокруг скамеек, а возле экрана позировали фотографу жених и невеста.

— По вечерам тут фильмы показывают, — рассказывала Ника. — Иногда устраивают концерты.

Кирилл склонил голову набок, прислушиваясь.

— Похоже, и сейчас кто-то играет.

Ника пока ничего не слышала, но знала, откуда может идти звук.

— Идем.

Она повела Кирилла в небольшой тоннельный переход, отделяющий амфитеатр от остального парка. Как и предполагалось, там разместились уличные музыканты: девушка играла на скрипке, парень — на синтезаторе, на полу стоял ящик с QR-кодом и номером телефона для банковских переводов.

Ника не могла оценить красоту мелодии, музыка почти полностью исчезла из ее жизни. Она слушала разве что рэп, и то редко. Никогда им не увлекалась, но теперь полюбила за ритмичность.

Они не стали задерживаться в переходе, вокруг музыкантов уже собиралась толпа, а провоцировать вирус ни у Ники, ни у Кирилла желания не было.

— Знаешь, это просто потрясающе с архитектурной точки зрения! — Кирилл поворачивался то вправо, то влево, разглядывая окрестности. — Постройки так гармонично интегрированы в ландшафт, что не замечаешь переходов.

Ярусы зеленых клумб тянулись вверх, за ними возвышались кроны деревьев.

— Гауди[5] бы одобрил? — улыбнулась Ника, вспомнив их первое свидание в парке Гуэль в Барселоне.

— Уверен, что да. — Кирилл нежно коснулся губами ее виска.

Пейзаж тем временем продолжал удивлять. Темно-лиловые деревья закручивались в спираль, в центре которой на возвышении росли кипарисы. Там же располагалась обзорная площадка.

— Это однозначно самый красивый парк из всех, что я видел.

— Мы еще и десяти процентов не посмотрели!

Спираль из деревьев окружал неглубокий канал, на берегу которого стояли металлические сетчатые кресла и кофейные столики. Дети плескались в воде, взрослые пили кофе из бумажных стаканчиков, ели мороженое и болтали.

Ника остановилась, узнав худого, угловатого мужчину, устроившегося в кресле с книгой.

— Андрей Викторович?

Мужчина оторвался от книги и растерянно посмотрел на нее.

— Простите, мы знакомы?

— В последний раз вы меня видели обритой наголо.

Мужчина нахмурился, а потом наконец сообразил:

— Вероника! Вероника Ловкина! Извините, я вас не узнал.

— С волосами я выгляжу иначе. Знакомьтесь: это Кирилл, мой… — она запнулась на секунду. «Парень» звучало несерьезно, словно двое школьников, подержавшись за руки, решили оформить отношения. «Молодой человек» — того хуже, так бы Кирилла назвала интеллигентная бабушка, прежде чем попросить перевести ее через дорогу. Ника выбрала другой эпитет: — Мой любимый. — Судя по улыбке, Кириллу такое определение понравилось. — А это Андрей Викторович Титов, следователь, доказавший, что Подставкина убили.

— Можно просто Андрей. — Титов встал, и они с Кириллом стукнулись кулаками, обмениваясь новомодным рукопожатием. — Я слышал, вы работаете помощницей у отца. Пошли в адвокатуру?

— Нет, что вы! Это только на время суда. Хочу быть в курсе процесса.

— Да, конечно, для вас это личное. Я буду давать показания во вторник.

По-хорошему, на этом стоило попрощаться, но Ника не могла упустить возможность пообщаться с глазу на глаз со следователем по делу Подставкина. Конечно, Титов давно уволился, но вдруг ему известно что-то важное?

— Не возражаете, если мы ненадолго составим вам компанию?

— Почему бы и нет? — Титов приглашающим жестом указал на соседнее кресло.

Ника посмотрела на Кирилла.

— Ты не против?

— Честно говоря, у меня были другие планы. Нас ждет «Геолокация».

— Это ненадолго. Обещаю! «Геолокация» никуда не сбежит.

— Ну если ненадолго…

Кирилл явно не обрадовался перспективе общаться с незнакомцем вместо того, чтобы наслаждаться прогулкой по парку. Но что, если Титов и в самом деле расскажет что-нибудь интересное?

— Андрей Викторович… — начала Ника, присаживаясь.

— Просто Андрей. Викторович слишком уж напоминает времена, когда я работал в следственном комитете. Хотите обсудить дело Подставкина?

— Да, если вы не против.

Титов все еще держал книгу, зажимая пальцем страницу. Девушка на обложке с такими же, как у него, ярко-рыжими волосами смотрела вверх. На заднем плане от земли отрывались звездолеты.

— Спрашивайте. Расследование завершено, теперь можно обсуждать детали. Только давайте на «ты»?

Кирилл позаимствовал кресло у соседнего столика и тоже сел.

— Брендон Сандерсон? — Он оценивающе посмотрел на книгу в руке Титова.

— Ага. Читал?

— Эту нет, недавно его «Легион» закончил. Крутая вещь!

— А я вот с «Устремленной в небо» начал, тоже нравится. Как ушел из СК, столько времени освободилось! Даже в библиотеку записался, оказывается, они еще существуют.

— Давно уволился?

— Почти сразу после того, как возбудил дело Подставкина. Через пару месяцев.

— А чем сейчас занимаешься? — подключилась к расспросам Ника.

Будет забавно, если Титов, как и Леха, пишет книги.

— В адвокатуру пошел, только по гражданским вопросам. В уголовке мне ловить нечего.

— Почему?

— Да как сказать? Склад характера не тот. Дело Подставкина это наглядно показало. Я как рассуждал: раз есть подозрения, что человека убили, нужно дело возбуждать. Но мне доходчиво объяснили, что раскрываемость важнее возбуждаемости. — Титов усмехнулся собственной шутке, щеки его слегка порозовели. — Там же сразу было ясно, что придется долго и нудно искать подозреваемых, велики шансы, что дело повиснет мертвым грузом. Начальник не хотел портить статистику. Пришлось идти обходным путем.

— Через мать Подставкина, — кивнула Ника.

Папа рассказывал, что, если бы бывшая судья не подергала за ниточки, хирург так и считался бы неудавшимся самоубийцей.

— Ну да. Без давления свыше расследования бы не было, а я дочке Подставкина обещал. Это же она насчет тех блокнотов догадалась, представляете?

— Я не знала.

Титов положил книгу на столик.

— Я никому не говорил. Девочка сама ко мне обратилась. Пришла, ткнула носом, спрашивает: почему записка написана на листке из блокнота, который папа давно закончил? Мне так стыдно стало: ребенок нестыковку углядел, а я все на самоубийство списал. Начал копать, но времени прошло непростительно много — записи с камер не сохранились, отпечатки на записке тоже, свидетели тут помню, там не помню. Я не представлял, как доказать факт убийства. Записка, составленная за четыре месяца до смерти, хоть и выглядела подозрительно, но стопроцентно ничего не доказывала. Вдруг Подставкин просто поленился новую писать? Достал из ящика предыдущую и решил, что так сойдет. Большая удача, что участковый составил такой доскональный отчет. Вам отец наверняка рассказывал?

— Рассказывал.

Ника не стала объяснять, что сама читала отчет участкового и изучила пояснительную записку Титова. Осмотр кабинета предполагаемого самоубийцы был стандартной процедурой. К счастью, участковый сделал работу на совесть: тщательно описал и сфотографировал увиденное. Тогда ни у кого даже мысли не мелькнуло, что хирурга убили, а потому все выглядело вполне заурядно. Однако, когда знаешь, что искать, обычные вещи приобретают иную окраску.

— Сначала я заметил странность с бутылками. Зачем Подставкину открывать новую, когда в тумбочке стоит такая же ополовиненная? Мог забыть, конечно…

— Мог. — Ника чуть сдвинула кресло, чтобы солнце не слепило глаза. — Или же убийца заранее добавил нитроглицерин в коньяк и принес бутылку с собой. Причем он знал предпочтения Подставкина, раз купил коньяк его любимой марки.

— Вот именно! Поэтому я и сделал вывод, что его отравил кто-то из знакомых.

— Логично. — Кирилл глянул на экран телефона. — Извините, я отойду ненадолго.

Он встал и направился вдоль канала, прижимая трубку к уху. Видимо, и его в выходной догнала работа.

— А что насчет этикетки? — продолжила Ника. — Думаешь, важно, что ее не нашли?

Титов сцепил пальцы в замок и подался вперед.

— Мелочи всегда важны.

Благодаря отчету участкового он обнаружил еще две нестыковки. Во-первых, в кабинете не оказалось этикетки от бутылки с отравленным коньяком, точнее той части, что крепится на горлышко, — кольеретки. Возможно, Подставкин ее выкинул и вынес мусор, хотя зачем это делать, если решил покончить с собой? Ника склонялась к версии, что убийца открыл бутылку в другом месте, выбросил этикетку и подмешал лекарство.

Последняя нестыковка оказалась самой интересной. Кто-то разлил спиртное на разложенные на столе документы, оставив отпечатки двух бокалов разной формы — круглого и квадратного. Их отлично было видно на увеличенной фотографии. Подставкин пил из круглого бокала, экспертиза это подтвердила, а вот квадратного к моменту прибытия участкового в кабинете не оказалось. Вывод напрашивался сам собой — его унес убийца, чтобы не оставлять отпечатки и ДНК.

— Одна этикетка ничего не доказывает, — объяснял Титов, понизив голос. Ника внимательно следила за его губами. — Как и записка. Однако в совокупности уже что-то, а если прибавить две открытые бутылки и следы от бокалов — получается вполне здоровый топор.

— Топор?

Титов моргнул.

— Какой топор?

Но Ника уже поняла, что столкнулась с погрешностями перевода. Надо было сразу включить стример.

— Извини, я не расслышала. — Она достала устройство из сумки, надела цепочку на шею. — Так будет лучше.

Титов отвел взгляд, словно стример был чем-то интимным. Довольно распространенное поведение. В школах не учат, как реагировать на чужую «особенность», а потому люди предпочитают деликатно ее не замечать. На деле же любопытство было бы куда приятнее. Но Ника научилась из-за таких мелочей не заморачиваться.

— Расскажи про Сергея Власенко. Я знаю, что в какой-то момент ты его подозревал.

Бывший следователь проводил глазами прогуливающихся рядом подростков. Дождался, когда они отойдут, и только после этого ответил:

— Власенко проходил по делу как свидетель. Друг убитого, коллега, знаком с его семьей. Поначалу я не обратил на него внимания. Однако позже несколько человек сообщили, что Подставкин проявлял особый интерес к Альбине Власенко. Возможно даже, у них был роман. Вот я и подумал, что ревность вполне могла стать мотивом.

Кирилл закончил общаться по телефону и вернулся к ним.

— Как дела? Может, пойдем и не будем мешать Андрею наслаждаться книгой?

— Да я в общем-то не против, — пожал плечами Титов.

Кирилл вопросительно посмотрел на Нику.

— Еще пять минут. Обещаю.

Кирилл молча опустился в кресло. Ника видела, что он недоволен. Да, они договорились погулять и отвлечься от работы, а она вместо этого болтает с бывшим следователем. Но нельзя же просто взять и уйти! Он должен понимать, насколько это важно.

— Ты рассказывал про подозрения против Сергея, — напомнила она.

Титов почесал затылок и откинулся на спинку кресла.

— Да, был возможный мотив. Плюс один из санитаров видел Власенко в кабинете Подставкина после того, как тот пытался повеситься. Хирурга уже увезли в реанимацию, так что Власенко мог забрать записку.

«И забрал», — мысленно добавила Ника.

— Больше ничего дельного я не нашел. Зато подготовил почву для Голиченко, а он уже завершил начатое.

В материалах дела действительно значились показания санитара, видевшего Сергея в кабинете Подставкина.

— А что насчет жены хирурга? Ее ты подозревал?

— Жену? Ну не то чтобы подозревал. Проверил, конечно. Опять же, измена — сильный мотив, а убитый в предсмертной записке признался в интрижке. Но там и без того мотивов вырисовывался целый букет: пьянки, ссоры, намечающийся развод. К тому же шел судебный процесс. Подставкина обвиняли в смерти пациента, он от безысходности и полез в петлю. Работу бы гарантированно потерял, плюс мог заработать уголовку. Я поначалу искал подозреваемых среди родственников того парня, что по его вине погиб. Думал, может, кто-то решил отомстить. Но не нашел ничего дельного.

Кирилл бросил взгляд на экран телефона. Третий раз за последние две минуты. Куда он так торопится? Успеют они посмотреть и быка, и «Геолокацию».

— Помоги мне разобраться с хронологией. — Ника заговорила чуть быстрее. — В день убийства, в восемнадцать пятьдесят, в кабинете Подставкина находился его коллега, Воробьев. Он утверждает, что не видел ни бокалов, ни бутылок, а время запомнил потому, что Подставкин попросил его уйти, заявив, что через десять минут, в девятнадцать ноль-ноль, у него назначена встреча.

— Все верно. Я сам брал показания у этого Воробьева.

— В девятнадцать двенадцать происходит авария, это установили по записи на моем видеорегистраторе. — Ника невольно коснулась пальцами слухового аппарата. — От больницы до места аварии быстрым шагом идти три минуты, Подставкин был пьян, а потому шел минут пять.

— Я так досконально уже не помню, но похоже на правду.

За последние дни Ника столько раз выстраивала цепь произошедших в тот день событий, что выучила расписание поминутно.

— Получается, Подставкин выпил отравленный коньяк в промежуток между восемнадцатью пятьюдесятью и девятнадцатью десятью. Плюс-минус пара минут в обе стороны.

— Да, время удалось установить довольно точно. К тому же нитроглицерин с алкоголем действуют быстро, там счет шел на минуты.

Ника поймала себя на том, что от волнения отломала на указательном пальце ноготь. Они подобрались к самому интересному.

— А теперь вернемся к Подставкиной. В девятнадцать двадцать семь ей сообщили о смерти мужа, звонили на домашний стационарный телефон. Спустя полчаса она была уже в больнице. Там и в самом деле пешком через парк добираться минут тридцать и примерно столько же на машине, потому что приходится ехать в объезд.

С помощью «Яндекс. Карт» Ника изучила все возможные маршруты от больницы до дома Подставкиных.

Титов погладил подбородок.

— Не понимаю, к чему ты клонишь?

— К тому, что Подставкина могла отравить мужа, скажем, в девятнадцать ноль-ноль, потом быстро добежать домой и в девятнадцать двадцать семь ответить на звонок из больницы. Но есть одно но: в девятнадцать ноль семь она якобы уже была дома, потому что с того же стационарного телефона звонила мужу. То есть отравить его никак не успела бы.

Титов медленно кивнул.

— Все верно.

— Вот только Подставкина соврала! В тот день звонила не она, а ее дочка.

Ника ждала, что Титов начнет спорить и доказывать, что лично проверял показания Подставкиной. Что мать хирурга была не в полной отключке и слышала голос невестки, а дочка в это время гуляла с подругой. Ника полагала, что свидетели либо что-то путают, либо намеренно прикрывают Подставкину, но сейчас дело было в другом. Титов даже не удивился! Он опустил голову и потер шею. Уши его слегка покраснели.

— Ты знал… — озвучил мысли Ники Кирилл. Он позабыл про свой телефон и изумленно смотрел на бывшего следователя. — Ты знал, что она сфабриковала алиби!

Титов попытался выправить ситуацию: покачал головой и даже глаза округлил, разыгрывая удивление.

— Сфабриковала? Нет, это невозможно!

Однако актер из него был примерно как из Ники звукооператор.

— Ты знал, — повторила она вслед за Кириллом. — У тебя это на лице огромными буквами написано! Но почему? Как так вышло? Почему этого нет в материалах дела?

Титов молчал, сжав губы. На его щеках алели пятна, даже шея покраснела. Он смотрел в сторону, словно надеялся, что, если не встречаться с собеседниками взглядом, про него забудут.

Кирилл придвинул свое кресло почти вплотную к креслу бывшего следователя.

— Если расскажешь правду, это останется между нами. В противном случае нам придется идти к Голиченко.

Он говорил спокойно и уверенно, будто и в самом деле собирался сдать Титова бывшим коллегам. Вот из кого получился бы прекрасный актер! Ника знала, что с Голиченко они будут общаться в самом крайнем случае.

Титов облизал губы, качнулся вперед-назад и прошептал:

— Поймите, тогда все выглядело как самоубийство.

Ника тоже пододвинула кресло, и теперь они сидели в кружочке, почти как закадычные друзья — они с Кириллом наклонившись вперед, а Титов, наоборот, вжавшись в спинку кресла, словно стараясь сохранить максимальную дистанцию.

— Рассказывай, — твердо произнес Кирилл.

Титов выдохнул, опустив плечи.

— Девочка потеряла отца… я просто… ей и без того досталось, я не хотел лезть с расспросами. Тогда неважно было, кто звонил. Хирург покончил с собой, какая разница, с кем он говорил по телефону?

Ника потеряла дар речи. Как это какая разница?!

— Ты не хотел допрашивать девочку? — ровным голосом поинтересовался Кирилл.

Титов провел ладонью по волосам.

— Да. Ее отец погиб. Каким человеком надо быть, чтобы заставлять ребенка…

— И ты записал в протокол, что звонила жена. — Кирилл пристально смотрел на Титова. — Ты подделал документы и тем самым помог возможной убийце уйти от ответственности. Я правильно излагаю?

Уши Титова пылали красным, не уступая шее и щекам.

— Тогда об убийстве речь не шла. Все указывало на самоубийство. Я просто не хотел…

— Но Подставкина убили! — не выдержала Ника.

Кирилл сжал ее трясущиеся пальцы. Нужно успокоиться. Нужно выяснить правду. Однако в голове не укладывалось, что следователь обеспечил подозреваемой алиби. Как такое вообще возможно?!

— Ты сам доказал, что это было убийство. — Ника старалась говорить спокойно, но голос дрожал, выдавая эмоции. — А потом закрыл глаза на такую мелочь, как ложные показания! Что, если это она убила собственного мужа? А ты помог ей отвертеться!

— Нет. — Титов сжал кулаки и выпрямил спину. — Я все проверил, это не она. Подставкина в тот вечер была в парикмахерской, свидетели это подтвердили. Она никак не могла…

— Где эти свидетели? Где протокол их допроса? Или мы должны верить тебе на слово? А если ты выдумал этих свидетелей, чтобы прикрыть свой зад?! — Ника встала, разговор пора было заканчивать. По крайней мере ей все уже было ясно.

Титов тоже поднялся.

— То есть, по-твоему, нужно было снова ворошить прошлое? Проводить девочку через ад? Допрашивать, заставлять вспоминать последний разговор с папой?

— В этом и заключалась твоя работа!

— Возможно. Но совесть важнее правил! Я бы ни за что не поступил так с ребенком.

Они говорили на повышенных тонах, прохожие оборачивались. Кирилл обнял Нику за плечи.

— Идем. Оно того не стоит.

На языке крутилось с десяток крепких словечек. Совесть важнее правил? Он серьезно?! И к чему привели его убеждения? Невиновный человек сидит в СИЗО, убийца бродит на свободе, а бывший следователь в ладах со своей совестью читает книжки в парке!

— Совесть у каждого своя, а правила общие. — Нике удалось произнести это ровным голосом. Возможно, помогала поддержка Кирилла. — И знаешь что? Ты прав, в уголовке тебе не место. Но не из-за склада характера, а потому что ты совершенно некомпетентен!

Титов пробормотал что-то в ответ, но Ника не услышала, в ушах шумело, к горлу подкатил ком. Как это возможно?! Как такое вообще могло случиться? Следователь придумал алиби подозреваемой, потому что пожалел ее дочку! Бред! Цирк уродов какой-то!

Она позволила Кириллу увести себя подальше от этого идиота. Он усадил ее на скамейку в теньке, исчез и спустя минуту вернулся с бутылкой воды. Нику трясло.

— Милая моя. — Кирилл сел рядом, обнял ее за плечи. — Представляю, как ты злишься. Я и сам с трудом сдержался, чтобы не врезать этому кретину.

Ника отпила воды, потихоньку успокаиваясь. По щекам текли слезы. Почему она снова плачет? Почему это дело раз за разом выбивает ее из колеи? Надо собраться. Они пришли сюда, чтобы развеяться. Значит, этим и следует заняться.

— Что там у нас по плану? «Геолокация»? — Всхлипнув, она рывком встала со скамейки. — Вон она. Идем! Мы же, в конце концов, гуляем!

Скульптура находилась прямо по курсу, и Ника направилась к ней быстрым шагом, петляя в лабиринтах дорожек. Она не позволит какому-то бездарному следователю испортить им отдых.

— Ника, подожди! — Кирилл едва за ней поспевал. — Забудь о «Геолокации», посмотрим на нее в следующий раз. Давай лучше мороженого поедим, я слышал, оно тут божественное.

— Лучшее в мире, — не останавливаясь, бросила Ника. — Его готовит специальный повар, приглашенный из Италии.

— Да подожди ты! — Кирилл поймал ее за руку. — Не беги, кафе в другой стороне.

Мимо промчался мальчишка, держа над головой красный шарик с надписью «выходи». Интересно, что это значит?

— Да вот же эта «Геолокация»!

Прямо перед ними, посреди водоема, размещалась стальная скульптура, повторяющая форму указателя на интернет-картах. Напротив в воздухе висели красные шарики, сложенные в форму сердца. Конструкция немного покосилась, в середине образовалось две дыры. Рядом лежал букет роз, похоже, по нему кто-то потоптался. На уцелевших шариках было написано: «Ника», «за», «меня». Шарик, который утащил мальчишка, дополнил смысл.

Ника прижала ладонь ко рту.

— Сюрприз, — виновато пробормотал Кирилл. — Извини, курьер очень торопился и отказался подождать. Давай сделаем вид, что ничего не было, и обсудим этот вопрос в другой раз?

На глазах снова выступили слезы.

— Нет, — замотала головой Ника. — Сделаем вид, что все шарики на месте, а букет цел.

— И шампанское, — усмехнулся Кирилл.

— Шампанское?

— Да, тут где-то должно быть ведерко со льдом, бутылка и два бокала.

— Значит, выпьем шампанское в другой раз! — Она схватила его за руку. — Прости! Ты так старался, а я… Не нужно было вообще с ним разговаривать. Я люблю тебя больше всего на свете. И я согласна! Слышишь? Без букета и шампанского!

Кирилл нежно коснулся губами ее губ.

— Между прочим, я еще ничего не предложил.

— Ну так предлагай! Пока я снова все не испортила.

Кирилл достал из кармана красную бархатную коробочку. Смущенно поправил очки и опустился на колено.

— Вероника Ловкина, ты выйдешь за меня замуж?

Глава 5. Сотня дел одновременно

Прежние арендаторы вывезли всю мебель, оставив Нике один-единственный шатающийся стул, на котором она и сидела с ноутбуком на коленях. Пришло время обустраивать офис. В ее распоряжении имелось двадцать квадратов, разделенных на две комнаты, — не так много, но зато сколько перспектив!

Прихожую лучше отвести под переговоры с клиентами: поставить маленький диванчик, столик и… пожалуй, больше ничего не влезет. На стены — полочки, на полочки — фигурки и картины, хорошо бы еще обустроить кофейный уголок.

В основной комнате поместятся два рабочих стола: один для самой Ники, второй для копирайтера, которого она наймет через пару месяцев, когда агентство раскрутится. А оно обязательно раскрутится! Михаил, продающий умные лампы, уже возобновил рекламу, скоро и остальные клиенты подтянутся.

Ника включила точку доступа на телефоне, открыла ноутбук и огляделась. Пожалуй, начать нужно с подключения проводного интернета, на мобильном далеко не уедешь — первый пункт плана перекочевал в заметки. Затем повесить кондиционер — жара потихоньку набирала обороты, через пару часов находиться в кабинете будет очень тяжело, не говоря уже о том, чтобы весь день работать.

