Александра Натарова

Город М

Прицелишься взглядом, сожмешь Пустоту в кулаке.

Бояться не надо, это твой Город бьется в истерике.

Дорогая Венди. Маленький принц

© А. Натарова, 2021

© ИД «Городец», 2021

* * *

Александра Натарова родилась в России, но выросла в Японии, в Токио, что существенно сказалось на творчестве. Писала с детства, в шестнадцать лет выпустила первую книгу – сборник мистических рассказов. В 2007 году окончила факультет журналистики МГУ, долгое время работала в рекламном агентстве, продолжая писать книги. В 2017 году получила премию «Писатель года» в номинации «Дебют», выпустила второй сборник рассказов «Привет».

«Написать роман с ребенком в качестве главного героя, но так, чтобы было интересно взрослым, – это признак настоящих литературных способностей».

Ольга Славникова

Предисловие

Наша рукотворная среда обитания, мегаполис, иногда кажется нам живой и даже разумной. Не совокупность улиц, зданий, транспорта, но один огромный организм, и мы – его симбиоты. Мегаполис может болеть, хандрить, и это обязательно на нас сказывается. Верно и обратное: наш негатив влияет на город. Стоит только поддаться черным мыслям, как к нам потянутся тени. И кто-то невидимый станет нами питаться…

Хорошая книга-фантазия всегда основана на странных прозрениях, подсказанных нам интуицией. Мы как бы немножко догадываемся о тайне, во всяким случае, ощущаем ее присутствие. И тут приходит писатель и увлекательно рассказывает читателю, что на самом деле кроется за его смутными догадками. Возникает особое, теплое доверие к книге. И герои запоминаются надолго. Становятся не просто образами, но людьми из нашей жизни.

Таков роман молодой писательницы Александры Натаровой «Город М».

По версии Натаровой, в городе М живут тоже-люди, не похожие на нас. Думаете, вороны и голуби – это просто умные птицы, научившиеся жить рядом с человеком? А крысы – просто грызуны? А как насчет бродячих собак? Однажды Женя, подрабатывающая курьером, видит на складе, как девушка, похожая на цыганку, грызет угол картонной посылочной коробки. Нет, ей не показалось. Женя – особенная. Там, где обычный человек наблюдает крысу или кошку, героиня видит людей. Жене предстоит узнать, что сообщества четвероногих и крылатых городских обитателей, имеющих и человеческие обличья, – это организации Хранителей, взявших на себя заботу о здоровье мегаполиса. И что им, как никогда, трудно противостоять Теневым. И что над городом М сгущаются тучи…

Кто ближе всего к «земле» мегаполиса, а стало быть, к его бездомной собачье-кошачье-вороньей живности? Бездомные люди, бомжи. Мы, стандартные горожане, рефлекторно от них отворачиваемся. А между тем это отдельная субкультура, со своей социальной иерархией, технологиями выживания и даже фольклором. Один из героев книги – старик по прозвищу Дерсу, в прошлом интеллигент, ныне бомж-библиотекарь, собирающий книги на помойках. В гараж к Дерсу приходят за книжками не только его товарищи по бездомности, но и жители соседних пятиэтажек, и даже участковый – за томиком Пастернака. Кроме того, Дерсу ведет видеоблог про уличных животных, которых очень любит. Неудивительно, что его судьба и пути Хранителей пересеклись.

Но главный герой этого романа – ребенок. Мальчик Леша, оставшись без матери и без жилья, скитается с пьющим отцом по вокзалам и бомжатникам. Впервые мы видим его, когда он пытается сделать гроб для отца, умершего ночью: не из досок, а из воображения. Такой же красивый, какой был у мамы. Оказывается, Леша – главный человек для города М. Тот, от кого зависит благополучие и здоровье всего сложного организма. Тот, кто может говорить с домами. Тот, кто остановит Тени. Посильна ли ноша? Что происходит с человеком, если он взрослеет слишком рано и слишком быстро? Мальчик Леша – да, сказочный персонаж. Одновременно он очень настоящий, живой, понятный.

Написать роман с ребенком в качестве главного героя, но так, чтобы было интересно взрослым, – это признак настоящих литературных способностей. Александра Натарова училась у меня в мастерских CWS, и я сразу поняла, что этот автор имеет будущее. Сейчас, представляя читателю первую книгу Александры, я уже уверена в том, что к нам пришел новый писатель, соединяющий сюжет-фантазию с реалистическим психологизмом, сюжетную изобретательность – с артистическим языком.

Ольга Славникова

1

Умирающий день быстро линял – все вокруг становилось одинаково сизым, только рыжие фонари пытались как-то развеселить окружающий мир. Но это были жалкие попытки. Дома сонно глядели на замученные дождем Улицы, пешеходы с суровыми лицами перепрыгивали огромные лужи, кое-где превратившиеся в моря. Тяжелые волны грязной воды бились о бордюры, новые ливневки не справлялись с таким потоком.

Я оскальзывался на гранитной плитке, с трудом уворачиваясь от стремившихся навстречу прохожих. Мои кеды звучно чавкали, насквозь пропитавшись водой, промокшая одежда липла к телу, не давая согреться. Я проклинал погоду, ужасно хотел курить, а еще истекал кровью.

Пешеходы, не слишком занятые своими мыслями, бросали на меня короткие сочувственные взгляды. В другой день я бы позволил себе воспользоваться чужой добросердечностью. Например, разжалобил бы какую-нибудь старушку, чтобы та угостила меня хлебом. Но сейчас надо было спешить, и я спешил как мог. Мешала идти травмированная нога, при каждом шаге отзывавшаяся болевым импульсом такой силы, что он отдавался в висках. Я бы полетел, если бы мог, но отбитые ребра не позволяли.

Город отходил после проливного дождя, дремал, обессиленный, как больной после приступа. А потому даже не пытался облегчить мое путешествие. Силы на дорогу давала только злость. Злился я на дурацкую осень, на свою неуклюжесть, но больше всего – на Бориса.

Почему он вдруг на меня напал?

Я снова и снова прокручивал в голове утренние события, пытаясь найти хоть какие-то подсказки.

Итак, ранним утром небо не предвещало грозы, было тепло и солнечно. Я вылетел из Театра в чудесном настроении. Вылетел заранее, по пути успел уладить пару мелких дел, на лету подобрал у кафе недокуренную сигарету. К месту встречи прибыл ровно к назначенному времени.

Я прилетел один, посчитал, что нет нужды напрягать своих ребят. Я же должен был встречаться с главой дружественного ордена. Что могло пойти не так?

Все пошло не так.

Встречу с Борисом мне назначили в центре, между Улиц, некогда бывших самыми тихими в центре. Но в последние годы тут открылось множество модных заведений, и жизнь забила ключом. На радость любителям ночных тусовок и к ужасу местных жителей, теперь обивавших пороги разных инстанций, требуя прекратить безобразие.

Борис ждал меня в той части Улицы, где всяких кафе и баров было не так много. Между двух красных Домов, глядевших друг на друга с легким пренебрежением. Узкая дорожка, пролегавшая между ними, упиралась в футбольную коробку, в это время дня пустую.

Борис тоже пришел один – сидел на узком бортике коробки. Он был мрачен, впрочем, как всегда. Поэтому я не заподозрил неладное. Как обычно, он был одет в любимую изношенную кожанку, надетую поверх толстовки. Капюшон толстовки был натянут на кепку, чтобы та не слетела во время бега, – так он когда-то мне объяснил. Козырек кепки надвинут на левую сторону лица, прикрывая шрам, красовавшийся на месте глаза. Сбитые костяшки торчали над краями карманов старых джинсов.

– Здарова! – крикнул ему я еще на подлете.

– Здравствуй, Каравакс, – коротко кивнул Борис.

– Ну, рассказывай, кто наш новый спаситель?

Шутку Борис не оценил – только скрипнул челюстью, едва заметно косившей вправо.

– Ладно, серьезно. – Я прикурил окурок сигареты и сделал долгожданную затяжку. – Кто он? – Мои слова заволокло дымом.

Борис почему-то медлил с ответом, и тогда я решил еще пошутить, чтобы как-то разрядить обстановку. Но стоило мне открыть рот, как Борис бросился на меня. Я даже не успел толком осознать, что произошло, как в мои щеки, скулы, подбородок впились когти. Секунда – и он меня подсек. Я грохнулся, больно ударившись спиной, Борис навис надо мной грозной тенью.

– Седовласого мальчишку ты не получишь, – прошипел он, мельком бросив взгляд куда-то в сторону.

«Что?» Но мысль прервалась резкой болью, – кулаки Бориса забарабанили по моим ребрам. От тяжелых ударов, от смятения, от абсурда происходящего я выпал из реальности. А когда очнулся, понял, что все еще лежу в переулке. Надо мной хмурилось грозовое Небо. Я огляделся, чувствуя, как по лицу струится кровь. Бориса нигде не было. Я не мог точно сказать, защищался ли я. Думаю, да – посмотрев на руки, я увидел кровь и ссадины на костяшках. Я перевернулся на живот, отполз с дорожки и улегся на газон у кирпичной стены.

Какое-то время я просто лежал, пытаясь унять боль, проломившую тело сразу в нескольких местах. Осторожно ощупал бока – вроде ничего не было сломано. Это придало уверенности. Я поднялся и по стенке поплелся прочь из переулка. На середине пути на меня обрушился дождь.

Ситуация выходила пренеприятнейшая.

Борис, конечно, никогда не был подарком. Себе на уме, нелюдимый, хамоватый, короче говоря, на любителя. Но глава ордена кеди, один из самых уважаемых Хранителей – и вдруг предатель? Что-то тут не клеилось.

И теперь обо всем этом мне надо было как-то рассказать Майе, на встречу с которой я так отчаянно опаздывал. Что я мог ей сказать?

Что ее приемный отец спасовал перед лицом общей опасности, исколотил пришедшего на переговоры меня и был таков, не сказав ни слова о том, кого… стоп!

Осознание настигло меня так внезапно, что я остановился прямо посреди дороги.

Идиот. Седовласый! Борис сказал: седовласый мальчишка! Седоволосый ребенок, стало быть. Или я неправильно его понял? Но вряд ли бы он сказал «мальчишка», имея в виду взрослого. Сколько седоволосых детей могло быть в Городе? К счастью, в мирное время – немного. Какая-никакая, а подсказка. Пожалуй, сойдет за хорошую новость, решил я и прибавил шаг.

Приближаясь к месту встречи, я вдруг понял, что безумно волнуюсь. Вдруг Майя не там? Вдруг с ней что-то случилось? В конце концов, это она была организатором утренней встречи, может, и ей досталось? После случившегося я был готов к любым сюрпризам. На дне души закопошились и другие мысли вроде «А вдруг она с ним заодно?», но я тут же прогнал их.

На подходе к скверу я заметил знакомый белый силуэт на скамейке.

Пришла! Значит, обошлось?

Фигурка в белоснежном пальто в свете рыжих фонарей казалась призраком. Деревья вокруг отбрасывали резные тени на ее фарфоровое лицо. Она сидела, сцепив руки в замок, и от нее исходило такое напряжение, что я почти слышал, как мечутся в ее голове многочисленные мысли. Майя не сразу заметила меня, когда я подошел. Я кашлянул, и она вскинула на меня взгляд. Янтарные глаза сканером проехались по мне, и она резко отвернулась.

– С тебя грязь течет, – бросила она куда-то перед собой, но мне прилетело рикошетом, и я невольно начал приглаживаться и отряхиваться.

Майя была только наполовину кеди, а на вторую половину – домашняя. Я был уверен, что именно вторая половина иногда делала ее сущим деспотом.

– Прости. – Я опустился рядом на скамейку. Не слишком близко, чтобы не запачкать.

И тут же почувствовал себя идиотом.

Я не понимал, как это у нее каждый раз получалось. Стоило мне заговорить с Майей, как я тут же будто терял большую часть себя, своего знания, опыта, становился малозначительным и даже нелепым. Потому ли, что Майя – кеди, хоть и наполовину. Но скорее всего из-за того, что Майя – это Майя. Всегда собранная, сосредоточенная, разговаривает всегда – будто отчитывает. И этот ее взгляд. Иногда мне казалось, что он может убить, стоит только Майе этого сильно захотеть.

В то же время ее решимость вдохновляла, всегда будила во мне частенько забываемое желание чего-то прекрасного.

– Ты все провалил, – выдернула она меня из размышлений.

– Провалил? Я? Да из меня чуть душу не выбили!

– Чуть не считается. Ты что-то узнал.

Я не понял, спросила она или утвердила.

– Борис сказал, что новый Путевод – это седой ребенок, – сообщил я.

– Ребенок! – прыснула Майя. – Мало. Жаль, я надеялась, тебе повезет больше. Больше, чем мне.

Майя помолчала.

– В последнее время он почти ничего не рассказывал. Ни мне, ни кому бы то ни было в семье. – Она потерла пальцы, будто стирая невидимую грязь.

– Да ладно? – поднял бровь я.

Не похоже на кеди. Они жили как единое целое – никаких секретов друг от друга, никаких тайн. Борис ввел это правило и сам строго его придерживался. Не зря они называли свой орден семьей.

– Выходит, он в одиночку узнал нечто очень важное, но никому из вас не сказал?

Майя кивнула, все еще не глядя на меня.

– В последнее время он был очень замкнутый. Никто не знает, что с ним случилось. Даже удивительно, что он согласился на встречу. Жаль, что все закончилось так просто.

– С этим я бы поспорил, – усмехнулся я.

Мне даже стало немного обидно: Майя не проявила ко мне никакого сочувствия, а ведь сама отметила, что выгляжу я паршиво. Впрочем, Майя никогда не была особо сентиментальной, во всяком случае, со мной.

– Ну, а если он просто сорвался? – предположил я, чтобы как-то продолжить утихший разговор. – Все когда-нибудь срываются, работа у вас нервная…

Тут Майя бросила на меня такой уничижительный взгляд, что я немедленно замолчал. И мысленно выругал себя за то, что все-таки ляпнул глупость. Опять повисла пауза. Майя что-то напряженно обдумывала, сжимая ладони до побелевших костяшек. Я не решался перебивать ее мысли.

– Могло быть так, что за вами наблюдали? – вдруг спросила Майя. И замерла, пораженная собственной догадкой. – Что, если так он пытался тебя предупредить?

– Предупредить?

– Да! – Майя вцепилась в меня взглядом, я невольно отполз подальше. – Тогда все логично! Вас могли подслушивать, и он мог об этом знать! Тогда он нашел единственно доступный способ, как сказать тебе хоть что-то!

В эту теорию мне верилось с трудом. Скорее, казалось, что Майя всячески искала отцу оправдания. Но уместно ли это было? Майя будто считала мои сомнения, и взгляд ее снова стал холодным и строгим.

– У тебя есть объяснения получше?

– Я не знаю! – Мирный курс беседы захрустел, как весенний лед на реке. Нужно было срочно исправляться. – Допустим, ты права. Но кто мог подслушивать? Не думаешь же ты, что туда притащились сами… – Я осекся: близился вечер, а о тех, кто был плотно связан с наступающей темнотой, говорить с заходом солнца было как-то неуютно. – Короче говоря, уж больно хитро! Да и не делали Они ничего подобного никогда, с чего вдруг начинать?

– Без понятия. – Майя опять отвернулась. – Но и у нас никогда так быстро не менялся Путевод. И потом, эта версия – пока лучшее, что у нас есть, не так ли?

Я кивнул, все еще раздумывая над ее словами.

– Ну, в принципе да, нападение – для отвода глаз. В драке легко можно перекинуться парой фраз, чтобы посторонние не услышали. Но опять же, очень уж мудрено. И рискованно! Я ведь мог не услышать, не так понять, побежать сразу жаловаться в Совет, в конце концов…

– Значит, ситуация была очень серьезная. И Борис это понимал. Возможно, это был единственный способ помочь нам, не привлекая Их внимания.

Город отозвался на слова Майи тяжелым вздохом – порыв ветра сорвал с ветвей желтую листву, сноп искр взметнулся в лучах фонарей.

Майя мотнула головой.

– Ладно. – Она спрыгнула со скамейки, легко и грациозно. – Я попробую узнать больше. Если что – дам знать. – Она помолчала. – Как бы то ни было, мы наконец-то узнали, кого искать. Ваша очередь, краи, немного поработать.

Майя собралась уходить, но в последний момент обернулась и снова смерила меня взглядом.

– Только будь добр, приведи себя перед этим в порядок. А то как фоци помоечный.

– Еще бы сырником обозвала… – кисло усмехнулся я. – За что ж ты так меня, я ж пострадавшая сторона!

– До уровня той вороны с лисицей тебе, конечно, еще далеко. Но я знаю, что ты можешь лучше, Каравакс! – бросила Майя через плечо и исчезла в бликах вечерней Улицы.

Распивавший на соседней скамейке пиво мужчина ухмылялся – он наблюдал презабавную картину. Ворона и белая кошка с бубенчиком на ошейнике сидели на скамейке и будто общались – кошка мяукала, ворона каркала в ответ. А когда на дне бутылки оставалось совсем немного, он услышал, он готов был поклясться, что услышал, как кошка советует вороне привести себя в порядок. Подоспевший с добавкой собутыльник сперва расхохотался, услышав рассказ приятеля. Но резко перестал смеяться, когда очевидец странных событий решительно отказался от новой порции спиртного.

– Пойду домой, в порядок себя приведу… – пробормотал он и побрел прочь.

2

Сигарета обожгла легкие долгожданным дымным ядом. Я не смог удержаться – закурил прямо в кабинете Линды. И хотя она была против моего курения, сейчас не говорила ни слова.

– Это какая-то нелепица. – Взгляд Линды бегал по столу, сколоченному из старых декораций. Руки не могли найти себе места. То сцеплялись друг с другом, мелодично ударяясь крупными кольцами, то принимались нервно крутить пряди седых волос, выбившихся из сложной прически. – Какая-то чушь. Борис напал на тебя! Наш Борис?

– Понимаю, сам не очень верю. Только болит все уж очень убедительно. – Я выдохнул в воздух еще одно облачко дыма.

Линда провела руками по лицу, испещренному сетью морщин, но не потерявшему привлекательности. Линде было далеко за семьдесят, для краи это было очень много. Я знал этот жест – она на что-то решалась.

– Собрание? – предположил я.

– Собрание, да… – Линда помолчала, будто прислушиваясь, как звучат ее слова. – Да, быстрое. – Она поднялась из-за стола, и принялась мерить шагами маленькую комнату, стены которой тоже были собраны из того, что нашлось за кулисами. – Нужно как можно быстрее проинформировать отряды и выслать всех на поиски.

– Путевода или Бориса? – уточнил я.

– Борисом займутся кеди. Пока так разумнее всего. Мы же займемся Путеводом. Майя права. Это наша работа. – Линда еще немного помолчала. – Ребенок… Небо, Путевод – ребенок! Неужели не было других вариантов?

– Видимо, его предшественник решил, что это охренительная идея, – ответил я, но по реакции Линды понял: это был вопрос не ради ответа. – На заре я с ребятами готов выдвинуться. – Я затушил сигарету в фарфоровой миске, которую обнимала балерина.

– Может, все-таки покажешься фоци? – Линда посмотрела на меня. – Они тебя подлатают, чем плохо?

– Да ерунда, сказал же. На мне и не такое заживало. Помоюсь, дерну кофе – и бодрячком!

Линда неопределенно качнула головой.

– Собрание назначу на четыре утра – у тебя будет немного времени поспать. Надеюсь, хоть с этим ты не станешь спорить?

Линда встала у дальней стены кабинета. Рыцарь, нарисованный на ней, неестественно корчил лицо в попытке изобразить отвагу. Он замахивался кривоватым мечом на дракона, скептически щурившего глаза на своего убийцу. Казалось, оба не в восторге от неловкой ситуации, в которой их навечно запечатлел не слишком умелый художник. Мне картина не нравилась, Линде тоже, но никто из нас не решился бы что-то с этим делать. Это была часть Театральной декорации, часть прошлого Театра, до того, как он уснул. Мы уже и так воспользовались этим прошлым, чтобы устроить себе всяческие удобства – стены, столы, стулья, полки. Проявлять еще большее неуважение никто не хотел.

– И еще нужно узнать, что происходит у… Них. – Линда не была суеверной. Скорее, не считала разумным часто использовать слово, вызывающее у всех не слишком веселую реакцию. – Я поговорю с хундами, узнаю последние сводки.

Я кивнул и покинул ее кабинет, занимавший нишу за кулисами бывшей стены.

Театр был нашим домом. В нем жили далеко не все краи, но все бывали тут хотя бы раз – у Линды в кабинете, на Собрании, в гостях у друзей или просто пролетом.

Место силы с голубыми стенами и белыми колоннами, надежно спрятанное среди деревьев заброшенного парка.

Время оставило на Театре свой отпечаток, но сделало это деликатно, не забирая красоту, а, скорее, трансформируя ее в нечто новое, более подходящее его возрасту. В этом смысле Театр был очень похож на свою владелицу – Линду. Всегда элегантно одетая, всегда с прямой спиной и спокойным взглядом, Линда, в отличие от других краи, редко покидала стены Театра. Она была в первую очередь Хранителем нашего дома, а уж потом всем остальным – главой краи, Владелицей Ключей от Города, моим наставником. Когда-то именно она взялась за мое воспитание, и, как бы меня ни мотало по жизни, в какие бы передряги я ни влипал, она всегда принимала меня таким, какой есть. И в числе немногих вещей, которых я держался, которые боялся потерять больше всего на свете, была ее вера в меня. В иные дни, особенно по молодости, это было единственным, что удерживало меня от страшных глупостей. Во всяком случае, от большинства.

Я поднялся в свою комнату на втором этаже, обустроенную в бывшей гримерной. Гримерных в Театре было всего две, но с помощью декораций их удалось разделить на целых восемь. Маленьких, но уютных. Владеть такой комнатой позволялось только главам отрядов. К счастью, я входил в их число. Мне досталась чудесная часть комнаты – с окном, выходившим на парк. В это время года сквозь лысеющие деревья можно было разглядеть реку и набережную далеко впереди.

Я задвинул за собой оргалитовую спинку трона, игравшую роль двери. Стряхнул с плеч накидку, бросил ее на раскладушку. Зажег керосинку, которую отыскал на одном из чердаков в прошлом году. Комната сразу потеплела – желтое пламя мгновенно прогрело грифельный мрак ночи, еще не готовой уступить свои права подступающему рассвету. Я открыл окно, впуская в комнату прохладу парка. Ссохшаяся рама грозно загрохотала стеклом, но я знал: это она просто так. Стекло прочно сидело в ненадежной на вид глазнице. Я перегнулся через многократно беленный подоконник и осторожно снял с водостока ведро, до краев наполненное дождем. Я отмылся, воды даже хватило на быструю стирку.

Перебинтовался, сделал керосинку ярче и наконец завалился подремать. Сон пришел быстро, я даже не заметил, как перед глазами замелькала всякая чушь. Проснулся с рассветом, когда за дверью поднялся шум. Краи слетались для Собрания.

Я вышел в зал. По традиции, на Собрании краи присутствовали не все, только главы отрядов и их ближайшие подчиненные. Мои уже были здесь – самые ответственные, как всегда.

Зал Театра был небольшим, но уютным. Мне казалось, он сохранил в себе все, что принято ассоциировать с театрами, пусть его слегка и потрепало. Алые бархатные кресла, на которых еще можно было различить номера. Балконы и колонны со старинными вензелями, тяжелый занавес на сцене, чуть истлевший по краям. Атмосферы добавляло и освещение – свечи и система зеркал, чтобы отразить свет и равномерно его распределить.

За каждым лидером в зале были закреплены определенные места. Мне, как Крышнику, ведающему всем, что происходит на крышах и чердаках, отвели место повыше – на колонне, поваленной на ложу бельэтажа.

– Ну и вид у тебя, начальник, – усмехнулся Гораций, когда я неловко опустился на свое место – сон вернул силы для полета, но вывих не способствовал мягкой посадке.

– Ты поговори мне. – Я устроился поудобнее, вытянул ногу, чтобы колено не так сильно напрягалось.

– Правда, что тебя глава кеди отделал? – не унимался мой подчиненный. – Это ж ни в какие рамки!

– Скажи мне, что не весь орден в курсе. – Я глянул в зал, постепенно наполнявшийся другими краи.

– Да нет, начальник, ты что, только мы, вот тебе слово! – прыснул Гораций. Нагловатый, но талантливый юнец, совсем недавно примкнувший к моему отряду. Мне он нравился: исполнительный, всегда с парой острот наготове. Я только улыбнулся ему в ответ.

Когда зал уже гудел от количества голосов и обсуждений, на сцену вышла Линда – как прима, выплыла из-за кулис с высоко поднятой головой. В лучах «естественного прожектора» – дыры в потолке – сверкало ее ожерелье. Связка посеребренных отмычек. Ключи от всех дверей.

Линда терпеливо ждала, пока все рассядутся и успокоятся, а вот мне уже хотелось побыстрее начать. Поэтому я поднял руку вверх, показывая, что готов слушать. Следом взлетела рука Горация. Затем – Гретты и Марии, моих ребят. За ними повторили остальные. Линда окинула взглядом зал – море рук, одетых в черное и серебряное. Она кивнула – мы опустили руки.

– Дорогие мои, – полился голос Линды. – Хранителям стало точно известно: новый Путевод есть!

По залу пронесся благоговейный возглас. Линда медленно подняла руку, призывая к порядку. Гомон стих.

– Увы, не так все просто, – продолжала она. – Несмотря на то что нам удалось подтвердить его существование… – взгляд Линды коротко задержался на мне и переместился дальше, – Путевод пока не найден.

Меня всегда восхищало то, как уверенно она выступает. Довольно долго я был убежден, что это природный талант, пока не застал ее в кабинете, репетирующей каждое слово перед очередным Собранием.

От слов Линды по залу прокатился разочарованный вздох. Она только спокойно подняла руку, снова призывая всех успокоиться.

– Уверена, это лишь вопрос времени.

– Вот бы теперь Путевод был с нами, с краи! С нами так давно не было Путеводов! – раздался голос из зала в обход строго распоряжения Линды – все вопросы только по поднятой руке.