Солнце еще не припекало, но первые лучи уже скользили по полу. Воздух не торопился врываться в комнату через открытое окно. Интересно, как предыдущие арендаторы обходились без кондиционера? Может, забрали его с собой? Но тогда остались бы следы на стене. Или владелец помещения их зашпаклевал и закрасил?

Мимо прогромыхал трамвай — Ника не услышала, но почувствовала вибрацию: кабинет располагался на первом этаже, остановка находилась напротив. Сразу за ней, на углу, завлекал витринами магазин свадебных платьев. Это очень походило на знак, если бы Ника верила в знаки, но она предпочитала полагаться на логику и здравый смысл: дата свадьбы еще не назначена, значит, рано заглядываться на платья, тем более когда столько нужно сделать по работе. О свадьбе она подумает позже: изучит фотографии, выберет фасон платья, прическу, фату. Попросит маму и подругу Женю прогуляться с ней по магазинам. Затем нужно определиться с рестораном, составить меню, найти ведущего, позвать гостей…

Ника открыла сайт с шаблонами для дизайнеров. Как и подозревала, вариантов свадебных пригласительных была масса: строгие и официальные, милые и нежные, дурашливые, стилизованные под комиксы, фильмы и даже книги. Как же хотелось во все это погрузиться! Включить ритмичную музыку, выбрать красивый дизайн, придумать оригинальный текст…

— Потом! — самой себе приказала Ника и закрыла вкладку.

Для начала требовалось разобраться с офисом и понять, как поставить агентство на ноги. Однозначно нужны новые клиенты. Но не приведешь же их сюда: голые стены и единственный стул вряд ли создадут приятное впечатление. С другой стороны, на обустройство офиса нужны деньги, а где их взять, если клиентов нет? Круг замкнулся. Оставалось одно — реанимировать постоянных заказчиков. С этого и стоило начать.

Ника создала новую заметку, назвала ее «Мои клиенты», но не успела приступить к заполнению файла, как на экран выскочило уведомление о входящем письме — пришло сообщение с сайта, который она создала для присяжных.

Судебный процесс был еще одним важным делом, пожалуй, самым важным, занимающим первое место в списке. В отличие от агентства, он не приносил прибыли и удовлетворения. В отличие от предстоящих свадебных хлопот, не дарил радости и предвкушения. Но что он обеспечивал с лихвой — так это переживания, бессонные ночи, разочарование и ощущение безысходности.

Ника мечтала, чтобы все наконец закончилось: Сергея с Альбиной оправдали, расследование продолжили и настоящего убийцу нашли. Папа с самого начала предупреждал, что такой сценарий маловероятен. Но Ника надеялась. Однако чем глубже она погружалась в судебный процесс, тем чаще задавалась вопросом: возможно ли правосудие, если каждый руководствуется собственными убеждениями, наплевав на закон и правила?

Начальник следственного комитета из страха испортить статистику до последнего отказывался возбуждать дело. Прошло непростительно много времени, из-за чего важные улики были упущены.

Титов, оберегая от стресса дочку Подставкиных, обеспечил возможной подозреваемой алиби.

Голиченко, уверенный, что Сергей и Альбина виновны, не придал значения словам Ники. Между прочим, он бы обнаружил халатность Титова, если бы выполнил свои обязанности и еще раз проверил алиби Подставкиной.

Ханеш плыла по течению и запрещала задавать неудобные вопросы. Для нее важно было, чтобы суд прошел гладко и не осталось поводов для апелляции. Остальное — не ее забота.

Один только Якут оставался темной лошадкой — учтивой, любезной, обаятельной и наверняка тоже преследовавшей свои цели.

Ника все чаще ощущала себя зрителем, случайно оказавшимся на сцене. Актеры играли знакомую пьесу, но вместо положенных реплик и действий каждый вытворял что ему вздумается. Ника путалась под ногами, объясняя, что сюжет свернул не туда, но актеры ее игнорировали. Казалось бы, уйди со сцены и живи своей жизнью! Но она понимала, что стоит ступить в зрительный зал, как пьеса покатится к трагическому финалу, а когда занавес опустится, исправить уже ничего не удастся. Поэтому приходилось ломать декорации, чтобы хоть как-то привлечь внимание.

Сайт был такой маленькой диверсией, попыткой изменить сложившийся порядок. Идея однозначно сработала — посещаемость росла, публикации читали.

Ника разместила на сайте форму обратной связи, чтобы посетители могли задавать вопросы. Пришедшее письмо было уже вторым, в прошлый раз кто-то интересовался, почему бы не проверить отпечатки пальцев на записке, чтобы выяснить, кто ее подбросил? Если бы все было так просто! К сожалению, отпечатки на бумаге долго не хранятся. К тому моменту, когда Титов сообразил, что Подставкина убили, все возможные улики канули в Лету.

На этот раз посетитель интересовался: «Когда убитый сделал фотографии банковских карт и графиков дежурств?» Ника отметила письмо флажком «важно», чтобы не забыть ответить на него вечером.

Присяжный мог обратиться с тем же вопросом к прокурору, передав записку через старшину, но почему-то предпочел воспользоваться сайтом. Хотя кто сказал, что письмо прислал присяжный? Судя по возросшей посещаемости, публикации читали не только участники процесса, но и любопытные обыватели.

Кем бы ни были эти люди, Ника чувствовала ответственность за точность фактов, а потому размещала информацию, в которой была уверена. Папе все это не нравилось. Он делал вид, что не подозревает, кому принадлежит сайт, и настаивал, что публикации следует прекратить.

«На месте того, кто это затеял, я бы всерьез опасался получить обвинение в недобросовестном влиянии на присяжных».

Ника возражала, что владелец сайта ничего не нарушает, но папа стоял на своем: «Закон законом, а порядки порядками. Если Якут почувствует угрозу, то быстренько найдет способ сайт заблокировать. Это в лучшем случае. В худшем — владельца сайта привлекут к ответственности. Сама знаешь, любой текст можно трактовать по-разному. Грань тонка. Да, этот человек действует в рамках закона, но когда это кого-то останавливало?»

Ника понимала, что рискует, но и папа сгущал краски. Не отказываться же от сайта из-за страха разозлить прокурора! С таким подходом вообще не стоит ввязываться в судебный процесс. Главное — не выходить за рамки дозволенного, и все будет в порядке.

Описывая допрос Подставкиной, она придерживалась фактов, озвученных в суде, но убрала все лишнее, благодаря чему картина приобрела четкость: у Подставкиной был мотив убить мужа, а на колкие вопросы адвоката она так и не ответила.

Вчера Ника подготовила новую статью — о поддельном алиби Подставкиной, но перечитав, пришла к выводу, что не может ее опубликовать. Доказательств не было. Без них опасения папы сбудутся и публикацию расценят как давление на присяжных. В этом случае судебный процесс аннулируют и спектакль начнется заново. Отбор присяжных, показания потерпевшей, допрос свидетелей и экспертов… все это время Сергей проведет в СИЗО. Нике же грозит статья за воспрепятствование правосудию.

Информация о том, что сделал Титов, могла бы привести к пересмотру дела. Но он будет все отрицать. Кому поверят: бывшему следователю или Нике? Ответ очевиден. И как же быть? Просить папу тряхнуть Титова на допросе? Вряд ли Ханеш это позволит. Снова заявит, что алиби Подставкиной не относится к делу и выдаст очередное предупреждение. Нужно было включить диктофон и записать Титова! Эту запись папа бы показал прокурору, и Титов поплатился бы за свою халатность. Но записи не было, и это жутко злило.

Раз за разом Ника прокручивала в голове вчерашний разговор, размышляя, как стоило отвечать, чтобы реплики звучали поострее. Хотелось, чтобы до Титова дошло. Чтобы он пожалел о своем поступке.

Возможно, бывший следователь действовал из благих побуждений, но это его не оправдывало. Он позволил потерпевшей соврать! А когда понял, что напортачил, убедил сам себя, что жена хирурга к убийству непричастна. Даже алиби ее проверил, какой сознательный! Вот только алиби это не отражено ни в одном протоколе. Свидетели якобы подтвердили, что Подставкина была в парикмахерской. Но кто эти свидетели? Где их искать? Есть ли гарантия, что они сказали правду? Не говоря уже о том, что сторона защиты лишилась права на перекрестный допрос.

С одной стороны Ника жаждала рассказать обо всем присяжным, но с другой — боялась подставить под удар судебный процесс. Да и о собственных рисках забывать не стоило: давление на присяжных тянуло на реальных тюремный срок. Злость переросла в ощущение беспомощности. Выходит, действуя в рамках закона, она не сможет добиться справедливости? И что теперь? Просто отойти в сторону? Позволить Титову и Подставкиной остаться безнаказанными? Но в этом случае реального убийцу никогда не найдут.

От тяжелых мыслей ее отвлекло выскочившее на экран окошко ватсапа. По видеосвязи звонила Женек. Ника вывела звук через стример на слуховые аппараты и приняла вызов.

— Привет, Жень!

Усыпанное веснушками лицо подруги улыбалось с экрана.

— Привет! Как дела? Ты где? Ощущение, будто в подвале. Кирилл еще ремонт не доделал, да? — Женек, как обычно, сыпала одну фразу за другой, не давая собеседнику опомниться. — Скажи, что ты наконец к нему переехала!

— Переехала, — успела вставить Ника.

— Молодец! Такого парня ловить нужно. Я бы на твоем месте давно его на себе женила. Взрослые люди, а ходите кругами. Ты его любишь, он тебя…

Ника словно невзначай прижала к щеке правую ладонь. Колечко на пальце требовало, чтобы им похвастались. Женек на целую секунду потеряла дар речи.

— А-а-а-а! Он сделал тебе предложение! Когда?

— Вчера.

— И ты молчишь?! Как же круто! Когда свадьба? Платье уже выбрала? Чур, без меня не покупать!

— Жень, помедленнее…

— Прости! Я так рада! Поздравляю!

— Спасибо. Я тоже очень рада.

— Так когда свадьба?

— Не знаю, мы пока не решили. Сама понимаешь, весь этот ковид. Наверное, придется подождать, вроде массовые мероприятия еще не разрешили. Но мы и не хотим грандиозную свадьбу, так, соберем самых близких.

— И как тебе в роли невесты?

— Не знаю, еще не поняла.

Нике только предстояло привыкнуть к мысли о замужестве. Все произошло быстро и внезапно, но в то же время — плавно и естественно. Она ни секунды не сомневалась, когда приняла предложение Кирилла, потому что не представляла жизнь без него. Пандемия наглядно показала, каково это — быть вдали друг от друга, и Ника не собиралась этот опыт повторять.

— Ух, столько прекрасных волнений впереди! — радовалась Женек. — Родители наверняка на седьмом небе?

— Мы им еще не сказали. Моих пригласили в гости, а родителей Кирилла подключим по видеосвязи.

— Супер! Значит, начинаю продумывать девичник. Уже не терпится!

— Не уверена, что он нужен.

— Ха! Прости, подруга, это не тебе решать. Я тоже хочу повеселиться! Скинь мне список, кого из девчонок пригласить. Я все устрою!

«Список?» — хмыкнула про себя Ника. Мама и Женек — вот и все знакомые «девчонки». Разве что Свету пригласить, но она в Сочи, не факт, что приедет.

— Я подумаю…

— Так хочется погулять на свадьбе! — не унималась Женек. — Кирилл твой молодец! Соскучилась по вам обоим, надо встретиться и все обсудить. Ну ладно, я побежала, мне еще…

— Жень? Ты чего звонила-то?

Женек удивленно вскинула брови.

— А это я тебе звоню?

— Ну да.

— Точно?

— Точно, Жень. Вспоминай, чего хотела.

В этом была вся Женек: вечно суетная, выполняющая сто дел одновременно, но заботливая и внимательная. От таких людей быстро устаешь, когда они рядом, и безумно скучаешь, когда долго их не видишь.

Подруга нахмурилась.

— Та-а-ак, что же… Вспомнила! У нас тут совещание было, решили возобновить рекламу. Так что можешь начинать думать над стратегией.

— Подожди. Ты вышла из декрета?

— Да, сегодня. Пока на полдня. Валерка заставил. Говорит, если продолжу сидеть дома, то убью своей заботой и его, и Алису. Представляешь, няню нашел и вытолкал меня на работу. Мы ей почти всю мою зарплату будем отдавать, так что я, считай, работаю задаром.

— Но ты счастлива?

Ника понимала Валеру: удерживать Женину энергию в четырех стенах очень сложно. Она же совершенно не умеет сидеть без дела.

— Да как тебе сказать? Пока неясно. Ты же знаешь, я люблю работать, но по Алисе жутко скучаю. Няне два раза звонила и уже ищу повод снова позвонить. Чувствую, пошлет она нас с Валерой куда подальше.

— Не пошлет, не переживай. В крайнем случае найдете другую.

— Я тоже так думаю. Ну ладно, побежала. Валентинович столько поручений надавал, не знаю, за что хвататься. Стратегию с Кириллом обсуждай, я исключительно на бумажках. Пиши, какие документы готовить и какие счета оплачивать.

— Договорились!

— Ну все, пока! Целую! Платье без меня не покупай!

Женек отключилась, и Ника поймала себя на том, что улыбается. Подруга окрыляла своей искренней радостью. Желание заняться пригласительными и составить список гостей нахлынуло с новой силой. Взгляд снова упал на витрину магазина за окном. Может, и в самом деле ненадолго отвлечься и позволить себе утонуть в радостном предвкушении?

Ника посмотрела на часы: начало двенадцатого, надо же, она провела в офисе больше часа, но еще толком ничего не сделала. Если плодотворно поработать пару часов, то минут двадцать можно выделить на мечты о свадьбе. Список клиентов пополнился сразу двумя пунктами: «Умные лампы Михаила» и «Царская трапеза», — а в план задач добавилось: «Разработать стратегию для “Трапезы”». Ника подумала секунду и подняла «Установить кондиционер» на первое место. Жара захватывала кабинет. Пришлось открывать дверь, сквозняк обеспечил мало-мальское движение воздуха.

Звонок Жени пришелся очень кстати. До пандемии «Царская трапеза» приносила агентству Ники основной доход. Если продолжить сотрудничество, денег хватит и на кондиционер, и на мебель. Не говоря уже о том, что работать с «Трапезой» — одно удовольствие, ведь рекламой там заведовал Кирилл.

Ватсап сообщил о входящем сообщении: Кирилл был легок на помине.

Кирилл

Привет, любимая! Как дела? Отправил тебе e-mail на корпоративную почту.

Ника быстренько пробежалась по письму. Кирилл сообщал то, о чем уже поведала Женек: пора возобновлять рекламу. Что бы такого необычного придумать для «Трапезы»?

Ника ответила, что задача принята, и добавила, что чуть позже планирует оккупировать его домашний кабинет. После обеда солнце активируется на максимум и находиться в офисе будет невозможно.

Очередной писк оповестил о том, что батарейки в слуховых аппаратах почти разрядились.

Ника встала, пристроила ноутбук на стул. Довольно сложно маневрировать, когда у тебя одна рабочая поверхность, и та на хлипких ножках, но она справилась — сняла аппараты, положила их на ноутбук, рядом разместила открытый блистер с батарейками и отошла к окну. Нужно было подождать, пока батарейки активируются.

Мимо прогуливались прохожие, бесшумно переговариваясь, пол снова завибрировал — по рельсам промчался трамвай. Окрыленность, появившаяся после разговора с Женьком, испарилась — дело Подставкина снова вырвалось на первый план. Неопубликованная статья о действиях Титова не давала покоя.

Она прислонилась лбом к стеклу — теплому, но, к счастью, не горячему. Отгородиться бы от всего мира и погрузиться в предсвадебные хлопоты! Но Ника не могла себе этого позволить. Жаль, нет рубильника, выключающего одни мысли и включающего другие. Щелк — сосредоточилась на работе, щелк — предалась мечтам о свадьбе, щелк — вернулась к делу Подставкина.

Она закрыла глаза. После суда станет легче. Должно стать легче. По крайней мере свободного времени прибавится. Отсыпал бы еще кто-нибудь побольше сил и забрал измотанность и опустошенность!

Пол слегка завибрировал. На этот раз виной тому был не трамвай — сзади кто-то топал. Ника обернулась: в дверях стоял Кирилл.

Наверное, увидел лежащие на стуле слуховые аппараты и не стал подкрадываться.

«Привет!» — прочитала Ника по его губам.

— Привет! Я сейчас.

Она вернулась к стулу, заменила батарейки, надела аппараты и, как обычно, не почувствовала разницу.

Кирилл с любопытством оглядывался, хотя рассматривать кроме стула было нечего.

— Жарко у тебя. Надо бы кондиционер повесить.

— Номер один в моем списке. Чего это ты решил в гости заглянуть?

— Соскучился.

Кирилл улыбнулся так нежно, что Ника не выдержала и прильнула к нему. Что за ерунда? Еще полдня не прошло, а она тоже соскучилась.

— Вообще-то, ты меня от работы отвлекаешь.

— Знаю. Хочешь, уйду?

— Только попробуй.

Кирилл погладил ее по волосам.

— Видела, какой интересный магазин у тебя за окном?

— Видела. Но пообещала Женьку, что платье будем покупать вместе.

— Как она восприняла новость?

— Уже продумывает девичник.

Кирилл усмехнулся.

— Саня отреагировал примерно так же. Говорит, первым рейсом вылетаю, все равно собирался проведать, как дела в «Трапезе».

Саня, друг и бизнес-партнер Кирилла, был довольно своеобразным человеком: в делах — беспринципным и наглым, но что касается дружбы — верным и внимательным.

Кирилл провел пальцем по ее щеке.

— Есть хочешь?

Ника прислушалась к себе и поняла, что в самом деле проголодалась.

— Хочу, и это жутко бесит. Толком ничего не сделала, даже список дел не закончила, а уже обед.

— Не загоняй себя, все успеешь. Поехали домой? По пути возьмем суши. Поешь, запрешься в кабинете и закончишь свой список. А с кондиционером я разберусь, если ты не против.

— Спасибо! Я только за. Но сначала разработаю для вас стратегию и получу оплату за первый этап. До тех пор кондиционер мне не по карману.

Она послала Кириллу предупреждающий взгляд, чтобы даже не думал предлагать ей деньги. Но куда там! Кирилл отличался упертостью.

— Это будет подарок на твой день рождения.

— Нет.

— На свадьбу?

— Не-а.

— На День защиты детей?

Ника рассмеялась.

— Ты не отстанешь?

— Не отстану. Нельзя же работать в таких условиях! Давай я оплачу, а ты потом все вернешь? Будет рассрочка для малого бизнеса.

— Я подумаю.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Кирилл покачал головой — понял, что это была вежливая форма отказа, но Ника не хотела пользоваться его деньгами. Сама справится. Достаточно того, что он взял на себя все свадебные расходы и даже слышать не захотел о ее желании хоть как-то поучаствовать.

Однако личные траты — это одно. Начав жить под одной крышей, они договорились вести общий бюджет, и Ника почти смирилась с тем, что зарабатывает в десять раз меньше. Но в вопросах агентства она была принципиальна. Бизнес есть бизнес: нет доходов — нет расходов. Если при малейшей трудности рассчитывать на подпитку извне, зачем вообще ввязываться в предпринимательство? Это ее проект, и она должна доказать самой себе, что способна поставить агентство на ноги.

— Ну что, идем?

— Идем. — Ника вернулась к стулу и захлопнула ноутбук. Телефон снова звякнул. — Я сегодня нарасхват. Надо же, еще одно письмо с сайта. Второе за сегодня.

Милена

Добрый день. Я прочитала вашу статью про мошенничество с зарплатами. Максим Анатольевич и в самом деле узнал, что Власенко этим промышляет. Но зарплаты — только вершина айсберга. В больнице проворачивают схемы покруче. Если вам интересно, можем встретиться в субботу, и я расскажу все, что мне известно. Буду ждать вас в четыре часа на террасе кафе напротив здания суда.

— Что там? — Кирилл подошел ближе.

Ника протянула ему телефон. Кирилл прочитал письмо и нахмурился.

— Вроде бы никакой Милены в материалах дела не было?

Ника столько раз рассказывала ему о процессе, что Кирилл уже выучил все имена.

— Не было. Неужели еще одна недоработка Голиченко?

Он вернул ей телефон.

— Может быть. Или кто-то пытается тебя выманить, чтобы установить имя владельца сайта.

Ника с сомнением посмотрела на Кирилла. Ладно бы она опубликовала статью о Титове, тогда был бы повод для переживаний. Но остальные материалы настолько корректны, насколько это вообще возможно.

— Не думаю, что кто-то станет меня выслеживать.

— Все равно лучше перестраховаться. Так что к никакой Милене я тебя не пущу. — Это прозвучало как приказ, но Ника понимала, что Кирилл просто переживает.

Его беспокойство передалось ей. Что, если папины предсказания сбываются и Якут решил избавиться от сайта?

— И что ты предлагаешь? — Ника сжала телефон. — Просто проигнорировать сообщение? А вдруг она в самом деле что-то знает!

Кирилл ненадолго задумался.

— Может, попробуем выяснить детали? Например, спросим, как она связана с больницей. По ответу постараемся определить, Якут это или нет.

— А это мысль!

Они вместе набросали текст письма:

Здравствуйте, Милена. Благодарю за сообщение. Прежде чем встречаться, хотелось бы убедиться, что вы действительно располагаете важной информацией. Не могли бы вы уточнить, откуда узнали про мой сайт и каким образом связаны с больницей?

Ответ пришел почти мгновенно:

Почтовый сервер не сумел доставить письмо, так как указанный адрес не существует.

— Странно, — пробормотала Ника, проверяя адрес получателя. — Все верно. Как думаешь, она ошиблась или намеренно указала фейковый e-mail?

Кирилл выразительно хмыкнул, поправляя очки.

— Думаю, шифруется. Вопрос почему? Либо это и в самом деле Якут, либо она связана с чем-то незаконным. Например, теми самыми махинациями.

— Либо боится, что ее убьют за то же, за что прикончили Подставкина.

Они обменялись встревоженными взглядами.

— Надо с ней встретиться, — заключила Ника. — Если эта Милена и в самом деле существует, я должна выяснить, что ей известно.

Кирилл шумно выдохнул.

— Ты права, но на встречу пойду я.

— Нет! Не хватало еще тебя во все это втягивать.

Кирилл взял ее за плечи, заглянул в глаза.

— Солнышко, давай рассуждать логически. Меня никто не знает, так почему бы не воспользоваться преимуществом? Если в кафе придет Милена, я с ней пообщаюсь и все выясню. Если же появится Якут или кто-то другой прокурорской наружности, просто уйду, и никто ничего не поймет. Тебя же узнают и сразу сообразят, кому принадлежит сайт.

— Да как ты определишь, кто какой наружности?!

— Буду ориентироваться на месте. В любом случае я рискую куда меньше, а потому общаться с Миленой должен именно я.

Он был прав, Ника это понимала. Однако ей очень не хотелось отпускать его одного. Вот только аргументы против в голову не приходили.

— Так что не обижайся, дорогая, но в пятницу я иду на свидание. Посмотрим, кто такая эта Милена и что она расскажет про махинации, которые якобы проворачивают в больнице.

Глава 6. Будка для Бобика

Судья отбивала ручкой по столу едва уловимый ритм: тук-тук-тук. Альбине казалось, что звук эхом отдается в висках. Сигаретный запах, окутывавший судейский подиум и словно бы проникший во все углы зала заседаний, еще сильнее усугублял ситуацию — головная боль нарастала. Но за последние пару месяцев Альбина привыкла к боли. Вот если бы ее не было, она бы заволновалась: раз есть чему болеть — значит, крыша более-менее на месте. Таблетка утром, таблетка вечером — ежедневный ритуал. Сегодня, похоже, придется разнообразить его дневной дозой.

— Вы когда-нибудь обсуждали с другом его неудавшуюся попытку самоубийства? — спросил прокурор.

За свидетельской трибуной стоял Сашка Бобриков, долговязый охранник, которого раньше Альбина каждый день приветствовала улыбкой, который частенько заглядывал в бухгалтерию со словами: «Девчонки, кофейком угостите?»

Сегодня он пришел в суд, чтобы дать показания против нее. Против них с Сережей.

— Конечно, обсуждали! И не раз. Максим вспоминал тот день с ужасом, говорил: «Саня, это был самый страшный момент в моей жизни. Когда я повис, то вмиг протрезвел, понял, что натворил, и больше всего на свете захотел жить, но уже ничего не мог исправить».

— Хорошо, что его спасли.

— И не говорите!

— Господин Бобиков…

— Бобриков.

Прокурор заглянул в бумаги.

— Ох, простите великодушно. Конечно, Бобриков. Александр Дмитриевич.

— Все верно.

— Итак, Александр Дмитриевич, зная характер убитого, вашего очень близкого друга, как вы думаете, мог ли он предпринять еще одну попытку самоубийства?

— Возражаю, ваша честь! — поднялась со стула Наташа. — В компетенцию свидетеля не входит давать такие оценки.

Прокурор улыбнулся, его и без того узкие глаза превратились в щелочки. Альбину пугал этот взгляд: притворно-добрый, учтивый, но на деле равнодушный. Прокурор разыгрывал шоу с одной только целью — отправить их с Сережей в тюрьму.

— Я не прошу профессионального заключения. Я спрашиваю мнение свидетеля, который приходился убитому другом.

Адвокат Сережи что-то черкнул в блокноте. Его дочь, Вероника, не отводила глаз от присяжных. Что она надеется там увидеть? Хочет понять, кто на их стороне? Альбине казалось, что все присяжные давно уже повесили на них с Сережей ярлык «виновны».

Тук-тук-тук. Судья даже взгляд от бумаг не оторвала.

— Протест отклонен. Свидетель вправе высказывать суждение о характере друга.

Альбина опустила маску и вдохнула поглубже, воздуха не хватало. Она прекрасно знала, что последует дальше, знала, что скажет сначала Бобриков, а потом Шевченко. Охранники из больницы словно сговорились против них с Сережей. Но почему? Зачем им это?

— Все хорошо? — шепнула Наташа.

— Да.

— Держись.

— Стараюсь.

Не время поддаваться панике, в этом спектакле ей отведена особая роль — быть робкой, запуганной, не понимать, что происходит. Альбина справлялась на пять с плюсом, потому что ей не нужно было играть. Она всю жизнь была робкой, а страх и непонимание сопровождали ее после самого первого допроса. Позже вечером она снова будет швырять книги и орать в подушку — еще один ежедневный ритуал, единственное, что помогало не свихнуться. Помогало держаться весь следующий день.

— Я уверен, что Максим не пытался покончить с собой, я с самого начала твердил это следователю, но он не верил. Максим испугался после той попытки, на шею свою в зеркало смотреть не мог, там же след остался. Он ни за что не стал бы это повторять. А в тот день, в смысле в день его смерти, так вообще все складывалось идеально. Максим был на седьмом небе от счастья.

— Правда? И почему же? — Прокурор вздернул брови и даже руки развел.

Позер. Переигрывал безбожно.

Он читал материалы дела, знал, что скажет Бобриков, но все равно делал вид, что удивлен. Неужели присяжные эту театральщину не видят?

— Вечером у него намечалось свидание с девушкой, о которой он всегда мечтал.

Альбина поморщилась. Бобриков тоже заразился фальшью. Эта болезнь распространялась в суде быстрее, чем ковид. Мог бы прямо сказать, с кем, по его мнению, планировал встретиться Максим, а не давать прокурору шанс для очередного удивленного вопроса:

— Как интересно! Вы случайно не знаете, кто эта прекрасная дама?

— Конечно, знаю. Это Альбина, они с Максимом еще со школы дружили. Он всегда жалел, что ее упустил.

Наташа предупреждала, что последует за этим, но Альбина все равно оказалась не готова. Головы присяжных мигом повернулись к ней. Взгляды осуждающие, упрекающие — теперь они ненавидели ее еще больше. Она вернула маску на лицо и глянула в зрительный зал, где среди пустующих кресел сидели Валентина Степановна, мать Максима, и Света, его вдова. Чуть в стороне устроилась Ксюша, сестра Сережи. Она давала показания перед Бобриковым, и судья позволила ей остаться.

Ксюша показала Альбине большой палец. Что это значит: «Отлично держишься, не сдавайся. Никто не поверит этому идиоту» или «Мутила одновременно с двумя мужиками? Дай пять»? От Ксюши можно было ожидать и первого, и второго. Но Альбину волновало мнение другого человека — она тщетно пыталась поймать взгляд Светы.

Бывшая подруга смотрела прямо, словно боялась случайно встретиться глазами с той, кому когда-то доверяла. Альбина вцепилась в край стола, чтобы почувствовать хоть какую-то опору. Только бы не расплакаться, только бы не дать присяжным повод думать, что она раскаивается за интрижку с Максимом. Интрижку, которой не было.

В носу защипало. Она не справится, не вынесет это в одиночку. Сейчас, как никогда, ей нужен друг! Вот только друзей у Альбины больше не осталось. Разве что Наташа — почти сестра. Они росли вместе, защищали друг друга, и ради Альбины Наташа втоптала бы в землю любого. Но душевные разговоры — не ее сильная сторона.

А вот Максим умел слушать. Кто бы знал, как Альбине его не хватало! Света перестала с ней общаться, поверив в интрижку, которую выдумал Бобриков. Сережа тоже не желал ее видеть — и имел на это полное право. Она сама все сломала. Разрушила связи с самыми близкими людьми и не представляла, как это исправить.

Безнадежность выкачивала из легких воздух, дышать в маске становилось все тяжелее. Но Альбина держалась. Нельзя раскисать, она должна быть сильной хотя бы ради Сережи. Ведь ему куда тяжелее, чем ей.

Захотелось прижаться к мужу, закрыть глаза и не думать, не паниковать — наслаждаться безопасностью и покоем. Сережа всегда находил решения, в любой ситуации знал, как поступить. Надежнее человека попросту не существовало! Но она умудрилась загнать его в ситуацию, из которой не было выхода. Неудивительно, что он злился, она это заслужила. Сумеет ли он когда-нибудь ее простить?

— Александр Дмитриевич! — продолжал расспросы прокурор. — Расскажите, пожалуйста, все, что вам известно о свидании, которое намечалось у убитого с подсудимой?

Бобриков посмотрел в их сторону, вид у него был растерянный. Он как бы говорил: «Ребят, я знаю, что ломаю вашу жизнь, но у меня нет других вариантов».

Альбина ответила ему пристальным взглядом: «Есть. У тебя есть как минимум один вариант — сказать правду».

Он врал не во всем: Альбина и в самом деле познакомилась с Максимом в старших классах, они дружили много лет, какое-то время встречались, но потом разошлись. Альбина полюбила Сережу, Максим женился на Светлане. Первая любовь переросла в дружбу, и больше никогда, ни разу в жизни они не переступали черту.

Она долго размышляла, пытаясь понять, зачем Сашка придумал эту историю? Почему соврал следователю? Почему пришел сюда и снова врет? Никакого свидания Альбина не планировала! Ни в тот вечер, ни в какой-либо другой. Но Бобриков утверждал обратное. Зачем ему это?

Существовало всего два логичных ответа: либо он сам был замешан в убийстве, либо за эти показания ему заплатили. Но кто?

— Я ж говорю, Максим всегда испытывал к Альбине чувства, они встречались, когда в школе учились. Я не знаю, кто кого бросил, но Максим часто рассуждал о том, что жизнь сложилась бы иначе, останься он с Альбиной. И вот в тот день…

— Извините, что прерываю. — Прокурор сложил ладони в умоляющем жесте, демонстрируя, как ему не хочется останавливать столь романтичный рассказ. — О каком дне идет речь?

— Третье февраля восемнадцатого. День смерти Максима.

— Спасибо. Продолжайте, пожалуйста.

— В тот день он прибежал ко мне в будку.

Кто-то из присяжных громко хмыкнул.

— Логично. Если есть Бобиков, должна быть будка, — прокомментировал Сережа.

Наташа хихикнула, Вероника прижала ладонь к маске, со стороны присяжных донеслись смешки.

Судья вымученно посмотрела на прокурора. Альбина мысленно приготовилась к стуку — Ханеш любила поколотить молотком по подставке. Спасибо, что сейчас этого не сделала — каждый резкий звук отдавался головной болью.

— Простите, куда убитый прибежал? — уточнил прокурор дрогнувшим голосом. Похоже, очень старался не смеяться.

— Ну, в нашу будку.

Наташа громко хрюкнула. Альбина не сомневалась — это тоже переигровка, попытка выставить Бобрикова шутом. Кто будет всерьез воспринимать свидетеля, над которым все смеются?

Судья схватилась за молоток. Бобриков наконец смекнул, что происходит:

— Что смешного-то? Будка она и есть будка. Небольшое помещение, где охранники дежурят. Как его еще назвать?

— Сторожка, — подсказал прокурор.

— Ну пусть будет сторожка.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Хорошо. Я… а на чем я остановился?

— Вы рассказывали, как третьего февраля убитый пришел к вам в сторожку.

— Прям такой весь убитый и пришел, — проворчала Наташа, выделяя что-то маркером в документах. — Думается мне, что в тот момент он был еще живым. Убитые обычно не ходят.

Судья, к счастью, ее реплику не услышала, вернула молоток на стол и снова взяла ручку: тук-тук-тук.

Бобриков продолжил:

— Максим показал мне сообщение от Альбины, она написала, что в семь часов хочет встретиться у него в кабинете. И намекала, ну, это… ради чего хочет встречаться.

Присяжные снова посмотрели на Альбину, как стайка уточек: куда бросают хлеб, туда они и поворачивают головы. Хоть кто-нибудь из них способен сомневаться? Способен задать простой вопрос: что, если Бобриков врет?

— Александр Дмитриевич, постарайтесь, пожалуйста, хотя бы примерно воспроизвести текст этого сообщения.

Альбина стиснула зубы, очень хотелось подскочить и заорать: «Не было никакого сообщения! Не было!»

Наташа просила ее держаться. Объясняла, как важно вести себя достойно и не прослыть истеричкой. Альбина никогда истеричкой не была, но сейчас отдала бы все на свете, чтобы отвесить этому вруну хорошую оплеуху.

— Ну там было что-то вроде: я давно откладывала этот разговор, но больше не могу сдерживать чувства. Ты мне нужен, и я знаю, как нужна тебе. Давай сегодня вечером все обсудим. Буду ждать в семь вечера в твоем кабинете.

Прокурор выдержал театральную паузу, давая присяжным возможность переварить услышанное, после чего продолжил:

— Вы уверены, что это сообщение прислала подсудимая?

— Ну да. Уверен.

— Поясните, пожалуйста, откуда вам это известно?

— Ну так это… от Максима.

— Спасибо. Мы, конечно же, проверили телефон убитого. Дело в том, что там и в самом деле присутствует переписка с подсудимой, но последнее сообщение датировано… — прокурор раздвинул бумаги на столе и выудил один листок, — датировано первым января. Поздравление с Новым годом. Других сообщений нет ни в одном мессенджере. Но вы утверждаете, что сообщение было.

— Точно было! Я же его видел!

— Как думаете, куда оно подевалось?

Наташа что-то негромко пробурчала, но протестовать не стала. И в самом деле, какой смысл? Бобриков уже все самое важное сказал, а прокурор забрал у них козырь, объяснив присяжным, что в памяти телефона не нашли сообщение. Наташа заявила бы этот факт жестче, выставив Бобрикова на посмешище, но теперь придется собирать крохи после прокурора. У них оставалась последняя карта — в телефоне Альбины сообщение тоже не нашли. Нужно быть дураком, чтобы не сообразить: никакого сообщения не было!

— Да он сто пудов его удалил, чтобы Светка не спалила! Она же ревнивая, жуть.

Бобриков обернулся. Присяжные проследили его взгляд. Альбина готова была поклясться, что Света, оказавшаяся в центре внимания, мечтает провалиться сквозь землю, но подруга всегда умела держать удар, а потому смотрела прямо, словно не замечая взглядов.

— Ясно дело, Максим боялся это сообщение хранить, — врал Бобриков, — вот и удалил от греха подальше.

Альбина тщетно пыталась поймать взгляд Светы. Неужели она верит в эту чушь? Скорее всего. Как иначе объяснить ее отрешенность и нежелание здороваться в коридоре? О том, что Света может считать ее убийцей, Альбина даже думать не хотела.

— Спасибо. Александр Дмитриевич, у меня осталось всего несколько вопросов. Так уж вышло, что о сообщении знали только вы. Ни в телефоне убитого, ни в телефоне подсудимой его не оказалось.

— Вот же ж, — буркнула Наташа. Полетела к чертям последняя карта.

— Было сообщение, — настаивал Бобриков. — Мне-то какой смысл врать?

Хороший вопрос, за ответ на него Альбина отдала бы полцарства.

— Александр Дмитриевич, я в вашей правдивости не сомневаюсь. Но, возможно, кто-то еще сможет подтвердить ваши слова?

Бобриков закивал. Представление продолжалось.

— Ну так Шурик Шевченко подтвердит. Я ему в тот же день про их свиданку рассказал, говорит, буду по камерам следить за перемещениями, хоть дежурство пройдет не скучно.

— Шурик Шевченко — это кто?

— Мой сменщик. Вы его спросите, он все подтвердит.

Конечно, подтвердит, кто бы сомневался. Альбина читала показания Шевченко и прекрасно знала, что он тоже солжет.

Сашка и Шурик — два самых больших сплетника во всей больнице, их любимым развлечением было искать на камерах что-нибудь неприличное, а потом показывать другим и ржать. Над медперсоналом не издевались, по крайней мере публично, но вот пациенты, ковыряющие в носу или чешущие интимные места, — всегда пожалуйста. Сережа с Максимом тоже частенько вместе с ними ржали. Мужики, что с них взять? Сережа полагал, что Сашка и Шурик — его закадычные приятели, а теперь они подставляли его в убийстве.

— Спасибо. У обвинения больше нет вопросов.

Прокурор вернулся за свой стол.

— Потерпевшая, — судья обратилась к Свете, — у вас будут вопросы?

Света посмотрела на Альбину. Сколько холода и неприязни было в этом взгляде!

— Нет вопросов, ваша честь.

— Защита? — Судья посмотрела в их сторону.

— Нет, ваша честь, — ответил адвокат Сережи.

Наташа встала.

— У меня есть вопросы.

Судья глянула на часы. Наверняка желание покурить боролось в ней с желанием побыстрее расквитаться с Бобриковым.

— Хорошо, задавайте. Отпустим свидетеля и отправимся на перерыв.

Лучше бы она объявила перерыв сразу. Наташа говорила, что нет ничего хуже, чем допрашивать свидетеля, когда все мечтают о кофе, а Ханеш — о сигарете. Присяжные пропустят половину мимо ушей, судья будет торопиться и отметать протесты. Но, увы, выбора не было.

Пока Наташа собирала со стола бумаги, Альбина достала из сумки обезболивающее, закинула таблетку в рот и проглотила. Голова болела все сильнее. Жаль, не захватила воду.

— Держи. — Вероника протянула ей бутылку. — Голова болит?

— Да. Спасибо!

Альбина запила таблетку и вернула маску на лицо. Наташа тем временем приступила к допросу:

— Александр Дмитриевич, вы рассказали, что сообщение о якобы намечающемся свидании прислала Альбина Власенко. Когда уважаемый прокурор спросил… — она заглянула в блокнот, — «Поясните, пожалуйста, откуда вам это известно?» — вы ответили: «Ну так это… от Максима». Поясните, пожалуйста. Что именно Подставкин вам сказал? Постарайтесь вспомнить его слова как можно точнее.

Бобриков почесал затылок.

— Ну я… столько времени прошло. Прям дословно не вспомню.

— И тем не менее. Не торопитесь, нам важны все детали.

— Ну сначала Максим показал мне сообщение.

— Так. Вы обратили внимание на имя отправителя?

— Я… нет. Только текст прочитал. Там про свидание, я уже рассказывал. Ну я Максиму говорю: Светка, что ли, насчет развода передумала? А он так на меня посмотрел: типа, ляпнешь тоже. Ну сразу стало ясно, что сообщение не от Светки…

Взгляды присяжных снова устремились в зрительный зал. Света их по-прежнему не замечала.

— …а сообщение это… Я ему говорю: если не от Светки, то от кого? А он так бровями поиграл. — Бобриков бездарно попытался повторить фирменный взгляд Максима. — Ну я и понял. Спрашиваю: неужели Альбина? Он кивнул и палец к губам прижал. Вот. Так все и было.

— Кивнул и прижал палец к губам, — повторила Наташа, глядя на прокурора. Тот листал какие-то бумаги. — Давайте все-таки уточним. Подставкин сказал вам, что сообщение было от Альбины? Или вы пришли к такому выводу самостоятельно, исходя из его кивка и прижатого к губам пальца?

Бобриков смотрел на нее, явно не понимая, чего от него хотят.

— Александр Дмитриевич, все очень просто. Постарайтесь вспомнить: Подставкин говорил вам, что сообщение прислала Альбина, или не говорил?

— Ну так, чтобы прям говорить, не говорил. Вроде.

— Не говорил. Значит, вы пришли к такому умозаключению самостоятельно?

— Ну да. Я же говорю, он бровями поиграл, потом кивнул, когда я спросил. И палец к губам прижал.

— Я вас поняла. Поиграл бровями, кивнул, прижал к губам палец. Но прямо не говорил. К тому же имя отправителя вы не видели.

Прокурор подскочил.

— Ваша честь! В связи со значительными расхождениями я прошу уважаемый суд позволить мне зачитать показания Бобрикова, данные в ходе предварительного расследования.

— Да-да, давайте зачитаем, — поддержала Наташа.

Прокурор уставился на нее. Похоже, он ожидал другую реакцию.

— Давайте зачитаем, — елейным голосом повторила Наташа. — Защита не возражает. Вдруг в предыдущих показаниях в самом деле найдется что-то важное.

Прокурор посмотрел на документы в руках, перевернул страницу. Сложно было не догадаться, что он попал в ловушку. Все это поняли, но пока никто не догадывался, в чем эта ловушка заключалась.

Альбина поймала себя на том, что от волнения отламывает давно уже потерявшие вид ногти. Наташа только что продемонстрировала, что Бобриков вполне мог все придумать, по крайней мере ту часть истории, в которой сообщение отправила именно Альбина. Максим этого не говорил!

Ханеш закрыла глаза и потерла переносицу.

— Обвинение, зачитывайте показания. Только поживей. У нас еще масса работы.

То ли ее тоже мучила головная боль, то желание покурить было нестерпимым.

— Да, ваша честь, конечно. — Прокурор прочистил горло, снова глянул на Наташу и прочитал: — «Максим показал мне сообщение и сказал, что оно от Альбины Власенко. В сообщении присутствовал сексуальный подтекст. Альбина назначила свидание на семь вечера». Эти показания свидетель дал следователю. То есть Подставкин прямо сказал ему, что сообщение было от подсудимой.

Судья сцепила пальцы в замок.

— Свидетель, каким показаниям нам верить? Тем, что вы дали во время предварительного расследования, или тем, что даете сегодня?

Бобриков растерянно смотрел на нее.

— Я… а в чем разница? Я же рассказал все как было.

— Однако в ваших показаниях имеются расхождения. Ранее вы сообщили, что убитый сказал вам, что сообщение было от подсудимой. Теперь говорите, что он просто кивнул. Как было на самом деле? Подставкин сказал или кивнул?

— Я… он кивнул.

— То есть сейчас вы помните лучше, чем… — Ханеш посмотрела на прокурора.

— Второго мая, — подсказал тот.

— Сейчас вы помните лучше, чем почти два месяца назад?

— Я… наверное. Я не помню.

Со стороны присяжных донеслись смешки.

— Вы не помните. Понятно. — Ханеш перевела взгляд на присяжных. — Уважаемые члены коллегии, я рекомендую принять во внимание показания, данные Бобриковым во время предварительного расследования. Свидетель говорил в спокойной обстановке, а сейчас он явно волнуется и может путать детали.

На этот раз хмыкнул адвокат Сережи, но судья этого не заметила.

— Защита, у вас еще есть вопросы?

— Всего один, ваша честь.

Наташа взяла со стола документ, лежащий тыльной стороной кверху.

— Александр Дмитриевич, что такое «странгуляционная борозда»?

Бобриков несколько раз моргнул:

— Я… какая борозда?

— Странгуляционная. Вам знакомо это слово? Если не знакомо, так и скажите, мы не на экзамене.

— Не знаю я, что это.

— То есть в своей обычной речи вы это слово не используете?

Бобриков помотал головой.

— Не используете. Что ж, тогда я, пожалуй, тоже кое-что зачитаю. Раз уж уважаемый прокурор получил разрешение огласить ваши предыдущие показания.

Прокурор вскинул голову, но возразить ему было нечего. Ловушка захлопнулась. Наташа с самого начала хотела озвучить показания Бобрикова. Но если бы попросила разрешения — прокурор бы протестовал. Поэтому она вынудила его ходатайствовать об оглашении показаний и теперь наслаждалась победой.

— Итак, вы заявили следователю следующее. — Наташа посмотрела на листок:

После попытки суицида на шее Максима осталась странгуляционная борозда, он прятал ее под воротником и говорил, что она напоминает об ошибке, которую он никогда не повторит.

— Это показания, которые вы дали, как верно заметил прокурор, второго мая. Выходит, тогда вы знали, что такое «странгуляционная борозда», а теперь не помните?

— Я… да не знал я!

— Ну как же? Вот ваша подпись: «С моих слов записано верно». Вы подписывали этот документ?

Бобриков вытер ладони о брюки и пробормотал:

— Подписывал. Но про борозду эту я не говорил. Просто следователь так записал.

— Следователь записал. Скажите, вы вообще читали протокол? В нем есть и про странгуляционную борозду, и про то, что Подставкин сказал вам, кто прислал то сообщение. А сегодня про борозду вы не знаете и не помните, чтобы Подставкин что-то говорил. Он просто кивнул, а вы, исходя из этого, сделали определенные выводы…

— Защита, мы вас поняли, — прервала ее Ханеш. — Умозаключения оставьте, пожалуйста, присяжным. У вас будут другие вопросы к свидетелю?

— Нет, ваша честь. Мне кажется, с этим свидетелем все предельно ясно.

— Господин Бобриков, вы можете быть свободны. Прервемся на полчаса и продолжим.

Судья все-таки долбанула молотком по подставке, Альбина сжала пальцами виски. Таблетка не успела подействовать, голова раскалывалась от боли.

Адвокат Сережи подошел к Наташе.

— Молодец! Размазала свидетеля. Я когда услышал, как он изъясняется, тоже понял, что показания за него следователь писал. Но как ты догадалась, что Подставкин не говорил о сообщении?

Даже Сережины конвоиры навострили уши. Всем было интересно.

— Из показаний его дружка, Шевченко, — ответила Наташа, сгребая документы в пакет. — Там мимоходом говорится, что Бобриков рассказал о свидании, на которое ему намекнул Подставкин. Меня заинтересовало это «намекнул», и я решила копнуть глубже. Как видите, не прогадала. Странгуляционная борозда закрепила эффект. Ясно же, что Бобик таких слов не знает.