– Главное, чтобы не с фоци! Остальное терпимо! – усмехнулся другой.

Линда нахмурилась – подобная болтовня на Собрании ее раздражала, однако она молчала в ожидании, что подопечные сами образумятся. Зря.

– И не с кеди! – подхватил еще кто-то в зале. – В прошлый раз были кеди! Лучше уж с фоци!

– Вообще не лучше!

И тут уж все заспорили наперебой. Версии звучали со всех сторон, как будто это могло что-то изменить.

– А ну-ка, тихо! – Голос Линды заставил всех мгновенно замолчать.

Обычно мягкая, она редко переходила на крик. Поэтому, когда повышала голос, не оставалось сомнений – настроена она очень серьезно.

Когда вновь воцарилась тишина, черты лица Линды разгладились и на губах вновь появилась вежливая полуулыбка.

– Как бы нам ни хотелось, чтобы новый Путевод был с краи, мы не должны забывать о правилах! – Она строго глянула в зал. – Как только Путевода найдут, его, как и полагается, приведут на собрание Совета, который и установит, кто станет опекуном в зависимости от его способностей. Мы, фоци или кто-то еще.

– Только не фоци… – снова тихо прошептал явный противник сизокрылых, но Линда великодушно оставила это незамеченным.

– Однако, – ее лицо помрачнело, – как вы, наверное, сами догадываетесь… Они тоже вышли на поиски.

В зале повисла мертвая тишина, постепенно покрывшаяся мурашками тревожных перешептываний.

– Теневые, – тихо произнесла Линда.

Зал невольно вздрогнул. Теневых боялись все без исключения, пусть кто-то и храбрился. В отличие от Мрака, бездумно шатавшегося по местам чужой боли, скорби или гнева и не доставлявшего особых хлопот, Теневые были людьми. Их было немного. Иногда и вовсе один Теневой на весь Город. Но они были невероятно прожорливы, а потому невероятно деятельны. В их распоряжении всегда были Тени, тупые создания, но при правильном руководстве становившиеся верными гончими, ради хозяина готовыми на все. Они высыпали на Улицы с заходом солнца. Не боялись их только хунды, охранявшие Город от Теней в ночное время. И шушу, но уже по совсем другим причинам. А мы, краи, фоци и уж тем более кеди были почти беззащитны. Понимание этого мечом висело над нами, и вечерами от него иногда становилось совсем жутко. Чем ближе был закат, тем чаще я видел краи, бессмысленным взглядом созерцающих что-то перед собой. Это длилось всего несколько секунд, обычно все быстро брали себя в руки и возвращались к делам. Но я знал, что стоит за этими короткими отвлеченными взглядами. Страх. И окрашенные им воспоминания. Они были у каждого. Днем их прятали в черный подвал памяти, но ближе к ночи словно кто-то ослаблял замок на двери и воспоминания просачивались в узкую щель, липкой жижей облепляя все мысли, мешая сосредоточиться, порождая в груди нервный холод.

Теневые почти никогда не охотились сами, обычно это для них делали Тени. Но только не во время поисков нового Путевода. Тогда они готовы были запачкать руки, а потому поиск Путевода превращался в гонку. Где ценой было как благополучие Города, так и наши собственные жизни.

– Я понимаю, это пугает. Но мы с вами уже не раз через это проходили. До сих пор Им не удавалось нас обогнать. Не получится и в этот раз, если вы будете сохранять спокойствие и действовать согласно установленным правилам, – продолжила Линда. – Правила отработаны годами. Если вы будете их придерживаться, все будет хорошо и никто не пострадает.

– Тогда чего же мы ждем? – вдруг вскочил кто-то в зале. Кажется, кто-то из людей Амбарника. – Надо срочно выдвигаться на поиски!

– Разумеется, – согласилась Линда. – Но хочу снова призвать вас к осторожности. Да, мы давно имеем дело с Теневыми, но все вы знаете, что это враг, которого нельзя недооценивать. Отдельная просьба к главам отрядов. Следите за своими подчиненными, особенно за новобранцами, и не подвергайте их напрасному риску.

Зал согласно загудел.

– Действуйте осторожно и помогайте друг другу. – Линда перевела дыхание. – Итак, о новом Путеводе. Он седой. И он очень юн. Да, это совсем немного. Но будем надеяться, что столь скромное количество информации не помешает нам отыскать его очень скоро.

* * *

Чем больше Город, тем больше требуется сил, чтобы его прочесать. Но когда у тебя есть отточенный годами план действий и четкая система распределения отрядов, организация поисков не составляет особого труда.

Весь орден краи делился на отряды. Один предводитель, несколько заместителей и кучка подчиненных. Ну и новобранцы, куда без них. У каждого отряда – своя зона ответственности.

Амбарник и его отряд взяли на себя окраины Города, плавно и незаметно перетекавшие в деревни.

Балконник привычно выбрал спальные районы.

Гаражник и Сарайник, предпочитавшие работать в паре, присоединились к нему, взяв на себя меньшую высоту.

Подвальник, хорошо общавшийся с шушу, вызывался осмотреть все с земли.

Цеховик с его огромным войском, правда, изрядно поредевшим за последнее время – люди повадились сносить здания фабрик и заводов, – конечно же, отправились в свои любимые промзоны.

У нас с ребятами с географией было сложнее. Крыш, у которых был доступ на чердак или в другие «крышные» зоны, по всему Городу было полным-полно.

– Начнем с центра? Чтобы с Цеховиком не толкаться, – предложил Гораций.

План был неплохой.

Я уже собирался улетать, когда ко мне подошла Линда и отвела в сторону.

– Есть кое-что еще, – понизив голос, сказала она. – Кое-что только для твоих ушей.

– Так? – Я наклонился ближе.

Линда помолчала, подбирая слова.

– Майя приходила. Борис не вернулся на Теплотрассу. И никто из семьи его не видел после инцидента с тобой.

Она посмотрела на меня, ожидая реакции. А я стоял и думал, что дело дрянь. В Городе Хранители никогда не пропадают просто так, тем более когда происходит смена Путеводов.

– Каравакс, на этот раз творится что-то совсем плохое. Я не знаю, что именно, но прошу тебя: Путевода надо найти как можно быстрее. Сделай все, что от тебя зависит.

Я не понимал, почему об этом она просит именно меня, – ведь на поиски выдвинулись все отряды краи. Но не стал спорить.

– Сделаем.

3

Поиски оказались сложнее, чем я надеялся.

Мы кружили над Городом уже не первый час – и ничего. Я видел другие отряды, издалека напоминавшие маленькие тучки, – Небо было полно краи. Но, кажется, не везло никому.

Мои ребята выдохлись, надо было сделать перерыв. Мы уселись на проводах, тянувшихся между двух кирпичных высоток.

– Бесполезно, Каравакс… – разминая плечо, сказал Гораций. – Если он в Домах, мы его никогда не найдем.

– Балконник и его ребята заглядывают в окна, – заметила Гретта, раскачиваясь на проводе, чтобы удержать равновесие.

– А если он не у окна? Квартиры разные, Город огромный. А времени мало.

Мария не смотрела на Гретту. Она в принципе избегала визуального контакта. Мария была тихоней и старалась лишний раз не привлекать к себе внимания, хотя с ее внешностью это получалось плохо. Суровая брюнетка с жесткими волосами, стриженными ежиком, не производила впечатление интровертной скромницы.

– Ну, не надо так, – улыбнулась Гретта. – Все получится. Сейчас еще к поискам шушу примкнут, они будут проверять Дома изнутри!

Гретта была полной противоположностью Марии. Бойкая и деловитая, при этом миниатюрная, с огромными голубыми глазами, как у куклы. Гретта носила газовые светло-серые платья и вытянутые свитера, собирала волосы в маленький хвостик, при этом могла строить моих ребят похлеще предводителя хундов.

– Но у шушу нет отмычек от Домов, в отличие от нас. Если где-то не будет удобной дыры, им не попасть внутрь, – сказала Мария, глядя вниз.

Город беззаботно переливался мириадами разноцветных огней, шумел и гудел. Живой организм полнился силой и энергией. Стук каблуков и гул разговоров выбивал точный сердечный ритм. Лица прохожих – смешные, грустные, сосредоточенные, расслабленные – мелькали, точно мысли. Вереницы машин, как мощный ток крови, двигались по Улицам-венам. Треск тока в проводах-нейронах. Идеальная гармония, лишь на первый взгляд казавшаяся оглушительным хаосом.

Я догадывался, о чем думала Мария, глядя на все это. Я сам думал о том же. Город жил, дышал здоровьем. Но где-то там, в его недрах, таилась страшная хроническая болезнь. Обычно она лишь изредка беспокоила Город случайными болями, заставляя морщиться, но в целом не причиняя особого вреда. На этот раз болезнь явно готовилась нанести серьезный удар. И мы могли лишь ждать и надеяться, что наших сил хватит, чтобы его отразить. Путевод был залогом нашего успеха.

– Там! – Голос Гретты отвлек меня от невеселых мыслей. Она вытянулась, точно струна, и указала пальцем на высотку слева от нас. – Каравакс, смотри!

Я проследил за ее жестом. На краю крыши, там, где в стену уходил один из концов нашего провода, сидела крыса. Шушу. Она не рисковала идти к нам по проводу. Поэтому просто терпеливо ждала, пока кто-то из нас не посмотрит в ее сторону. Поняв, что ее заметили, она «перекинулась» и махнула нам рукой.

Шушу «перекидывались» очень неприятно, со скрежетом, с каким тащат арматуру по асфальту, выпрямлялись, формируя из звериного человеческое так быстро, что даже искушенному зрителю становилось не по себе.

Было чертовски здорово, что «перекидывание», как и вообще человеческий облик Хранителя, могли наблюдать только «видящие». А их среди обычных людей было немного. Для большей части жителей Города мы ко всеобщему спокойствию всегда выглядели животными. Просто вороны, просто голуби, крысы, псы и кошки.

Мы поравнялись с шушу – смуглой девушкой с хитрым, цепким взглядом черных глаз. Я узнал ее – Раксакаль, дочь Барона – главы ордена шушу. Она была очень похожа на него. Такой же острый подбородок и широкий лоб, такие же густые черные брови, напоминавшие размах крыльев маленькой птички. Алый платок на голове, огромные золотые кольца в слишком маленьких – опять же, бароновских – ушах.

В Раксакаль было много небрежного, будто она начинала следить за собой, а потом ей надоедало, и красота ветшала прямо на ней. Лак на ногтях был ободран, некогда красивая одежда полиняла и обветшала. Но в этом безусловно было какое-то своеобразное, но очарование.

Я приземлился рядом, тоже «перекинулся», как мне верилось, гораздо изящнее. Раксакаль расплылась в желтой улыбке. Поднесла ко рту руку и, не сводя с меня глаз, облизнула. Я увидел, что на внешней стороне ее ладони зияет кровоточащая рана.

– Что с тобой? – напрягся я.

– Нашла я вам Путевода! – гордо объявила она, снова облизывая руку.

* * *

Услышав крики на кухне, Мать вскочила с полки, машинальным движением перехватила на себе халат, запрыгнула в тапочки и рванула на себя штору, отделявшую кухню от спальной части вагона.

– Так, что вы галдите! Что стряслось? – Опытный взгляд Матери заскользил по одиннадцати притихшим дочерям в поисках подвоха. Но не нашел. – Натворили чего опять? – Напустила на себя строгий вид жена Барона.

– Прости, мамочка, мы не хотели тебя будить! – состроила глазки младшая, Сара.

– Ой, не подлизывайся мне тут! – Мать, в отличие от Барона, уже давно не велась на трюки дочерей. – Выкладывайте! Разбили что?

– Путевода ищут! – загадочным голосом сообщила средняя, Ратка, зеленые глаза которой внимательно следили за маминой реакцией.

– А вам с того что за печаль? – подбоченилась Мать, все же на всякий случай оглядывая комнату в поисках повреждений. Стол – центральный и самый большой предмет на кухне – был цел. Завален посудой, но в семье из четырнадцати человек это было неизбежно. На плите, устроенной на старой буржуйке, царил порядок. Амулеты на окнах не испорчены, шторы из старых палантинов не тронуты, вода в ведре для мытья посуды есть, банки и склянки с заготовками ровными рядками стоят вдоль подвесных полок. Даже эмалированная кастрюля, в которой кисло молоко для окрошки, не перевернута. Мать нахмурилась сильнее – зудящее ощущение, что она что-то упускает, не давало ей покоя.

– Дурите меня, небось! Вот отцу все скажу.

– Ну мамочка, мы же честно! – пискнула Сара. – Путевода ищут, папа отправляет отряды в помощь краи!

– Так, а Ракса где? – Мать вдруг поняла, что не видит старшую дочь. Девочки потупились. Мать поняла: вот оно. – А ну-ка, выкладывайте! Куда Раксакаль девалась?!

– С папой… – осторожно сказала Ружа, третья дочь Барона. И тут же залилась краской – врать она категорически не умела.

– С папой! – всплеснула руками Мать. – Это чтоб ей вдруг стало интересно команды раздавать и с бумажками возиться?! А ну, признавайтесь, чертовки, на Путях она опять? На Путях?

Для эффекта Мать даже стукнула ладонью по столу – посуда подпрыгнула, издавая мелодичный звон. И это помогло.

– На Путях, – призналась Ружа, которой явно стало легче от сказанной правды.

– А вы и не остановили, ой! – закачала головой Мать. – Договаривались же! И еще сестры, называется, ой!

– Мы пытались! Пытались, мамочка! – наперебой заговорили девочки. – Но она ни в какую! Говорит, я первая Путевода отыщу! Да, я найду нового Путевода, все узнают, на что способна Баронова дочь.

– Ой ты ж, ой! – заохала Мать, хватаясь за грудь. – Мира Дэвел, ой!

Продолжая причитать, Мать рванула в стороны раздвижные двери вагона и выпала на цементный пол платформы, гордо именуемой Площадью. Суетившиеся вокруг шушу замерли – отвлеклись от своих занятий, выглянули из жилых вагонов, тянувшихся вдоль Площади по заброшенным Путям. Весь табор воззрился на жену Барона.

– Где Барон? – спросила женщина, которой не хватало дыхания – от волнения в груди сперло.

– У северного входа на Пути он, – ответил кто-то.

– Янко! Янко! – Мать, хватаясь за крупные бусы на шее, стала пробираться к противоположному концу платформы сквозь платки, разделявшие Площадь на сегменты. То и дело приходилось огибать коробки с грузом, тазы со стиркой и другими неожиданными препятствиями, скрытыми за разноцветной тканью. – Янко!

– Что стало? – отозвался наконец Барон.

Его недовольное лицо появилось меж платков. В руках он сжимал бумаги с координатами постов вдоль Путей. Следом за ним выглянули подчиненные Барона, с которыми тот обсуждал, как помочь краи искать Путевода.

– Раксакаль! – просипела Мать и сползла на землю. Барон метнулся к ней, подхватывая под руки, и аккуратно усадил ее на коробки. – Опять. Опять сбежала, чертовка! Опять на Путях! – Мать махнула руками, и прижала к губам уголок платка, чтобы в сердцах не выпалить лишнего.

Барон прикрыл глаза.

– Обещала ведь мне, что домой пойдет, раз уж мне тут помогать не хочет!

– Ты ей рассказал про Путевода? – севшим голосом спросила Мать, в растерянности глянув на мужа.

– Я, а что было делать? Она должна учиться заниматься делами табора, решил: такой повод привлечь ее к делу, отрядами бы командовала.

– Что ей дело твое, Янко, у нее сплошные Пути на уме и поиск «потеряшек», как у солдатки обычной! Видала она все эти дела наследнические, неблагодарная! – всхлипнула Мать, снова прижимая к губам платок.

– Ну-ну… – взял жену за плечи Барон. – Чего ты переживаешь так? Она опытная, у нее этого не отнять. «Потеряшки» ищет хорошо, грузы доставляет хорошо… может, и тут повезет.

– Защищаешь ее, дурынду эту! А не станет нас с тобой, кто за табором присмотрит! У нее ж ветер в голове, как у краи! – Пальцы Матери нервно сжали края платка.

– Вернется – задам ей. Вот тебе слово! – пообещал Барон, чтобы только успокоить супругу. Женщина закивала, потупила взгляд.

Он сел рядом и прижал голову жены к груди.

– Не пропадем. Раксакаль – голова дурная, но светлая. Да и хитрости ей не занимать. Не пропадем.

А тем временем Раксакаль, вопреки заветам отца и тревоге матери, уже со всех ног неслась по Путям. Ее захватил азарт.

Она была уверена в своих силах – сомневаться в чем-то вообще было не в ее правилах. Во всех вопросах она доверялась своему чутью, которое, на счастье, редко подводило. Сейчас она была уверена – именно ей повезет найти Путевода!

Выбравшись из Метро, где на заброшенной станции жил ее табор, она увидела стаи краи, уже кружащие над Домами. «Конкуренты», – улыбнулась девушка, на самом деле уверенная: ей никто из них и в подметки не годится. Пусть у краи были отмычки, а значит, доступ к любому Дому, но, чтобы воспользоваться хоть одной, им нужно было Приглашение Дома. А ей оно не требовалось до тех пор, пока она не нарушала ничей покой. А значит, пока чернокрылые были просто фоном, не более.

Вентиляция – вот ее способ попасть внутрь. Так легко можно было осмотреть Квартиры, не заходя в них, а значит, ничей покой не будет нарушен и Дом ее не выгонит.

Раксакаль выбрала одно из зданий наугад и ринулась наверх.

«Мне повезет!» – подумала девушка.

После проверки пятого Дома Раксакаль начала злиться. Мало того, что никакого Путевода, так еще и голод начал давать о себе знать. И если неудачные поиски лишь означали, что надо просто выбрать следующий Дом и продолжать искать, то голод отвлекал, мешал сосредоточиться. А вот для того, чтобы перекусить в чужой квартире, уже придется договариваться с Домом, он может и не разрешить.

Это было унизительно для Раксакаль. Ведь обычно все, что ей было нужно, она брала себе без спроса. Или силой. Или угрозой эту самую силу применить. «Как нищенка сейчас буду!» – с досадой думала Раксакаль, но терпеть урчание в животе уже не было сил. Она добралась до нового Дома и тихо попросила: «Дом, пожалуйста, угости меня, я трачу силы, разыскивая Путевода, разреши мне где-нибудь поесть!»

Кирпичные стены пятиэтажки отозвались на ее слова едва ощутимой вибрацией. Она пронеслась с фундамента вверх, к крыше. На миг задержалась там и стихла. Раксакаль расплылась в довольной улыбке, отыскала вход в вентиляционную трубу, обросшую толстым слоем пыли. Забралась по ней на самый верх и выскользнула через неплотно прибитую к вытяжке сетку. К своему удивлению, она оказалась не в Квартире, а в каком-то подсобном помещении. Обжитом подсобном помещении, насквозь пронзенном многочисленными трубами. Между ними была натянута веревка – на ней сушилось белье. Рядом стоял облезлый диван и заляпанные стулья. А дальний угол помещения скрывали фанерки, сколоченные в отдельную комнату. В нее даже вела отдельная дверь. «Точно как у краи!» – подумала Раксакаль.

Повсюду валялся хлам – коробки, доски, какие-то пакеты с непонятным содержимым. Под единственным окошком на правой стене был навалена гора тряпья. Подоконник за ней был заставлен талыми свечками. Вдоль по периметру комнаты тянулись ряды зеленых и коричневых бутылок.

Оглядев все это великолепие, Раксакаль фыркнула и уже собралась уходить, решив, что Дом ошибся или пошутил. Но тут сквозь запах пыли и старья она ясно различила аромат хлеба. Где-то лежал батон. Нос шушу задергался, а желудок свело новым голодным позывом. Осторожно оглядываясь по сторонам, Раксакаль бесшумно засеменила вглубь помещения.

Хлеб обнаружился среди пакетов и пыльной посуды на катушке из-под кабеля, приспособленной под стол.

«Спасибо, Дом!» – Шушу облизнулась и уже потянулась к заветной буханке, как ее руку вдруг пронзила резкая боль.

Краем глаза Раксакаль заметила что-то, взметнувшееся рядом, и едва успела отпрыгнуть, как второй удар обрушился уже на катушку-стол. Шушу приземлилась на пол и бросилась бежать, лишь мимолетно глянув на обидчика. Ребенок. Мальчик, сжимающий в руке палку. Мелькнули в сумеречном свете длинные пряди серых волос.

– Воровка! Это моя еда! – кричал он, несясь следом за стремительно убегавшей Раксакаль.

Она взлетела по трубе обратно к вентиляции. Седовласый метнул палку, надеясь зашибить ненавистного грызуна, но шушу успела юркнуть в дырку за сеткой. Палка гулко стукнулась о стену.

Раксакаль отбежала от входа в вентиляцию и замерла, с трудом переводя дыхание.

– Вот же! – донеслось до нее возмущение мальчика. – Сбежала все-таки!

Послышалась возня, Раксакаль подергала носом. Сетка вентиляции отлетела, и в узкое пространство вонзилась деревянная доска. Видимо, не зная, как проще пресечь возвращение крысы, мальчик решил забить вентиляцию.

Когда он втискивал последнюю доску, со скрипом пролезавшую между предыдущих, Раксакаль уже неслась вниз по вентиляции и торжествовала. Кровоточащая рана ничуть не умаляла ее радости, она даже не замечала ее. Седовласый! Седовласый мальчик!

Дело оставалось за малым – доставить его на собрание Совета.

Теперь вход в его Квартиру – а эту свалку из тюков и бутылок Дом все-таки считал квартирой – лежал либо через дверь, либо через окно. Тут точно не обойтись без отмычки, а значит, без краи. Но это было уже неважно. Ведь она нашла Путевода, именно она!

Ближайшая группа краи обнаружилась на проводах между двух кирпичных высоток. Преодолев путь наверх через все ту же вентиляцию, Раксакаль выбралась на крышу и замерла на краю. Идти по проводу она не решилась – высота и шушу плохо уживались друг с другом. Дождавшись, когда краи сами ее заметят, она «перекинулась» и махнула им здоровой рукой.

4

Со мной пошла Гретта. Остальных ребят я отправил в Театр – слишком много Хранителей в одном месте всегда привлекает внимание людей. Ну и Раксакаль, это даже не обсуждалось. Раненая рука, теперь наскоро замотанная алым платком, не убавила ее пыла, даже наоборот.

Пока мы спускались с высотки, Гретта коротко шепнула мне: «Я ей не доверяю».

Я пристыдил ее за невежливость, хотя сам не очень доверял дочери Барона. Уж больно взбалмошная.

Я подлетел к подоконнику нужного чердачного окна. Стекло мутное, пыльное, ничего не разглядеть. К тому же оно явно не открывалось, я не увидел петель. Стало понятно, что придется проникать в Дом максимально по-человечески – через подъезд.

Гретта осталась сторожить у входа – устроилась на соседнем дереве.

Дождавшись, когда кто-нибудь из людей выйдет из подъезда, мы с Раксакаль проскользнули внутрь и взобрались на последний этаж. От лестничного пролета наверх вела узкая лесенка, сваренная из арматурин и почему-то выкрашенная в зеленый. На верху лестницы – под самым потолком – виднелась маленькая обшарпанная дверь. Замочная скважина в ней была новой.

– Уверена, что здесь?

Раксакаль кивнула.

– Где ж ей еще быть – самая крыша. Точно тут. Справишься?

Что ж, вариантов не оставалось. Я «перекинулся» и медленно поднялся по железным ступеням. Положил руку на шершавую поверхность двери, закрыл глаза и сосредоточился. «Дом, я, Крышник, предводитель крышеходов, ведающий всем, что смотрит на Небо, прошу разрешить мне войти в эту Квартиру. Клянусь, что не имею дурных умыслов и действую на благо Города», – мысленно произнес я фразу, за много лет заученную настолько, что разбуди меня среди ночи – я выдал бы ее без запинки.

Дом отреагировал быстро – почувствовав под ладонью одобрительную вибрацию, я вынул из-под майки посеребренную отмычку. Вытянутый вороний коготь, у всех предводителей отрядов краи был такой. Отпирающий все двери и окна в зоне их ответственности.

– Занятная вещица, – облизнулась Раксакаль, когда я провел когтем по ручке и замочной скважине.

– Даже думать забудь, – бросил я.

– Да ну что ты, и не думала! – подняла она руки, словно попавшийся вор. – Я не собираюсь объявлять войну краи! Но обладать такой штучкой дорого стоит…

– Предлагаю на этом закончить.

Я нажал на ручку, и, стоило двери приоткрыться, от прохода отпрянуло нечто темное и холодное и скрылось в глубине Квартиры. Я невольно замер. Неужели опоздали? Прислушался – тишина. Может, просто Мрак? В тот момент я пожалел, что со мной не было никого из кеди, той же Майи. Они очень тонко чувствуют Теневых, Теней и прочий вражеский сброд.

Я обернулся на Раксакаль – она сосредоточенно обгрызала лак с ногтей.

– Когда ты была там… ты ничего не почувствовала? – спросил я, невольно вглядываясь во тьму за дверью.

– Мм? – отвлеклась от своего занятия девушка. – Нет, ничего вроде. А что?

– Да так. Мне показалось…

За дверью виднелась еще одна лестница – несколько железных скоб, прибитых к стене. Видимо, квартира была еще выше.

– Показалось, что там что-то есть?

Раксакаль подошла ко мне и тоже заглянула в щель.

– Как будто.

Она какое-то время рассматривала пространство за дверью. Мне показалось, с каким-то нездоровым любопытством.

– Ну, если там что и есть, то оно совсем слабое, – шушу отошла от двери. – Слабое мы не чувствуем – сам знаешь, живем рядом с ним, притерпелись. Может, Мрак обычный? Ты его светом спугнул.

Я пожал плечами.

– В общем, сейчас выясним. Пошли! – И прежде чем я успел что-то сказать, Раксакаль распахнула дверь.

Из комнаты вырвался запах пыли и залежалой одежды. Я увидел рядом с дальней лестницей две пары обуви – мужские ботинки и кроссовки, слишком маленькие для взрослой ноги.

– Давай, не дрейфь! – Раксакаль уверенно перешагнула порог, я едва успел схватить ее под локоть.

– Ты что, напролом попрешь? – зашипел я, подтягивая к себе недоумевающую девушку. – Смотри, он тут не один живет! – Я кивком указал на обувь.

– Да иди ты, нет там никого! – так же шепотом огрызнулась Раксакаль, выдергивая руку. – Я приходила – никого не было, один он там! И аккуратнее вообще, раненую руку хватаешь!

– А, теперь это резко стало проблемой, да? – тихо возмутился я. – Слушай, если окажется, что он там не один, – мы влипли. Давай я схожу посмотрю, что к чему, а ты посторожишь?

– Почему это ты сходишь?! – возмутилась Раксакаль.

– Потому что если там есть «невидящий», то пусть лучше он ворону увидит, чем крысу! Тебе и так сегодня досталось.

Раксакаль явно хотела что-то возразить, но все же сдержалась и, насупившись, кивнула.

Надеясь, что наша возня не привлекла ничье внимание, я забрался по лестнице. И чуть не стукнулся головой об потолок – настолько он оказался низким. Пришлось согнуться, чтобы пробраться вглубь. Кругом был мусор, настоящая свалка из вещей, даже не верилось, что в таком бардаке могут жить люди. Но вот горящие свечи на подоконнике, вот тарелки и еще свежая еда на столе. Здесь определенно живут, и давно. Где же Путевод?

Полумрак действовал на меня плохо. В голову сразу полезли неприятные мысли, но я старался гнать их от себя. Оборачиваясь на свечи, как на спасительный маяк, я стал аккуратно осматривать комнату.

У двери, врезанной меж фанерных листов, ощущение, настигшее меня у входа, повторилось. Нечто за дверью метнулось из одного угла в другой. Дом отозвался на это перемещение едва слышным вздохом. Не слишком тревожно, скорее предупредительно. Я решил не трогать дверь – кажется, мне было не туда.

Но куда?

Я вновь окинул взглядом комнату. И вдруг заметил его. Седая голова в дальней части чердака, едва заметная на фоне таких же серых тюков со всякой всячиной. А на голове, поигрывая попеременно гаснущими лампочками, искрилась новогодняя гирлянда – свечи, крепившиеся на провод в виде ветки. Мальчик не замечал меня, он был чем-то очень занят, бормотал под нос, отвернувшись к стене. Пугать парня не хотелось, к тому же вдруг он там не один? Я подобрался поближе и замер от увиденного. Парень сидел на полу, выставив перед собой руки и напряженно жмурился. А перед ним на полу, искрясь, точно оголенные провода, то пропадали, то снова появлялись контуры гроба.

* * *

Сколько Леша себя помнил, мама всегда была такой. Папа говорил, что не всегда, но Леша не знал, правда это или нет. Мама «болела», так папа это называл. Но Леша видел: это не болезнь, что-то другое.

Иногда это другое веселило маму. Так, что она бегала по комнатам огромной квартиры, вальсировала с папиным пиджаком от окна, выходящего на Малую Бронную, к окну, смотрящему прямо на Пруды, и смеялась. Смеялась. Смеялась. Называла Лешу «мой любимый мальчик», хотя тут же поправляла себя «но ты мог бы стараться лучше ради мамы, как твой брат».

Иногда «болезнь» ее выматывала. В маме вдруг как будто выключали жизнь: она с утра не могла подняться с двуспальной кровати, в которой папа больше не спал, тихо стонала, закрыв лицо тонкими руками, и только просила домработницу сделать тише и темнее. Ее мучил малейший шум, мельчайший лучик света. Поэтому в такие дни Леша не приближался к маме и вообще старался из своей комнаты не выглядывать. Иногда в такие дни мама сама приходила к нему, призраком вставала на пороге, зябко кутаясь в шаль, щурясь на свет. Тогда Леша замирал на месте, будто мама не увидит его, если он не будет двигаться. Мама могла просто стоять на пороге, долго пронзая взглядом предметы в комнате, будто разыскивая что-то конкретное. И могла тут же сорваться из-за какой-нибудь мелочи. Например, сшибить чашку с горячим чаем со стола, где Леша оставил ее всего пару минут назад, с криком: «Что за свинарник! Кто ставит чашки по всей квартире, кто тебя только воспитывал!» А потом, когда домработница собирала осколки, нависала над Лешой коршуном, страшно выпучив на него немигающие глаза, и повторяла: «Смотри, смотри, до чего ты меня довел! Неуклюжий! Тебе не стыдно? Твой брат никогда бы так не поступил!»

Леше не было стыдно, только страшно.

Из-за мамы, когда он не знал, что ему сделать, чтобы все прекратилось.

Но больше всего из-за брата.

У него не было никакого брата.

И в то же время Леша чувствовал: он был.

Брат бликовал едва заметным глазу фантомом на пустующем стуле за столом. Проступал тонкими линиями рядом с кроватью, когда папа гасил свет в Лешиной комнате перед сном. В ванной за шторкой, пока Леша чистил зубы, или между пальто в прихожей, когда Леша одевался в школу. Фигура брата преследовала его и оставляла, только когда Леша делал шаг на улицу. В том мире, мире «снаружи», брата не существовало. Но как только он закрывал за собой дверь в прихожую, брат вновь тут же появлялся. Стоял в коридоре и ждал. Идеальный. Белый. Недвижимый, как безупречная статуя.

Со временем фигура брата приобретала объем, вес, начала задерживаться, стоя где-то на периферии зрения, и уже не стремилась тут же пропадать, стоило Леше перевести на нее взгляд. Теперь Леша засыпал и чувствовал, как взгляд идеальной статуи из маминого воображения дырявит его из угла.

Однажды маме стало хуже. Хуже, чем обычно. Хотя папа продолжал уверять, что мама идет на поправку, она была все дальше, ее речь была все страннее, а заслуги брата становились все более невероятными и недостижимыми. Хороший мальчик, отличник, юный гений, ангел во плоти. И однажды ночью, когда Леша снова лежал в кровати, натянув на седую голову одеяло и усиленно пытаясь думать о чем угодно, но только не о фигуре в углу комнаты, мама подожгла папину библиотеку. Самого папы дома не было. Леша примчался на крики домработницы. Та стояла в дверях, залитых рыжим, точно апельсиновый сок, светом. Из дверей валил дым, нос и горло тут же заложило, обожгло глаза. А мама с диким хохотом танцевала посреди библиотеки, кружилась среди языков пламени, словно в поле рыже-алых цветов, пытаясь поймать летавший по комнате серый пепел.

Маму спасли. Но это была последняя капля – папа и мама поругались. Поругались сильно. Леша слышал, как они кричали друг на друга, не уверенный в том, на какую именно маму – танцующую от радости или злобно щурящуюся от любой вспышки света, – кричит папа. И какая именно мама кричит на него в ответ. В любом случае, Лешу бросили обе. В февральскую ночь, через пару недель после скандала, мама вышла на улицу в одной ночной рубашке и больше не вернулась.

Леша плохо помнил, как она исчезла. Помнил только, как стоял в коридоре и смотрел в черноту дверного проема, глядящего в равнодушный холодный подъезд. А еще помнил, как немели руки, но не от холода или маминого поступка. А от осознания: мама ушла, а Он, Брат, этот чужак родом из маминого бреда, остался. Он стоял сразу за его спиной – несуществующий, но реальный. И теперь Леша оказался с ним один на один.

Следующим воспоминанием стали похороны. Пышные, будто это был какой-то праздник, и Леша даже удивился, как не соответствует все это внешнее – нанятый папой оркестр, множество цветов, красивые наряды гостей – причине происходящего. Гроб был закрыт – Леше даже показалось, что, может, мама не там. Но какое-то внутреннее чувство подсказывало ему: она там, там и останется. Леше представилось, что это очередной день, когда у мамы выключили жизнь, – она заперлась, только на этот раз не в комнате, и никого не хочет видеть. Леша подумал, что мама просто наконец определилась, какой образ ей больше по душе. Он помнил, как красивая крышка исчезла под слоями земли. Он помнил, что тогда сказал папа: «Цветы бы ей понравились».

Теперь Леша жалел, что не спросил тогда у папы, что бы понравилось ему.

С маминым уходом началась череда исчезновений. Сначала пропала домработница, а с ней и чистота в доме. Потом стали пропадать ценные вещи – однажды с утра Леша не нашел свой планшет. А потом понял, что нет ни папиного компьютера, ни даже телевизора. Потом стала пропадать еда. Иногда папа приносил новую, а иногда нет. Когда приносил – плакал, когда не приносил – был пьян и тоже плакал. Кричал, а потом снова плакал. А потом и сам папа стал исчезать. Иногда надолго. Всегда оставался с ним только Брат. Все так же стоял, молчаливый, вперив в Лешу неподвижный взгляд. Тот пытался от него прятаться, но Брат всякий раз его находил. Он не трогал Лешу, не приближался, просто всегда находил его. Где бы Леша от него ни прятался: на антресолях, куда научился взбираться по запылившимся полкам в коридоре, или на отапливаемом балконе, свернувшись калачиком под низким столиком на японский манер, или в шкафу между старых маминых платьев, сначала пахнувших духами, затем пылью. Брат всегда его находил. Выбирал самый темный угол и вставал там сторожем. Леша пытался кричать, кидаться в него вещами, но Брату было все равно. И тогда Леша бежал в поисках нового укрытия, пока рядом с ним снова не появлялось давящее ощущение чужого присутствия. Леша думал, что Брат с исчезновением мамы утратил свой смысл, надеялся, что это однажды убьет его, что он пропадет, но каждое утро Брат исправно и терпеливо ждал Лешиного пробуждения в углу спальни. Однажды, когда папы не было слишком долго, измученный голодом и бегством от Брата, Леша позвонил соседям. Просто повис на их звонке и умолял спасти его. Вряд ли соседи поняли, что именно случилось, кто его преследовал. Или же поняли на свой лад.

Дальше воспоминания Леши расслаивались, как старый коврик у входной двери.

Он помнил, что откуда-то вернулся папа и сильно кричал на него и соседей. Приехала полиция, долго о чем-то беседовала с отцом, ходила по квартире. Папа скомандовал Леше не высовываться, поэтому Леша не высовывался – сидел на антресолях. Где и наткнулся на коробку с елочными игрушками, запрятанную вглубь. И пока полиция заглядывала в шкафы, что-то записывала, а папа с ними ругался, Леша перебирал их, вспоминая, как когда-то он с родителями выбирал их в Праге. Мама тогда уже несколько дней чувствовала себя хорошо, и они всей семьей пошли на базар. Множество маленьких деревянных домиков, украшенных огнями, уютно теснилось на площади. В центре стояла огромная елка, возле которой было множество подарков, а прекрасная девушка в белом пела песни вместе с другими детьми. Все были улыбчивыми на этом базаре, поздравляли друг друга с праздником и продавали удивительные вещи – вкусные крендели, посыпанные корицей, и деревянных солдатиков, расписные чашки с напитком, который мама разрешила пить только папе. От чашки пахло чем-то терпким и кислым, тогда Леша не знал, что это за запах, но уже тогда он ему не понравился. Но главное – они с мамой купили потрясающую гирлянду в виде свечей на проводе, украшенном листьями. Тогда мама в шутку намотала ее Леше на голову – получилось нечто вроде венка.

– Настоящий ангел! – улыбнулась продавщица.

Сейчас никому не нужная гирлянда смотрела на Лешу из полумрака пыльной коробки. Леша вынул ее, вытер мутные стекла на свечках и намотал на голову.

Вечером того же дня папа спешно покидал свои вещи и вещи Леши по сумкам, особо не разбирая, что берет. И утащил Лешу из их большой квартиры на Патриарших, чтобы больше никогда туда не возвращаться.

Дальше была новая череда исчезновений – сначала то небольшое количество вещей, что они взяли с собой, пропало. Леше удалось спасти только гирлянду и черного плюшевого пса с глазами-бусинами, которого папа когда-то привез из очередной командировки.

Потом исчезли нормальные квартиры. С каждым переездом они становились все теснее и грязнее. А когда исчезли и деньги, вместо квартир были теперь теплотрассы, подвалы и вокзал.

Лишь однажды им с папой повезло по-настоящему – нашелся добрый старик, что приютил их. У Леши снова были хорошая одежда, еда, горячая вода и собственное теплое место для сна. У старика даже была собственная библиотека – он рассказывал Леше про разных писателей, Леша стал зачитываться книгами. Вместе со стариком он научился искать хорошие вещи в баках, выменивать их у дворников на что-нибудь еще более интересное. Старик даже помог папе найти подработку. Но долго папа не продержался – снова запил. И добрый старик тоже исчез.

В этой бесконечной череде изменений Лешу радовало лишь одно исчезновение. Брат тоже пропал. Как-то раз Леша вдруг понял, что не видел его с момента, как они уехали из старой квартиры. Первое время Леша боялся, что это ненадолго, что Брат скоро его найдет, как всегда находил в квартире. Но время шло, а он не появлялся.

Появилось другое. Сразу, как им пришлось уйти от доброго старика из-за папы. И забиться в очередной вонючий угол.

Когда Леша впервые понял, что видит перед собой то, что он только что выдумал, он испугался. Они с папой только что перебрались на чердак пятиэтажки, куда папа незаметно проник, на удивление ловко справившись с новеньким замком. Папа был зол: он очень некрасиво поругался с добрым стариком. С ходу папа выпил все прихваченные с собой запасы алкоголя – полбутылки какой-то мутной жижи, две банки пива, а потом завалился спать между фанерных стенок, отгораживавших на чердаке угол, где хранился песок для тушения пожара. Леша отсел подальше, чтобы не слышать папиного храпа и полубредового бормотания. Зажег свечи, которые нашел тут же, среди забытого на чердаке барахла. Электричества в их новом убежище не было. Леша закрыл дверь в «комнату» папы. Поправил на голове гирлянду, которую снимал, только чтобы помыть голову или расчесаться. Ему казалось, что если он снимет ее насовсем, то навсегда закроет дверь в свое, как теперь казалось, абсолютно счастливое прошлое. А этого совсем не хотелось, ведь терпеть неприглядное настоящее тогда не будет никаких сил. Леша положил на колени мягкую игрушку, уже изрядно замызгавшуюся, и уткнулся в книгу – единственную, которую успел захватить из теплого освещенного убежища. «Повелитель мух» Голдинга. Пейзажи острова и окружавшего его моря, прописанные с такой любовной точностью, уносили Лешу далеко-далеко. Он представлял себе «берег, что был весь опушен пальмами. Они стояли, клонились, никли в лучах, а зеленое оперенье висело в стофутовой выси. Под ними росла жесткая трава, вспученная вывороченными корнями, валялись гнилые кокосы и то тут, то там пробивались новорожденные ростки. Сзади была тьма леса и светлый проем просеки».

Он представлял себе, что он, как Ральф, «замер и, щурясь, смотрел на сверкающую воду. Там, наверное, в расстоянии мили лохматилась у кораллового рифа белая кипень прибоя и дальше темной синью стлалось открытое море». Он видел это настолько четко, настолько погрузился в ощущение спокойного летнего зноя, что, когда над головой посветлело и он, оторвав голову от книги, увидел бирюзовое небо сквозь пальмовые листья, сперва ничего не понял. А вдруг поняв, закричал. Наваждение тут же пропало – над головой снова были перекрытия крыши, едва различимые в отблесках свеч. Но Леша не мог успокоиться, его будто обдало кипятком. Он уронил книгу, вскочил на ноги.

– Чего орешь? – раздался недовольный голос папы.

Леша честно попытался объяснить: померещилось, нет, не померещилось, оно было тут взаправду, такое настоящее! Небо. И пальмы. И даже шум моря, неужели папа его не слышал?!

– Чего несешь?! Тоже хрень всякую видеть начал? – оборвал его сбивчивые описания папа.

Леша услышал, как тот пытается подняться. И на всякий случай отполз подальше, уже зная, что в гневе папа может сорваться не только словами. Но вместо шагов послышался глухой удар – видимо, папа не удержался на ногах. Леша было бросился к нему, но тут снова раздался голос – глухой, будто сквозь вату…

– Весь в свою мамашу, – процедил папа, проговаривая слоги, налипавшие друг на друга, как варенье на пальцы. – Скоро, глядишь, тоже кони двинешь!

Сердце в груди Леши заколотилось так, будто решилось на отчаянный побег из плена ребер.

– Пап, но все было по-настоящему. Я не выдумал, – тихо прошептал он, глядя на фанерную стену так, будто именно ее ему и надо было убедить. – Я не сумасшедший. Все было как живое!

– Как живое, как живое… – передразнил его папа из комнаты. – Точно весь в мамашу… вот твой брат бы…

И тут он захрапел, требовательно увлекаемый алкоголем в тяжелый похмельный сон. А Леша забился в угол и беззвучно проплакал там до утра. Он был обижен на папу, обижен на себя, на весь мир и свою жизнь. Наутро он не пошел будить отца, наивно думая, что это поможет тому осознать свою неправоту. Иногда на того действительно накатывали приступы раскаяния: он обнимал Лешу, обдавая его перегаром, причитал, и каялся, и корил себя за все. Но вечером Леша понял, что будить папу уже не понадобится.

На следующий день Леша сел среди коробок и вместо пальм попытался вспомнить мамины похороны. Вспомнить, как выглядел ее гроб. Он не знал, что еще можно сделать. Папа учил: никогда не обращаться к посторонним за помощью, тем более – в полицию, иначе его, Лешу, заберут. Поэтому Леша никого не звал. А изо всех сил напрягал воображение, сжимал кулаки так, что на ладонях от ногтей оставались продавленные скобки. Нужные очертания продолговатого деревянного ящика не задерживались надолго, и у него все время чего-то не хватало: то ручек, то крышки. В отличие от пальм, Леша не мог «увлечься» своим новым видением и чувствовал подступающее бессилие. Он уже порядком вымотался, от перенапряжения разболелась голова, но Леша упорно продолжал попытки, пока за спиной вдруг не раздался незнакомый голос.

* * *

– Привет! – сказал я как можно вежливее.

Парня будто ветром сдуло – он метнулся к дальним коробкам, перелетел через них в один прыжок получше многих кеди и скрылся. Я видел только, как через щели картонных боков предательски продолжает поблескивать гирлянда. На миг воцарилась тишина. Я вдруг понял, что вообще не знаю, что сказать. Я не готовился к этому разговору, как-то надеясь, что оно само пойдет. Не пошло. И я начал издалека.

– Эй… ты меня слышишь? Видишь? – спросил я, не приближаясь, но пытаясь рассмотреть парня за коробками, поймать его взгляд. Ответа не последовало. Он не двигался, как будто даже не дышал. – Я тебя не обижу! Я поговорить хочу.

Повисла очередная напряженная пауза.

– Ты из полиции? – наконец спросил парень.

Его голос только начал ломаться, так что верхние ноты вылетали, а вот нижние уже по-мужски басили.

– Из полиции? – мигнул я, не сразу сообразив. – А… Нет, я не из полиции.

Меня взбодрил его вопрос – значит, он видит перед собой не каркающую ворону, а человека. Седоволосый и видящий – сомнений не оставалось, это Путевод. Грязный, неопрятный, но все-таки тот самый.

– Тогда что ты в моем доме забыл? Проваливай!

– Эй, полегче!

Да, фиалкой парень явно не был. Все ли дети теперь так разговаривают? С детьми у меня было не очень, я пожалел, что не позволил Раксакаль пойти вместо себя. Все-таки у нее одиннадцать сестер, какой опыт! Но точка невозврата была пройдена, я собрался с мыслями, чтобы сказать что-то очень правильное вроде «Не бойся, я здесь, чтобы помочь», и произнес:

– Я видел, что ты только что делал. Я здесь из-за этого.

Над ящиками показалась седая голова. Лампочки на гирлянде беспокойно мигали, и я не смог не спросить:

– Зачем тебе это? – я махнул ладонью над головой.

– Это из дома, – потупился парень.

Вся его грубость куда-то улетучилась. Понятно, напускная уверенность в себе. Я хорошо это знал – сам таким был.

– Вы знаете, что это? – спросил он, вдруг очень доверительно, почему-то показав мне руки. – Почему так получается?

– А давно это с тобой? – решил уточнить я, чтобы сопоставить даты.

– Несколько дней.

Совпадало. Предыдущий Путевод погиб ровно три дня назад. Может, Борис из-за этого повел себя так агрессивно? До этого момента такая мысль мне не приходила в голову. Ведь старый Путевод был его подопечным…

– Папа сказал, что мне все это кажется. Что я ненормальный, – парень кисло усмехнулся.

– А где твой папа? – спросил я и понял, что дал маху. Гроб, Мрак у двери – очевидно же, «где папа»! Идиот.

Парень посерьезнел и отвел взгляд. Я машинально сунул руку в карман за сигаретами.

– Ну, так что там про мои способности? Раз уж пришли, рассказывайте!

Парень снова заговорил нарочито грубо, руки сжались на груди в замок. Как же хорошо я его понимал, при этом не имел ни малейшего представления, что ему сказать. Я постарался припомнить, что говорила мне Линда в таких случаях, но разве я слушал? Все, что я мог ему предложить, – свою честность.

– Так, слушай… давай сначала. – Я закусил сигарету. Но передумал и заправил ее за ухо. – Я – Каравакс. Я – как ты. Ну, вроде как не совсем обычный.

Парень нахмурился. Бог знает, что пришло ему в голову, я решил тут же перестраховаться.

– Давай я просто покажу, ладно?

И я «перекинулся» в звериную форму, одинаковую для всех – и для «видящих», и для «невидящих». Обыкновенная ворона. Ну, чуть потрепанная обыкновенная ворона. Если бы у меня было больше времени, пожалуй, я бы мог придумать что-то еще. Но за окном уже сгущались сумерки, еще немного – и Тени выльются на Город, как краска из перевернутой банки. Сегодня они будут особенно злыми, ведь Теневые тоже ищут Путевода. Фора светового дня стремительно иссякала, нужно было срочно убедить Путевода пойти со мной.

К моему удивлению, парень не издал ни звука. Почему-то я был уверен, что он закричит или вроде того, но он молчал, только смотрел на меня, вытаращив свои огромные серые глаза.

– Я ведь не сумасшедший, я ведь только что видел то, что я видел? – задал парень удивительно по-взрослому прозвучавший вопрос.

Я «перекинулся» обратно – голова закружилась от таких резких смен форм, я осел на ящик.

– Нет, парень, ты не сумасшедший. И эти штуки из воздуха, которые ты творишь… это тоже не твое воображение. Это твой дар. Который может очень многим помочь, если с ним как следует разобраться.

– Разобраться? – Недоверчивый вопрос, доверчивые глаза – парень удивительным образом балансировал на грани между наивностью и рассудительностью.

– Да. Этим можно наловчиться пользоваться. Мы – ну, то есть, такие как я, – можем в этом помочь. Если, конечно, хочешь, – не придумал я ничего лучше, хотя понимал: от желания парня тут ничего не зависело. – Этот твой дар – очень сильная штука. Он может менять жизни. Твою в том числе.

Кажется, я задел в его душе какую-то струну. Зашуршали коробки – Путевод выбрался из своего убежища, и я наконец смог его рассмотреть. Худющий, одетый в огромный бесформенный свитер и драные джинсы. Никакой обуви – босые и серые от пыли ноги. Он сгреб спутанные волосы цвета пепла в охапку за спиной, перекрутил их и отпустил. Немытые пряди остались лежать на спине канатом.

– Я не могу бросить папу, – сказал он, коротко посмотрев на фанерную стенку.

Что было ему сказать? Брось как есть, нам не до того? Открывать эту дверь уже опасно для твоей жизни? Но это были невозможные фразы, хоть и бессердечно правильные. Я метался между вариантами ответов, каждый следующий из которых был хуже предыдущего, а парень терпеливо смотрел на меня, делая эти метания просто невыносимыми.

– Это не проблема, золотце, – раздался вдруг голос. Раксакаль! Я резко обернулся и понял: она уже какое-то время слушает нас, устроившись на верхней ступеньке. – Есть кое-кто, кто может позаботиться о твоем отце.

Я посмотрел на нее в недоумении. Врет? Вот так, в наглую? Но было не похоже, чтобы Раксакаль врала.

– Это с тобой? – нахмурился Путевод.

– С ним, с ним, – закивала Раксакаль. – А вообще-то, мы с тобой уже знакомы, деточка! – Девушка театрально помахала раненой рукой и, не дав парню ответить, продолжила: – Скоро сюда придет человек, который позаботится о твоем отце. Очень скоро. И у него будут и деньги, и возможности. Не бойся, Город так решил. Но этот человек придет вместе с полицией, так что тебе тут никак нельзя оставаться.

Слово «полиция» заставило парня вздрогнуть.

– Я только куртку возьму, – помолчав, сказал он и скрылся в противоположном углу квартиры.

Что ж, это было просто. Даже слишком. Но в этом бесконечно длинном и бесконечно безумном дне с такой кучей странных событий простота хоть в чем-то была чертовски кстати.

Я подошел к мутному окну, протер рукавом и выглянул в него. Стаи краи все еще кружили над Городом. Еще никто из них не знал, что Путевод найден. И я явственно ощутил этот миг – секунды стали такими же материальными, как комната вокруг. Сейчас во всем Городе только два Хранителя видели нового Путевода, говорили с ним – я и Раксакаль. Скоро этот изменится, этот миг сотрется, потеряет свои острые и четкие границы, как камень, на который снова и снова накатывает прибрежная волна. Но сейчас…

Я посмотрел на Раксакаль – она отгрызала от мизинца заусенец.

– Ты это сейчас выдумала? Ну, про человека, который придет к его отцу? – спросил я, мысленно готовый к утвердительному ответу.

Шушу в принципе не гнушались разных методов достижения цели, еще не столь давнее общее прошлое с Теневыми не могло так быстро перестать влиять на них. Но мне не хотелось в этом участвовать. Знание правды будто бы должно было меня оправдать.