— Надеюсь, присяжные все правильно поймут. — Вероника отодвинула стул, вставая.

Скрип ножек по полу послал в виски новую порцию боли.

— Я тоже надеюсь. — Наташа взяла сумку. — А теперь извините, я еще утром заприметила в автомате шоколадный круассан и теперь переживаю, что его кто-нибудь заберет, пока я тут с вами болтаю. Аль, кофе будешь?

— Мне не стоит, голова болит. Но воздухом я бы подышала.

— Я бы тоже с удовольствием воздухом подышал, — пробормотал Сережа.

Альбина обернулась. Они встретились взглядами впервые после того, как его заточили в СИЗО. Как же она соскучилась! По морщинкам вокруг его глаз, по кудряшкам, по колючей щетине. Сережа ей улыбнулся. Тоже впервые после ареста. Даже головная боль притихла, позволяя насладиться моментом. Альбина улыбнулась в ответ.

Сегодня они совершили прорыв. Вот бы еще нейтрализовать Шевченко! Тогда прокурор лишится всех козырей. Значит ли это, что у них есть шанс на победу? Альбина не знала, боялась даже об этом подумать. Но впервые после начала суда у нее появилась надежда.

Глава 7. Неожиданный свидетель

Ника вышла в коридор вслед за Семашко и Альбиной. В воздухе витал аромат кофе. В креслах у двери со стаканчиками в руках сидели Подставкины, старшая и младшая. Чуть поодаль пил кофе Якут, с недовольным видом изучая какие-то бумаги. Наверняка показания Бобрикова. Сам Бобриков уже сбежал. Сестра Сергея, Ксения, болтала по телефону, расхаживая взад-вперед и приковывая взгляды стройными ногами.

— Стерва малолетняя, — проворчала Семашко, направляясь к автомату.

— Прекрати, — одернула ее Альбина.

— Ладно-ладно, не малолетняя. Пусть будет стерва в самом расцвете лет. Так лучше?

Альбина поморщилась, но отвечать не стала.

— Я там подожду. — Она указала на открытое окно.

— Кофе точно не будешь?

— Точно.

Альбина направилась к окну, а Ника последовала к автомату за Семашко.

— Я смотрю, вы недолюбливаете сестру Сергея?

Семашко скормила аппарату пятисотрублевую купюру.

— А за что мне ее долюбливать? Всех подставила, и хоть бы хны.

Во время допроса Ксения рассказала, что это она придумала «мертвые души». Жаловалась на низкую стипендию, объясняла, что мать содержит ее в одиночку, а потому денег вечно не хватает. Приходится подрабатывать в ущерб учебе, экономить каждую копейку — в общем, жизнь студента тяжела, хоть вой. Альбина согласилась ей помочь и отдавала всю фиктивную зарплату, не оставляя себе даже процента. Но тем не менее это не снимало с нее вины. Она нарушила закон, а чем руководствовалась — уже вторично.

Семашко понажимала кнопки. Вожделенный круассан упал в ящик выдачи заказов.

— Давай договоримся…

Она ткнула на иконку капучино, аппарат загудел, перемалывая зерна, и остаток фразы превратился в звуковую кашу.

— Извините, не слышу. — Ника указала на уши. — Слишком много шума.

Семашко кивнула и забрала круассан. Они молча наблюдали, как аппарат готовит кофе. Когда шум стих, Семашко продолжила:

— Говорю, хватит мне выкать. Меня это нервирует. Когда я нервничаю, то много ем. А когда много ем, то толстею и снова нервничаю. — Она забрала стаканчик. — В общем, переходи на «ты», так всем спокойней будет.

— Договорились.

— Вот и ладненько. Я тебя не жду, круассан просится к мамочке в пузо. Так что догоняй.

Семашко направилась к Альбине. Ника передернула плечами: круассан просится в пузо. Надо же такое ляпнуть! Она купила двойной эспрессо, забрала стаканчик и тоже подошла к окну.

Через открытую створку дул приятный ветерок, солнце пряталось за облаками, а потому было не жарко. Семашко уже жевала круассан, Альбина наблюдала за людьми, прогуливающимися в сквере. Ника облокотилась на подоконник и опустила маску на подбородок.

— Наконец можно снять эту штуку. Учитывая, сколько времени мы проводим вместе, все бактерии и вирусы давно перемешались.

— Согласна. — Альбина уже была без маски. — Мне кажется, я скорее умру от кислородного голодания, чем от ковида.

— А я при любом раскладе помру от инфаркта. — Семашко отпила кофе. — Так что могу жрать круассаны, не заботясь о фигуре. Тем более что я стремлюсь к идеальной форме. Форме шара.

Ника улыбнулась лишь из вежливости. Понятно, что Семашко прикрывает комплексы юмором, но это скорее грустно, чем забавно. Налегать на сладости при такой работе вполне нормально. Нужно же как-то бороться со стрессом. Папа вон тоже пьет чай и с конфетами, и с сахаром, зато в очередной раз бросил курить. Лучше уж углеводы, чем никотин.

Альбина вовсе проигнорировала шутку, возможно, слышала ее не в первый раз. Повисла пауза. Все трое смотрели в окно, погруженные в свои мысли.

Ника думала о сообщении, которое якобы видел Бобриков.

— Интересно, было все-таки сообщение или нет? — Она глянула на Альбину и поспешно добавила: — Я не к тому, что ты его отправляла. Но, может, отправил кто-то другой? А Бобриков все неправильно понял?

— Я делаю ставку на то, что он врет, — жуя круассан, пробормотала Семашко. — Скорее всего, никакого сообщения не было.

— Но ведь в записке Подставкин признался, что изменял жене. Может, все-таки свидание намечалось, но с кем-то другим? Ведь с кем-то же он ей изменял.

Альбина откинула волосы за спину.

— Точно не со мной. Я не спала с Максимом и никакое сообщение не отправляла. И я не убивала его, если уж на то пошло. Махинации с зарплатами — да, моих рук дело, я сразу это признала.

— Зря, — вставила Семашко.

— Нет, не зря! Я виновата, вляпалась, как последняя дура. Сама напортачила, самой отвечать. Это я должна сидеть за решеткой вместо Сережи.

— Вот еще! За мошенничество с зарплатами? Учитывая, что все деньги отдавала этой девахе и ее дружкам?! — Семашко кивнула в сторону сестры Сергея.

— Не начинай! — Альбина развернулась спиной к подоконнику и скрестила руки на груди.

Но Семашко не отстала:

— Вечно тебе нужно всем помогать. И все вокруг этим пользуются.

Альбина не реагировала, но Семашко, похоже, требовался зритель. Она продолжила, обращаясь к Нике:

— У них там не больница, а шоу акробатов. В том смысле, что каждый крутится как может. Сын секретаря якобы работает экономистом на полставки. Кадровичка устроила сестру на вечно свободную вакансию документоведа. Медсестры, санитары, лаборанты числятся на двух-трех должностях и по бумагам работают по сто двадцать часов в неделю.

Альбина покачала головой.

— По-другому в больнице бы вообще никто не работал. Попробуй проживи на оклад медсестры.

— А я и не пытаюсь выставить твоих коллег негодяями. Пусть воруют, мне-то что? Я лишь говорю, что ты ничего выдающегося не сделала. Просто попала под раздачу, потому что следователю нужен был мотив.

— Меня это не оправдывает.

В этом Ника была согласна с Альбиной. Нельзя нарушать закон просто потому, что все вокруг так делают. Интересно, не об этих ли махинациях писала таинственная Милена?

Семашко махнула рукой.

— Тони в своем чувстве вины, если тебе так легче. А я выпью за обезвреживание Бобика. Между прочим, я это заслужила. — Она отсалютовала стаканчиком.

Ника пожалела, что оставила стример прикрепленным к трибуне. Без него приходилось быть очень внимательной. Постукивание в висках сигнализировало, что ей тоже скоро понадобится обезболивающее.

Альбина все еще стояла, скрестив руки на груди. Семашко доедала круассан. Похоже, для них в порядке вещей были такие перепалки, их отношения явно выходили за рамки «адвокат — клиент».

— Судя по всему, вы давно знакомы?

Семашко облизала испачканный в шоколаде палец.

— Ага. Росли в одном дурдоме.

Ника вопросительно вздернула брови. Она опять не расслышала?

— В детдоме, — пришла на помощь Альбина. — Дружим с младших классов.

— Это заметно.

— Что мы детдомовские? — заржала Семашко.

Ника потихоньку привыкала к ее чувству юмора.

Альбина закатила глаза.

— Ты невыносима.

— Но за это ты меня и любишь, правда? — толкнула ее бедром Семашко.

Альбина положила голову ей на плечо.

— Без тебя я бы уже давно рехнулась.

Таких разных людей, как эти двое, стоило поискать, но при этом они вели себя как сестры: ссорились, тут же мирились, поддерживали друг друга.

— Прорвемся, Аль. Я обещала, что вытащу тебя из этой жопы. Значит, вытащу. Бобика размазала, Якут вон до сих пор в шоке. И остальных размажу. Не дрейфь.

Якут словно почувствовал, что говорят о нем: бросил на них быстрый взгляд и снова уткнулся в бумаги.

— Спасибо, — вздохнула Альбина. — Впереди допрос Шевченко. Не представляю, как это вынести.

Показания второго охранника были не менее важны, чем показания первого. Папа, в отличие от Семашко, не собирался никого размазывать и решил пока придержать информацию о штрафе за превышение скорости. Надеялся, что, предъявив доказательства в конце процесса, не оставит прокурору возможности их опровергнуть.

— Шевченко заявит, что тем вечером видел Сергея в больнице, — напомнила Ника.

Альбина выпрямилась, убирая голову с плеча Семашко.

— Не верь ему! Сережа был у мамы в Кабардинке. Это подтверждают данные с его телефона и штраф.

— Вот бы ты себя с таким энтузиазмом защищала! — Семашко скомкала упаковку от круассана и бросила в урну. — Штраф и в самом деле может сработать. Семен Анатольевич предъявит квитанцию в конце процесса и этим осюрпризит прокурора. Не терпится посмотреть на это шоу. А вот данные с телефона мало чем помогут. Следователь умудрился трактовать их самым извращенным образом.

— Присяжные не идиоты, — заметила Ника. — Должны понять, что Сергей оставил рабочий телефон в кабинете, а личный взял с собой.

Семашко криво улыбнулась.

— Ну как тебе сказать? Может, они и не идиоты, но кто знает, что у людей в голове? Если Шевченко окажется таким же горе-свидетелем, как Бобик, то план Семена Анатольевича сработает. Но если присяжные поверят охраннику… — Она не договорила. И без того было ясно, что в этом случае Сергея ждет тюрьма.

Альбина обняла себя за плечи.

— Мама Сережи подтвердит, что он был в Кабардинке.

— Ну да, ну да. Я не то чтобы очень хорошо разбираюсь в мамах, но слышала, что многие из них сделают что угодно, чтобы своему дитятку помочь. К Шевченко в этом смысле доверия больше: с точки зрения следствия ему, как и Бобрикову, врать незачем.

— Но он врет!

Семашко развела руками. Она права, присяжные быстрее поверят непричастному к делу охраннику, чем матери подозреваемого.

— Нужен еще один свидетель… — пробормотала Альбина. — Тот, кто видел Сергея тем вечером в Кабардинке и сможет это подтвердить.

Ника отпила кофе и скривилась. Мало того что тот остыл, так еще и ощущался привкус бумажного стаканчика.

— Да уж, такой свидетель нас бы выручил. Но Сергей не помнит, чтобы с кем-то встречался. Столько времени прошло.

— Да, конечно… но я могу позвонить Егору.

Ника и Семашко ответили одновременно:

— Кто такой Егор?

— Никому ты звонить не будешь! Ты под подпиской, помнишь? Хочешь стать ближе к мужу и тоже загреметь в СИЗО?

До Ники только теперь дошло, что именно предлагает Альбина.

— Нет, это не вариант. Врать мы не будем.

— Но Егор в самом деле мог видеть Сережу! Это его школьный приятель. Владеет сетью аптек на побережье. Сережа иногда у него подрабатывает. Может, в тот вечер он был в аптеке? Может, у Егора остались какие-то записи?

«Или он сумеет эти записи сфабриковать», — добавила невысказанное вслух Ника. Если бы Сергей и в самом деле работал тем вечером в аптеке, он бы давно об этом сообщил.

Семашко смяла стаканчик.

— Повторяю еще раз: ты никому звонить не будешь.

— Я сама решу.

— Аль, ты наш уговор помнишь? Я работаю, ты мне не мешаешь. Так что завязывай.

В этой перепалке Ника была на стороне Семашко. Не хватало еще, чтобы Альбина уговорила свидетеля соврать.

— Давайте поступим проще. Я поговорю с папой, и он сам свяжется с этим Егором.

«Так, по крайней мере, мы будем уверены, что никто не обеспечит Сергею ложное алиби».

— Согласна. — Семашко пристально смотрела на Альбину. — Аля?

Альбина облокотилась на подоконник.

— Хорошо. Я найду для вас телефон Егора.

— И? — не отставала Семашко.

Альбина сжала губы и с явной неохотой продолжила:

— И не буду сама ему звонить.

Ника подозревала, что она согласилась, только чтобы от нее отстали, но на деле своего решения не изменила — позвонит другу Сергея при первой возможности.

— Ой! — внезапно спохватилась Альбина и умоляюще посмотрела на Нику. — Только, пожалуйста, не говори Сереже, что это я про Егора рассказала. Он не знает, что я в курсе его подработки.

Щеки Альбины порозовели. Семашко склонила голову набок:

— Та-а-ак, это уже интересно. Я бы хотела услышать всю историю.

Альбина глянула на Нику, словно решая, стоит ли говорить при ней. Ника не ушла бы ни за какие коврижки. Семейные секреты перестают быть личным делом, когда речь заходит о судебном процессе. Сергей подрабатывал где-то втайне от жены, это может быть важно.

— Господи, я такая дура. — Альбина закрыла лицо ладонями, отворачиваясь к окну.

Ника и Семашко обменялись взглядами и почти одновременно облокотились на подоконник слева и справа от Альбины.

— Рассказывай! — потребовала Семашко.

Альбина пробормотала что-то, все еще закрывая лицо. Семашко положила ладонь ей на спину.

— Я, конечно, не знаток семейных отношений, но вроде ревновать — это нормально. Признак большой любви, все дела.

Альбина убрала руки от лица, и теперь Ника ее понимала.

— Я не просто ревновала. Я была уверена, что он мне изменяет. Сережа каждые выходные мотался к маме, и я подозревала… господи, какой стыд.

— Все нормально, никто тебя не осуждает. Наталья права, в ревности нет ничего постыдного. — Ника и в самом деле так считала. Ну приревновала Альбина Сергея, что тут такого?

— Да не в ревности дело! Я за ним следила. Купила билет на автобус и поехала в Кабардинку. Прокралась к дому его мамы, думала, увижу, что Сережа там, и уеду.

— Но его там не оказалось? — догадалась Семашко.

Альбина кивнула.

— Он был в аптеке. Подрабатывал грузчиком. — Она сжала кулаки. — Три года прошло, а я ему так и не призналась. Сережа пахал как проклятый, чтобы помогать маме и сестре, все деньги им отдавал, а я вела себя как дура!

Семашко обняла ее за плечи.

— Знаешь, я даже немного разочарована. Подумаешь, впала в паранойю и устроила слежку за мужем. Вероника не даст соврать, мы ожидали большей драмы.

Альбина в самом деле преувеличивала. Да, ситуация не из приятных, но далеко не конец света.

— Я одного не пойму, — продолжила Семашко. — Как ты поняла, что он в аптеке? Почему вообще туда пошла?

Альбина шумно выдохнула.

— Ксюша застукала, как я вокруг дома брожу. Обо всем догадалась и отвела меня в аптеку.

Ника глянула на сестру Сергея, устроившуюся в кресле недалеко от Подставкиных. Семашко тоже обернулась.

— Значит, эта малолетка поняла, что ты шпионишь за мужем? — Она перевела взгляд на Альбину и прищурилась. — Только не говори…

Альбина опустила голову.

— Да твою ж мать! — Семашко стукнула ладонью по подоконнику. — Ты серьезно?

Ника уже ничего не понимала. Альбина снова закрыла лицо руками, из ее бормотания было понятно лишь: «Дура».

Ника вопросительно посмотрела на Семашко.

— Эта дрянь ее шантажировала. Ты поэтому согласилась на «мертвые души»?

Альбина не ответила, но это и не требовалось. По ее красным щекам и опущенной голове все было ясно.

Надо же, на допросе Ксения выглядела робкой, взволнованной, вызывала жалость историями о тяжелой студенческой доле. Сложно поверить, что эта девушка шантажировала Альбину.

— Аля, это просто… гр-р-р! — Семашко растопырила пальцы, словно хотела кого-то задушить. — Я же просила все мне рассказывать! Что еще ты скрываешь? Эта стерва была знакома с Подставкиным? Может, это с ней у него был роман?

Альбина открыла рот, застыла на пару секунд и прошептала:

— Что ты несешь?

— Ну а как я должна реагировать?! Сколько раз объясняла, что между нами не должно быть секретов! Иначе я не смогу тебя защитить.

— Но что бы изменило, если бы я…

— Я бы по-другому построила допрос. Показала бы, что эта девица не святая. Намекнула, что в ее сторону тоже стоит посмотреть. Может, она прикончила Подставкина, чтобы скрыть вашу аферу?

— Что за бред…

— Почему же? Она бывала в больнице. — Семашко принялась загибать пальцы. — У нее имелся мотив. Она могла забрать записку.

— Да кто угодно мог ее забрать! — Альбина умоляюще посмотрела на Нику. — Хоть ты ей скажи! Ксюша не убийца.

После истории о Титове, обеспечившем подозреваемой алиби, Ника была готова поверить в самые невероятные сценарии.

— Речь давно уже не о том, кто убийца, — хмыкнула Семашко, отряхивая крошки с платья. — Главное, чтобы присяжные поверили, что это не ты. Лично я, чтобы заставить их сомневаться, готова ткнуть в первого встречного. Хоть в жену убитого, хоть в этого Бобика, хоть в сестрицу твоего мужа.

— Не надо тыкать в Свету. И в Ксюшу тоже.

Семашко закатила глаза.

— Господи, дай мне сил это вынести. Все вокруг белые и пушистые. Так получается? Бобик, по-твоему, тоже святой?

Альбина помассировала пальцами лоб.

— Я не знаю. Я уже ничего не понимаю. Он врет, но я не думаю… не знаю. С другой стороны, кто-то же это сделал.

— То есть ты допускаешь, что Подставкина убил Бобриков? — спросила Ника.

— Наверное, да. Если кого-то выбирать… то Бобрикова или Шевченко. Они не были друзьями Максиму, скорее, как стервятники, тянули его на дно. Максим мучился из-за той ошибки, знал, что виновен в смерти пациента, боялся потерять работу или получить срок. Он и раньше пил, но после того случая совсем скатился. Я просила его остановиться, все просили, но… — Альбина сжала пальцами переносицу. — Он напивался, засыпал в кабинете, любой мог туда зайти и забрать записку. Сережа уверен, что все это время она хранилась там. Он сам отдал ее Максиму после той попытки повеситься.

— Да, он рассказывал. И про записку, и про то, что ты часто отвозила Подставкина домой.

Альбина закрыла глаза.

— Мы были друзьями. Я просто хотела помочь. Будила его, как могла приводила в чувство, просила остановиться. Я и с Сашкой Бобриковым говорила, умоляла не подстрекать Максима, но ему было наплевать. Ему и Шевченко. Они всегда крутились рядом, приносили выпивку, устраивали совместные посиделки. Максим не мог этому противиться. Я не знаю, кто его отравил, но та попытка Максима повеситься — на совести Сашки и Шурика. Если бы только они его не спаивали…

«Ничего бы не изменилось, — подумала Ника. — Подставкин бы попросту нашел других собутыльников».

Однако откровение Альбины натолкнуло ее на еще одну мысль. В вечер убийства Подставкин пил в чьей-то компании. Учитывая, что он часто зависал с Шевченко и Бобриковым, кто-то из них вполне мог принести ту бутылку. Так что возможность налицо, но как быть с мотивом? Если бы речь шла о непреднамеренном убийстве, то вопросов бы не осталось: напились, что-то не поделили, и все закончилось плачевно, — папа рассказывал, что такие истории не редкость. Но убийство спланировали заранее: подмешали нитроглицерин, подменили бутылку, опоили Подставкина, подложили предсмертную записку. Зачем это Бобрикову и Шевченко?

К слову о Шевченко, странно, что он до сих пор не явился. По-хорошему, уже должен сидеть под дверью, ожидая допроса, однако новых действующих лиц в коридоре не прибавилось.

Семашко вдруг хлопнула ладонью по подоконнику. Ника с Альбиной вздрогнули.

— Вот же ж! Простите, девочки, но я вас оставлю. Мне нужно кое-что обсудить с Якутом.

Она запустила стаканчик в урну и направилась к прокурору, все еще погруженному в изучение документов.

Ника вопросительно посмотрела на Альбину, та пожала плечами.

— Понятия не имею. Наташа настаивает, чтобы я ей все рассказывала, но в обратную сторону это не работает. Может, пойдем в зал? Заседание вот-вот начнется.

Ника глянула на экран телефона: отведенные Ханеш пятнадцать минут практически истекли. Она аккуратно поставила стаканчик в мусорку, чтобы не расплескать почти нетронутый кофе.

— Идем.

В зале все было по-прежнему: папа читал какие-то документы, Сергей скучал в «клетке». Его сестра уже заняла свое место и, покачивая ногой, что-то изучала в телефоне.

Спустя пару минут вошли Подставкины, старшая и младшая, вскоре вернулись присяжные. Дверь судейского кабинета открылась, Ханеш, как всегда, явилась в сопровождении табачного «аромата». Якут и Семашко последними поспешно заняли свои места.

Ханеш дождалась, пока они сядут, и продолжила заседание:

— Секретарь сообщила мне, что свидетель Шевченко не явился. Обвинение, вам известно, что произошло?

Якут поднялся.

— Известно, ваша честь. Свидетель только что позвонил и сообщил, что его госпитализировали с подозрением на коронавирус.

Ника непроизвольно поправила маску и заметила, что папа сделал то же самое.

Ханеш постучала ручкой по столу.

— Что ж, будем надеяться, обойдется без осложнений, и он сможет присутствовать на следующем заседании. Получается, у нас осталось время. Закончим пораньше или, возможно, обвинение или защита желают зачитать что-то из материалов дела?

— Разрешите, ваша честь? — поднялась Семашко.

— Что у вас?

— Я бы хотела вызвать свидетеля. Он не указан в обвинительном заключении, но тем не менее явился в суд, и я бы хотела задать ему пару вопросов.

Это было неожиданно. Ника не видела в коридоре посторонних. Может, свидетель только что подошел?

Ханеш облокотилась на стол.

— Где ваш свидетель? Почему его нет в списке?

Папа рассказывал, что судья обязана вызвать свидетеля, уже явившегося в суд. Адвокаты этим пользуются и приводят на заседание тех, чьи показания очень важны для защиты и невыгодны обвинению. Если заявить о таком свидетеле заранее, судья может его отвести, но когда человек пришел на заседание — будь добр, выслушай.

Однако в пандемию лазейка перестала работать: в суд теперь пускали по утвержденным спискам. Как Семашко удалось обойти систему?

— Я не планировала его допрашивать, — объясняла она. — Но сегодня всплыли новые обстоятельства. Вы верно заметили, у нас осталось время, а свидетель уже здесь. Я бы хотела допросить Ловкину Веронику. Вот она, рядом со мной.

Ника вскинула голову, папа подскочил.