– Выдыхай, сырник, ничего я не выдумала, – отмахнулась шушу. – Это информация из надежного источника. Баба Роза так сказала. Ну, карты ее, а они не врут, тут спорить глупо.

Я слышал про эту Бабушку Розу. Она была матерью Барона. И отличной гадалкой, действительно на удивление точно предсказывавшей будущее. Лично мы, впрочем, не общались, она почти не покидала Метро.

– И знаешь еще что?

Я вопросительно глянул на Раксакаль. Она прищурилась.

– Я сама видела этого человека.

Я хотел попросить объяснений, но вернулся Путевод – на нем была куртка, как будто сшитая из нескольких других – с синими, зелеными и фиолетовыми вставками. В ней он напомнил мне сдувшийся воздушный шарик.

– Ладно, пойдемте. Мне все равно здесь нельзя оставаться.

– Ты даже не представляешь насколько, – ухмыльнулась Раксакаль.

5

Про себя Жене нравилось думать, что она – хороший приспособленец. Любые жизненные обстоятельства – в семье ли, в школе, в институте или вот теперь на работе – она умудрялась обращать в свою пользу. Она приезжала на работу раньше всех. Не потому, что надеялась на какую-то мифическую благодарность от начальника – этот и в офисе-то появлялся редко, – а потому что в этом было сразу несколько преимуществ.

Первое – можно было успеть поболтать с охранником. Для этого Женя по пути на работу изучала турнирные таблицы и комментарии экспертов, а когда охранник Виталий поднимался ей навстречу из будки, тут же выдавала:

– Вы смотрели вчерашнюю игру? «Анжи» – «Зенит» – ничья!

Тут главное было начать. Дальше Виталий – коренной петербуржец, которого волею судеб занесло в Москву, – сам рассказывал, кто и насколько был кривоногим, куда кому надо было бежать и куда надо было смотреть судьям. Женя включала «режим активного слушания» – кивала, внимательно глядя на Виталия, задавала уточняющие вопросы. Благодаря чему получала дружескую улыбку, всяческое расположение, ну, и бонусом разрешение парковать свой «каблук» прямо у входа вопреки действующему запрету.

Второе преимущество раннего появления на работе – успеть спокойно позавтракать. Не спеша погреть свою овсянку в микроволновке, сделать чашку кофе и выйти в диспетчерскую в тот момент, когда в маленькую кухню, рассчитанную максимум на двух человек, ринется поток из десятка невыспавшихся курьеров. Еще полчаса, когда Женя уже спокойно будет подписывать маршрутный лист и вбивать адреса сегодняшних доставок и заборов в навигатор, на кухне будут толкаться локтями, переворачивать друг на друга судочки с едой, делить полки холодильника и выяснять, кто обязан помыть фильтр в кофемашине. Женин слух отсеивал эти перебранки как шелуху, но цеплялся за любые сведения, которые могли быть полезны. Стоило кому-то заговорить о клиентах или какой-нибудь внештатной ситуации, Женя замирала и делала заметки в своем мысленном органайзере.

– Борода вон в этом БЦ на «Белорусской» без штанов бегал! – Кто-то, кажется, Семенов, рассказывал о курьере с фамилией Борода и с потрясающе подходящей внешностью лесоруба после месячной побывки на повале.

– Врешь! – раздалось в ответ.

– Ей-богу. Там рамка металлоискателя, он ее прошел и зазвенел. У него пакетов целый ворох был, он с ними как бабка на вокзале. А ему говорят: из карманов все вытряхивай, еще раз через рамку пройди, потом еще раз.

– Ну? – торопили собеседники.

– Ну и выяснилось, что ремень у него звенит. Он им: не сниму, с меня штаны упадут! Не поверили – заставили снять. А он уже такой злой был – плюнул, ремень вытащил, а штаны держать не стал! Такой скандал был, они на нас даже жалобу накатали, мол, Борода там с голой жо бегал и штанами махал!

– Зная Бороду, вообще не удивился бы! – ответил кто-то, и все засмеялись и заулюлюкали.

Услышанного для Жени было вполне достаточно – для себя она пометила, что, если выпадет ехать на «Беларик», мелочь и прочие «звонкие» вещи она выложит в машине.

И это было третьим преимуществом: слушать других курьеров, целый день мотающихся по городу, означало быть в курсе огромного множества разных событий. В свое время это стало решающей причиной Жениного выбора временной профессии. Из скромного списка возможностей для «приезжей студентки без опыта» она выбрала разносчика посылок и документов. И тут ей повезло дважды: ее взяли автокурьером, Женины права обеспечили ей должность с чуть большим доходом, чем у обычного курьера, что, конечно же, не было лишним. А еще ее взяли автокурьером в филиал, обслуживавший Центральный округ. Женя получила возможность почти беспрепятственно изучать богатый на разные события и интересности центр Москвы по восемь часов в день, и за это ей еще и платили.

Тут уже действовал Женин профессиональный интерес: записи ложились в мысленный органайзер сразу в виде заголовков, чтобы потом быть использованными для статей в небольшом онлайн-издании, где Женя подрабатывала параллельно с основной работой. Это был шаг к мечте, ради которой она и переехала в Москву из родного Воронежа. Карьера успешной журналистки. Да, пока она просто писала в рубрику «Новое в городе» на не самом известном сайте, а Женя мыслила себя политическим обозревателем в редакции какой-нибудь крупной газеты, но Женя рассматривала это как шаг к мечте.

«Новая кофейня на Малом Гнездниковском – уютный пряный латте сразу за шумной Тверской».

«Ночь в библиотеке: молчаливые спектакли выпускников ГИТИСа».

«Подъезд как музей: один пенсионер изменил жизнь целого дома».

Такие статьи уже легли в папку Жениного портфолио, которое она собирала для поступления в университет. Факультет журналистики МГУ был маяком для маленького, но очень уверенного корабля Жени, бороздящего бушующее море московских возможностей. Женя стала прокладывать курс к цели так же упрямо и методично, как до этого планировала переезд. У нее было полгода, чтобы обновить результаты ЕГЭ и подать документы на заочное. Так что все свободное время, даже если таковое случалось во время работы, Женя тратила на чтение учебников, предусмотрительно скачанных на телефон, и прохождение онлайн тренировочных версий экзаменационного теста. Вот и сейчас, пока Семенов на кухне ругался с Серениным, который никогда не верил ни в какие курьезные случаи и считал своим долгом убедить окружающих, что это все выдумки, Женя читала анализ темы движения и покоя в произведении Гончарова «Обломов». Облокотившись на узкую стойку, разделявшую ее и диспетчера, девушка бодро прыгала взглядом по строчкам, дожидаясь, пока диспетчер выдаст ей маршрутный лист. Четвертое, но немаловажное преимущество раннего прихода на работу – первой получить рабочий план.

– Так, две доставки на Трехгорку, там же один забор. Еще два забора на Климашкина, остальные – доставки, и все по Тишинке разбросаны. А, ну и Бронная твоя любимая, – улыбнулась Вера, миниатюрная девушка-диспетчер, выкладывая на стойку небольшую, но явно увесистую коробку для Жени.

– Опять Бронная у меня, пешему курьеру же проще отдать! Там на машине не приткнешься! – Женя сунула телефон в нагрудный карман фирменной красной куртки.

– Алена болеет, придется тебе ее опять подстраховать, – отозвалась Галя, второй диспетчер, работавшая куда расторопнее Веры, но страдавшая от провалов в памяти. Поэтому у нее на столе постоянно грудились невыданные пакеты, недозаполненные маршрутные листы, и на нее жаловались курьеры.

– А что с ней было в прошлый раз? – Женя принялась внимательно сверять номера на посылках с теми, что значились в маршрутном листе.

– В прошлый раз у нее был отпуск, – сказала Вера, увлеченно обрызгивая спиртом клавиатуру и втирая его в кнопки.

Женя подавила в себе вопрос о том, когда Алена вообще работает.

– Эй, Жень! – окликнул девушку вышедшей из перепалки победителем Семенов. – Тебе, может, того, дотащить чего помочь?

– Спасибо, Игорь, тут не тяжело, – улыбнулась Женя.

Борода хмыкнул.

– Чудная ты, Жень. Столько работ нормальных, а ты как мужик – в грузчики почти.

– Я просто курьер, – терпеливо поправила Женя.

– А могла бы официанткой там. Или вон в книжных девчонок полно, – попытался снова Семенов, но Женя деликатно его остановила:

– Спасибо, Игорь, я справлюсь. Не переживай.

Заказов было не так много. Несколько пакетов, рулоны с какими-то плакатами в пластиковой упаковке и пара небольших коробок. Женя взяла в руки одну из них, ту, что полегче, и ее большой палец провалился в нижний угол.

– Вера… – позвала диспетчера Женя, медленно вытягивая палец из угла, в котором зияла дыра с подранными краями. – Кажется, у нас на складе крыса завелась.

Верины руки замерли над обработанной клавиатурой. Девушка подняла на Женю огромные глаза.

– Какая крыса? – дрогнувшим голосом спросила она.

Женя молча развернула к Вере поврежденный бок коробки – картон топорщился вокруг дырки, как лепестки вокруг полой сердцевины.

– Обыкновенная крыса, это точно ее работа! – со знанием дела сказала Галя. – У нас в деревне мамка в подполе коробки всякие хранила. Так у них у всех углы были вот так распробованы, пока она ядом их не облила. А то так бы и грызли, твари. А главное, чего им там надо было? Там даже не еда хранилась, так, хлам всякий. Им как будто картон вкусно было жевать.

Вера кашлянула – ее и без того бледная кожа стала совершенно белой. Она схватилась за трубку телефона.

– Я в клиентский позвоню, может, это не у нас коробку испортили… – сказала она, растерянно глядя на Женю.

– Хорошее дело! – сказала Галя, не смущаясь тем, что вопрос задан не ей. – А ты, Жень, сходи к Русе на склад и про крысу скажи. Надо бы проверить, а то, если вдруг все-таки она у нас, надо ловить, а то и другие коробки пожрет.

– Гал, я сейчас сам тебе все коробки пожру, если ты мне маршрутку не выдашь! – рявкнул на диспетчера уставший ждать Юра – пеший курьер с гордым номером 3415, говорившим о его немалом стаже.

Женя, работавшая автокурьером всего год, носила номер 16304, то есть до нее в компании «УрбанЭкспресс» за все двадцать пять лет ее существования проработало шестнадцать тысяч триста три человека.

Галя со стоном вернулась к работе, Вера, сжав трубку одной рукой и теребя провод другой, стала дожидаться ответа клиентского отдела. Перехватив коробку с поврежденным углом, Женя отправилась на склад.

– Русик, дело есть! – постучалась в дверь с окошком. – Руся?

Вопреки ожиданиям, загорелое лицо с гордым орлиным носом все никак не появлялись в окошке. «Вышел, что ли?» Особо ни на что не надеясь, Женя нажала на ручку двери, и та поддалась.

Склад по обыкновению был забит. Женя приподнялась на цыпочки, но увидела только ряды посылок, сваленных на железных стеллажах. На ветру от работающего кондиционера шелестели прикрепленные к посылкам квитанции, а больше ничего слышно не было. Женя уже решила уходить, как вдруг в глубине раздался глухой звук – будто легкая коробка упала на пол.

– Русь! Ну чего не отзываешься, когда зовут?

Женя неплохо общалась с работником склада Русланом. Властелином «Прайма», как его называли старожилы компании, то есть срочных доставок. Руся был немного стеснительным, но в целом приятным парнем, всегда готовым помочь. Найти посылку или решить ситуацию с упаковкой, а если было нужно – даже помочь загрузить машину. Но, главное, Руся был пунктуальным и обязательным. Поговаривали, что у Руси непростое прошлое и что он только теперь такой правильный, а раньше был чуть ли не уголовником. Скорее всего, люди так пытались оправдать Русину сдержанность, она соблазняла на поиск двойного дна. Неплохо чувствующая людей, Женя была уверена, что это все пустое – Руся был просто хорошим парнем.

И если что ему было действительно не свойственно, то это привычка отмалчиваться, когда его зовут. Звук повторился, за ним раздался треск сухой бумаги – как будто кто-то рвал упаковку. Но Руся по-прежнему не откликался.

«В наушниках, что ли?» Женя двинулась вперед по складу, огибая торчащие со всех сторон углы и бока коробок. За дальним стеллажом кто-то сидел на корточках и возился с коробкой.

– Руся! – уже начала злиться Женя, сделала уверенный шаг за стеллаж и тут же недоуменно застыла.

Перед ней над коробкой склонился не Руся в наушниках, а какая-то совершенно незнакомая девушка. И Женя не могла понять, что поразило ее больше. Само присутствие незнакомки на складе, ее внешний вид – красный платок, золотые серьги в ушах, смуглая кожа, ну вылитая цыганка! Или тот факт, что незнакомка самозабвенно грызла коробку. Грызла как зверек. Упершись в коробку руками, зубами вцеплялась в картон. И жевала с таким упоением, как будто это было лучшее на свете лакомство.

Увиденное настолько поразило Женю, что она сделала шаг к незнакомке, совершенно не зная, что будет делать дальше. Незнакомка среагировала моментально. Заметив Женю, она бросила коробку и рванула в глубь склада.

– Стой!

Опомнившись, Женя выбросила вперед руку и схватила девушку за запястье. Незнакомка замерла. Она не попыталась вырвать руку, просто уставилась на Женю так, словно та совершила что-то невообразимое.

– Ты… «видящая»? – спросила она.

У нее был странный акцент, но он выдавал не национальность. Это был скорее какой-то дефект, будто ей было неудобно говорить. Или непривычно.

– Ты что тут делаешь? – Женя сжала запястье девушки. – Ты кто?

Незнакомка издала какой-то звук, похожий на писк, и вдруг с такой силой дернула руку на себя, что Женя едва не расстелилась на полу.

– Эй! А ну, стой!

Женя уже двумя руками вцепилась в девушку, на сей раз принявшуюся отчаянно вырываться. Девушка пучила на Женю огромные карие глаза и продолжала то ли пищать, то ли сипеть.

– Женя? – раздался голос Руси на пороге склада.

– Руся, у тебя тут воры! – крикнула Женя, бросив назад короткий взгляд.

И тут пальцы точно ошпарило – сжатое в руках Жени запястье начало стремительно уменьшаться. И когда Руся поравнялся с Женей, он увидел, как в руках девушки бьется серая крыса.

– Да ты, Жень, крысолов! – усмехнулся Руся.

Но Женя не смогла ему ответить. Пальцы девушки невольно разжались, и крыса выскользнула, быстро исчезнув под стеллажом.

* * *

Красные кирпичные стены, за два года успевшие стать родными, остались позади, «Чупа-чупс» с некогда громкой надписью «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» тоже проводил Женю тоскливым взглядом. В рюкзаке Жени лежали забранные из университета документы, а впереди была только надежда и полная неизвестность. На первый взгляд, вполне дружелюбная.

Женя шла домой по набережной – пешком путь не близкий, почти два часа, и это бодрым шагом. Но день стоял летний, солнечный, и Жене хотелось нагуляться по родным улицам, чтобы запомнить их именно такими – приветливыми, ободряющими своей теплотой.

На набережной никого не было, только впереди показалась стайка собак. Они трусили в Женину сторону. Девушка не перешла на другую сторону дороги и даже не замедлила шаг – таких стай в ее городе было полно, и Женя хорошо отличала враждебно настроенных псов от тех, что просто спешили по своим делам. Стая, как она и ожидала, просеменила мимо – белый, за ним двое рыжих, только черный задержался у Жениной сумки на мгновение, подергал носом, но, поняв, что там нет ничего интересного, поспешил за своими. Женя улыбнулась – такая мелочь сегодня казалась ей какой-то очень родной. Девушка обернулась, стремясь продлить странное чувство, но собаки уже пропали. Только быстрым шагом удалялась откуда-то взявшаяся компания в пыльных неформальных одеждах – рыжая девушка и рыжий парень в одинаковых косухах, черноволосый юноша, с любопытством озирающийся по сторонам, и широкоплечий мужчина в джинсовой куртке, возглавлявший шествие (его белые волосы рваными парусами развевались на ветру).

Набережная уперлась в мост, проехавшая мимо легковушка на миг оглушила Женю битами из вывернутых на максимум колонок.

Девушка узнала владельца – он жил в соседнем доме и регулярно мыл коврики машины прямо во дворе. Щедро поливал их из шланга, протянутого в окно собственной квартиры на первом этаже. Женя вздохнула. Она будет скучать. Скучать по тому, что узнает случайных людей на улице, по тихим набережным, по почти вертикальным улицам, где зимой можно было легко спуститься, сев на ледянку, но почти невозможно взобраться назад. По клубу, куда в школьные годы она сбегала с подружками и часами мерзла в очереди, надеясь перехитрить бдительную охрану. Даже по праздно шатающимся стаям псов. Она будет скучать.

Мама встретила Женю в дверях. Без слов поняла, что дочь сделала окончательный выбор, вздохнула и, ничего не сказав, ушла на кухню. Женя прошла следом и какое-то время просто смотрела, как мама занимается будничными делами. Ставит чай, вытирает клеенку на столе, прежде чем поставить на нее чашки. Мама всячески избегала зрительного контакта с дочерью, и тогда Женя, не выдержав, спросила:

– Ты расстроилась?

Мама перестала суетиться, осела на табуретку, накрутив на руки полотенце.

– Ну что ты, – наконец подняла глаза на дочь женщина. Она даже попыталась улыбнуться. – Я просто… – Она поджала губы. Не привыкшая говорить о своих чувствах, мама Жени едва могла подобрать слова. – Ну как ты там одна, в Москве этой?

– Ну как же одна! – Женя села напротив мамы. – А Андрей?

– Андрей! – грустно усмехнулась мама, вытянув из полотенца ниточку и намотав ее на палец.

– Не образцовый сын, согласна. И брат из него так себе. Но мы же не чужие друг другу люди! Не выгонит же он меня, в конце концов? – усмехнулась Женя, изо всех сил стараясь верить в собственные слова.

– Ты ему хоть звонила? – Мама посмотрела на Женю с таким отчаянием, что та не решилась сказать правду.

– Мам, – Женя придвинулась ближе, – все нормально. Я не он. Я не собираюсь пропадать на бог знает сколько лет. Честное слово. Мы всегда будем на связи, я буду тебе звонить каждый вечер, обо всем рассказывать. Ты меня навестить приедешь, как я устроюсь!

Мама положила руки на стол, и Женя накрыла их своими. Загрубелые от постоянной стирки и уборки, с выступившими венами на блестящей тонкой коже, но такие родные и самые красивые на свете руки. Женя не заметила, когда мама успела состариться. Среди черных волос, точно разметка, появились белые пряди. Глаза стали меньше и поблекли, стали как утренний свет в тумане.

Андрей уже не застал такую маму. Он не видел ни ее, ни Женю уже много лет. А ведь начиналось все так хорошо.

Мама Жени с детства внушала обоим детям, что жизнь одна и ее возможностями надо пользоваться. Ни в коем случае не сидеть на месте. Все детство Андрей и Женя провели в кружках и на дополнительных занятиях, мама находила для них лучших учителей, поощряла их любопытство и самостоятельность.

Так что решение Андрея ехать в Москву мама встретила с большим энтузиазмом. Она им очень гордилась.

Женя тоже гордилась старшим братом, едва ли не сильнее, чем мама. Он был для нее живым подтверждением того, что в жизни можно достичь всего, стоит только постараться.

В то время как однокашники Андрея растили пивные животы и не самых запланированных, а потому не очень любимых детей, прели на скучных работах «куда взяли» и коротали вечера в интернет-казино, Андрей оставался подтянут, холост, амбициозен и упорно прокладывал себе путь в столицу.

Поэтому его отъезд для семьи не был сюрпризом, а скорее логичным вознаграждением за все старания.

Когда Андрей уезжал, мама сказала: «О нем еще напишут в газетах!»

– Я напишу! – вызывалась Женя, уже тогда четко знавшая, кем хочет стать.

– Конечно, – улыбнулась тогда мама.

Казалось, все шло идеально. Но жизнь внесла неожиданные коррективы.

Андрей сначала часто звонил, приезжал на все праздники и дни рождения. Они все вместе, как и раньше, ходили на рынок – выбирали самые свежие продукты, готовили, ловко двигаясь по скромной кухне. Андрей привозил Жене красивую одежду, книги с биографиями известных людей, даже подарил телефон, узнав стоимость которого мама долго охала и умоляла дочь не носить его в школу.

– Там уже есть мой номер, звони когда хочешь! – сказал Андрей.

И они созванивались. Жене Андрей первой рассказывал, каково жить в столице, как душно в метро и какие толпы людей на улицах. И вокруг столько всего потрясающего, что кажется, жизни не хватит попробовать каждую вещь. Однажды рассказал, что встретил хорошую девушку, обещал приехать с ней в ближайшее время, просил подготовить мать к визиту.

Мама новости сначала обрадовалась: сын отхватил московскую невесту! Но когда девушка перешагнула порог дома, мамин энтузиазм поутих. Девушка была как будто не от мира сего. Выглядела болезненно, смотрела как-то туманно, будто поверх вещей, дела до конца не доводила. Могла пропасть в мыслях во время резки салата и так и остаться – глядя в пустоту, с занесенным над овощами ножом. Когда мама пыталась привлечь ее внимание, девушка просто выходила из комнаты. Она мало говорила, а когда говорила – хмурилась, пряча глаза, будто звуки собственного голоса ее мучали. Встречных вопросов она не задавала, даже на явно обожающего ее Андрея смотрела, как казалось маме, равнодушно.

Мама прозвала ее морфинисткой и все порывалась поговорить с Андреем о том, что с его избранницей явно что-то не так. Но тот так ухаживал за ней, с такой нежностью отмечал все, что она делала, будто она была ему даже не девушкой, а дочерью или беззащитным зверьком, о котором только он, Андрей, в состоянии был правильно заботиться. У мамы так и не хватило духу поделиться переживаниями с сыном.

Андрей с «морфинисткой» быстро уехали. Андрей сказал, что оставаться здесь его девушке невыносимо, что она «к такому не привыкла». Мама так и не поняла, чем они с Женей не угодили гостье. Ведь ради Андрея они честно терпели, пытались всячески развлечь, больше не просили помогать с обедом или ужином и вообще старались лишний раз не беспокоить.

Андрей не объяснил – с тех пор он просто больше не приезжал. В разговорах по телефону ссылался на дела, на занятость на работе. Мама изо всех сил старалась верить, хотя Женя видела: мама на самом деле прекрасно понимает, в чем истинная причина отстраненности сына.

Скоро Андрей почти перестал звонить, только писал Жене.

Из коротких и сухих, как справка в энциклопедии, сообщений мама и Женя узнали, что Андрей все-таки женился на «морфинистке», а через какое-то время у них родился сын. Мама обрадовалась, надеясь, что уж внука-то ей точно привезут показать, даже сама собиралась в Москву. Но Андрей прислал эсэмэску «Не надо. Не приезжайте» и пропал окончательно.

Мама поспешила вернуться к чайнику.

Женя понимала ее опасения. Сейчас она, Женя – тот же Андрей семнадцатилетней давности. Но это сравнение было невыносимо, Женя гнала его от себя как могла.

«Я такой не стану, – пообещала тогда Женя самой себе. – Я такой не стану».

* * *

Раксакаль пронеслась по узким тропкам между рельсами, нырнула сквозь прутья сливной решетки в желоб, скатилась по нему, как по отвесной горке, и по проводам вдоль тоннелей метро попала прямо на Площадь. Другие шушу, занятые будничными делами, не обратили на нее никакого внимания.

– Ракса, тебя Мать искала! – только и сказал ей один из шушу, перебиравший в мешке разноцветные пуговицы.

Раксакаль отмахнулась.

– Потом! Где Бабушка Роза?

– У нижнего костра только что была, – ответил шушу, рассматривая голубую пуговицу, похожую на кристаллик. – Ругалась, что ты все еще ей картонный клей на брагу не принесла.

Раксакаль не стала отвечать – быстро пересекла Площадь и спрыгнула в открытый люк, на котором красной краской были изображены языки пламени.

– Ты видела ее, – услышала Раксакаль, как только встала на ноги.

У большого костра, разведенного у дальней стены комнаты, где оказалась девушка, сидела старушка. Издалека она напоминала груду разноцветных тряпок, и только пламя выхватывало среди пестрых складок смуглое лицо, испещренное морщинами. Узловатые пальцы держали в руках потрепанный бумажный прямоугольник. С него на Раксакаль смотрела девушка, расставившая руки между двух колонн.

– Эта та, что на складе, что ли? Видела, насилу ноги унесла. Кто она? Просто «видящая»? – спросила Раксакаль, подбираясь поближе к костру и вынимая из кармана горстку картонных стружек, которые ей все-таки удалось собрать.

Старушка сгребла стружки и бросил в плоский казан, булькавший на огне.

– Не просто, яхонтовая. Она имеет прямое отношение к Путеводу. И думаю, еще себя покажет. – Острые глазки старушки впились в изображение на карте.

– Путеводу? – Раксакаль прослушала вторую часть предложения. – Он же помер!

– Тот – да, так новый есть, – усмехнулась старушка, тасуя колоду.

– Уже? – Раксакаль вскочила, сердце в предвкушении заколотилось.

– А ты сходи к отцу, спроси, – хитро глянула на нее старушка, медленно вынимая карты из колоды и раскладывая их перед собой. – Я пока погляжу, что там за Путевод…

Но Раксакаль уже не слушала – она в один прыжок взлетела по лестнице обратно на Площадь.

6

Женя стояла в пробке, рассматривала город сквозь лобовое стекло и старалась не думать о том, что видела на складе. Предстоял целый день, терять рабочий настрой никак было нельзя. Женя убеждала себя, что всему виной нехватка сна и большая нагрузка.

Накрапывал дождь, по радио обещали сильный ливень после обеда. Дворники лениво размазывали мелкие водяные бусинки, в которых город расщеплялся на множество своих миниатюрных копий.

Когда Женя впервые приехала в Москву, моросил такой же дождь. А она точно так же глядела на город, но только в окно поезда. Когда тот с тяжелым вздохом остановился у платформы, Женя вышла одной из первых. И вдохнула новый для нее воздух. Пахло совсем не как дома. Запах был многогранный, тяжелый. Но по-своему бодрящий.

Накинув капюшон на голову, Женя стащила тяжелый чемодан со ступеней вокзала. Заволокла его в подземный переход, старательно игнорируя настойчивые предложения таксистов, и там снова попыталась дозвониться до Андрея. Набрала уже заученный номер. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», – вновь раздалось в трубке.

Женя с досадой сбросила звонок.

Мимо неслась равнодушная толпа. Женя помнила рассказы брата, что людей в Москве много, но чтобы их было так много! Казалось, весь город собрался в одном месте. Женя засмотрелась на мельтешивших людей, и ей на миг показалось, что стоит еще так постоять, и толпа ее затянет. И не будет больше никакой отдельной Жени, будет только безликий поток из смешанных фрагментов ее жизни и чужих мыслей и эмоций. «Соберись!» Женя мотнула головой, вбила в навигаторе адрес брата и выглянула из перехода.

– Эй! – окликнула она одного из таксистов, показавшегося девушке наиболее безопасным. – За сколько довезете вот сюда? – И ткнула пальцем в экран телефона.

Теперь Женя часто проезжала этот дом. Добротную кирпичную высотку, смотрящую сразу на четыре важных стороны – на Патриаршие пруды, на Садовое кольцо, на Кремль и на Новый Арбат. Конечно, не все из этого было так близко, как Женя тогда себе представляла. Районы Москвы словно миражи в пустыне – смотришь: словно рукой подать, но стоит начать путь, как они отдаляются. И путь, казавшийся легкой прогулкой на пару минут, оказывается настоящим испытанием в полчаса, а то и час. С непонятными переходами, противоречивыми знаками и названиями улиц, будто нарочно спрятанными за балконами и коробами кондиционерных вентиляторов.

Теперь, когда Женя пообвыклась, изучила все маршруты, разобралась с навигацией и парковками, запомнила все секретные дворы вокруг бизнес-центров, где можно было на короткое время бросить машину, ей стало гораздо легче.

Но тогда, сидя в серебристом корейском седане с небрежно наклеенными шашечками, она удивлялась, как вообще поездка из центра в центр может занять столько времени.

Она узнавала достопримечательности, виденные в фильмах, и улицы, известные по рассказам брата, по его же фотографиям определила нужный дом и даже смогла пройти в охраняемый двор, назвав свою фамилию. В подъезде показала охраннику паспорт и спросила, в какой квартире живут люди с такой же фамилией.

– Жили такие раньше, – ответил охранник, возвращая Жене паспорт. – Но уже давно не появлялись. Может, съехали.

– Съехали? – моргнула Женя, сжимая ручку чемодана. – И куда?

– Вот этого не знаю, – пожал плечами охранник. – Не моя смена была. Напарник вроде говорил, отец мальчика увез куда-то.

– Увез… – Женя подумала о племяннике. Она никогда его не видела вживую, только на фото. Пролистала в телефоне фотографии, которые когда-то присылал брат. – Этот мальчик, да?

С экрана телефона глядел сероволосый ребенок.

– Он, да. Только тут он у вас помельче. Вообще, он чудной был. Серенький такой, как мышь. Вроде болезнь какая-то.

– Нехватка меланина, – на автомате ответила Женя.

– Но вот у них вся семья странная была… – кивнул охранник. – Мальчонку жалко, конечно, не думаю, что ему там хорошо жилось. Женщина так почти из дома не выходила, у нее вроде как не в порядке было с этим… – Охранник покрутил ладонью у виска. – А Андрей Владимирович возвращался поздно всегда, явно не до сына было. А когда жена умерла…

– Жена умерла? – вздрогнула Женя.

Перед ее глазами всплыла картина: бледная «морфинистка» в мамином любимом фартуке сидит на их маленькой кухне в Воронеже и слабыми движениями режет морковь на неровные кружочки.

– Ну да. Тут столько народу собралось… в общем, думаю, Андрей Владимирович плохо это все пережил, – продолжал делиться собеседник. – Запил он после всей этой истории. Крепко запил. Я его, бывало, в лифт заводил и на этаже высаживал. Даже дверь открывал – он ключами в скважину попасть не мог!

– А потом просто исчез? С сыном? – уточнила Женя, записывая все в свой мысленный органайзер.

– Да говорю ж, не моя смена была, – с долей досады сообщил охранник. – А товарищ такое не отслеживает – ему лишь бы чужих не было или там драк каких-нибудь…

– Понятно, – Женя спрятала телефон в карман. – Что ж, спасибо вам большое за помощь!

Она уверенно развернула чемодан к выходу из подъезда.

– Погодите! – Охранник с грохотом открыл выдвижной ящик в столе. Порылся там и вынул из недр ключей и записок помятую визитку. – Вот. Это с работы его. Может, там что знают? Вы позвоните им!

– Спасибо, – улыбнулась Женя, пряча визитку в карман.

Визитка сохранилась до сих пор. Мятый прямоугольничек выглядывал из специального кармашка на козырьке автомобиля. Женя сама не очень знала, зачем возила его с собой. Может, потому, что эта визитка была личной вещью брата. Для Жени это был образ Андрея, отпечатанный на бумаге, – успешный человек, владелец собственного рекламного агентства. Данные на визитке были бесполезными уже тогда, когда Женя в обнимку с порядком надоевшим чемоданом приехала по указанному адресу и узнала, что Андрей покинул должность. Где его искать, девушка с ресепшн, конечно, не знала.

И все же Женя не теряла надежду. Как эта визитка, заткнутая в козырек, надежда наотрез отказывалась признавать бесполезность собственного существования. И продолжала колесить с Женей по городу.

Андрей не мог просто пропасть, он где-то есть, где-то в этом огромном городе, требовательном и принципиальном, вечно голодном, а потому пожирающем людей, дома и даже соседние области, делая их собой. И в то же время манящим, сулящим успех и славу, если тебе удастся произвести на него впечатление.

Женя не собиралась сдаваться.

Как и предупреждали метеорологи, после двух на город обрушился ливень. Улицы немедленно встали в пробках, что тут же сорвало все сроки доставки. Женя использовала появившееся свободное время, чтобы осилить еще несколько глав из учебника.

Закрыть все пункты маршрутного листа удалось только под поздний вечер. Настоявшись в пробках, напрыгавшись с конвертами и посылками по затопленным улицам, Женя, совершенно вымотавшись, вернулась в филиал.

Она оставила машину на парковке, и усталое метро понесло ее до уже ставшей родной станции.

– Насть, это я, – отперла Женя дверь в квартиру.

Она бросила ключи на полку у зеркала, нащупала выключатель на стене, и узкий коридор озарился теплым светом. Коридор тонул в бордово-золотистых обоях, испещренных царапинами и надрывами, которые хозяйка квартиры упрямо не разрешала переклеить. «Они прекрасно сочетаются с кремовой кухней и паркетом. Он, кстати, настоящий, с ним поосторожнее!» – говорила женщина неопределенного возраста и крупной комплекции, облитой духами так обильно, что даже после ее ухода запах в прихожей стоял еще несколько часов. Заходила хозяйка редко, но уж когда заходила, то тщательно инспектировала пол, сантехнику и чехословацкую стенку в гостиной на предмет повреждений. Иногда, в особом расположении духа, она рассматривала еще оставленный на верхних полках хрусталь и статуэтки балерин и фигуристок из фарфора. Забрать все это с собой женщина почему-то отказывалась.

И, хотя это порядком раздражало, приходилось терпеть: ведь за такие деньги квартира в сталинском доме в университетском районе была настоящим подарком. К тому же Жене повезло и с соседкой.

С Настей Женя познакомилась через фейсбук, где год назад написала, что ищет квартиру в Москве.

Настя, приехавшая из Суздаля, очень напоминала тех девушек, о которых писали классики XIX века. Она вполне могла принадлежать какой-нибудь купеческой семье строгих правил. Чистое лицо, напоминавшее лунный диск, округлые формы, скромно спрятанные в закрытой одежде неброских цветов, и густые черные волосы, поделенные на прямой пробор и кренделями собранные на голове.

Когда Женя захлопнула за собой дверь, Настя появилась на пороге кремовой кухни с книгой в одной руке и с телефоном в другой – кажется, единственным, что выдавало в ней Женину современницу.

– Ты поздно. Будешь ужинать? Я картошку с сыром запекла, там много получилось.

– Буду, – кивнула Женя, стягивая с себя ботинки, носы которых все же не справились с напором воды. – Устала как сволочь.

– Понимаю.

Настя вернулась на кухню, где в свете настольной лампы белели страницы других книг и тетрадей, испещренные зарисовками мышц и латинскими названиями. Рисовала Настя довольно неплохо, так что Женя иногда невольно засматривалась на ее иллюстрации к конспектам.

– К занятиям готовишься? – Женя сунула в микроволновку тарелку с ароматной картошкой.

– Пытаюсь. Завтра будем крыс препарировать, – сказала Настя, погружаясь обратно в книгу.

Крыса. Утреннее происшествие встало перед глазами, такое явное, что Женя невольно посмотрела на свою руку. Пальцы почти физически ощутили загорелое запястье, в мгновение ставшее маленькой лапкой.

– Все хорошо? – подняла голову Настя.

– Да вот думаю, ты права. Помнишь, ты сказала, что энергетики – плохая идея? И что мне нужно выспаться?

Настя кивнула.

– Думаю лечь пораньше. И никаких энергетиков на ночь, – сказала Женя, уверенно насыпая в чашку две полные ложки кофе.

* * *

Ботинки, венок, куртка и плюшевая игрушка – вот и все, что Путевод забрал из квартиры.

– Папин подарок! – сказал он, когда я покосился на нечто, показавшееся мне черным комком тряпья.

Вид у того, что оказалось черным псом, был плачевный. На лапах и хвосте шерсть свалялась, будто пес частично полинял, а в области швов протерлась настолько, что стала почти прозрачной, с трудом удерживая внутри комковатую набивку.

– Зовут Лето.

– Лето. Осенью. Это всегда кстати, – усмехнулся я.

С противным писком дверь подъезда распахнулась, мы вышли на улицу. И дружно замерли в удивлении. С неба крупными медленными хлопьями падал снег.

– Так рано в этом году? Ничего себе… – Раксакаль подняла ворот куртки.

– Пепел, – шепнул Путевод, потупив взгляд.

– Пепел? – не сдержала улыбки Раксакаль. – Ну и ассоциации у тебя.

Путевод не ответил – только перехватил поудобнее плюшевого Лето.

С дерева к нам черной стрелой метнулась Гретта.

– Все спокойно? – спросил я, когда она «перекинулась».

– Пока да, во всяком случае, никакой подозрительной активности я не видела. Видела Горация: он сказал, что Линда велела вести Путевода на собрание Совета.

– Где оно на этот раз?

– Гораций сказал, в Зеркальном Доме.

Я опасался это услышать.

– Твою ж. Далеко! Сожрут нас к чертовой матери, пока доберемся.

– Тоже мне, проблема! – отмахнулась Раксакаль. – Пройдем через Пути.

– Только не Пути! – взмолилась Гретта. – Там же Тьма буквально в затылок дышит! Это же мы Путевода Теням практически на блюдечке подадим!

– Чушь какая, Пути надежно охраняются! Теневые уже много лет не нарушали наш покой, а от Теней амулеты через шаг висят! Да и еще патрули имеются! А вот на Улицах мы как на ладони! – парировала Раксакаль.

– Каравакс? – Гретта с надеждой взглянула на меня.

Идея пользоваться Путями мне тоже не нравилась, от одной мысли окунуться в кромешную Тьму тоннелей метро у меня по спине прошел холодок. Но в чем-то Раксакаль была права. Ночью на Улицах города было куда опаснее, чем на подвластной шушу территории. Если не на Теневых, то на Теней мы точно нарвемся. Нас засекут и позовут подкрепление. И тогда конец.

Я вспомнил про Бориса. Нашли ли его?

– Выбора нет. Придется, – ответил я.

В ответ Гретта только поджала губы и отвела взгляд. Я глянул на Путевода – тот смотрел в окна квартиры, откуда мы только что ушли.

– Пока! – сказал он тихо.

7

Раксакаль перемещалась по опустевшим дворам быстрыми перебежками. Неслась вперед, крутя головой по сторонам, как флюгер в сильный ветер. Замирала на миг, втягивала носом воздух, прислушивалась то ли к окружению, то ли к себе, и снова бросалась вперед. Мы едва за ней поспевали, а вот у Путевода, кажется, не было проблем – он будто был рад бежать хоть весь день. Город провожал нас сотнями встревоженных глаз-окон, от стен веяло холодом, Дома дребезжали, почти требовали, чтобы мы искали укрытие.

Гретта бросала назад панические взгляды: ее личный кошмар, пережитый несколько лет назад, явно всплыл в памяти и теперь уничтожал ее самообладание. Уверен, она опять вспоминала те несколько часов на заброшенной вышке, когда Тени были так близко, что спасение иначе как чудом назвать было нельзя. Но ее страх удивительным образом помогал мне подавлять мой собственный.

Раксакаль же вообще не было страшно. Она неслась между Домов, целеустремленная и ужасно собой довольная.

– Ну, живее, копуши, вход на Путь уже совсем рядом, я чувствую! – Ее улыбающееся лицо на миг появилось из-за очередного поворота и снова скрылось.

– Как выглядит вход? – окликнула ее Гретта.

Она почти выбилась из сил. Бегать так, как шушу, могут разве что кеди, и то я бы два раза подумал, на кого ставить.

– Как ВША! – донесся до нас ответ.

Раксакаль уже почти пересекла парковку и, ловко огибая машины, уверенно прокладывала путь к арке в одном из соседних домов.

– Как что? – крикнула Гретта.

– Вентиляционная шахта, ну!

Раксакаль остановилась, дожидаясь нас у входа в арку.

– Охренительно просто, – выругался я.

Гретта метнула на меня осуждающий взгляд.

– Потерпите. Другого безопасного входа на Пути все равно рядом нет! – ухмыльнулась Раксакаль, когда мы наконец поравнялись.

И она снова бросилась вперед. Оказавшись в центре следующего двора и оглядевшись, она вдруг издала радостный крик:

– Нашла!

В самом центре двора, на детской площадке, возвышалось зеленое сетчатое строение, чем-то напоминавшее клетку.

Раксакаль радостно понеслась к нему, явно чувствуя себя победителем. Когда мы догнали ее, Раксакаль крутилась вокруг строения, что-то разыскивая.

– Мне нужно убедиться, что этим входом на Пути безопасно пользоваться, – пояснила Раксакаль.

Ее пальцы скользили по шершавой поверхности стен до тех пор, пока не наткнулись на едва заметное углубление – небольшую пробоину в штукатурке. Нащупав там что-то, девушка расплылась в довольной улыбке.

– Прекрасно! Мы можем здесь пройти! Сейчас только проверю, нет ли каких незваных гостей.

С этими словами шушу «перекинулась», взлетела по сетчатой стене и юркнула внутрь между прутьев под крышей.

Некоторое время мы стояли одни. Гретта опасливо озиралась, а я сосредоточенно слушал, но надеялся, что ничего такого не услышу. Путевод молча переводил взгляд с меня на Гретту. Возможно, ему передавалось наше волнение – говорят, дети такое хорошо считывают. А возможно, он тоже чувствовал их – Теней, постепенно выливающихся в полумрак Улиц. Во дворе пока ни одной не было, но, еще с момента, как мы вышли из Дома Путевода, я знал: они рядом. Они нас обнаружат – это лишь вопрос времени.

– Ну куда она провалилась… – прошипела Гретта, напряженно глядя на венткиоск.

Налетел ветер, снег смерчем взвился в воздух, Дома вокруг отозвались тихим стоном.

Рядом. Совсем рядом.

Щелчок в двери венткиоска заставил меня подпрыгнуть. В проеме показалось улыбающееся лицо Раксакаль.

– Тишь да гладь! – сообщила она, распахивая дверь шире. – Можем идти. Прошу!

И она отошла от прохода, пропуская нас внутрь. Мы с Греттой колебались. Раксакаль нахмурилась.

– Да ну ладно, серьезно? Все, пути назад нет уже, пошли!

– Ты уверена, что мы сможем пройти? – Гретта взглядом указала на Путевода.

– Да, – твердо сказала Раксакаль. – Я попросила у Города дать Путеводу Разрешение пройти на Путь. И он согласился! Без вопросов согласился, – заверила она.

– И люди не узнают о том, что мы там? – все еще сомневалась Гретта.

– Именно для этого и нужно Разрешение Города, разве нет? – склонила голову на бок шушу. – Ну, пошли уже, холодно!

Гретту, как и меня, все это не особенно убедило, но выбора и вправду не было. Гретта перешагнула порог и помогла Путеводу войти. Я подстраховал их.

Сразу за дверью в порог упиралась небольшая железная площадка с перилами и лестница, уходящая вертикально вниз. Снизу тянулся теплый воздух и характерный запах пыли и смазки для рельсов.

– Красота, да? – Раксакаль заперла за нами дверь – в ее руках блеснула отмычка, походившая на клык животного. Заметив пристальный взгляд Гретты, она помахала клыком перед ее носом. – От таких дверей даже у краи отмычек не водится, мм?

– Конечно, ведь когда-то шушу украли у нас как раз такую отмычку! – скрестила руки на груди Гретта.

Раксакаль это только позабавило.

– Велика обида, это еще до Союза было. А вообще, чего ты? Сплошная же выгода! Мы работаем спокойно, и у краи меньше мороки, все равно вы подземелья не любите.

– Воровка рассказывает хозяину о том, как классно быть обворованным! – фыркнула Гретта.

– А какой хозяину толк от вещи, которой он пользоваться боится! И вообще, у нас, у шушу, у каждого по одному экземпляру отмычки! И никакой беготни хвостиком за каким-то там предводителем отряда!

Я, будучи «каким-то там предводителем», пропустил ее слова мимо ушей. Ее это расстроило.

– Короче, – помрачнела Раксакаль, – нам вниз, смотрите аккуратнее!

Она перемахнула через перила. Уперлась в тетиву лестницы мысками и легко соскользнула вниз.

Путевод схватил меня за рукав.

– Не бойся, мы по лестнице нормально спустимся, – попытался ободрить его я.

– Темно там, – с плохо прикрытым беспокойством ответил Путевод.

– Внизу светло, просто вам загораживает труба, вы не видите, – раздался голос Раксакаль. Где-то внизу она спрыгнула с последней ступени лестницы. По вентшахте гулко разнеслось эхо ударивших о землю каблуков.

– Спокуха, попробуем вместе, – предложил я, ступая на лестницу.

– Я вообще очень спокоен! – бессовестно соврал Путевод.

Он перешагнул на лестницу вслед за мной и принялся осторожно спускаться. Я видел, как он неуверенно переставляет ноги, как побелели костяшки на его руках. Он жался к вертикальной лестнице всем телом и старался не смотреть вниз.

– Нам точно сюда можно? – тихо уточнил он.

– Сюда – можно, – продемонстрировала чудеса слуха Раксакаль. – Если Путь работает – то можно. Поэтому так важно проверить это до спуска.

– А как понять, работает или нет? – снова спросил Путевод, сосредоточившись на своих движениях.

– Зуб найти, – отозвалась Раксакаль. – Если он на месте – значит, за входом присматривают.

– Какой зуб?

– Золотой зуб. – Шаги Раксакаль удалились, и ее голос стал тише. – Так шушу отмечают надежные входы. Зуб дают.

Кажется, это удовлетворило любопытство Путевода.

Мои ноги коснулись пола, Путевод спустился следом и тут же снова схватил меня за рукав. Мы поднырнули под узкие трубы, действительно загораживавшие проход к лестнице, и оказались в тесном коридорчике. Коридор был опутан проводами и уставлен щитками. Все одинакового серо-зеленого цвета. Пыль мшистым слоем наросла на всем вокруг, сглаживая углы и края. Свет и без того тусклой лампы рассеивался в этой мягкости, придавая всему какую-то особую красоту. В конце коридорчика оказалась еще одна лестница вниз, но на этот раз – с пролетами. У перил стояла Раксакаль и со всем возможным для нее терпением ждала, пока мы будем готовы продолжить путь.

И вот над этой лестницей точно было темно. Ничего опасного, впрочем, я там не чувствовал, обычный Мрак, ничего такого. Но это был вход в царство Тьмы. Как только мы спустимся по лестнице, мы полностью попадем во власть судьбы и случая. Окажемся в вечно черных коридорах, не знающих дневного света. Внезапно мне так захотелось обратно к Небу! Все же Раксакаль права: краи под землей делать нечего. Тем более краи – никтофобу. Позор, а ведь предводитель отряда!

Угнетало все: и стены, будто становившиеся ближе друг к другу с каждой секундой, и ощущение Тьмы внизу, и воздух, наполненный равномерным гудением, которое так давило на уши, что казалось, теперь я всегда буду слышать только его.

– Как мы доберемся до Зеркального Дома? – спросила подоспевшая Гретта.

Ее голос выдернул меня из болота собственных предчувствий.

– На поезде, конечно! – спокойно улыбнулась в ответ Раксакаль.

– На поезде? – сдержанно уточнила Гретта. – И как мы на него проберемся? Путевод же человек. И он не сможет в случае опасности принять облик животного и избежать проблем.

Раксакаль озадаченно посмотрела на Путевода. Кажется, до этого момента такая мысль просто не приходила ей в голову. Путевод посмотрел на меня. Почему-то на меня.

– Ты не подумала, да? Город позволил нам войти, но никакое Разрешение не защитит его, если нас обнаружат «невидящие»! Его присутствие здесь – вообще-то, нарушение человеческих законов, – начала раздражаться Гретта.

Раксакаль задумчиво посмотрела на Путевода. И промолчала.

– Серьезно, у тебя не было плана?!

Я незаметно тронул Гретту за запястье. Она метнула на меня гневный взгляд, но все поняла. Отвела взгляд. Раксакаль молчала, сосредоточенно что-то обдумывая.

– На резерве доедем, – вдруг произнесла она. – Это пустые поезда, мы на таких товар возим.

Это не убедило Гретту.

– Даже на этот поезд надо как-то попасть. Человек не сможет проскользнуть на него незамеченным!

Тут уже Раксакаль пошла в ответную атаку:

– Ну чего ты заладила: человек-человек! Сказано же, у нас Разрешение Города есть! Это тебе не просто фигня какая-то. Если Город его дал, значит, готов нам помогать во всем! Во всем, понятно тебе? А это значит, что как-нибудь и человека пристроим, и вообще все хорошо будет!

Гретта отвернулась, вцепившись в подол платья так, словно пыталась задушить ткань руками.

– Не переживай так, – смягчилась вдруг шушу. – Город не даст Путевода в обиду. – И она поспешила вниз.

Бесконечная вера Раксакаль в Город заслуживала уважения, но я понимал опасения Гретты и до какой-то степени разделял их.

– Возвращаться поздно, – мрачно сказала она, скорее самой себе, чем кому-то из нас.

И, взяв Путевода за руку, повела к лестнице. Тот даже не стал возражать, отпустил мой рукав и покорно пошел следом за ней.

Я бросил прощальный взгляд наверх. Сквозь прутья в вент-киоск залетали мелкие снежинки. «Ну, увидимся через пару часов, Небо», – подумал я.

Путь вниз занял чертову вечность. Наши шаги выбивали мерную дробь по стальным ступеням, очертания которых были едва различимы в свете красных аварийных ламп. После очередного пролета я даже начал улавливать в этом ритм музыки.

Очевидно, Разрешение Города и вправду нас охраняло. Вопреки моим ожиданиям, ни сигнала тревоги, ни охраны, ни просто каких-то препятствий на пути все не возникало. Но Разрешение не было панацеей, оно было шансом – в случае неправильного использования от неприятностей тебя ничто не могло защитить. Оставалось только надеяться, что пока мы все делаем верно.

Раксакаль, судя по бодрому шагу, подобные мысли не беспокоили – она была в своей стихии, твердо верила в магию Разрешения и чувствовала себя вполне комфортно.

Путевод шел молча, аккуратно переступая со ступени на ступень. Я подумал, что в Городе полно людей, которые сейчас отдали бы что угодно, чтобы оказаться на его месте. Мы называли их незванцами за непреодолимую тягу попасть туда, куда их не звали, – в заброшенные здания, в подсобные помещения метро, в канализацию. В темные дебри, проникновение в которые сопряжено с самыми разными рисками для жизни и психики.

От других шушу я слышал, что незванцев на самом деле заманивают Теневые. Поэтому их несет туда, где много Тьмы.

Всех подробностей я не знал, да и, признаться, был рад этому. Иначе сейчас это знание уничтожило бы остатки моего самообладания, и так висевшего на волоске.

Гретта, шедшая между мной и Раксакаль, тоже молчала. Иногда она оборачивалась на меня; ее лицо было мрачно. Видимо, она все еще думала над не слишком убедительным планом шушу.

Я тоже слабо себе представлял, как мы поедем на поезде. Я вообще слабо себе представлял метро. За всю свою жизнь я был в нем лишь пару раз, и то оба раза грелся в вестибюле, ярком и полном людей. Гревшиеся там же фоци даже поделились со мной сухарями.

Воспоминания прервал скрип, эхом отразившийся от высоких стен. Где-то внизу что-то сдвинулось, что-то тяжелое. Мы замерли. Тишина. Мы настороженно вслушивались в темноту; звук повторился. Потом еще раз и еще. Раздался тяжелый металлический скрежет, будто отодвигалось что-то очень большое, послышались шаги.

– Я посмотрю, – одними губами произнесла Раксакаль, «перекинулась» и быстро сбежала вниз по ступеням.

Мы не смели шелохнуться. Гретта прижала к себе Путевода и на всякий случай закрыла его рот рукой. Он не сопротивлялся. Только в ужасе смотрел на меня. Я приложил палец к губам, и он едва заметно кивнул.

Раксакаль тем временем достигла долгожданного конца лестницы. Она замерла, принюхиваясь, и тут яркий луч света ударил ей в глаза.

– Вот черт! – Раксакаль невольно прижалась к полу.