— Возражаю, ваша честь! — Он повернулся к Наталье. — Ты что творишь?

— Ничего личного, Семен Анатольевич. Защищаю своего клиента.

— Адвокат, я услышу основание для протеста или мне самой догадываться? — поинтересовалась Ханеш.

По лицу папы было видно, что он перебирает все возможные варианты.

— Ваша честь, Ловкина присутствовала на процессе с самого начала и слышала всех свидетелей, а значит, ее показания не могут быть объективными.

Ханеш повернулась к прокурору.

— Ваше мнение?

— УПК рекомендует суду удалять свидетелей из зала заседания до момента допроса. Но это рекомендация, а не требование. Думаю, в данном случае мы можем сделать исключение и свидетеля допросить.

В отличие от всех остальных, Якут не выглядел удивленным. Не об этом ли Семашко так внезапно решила с ним поболтать? Неужели они сговорились и поэтому он не возражает?

Папа попробовал зайти с другой стороны:

— Ваша честь! Ловкина является моей помощницей, а значит, связана адвокатской тайной и не может раскрывать сведения, полученные от подсудимого.

Но и на этот аргумент Семашко заготовила ответ:

— Мои вопросы будут касаться сведений, полученных свидетелем до того, как она стала помощницей по этому делу. Хочу напомнить, что именно Ловкина управляла автомобилем, под колесами которого погиб Подставкин, так что она может прояснить некоторые детали.

— Еще возражения будут? — Ханеш взяла молоток.

Папа вернулся в кресло. Этот бой он проиграл.

— Нет, ваша честь.

Сердце в груди Ники бешено стучало. Что происходит? Что задумала Семашко?

Прокурору явно нравилось происходящее, даже маска не скрывала его довольную улыбку.

— У меня тоже нет возражений, ваша честь.

Ханеш стукнула молотком по подставке.

— Тогда к свидетельской трибуне приглашается Ловкина Вероника.

Глава 8. Раскол в лагере защиты

Ника подошла к свидетельской трибуне. Сердце колотилось, как мячик во время чемпионата по пинг-понгу. Якут что-то объяснял, его голос звучал приглушенно, сливаясь в неразборчивую кашу: «круг вопросов», «относимость», «коллегия»… Ханеш кивнула, дала какие-то распоряжения приставу, и присяжные вслед за ним потянулись к совещательной комнате. Ника не слышала шагов, не слышала скрипа стульев, хлопка дверью — все происходило как в тумане, густом, сковывающем, поглощающем звуки.

— Обвинение, что вы хотели добавить? — прорвался сквозь туман голос Ханеш.

Ника сжала пальцами трибуну. Надо собраться! Семашко застала ее врасплох, но об этом можно подумать позже. Сейчас важно одно: ее вызвали на допрос. В этом нет ничего страшного. Она расскажет все, что знает, ей нечего скрывать, а значит, не о чем волноваться. Но почему тогда адвокат Альбины действовала исподтишка? Почему не предупредила заранее?

— …на этом факте защита пыталась сыграть во время допроса потерпевшей, — разглагольствовал Якут. — Эти сведения были признаны не относящимися к делу. Поэтому я бы хотел попросить уважаемый суд предостеречь защиту от вопросов, затрагивающих эту тему.

Ханеш повернулась к адвокатам.

— Защита, ваше мнение?

— Не возражаю, ваша честь, — ответила Семашко.

Туман потихоньку отступал, звуки возвращались, обретая четкость.

— На усмотрение суда, ваша честь, — буркнул папа, торопливо пролистывая какие-то бумаги. Наверняка пытался разгадать план Семашко.

— Свидетель, — на этот раз Ханеш обратилась к Нике, — вам запрещается в своих ответах каким-либо образом касаться того звонка. Вам это понятно?

Ника растерянно посмотрела на нее. Какого еще звонка?!

— Простите, ваша честь, я не до конца поняла. Не могли бы вы разъяснить еще раз?

Ханеш нахмурилась. Не хватало еще, чтобы она решила, будто Ника издевается или тянет время.

— Я не расслышала, — быстро добавила она. — Когда все говорят одновременно, я не всегда улавливаю смысл, а из-за масок не могу читать по губам.

Взгляд Ханеш смягчился.

— Во время допроса вам понадобится сурдопереводчик?

Можно было соврать: пока переводчика найдут, они с папой все обсудят и придумают тактику. Но Ника бы на такое не решилась. Врать в суде — не самая лучшая идея, особенно когда ноги трясутся и ладони потеют.

— Нет, спасибо, я не владею языком жестов.

— Тогда мы можем использовать письменную фиксацию вопросов. Это поможет?

Ника представила, как ей передают записки с вопросами, как она их читает, а потом отвечает вслух — это было унизительно, словно она беспомощная калека, неспособная нормально общаться. Еще как способна! Просто окружающим стоит быть тактичнее.

— В этом нет необходимости. Достаточно, чтобы тот, кто задает вопросы, снял маску и говорил, глядя на меня. Как вы сейчас.

Судья кивнула.

— Значит, так и поступим. Теперь по поводу звонка. Незадолго до аварии, в которой Подставкин погиб, ему позвонили из дома. Судом признаны не относящимися к делу сведения о том звонке, поэтому вам запрещается в своих показаниях касаться этой темы. Вам это понятно?

— Да, ваша честь.

Значит, Якут беспокоится, что она снова заговорит о возможной причастности Подставкиной к смерти мужа. Теперь ясно, почему вывели присяжных.

— Повторите. Я должна убедиться, что вы правильно поняли.

Ника почувствовала, как краснеет. Ее словно проверяли на профпригодность! Другие свидетели такой тест не проходили. Она вздернула подбородок и отчеканила:

— Подставкину кто-то звонил незадолго до аварии. Я не должна касаться этой темы.

— Хорошо. — Ханеш сделала паузу, видимо, обдумывая, всё ли учла, и распорядилась: — Пристав, пригласите, пожалуйста, членов коллегии обратно в зал.

Пока присяжные занимали свои места, Ника пыталась поймать взгляд папы. Ей нужна была его поддержка, его уверенность. Если он не переживает из-за предстоящего допроса, ей тоже не о чем переживать. Но папа не замечал ее мысленных призывов: что-то читал, подчеркивал, перелистывал страницы. Тревога снова активизировалась, в горле пересохло, звуковой туман нарастал. Ника сильнее вцепилась в трибуну. Надо собраться!

Допрос тем временем начался. Семашко встала из-за стола, сняла маску.

— Вероника Семеновна, расскажите, пожалуйста, все, что вам известно об обстоятельствах смерти Подставкина.

Она говорила медленно и внятно. Ника поняла каждое слово, неясно было одно: зачем адвокат Альбины затеяла это?

— В тот вечер я возвращалась домой с работы.

— Уточните дату, пожалуйста.

— Третье февраля две тысячи восемнадцатого.

День, который невозможно забыть. Именно тогда Нику вышвырнуло из привычной жизни, а всем планам, мечтам и надеждам пришел конец.

— Итак, вы возвращались домой с работы…

— Да. Я ехала домой, когда кто-то выскочил на дорогу. Я не успела ничего сделать, и произошла авария.

Между тем, что говорила Ника, и картинками, которые подкидывала память, была огромная разница. Слова звучали сухо, безэмоционально, простое перечисление фактов. Воспоминания же оглушали четкими звуками: визг тормозов, собственный крик, удар — и ослепляли яркостью: изгиб дороги, чья-то фигура, темнота, мигалки скорой, застывшее на дороге тело.

— Продолжайте, пожалуйста, — не отставала Семашко. — Расскажите о последствиях той аварии.

Ника снова посмотрела на папу. Он наконец поднял голову и едва уловимо кивнул.

Однажды, сидя в соседней комнате и делая вид, что учится, она подслушивала, как папа готовит к допросу клиента: «Говори коротко, не вдаваясь в детали. И не отвечай сразу, дай мне возможность возразить. А то ляпнешь что-нибудь, и я не успею вмешаться».

Поэтому, прежде чем ответить, Ника сделала небольшую паузу.

— В результате той аварии пешеход погиб, а я лишилась слуха.

— Личность пешехода установили?

Еще одна пауза.

— Да. Это был Подставкин Максим Анатольевич.

Семашко достала из папки какую-то бумажку.

— Ваша честь, я бы хотела ознакомить свидетеля с копией медицинского свидетельства о смерти Подставкина.

Пока пристав доставлял документ от Семашко к свидетельской трибуне, папа снял маску и ободряюще улыбнулся Нике. Растерянность и задумчивость на его лице уступили место уверенности. Неужели он раскусил план Семашко?

Адвокат Альбины тем временем продолжала допрос:

— Вероника Семеновна, прочтите, пожалуйста, пункт, выделенный желтым.

Ника взяла документ.

— «Смерть наступила на месте происшествия».

— Спасибо. И на другой стороне, пожалуйста, тоже выделено желтым.

— «Причина смерти: черепно-мозговая травма, полученная в результате ДТП».

— Спасибо. Скажите, пожалуйста, кто был признан виновником того ДТП?

— Аварию признали несчастным случаем.

Об этом уже рассказывал Титов, когда давал показания, тайком поглядывая на Нику, — боялся, что она через папу начнет задавать неудобные вопросы. Зря переживал. Папа сказал, что Ханеш их на пушечный выстрел к этой теме не подпустит. Поэтому Ника с Кириллом решили для начала пообщаться с таинственной Миленой, а потом думать, как быть с информацией о поддельном алиби Подставкиной.

Семашко взяла со стола еще какой-то документ, отложила и задумчиво произнесла:

— Выходит, Подставкин погиб в результате ДТП, признанного несчастным случаем. В результате того же ДТП вы лишились слуха.

«Верно подмечено, — подумала Ника. — Сейчас самое время спросить, почему я, пострадавшая в аварии, защищаю Сергея, якобы косвенно в этой аварии виновного? Если даже я не верю, что он убийца, почему в это должны поверить присяжные?»

Однако Семашко резко сменила тему:

— В материалах дела есть ваши показания от пятого мая этого года, данные следователю Голиченко. Расскажите, пожалуйста, своими словами суть той беседы.

Якут заметно напрягся: они очень близко подобрались к звонку, о котором соврала Подставкина. Но Ника не собиралась идти наперекор судье и поднимать эту тему.

— Следователь спросил, когда мы с Сергеем познакомились, я ответила, что в больнице после аварии. Он спросил, как часто Сергей меня навещал, я ответила, что пару раз в неделю. Также я сообщила, что Сергей пришел ко мне в гости вечером третьего мая. Следователь счел это давлением на свидетеля и упрятал Сергея в СИЗО. Вот и вся история.

— Вы сказали, что подсудимый пришел к вам в гости, — продолжила Семашко. — С какой целью?

Ника посмотрела на папу. Он напряженно ловил каждое слово.

— Сергей рассказал, что его подозревают в убийстве, и попросил уговорить моего отца его защищать.

— Что вы ответили?

Папа снова принялся перебирать документы. Что он там ищет? Почему снова выглядит взволнованным?

— Ответила, что подумаю.

— Подсудимый сообщил вам что-нибудь еще?

— Сказал, что невиновен.

«И что Подставкина не звонила в тот вечер мужу», — добавила Ника про себя, но вслух говорить этого не стала.

Семашко взяла блокнот, вгляделась в записи.

— А что он сообщил вам по поводу предсмертной записки Подставкина?

Сердце снова бешено застучало. Папа повернулся к Сергею, что-то спросил, Сергей замотал головой. Значит, он не говорил Семашко про тот разговор. Но как она узнала?!

Мысли заметались в голове в поисках ответа: как сказать правду и не подставить Сергея? Тем вечером он сообщил, что забрал записку из кабинета Подставкина. Папа решил сохранить это в тайне, ведь никто не поверит, что Сергей вернул записку. Но как Семашко узнала, что он открылся Нике?

— Мне повторить вопрос?

Взгляд у нее был уверенный, без тени сомнения. Десять минут назад они в дружелюбной обстановке пили кофе, а теперь Семашко использует Нику против Сергея. Что произошло? На нее повлияла беседа с Якутом? Или же она изменила тактику раньше? Что ее к этому подтолкнуло? Может, они коснулись чего-то важного во время беседы в коридоре?

Ника постаралась вспомнить, о чем они говорили. Альбина настаивала, что у нее не было романа с Подставкиным, потом вспомнила про друга Сергея и рассказала про шантаж Ксюши, еще они рассуждали о возможной причастности к убийству Бобрикова и Шевченко, которые устраивали попойки с Подставкиным… Вот оно! Они обсуждали записку!

— Вероника Семеновна, мне повторить вопрос?

Все встало на свои места. Альбина упомянула, что Сергей нашел записку и отдал Подставкину. Семашко не удивилась, потому что прекрасно об этом знала — наверняка, Альбина ей уже все рассказала. Возможно даже, Семашко настаивала, чтобы Альбина сообщила эти сведения прокурору, но Альбина не пошла бы против мужа. А вот ее адвокат, как она сама выразилась, готова была ткнуть в первого встречного, чтобы защитить своего клиента.

Первым встречным оказался Сергей, а Ника вручила Семашко указку, которой можно было ткнуть побольнее. Расслабилась и ляпнула, не подумав, что Сергей рассказывал ей о записке. Семашко осталось сложить два и два, что она с легкостью сделала.

— Свидетель, вам понятен вопрос? — вмешалась Ханеш.

Ника посмотрела на папу, тот с обреченным видом кивнул. Выхода нет, она обязана дать показания и обязана говорить правду.

— Понятен, ваша честь. Я просто пыталась вспомнить подробности. Сергей рассказал, что нашел записку в кабинете Подставкина после того, как тот пытался повеситься. Он…

— Давайте проясним, — прервала ее Семашко. — Подсудимый нашел записку. Ту самую, которую потом обнаружили на месте убийства. Он забрал ее или оставил в кабинете?

— Сергей сказал, что нашел записку, забрал ее и…

— Спасибо. Нашел и забрал. Именно это я и пыталась выяснить. Больше нет вопросов, ваша честь.

Ника хотела возразить. Ведь ей даже договорить не дали! Однако папа показал ладони, как бы говоря: «Спокойно, не кипятись».

Ника стиснула зубы. Хотелось если не придушить, то хотя бы хорошенько врезать Семашко.

— Второй адвокат, у вас есть вопросы?

Будничный голос Ханеш резко контрастировал с эмоциями Ники.

Папа поднялся.

— Да, ваша честь, у меня есть вопросы. Вероника, что еще подсудимый сказал вам о той записке?

Он пытался хоть как-то выправить ситуацию, вот только вряд ли это было возможно. Сергей тоже это понимал — сидел, опустив лицо в ладони.

— Сергей сказал, что нашел записку и прочитал об измене Подставкина. Он не знал, захочет ли Подставкин сохранить это в тайне, поэтому дождался, когда тот очнется, и отдал записку ему. То есть все это время Подставкин хранил записку у себя в кабинете, а потом кто-то нашел…

— Возражаю, ваша честь! — в дело наконец вступил Якут. — Следствием не установлено, где записка находилась в период между попыткой самоубийства Подставкина и его убийством. Свидетель не может этого знать. Давайте все-таки сосредоточимся на фактах, а не на предположениях.

Ника не сомневалась: прокурор и адвокат Альбины сговорились во время той беседы в коридоре, поэтому он не возражал против допроса и не проронил ни слова, когда вопросы задавала Семашко. Интересно, что она предложила ему взамен?

— Принято. — Ханеш переплела пальцы в замок. — Свидетель, отвечайте, пожалуйста, на вопросы по существу, не высказывая собственных суждений. Защита, продолжайте.

Папа снял очки, аккуратно положил их на стол.

— Вероника, как верно заметила второй адвокат, вы тоже пострадали в той аварии. Почему же тогда вы попросили меня защищать Сергея? И почему сами присоединились к команде защиты?

Сергей посмотрел на Нику и грустно улыбнулся. Наверняка он уже жалел, что обратился к ней за помощью: второй раз это выходило ему боком.

Теперь присяжные узнали, что он забрал записку, и вполне могут решить, что он оставил ее у себя до тех пор, пока не подвернулся случай подстроить самоубийство Подставкина. Скоро Шевченко заявит, что видел Сергея в вечер убийства в больнице. Даже этого хватит, чтобы признать его виновным. На что им надеяться? Разве что на штраф, который хотя бы косвенно подтвердит его алиби.

В данной ситуации Ника могла лишь одним способом качнуть чашу весов.

— Потому что считаю, что в моей глухоте виновен тот же, кто убил Подставкина. Потому что верю, что Сергей этого не делал. Потому что хочу, чтобы расследование продолжили и настоящего убийцу нашли.

Папа кивнул и сел в кресло.

— У меня больше нет вопросов.

Судья повернулась к Якуту.

— Обвинение, у вас есть вопросы к свидетелю?

— К этому свидетелю вопросов нет, ваша честь. Но я бы хотел кое-что уточнить у Ксении Власенко.

Все, включая Нику, посмотрели на сестру Сергея, которая сидела в зале.

— Госпожа Власенко, встаньте, пожалуйста, — распорядилась Ханеш.

Сестра Сергея растерянно посмотрела на брата и поднялась.

— Обвинение, задавайте ваши вопросы.

Якут встал, держа какие-то документы.

— Ксения Сергеевна, скажите, у вас есть водительские права и машина?

Сестра Сергея кивнула и поспешно добавила:

— Права есть, машины нет.

— Ранее вы сообщили суду, что учитесь в медицинской академии и живете в общежитии. Как часто вы ездите в Кабардинку навестить маму?

— Раз в две-три недели.

— И как вы туда добираетесь?

— Беру машину у Сергея, если она ему не нужна. Иногда на автобусе. Иногда Сергей меня подвозит, если не на дежурстве.

Ксения сжимала спинку впереди стоящего кресла. Она волновалась, хоть и не понимала, зачем Якут задает эти вопросы. Ника же начинала догадываться, а судя по тому, с какой силой папа сцепил пальцы, — он уже все понял.

— Вашему брату когда-нибудь присылали квитанции за то, что вы превысили скорость, управляя его машиной?

Ника мысленно взмолилась: «Соври! Скажи, что всегда водишь аккуратно!» Глупо было рассчитывать, что Ксения сориентируется. Несколько минут назад Ника сама отвечала на вопросы и понимала: чтобы соврать в такой обстановке, нужно либо обладать железными нервами, либо очень хорошо подготовиться.

— Ну да. Сережа говорил, что платил за меня. Раза три.

— Не переживайте, мы все попадаемся на камеры.

Кто-то из присяжных согласно хмыкнул, а Якут продолжал вытягивать из Ксении информацию:

— В какой день недели вы обычно берете машину брата?

— В пятницу вечером, если Сережа не против. После пар еду к маме, в воскресенье вечером обратно.

— А во время сессии? Вы остаетесь в городе или уезжаете в Кабардинку?

— Когда как. Чаще уезжаю после экзамена, чтобы готовиться к следующему.

— Я уточнил в академии ваше расписание. Третьего февраля две тысячи восемнадцатого года вы сдавали экзамен по микробиологии. Затем седьмого февраля у вас был зачет по биоэтике. Припоминаете?

— Ну… да.

— Скажите, где вы готовились к зачету? Дома или в общежитии?

— Я точно не помню…

— Но скорее всего?

— Скорее всего, дома.

Ника хорошо видела лучики-морщинки вокруг глаз Якута — прокурор довольно улыбался.

— Значит, третьего февраля вы были в Краснодаре и сдавали экзамен, а потом, скорее всего, отправились в Кабардинку готовиться к зачету. Возможно ли, что вы взяли в тот день машину брата?

Ксения, умница, не спешила давать однозначный ответ.

— Как я могу помнить? Столько времени прошло.

— Я не прошу вас вспомнить. Я спрашиваю, возможно ли это в принципе?

Ксения нахмурилась. Конечно, она чувствовала подвох, тем более что дата «третье февраля» упоминалась в суде регулярно.

— В принципе возможно. Но, может, мы с Сережей ехали вместе. Или я поехала на автобусе. Я не помню.

Якут мельком глянул на Нику и вернулся в кресло.

— Спасибо, у меня больше нет вопросов.

Присяжные недоуменно переглядывались, не понимая, зачем прокурор устроил повторный допрос. Однако вскоре им все станет ясно. Когда Сергей заявит, что в вечер убийства находился в Кабардинке и в качестве доказательства предъявит штрафную квитанцию, Якут напомнит, что за рулем в тот момент вполне могла находиться Ксения, которая и раньше получала штрафы за быструю езду.

Наверняка Якут покажет присяжным отчет оператора связи, подтверждающий, что рабочий телефон Сергея оставался в Краснодаре, хотя обычно он берет его с собой. Что касается личного телефона — Сергей мог оставить его в машине, на которой уехала Ксения. Если приправить все эти умозаключения показаниями Шевченко, вывод получается неутешительный — алиби Сергея жидкое, как столовская овсянка, а значит, тем вечером он вполне мог находиться в больнице.

— На этом судебное заседание объявляется закрытым. Продолжим слушание тридцатого июня, в десять утра. — Ханеш стукнула молотком по подставке.

Присяжные засобирались домой. Якут складывал в дипломат документы, Семашко что-то втолковывала Альбине, папа с задумчивым видом постукивал ручкой по столу.

Ника стояла за свидетельской трибуной и пыталась понять, где они допустили ошибку. Как прокурор узнал о штрафе? Они так тщательно оберегали этот секрет!

Она посмотрела на Семашко и прочитала ответ в ее взгляде. Вот чем она расплатилась с Якутом! Ловко сыграно, надо отдать ей должное. Семашко сегодня была в ударе: сначала дискредитировала Бобрикова, потом вынудила Нику свидетельствовать против Сергея, а в заключение вручила прокурору единственный козырь папы.

Похоже, она решила сменить тактику: вместо того чтобы отстаивать невиновность обоих подозреваемых, демонстрировала, что Сергей провернул все самостоятельно. У нее отлично получалось: в глазах присяжных Сергей теперь был главным кандидатом в убийцы Подставкина. И главным претендентом на тюремный срок.

Глава 9. Нечто похлеще «мертвых душ»

Терраса кафе была заполнена под завязку, насколько это позволяли антиковидные ограничения. Обтянутые красно-белой лентой столики пустыми пятнами выделялись среди тех, за которыми сидели посетители. Кирилл всматривался в лица, размышляя, как же угадать среди всех этих людей Милену? Если конечно, она на самом деле существует.

Кто бы не отправил письмо, не позаботился об опознавательных знаках: ни «я надену желтую кофту» или «красную шляпу», ни «я буду ждать за столиком возле вазы с цветами». Более того, Милена тоже не знала, кто придет на встречу, а потому могла сейчас точно так же искать глазами Кирилла, не представляя, кого, собственно, ожидать.

От этой мысли он и решил оттолкнуться, а потому обратил внимание на женщин, разглядывающих посетителей и прохожих. Под критерии подходили две девушки: одна сидела за столиком на террасе, то и дело проверяя телефон; вторая стояла чуть в стороне и тайком поглядывала на Кирилла, делая вид, что изучает выставленное у входа меню.

Он подошел ближе.

— Милена?

Девушка оглянулась.

— Да, это я. А вы с того сайта?

— Да.

— Как хорошо! Я боялась, что никто не придет.

Она была одета в спортивные легинсы и тунику. Открытые плечи украшали ветвистые татуировки — что-то абстрактное и буддийское. На плече висел коврик для йоги. Казалось, еще немного — и он ее перевесит, не потому что выглядел таким уж массивным, а потому что Милена казалась невероятно хрупкой. Со спины ее вполне можно было принять за девочку-подростка или даже за мальчика, учитывая короткую стрижку. Только лучики-морщинки вокруг глаз подсказывали, что ей за тридцать.

Кирилл перевел взгляд на террасу кафе.