Луч исчез, и тяжелая фигура в рыжем присела рядом с ней.

– О, здравствуйте, моя Принцесса, давненько мы с вами не виделись! – произнес старческий голос.

– Дядя Ева? – Раксакаль мигала, пытаясь снова привыкнуть к темноте.

Зашуршала ткань спецовки, и шушу почувствовала запах яблок.

– А я-то по Вас соскучился! Даже угощенье приготовил!

8

Женя терпеливо дожидалась, пока секретарша, клацая наращенными ногтями по столешнице, выяснит, кто может забрать доставленную посылку. Девушка, будто покрытая тонким слоем глянцевого лака от затылка до подбородка, бросала на Женю короткие неодобрительные взгляды. Ведь Женин визит отвлек секретаршу от увлекательного скроллинга инстаграма какой-то светской дивы, похожей на секретаршу как две капли воды.

Старательно игнорируя взгляды секретарши, Женя смотрела в прозрачную стенку бизнес-центра, сквозь которую виднелся скромный проулок с жилыми домами. Прямо в стеклянный бок бизнес-центра смотрела серо-желтая пятиэтажка, покрытая выбоинами, точно ее обстреливали. Одна из тех, что готовили к сносу, – правительство Города уже активно занималось расселением жильцов подобных домов, давая им квартиры в новостройках. Однако, судя по белью, висевшему в растрескавшихся окнах, цветам на подоконниках и спутниковым тарелкам на стенах, никто съезжать из пятиэтажки пока не собирался. Подобных пейзажей хватало и в родном городе Жени – ничего любопытного, но внезапно взгляд выцепил багажник патрульной машины, припаркованной во дворе дома. Судя по отблескам на крыше машины, работала мигалка.

«Что-то случилось».

Знакомое манящее чувство защекотало где-то между ребер – что-то случилось, нужно посмотреть!

К счастью, секретарша повесила трубку и со вздохом протянула Жене подписанный маршрутный лист. Женя выпрыгнула из бизнес-центра, бросила бумаги на заднее сиденье своего «каблука» и поспешила к пятиэтажке.

Полицейская машина стояла вплотную к кем-то заботливо прибранным клумбам. Рядом обнаружилась машина скорой помощи, на которой также молча блестели сигнальные огни. Вокруг – толпа зевак, не одной Жене было интересно, что происходит. У открытой двери подъезда стояло несколько людей в форме, внутри какие-то люди что-то осторожно спускали по лестнице.

– Что случилось? – спросила Женя, особо ни к кому не обращаясь, но уверенная, что услышит ответ.

– Да вот, тело на чердаке нашли! – сообщил старичок в вытянутом спортивном костюме с тремя полосками вдоль голени. – Прямо надо мной лежало. Ну, я на последнем, а тело вон – на чердаке.

– Чье тело? – Органайзер в голове Жени распахнулся на чистой странице, разум принялся делать быстрые пометки.

– Да бомж какой-то, пьянчуга, – не без удовольствия сообщил старичок.

Женю кольнуло дурное предчувствие. И прежде, чем она успела понять, что делает, она оказалась возле одного из полицейских.

– Скажите, у умершего были с собой документы?

Женя попыталась взглянуть в глаза молодому мужчине в форме, но тот старательно смотрел в сторону.

– Девушка, отойдите, не положено, – сказал полицейский.

Однако слова звучали недостаточно сухо и отстраненно – привычка отвечать «по протоколу» еще не крепко сидела в нем, и Женя это считала. Она выхватила из нагрудного кармана паспорт.

– Пожалуйста, я ищу своего брата, фамилия такая же?

Женя не прогадала: молодой офицер бросил короткий взгляд сначала на паспорт, потом на Женю.

– Тут стойте, – тихо сказал он и исчез в подъезде.

Женя и хотела, и не хотела услышать ответ. Тревога нарастала, Женя поймала себя на том, что заламывает уголки паспорта. Наконец полицейский вышел из подъезда, следом вынесли носилки – люди в толпе зашептались. На носилках лежал черный мешок, в котором легко угадывались очертания человека.

Женя, с трудом оторвав взгляд от мешка, посмотрела на полицейского. Тот только коротко кивнул.

– А мальчик? – вырвалось у Жени. На нее тут же обернулась толпа зевак. – С ним не было маленького мальчика?

Молодой офицер только развел руками.

* * *

Смена машиниста Ивана Николаевича подходила к концу. Он гнал пустой состав в депо – метро уже закрывалось. Состав промчал мимо станции, на которой несколько не успевших на последний поезд пассажиров спорили с полицией, и снова нырнул в тоннель. Насквозь виднелась опустевшая линия, освещенная холодными полосами ламп. Светофоры везде горели зеленым, вокруг уже просыпалась ночная жизнь – путейцы и обходчики готовились выйти на осмотр и ремонтные работы. Рыжие жилеты быстрыми пятнами мелькали сквозь сбойки в стенах тоннелей.

В голове Ивана Николаевича крутился утренний разговор с женой. Она всегда вставала вместе с ним, как бы рано ни было, и настаивала на совместном завтраке.

– Представляешь, – говорила жена, завязывая фартук поверх халата, – Толик пить бросил! – Она хлопотала у плиты, и голос чуть заглушал звук скворчавших на сковородке котлет.

– Да ну? – произнес Иван Николаевич, глядя сквозь кухонное окно на улицу.

С шестнадцатого этажа вид на район открывался потрясающий. Солнце еще не встало, горизонт только наливался багровым, едва подсвечивая холодные осенние облака. В соседних домах почти все еще спали – только в паре окон теплился свет.

– А знаешь почему? Не поверишь! Я сама не поверила, когда мне Таня рассказала. Он квасил опять в парке, и тут, говорит, голос велел себя в порядок привести! И знаешь, чей голос? Кошки! Говорит, кошка сказала. Она его сначала за эту историю чуть не поколотила, думала, допился, уже кошки с ним разговаривают! А он возьми и остепенись! Говорит, впечатлило его это сильно. Уж если даже животные мне говорят «бросай», ну как не прислушаться! Жену не слушал, а кошку возьми и послушайся. Но ведь взял себя в руки! На работу выходит исправно, Танечка теперь прямо не нарадуется!

– Дела… – отхлебнул горький чай Иван Николаевич.

Крепкая несладкая заварка бодрила лучше любого кофе.

– Вот-вот! Бывает же, а? Чем черт ни шутит, хоть через глюки свои пьяные, а понял человек наконец что-то в жизни!

Раскрасневшаяся от плиты Анна Капитоновна поставила на стол дымящиеся котлеты рядом с нарезанным белым батоном и красным чайником в белый горошек.

– Я тут подумала, Вань… – жена опустилась на соседний стул.

– Мм? – Иван Николаевич уже наколол на вилку котлету и теперь пытался пристроить ее на кусок хлеба.

– Может, я работать пойду?

Котлета замерла на полпути ко рту.

– Чего это ты вдруг? – удивленно произнес Иван Николаевич.

– Ну я подумала: вон у людей как все меняется, а у нас-то все по-старому и по-старому. А жизнь вроде как идет. Я и подумала… Димка-то взрослый уже, сам справляется, тебе я и так стирать-готовить успеваю, ты все на своих сменах… Я б младших детишек нянчить могла! У меня и опыт, и образование педагогическое, я бы в садик пошла или еще куда.

Иван Николаевич не знал, что ответить. Убежал на работу, отложил внезапный разговор, чтобы все как следует обдумать. Весь день было не до того. Но, когда для окончания смены оставалось всего лишь вернуть состав в депо, разговор стал проигрываться в голове машиниста снова и снова, как заезженная пластинка.

Иван Николаевич был человеком старой закалки. Рассудительным, практичным, в его жизни все было распланировано. Как в метро. Он работал, жена обеспечивала домашний уют, сын рос, в идеальном мире – ему на смену. Его зарплаты хватало, чтобы обеспечивать всех троих, в том, чтобы жена тоже работала, не было надобности. Да она и никогда не рвалась. До сегодняшнего дня. Нет, конечно, рассуждал Иван Николаевич, пусть идет, если ей хочется. Но вдруг не справится с нагрузкой? Вдруг кто обидит? Димка-то, само собой, справится, тринадцать лет пацану. Все равно больше на улице пропадает, но если что – и по дому все может, и уроки шатко-валко, с тройки на четверку, но успевает же, а до института…

– Ванечка, проедем, – раздался голос.

Машинист едва не подпрыгнул в кресле – он совсем забыл про старика-электрика, которого согласился подвезти до нужного ему сектора прямо в кабине.

– Что ж вы, дядя Ева, ну… – сказал он, сбавляя ход.

Дядя Ева был легендой их депо. Правда, легендой довольно странной. Проработавший четверть жизни под землей, тихий и улыбчивый дядя Ева был немного не от мира сего. Он относился к метро как к живому организму. Не раз слышали, как он разговаривал с поездами и тоннелями, а с одним из обходчиков даже поделился откровением: «Мы все – вроде как молекулы в венах этого огромного существа! Мы держим его в порядке, лечим, очищаем от всякого хлама, а он нас за это любит и исправно помогает миллиону людей каждый день попасть куда им нужно».

Дядя Ева был небольшого роста, крепко сложенный, смуглый, с всегда гладко выбритым круглым лицом. Глубокие морщины залегали вокруг рта и глаз, смотревших немного странно и по-детски любопытно. Когда дядя Ева молчал, его нижняя губа всегда невольно приоткрывалась, обнажая ряды удивительно белых зубов. Поговаривали, что на самом деле старик имеет какое-то отставание в развитии и что в свои шестьдесят мыслит как ребенок. Но это не мешало ему быть отличным работником и добрейшим человеком.

Вообще, дядю Еву звали Евгением Петровичем, но все его ласково звали сначала дядей Женей, а когда узнали про его необычную привычку носить яблоки в кармане, переименовали в дядю Еву. «Наш дядя Ева!» – звали его и уборщики, и слесари, и диспетчеры, и машинисты. Дядя Ева знал всех поименно и помнил дни рождения каждого. Электрика не обижали и не давали в обиду, а к его безвредным странностям относились снисходительно. Иной раз даже казалось, что без них жизнь в депо была бы ужасно скучной.

И вот дядя Ева ехал в кабине с Иваном Николаевичем, по обыкновению отстраненный и задумчивый, а у его ног стоял большой ящик, который старик втащил с легкостью силача на цирковой арене. На вопрос машиниста о содержимом дядя Ева простодушно пояснил: «Принцесса метро попросила доставить груз». С этими словами он осторожно похлопал по дощатому боку ящика. Странное объяснение было вполне в его духе, про Принцессу метро лично Иван Николаевич слышал уже не в первый раз и даже знал, что так дядя Ева называет крыс. И машинист решил больше ничего не спрашивать.

Пока поезд плавно сбавлял скорость, подъезжая к нужному месту, Иван Николаевич поглядывал на дядю Еву. Попытка представить, о чем думает заслуженный электрик, отвлекла его от собственных беспокойных размышлений.

– Приехали. Дядя Ева, выскочишь?

– Конечно, Ванечка. – Старый электрик всех называл ласковыми именами, к этому в депо тоже давно все привыкли.

Дядя Ева аккуратно водрузил ящик на плечо, перешагнул из открывшейся торцевой двери на узкую полоску бетона, тянувшуюся между стеной тоннеля и поездом, и улыбнулся машинисту.

– Счастливой дороги, Ванечка!

И заторопился по тоннелю.

– И вам всех благ, дядя Ева, – произнес Иван Николаевич, закрывая дверь.

Электрик дошел до ближайшей сбойки, пропустил поезд Ивана Николаевича и выпустил из ящика двух ворон, крысу и седовласого мальчика.

– Будто в гробу… – кашлянул мальчик, оправляя на голове венок из новогодней гирлянды.

Вороны встревожено прыгали вокруг его ног, озираясь по сторонам, наклоняли головы то направо, то налево, чтобы хотя бы один глаз смог оценить окружающую обстановку.

– Сейчас, мои хорошие, не надо бояться.

Дядя Ева опустился на одно колено, достал из кармана яблоко и перочинный ножик. Легким движением он разрезал фрукт на несколько долек. Мальчик и крыса с удовольствием захрустели угощением, а вот обеспокоенные чем-то вороны даже не взглянули на него.

– Чего это ваши друзья так переживают, Принцесса? – склонившись к крысе, тихо спросил дядя Ева.

– Теневых ждут. – Крыса даже не взглянула на ворон.

– Так нету их тут, – усмехнулся дядя Ева. – Не спускаются они сюда, только незванцы, так и этих сегодня нет. Даже Теней сегодня не видать! Так только, Мрак балуется.

– Не верят, – продолжая громко хрустеть яблоком, отозвалась крыса.

– Трудно верить, – тихо произнесла одна из ворон. У нее оказался приятный женский голос. – Я кожей чувствую Тьму, даже свет не помогает. Она плотная, вязкая, как грязь на дорогах…

– Это потому, что вы непривыкшие, – бросила крыса.

– И потому, что им тут не место, – раздался еще один голос. Скрипучий, как гнилые половицы.

С рельсов в сбойку заползла еще одна крыса. Большая и явно бывалая – у нее был подрублен хвост, она хромала на заднюю лапу и очень грозно смотрела из-под нависшей на глаза серой шерсти.

– Нечего краи в подземелье делать. Пути не для них.

– Бабушка Роза, вообще-то мы тут не на прогулке. – Неожиданно переменившийся голос Принцессы насторожил ворон больше, чем появление пугающей гостьи. Голос будто сдулся, растеряв всю свою уверенность и самолюбие.

– Да знаю я, знаю… – проскрипела старая крыса, переводя подслеповатые глаза на мальчика. – Карты сказали. Значит, вот ты какой, Путевод…

– Путевод? Это как это? – спросил дядя Ева, разглядывая мальчика, как экспонат в музее.

Старая крыса повернулась к нему.

– А вот это тебе знать не положено, милый. Спасибо за помощь, мы этого не забудем. Теперь иди, а то тебя хватятся.

Дядя Ева ничуть не обиделся. Он покорно подхватил опустевший ящик и, неловко поклонившись, расплылся в своей детской улыбке.

– До свидания, Принцесса. До свидания, вороны, Бабушка и Путевод, о котором мне знать не положено. До свидания!

И он побрел прочь от сбойки.

– Вход, ведущий в Зеркальный Дом, – дальше по тоннелю. Пойдемте, а то скоро тут будет полно людей.

Я был рад, что мы оказались на Путях не днем, а ночью, когда для обходчиков включают освещение. Я и думать не хотел о том, как бы я перенес все это путешествие в темноте.

Старая крыса, ловко отобравшая у Раксакаль лидерство, ринулась в тоннель. На ходу она «перекинулась» и перед нами возникла маленькая юркая старушка в многослойной пестрой юбке. Через плечо была перекинута расшитая сумка, доверху набитая вещами. На ее руках и груди мелодично звенели украшения разных видов и размеров. Старушка резко контрастировала с серо-коричневыми стенами тоннелей, с холодным светом ламп. Она бодро неслась вперед, кажется, возраст и хромота ничуть не поубавили ее прыти.

Еще несколько непростительно одинаковых поворотов, после которых я окончательно потерял ориентацию в пространстве, – и старушка остановилась. Перед нами была неприметная дверь, спрятанная в нише между проводов.

– Ну вот, нам сюда.

Смуглые пальцы юркнули в сумку и выудили оттуда уже знакомую мне отмычку. Гретта закатила глаза, но промолчала.

Пока старушка справлялась с замком, я смог поближе разглядеть ее причудливый наряд. И вдруг увидел, что, несмотря на всю яркость, костюм ее все же был под стать месту – подранный, затертый по краям, покрытый таким же пыльным слоем, как все кругом.

– Чего-то ты худой такой, а, Путевод, не кормили тебя, что ли? – проскрипела старуха, отпирая дверь. – Ну да ты не бойся, Бабушка Роза тебе найдет чего пожевать.

С этими словами старуха извлекла из складок юбки пряник. Путевод проглотил «спасибо» вместе с первым жадным укусом.

– Так-то лучше. Ну, пошли. Только на порог не наступать – примета дурная.

Старуха подобрала многослойные юбки. Я увидел на ее ногах стоптанные мужские ботинки, сплошь украшенные бисером и бусинами.

– Стой! Кто там?! – раздалось навстречу из темноты, едва Бабушка Роза успела открыть дверь.

– Я это! – тяжело сопя, отозвалась Бабушка Роза, перенося себя в комнату за дверью. – Давай свет включай, чего как Мрак затаился!

В комнате вспыхнула лампа. Мы оказались среди многочисленных ящиков, на которых сидел темноволосый смуглый парнишка. В руках у него были керосиновая лампа и нож.

– Испугали меня, Бабушка Роза! – Нож исчез за поясом красных шаровар, лампа опустилась на один из ящиков.

– Смотри-ка, пугливый какой. Отцу твоему рассказать?

Парень обиженно насупился.

– Эти со мной. Заходите там! Передохнем маленько – и пойдем. Тут уже недалеко.

И пока мы пытались разместиться в тесной комнате, Бабушка Роза взгромоздилась на ящик и вынула из сумки расшитую флягу.

– Ты с нами, Бабушка? Может, не стоит? – осторожно спросила Раксакаль.

– Ну да! – отмахнулась та. – А не ровен час Теневые явятся, вас всех кто защищать будет?

Я слабо представлял себе старушку в роли хорошего защитника, но промолчал. В конце концов, шушу когда-то много чего умели…

– Вам точно не сложно? – деликатно спросила Гретта, кажется, разделявшая мои опасения.

Старушка нахмурилась.

– Ты это, дочь, не смотри, что я старая! Я еще ого-го! – Старуха открутила алюминиевую пробку у фляги. – Со мной вам вообще повезло, детки. Я всю молодость тут товары возила, каждую трещину помню, вмиг доберемся!

Она сделала большой глоток и посмотрела на Путевода. Тот наблюдал за происходящим со смесью недоумения и интереса; возможно, именно интерес и удерживал его от побега. Я почему-то был уверен, что рано или поздно он непременно хотя бы задумается о том, чтобы сбежать.

Я присел на край ящика, и раненое колено тут же заявило о себе. Видимо, все это время безболезненно бегать мне позволял только страх.

– Ну-ка, покажи ладошку, золотце, – вдруг попросила Бабушка Роза, протянув к Путеводу костлявую руку.

Тот недоверчиво покосился на нее и руки не дал. Старуха расплылась в улыбке, мутные глаза пропали в складках морщин.

– Да не бойся, яхонтовый, я больно не сделаю, гляну только.

Путевод обернулся на меня. Я пожал плечами: зачем старухе врать? Путевод осторожно протянул ей левую руку.

– Гадать будете? Только у меня денег нет, – сказал он.

Старушка удивленно глянула на него. Мальчик смутился и добавил:

– Я возле вокзала видел таких женщин, которые предлагают погадать. Но только за деньги.

Бабушка Роза расхохоталась.

– Ну что ты, яхонтовый, не надо мне от тебя ничего, только чтоб ты был жив-здоров и Город охранял. А посмотреть для себя хочу, чтоб знать, где соломку стелить.

Путевод, кажется, не очень понял, но руку не отнял. Старуха на удивление бережно взяла его ладонь, разворачивая к себе тыльной стороной, и внимательно вгляделась в нее.

– Так, так, так… – зацокала языком старуха. – Вижу трудный путь. Мать ушла, а с ней и прошлое… Вижу Дом твой, целующий самое Небо. Отец там остался? Ненадолго, за ним придут, не тревожься, все чин по чину будет.

Путевод бросил короткий взгляд на Раксакаль, та ему подмигнула.

– Ты мудрый, вот линия эта так говорит. Хотя, может, и не понимаешь этого сейчас. И бремя твое от мудрости этой… Все вижу, хороший мой.

Бабушка Роза накрыла его ладонь своей, чуть откинулась, будто сливаясь с потоком своих видений, прикрыла глаза. На какое-то время воцарилась тишина. Мы с Греттой смотрели то на нее, то на Путевода, не смевшего шелохнуться. Раксакаль не смотрела – снова грызла ногти.

– Звезды… – произнесла старуха наконец, не меняя позы. – Ты – это звезда. Ты прокладываешь путь в кромешной Тьме. Помогаешь найти то, что ищут, указываешь направление, когда все дороги потеряны, ты – надежда. – Старуха вдруг резко наклонилась к Путеводу, вцепившись в него взглядом. – Но тебя не может быть без Тьмы. Звезды не сияют в свете Дня. Чтобы бороться с Тьмой, ты сам должен понимать Тьму.

– Бабушка… – тихо позвала Раксакаль.

Старуха прищурилась на нее, медленно выпустила руку побледневшего Путевода.

– Ладно, все своим чередом придет. – Она снова отхлебнула из фляги, спрятала ее в сумку и, спрыгнув на пол, скомандовала: – А ну, все за мной! Хватит рассиживаться! Зеркальный Дом рядом, но все же не настолько, чтобы так прохлаждаться. А ты! – бросила она на ходу вконец растерявшемуся юноше. – Следи в оба! Отцу скажи, будьте начеку! Лестница там, у того конца, спущена? Чего глаза пялишь – спущена или нет? Нет?! Ну так живее!

Парень бросился вперед, юркнул в узкий зазор между ящиками, где оказался еще один проход. За ним последовала Бабушка Роза и Раксакаль, а я помог Путеводу протиснуться за ними.

– Думаешь, Тени уже обнаружили наши следы? – вдруг шепнула мне на ухо Гретта, когда седая голова скрылась в тени деревянных коробок.

– Если доберемся до Зеркального Дома, это будет уже неважно.

9

– Не хватает свечей… как же так, вроде бы всегда хватало… – озадаченно бубнила себе под нос Эбернетта, глава фоци и опекун их резиденции – Зеркального Дома. Свечей, конечно, хватало, Зеркальный Дом, смотрящий со своей многоэтажной высоты на юго-запад Города, полнился светом и суетой. Над центральным пятачком, где должна была пройти встреча глав Хранителей с новым Путеводом, возвышались многоуровневые балконы, и все они утопали в свечах и парадных тканях. Но Эбернетте всего казалось мало, и она без устали гоняла помощников – фоци, чтобы сделать день собрания Совета безупречным именно в ее понимании. Метавшиеся вдоль балконов яркие и шумные фоци напоминали живые витрины детских магазинов. Яркие цвета, безумные сочетания узоров и рисунков на одежде самого невероятного кроя, стразы, наклейки на лице, тонны украшений на руках и ногах. Городские лекари фоци считали необходимым демонстрировать свою верность Городу и Небу самым наглядным образом – надевали на себя все, что тот посылал им, одновременно. Шушу иногда сбивались с ног в поисках подходящих им потеряшек – вещей, покинувших своих хозяев где-нибудь в Городе.

Вообще, потеряшка – мощный оберег, ими дорожили все Хранители, они охраняли от Теней, а некоторые – даже от Теневых. Но только фоци пытались завесить потеряшками все, до чего дотягивались.

В этом смысле предводительница фоци преуспевала больше всех. За всеми заколками и брелоками, которые Эбернетта носила на своей мятно-розовой голове, бусами, крупными серьгами и двумя парами очков с трудом можно было разглядеть лицо.

В честь особого случая она подобрала особый костюм – пышное короткое платье с таким количеством слоев, рюшек и оборок, что издалека она напоминала торт. И выделялась даже на фоне своих подчиненных. Мы прошли мимо нее – отвлекать главу фоци не хотелось, иначе истерика была неизбежна.

С нами шла Линда. Ее мы увидели первой, когда поднялись с Путей в Зеркальный Дом через ливневку.

– Мария сказала мне, что вы скоро будете, и я решила прийти лично! Я молилась Небу за вас! – произнесла она, помогая нам выбраться.

Раксакаль снисходительно улыбнулась – шушу не верили в Небо, только в Город. А я молчал; я смотрел на Небо через стеклянные стены Дома фоци. Черно-рыжее от горевших фонарей, огромное, беспредельное, надежное Небо. Я дернулся взлететь, но ребра снова отозвались болью. Путевод так странно посмотрел на меня, что на секунду мне показалось, что ему тоже знакомо это чувство. Чувство возвращенной свободы, возвращенной уверенности в себе и в окружающем мире.

Линда проводила нас через бетонные коридоры Зеркального Дома. Вдоль стен, которые не успели покрыть ни краской, ни штукатуркой, тянулись ряды забытых строителями вещей. Ведра, мешки с цементом, деревянные столы – все это было покрыто защитными узорами фоци и завешено потеряшками. Люди, которые бросили Зеркальный Дом на середине его возведения, наверняка очень удивились бы тому, как их обычные вещи стали священными для фоци.

Линда завела нас в комнату на одном из верхних этажей. Люди планировали ее то ли под кабинет, то ли под магазин – внутри уже были стеклянные перегородки, делившие комнату на четыре равные части, но фоци превратили помещение в комнату для гостей. Здесь был диван, собранный из разрисованных палет и поролоновых прокладок, стол и даже стулья, явно доставшиеся в наследство от строителей.

– Вы отдыхайте, особенно ты, седой! – подмигнула Раксакаль Путеводу. – Мне надо к отцу, похвастаюсь.

И с этими словами она покинула комнату. Линда проводила ее взглядом.

– Надеюсь, шушу действительно смогли помочь, – произнесла она, когда шаги Раксакаль стихли в конце коридора.

– Правда. Раксакаль нашла Путевода, потом нужный Путь, даже договорилась с одним из людей, чтобы провести нас по нему незаметно. – Я мотнул головой, вспомнив темный ящик, в котором пришлось проделать «безопасное путешествие». – А Бабушка Роза довела нас до поста и… Бабушка Роза?

Я оглянулся и только теперь осознал: старушки с нами не было.

– Привычка старых шушу – исчезать незаметно, – улыбнулась моей растерянности Линда. – Уверена, она ушла в Зал.

Глава краи наконец обратила внимание на Путевода. Тот порядком скис.

Старался держаться, но голова как-то странно кренилась набок, и он усиленно тер глаз кулаком.

– В сон клонит? – спросил я.

– Да я так… – отмахнулся Путевод и зевнул.

– Это все из-за твоего творчества на Чердаке, – ответил я и глянул на Линду. – Он пробовал свой дар, даже очень успешно.

Линда вздохнула.

– Что ж, использование дара действительно отнимает силы… И нам совершенно не нужно, чтобы Путевод падал на Совете от усталости. Я распоряжусь, чтобы Собрание немного задержали. Поспите часок.

Скоро мы остались в комнате втроем.

– Осталось недолго, – произнесла Гретта, пространно глядя куда-то в коридор.

Путевод уселся на диван.

– Я что-то порчу? – глянул он на меня.

Почему-то он все время смотрел именно на меня, это начинало меня беспокоить.

– Да нет, ты чего, все устают, – улыбнулся я, чтобы его утешить. – Отдохни спокойно.

– Скоро у тебя будет новый дом, теплая постель и чистая одежда. Может, даже шикарный отдельный собственный вагон. А может, и комната прямо тут. Или вдруг в Крепости! А давненько у хундов не было Путевода, мм? – Гретта повернулась на меня.

– После Огненного как будто ни разу. А это было… ну, в общем, давно.

Я сел на стул напротив Путевода, опустившего голову на подлокотник.

– А может, я останусь с вами? – спросил он, уже прикрыв глаза.

Мы с Греттой переглянулись. В последний раз Путевод у краи был, еще когда Главная Крепость Города была не красной, а белой… Когда же это было? Было бы очень здорово, если бы Путевод наконец-то был с нами. Эта мысль завораживала и пугала одновременно. Огромная ответственность, но и огромная честь!

На Улице лаяли хунды – переговаривались друг с другом, проверяя территорию вокруг Зеркального Дома.

– Ладно, в любом случае все решит Совет.

Когда Путевод уснул, я вышел в коридор, решив покурить перед встречей. Подошел к перилам, глянул вниз, на пятачок – приготовления вошли в финальную стадию.

Пятачок, он же Зал, сиял, в ряд стояли резные стулья, которые уже заняли главы Хранителей.

Несмотря на всю торжественность, настроение у собравшихся было мрачным.

Крайний стул слева занимал предводитель хундов Вагай. Высокий, широкоплечий, с окладистой бородой, в наколках и в любимой жилетке с номером 555 на спине, он сидел, оперев голову на кулак. Дальше сидели Линда и Эбернетта, одна сцепила руки в замок, другая нервно теребила брелоки в волосах. Старый Барон, сидевший сразу за ними, казался спокойнее всех, он что-то тихо обсуждал с дочерью.

Пятый стул, принадлежавший Борису, занимала Майя.

– Кеди решили, что именно я, как приемная дочь, должна представлять их интересы, пока они занимаются поисками, – коротко пояснила присутствующим она и больше не проронила ни слова.

Решение ей явно не нравилось, но спорить с семьей Майя не стала. Сидела тихо, опустив глаза. Никто не решался с ней заговорить.

– Ну все, пора бы начинать… – сказала самой себе Линда. Посмотрела на Раксакаль и добавила громче: – По правилам, на Собрании Совета должны остаться только главы орденов или те, кто их заменяет.

Раксакаль метнула на Линду яростный взгляд.

– Но я же нашла Путевода! – возмутилась она. – Я заслужила право остаться! Папа, скажи им!

Взгляды устремились на Барона. Лишних разборок никто сейчас не хотел, Барон понял, что именно ему придется как-то утихомирить своенравную дочь.

– Ракса, дорогая… увы, это так, но… Именно потому, что ты нашла Путевода… – Он бросил быстрый взгляд на других. – Я поручаю именно тебе привести его сюда!

Раксакаль расцвела в улыбке.

– Может, я вашего этого… пернатого захвачу? – Девушка посмотрела на Линду. – Вроде как вместе ходили!

– Ладно, – вздохнула Линда. – Раз уж так все вышло, приведите его вдвоем.

Раксакаль наконец вышла, но не успела сделать и шагу, как ее поймали.

Бабушка Роза, сидевшая все это время за дверями на лавке, подтянула девушку к себе. На коленях старухи лежал платок, на нем – потрепанные бумажные прямоугольники с картинками.

– Не теряй бдительности. – Бабушка Роза протянула девушке одну из карт. Башня, разрушаемая ударом молнии, и люди, сыплющиеся с нее вниз. – Мы, может, и отсрочили худшее, но не избежали. Его нельзя избежать.

Девушка нахмурилась и многозначительно посмотрела на старушку.

– Белая кеди слишком горюет. Может не почувствовать Их. Сама гляди в оба, – предупредила Бабушка Роза.

– Я поняла. – С этими словами Раксакаль удалилась.

– Дамы и господа! – торжественным тоном начал Барон, когда двери в зал открылись.

Путевод, судорожно сжимавший в одной руке игрушечного пса, а в другой – подол моей накидки, перешагнул порог. Раксакаль шла чуть поодаль, бросая по сторонам напряженные взгляды. В чем была причина беспокойства, я не знал, и от этого было немного неуютно. Стало чуть лучше, когда я увидел Майю – я был рад ей при любых обстоятельствах и в любом ее настроении. Хмурая, словно небо в грозу, она на нас не смотрела. И это было понятно: черт знает, как бы я отреагировал, пропади у меня кто-то, кем я дорожу! Еще и из-за Теневых…

Барон приветственно кивнул нам и продолжил:

– Мы собрались здесь сегодня в этот чудеснейший вечер, чтобы…

– Чего несешь-то?! – взревел Вагай.

В ярости он был больше похож на медведя, чем на хунда. Путевод, впервые видевший всех собравшихся, вцепился в мою руку с такой силой, что я зашипел от боли.

– Чумка ты помойная! – громыхал на весь зал Вагай, его слова многократно усиливали стеклобетонные стены. – Нарочно ты, что ли! Какой, к чертям собачьим, чудеснейший вечер?!

– Так ведь так по протоколу, – почти не соврал Барон, сползший в кресло под напором вожака хундов. Маленькая загорелая фигурка в разноцветных платках и в удивительно белоснежной рубашке вжалась в спинку. – По правилам надо…

– Ишь, правила он вспомнил! Постыдился бы! – Вагай не любил Барона. Тот в его глазах оставался бывшим врагом. А у хундов бывших врагов не бывало. Но сейчас ярость его переполняла, скорее всего, из-за личных причин: Вагай очень уважал Бориса и, похоже, тоже тяжело переживал его пропажу.

– Довольно! – резко поднялась Линда. – Перестаньте сию же секунду, это просто невыносимо!

Она бросила короткий взгляд на Майю – та даже не подняла головы.

Хмурый Вагай осел обратно, бубня что-то себе под нос. Благодаря своему крутому нраву Вагай хорошо управлялся на поле боя. Но мирные переговоры были совершенно не его стезей, о чем он прекрасно знал. Поэтому на Собраниях чаще всего присутствовал его более сдержанный советник Абалак. Сам Вагай предпочитал заниматься безопасностью заседаний Совета: размещал бойцов, проверял близлежащую территорию – в общем, меньше слов, больше дела.

Но сегодня случай был исключительный, и Вагай, которого оторвали от карт и планов захватов, проверок и зачисток территорий от Теней, томился в Зеркальном Доме в полном бездействии. И это тоже не действовало на него положительно.

Я смотрел на хунда с сочувствием. Да и на всех на них. Я и представить себе не мог, какая ответственность сейчас давит на их плечи.

Барон выпрямился на стуле, но продолжать не рискнул.

Линда выждала еще немного.

– Простите, – она вдруг виновато взглянула на Путевода. – Мы, наверное, вас напугали. Извините, вообще-то все не должно быть так… напряженно, – подобрала она нейтральное слово. – Поверьте, мы очень вам рады, для нас это большая честь. Не правда ли?

Линда обернулась на других, ища у них поддержки. Путевод внимательно следил за их реакцией. Остальные главы орденов приободрились и закивали. Эбернетта, не переносившая скандалов и криков, и та смогла совладать с собой и даже попыталась улыбнуться. Получилось натужно, но, кажется, помогло – Путевод едва заметно улыбнулся в ответ.

– Вот и славно. – Линда сжала руки в замок, закрепляя ощущение контроля над ситуацией. – Давайте начнем сначала? Обойдемся без пафосного вступления, – бросила она короткий взгляд на Барона. – Мы – Совет Хранителей. И мы приветствуем вас, Путевод. Добро пожаловать домой!

Путевод обежал собравшихся взглядом. Вагай смотрел на Путевода, как смотрит новобранец на генерала – с уважением и опаской. Эбернетта продолжала улыбаться, замерев на стуле, точно статуя. Улыбался и Барон, в отличие от Эбернетты, весьма искренне. Линда была полна умиротворяющего спокойствия, что она на самом деле чувствовала – не было ясно. Майя все так же отрешенно смотрела в сторону.

Убедившись, что никто из присутствующих не желает ему зла, Путевод неуверенно разжал пальцы и выпустил мою накидку.

– Кто такие Хранители?

И они ему рассказали. Казалось немного странным слушать, как объясняют то, что для тебя является очевидным, само собой разумеющимся. Город живой. Точно так же, как любой другой организм, он дышит, он думает, он может быть здоров, а может быть болен. В нем все взаимосвязано, у каждой, даже самой маленькой детали есть своя задача. И она должна выполнять ее без перебоев. За «физическим здоровьем» следят люди – строят, чинят, сажают цветы и деревья, моют Улицы, убирают снег и отводят дождь. Ну а мы, Хранители, приглядываем за людьми и таким образом помогаем Городу со здоровьем душевным. Мы успокаиваем, мы радуем, мы защищаем, мы даже лечим. Каждый орден по-своему полезен, через нас люди могут обрести смысл, находят увлечения и друг друга, принимают правильные решения – для самих себя или даже для Города.

– А я Хранитель?

– Ты выше, – без лишней хитрости ответила Линда. – Ты – Путевод. А Путевод умеет то, чего ни один из нас не умеет.

– Что?

– Чудо. Путевод может творить чудеса.

Путевод обернулся на меня. В глазах стоял вопрос, и я кивнул, ведь знал, о чем он спрашивает, – да, то самое «создание вещей из ничего».

– У каждого Путевода свой дар, в зависимости от нужд Города. И мы бы очень хотели, – аккуратно добавила Линда, глянув на остальных, – чтобы ты показал нам, что умеешь именно ты.

Путевод помялся. Снова глянул на меня.

– Не бойся. Покажи что-нибудь классное! – подбодрил его я.

И Путевод согласился. Он опустился на пол, положил игрушку рядом с собой.

– Что-нибудь классное… – повторил он.

Поправил гирлянду на голове и зажмурился. Комната вдруг озарилась сиянием – на голове Путевода вспыхнула гирлянда.

Воздух наполнился ароматом мандаринов и хвои, и прежде, чем я успел что-либо понять, из пола к потолку устремилась настоящая ель. Она быстро набрала рост, раскрывая мохнатые лапы. Мне даже пришлось отпрыгнуть, чтобы не получить одной из веток по носу. Вместо шишек вдруг выросли сверкающие новогодние шары, а ствол обхватила мишура. Верхушку короновал золотой шпиль, по ветвям рассыпались конфетти.

Ель росла и росла, пока не уперлась в потолок. Под ее стволом появлялись подарки – коробки в яркой упаковке и разноцветных лентах.

Путевод на наших глазах кроил новую реальность, и получалось у него не в пример лучше, чем на чердаке. Громадная ель сверкала и переливалась у нас над головами – самая настоящая. Запах хвои и мандаринов был такой сильный, что у меня защипало нос.

– Ткач! – благоговейно произнесла Эбернетта, не сводя глаз с чудесного зрелища.

Ель качнулась, будто под порывом ветра, и вдруг растаяла. Исчезла, будто и не было. Пропали и запах, и подарки.

Путевод медленно разлепил глаза. Огоньки на его гирлянде замерцали и погасли. Сам он сполз на пол и прижал к себе плюшевого пса.

Наваждение пропало, и снова повисла тишина.

Все с восхищением смотрели на Путевода. Даже Майю зрелище отвлекло от ее тяжелых мыслей. Путевод был бледен, глаза слезились. Он попытался встать, но не удержал равновесие – и мне удалось его подхватить.

Первой с увиденным справилась Раксакаль – громко присвистнула на весь зал:

– Ну ничего ж себе!

Следующим пришел в себя Барон. Кашлянул, вынимая из грудного кармана платок.

– Что ж, – протянул он максимально будничным тоном, промокая лоб. – Это было… удивительно. Несомненно, перед нами – Путевод редчайшего дара. И дара сильного, раз он забирает столько сил у владельца. Нужно очень хорошо подумать, кто должен стать опекуном такого Путевода. Предлагаю обсудить!

* * *

– Ищи, ищи, – переливались шепчущие голоса в Его голове.

Они клубились, извивались, точно змеи – десятки, может, сотни. Он кивнул. Он искал.

Он сидел на краю крыши – весь Город, словно открытая книга, лежал перед Ним – и сосредоточенно вглядывался в сгустившуюся ночь.

Мрак расползался по Улицам и Домам, превращая Город в огромную черную паутину. Огибая свет фонарей, вывесок и витрин, Тени свободно плели сеть, соединялись, расходились, пронизывали скверы и парки. Безнаказанно и свободно.

Настало их время.

Он слышал их всех – Тени шелестели, шуршали, словно испорченное радио.

Он терпеливо ждал, когда в паутину попадется долгожданная жертва. Ждал одного-единственного верного сигнала.

Его не тревожил поднявшийся ледяной ветер, хлеставший снегом по щекам. Не беспокоила и большая высота, на которой Он сидел. И даже старый кот, на которого было потрачено столько времени, а тот все-таки их предал, не вызывал у Него ненависти.

Все это не имело никакого значения.

Неудобства были временны, а кот лишь оттянул неизбежное.

Путевод будет у них. Хозяин будет доволен, хозяин сказал: «Путевод обязательно будет с ними». Он же хочет вернуть Путевода? Конечно, Он хотел, Он так и сказал хозяину. А значит, нужно постараться. И Он постарается – Он не безмозглая Тень, ведомая инстинктами, которая только и может выполнять команды, Он – неотъемлемая часть Путевода. Он найдет его, они снова будут вместе.

Он слушал тысячами ушей, смотрел тысячами глаз.

Он уже знал, что Путевод покинул Пути.

Старуха шушу все-таки спутала следы, как это умели только те, что еще помнили времена верности Теневым.

Но это ничего не меняло. Нужно было только дождаться, когда Тени снова найдут его…

Мерный перекат шепотов в Его голове прорезал вопль – Он даже вскочил на ноги.

Это был вопль ликования, насколько Тени вообще были способны ликовать. Улицы и Дома перед Его глазами расплылись, превращаясь в однородную рыже-черную массу. И только одно здание буквально пульсировало на фоне потерявшего очертания Города. Синий осколок из стекла и стали.

– Мы видим! Мы нашли!

Через миг на крыше уже никого не было.

10

– Послушайте, это уже просто несерьезно, – произнесла Линда, красная от гнева, но изо всех сил сдерживающая себя.

– Согласен, чего тут мусолить?! – пробасил Вагай. – Путевод должен быть с хундами, и все тут! С таким талантищем он же прирожденный воин!

– Помилуйте! – всплеснула руками Эбернетта. – Ткач-воин. Это ж что он будет создавать? Окопы?! Оружие?!

– А хоть бы и так! – напирал Вагай. – А вы что, думаете, он в молениях Небу преуспеет?! Или в травках-припарках?

– Леди Фоци совершенно права, – вмешался Барон. Он старался выглядеть невозмутимым, и поэтому не смотрел на Вагая. – Этот Путевод не может быть воином. Для него нет лучшего места, чем у шушу! Представьте! Больше не понадобится добывать товары, их можно будет просто создавать!

– И Город утонет в потеряшках! – Линда уперла руки в бока. – Пожалуйста, Барон, не глупите, Путевод не может заменить собой целый орден!

– Ну и что же вы предлагаете? – вздохнул предводитель шушу. – Уж не отдать ли его краи?

– Для начала я предлагаю перестать ругаться! – жестко ответила Линда.

Майя не принимала участия в перебранке. Ее взгляд снова потух, она безучастно сидела в кресле.

Я, Путевод и Раксакаль наблюдали за ними из дальнего угла Зала. Путевод лежал на самодельной подушке из моей свернутой накидки и если не спал, то все равно держал глаза закрытыми. Раксакаль же напряженно прислушивалась, но не к разборкам глав Хранителей; она явно пыталась услышать что-то другое.

– Опасаешься? – спросил я больше для того, чтобы отвлечься от ругани.

– Вроде того. Бабушка Роза говорит, что Теневые могут идти по следу.

– Ну, это нормально. Мы пока сюда добирались – Город уже Тенями полнился, ничего удивительного. Но какое нам теперь дело? Путевод без пяти минут под опекой какого-нибудь ордена.

Раксакаль пожала плечами.

– Да понятно, тут и хунды, если что, отобьют, и все такое. Просто… Бабушка Роза никогда ничего не говорит просто так, понимаешь?

Я снова поднял взгляд на ругавшихся. И увидел Майю, быстрым шагом приближавшуюся к нам. Главы ордена в пылу ссоры даже не заметили ее ухода.

– Я что-то чувствую, – коротко сообщила она.

Раксакаль немедленно вскочила на ноги.

– Видишь, я же говорила! Баба Роза не ошибается.

Она заулыбалась. Той азартной улыбкой, с которой она перешагнула порог Дома Путевода. Очень интересная у нее была реакция на возможные проблемы.

Майя прожигала меня взглядом. Я понял, что она боится.

– Каравакс, кажется, чудо Путевода привлекло внимание. В Доме – кто-то чужой.

На Улице снегопад превратился в буран. Смотреть сквозь летевшие в лицо хлопья снега было практически невозможно. Индерь застегнула куртку под горло.

– Холодает. – Из-под ворота в воздух вырвался пар.

Хунды охраняли Зеркальный Дом уже несколько часов, рассредоточившись по периметру небольшими группами. Так, чтобы видеть друг друга.

– Сколько они еще будут совещаться?

Индерь переминалась с ноги на ногу. Сидевший рядом Баган строго глянул на нее.

– Сколько нужно. Чего разнылась? Работа такая.

– Да знаю, знаю! – вздохнула Индерь, обивая снег с ботинок. – Просто хочется уже что-нибудь делать!

– Ну так сядь и следи – вот тебе дело. – Баган внимательно всматривался в снег. Его настораживала неестественная тишина – Город вокруг смолк, будто ждал чего-то. Слышен был только завывающий ветер.

– Нехорошо… – нахмурился он.

Сквозь мельтешащие снежинки опытный глаз вдруг заметил какое-то движение.

– Индерь! Там! Смотри.

Индерь прищурилась. Кто-то шел им навстречу.

– Человек?

– Может. Предупреди других.

Индерь кивнула и завыла. Ей тут же ответили десятки голосов.

– Передадим Вагаю? – спросила Индерь, сосредоточенно глядя на приближающуюся фигуру.

– Рано, – отозвался Баган, также не сводивший глаз с незнакомца. – Посмотрим, что он сделает. Может, так уйдет.

– Незванец? – взволнованно произнесла Индерь.

– Чего ему тут делать? Тут даже Мрака нет!

Баган подал голос, но лай не испугал пришельца. Тот продолжил уверенный путь. Баган напряженно думал, как стоит поступить.

– Да давай его прогоним, делов-то!

Индерь рвалась в бой. Молодая кровь кипела в жилах, требовала немедленных действий.

– Сядь! – рыкнул на нее Баган. Он был бойцом старой закалки, отвечавшим сегодня за охрану, и прекрасно знал цену необдуманным действиям. – Мы не можем просто так напасть на человека.

– Но он нарушитель! – не унималась Индерь, которую уже захватил азарт.

– Мы не можем напасть на человека, пока он не проявит прямую агрессию! Жизнь и здоровье человека для Хранителя бесценны. Хранитель обязан сделать все, что возможно, чтобы не причинять вреда людям. Даже если он сто раз будет подозревать человека в злом умысле, применение силы – самый-самый крайний случай.

Баган втянул носом воздух. И отступил.

– От него пахнет, как от Путевода.

– Чего? – встрепенулась Индерь. – Это как так?

– Может, он его позвал?

Баган сам не очень был уверен в своих словах, но он пережил уже двух Путеводов, а потому хорошо знал, что дар способен вызвать что угодно – искривить дома, заставить все кругом замереть, изменить погоду и – почему бы и нет? – призвать других людей. Требовалось принять решение.

– Пропустим, – наконец произнес Баган. – Но предупредите охрану внутри.

Новость тут же облетела Зеркальный Дом.

Хунды, получившие сообщение о вошедшем чужаке, передавали новость дальше, готовясь к любому исходу ситуации. Когда мы с Майей выскочили в коридор, мимо промчался небольшой отряд хундов.

– Эй, что за движ? – окликнул их я.

– Человек в Доме, Путевод случайно никого не звал? – бросили они на бегу и скрылись, не дождавшись ответа.

– Он вроде только елку делал! – Я глянул на Майю.

– Надо посмотреть.

Она припустила вперед, я последовал за ней.

Мы выбрались в вестибюль у главного входа. Полукруглая комната упиралась в крутящиеся двери. Ветер вертел их, занося внутрь снег. И в сюрреалистичных рыже-белых бликах фонарей мы разглядели его. Он шел нам навстречу, медленно и степенно. Шаги глухо отстучали по ступеням, рука без труда остановила карусель двери. Чужак помедлил, взгляд его замер на нас. Я не заметил ни удивления, ни любопытства. Человек был какой-то неестественный, неживой. Я покосился на Майю и дернулся – ее волосы стояли дыбом. Она вся вытянулась, краска отхлынула от лица, широко распахнутые глаза в ужасе смотрели на чужака. Неприятный холодок пробежался по моей спине. Кеди хорошо чувствуют Тьму. Слишком хорошо. Я с трудом заставил себя вновь посмотреть. Неизвестный прошел в вестибюль, отпустил дверь на свободу.

– Мы пришли поговорить, – произнес чужак. Голос у него был тихий и ровный. Мертвый. – Мы пришли поговорить с Советом.

В Зале, где проходило Собрание, теперь было полно народу. Гретта, Бабушка Роза и фоци, занимавшиеся церемонией, часть хундов, охранявших ближайшие к залу этажи. Все невольно жались к стенам, оставляя вокруг чужака пространство. Воздух был пронизан напряжением, едва не искрился. Мы с Раксакаль стояли рядом с Путеводом в окружении Глав Хранителей, Майя – ближе всех к Чужаку. Тот не спешил заговаривать. Он напоминал мне статую – тонкий, бледный, точно высеченный из камня. Пальцы неестественно скрючены, руки поджаты к груди. И ни малейшего движения на бледном гладком лице с черными провалами вместо глаз.

Хранители и представитель Теневых в одной комнате. И еще никто не умер. Ситуация была похожа на бредовый сон.

Я, как и любой краи, Теневых чувствовал плохо. Проблем не было и у фоци с хундами, страх – да. Но это ерунда в сравнении с тем, что чувствуют кеди. Майе было мучительно больно от столь близкого контакта. Она сутулилась, обхватив талию руками, ее лицо уродовали вздувшиеся вены, зубы стирали друг о друга эмаль. Но взгляд ее упрямо и зло смотрел на чужака.

Дом переживал еще сильнее нас: балки под потолком жалобно скрипели, мелкой дрожью тряслись окна, от пола и стен веяло холодом.

– Что ты за зверь такой? – вдруг разорвала плен тишины Бабушка Роза. Она смотрела на Чужака без всякого намека на страх. – Не Тень, не незванец и даже не Теневой, кто ж ты?

– Мы говорим через него, – Чужак склонил голову к плечу – медленно и осторожно, как строительный кран опускает тяжелый груз. – Мы говорим за всех. Мы Теневые. Мы видим. Мы пришли говорить.

Не зря парень показался мне оболочкой, куклой. Похоже, так и было. Теневые не могли прийти сами – слишком сильна защита, слишком много хундов, – и подослали его. Но кто он? Бабушка Роза сказала, что не незванец, но тогда кто?

– Так говорите, чего тянуть, – скрестила руки на груди Бабушка Роза.

Барон поглядел на нее с опаской. Но чужак пропустил грубость мимо ушей. Может, он ее даже не считал – в конце концов, его собственная речь была лишена даже интонаций, не то что эмоций.

– Вы ссорились, – вдруг произнес чужак, переводя взгляд с одного Хранителя на другого. – Здесь пахнет руганью. – Он медленно обвел взглядом комнату – двигались только глаза, а голова будто прилипла к плечу. – Должно быть, вы не смогли решить, кому опекать Путевода?

Напряжение в комнате нарастало. Путевод, уже осознавший, что под этим словом понимают именно его, судорожно сжал мою руку. Он не смотрел на Чужака, я загораживал его собой, взгляд пришельца скользил мимо – он явно искал седовласого. И никак не мог найти.

– Мы пришли помочь.

Эбернетта не сдержала короткого возгласа. Зажала рот руками, выпучив глаза на Чужака. Барон схватил ее за плечи.

– Видали помощь… – процедил сквозь зубы Вагай.

– Если бы мы пришли вредить, отец волков, мы бы уже вредили. Мы не тронули твоих солдат, – спокойно отозвался чужак.

Вагай нахмурился, но сдержался.

Линда, крепко сжав руки в замок, сделала шаг вперед.

– Теневые никогда прежде не изъявляли желания вести диалог. Десятилетиями каждый новый Путевод был дичью, а Теневые – охотниками. – Ее голос едва заметно дрогнул.

– Так всегда было удобно думать Хранителям. Мы – зло, Хранители – добро. – Чужак впился взглядом в Линду, та невольно опустила глаза. – Мы всего лишь разные стороны Города. Равноценно важные.

– Город бы без вас обошелся, – фыркнул Вагай. – Вам волю дай – с ума всех сведете.

– Вы боитесь за Город или все-таки за себя?

Взгляд чужака перевалился через голову Вагая, стек по мне и вдруг заметил за моей спиной Путевода. Дом дрогнул. Чужак не сдвинулся с места, но я явственно ощутил, что Тьма, исходившая от Него, приблизилась. В голове с новой силой вспыхнули все мои личные воспоминания, связанные с Тьмой, и я невольно отшатнулся.