— Боюсь, все места заняты.

— Да. Не ожидала, что так будет.

— Как вы смотрите на то, чтобы взять кофе с собой и прогуляться в сквер?

— Отличная идея!

Они вошли в кафе и заказали кофе на барной стойке: латте на кокосовом молоке для Милены и флэт уайт для Кирилла. В отличие от террасы, внутри было пустынно и тихо, санитарные требования позволяли принимать посетителей только на открытом пространстве.

Кофемашина зажужжала, Кирилл с наслаждением втянул аромат свежемолотых зерен.

— Как вас зовут? — поинтересовалась Милена.

Она не походила на сотрудника прокуратуры, засланного выяснить, кому принадлежит сайт, но Кирилл не торопился с выводами. Никогда не знаешь, чего ожидать. Никто не думал, что Семашко вызовет на допрос Нику, но тем не менее это произошло. Вдруг Якут тоже решил применить нестандартный подход и прислал Милену?

— Кирилл, — он решил, что ничем не рискует, если назовет свое имя. Мало ли сколько в Краснодаре Кириллов.

— А меня и в самом деле зовут Милена. Приятно познакомиться.

— Мне тоже. — Он указал на ее коврик. — Занимаетесь йогой?

— Да, наконец-то нам разрешили практиковать в парках, а то все онлайн да онлайн. Сегодня первое занятие.

— Здорово. Повезло, что не очень жарко.

— И не говорите! Даже дышится легче.

Накрапывающий с утра дождь так и не отважился перерасти в ливень, но зато небо затянуло облаками, а легкий ветерок приятно щекотал кожу.

— Вечером обещают грозу, а завтра снова тридцать восемь, — вздохнула Милена. — Сейчас бы рвануть на море, но у меня, как назло, дежурство.

«Дежурство?» — мысленно насторожился Кирилл.

— Так-то мы все на удаленке, — продолжала Милена, — но раз в неделю кто-то должен приходить в офис на всякий случай. Чтобы быстро отреагировать, если что сломается.

— А чем вы занимаетесь?

— Я сисадмин в небольшой транспортной компании. Ну знаете, винду переустанавливаю, слежу, чтобы работали принтеры, почта, сайт, бухгалтерские программы. Разве что утюги не чиню, в остальном все железки и программы на мне.

— А утюги тут при чем?

— Это шутка такая профессиональная: сынок, почини утюг, ты же программист. Правда жизни. Мало кто понимает, что программист, как и сисадмин, утюгами не занимается, для людей все мы «компьютерщики», а потому с любой технической поломкой идут к нам: хоть с утюгом, хоть с севшими батарейками в пульте. Но это еще полбеды, попробуй объясни, что сисадмин и программист не одно и то же, общего у них примерно как у психолога и травматолога. Не поймут. Я раньше в больнице работала, так меня там как раз программистом и оформили, хотя где я, а где программный код? Но по штатному расписанию должность «системный администратор» не предусмотрена, могли бы техником назначить, это чуть ближе к тому, чем я занимаюсь, но там ставка ниже. Кадровичка так и сказала: «Устроим программистом, все равно это одно и то же, а получать будешь на две тысячи больше». Вот такая забавная история.

Кирилл уловил из рассказа Милены главное: раньше она работала в больнице. Ну или говорит, что работала. Интересно, не в той ли больнице, где отравили Подставкина?

Бариста поставил на стойку два стакана.

— Ваш кофе. Крышки и сахар справа.

— Спасибо. — Милена взяла свой латте. — Сахар я не ем, а крышки, будь моя воля, вообще бы запретила.

Бариста пожал плечами и вернулся к кофемашине. Кириллу же стало интересно.

— Почему вы хотите запретить крышки?

— Потому что они убивают природу: практически не перерабатываются, лежат в земле, гниют. Или животные их едят и погибают. Это очень грустно.

Кирилл взял кофе, оставив крышку на столе.

— Что ж, последую вашему примеру.

Они вышли на улицу и направились в сторону сквера. Вопрос экологии явно занимал Милену: она рассказывала, что обычно берет с собой термокружку, но сегодня забыла; что сортирует мусор и мечтает установить на кухне шредер для органических отходов; что ездила на экскурсию на мусороперерабатывающий завод и узнала много нового.

Кирилл молча слушал, все больше склоняясь к мысли, что Милена не имеет никакого отношения к прокуратуре, но тем не менее, не спешил переходить к обсуждению Подставкина.

— Вы не против сесть на травку? — предложила Милена, когда они вышли на узкую дорожку, окруженную деревьями. — У меня с собой плед, устроим мини-пикник.

— С удовольствием!

Людей в сквере было немного: кто-то прогуливался с собакой, кто-то наслаждался теньком на скамейке. От детской площадки доносились радостные визги: детвора наконец вырвалась на свободу и наверстывала упущенное, не давая продыха качелям, каруселям и горкам.

Милена развернула коврик, внутри оказался туго свернутый плед. Пока она стелила его под деревом, Кирилл отправил сообщение Нике:

Кирилл

Встретился с Миленой. На шпионку не похожа. Общаемся.

Милена стянула босоножки.

— Боже, как я соскучилась по таким приятным мелочам! До пандемии каждый день обедала вот так, на травке, у меня около работы небольшой сквер. Вы не против снять маски? Я не болею, честное слово.

— Не против. Я тоже не болею, насколько мне известно. А пить кофе в маске пока не умею.

— Еще годик, и не такому научимся, — хмыкнула Милена, усаживаясь на плед и стягивая маску. — Смотрите, белка!

Чуть поодаль в траве и в самом деле копошилась рыжая озорница. Словно почувствовав внимание, она в три прыжка добежала до ближайшего дерева, еще миг — обхватила лапками ствол и пару секунд спустя скрылась в листве.

— Милаха, — улыбнулась Милена.

Она скрестила ноги по-турецки и обняла ладонями стаканчик. Кирилл снял маску, аккуратно пристроил свой кофе на травке, скинул сандалии по примеру Милены и сел на плед. Пора было переходить к делу. Вряд ли Милена работала на Якута, в противном случае она бы попыталась выяснить хоть что-нибудь о Кирилле, но пока не задала ни единого личного вопроса. Разве что спросила его имя.

— У меня под окном тоже белки живут, ими можно бесконечно любоваться. Но знаете, где самые классные белки? В роще[6]! Едят с рук, ничего не боятся.

Кирилл подозревал, что с помощью болтовни Милена пытается скрыть волнение.

— Я, когда в больнице работала, домой через рощу ходила, каждый день белок подкармливала. Такой заряд позитива!

Это был шанс повернуть разговор в нужное русло, и Кирилл им воспользовался:

— Вы в больнице познакомились с Подставкиным?

Милена опустила взгляд на стаканчик и вмиг погрустнела.

— Да, в больнице. Я уже говорила, что работала там сисадмином. Максим часто обращался ко мне за помощью, и мы подружились. Знаете, врачи совершенно не разбираются в компьютерах, работают со скоростью один диагноз в час. Максим среди них был самым отсталым динозавром, у него постоянно что-то ломалось. То принтер не работает, хотя он просто забыл его включить, то клавиатура сломалась, но на деле кабель отсоединился. Однажды у него ворд «пропал», столько было паники! Но выяснилось, что он случайно удалил ярлык с рабочего стола. Хирург от бога, а в технике бестолочь бестолочью.

Ника рассказывала, что в больнице Подставкина считали скорее посредственностью, но Милена явно думала иначе.

— Я слышал, Подставкин в последние месяцы не оперировал.

«И пил не просыхая», — добавил он про себя.

— Да, Шрамко отстранила его от операций. Максиму было тяжело: судебный процесс, намечающийся развод, плюс вечные проблемы на работе. Поэтому он и полез в петлю. Знаете, все это время я была уверена, что он предпринял вторую попытку и все-таки покончил с собой. Лишь неделю назад на вашем сайте прочитала, что его убили.

Глаза Милены увлажнились, и она поспешно отвернулась, якобы поправляя плед. Кирилл сделал вид, что ничего не заметил. Складывалось ощущение, что Милену и Подставкина связывало нечто большее, чем просто дружба. Или ему показалось?

Он отпил кофе, ожидая продолжения. Ясно было, что на Милену не стоит давить, она сама попросила о встрече, нужно позволить ей выговориться.

— Ваш сайт обсуждали в одном из пабликов в телеграме. Я зашла, прочитала все эти материалы… я же уволилась сразу после его смерти и два года была уверена, что он покончил с собой.

— То есть вас никто не допрашивал? Следователь? Или полиция?

— А зачем им меня допрашивать? Программистка работала в больнице, уволилась. Кому какое дело?

— Вы же были друзьями. В таких случаях полиция обычно опрашивает всех близких, вдруг кто-то что-то сообщит.

Милена с вызовом посмотрела на Кирилла.

— Мы не афишировали нашу дружбу.

Последние сомнения улетучились: между ними явно что-то было, иначе зачем скрываться? Не о Милене ли писал Подставкин, признаваясь жене в измене? Как же Голиченко это проглядел? Выяснять такие детали — его прямая обязанность.

Кирилл пытался понять, как построить беседу дальше. Не стоит касаться романтических отношений, Милена явно избегает эту тему. Значит, нужно заходить с другого конца.

— В сообщении вы написали, что Подставкин знал о мошенничестве с зарплатами. Он сам вам рассказал?

Еще не договорив, Кирилл понял, что совершил ошибку. Взгляд Милены сделался жестким, она поставила стаканчик на траву и сцепила пальцы в замок.

— Прежде чем ответить, я бы хотела узнать чуть больше о вас.

Кирилл, не спеша, отпил кофе. Теперь важно не сказать ничего лишнего, чтобы не подставить Нику, если это все-таки ловушка. Но и быть слишком закрытым тоже нельзя, иначе Милена, чего доброго, уйдет. Похоже, она чего-то опасается, но вместе с тем хочет поделиться чем-то важным. Придется балансировать, чтобы ее не спугнуть.

— Что именно вас интересует?

— Какое отношение вы имеете ко всему этому? Зачем сделали сайт? Чего хотите добиться?

Ответы на эти вопросы Кирилл заготовил заранее.

— Я помогаю другу, который не верит в вину Альбины и Сергея и хочет найти настоящего убийцу.

— Я тоже этого хочу.

— Значит, мы на одной стороне?

Она замолчала, сжимая и разжимая пальцы, похоже, размышляла, продолжать или нет. Кирилл ее не торопил и на этот раз выбрал верную стратегию — Милена наконец решилась.

— Вы правильно поняли, о мошенничестве с зарплатами мне рассказал Максим. Как-то раз он забыл перчатки в машине Альбины Власенко, она часто отвозила его домой, когда он… Максим злоупотреблял алкоголем. Так вот, он оставил перчатки в ее машине. Хотел забрать, но в бухгалтерии было совещание, Альбина не могла отвлечься и дала ему свои ключи. То ли забыла, что в машине лежат эти банковские карты, то ли не подумала, что он их увидит. Но Максим заглянул в бардачок, нашел карты и решил, что их спрятал Сергей.

— Почему он заподозрил именно Сергея? Почему не Альбину?

Милена помедлила, прежде чем ответить. Взяла стаканчик, отпила кофе.

— Я думала об этом. Скорее всего, дело в сестре Сергея, ведь на одной из карт было ее имя. Да и фиктивные сотрудники числились в его отделении. В любом случае Максим увидел эти карты и сразу пошел к главбуху, но та не захотела его слушать. Я читала на вашем сайте, что после того разговора главбух побежала докладывать главврачу, но Максим этого не знал. Он проснулся на следующее утро, все хорошенько обдумал и пришел к выводу, что она выпроводила его из кабинета, потому что тоже замешана.

Кирилл внимательно слушал, стараясь запоминать детали. Надо было включить диктофон! Но сейчас делать этого точно не стоило, иначе Милена замкнется.

— Вы должны понимать, что в то время Максим очень злился на администрацию больницы, потому что главврач со своими юристами пыталась переложить на него ответственность за смерть пациента. Он решил, что если главбух замешана в мошенничестве, то главврач тоже в курсе, ведь они подруги. Для него это был шанс отыграться! Максиму нужны были доказательства, и поэтому он пришел ко мне.

Мимо промчался лабрадор, таща в зубах огромную ветку. Милена с улыбкой проследила за ним взглядом.

— Красавец! Столько гордости и собачьего восторга! Тоже мечтаю о собаке. У вас есть домашние животные?

Она снова переключилась на пустую болтовню, похоже, всячески оттягивала дальнейшую беседу. Кирилл решил дать ей время.

— У меня американский стаффордширский терьер. Такой же любитель таскать палки.

— Черный?

— Нет, рыжий, с белой мордой.

— Как зовут вашего мальчика?

— У меня девочка. Гера.

— Гера. Красивое имя, отлично подходит стаффу.

Милена замолчала, вцепившись в стаканчик, а потом спросила с надеждой в голосе:

— Вы же не из прокуратуры, правда?

Забавно, она подозревала Кирилла в том же, в чем он сам еще десять минут назад ее подозревал.

— Я не из прокуратуры и не из полиции. Я просто помогаю другу.

Милена все еще медлила.

— Вы рассказывали, что Максим пришел к вам за помощью, — мягко подтолкнул ее Кирилл.

Милена шумно выдохнула, словно признавая, что отступать некуда. В конце концов, она сама назначила эту встречу.

— Пришел. Он знал, что я могу получить доступ к любому компьютеру, и попросил помочь залезть в файлы главбуха.

— Вы помогли?

Милена сжала стаканчик, латте едва не пролился через край.

— Нет, конечно, это же нарушение должностной инструкции. Но Максим каким-то образом заполучил мой административный пароль, думаю, подсмотрел в блокноте. Потом вечером, когда рабочий день закончился, запустил удаленный доступ, ввел пароль и подключился к компьютеру главбуха.

Кирилл медленно кивнул, показывая, что принимает правила игры. Особенно смешно этот рассказ звучал после истории о том, как Подставкин устроил панику, случайно удалив ярлык ворда. Едва ли такой человек знал, что такое «удаленный доступ». Понятно, что Милена ему помогла, но озвучивать это не хотела.

— Подставкин поделился с вами своими находками?

Милена улыбнулась, как бы говоря: «Спасибо, что подыгрываешь».

— На следующий день он показал мне таблицу. В ней столбиком шли фамилии, напротив стояли названия лекарств, потом цифры, а за ними суммы в рублях — десятки и сотни тысяч. Максим сказал, что это фамилии врачей, а лекарства — очень дорогие и редкие. Он был уверен, что с помощью этой таблицы можно разоблачить махинации главбуха.

Вывод был притянут за уши. Видимо, на лице Кирилла отразился скептицизм, и Милена закивала.

— Согласна, это попахивало паранойей. Я была уверена, что Максим видит интригу там, где ее нет. Ну список имен, ну суммы, что такого? Этой информации самое место на компьютере главбуха, разве нет? Я так ему и сказала. В общем, слово за слово, мы поссорились, я ушла, а на следующий день… он умер. — Она, уже не скрываясь, смахнула слезы. — Все были уверены, что это самоубийство. Максим понимал, что не выиграет суд, знал, что ему запретят работать хирургом или вовсе посадят. Говорил, что главврач только и ждет приговора, чтобы его уволить. В общем, ему было нелегко, а тут еще наша ссора, я сказала, что ухожу…

Она поняла, что сболтнула лишнего, и закусила губу.

— Милена, я не собираюсь вас осуждать. Я просто хочу во всем разобраться. Давайте постараемся не делать эту историю еще более запутанной, чем она есть, хорошо?

— Хорошо. Спасибо, что не спрашиваете прямо.

— Это не мое дело.

Загрохотал гром, Милена посмотрела на небо.

— Похоже, гроза начнется раньше, чем прогнозировали синоптики. Накроется наша йога.

Кирилл не стал поддерживать разговоры о погоде. Не сейчас, когда они добрались до самого важного.

— Что было дальше?

Милена отпила кофе и продолжила, глядя куда-то вдаль:

— Максим умер. Я винила себя, ведь была уверена, что это самоубийство. Корила себя за ту ссору, за то, что не остановила его, не предусмотрела, не заметила признаков, точнее, закрывала на них глаза. Я ушла из больницы, оборвала все связи. Это был очень тяжелый период. Я не связала его смерть с той таблицей, я вообще о ней забыла. Но теперь, узнав, что его убили, подумала, вдруг связь все-таки есть?

— Это возможно. Как думаете, этот файл мог где-то сохраниться?

Милена подалась вперед и понизила голос:

— Прочитав на вашем сайте, что Максима убили, я решила найти ту таблицу. Все это время она могла храниться на его компьютере. Я подключилась к сети больницы. Представляете, они до сих пор не поменяли пароли! Как я настроила сеть сто лет назад, так все и работает. Даже административный пароль не сменили! Но оно и неудивительно, на мое место взяли какого-то студента, который в сетях разбирается чуть лучше, чем медсестры.

— Вы что-нибудь нашли? — поторопил ее Кирилл.

Милена развела руками.

— Нет. Столько времени прошло. Компьютер бухгалтера тоже проверила — ничего.

Повисла пауза. Кирилл обдумывал услышанное. Неудивительно, что файл давным давно удалили, если, конечно, он вообще существовал. Ведь нельзя исключать, что Милена все выдумала. Пора привыкать, что все, кто связан с этим делом, врут: Подставкина, Шевченко, Бобриков.

Кирилл снял очки, достал из кармана тканевую салфетку и протер стекла. К слову, о Бобрикове…

Что, если сообщение, о котором он говорил, все-таки существовало? Но отправителем была не Альбина, а Милена? Кому еще приглашать Подставкина на свидание, если не его любовнице? И в предсмертной записке он писал скорее всего о ней.

Вот только если Милена заманила Подставкина тем вечером в больницу, зачем решила сегодня привлечь к себе внимание?

— Вы не думали рассказать обо всем следователю?

— Думала. Но как вы себе это представляете? Вряд ли он поверит в историю про пароль, который Максим подглядел в моем блокноте. — Милена посмотрела на Кирилла взглядом «даже ты на это не купился». — Он решит, что я вру. Тем более таблицы нет.

— Как минимум следователь проверит вашу версию… — Кирилл осекся, вспомнив, как Голиченко выбросил на помойку сведения, которые принесла Ника. Где гарантия, что с информацией Милены не поступят так же? Особенно учитывая, что у нее нет доказательств.

Они снова замолчали. Кирилл не знал, верить ли Милене. Предположим, верить. Как в этом случае поступить? К Голиченко идти нельзя, это понятно. Подключить Якута? Тоже вряд ли. Проблема в том, что у них нет доказательств, лишь слова Милены. Якобы была какая-то таблица со списком имен — и все. Хоть бы примерно понимать, что такого необычного углядел там Подставкин.

— Милена, вы сможете вспомнить, что было в том файле? Конкретные цифры или фамилии? Что-то, от чего получится оттолкнуться.

Милена задумалась.

— Не уверена, что это поможет, но там точно был Крылов, это онколог, я его знаю, и лекарство напротив его фамилии — «Кадсила». Запомнила, потому что тете такое выписывали, дорогущее, всей семьей на него деньги собирали. Еще был Никонов, это хирург, коллега Максима. Шрамко была, это главврач. Вроде все, больше никого не помню, столько времени прошло.

Не густо, но уже кое-что. А если зайти с другого конца?

— Максим мог куда-то этот файл скопировать? В облако, например, или на флешку?

— Тоже об этом думала. На флешку точно нет, у него в компе даже usb-порта не было. В облако файлы автоматически копировались с его телефона, я сама это настраивала, но вот с компьютера ничего не копировалось. Но я все равно прошерстила все его облачные файлы, там ничего нет.

Значит, на компьютере файла нет, причем ни у Подставкина, ни у главбуха. В облаке тоже нет. На флешку записать бы не получилось. Где еще может быть эта таблица?

— У вас случайно не осталось доступа к почте Максима?

— К почте? Наверное, смогу войти… — Милена потянулась за сумкой. — Но зачем нам его почта?

— Вдруг он переслал файл себе? Это проще, чем копировать на флешку или в облако. Я частенько так делаю, когда нужно что-то забрать из офиса домой. Вдруг Максим поступал так же?

Милена уже доставала из сумки телефон.

— У него был один пароль ко всем учеткам, сколько раз говорила, чтобы так не делал… — Она замолчала, сосредоточившись на телефоне.

Кирилл напряженно ждал. В траве снова мелькнула белка: махнула хвостом, допрыгала до соседнего дерева — только ее и видели.

— Вошла!

Кирилл не выдержал и подсел ближе, чтобы видеть экран.

— Спам, спам, спам, — бормотала Милена, прокручивая письма. — Спам, спам… так странно, человека давно уже нет, а письма все приходят… а вот это очень похоже… — Она ткнула на письмо «без темы» от Максима Подставкина, адресованное Максиму Подставкину. Во вложении был прикреплен файл с говорящим названием «главбух. xlsx».

— Нашли… — прошептал Кирилл. Он даже не надеялся, что идея с почтой сработает. Действовал на удачу.

Милена открыла файл, в нем, как она и рассказывала, столбиком шли фамилии, напротив каждой значилось название лекарства, далее располагались цифры и суммы.

Неужели, Подставкин перед смертью и в самом деле раскопал еще одно мошенничество? Он умер на следующий день после того, как добыл эту таблицу. Видимо, она скрывала что-то важное. Возможно ли, что одна из фамилий в списке принадлежит убийце?

— Перешлите, пожалуйста, мне это письмо.

Он продиктовал Милене свой адрес и, пока она отправляла файл, пытался понять, что же теперь делать. Для начала стоит рассказать обо всем Нике, а после они вместе решат, к кому идти: к Голиченко, Якуту или сразу стучаться в инстанции повыше.

Однако уже сейчас Кирилл не сомневался: Подставкина убили не из-за «мертвых душ». В этом деле замешаны фигуры поважнее простого бухгалтера и старшего медбрата.

Глава 10. Новые обстоятельства

Облака плотно затянули небо, тяжелая туча приближалась к городу, ветер разбудил разморенные жарой кусты и деревья. Все говорило о том, что к вечеру начнется ливень, — природа жаждала разрядки.

Ника распахнула окно, ветер тут же ворвался в кухню, смел разложенные на столе заметки. Пришлось собирать их в стопку и прижимать ноутбуком. Она любила размышлять, строя схемы и планы на листках, вырванных из блокнота. Раскладывала их на столе, переставляла местами, зачеркивала и дописывала — так легче думалось. Потом переводила самое важное в электронный вид.

Сегодня она работала в своей квартире, заодно собирала вещи, которые планировала перевезти к Кириллу, и ждала, когда он вернется со встречи с таинственной Миленой. Ника переделала уже все дела, чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о вчерашнем допросе: в облаке хранилась презентация для «Царской трапезы»; на кровати в спальне стопками была разложена одежда; в корзине интернет-магазина лежала мебель, которую она подобрала для офиса и планировала купить сразу после установки кондиционера и подключения интернета; в закладки браузера были отложены объявления об аренде и продаже квартир, похожих по параметрам на Никину.

Она пока не решила, сдавать свою однушку или продавать, но точно не хотела, чтобы площадь простаивала без дела. Да, они с Кириллом еще не определили дату свадьбы, но это было не важно. Штамп в паспорте всего лишь формальность. Ника планировала всю жизнь провести с Кириллом, и ее квартира, хоть и такая любимая, в этот план никак не вписывалась.

Телефон звякнул.

«Встретился с Миленой. На шпионку не похожа. Общаемся».

Ника выдохнула. Хоть ногти грызи от нетерпения! Чем бы еще себя занять? Она села за стол, открыла ноутбук, просмотрела список клиентов, который составила в понедельник. Реклама для Михаила с умными лампами запущена, презентация для «Трапезы» готова, письма производителю упаковки и владельцу косметологии отправлены. Оставался лишь один клиент, которому она еще не напомнила о своем существовании, — пятизвездочный отель, находящийся в Сочи. Почему бы не совместить приятное с полезным и не пообщаться со Светой?

Ника настроила стример и послала видеовызов подруге.

Света ответила на звонок:

— Ника! Привет! Как здорово, что ты позвонила! Мы с папой как раз тебя вспоминали!

Выглядела Света, как всегда, на пять с плюсом: аккуратное каре, черные пряди лежат волосок к волоску, ничего не торчит и не топорщится; пухлые губы слегка тронуты блеском; на щеках румянец. Она находилась на улице, над макушкой голубело безоблачное небо.

— Привет! Я тоже о вас вспомнила и решила позвонить. Как дела? Что нового? Как пережили карантин?

Они со Светой подружились в прошлом году в Стамбуле, во время учебы на маркетинговых курсах. Света хоть и получила диплом, но поняла, что реклама не для нее. Она все еще искала свое предназначение, попутно помогая отцу управлять отелем — самым крупным и роскошным из всех, которыми он владел. Насколько Нике было известно, отцу Светы принадлежало еще пять отелей, разбросанных по Черноморскому побережью, и в нескольких он был инвестором.

Света хорошо справлялась с работой: чувствовала клиентов, выслушивала претензии, всегда находила компромисс. Но порой жаловалась, что хочет больше драйва и креатива, а как себя реализовать — не представляла.

— Честно, я не знаю, как мы его пережили. Лично я чуть с ума от безделья не сошла. Папа переболел, до сих пор запахи не чует, но в остальном все нормально. Как у тебя дела? Нашла офис?

Света мастерски попала в больную точку.

— Нашла, причем еще до пандемии. Все это время он простаивал, теперь, наконец, планирую ремонт. Думаю, как создать классный интерьер и не разориться.

— Папа говорит, что экономия — это путь в никуда. Нужно учиться не тратить меньше, а зарабатывать больше. С первой частью у меня все порядке, а вот над второй работаю.

Ника усмехнулась. Света и в самом деле, как никто другой, умела тратить деньги — приобретала различные курсы, подписывалась на марафоны, верила инфлюенсерам и блогерам, без раздумий покупала все, что они рекламировали.

— Я, кстати, новую профессию осваиваю! Учусь на лайф-коуча, — словно в подтверждение заявила она.

Искать себя методом перебора тоже было отличительной чертой Светы: вчера маркетолог, сегодня администратор в отеле, завтра коуч.

— Ну и как? Интересно?

— Еще бы! Вчера нас учили классифицировать людей по типам адаптации личности, это новая теория, только-только пришла в Россию. Оказывается, я преимущественно истероид. У мамы ярко выражена параноидальная адаптация. А ты однозначно обсессивно-компульсивный тип.

— Вот спасибо! Даже не знаю, поблагодарить тебя или обидеться.

Света хихикнула.

— Не обращай внимания на названия! У психологов склонность называть все так, чтобы было либо обидно, либо противно. — Она понизила голос. — Я лекции от родителей спрятала, если папа увидит «оральная стадия» или «анальная», заберет ноутбук и запрет меня в комнате. Объясняй потом, что Фрейд не то имел в виду. А твой тип адаптации еще называется «ответственный работоголик», так лучше?

— Звучит вполне безобидно. Видимо, это значит, что я много работаю?

— Ну да. Хотя это и без психологии ясно. А еще ты берешь на себя лишнюю ответственность, постоянно себя критикуешь, что-то там еще было… Сейчас, подожди. — Света взяла блокнот, зашуршала страницами. — Вот оно. Ответственный работоголик постоянно себя критикует, это я сказала. Болезненно воспринимает критику от других. Ненавидит некомпетентность, не прощает ошибки другим и себе. Перфекционист, любит планы и списки. Но главное — ты совершенно не умеешь отдыхать.

Ника посмотрела на прижатую ноутбуком стопку заметок — насчет планов и списков Света права. В остальном — перебор, конечно.

— Умею я отдыхать! Что там уметь-то? Ложишься на диван и читаешь книгу. Много ума не надо.

— Ну и когда ты так в последний раз делала? Вот прям по-честному лежала и читала, не отвлекаясь на звонки, почту и домашние дела? Я до сих пор в шоке от того, как ты на свидание с Кириллом ноутбук взяла. В Стамбуле все отрывались как могли, гуляли, развлекались, а ты одна только и делала, что училась. Я уже молчу о том, что в гости тебя три раза звала, но у тебя то работа, то пандемия.

— Пандемия не только у меня, — рассмеялась Ника. Она понимала, что Света имеет в виду, но не была с этим согласна. У всех разное восприятие отдыха, кто-то расслабляется, ничего не делая, а ее безделье, наоборот, изматывает. — Давай ты мне психоанализ в другой раз проведешь? Лучше расскажи, как отель? Клиенты приезжают?

Света повернула камеру, теперь за ее спиной виднелись пальмы. Ника представила соленый бриз, шум волн, песок под ногами. Безумно захотелось на море. Она бы и в самом деле сейчас отключилась от всего и поехала в отпуск. Вот только как отдыхать, когда суд в самом разгаре? Все равно все мысли будут о деле Подставкина.

— Народ потихоньку оживает, первые гости уже заселились. Но есть проблема: все спрашивают про ресторан. У нас же «все включено», люди хотят приехать и ни о чем не думать. А мы не можем их кормить, потому что ковид! Дурдом: отдыхать в отелях можно, а есть нельзя. Хоть в номера еду доставляй. Но это же рехнуться! Папа в шоке, потому что ресторан — это тридцать процентов прибыли, без него мы сезон провалим.

— Да уж… — Ника задумалась. Как одновременно соответствовать уровню «все включено» и не нарушать санитарные требования? — Кафе под открытым небом вроде бы не запрещены?

— Под открытым нет, но у нас терраса небольшая, все не помещаются.

— А в другом месте столики разместить нельзя?

— В другом… так, секунду. Пап! — От ее крика Ника едва второй раз не оглохла. — А чего мы в саду столики не поставим?

Кто-то, по-видимому Светин папа, что-то ответил. Ника услышала лишь отдаленное бормотание.

— Уберем твоего Нептуна! Кроме тебя он никому не нужен, а без ресторана к нам никто не поедет! Расставим столики между кустами и клумбами… Дождь? — Света посмотрела на Нику. — А если дождь пойдет?

— Я точно не знаю, но уверена, есть специальные тенты.

— Тент натянем! — крикнула Света. — Ща, секунду.

Она отодвинулась, и на экране рядом с ней возник мужчина с курносым носом и светлыми волосами — полная противоположность Светы, в которой однозначно верх взяли армянские корни со стороны мамы.

— Здравствуйте. Вы Ника? Я Владимир Сергеевич, отец Светы.

— Приятно познакомиться.

Несмотря на то, что отель был клиентом Ники, она никогда еще не общалась с его владельцем. Все взаимодействие обычно проходило через Свету.

— Хорошая идея насчет тента и столиков на улице, Светик этим займется. Скажите мне вот еще что, два месяца мы уже потеряли из-за этой треклятой пандемии, сейчас нужно массово нагонять клиентов, но в любом случае мы скованы сезоном: в октябре на море мало кто приедет. Как бы нам продлить сезон? Может, для этого есть какие-то рекламные инструменты?

Идея родилась мгновенно — подсказало кольцо на пальце.

— Первое, что приходит на ум, — это организация мероприятий. Чтобы люди ехали к вам не только ради моря, а ради какого-то события. Сделаем на вашем сайте страницу, рассказывающую о прекрасном месте, где можно провести конференцию, отпраздновать юбилей или свадьбу. Запустим рекламу, будем таргетироваться на тех, кто ищет в интернете пространства для проведения курсов, загсы, свадебные платья, торты и все такое. Только важно изучить все санитарные нормы: расстояние между столами, максимальное количество гостей.

— С этим я разберусь, — отмахнулся Владимир Сергеевич. — У меня друг в санинспекции работает, так что проблем не возникнет. А вот насчет сайта и рекламы — это к вам двоим. Работай, дочка. — Он поцеловал Свету в макушку и вышел из кадра.

— Значит, загсы и свадебные платья? — Света хитро прищурилась. — Эта идея как-то связана с кольцом на твоем пальце?

Ника улыбкой подтвердила ее догадку, и Света захлопала в ладоши.

— Ой, как здорово! Поздравляю! Получается, я нашла нам первого клиента?

— Да я как-то об этом не думала…

— А чего тут думать? У вас когда свадьба?

— Мы еще не решили.

— Заявление, если не ошибаюсь, нужно за месяц подавать. Та-а-ак, сейчас у нас конец июня… значит, к началу августа надо все подготовить!

— Свет, какой август? В загсе наверняка очереди. Летом точно не успеем.

— Да брось! С очередями папа разберется, небось, у него и в загсе друзья есть. Так что дату организуем самую лучшую. Распишетесь у нас в Сочи, тут же и отметим. Организацию я возьму на себя: тамада, шарики, конкурсы, диджей. Сколько планируете гостей?

— Света, я пока ни на что не согласилась!

— А я тебя и не тороплю. Обсуждай с Кириллом, я пока даты прикину, подумаю, как все организовать. С тебя платье и жених, остальное беру на себя.

— Света, я…

— Ника, ну пожалуйста, обещай, что подумаешь! Это же твоя свадьба! Я очень хочу все организовывать. Я справлюсь! Заодно твою идею с мероприятиями протестим.

— Хорошо, я подумаю, но…

— Стоп! Ты подумаешь. Больше ничего не хочу слышать, попрощаемся на этой ноте. Пока! Не забудь про рекламу.

Света отключилась, а Ника застыла с открытым ртом, так и не высказав возражения. Что это сейчас было? Ей заказали рекламу — это очень хорошо. Но в то же время Света вознамерилась организовать их с Кириллом свадьбу. Вроде тоже неплохо, но к чему такая спешка?

Ника не сомневалась, что подруга справится. В отличие от маркетинга и коучинга, развлечения и креатив были ее стихией — Света всегда знала, как удивить и зажечь окружающих. Но дело в другом! Все так неожиданно, Ника не была к этому готова. Они даже родителям не сказали! Сегодня вечером ждали их в гости, планировали устроить ужин на террасе и сообщить радостную новость. Света же загорелась мыслью организовать свадьбу за месяц. Нет, это точно не вариант.

В дверь позвонили. Неужели Кирилл вернулся? Как же вовремя! Разговор со Светой немного отвлек от мыслей о таинственной Милене, но тем не менее не терпелось узнать, что она сообщила об убийстве Подставкина.

Ника распахнула дверь и разочарованно выдохнула. Все-таки могла сообразить, что Кирилл при всем желании не освободился бы так быстро. За дверью стояла Альбина.

— Привет. — Она выглядела бледнее обычного. — Извини, что вот так, без предупреждения. Я просто не знала, стоит ли звонить. Сергей говорил, что по телефону тебе сложно общаться.

— Правильно говорил. Ему еще следовало упомянуть, что за точно такой же визит Голиченко отправил его в СИЗО. Думаешь, Якут будет более благосклонен? Вашими с Натальей стараниями я снова вернулась в список ключевых свидетелей, так что тебе стоит держаться от меня подальше.

— Ты же не думаешь, что я знала о том допросе?!

— А ты не знала?

Альбина замотала головой.

— Нет! Я бы никогда так не поступила с Сережей. Она меня не предупредила! Я уже решила, что буду искать другого адвоката.

— Не пори горячку. — Ника отступила, жестом приглашая Альбину внутрь. — Наталья делает все, чтобы снять с тебя подозрения. Она поступила не по-человечески, но вполне по-адвокатски.

Альбина зашла в прихожую. Ника закрыла дверь и указала на тапочки.

— Пол холодный.

Она понимала, что нет причин злиться на Альбину, Наталья провернула все самостоятельно — это еще вчера было ясно. Но Ника все равно злилась. Скорее не на Альбину, а на ситуацию.

— Я ненадолго. Мне просто нужно с тобой кое-что обсудить. — Альбина сняла босоножки и послушно надела тапочки.

— Тогда идем. Чай будешь?

— Да, можно.

Они направились на кухню. Ника закрыла окно, оставив лишь щелку форточки, переложила ноутбук и заметки на холодильник.

— Садись. — Она указала на табуретку.

Альбина села и виновато пробормотала:

— Извини, не догадалась захватить что-нибудь сладкое.

— Ничего страшного. Может, у меня что-то завалялось.

В шкафчике нашлась упаковка зефира. Ника включила чайник, достала кружки. Пока она заваривала чай, Альбина сидела за столом, глядя в одну точку. Круги под ее глазами, похоже, с каждым днем становились все больше. Ника в который раз подумала, что ни за что на свете не захотела бы оказаться на ее месте.

— Ты как? Держишься?

— Да, все хорошо.

— Если честно, по тебе не скажешь.

— Бледная?

— Не то слово.

— Я всегда такой была, унаследовала цвет кожи от бабушки. Она любила повторять, что нам надо дуэтом в театре мертвяков играть. Сейчас я бы с этой ролью справилась без подготовки.

Ника разлила чай по кружкам.

— В смысле? Ощущаешь себя мертвяком?

— Скорее вообще ничего не ощущаю. Хожу, ем, в окно смотрю, слушаю эти бесконечные допросы. Словно тело само по себе, а я где-то потерялась. — Она пододвинула кружку. — Извини, я не душу пришла изливать. У тебя своих забот хватает.

На Альбину было больно смотреть. Возможно, бледная кожа и досталась ей по наследству от бабушки, но этот отсутствующий взгляд — вряд ли. Ника еще вчера хотела как-то ее подбодрить, но в суде сделать это было непросто. Сейчас же атмосфера располагала.

— Я никуда не спешу. Мне кажется, тебе нужно выговориться, а у меня как раз имеются супер-уши. — Она указала на слуховой аппарат.

Альбина попыталась улыбнуться, вот только у нее ничего не вышло. Похоже, она забыла, как это делается.

— Не переживай. Я в порядке.

— Я же вижу, что нет. Сама говоришь, что ничего не чувствуешь. Может, потому что не позволяешь себе поддаться чувствам?

Ника через это проходила. Знала, что порой бывает так больно, что хочется выключить эмоции: забыться, отстраниться, обманывать себя и других, делая вид, что все хорошо. Со временем это начинает работать: боль притупляется, отчаяние отступает, но есть нюанс — невозможно подавить лишь часть эмоций. Вместе со злостью и тревогой исчезают любопытство и радость, жизнь становится пустой и монохромной. Похоже, именно это происходило с Альбиной.

Ника коснулась ее ладони.

— Поговори со мной. Я на самом деле готова слушать. Расскажи, что с тобой происходит?

Альбина закрыла глаза и несколько секунд упрямо молчала, а потом прошептала:

— Мне страшно. Так страшно, что кажется, если поддамся, то не выдержу. Боюсь даже испытывать этот страх.

Ника сжала ее пальцы.

— Я понимаю. Но все будет хорошо. Наталья тебя вытащит.

— Я знаю, она старается. Просто… — По щекам Альбины побежали слезы. — Прости, я не должна плакать…

— Не сдерживайся, поплачь. Это поможет.

Альбина замотала головой.

— Я не должна.

— Почему не должна? Разве можно без слез пройти через это?

— Ты не понимаешь. Он в тюрьме из-за меня, он там, а я… я не имею права… — Альбина закрыла ладонями лицо, ее плечи затряслись. — Я не могу…

Ника подсела ближе, погладила Альбину по спине.

— Конечно, можешь. Ты не сделаешь Сергею лучше, если будешь истязать себя.

Альбина всхлипнула, снова замотала головой, но эмоции уже прорвали оборону.

Она плакала тихо, почти бесшумно, иногда шмыгая носом и утирая слезы. Ника пододвинула поближе салфетки, продолжая гладить Альбину по спине и говорить, что все будет хорошо. Конечно, она не могла этого гарантировать, да и статистика работала не в их пользу, но Ника знала, что папа способен повернуть в свою сторону практически любую ситуацию и, судя по тому, как бесцеремонно вела себя Семашко, она тоже будет до последнего сражаться за Альбину.

Быть может, они сумеют прорваться в число исключений и добиться оправдательного приговора?

Ника любила полагаться на цифры, они дарили хоть какую-то опору. Конечно, кто-то скажет, что присяжные оправдывают чаще, потому что не обременены юридическим опытом и руководствуются эмоциями. Другие будут настаивать, что судьи предвзяты, держатся за свою должность, а потому служат обвинительному уклону системы правосудия. Третьи обратят внимание на то, что судьи хоть и выносят обвинительный вердикт чаще, но компенсируют это более мягким приговором. Но в сухом остатке, если отбросить предубеждения и домыслы, факт остается фактом: присяжные оправдывают подсудимых в двадцать раз чаще, а значит, у Альбины и Сергея все-таки есть шанс.

Альбина потихоньку успокаивалась.

— Спасибо. Извини, мне так стыдно. — Она прижала салфетку к носу. — Разрыдалась, как дура. Извини.

— Тебе нечего стыдиться, но обещаю, еще раз скажешь «извини», и я тебя стукну.

— Ты права, изви… — Альбина запнулась, и на этот раз у нее получилась вполне сносная улыбка. — Больше не буду.

— Вот и замечательно. Воды?

— Да, спасибо.

Ника встала, набрала в стакан воды, протянула Альбине.

— Спасибо.

— Так, на «спасибо» накладывается тот же запрет, что и на «извини». Ты меня уже на полгода вперед поблагодарила.

Она намеренно шутила, пытаясь приободрить Альбину. Выплакавшись, та стала более-менее похожа на человека. Уставшего, вымотанного, но все-таки человека.

Альбина попила, отставила стакан.

— Знаешь, мне и в самом деле полегчало.

— Так это обычно и работает. Можем как-нибудь повторить.

— Только если с вином и хорошим сыром.

— Заметано. А пока пей чай и ешь зефир, сладости тоже помогают.

Альбина отломила кусочек зефира.

— Я все-таки скажу еще раз. Спасибо. За то, что заставила выговориться и поддержала, я не понимала, насколько сильно мне это нужно.

— Всегда пожалуйста.

— И последнее «извини». За то, что сделала Наташа. Я правда не знала.

— Верю.

Ника взяла кружку. Альбина заметила кольцо на ее пальце.

— Какое красивое! Это то, что я думаю?

— Да.

— Поздравляю! Когда свадьба?

— Спасибо. Мы еще не выбрали дату, сегодня сообщим родителям.

— Скажу по опыту: чем меньше в таких делах тянуть, тем лучше. Подготовка убивает романтику. Это поначалу кажется, что все эти хлопоты в радость, но потом начинается такой кавардак, что хочется сбежать подальше. Мы, кстати, с Сережей так и сделали. Когда начали выбирать ресторан, составлять список гостей, продумывать меню и украшения, то поняли, что свихнемся, а потому по-тихому расписались и умотали на неделю в Шотландию. Сережина мама нам до сих пор этого простила. Наташа и Максим были свидетелями. Это, по сути, единственные мои близкие люди. Были. Теперь осталась только Наташа. Бабушка умерла, когда мне было десять.

Ника понимающе кивнула.

— Сочувствую.

— Спасибо, но это было давно. Я привыкла справляться сама.

— Получается, вы с Подставкиным были друзьями?

— Да. Мы познакомились в театре. На новогоднюю елку привезли нас, детдомовцев, и пригнали ребят из ближайшей школы. Максим так галантно за мной ухаживал, мы подружились и вскоре начали встречаться. Я часто бывала у него дома, знала его родителей. Потом он уехал учиться в Питер, я окончила краснодарский политех. Мы потеряли связь. И вот однажды снова встретились. Столкнулись в больничном коридоре, и оказалось, что уже почти год работаем под одной крышей. Максим познакомил меня со Светой и Катюшей, а Сережа предложил позвать его свидетелем на нашу свадьбу. — Альбина поставила кружку на стол и обняла ее ладонями. — Мы были такой дружной компанией: я, Сережа, Наташа, Максим и Света. А теперь… все так быстро сломалось и продолжает рушиться…

Выходит, Семашко тоже знала Подставкина? Раньше Ника об этом не задумывалась.

— Понимаю, как тебе тяжело, но не сдавайся, ладно? Еще не все потеряно.

Альбина кивнула и отпила чай.

Они помолчали немного, а потом она спохватилась:

— Я так и не рассказала, зачем пришла! Думаю, я нашла способ доказать алиби Сережи.

Этого Ника точно не ожидала.

— Рассказывай!

Альбина отставила кружку.

— Вчера, после того, что выкинула Наташа, я была очень расстроена и пыталась придумать, как все исправить. Перебирала варианты, вспоминала события того дня, когда погиб Максим…

— И что-то вспомнила?

— Да! Причем очень важное. На следующий день после смерти Максима мне позвонила Света, рассказала, что случилось. Я была дома, быстро собралась и побежала к ней, мы живем неподалеку. Так вот, по пути мне прислала сообщение незнакомая женщина. Написала, что вчера стукнула мою машину на парковке возле торгового центра. Предлагала оплатить ущерб. Я сначала вообще не сообразила, что произошло. Ответила ей, что не была вчера в торговом центре. Она говорит: ну как же, торговый центр «Аквамарин», это в Кабардинке! За рулем был мужчина, видимо, ваш муж.

Ника затаила дыхание, боясь спугнуть удачу. Выходит, есть свидетель, который подтвердит, что возле торгового центра в Кабардинке в вечер убийства Подставкина находилась машина Альбины и Сергея. И за рулем была вовсе не Ксения! За рулем был Сергей!

Или… Ника с сомнением посмотрела на Альбину. Это же не попытка обеспечить Сергею алиби? Вчера Альбина была к этому готова.

— Расскажи поподробнее. Вы оформили ДТП?

— Нет. Максим погиб, было не до того, я старалась не отходить от Светы. Закрыла ватсап и попросту забыла о том сообщении. Женщина тоже больше не писала, видимо, решила, что если мне все равно, то ей и подавно. Даже не знаю, были ли какие-то повреждения на машине. Сейчас припоминаю, что царапина на правой задней двери, скорее всего, появилась тогда. Наверное, Сережа ее даже не заметил.

— Почему она написала тебе, а не Сергею?

— Обычно мой номер лежит под задним стеклом. Ну, знаешь, если машина мешает, позвоните. Думаю, она его записала.

— Хорошо. У тебя сохранилась переписка?

Ника боялась услышать «нет». Боялась, что Альбина все придумала.

— Сохранилась! Я вчера все сообщения перебрала и нашла!

Она достала телефон, разблокировала и повернула к Нике. На экране и в самом деле была переписка двухлетней давности. Альбина при всем желании не смогла бы ее подделать.

— Я ей не звонила, чтобы случайно не спугнуть. Решила сначала рассказать тебе. Вы с Семеном Анатольевичем лучше знаете, как это использовать. Я пока боюсь радоваться, вдруг она меня не вспомнит? Вдруг номер уже не ее? Или вообще не существует. Но… ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю! Если мы все правильно сделаем, у Сергея наконец будет стопроцентное алиби!

Глава 11. Теперь все официально

Аромат шашлыка проникал в дом через открытые окна. Гера учуяла его раньше всех и давно уже крутилась у мангала, развлекая Кирилла и папу. Баффи контролировала процесс, устроившись на подоконнике. Отсюда ей было видно и новую хвостатую подругу, и любимую хозяйку, нарезающую овощи в компании мамы.

Ливень закончился пару часов назад. Солнце уже село, сумерки окутывали поселок легкой влажной прохладой. Комаров на семейный ужин никто не приглашал, но они все равно явились шумной компанией, предвкушая пир. Вот только кровопийц ждало разочарование: противомоскитные сетки надежно защищали дом, в розетке на кухне работал репеллент, в беседке горели свечи с лавандовым маслом. Кирилл и папа предусмотрительно воспользовались защитным спреем.

Ника уже управилась с огурцами и приступила к помидорам. Мама переложила зелень на разделочную доску.

— Я так за вас рада!

Официально родители еще не знали о помолвке, но к чему формальности, когда повод для семейных посиделок переливается драгоценным блеском на пальце Ники?

— Спасибо, мамуль! Мы тоже очень рады.

— С датой определились?

— Пока нет. Мы вообще еще ничего толком не обсуждали, вечно не до того. Решили только, что гостей будет немного. Посчитали самых близких, получилось двадцать человек. Максимум двадцать пять, если кого-то забыли. Надо, наверное, заявление подать да и вообще составить план действий. Но столько всего навалилось, не получается просто сесть и подумать.

Мама взяла топорик, одним движением отрубила стебли у петрушки.

— Так давай сегодня и подумаем. Время есть, настроение тоже.

Вслед за петрушкой стеблей лишилась кинза. Аромат свежей зелени смешался с умопомрачительным запахом жареного мяса.

— Я такая голодная! — Ника закинула в рот кусочек огурца.

После чаепития с Альбиной она не успела поесть: приехал Кирилл и они сразу отправились за продуктами, а когда добрались домой, папа уже парковался у забора. Так что в ожидании ужина приходилось перебиваться овощами.

— Потерпи немного. Мне кажется, они уже заканчивают.

Папа с Кириллом стояли чуть в стороне от мангала. Кирилл орудовал ножом и вилкой, папа, поправляя очки, наблюдал за процессом. Похоже, шла дискуссия: уже готово или еще подержать — обязательный ритуал при приготовлении мяса на углях. К слову, о ритуалах…

— Представляешь, Кирилл вчера сообразил, что должен был сначала попросить у вас моей руки. Всю ночь переживал, что вы обидитесь. Еле отговорила ехать к вам с утра с букетом и в смокинге.

— Ну я свой букет все равно получила. — Мама указала на вазу с нежно-розовыми пионами. — А папа на седьмом небе от счастья, поэтому не вспоминает о правилах и традициях. Так что пусть Кирилл не заморачивается.

— Я ему примерно то же самое сказала.

Ника выложила на блюдо помидоры и перешла к нарезке болгарского перца. Мама шинковала зелень.

— Ну так что насчет списка дел? Можем на следующей неделе прогуляться по развлекательным вагонам.

Слуховые аппараты услужливо переключили программу, приглушив стук топорика, чтобы выделить речь, но все равно пришлось додумывать услышанное. Вряд ли мама и в самом деле предлагала прогулку по «развлекательным вагонам», как бы забавно это ни звучало.

— По свадебным салонам? — догадалась Ника.

— Ну да. Начнем с самого приятного: посмотрим платья. Заодно подумаем, что вообще нужно сделать.

— Почему бы и нет? Нужно только расписание на сайте суда посмотреть. Сама знаешь, одно заседание может тянуться до вечера.

— Ну так возьми перерыв на неделю, отвлекись, подумай о свадьбе. Папа без тебя справится.

Ника сбрызнула овощи оливковым маслом, посолила и взяла мельницу с перцем. Конечно, никто не обязывал ее ходить в суд, она сама придумала себе вторую работу. Но как так: взять и не пойти? Она же с ума сойдет от переживаний. Вдруг Семашко выкинет новый номер? Или Якут развернет очередную схему. Нет, Ника должна быть в курсе, должна наблюдать за всем в прямом эфире, фиксировать, делать выводы и готовить краткую выжимку для присяжных.

— Давай завтра сориентируемся? Я обещала Жене, что возьму ее с собой. Договорюсь заранее, и втроем отправимся по магазинам.

— Как скажешь, солнышко. Я не тороплю, хоть и не терпится увидеть тебя в свадебном платье. — Мама обняла Нику и поцеловала в щеку. — Ты не стесняйся, говори, если нужно помочь. В том числе деньгами.

— Хорошо, мамуль. Пока вроде ничего не нужно.

— А что вам подарить? — Мама посыпала овощи зеленью. — Может что-то для дома?

Ника огляделась: ремонт был почти завершен. Они начинали его вместе, но потом пандемия внесла свои коррективы. Ника наблюдала за процессом онлайн, а Кирилл от души развлекался: сломал стену, чтобы соединить кухню с улицей; сделал двери и даже плитку положил. Затем установил мебель и технику, которые заказала Ника.

Одной кухней ремонт не ограничился. Кирилл перекрасил гостиную, а пристройку, где раньше был склад, переделал под кабинет и ванную комнату. Там же располагалась спальня. Через пару месяцев они планировали заняться гостевым туалетом, гаражом и кладовкой. Много чего еще предстояло купить, но не будешь же просить в качестве подарка на свадьбу унитаз или стеллажи для инструментов.

— Даже не знаю, мамуль. Вроде столько всего нужно, но сложно назвать что-то конкретное.

Мама достала из холодильника бутерброды с рыбой и кувшин с вишневым компотом, которые принесла из дома. Следом на стол отправились сырная и мясная нарезки, фаршированные яйца, вазочка с оливками, тарталетки с икрой. Ника накануне вечером все приготовила.

— Ну подумай, время еще есть. Мы тоже посоображаем. — Она окинула взглядом тарелки. — Очень сомневаюсь, что мы все это съедим.

— Будем стараться.

В кухню заглянул Кирилл.

— Ого, вот это вы наготовили! Мы со своей частью справились. Вы, как я вижу, тоже заканчиваете?

Он погладил Баффку, и та вытянулась на подоконнике, подставляя пузо.

— Последние штрихи. — Ника достала из шкафа банку с корнишонами, купленную специально для папы. Очень уж он любил сочетать шашлык и хрустящие огурчики.

Мама понесла блюда с нарезками в беседку. Кирилл улучил минутку, чтобы поинтересоваться:

— Как дела?

Ника сразу поняла суть вопроса и достала из кармана телефон. Уведомлений по-прежнему не было.

— Молчит.

Она несколько раз звонила свидетельнице, которую нашла Альбина, но та не брала трубку. Сообщение, отправленное в ватсап, висело в статусе «не прочитано».

— Суббота, вечер. Может, уехала отдохнуть или отрывается с друзьями.

— Надеюсь. Не представляю, как ее искать, если не выйдет на связь.

— Попросим Семена Анатольевича направить запрос оператору связи.

Ника хотела было ответить, что толку от этого не будет, но ограничилась сдержанным:

— Можно попробовать.

Еще пару недель назад она бы с энтузиазмом приняла такой вариант, но сейчас сомневалась, что он сработает. Папин скептицизм оказался жутко заразным.

— Если что, попробуем через Леху, — добавил Кирилл, доставая из холодильника бутылку вина.

Ника вытащила из ящика штопор.

— Рано или поздно он пошлет нас куда подальше. Уволился из прокуратуры, мечтал сидеть на даче и писать книгу, а тут мы со своими просьбами.

Пару часов назад Кирилл отправил Лехе файл, обнаруженный в почте Подставкина. Леха пообещал проанализировать информацию и рассказать, что выяснит.

— Не думаю, что он сильно против. К тому же дело серьезное.

Ника достала из посудного шкафа тарелки.

— Серьезней некуда. Ну что? Относим все это в беседку?

— Да. Захватишь ноутбук? Моих перентсов подключим.

— Хорошо. Ты с ними договорился?

Кирилл умудрился взять в одну руку бутылку и штопор, а в другую — четыре бокала.

— Да, уже ждут не дождутся. Там по-прежнему полная акуна матата, ничего не меняется.

— «Забудь заботы и держи трубой хвост», — пропела Ника, почесав Баффку за ухом.

Серая любимица такой настрой одобрила и прищурилась. Ника очень жалела, что, потеряв слух, утратила возможность слышать Баффкино мурчание.

— Ага. Вот и весь секрет, как мотать сыну нервы, — проворчал Кирилл, выходя на улицу.

Ника, напевая, пошла в кабинет за ноутбуком.

Ее будущие свекровь и свекор встретили пандемию в Индонезии и умышленно пропустили все гуманитарные рейсы, решив, что карантин куда приятнее коротать на солнечном Бали. Кириллу это не нравилось. Он не доверял индонезийской медицине и боялся, что в экстренной ситуации не сможет быть рядом. Его родители присылали фото виллы с бассейном и видом на океан, наслаждались тропическими фруктами и выглядели такими умиротворенными, что Ника даже завидовала. Было бы здорово зависнуть на каком-нибудь далеком острове, где не нужно думать о суде и присяжных, разыскивать таинственного свидетеля и ждать очередной пакости от Якута или Семашко.

Следующие минут десять они вчетвером носили еду и посуду из кухни в беседку, переставляли тарелки на столе и так и эдак, чтобы все уместилось. В итоге даже ноутбук каким-то чудом втиснулся между блюдом с мясом и корзинкой с хлебом.

Кирилл разлил по бокалам вино.

— Вроде все готово. Звоню перентсам! — Он запустил скайп.

Спустя секунду на экране появились его родители, прижимаясь друг к другу головами.

— Всем привет!

— Привет! Мам, пап, познакомьтесь, это Семен Анатольевич и Яна Сергеевна. А это мои родители: Александр Николаевич и Людмила Михайловна.

Мама и папа Ники подсели ближе, чтобы попасть в объектив. На другой стороне планеты Александр Николаевич и Людмила Михайловна приветственно помахали.

Папа Кирилла поднял бокал.

— Рад наконец познакомиться. Поздравляю нас всех с намечающейся свадьбой!

— Серьезно? — притворно-ворчливым голосом возмутился Кирилл. — Мы вроде как о своих намерениях еще не объявляли.

— Да? А я думал, все уже официально.

— Почти. — Кирилл встал. Ника тоже поднялась и взяла его за руку. — Дорогие родители, вы, конечно, давно уже все поняли, но тем не менее мы хотим кое-что сообщить.

Все присутствующие офлайн и онлайн выжидательно молчали, делая вид, что не догадываются, что происходит.

— Мы решили пожениться! — воскликнула Ника.

— Да вы что? — наигранно удивился ее папа. — Вот это новость!

— И главное, так неожиданно! — подхватила Людмила Михайловна.

— Ура! Ура! — похлопала в ладоши мама Ники. — Поздравляем!

— Поздравляем!

— Поздравляем!

Зазвенели бокалы, и все заговорили одновременно. Родители шутили, смеялись — звуковая каша переросла в звуковой гул, но это не мешало Нике. Она не старалась уловить смысл и додумывать фразы из контекста. Она видела, как рады ее близкие, и впервые за много дней, пожалуй, с того самого момента, как на пороге появился Сергей, почувствовала, что может быть счастлива здесь и сейчас, независимо от того, как и куда движется дело Подставкина.

Кирилл сжал ее пальцы, взглядом спрашивая: «Все в порядке?»

Ника улыбнулась и произнесла одними губами: «Люблю тебя».

«И я тебя».

Гера радостно подметала хвостом пол, не спуская глаз с шашлыка, который, к слову, получился отменным. Но разве могло быть иначе, когда за дело взялись два таких педанта, как папа и Кирилл? Ника наслаждалась едой и вином, наблюдая за родителями, увлеченно болтающими по видеосвязи.

— Видишь, Николаич! — Папа демонстрировал ноутбуку вилку с корнишоном. — Вкуснятина! А эти ваши драконьи фрукты я не понимаю.

Отец Кирилла тоже потягивал вино, только белое.

— Под белый мускат лучше все-таки фрукты. Огурчики хороши с тар-таром и под красное терпкое.

— Теперь я понимаю, откуда в тебе эти гурманские замашки, — шепнула Ника.

— Неправда. Это, скорее, я на отца повлиял, а не наоборот. — Кирилл наколол на шпажку кубик сыра и протянул ей. — К слову о гурманстве, к этому вину отлично подходит чеддер.

— Спасибо.

Ника не успела оценить сочетание — в кармане завибрировал телефон. Неужели таинственная свидетельница вышла на связь? Надежда не оправдалась — на экране высветилось сообщение от Светы:

Света

Ника!!! Ты не поверишь! Папа навел справки в загсе, сегодня образовалось окошко на 25-е июля. Кто-то передумал жениться. Надо быстро решать, пока место не заняли! Скажи, что вы согласны!

Ника показала сообщение Кириллу. Он прочитал и расплылся в улыбке.

— Как раз на твой день рождения. Но я ни на что не намекаю.

— Думаешь, успеем? Даже не представляю, сколько всего нужно сделать. А у нас всего месяц.

Словно в ответ на ее сомнения Света прислала еще одно сообщение:

Света

Насчет сроков не парься, я все организую. Уже нашла ребят, которые делают обалденные торты. Предварительно договорилась с ведущей. Сейчас выбираю музыкантов. Гостей разместим, сделаем вам скидку на все услуги. Соглашайтесь!

Следом прилетело:

Света

Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

Кирилл рассмеялся.

— Света однозначно сильна в переговорах. Знаешь, если она и в самом деле все организует, нам останется не так уж много. Тем более что мы не планируем пир на весь мир.

— Я бы на вашем месте согласилась. — Оказывается, мама все это время их подслушивала. — Если Света возьмет на себя основные хлопоты, получится первая на моей памяти свадьба без скандалов и нервных срывов.

Ника все еще сомневалась, и дело было не только в сроках. Она не знала, завершится ли через месяц суд над Сергеем и Альбиной. Как она сможет веселиться на свадьбе, если в это время будет идти очередное заседание?

— Не торопись. — Кирилл поцеловал ее в макушку. — Необязательно принимать решение сейчас.

— Но если дату займут…

— Значит, выберем другую. Милая, я хочу на тебе жениться. Неважно, когда это произойдет, через месяц или через год. Главное, чтобы нам было комфортно.

— Спасибо, что не настаиваешь.

Ника положила голову ему на плечо. Как же заманчиво звучало предложение отпраздновать свадьбу и день рождения одновременно! Однако сомнения не отпускали.

— Семен, — мама коснулась ладони папы, отвлекая его от беседы с Александром Николаевичем, — можно вас прервать? У нас тут серьезный вопрос насчет даты свадьбы.

Папа кивнул, закидывая в рот оливку. Родители Кирилла прислушались.

— Подруга Ники предлагает организовать свадьбу в Сочи через месяц. Как раз на день рождения Ронюшки.

— Отличная идея! — тут же отреагировал отец Кирилла. — Свадьба на море — это же прекрасно!

— Мы приедем! — поддержала его жена. — Можем даже пораньше прилететь, чтобы помочь с организацией.

Кирилл поправил очки.

— Кстати, я как-то сразу не сообразил, но это может быть проблемой. Гуманитарных рейсов уже нет, а регулярные еще не запустили. Как вы прилетите?

Ника тоже об этом не подумала. Не будут же они устраивать свадьбу без родителей жениха!

Однако у Людмилы Михайловны сомнений на этот счет не было.

— Кирюш, не переживай, мы найдем способ. Поверь, свадьбу сына я не пропущу.

— Прилетим, не переживайте! — Александр Николаевич был с ней солидарен. — Чур, с меня организация видеосъемки. Подключу знакомого видеографа, он в таких вопросах мастер.

Отец Кирилла был профессиональным фотографом, причем высокооплачиваемым и востребованным. Продавал свои работы экологическим организациям и таким журналам, как National Geographic. Если он организует видеосъемку, они получат не просто свадебный фильм, а целый блокбастер.

— Я напишу песню для вашего первого танца! — подхватила Людмила Михайловна, автор самых ярких хитов современной эстрады.

Все снова заговорили разом:

— Можно устроить церемонию на берегу!

— Я знаю, где распечатать пригласительные!

— Я организую автобус, чтобы гостей из Краснодара привезти.

Все хотели помочь. С таким подходом они точно успеют подготовиться, но как же быть с судом…

Ника поймала взгляд папы. Он слишком хорошо ее знал, а потому сразу понял немой вопрос — достал телефон и спустя несколько секунд прислал сообщение:

Папа

Во вторник обвинение представит последнего свидетеля, потом наш с Семашко черед. Еще пара недель допросов, затем прения, вердикт и приговор. За месяц должны закруглиться.

Он и раньше говорил, что суды с участием присяжных проходят быстро. Во-первых, за каждое заседание присяжные получают зарплату, а во-вторых, чем быстрее закончится процесс, тем меньше шансов, что коллегия распадется. Поэтому такие процессы не затягивают.

Значит, через месяц все должно закончиться. Причем благодаря Свете можно будет не отвлекаться на организационные хлопоты, а заняться поиском таинственной свидетельницы и разобраться в мошеннической схеме, которую нарыл Подставкин.

Кирилл коснулся губами ее щеки.

— О чем задумалась?

Свадьба в Сочи — звучало заманчиво. Ника соскучилась по морю. Будь ее воля, прямо сейчас укатила бы в гости к подруге и днями напролет гуляла по набережной.

— Думаю, из этого может что-то получиться.

— Правда? То есть ты согласна?

Ника зажмурилась на секунду, словно готовясь нырнуть во все надвигающиеся хлопоты. Они справятся. Кто сказал, что нельзя получить все и сразу? Можно, если все тщательно спланировать.

— Похоже на то. Да! Я согласна.

— Ура! — Мама подняла бокал. — За дату свадьбы!

— За дату свадьбы! — подхватил папа.

Родители пили вино и радовались предстоящему событию, а Кирилл притянул Нику к себе и поцеловал в губы.

— Как же я тебя люблю! Ты будешь самой прекрасной невестой.

Телефон в кармане снова завибрировал. На этот раз ожидания наконец оправдались: таинственная свидетельница вышла на связь.

Эпилог

Якут распахнул окно и вдохнул свежий воздух. Дождь разрядил невыносимую жару — наконец-то можно было выключить кондиционер и насладиться вечерней прохладой. Где-то неподалеку заливался радостным «чик-чирик» воробей, листва шелестела, покачиваемая ветром.

— Пора домой, — вслух заметил прокурор.

Рабочие субботы давно стали нормой, но завтра намечался самый настоящий выходной. Тесть с тещей запланировали дачные посиделки, и Якут предвкушал, как устроится с удочкой на берегу, пока дети будут плескаться в бассейне, радуя счастливым смехом взрослых.

Однако он хорошо знал самого себя и понимал, что не сможет сполна насладиться рыбалкой, если сегодня не придумает, как скорректировать тактику обвинения. После допроса Ловкиной нужно было действовать еще смелее, еще агрессивнее.

Конечно, Якут потопил подсудимого и это однозначно было победой, но и Семашко предложила сделку не ради торжества правосудия. Она подталкивала присяжных к умозаключению: Сергей Власенко провернул все самостоятельно, его жена к убийству непричастна.

Подобный расклад Якута не устраивал, ведь он намеревался добиться обвинительного вердикта для обоих Власенко. Осталось только понять, как это устроить.

В дверь постучали. Прокурор глянул на часы: почти восемь — кому это там неймется?

— Войдите!

В кабинет заглянул запыхавшийся Василий.

— Антон Евгеньевич, хорошо, что вы еще здесь! Уф… — Он уперся ладонью в дверной косяк, тяжело дыша и сжимая в пальцах сложенный пополам белый лист. — Переживал, что уже вас не застану.

— Что стряслось? Я думал, ты на полпути домой.

Они попрощались минут десять назад. Помощник впервые ушел раньше Якута, виновато объяснив, что у мамы день рождения и он бы очень хотел ее поздравить. Раз пять повторил: «Если вам что-то нужно, я задержусь!» Но Якут не был извергом, день рождения мамы — дело святое, тем более, что Василий уже справился с основными задачами.

— Только до машины дошел, — объяснял помощник. — В трех кварталах припарковался, почти у парка. Смотрю — под дворником это. — Он протянул листок. — Прочитал и сразу к вам. Похоже, это важно.

Прокурор скептически хмыкнул.

— Важные вещи, Вася, под дворниками не оставляют.

Помощник был еще зеленым. Придавал значение мелочам, которые нещадно сжигали прокурорские ресурсы. Сколько раз Якут объяснял: «Приоритеты, Вася. Есть задачи срочные, а есть те, что автоматом идут в конец списка».

Он покачал головой и взял листок. На внешней стороне крупными буквами было напечатано: «Волкову А.Н. лично в руки». Якут развернул записку.

Уважаемый Антон Евгеньевич, извините, что связываюсь с вами таким способом, а не по официальным каналам. Дело в том, что я располагаю важными сведениями по делу Подставкина, но хочу сохранить анонимность, так как опасаюсь за собственную безопасность…

Продолжение следует…

От автора

Приветствую, дорогие читатели!

Рада снова встретиться с вами на страницах моего нового романа. По традиции, хочу немного рассказать о «Глухом правосудии».

Идея написать судебную драму пришла ко мне давно, но я долго не решалась к ней подступиться. Дело в том, что я не имею никакого отношения к юриспруденции и объем матчасти, которую требовалось изучить, пугал. Хорошо, что все-таки решилась! «Глухое правосудие» — любимая из моих историй. Хотя многие уже знают, что каждый из моих романов неизменно становится моим любимчиком.

Почти два года я штудировала УПК РФ, общалась с адвокатами, бывшими следователями и прокурорами. Узнавала интересные подробности, открывала новые стороны системы правосудия. Что-то удивляло, что-то расстраивало, что-то выбивало из колеи.

Конечно, что-то осталось за кадром, но многое легло в основу сюжета. Я старалась показать систему российского правосудия максимально правдоподобно, но некоторые незначительные нюансы намеренно опустила.

Например, в реальности дела, содержащие статью 159 (мошенничество), не рассматриваются судом присяжных. Однако я оставила эту деталь сознательно, потому что суд присяжных — важнейшая часть драматургии этой истории: он дает право надеяться, спорить, ошибаться и верить.

Надеюсь, вы простите мне эту маленькую литературную вольность.

Я хорошо понимаю: российская система правосудия устроена сложнее и формальнее, чем в книгах. Именно поэтому в этой истории важнее всего не точная статья, а цена, которую платит человек за попытку достучаться до правды.

Впереди вас ждут новые приключения Ники и новые испытания, через которые ей предстоит пройти. Уверена, вы с нетерпением ждете продолжения и гадаете, кто же на самом деле убил Подставкина.

Подписывайтесь на мой телеграмм-канал @writerorehova, чтобы не пропустить продолжение. Там же я делюсь интересными фактами о писательском закулисье.

Спасибо, что читаете — и до новых книжек!

Анна Орехова,

февраль, 2022 — март, 2025

Примечания

1

Эта история рассказана в романе Анны Ореховой «Стамбул. Подслушанное убийство», ЭКСМО, 2022.

2

Давай сделаем это (англ.).

3

Правда (англ.).

4

Реально существующая страница на сайте автора, посвященная героям книги и ходу расследования (прим. ред.).

5

Антонио Гауди — великий испанский архитектор ХХ века (прим ред.).

6

Речь о парке «Чистяковская роща», который краснодарцы называют просто рощей.

Content

Анна Орехова
Глухое правосудие
книга I
Краснодар

Часть I Досудебное расследование

Глава 1. Нежданный подарок

Глава 2. Ненадлежащее поведение

Глава 3. Должен быть выход!

Глава 4. Семейный обед

Глава 5. Очная ставка

Глава 6. Город, усыпленный карантином

ЧАСТЬ II Доказательства обвинения

Глава 1. Коридоры правосудия

Глава 2. К делу не относится

Глава 3. Двигатель правосудия

Глава 4. Внезапное предложение

Глава 5. Сотня дел одновременно

Глава 6. Будка для Бобика

Глава 7. Неожиданный свидетель

Глава 8. Раскол в лагере защиты

Глава 9. Нечто похлеще «мертвых душ»

Глава 10. Новые обстоятельства

Глава 11. Теперь все официально

Эпилог

От автора

Примечания