– Вот и ты! – произнес чужак почти с удовольствием. – Путевод, ты боишься? Хранители тоже боятся нас. Настолько, что стараются даже не показываться ночью на Улицах. Как они могут защитить тебя, если не знают, как позаботиться даже о себе?

Путевод уперся головой в мое предплечье, молчал, упорно глядя в пол. Я слышал, как шумно и часто он дышит.

– С нами ты больше ничего не будешь бояться, мы сможем защитить тебя от всего.

– Не слушай, Путевод, он сведет тебя с ума! – не выдержала Эбернетта и тут же вновь сжала ладонями рот.

– Они переносят на тебя свои страхи. – Взгляд чужака разъедал меня, как кислота, я физически ощущал, как Тьма лезет под одежду, кожу, ребра, пытаясь пронзить насквозь, добраться до седовласого. – Ты не обязан бояться, как они. Они сходят с ума, не в силах справиться с тем, что дает Тьма. Но ты можешь.

– Хватит!

Рефлекторным движением я отбросил Путевода вглубь толпы Хранителей. Черные бездны глаз Чужака вперились в меня.

– Чего ты надеешься добиться, Хранитель? – От этих слов Дом задрожал с новой силой – заскрежетали стеклянные стены, с потолка посыпался песок. – Ты сам все видел. Этот Путевод силен. Возможно, даже слишком силен.

Линда с трудом удержала Вагая, готцового броситься в атаку, схватила его за руки.

– Дом сейчас рухнет! – воскликнула Эбернетта. Фоци сбились вокруг нее в пеструю кучу.

– Боятся… они всегда боятся. – В голосе Чужака снова проскользнуло самодовольство. – И вы смеете называть себя добром? Хранителями? Такие же пугливые, как люди… такие же порочные.

Тьма, исходившая от Чужака, двинулась на меня с таким напором, что кровь хлынула к вискам. В глазах померкло, сердце застучало под кадыком. На ногах меня удерживала единственная мысль – я не мог, не имел права упасть перед Майей. Вот она, хрупкая, согнувшаяся от боли, но не теряющая самообладания. Как я мог показать меньшую выдержку?

– Ты борешься. Но в этом нет смысла, мы видим тебя насквозь. – Тьма проникала в мою голову, путала мое сознание.

«Не упасть перед Майей. Не упасть».

– Вы слабы. А Путевод силен. Силен, как мы. Он способен перекроить Город на свой лад, вывернуть судьбы людей наизнанку. Готовы поклясться своим Небом, что сможете научить его, как делать это без единой жертвы или вреда для других? Старуха! – обратился вдруг Чужак к Бабушке Розе. – Звезды светят во Тьме. Ты сама сказала. Путевод должен быть с нами!

Стекло в окнах не выдержало.

Раздались хлопки, и нас осыпало дождем из осколков. Я успел упасть на пол – по моей спине забарабанили мириады стеклянных брызг.

А дальше начался полный хаос. Хранители заметались, вокруг все загрохотало, задвигалось.

– Балки прогибаются! – крикнул кто-то.

– Уходите, мы прикроем! – раскатился в ответ по залу бас Вагая, который тут же заглушил ужасающий металлический скрежет над головой.

Не помню, как вскочил на ноги. Помню, что среди слившейся в поток толпы вдруг блеснул венок Путевода. Он лежал на полу, закрыв голову руками, а осколки плавали над ним, как подвешенные на ниточки украшения. Я схватил его под руки, дернул на себя – осколки тут же осыпались на пол.

– Живой?

Я подхватил Путевода на руки, не дожидаясь его ответа. Он вцепился в меня, уткнулся головой в плечо. Мы выскочили в коридор, где обрушивались куски штукатурки, куски балок и стекол. Видимость была почти нулевая: в бетонной пыли, в чередовании света и тени, мелькали силуэты Хранителей. Нас бросало из стороны в сторону, как ветви деревьев в ураган, – пол под ногами ходил ходуном. На миг я заметил в толпе Майю – на лице кровь, в светло-желтых волосах блестит стекло. Я рефлекторно дернулся за ней, но передо мной в пол врезался осколок бетона.

– Держись, малой!

Я прижал к себе Путевода, перемахнул с ним через упавший кусок, и мы побежали к спасительно светившемуся прямоугольнику рыжего света впереди – выходу. Последнее, что я запомнил, это как мы упали в объятия метели, а за нами, точно карточный, рухнул Зеркальный Дом.

11

Женя дрожавшими руками поднесла к губам чашку с кофе. Реальность вокруг нее то и дело искажалась. Пространство комнаты то выгибалось навстречу, делая все предметы более объемными, яркими, то вытягивалось, и тогда сахарница перед Женей оказывалась не на краю маленького стола, а чуть ли не на краю вселенной. Пол при ходьбе перекатывался мягкими волнами – Жене казалось, что она не у себя дома, а на лодке. Надо было поспать хотя бы полдня, но Женя не могла. Покупка билетов для матери, отпевание, похороны – на это ушли все Женины сбережения, пришлось к тому же брать в долг у всех знакомых. Нужно было срочно отрабатывать, ведь оплату своей части квартиры Женя не хотела перекладывать на подругу вопреки ее настойчивым предложениям. Настя и так всю неделю убирала, готовила и даже присматривала за мамой, приехавшей в Москву, пока Женя разрывалась между организацией похорон и работой.

– Не так я надеялась познакомить тебя со столицей, – сказала Женя, пока везла маму от вокзала домой.

– Ты знаешь, а мне будто полегче стало, – вдруг заметила мама, обнимая сумку с нехитрым набором вещей. Женя вопросительно глянула в зеркало заднего вида. Взгляд мамы скользил по проносившимся мимо домам. – Столько лет в неизвестности. Так хоть знаю, куда ехать, где искать. Нашелся и больше не потеряется.

Жене слова матери показались странными, если не дикими. Но та выглядела такой спокойной, что Женя продолжила молча вести машину.

Несмотря на Женины опасения, отпевание и похороны мама перенесла довольно спокойно. Несколько следующих дней она провела в квартире дочери – Женя не представляла себе, как после такого отпустить мать домой одну, и планировала задержать маму у себя хотя бы на пару месяцев. Но маме наконец удалось убедить Женю, что она справится.

– Чего я тебе тут буду мешать, вон я тут и кровать твою занимаю, и вам, девчонкам, не даю своей жизнью жить, – сказала она, собирая сумку.

– Мам, ну что ты такое говоришь? – Женя обессиленно сидела в кресле, наблюдая, как мама аккуратно складывает вискозную черную блузку с оборками.

– Не надо живым всю свою жизнь в угоду мертвым ломать.

Женина мама помолчала, прижимая к себе блузку. Она не поднимала на дочь взгляд с момента похорон и тут вдруг посмотрела. Женя увидела, насколько мамины глаза ввалились. Но в них действительно было и что-то умиротворяющее – словно тихий ток воды под спящим слоем льда.

– Он сам такую жизнь выбрал, сам пришел к такому концу. Обещай мне только одно: найди Лешеньку. Он не должен страдать из-за этого.

Когда мама уехала, Женя вошла в свою комнату и обнаружила, что там вытерта вся пыль и даже переглажена вся одежда.

На следующий день Женя подала объявление о пропаже племянника. Информацию передали волонтерам из службы поиска пропавших людей. Через сутки объявления в красной рамке уже пестрели на всех автобусных остановках, столбах и стенах в людных местах, на досках объявлений в метро и по подъездам домов рядом с тем, где нашли Андрея.

Женя постоянно находилась на связи с волонтерами, но вестей не было. Только заверения, что поиски продолжаются, но гарантий, к сожалению, никто дать не может: прошло уже слишком много времени, а «ребенок вряд ли мог продержаться так долго».

Женя залпом допила горький кофе, заботливо сваренный ушедшей пораньше Настей. Насте теперь приходилось работать больше, чтобы быть уверенной, что будет чем заплатить за квартиру. И все из-за долгов Жени. Женя надеялась, что в ближайшее время ей удастся придумать, как отблагодарить Настю.

На работе Женя старалась ни с кем не обсуждать произошедшее, хотя по лицам окружающих понимала: все и так в курсе. Начальник осторожно предложил Жене взять отпуск, но Женя отказалась – несколько отгулов уже и так съели часть ее премии.

– Тут опять Ярослав Александрович посылку ждет, – аккуратно произнесла Вера, будто от ее слов Женя могла разбиться, точно тонкая фарфоровая чашка.

– Опять маленькая коробка, весящая как гиря? – улыбнулась Женя, не искавшая жалости к себе.

Вера с облегчением откинулась на стуле.

– Да. Она самая. Дотащишь?

– Куда же я денусь! – Женя спрятала маршрутный лист в нагрудный карман. – Не впервой.

Прелесть московских улиц, которыми Женя даже в трудные дни не переставала восхищаться, заключалась в удивительной способности сочетать несочетаемое. Лабиринты из зданий самого разного размера, типа и толка сочетались так естественно, так легко стирали грань между веками, рабочим и жилым, культурным и развалившимся, что любая яркая индивидуальность, любая дерзость на их фоне казалась просто естественным продуктом хаоса. Хаоса, который гнул свое вопреки, даже назло стремлению градостроителей все унифицировать и обновить в едином стиле. Пока получалось только с центральными улицами – они стали шире (а оттого будто бесприютнее), обзавелись новыми холодно светящими фонарями и скамейками, но окружающий хаос упрямо наползал, затмевал тяжеловесными фундаментами новенькую скромную плитку, оттенял детища «урбанистов от бумаги» амбициями архитекторов-мечтателей, отлитых в барельефах, стеклянных куполах и безумных надстройках.

Больше всего Жене нравилось отыскивать в этом лабиринте «заветные уголки». Закутки, где обнаруживались то уютный двор, то удивительной архитектуры дом, то милейший магазинчик, торгующий чем-то потрясающе бестолковым.

Особенно Жене нравилась одна из первых ее находок – улочка, будто телепортированная со страниц романа позапрошлого века. Сразу за домами-громадами, величественно восседающими на гранитных подушках-фундаментах и выходящими торжественными фасадами на Тверскую, прятался узкий переулок с двухэтажными зданиями. Он чем-то напоминал Жене родной город – повсюду разбросаны низенькие дома пастельных оттенков, украшенные с фасада лепниной в виде фруктов, цветов и женских головок. Реставраторы поработали на славу. Дома окружали фонари старинного вида, фундаменты были подмазаны почти незаметно, а все украшения сохранились, несмотря на замену окон современными стеклопакетами. Хотя новые окна и смотрелись в старинных стенах так же диковато, как кнопки домофонов на резных деревянных дверях, а на таблички вроде «Производство бактерийных препаратов» даже гипсовые сатиры взирали с карнизов с недоумением, дома казались Жене красивыми. И самыми что ни на есть живыми. Гораздо более живыми, чем однотипные новостройки.

Женя проехала по улочке вниз, обогнула строгую Петровку, отстояла в пробке на Тверском бульваре, поднырнула под громадный бизнес-центр со знаком птицы над входом и заглушила мотор. Заказчик тяжелой посылки жил во дворах, где крутиться на машине не представлялось возможным. Женя взяла с заднего сиденья посылку и чертыхнулась, заметив, что стрейч-пленка, в которую та была замотана, прилегает к коробке неплотно. Зазор был всего несколько миллиметров, но этого оказалось достаточно, чтобы коробка могла спокойно ерзать внутри, как кусок мыла в мочалке. Женя недобрым словом вспомнила складского упаковщика – помощника Руси, уровень качества труда которого напрямую зависел от неустойчивого настроения. Видимо, сегодня настроение было не очень.

Она перехватила посылку двумя руками и отправилась по знакомому маршруту. Женя приезжала сюда примерно раз в две недели и уже хорошо знала дорогу, но в первый раз ей пришлось изрядно поплутать. На небольшом пятачке, состоявшем из нескольких перетекавших друг в друга дворов, умудрились разместить настоящую капусту из зданий. Несколько бизнес-центров прикрывали собой малоэтажные жилые дома, изрисованные граффити, а те, в свою очередь, держали в надежных объятиях кирпичные здания нескольких учреждений. Ко всему этому хитросплетению вела не слишком радушно выглядящая арка, из которой на входящего угрюмо взирала ржавая дверь в подвал.

На нужном доме не было таблички с номером, поэтому в свою первую поездку Женя только методом исключения смогла понять, что ей сюда. Трехэтажный дом, судя по внешнему виду, заставший революцию, стоял особняком. Соседи будто учтиво отступили, освобождая роскошный для этого места десяток пустых метров. Дом не то чтобы катастрофически нуждался в реставрации, но в его состоянии и впечатлении, которое он производил, было что-то тоскливое. Приметы старины казались болезнью, дом будто не гордился прожитыми годами. Первый этаж дома покрывала сеть из сухого вьюна, служившего своего рода камуфляжем для растрескавшегося замшелого фундамента и покрытых ссадинами стен. Окна на первом этаже были заложены – закрыты выкрашенными листами фанеры. На втором и третьем этажах окна честно заменили новыми, но окружавшие их посеревшие пилястры, увенчанные мордами каких-то животных, погнутые оцинкованные подоконники и карнизы, в которых вода умудрилась проточить дыры, делали эту замену обреченной на провал. В дом вела выкрашенная в серый цвет узкая деревянная дверь с единственным звонком. И хотя внутри у лестницы красовались три почтовых ящика, в доме была всего одна квартира, и принадлежала она заказчику. Оставшиеся две двери были заложены и заштукатурены. Женя предположила, что, так как они находятся на одном этаже с квартирой заказчика, он просто выкупил их и объединил, забрав себе таким образом целый отдельный этаж. А уж если по-честному – целый отдельный дом.

Женя толкнула плечом дверь в подъезд. От внезапного сумрака в глазах заплясали черные пятна. Она постояла немного, привыкая к темноте, развеиваемой только светом из двух окон второго этажа. В подъезде не было ничего, даже растений или других украшений, дом будто нарочно хотел казаться как можно более неживым. Когда глаза смогли четко различить ступени, из-за вкраплений разномастного каменного крошева напоминавшие брикеты студня, Женя снова перехватила посылку и принялась медленно подниматься наверх. Под ногами хрустнула битая плитка. В таком состоянии плитка находилась уже полгода, с момента первой доставки, и, кажется, никто не собирался ее перекладывать.

Женя поднялась выше и нажала на звонок единственной современной двери на этаже. Звук напряженной струной задрожал за дверью и смолк. Наступила тишина, казавшаяся какой-то неестественной. Тут даже собственное дыхание отдавалось эхом, а улица снаружи будто исчезала, стоило девушке закрыть за собой дверь в подъезд. В первый свой визит это Женю даже напугало.

Обычно хозяин открывал сразу, будто дежурил в коридоре, хотя Женя никогда не приезжала в какое-то определенное время. Но сегодня он не спешил. Девушка еще раз нажала на звонок. Ничего. Тогда Женя, обняв коробку, осторожно приложила ухо к двери. Сквозь слой изоляции звуки едва пробивались, но все же Жене удалось различить голос. Хрипловатый, словно вечно простуженный баритон определенно принадлежал Ярославу. И, судя по тону, он был явно недоволен. Отвечавшего слышно не было, должно быть, Ярослав говорил по телефону. Слов было не разобрать, разговор больше напоминал злобный гул. Женя переложила коробку в руках и устроилась поудобнее, чтобы слушать, но тут заказчик сказал что-то резкое, и по полу в сторону двери застучали шаги. Женя попятилась, готовясь выдать дежурную улыбку, но раньше, чем открылась дверь, из-под нее на девушку что-то вылетело. Будто порыв сквозняка лишь коротко задел Женю, но она успела заметить в нем нечто. Нечто темное, плотное. Недоброе.

Инстинктивно Женя шарахнулась назад, посылка выскользнула из ее рук и обрушилась на ногу девушке. Под огласивший пустой подъезд Женин вопль пленка лопнула, и из-под вырвавшейся на свободу крышки на пол высыпались черные слитки.

Женя запрыгала вокруг посылки, пытаясь отвлечься от боли и скорее собрать содержимое, но боль пульсировала с такой силой, что девушка просто не могла даже замереть на месте.

В двери щелкнул замок, на пороге появился хозяин квартиры. Светло-серые глаза внимательно взглянули на Женю.

– Евгения?

– Простите! Простите, Ярослав Александрович! – запричитала Женя, продолжая прыгать, обняв ушибленную ногу за мысок. – Простите, пожалуйста, я сейчас все соберу! Если что-то разбилось – я все компенсирую!

Ярослав, все еще не двигаясь, перевел взгляд на посылку. Тонкие губы поджались, брови было поползли к прямому носу, но вдруг черты разгладились, заказчик взглянул на Женю с интересом.

– Евгения… а как вы думаете, что это? – Ярослав взглядом указал на рассыпавшееся содержимое коробки.

От неожиданного вопроса боль отступила, Женя замерла, непонимающе глядя на заказчика.

– Ну… слитки. Образец породы какой-нибудь?

Женя посмотрела на переливающиеся матовым блеском черные осколки. Находчивость часто выручала ее, даже когда ответы на вопросы она не знала. Ярослав неопределенно качнул головой.

– Дорогое что-то, да? – осторожно спросила Женя, мысленно прощаясь с и без того скромными финансовыми остатками.

Ярослав рассмеялся.

– Отнюдь, Евгения! Это сущие пустяки.

Заказчик опустился к коробке, принявшись самостоятельно складывать туда выпавшие осколки. Женя бросилась было помогать, но неосторожно наступила на ушибленную ногу – новый приступ боли пронзил отбитые пальцы.

– Простите, я все обязательно компенсирую! – сквозь стиснутые зубы признесла девушка.

Но Ярослав только пренебрежительно махнул рукой.

– Если кому-то здесь и требуется компенсация, то это вам. – Ярослав взглядом указал на Женину ногу. – Пойдемте-ка. – Мужчина поднялся, держа коробку одной рукой. – Нужно приложить лед!

– Это совсем не обязательно.

Женя покосилась на Ярослава. Она не хотела навязываться, но слишком поздно сообразила, как истолкует ее взгляд мужчина. Тот нахмурился.

– Я не имею в виду ничего, кроме того, что предложил.

Появившийся холод в голосе мужчины ее одновременно и напугал, и пристыдил. Ярослав был раза в два старше, к тому же наверняка достаточно обеспеченным, чтобы иметь доступ к куда более простым способам удовлетворить естественные потребности. Но, с другой стороны, Женя слышала слишком много самых разных историй, чтобы никак себя не подстраховать. Нога пульсировала, наливаясь кипятком. Женя вытащила из кармана телефон.

– Только предупрежу диспетчера.

– Разумеется!

Голос Ярослава снова потеплел. Губы снова растянулись в вежливой улыбке, хотя Женя уже в который раз заметила: улыбались только губы, глаза оставались спокойными. Даже слишком спокойными. Ярослав приоткрыл дверь шире.

– Заходите, когда закончите, кухня слева, – сказал мужчина, исчезая в квартире вместе с коробкой.

За те несколько раз, что Женя приезжала к Ярославу, они смогли выстроить нечто вроде приятельских отношений. Они обменивались мнением о погоде и о громких событиях, желали друг другу хороших выходных, рассказывали друг другу малозначимые факты из жизни. Но Ярослав всегда встречал Женю на пороге, разговаривал с ней пару минут, забирал посылку и закрывал дверь. Сегодня девушка впервые оказалась дальше черты. Коридор был вытянут не в длину, а в высоту. Потолки были метров пять высотой, не меньше, окруженные по периметру антресолями. С них на Женю смотрели полки, плотно набитые книгами. Пол – советский паркет – был выкрашен в темно-серый, отчего стены, покрытые белоснежной штукатуркой, казались холодными, какими-то больничными. Коридор упирался в две двери, сливавшиеся со стенами из-за цвета и отсутствия всяких выступающих частей – Женя не заметила даже ручек. На кухню вела такая же дверь, умудрившаяся сохранить свою первозданную чистоту, ни следов от пальцев, ни мелких царапин или пятен. Сама же кухня больше напоминала музейный зал. Столешницам, холодильнику, плите и другим бытовым предметам был отведен скромный угол в просторной комнате, отделанной мраморной плиткой-домино и белыми деревянными панелями с вензелями. Посередине стоял узкий стол на восемь персон, на котором хозяин квартиры уже раскладывал содержимое аптечки. Остальное же пространство было занято стеклянными коробами со странными вещами. Горелые черепки были свалены в груду на деревянном беленом постаменте рядом с рулоном бурой ткани. На постаменте напротив лежала стопка кирпичей, сразу за ней – осколки помутневшего зеркала, лакированная черная шкатулка с ключом в замке и несколько закупоренных глиняных сосудов. Над стеклянными коробами потолок подпирали кривоватые арматурины.

– Непривычно? – Ярослав глянул на Женю. Та честно кивнула.

– Что это? Какие-то археологические находки?

– По-разному. – Хозяин отыскал в аптечке нужную мазь. – Какие-то вещи древние, каким-то и десяти лет нет. Но у всех своя история, этим они мне и нравятся.

– А почему все это на кухне? – не сдержала любопытство Женя.

Ярослав снова посмотрел на девушку.

– Люблю рассматривать свою коллекцию за утренним кофе, – улыбнулся он. – Гостей обычно не бывает, так что удивляться некому, а мне нравится. Вы садитесь, Евгения. – Ярослав положил руку на спинку соседнего стула.

Женя заняла предложенное место. Ярослав хмурился, пытаясь рассмотреть срок годности на тюбике, Женя подумала, что уж очень по-старчески он это делает – щурясь, приблизив тюбик почти к самому носу. Внешне Ярославу никак нельзя было дать больше сорока, и в его внешности было нечто неуловимо привлекательное. Он явно следил за собой: легкая щетина укрощена триммером, лицо подчеркнутой остротой черт, формой губ и строгостью всегда чуть сдвинутых бровей напоминало Жене воина-освободителя с советских плакатов. Он всегда был хорошо одет: Женя никогда не видела его в чем-то домашнем или хотя бы будничном, всегда только брюки, только рубашка без галстука, подогнанный по плечам и талии пиджак. Неброские цвета, дорогая ткань. Будто Ярослав всегда был готов к выходу в свет. Даже на ногах всегда были туфли – бежевые днем и черные ночью. Будто он был гостем в собственной квартире.

Ярослав попросил Женю снять кроссовку с ушибленной ноги, и ей стало неловко – полосатый носок с веселой кошачьей мордочкой на фоне мрамора и резных ножек стола смотрелся как-то неуместно.

– Лучше бы, конечно, лед сначала приложить… – задумчиво протянул Ярослав, оглядываясь на холодильник.

– Не нужно, мази вполне хватит, спасибо!

Не дожидаясь ответа, Женя схватила тюбик со стола и сама обработала посиневшую от удара ногу. Она не сняла носок полностью, только скатала вниз, прикрывая отсутствие педикюра на пальцах. Это вдруг стало очень большой проблемой.

Ярослав ничего не сказал, только сел на стул напротив.

– Вам бы закончить работу на сегодня, Евгения. Взять отгул.

– Спасибо, Ярослав Александрович, но я уже недавно брала отгулы, никак не получится еще взять. Да и денег хочу заработать, а то подруга меня выселит из квартиры, – улыбнулась Женя.

– Жестокая такая подруга? – Ярослав протянул Жене бинты.

– Да шучу, нет, конечно, она хорошая. Даже очень. Но как бы тоже не миллиардерша. И так ей должна уже. – Женя ловко перемотала ногу. Дворовое детство помимо шрамов и сросшихся переломов оставило навыки оказания первой помощи.

– Стало быть, с подругой живете?

Женя кивнула и вернула остаток бинтов.

– Ну хорошо. Тогда за вами есть кому приглядеть.

Женя улыбнулась и быстро сунула леденеющую от мази ногу обратно в кроссовку.

– И все-таки, что насчет посылки, Ярослав Александрович? Мне, правда, очень неловко…

Ярослав задумчиво окинул взглядом свою коллекцию, будто осколки и обломки могли дать ему какой-то дельный совет.

– Ну вот что, Евгения. Неловко сейчас мне. – Ярослав внимательно посмотрел на девушку. – И я сейчас без шуток и кокетства. Вы пострадали из-за того, что я ленив и не могу заехать за этой тяжестью в ваш офис самостоятельно, а вынуждаю хрупких девушек носить их к себе домой.

Женя не знала, было ли это комплиментом или сомнением в ее возможностях, а потому просто тактично промолчала.

– В общем, я бы хотел пригласить вас на кофе. Небольшая компенсация с моей стороны.

– Да ну что вы, Ярослав Александрович! – Женя нервно улыбнулась.

А во взгляде Ярослава снова появился уже знакомый холод.

– Повторю: всего лишь кофе. Я пришлю адрес, встретимся днем, вы предупредите подругу.

Жене идея все еще не казалась удачной. Она хотела уже что-то еще возразить, но вдруг согласие само вырвалось из нее. Она испуганно глянула на Ярослава, но тот расплылся в довольной улыбке.

– Ну вот и славно!

Ярослав расписался в маршрутном листе, и Женя проковыляла к лестнице.

– До встречи! – махнул рукой Ярослав и захлопнул дверь.

Женя передернула плечами. Убеждая себя, что она обязана сходить на встречу, чтобы не обижать уважительно относившегося к ней Ярослава, Женя допрыгала на одной ноге до первого этажа и вышла из дома. Мимо промчалась машина, попав колесом в канавку и обдав Женины кроссовки потоком коричневой воды.

– Куда на капот кидаешься! – донеслось с водительского сиденья, и машина, взвизгнув шинами, исчезла за поворотом.

Женя показала вслед средний палец.

Протиснувшись мимо громко переругивавшихся сотрудников соседнего офиса, перемежавших брань сигаретным дымом, Женя доковыляла до своей машины и запрыгнула за руль. Почти одновременно с хлопком двери по Жениному капоту пришелся глухой удар. Женя вскинула взгляд и увидела перед собой бабушку в болоньевом плаще. В руке – клюка.

– Чего тачку свою тут раскорячила, людям прохода нет! – крикнула старуха.

Маленькая собачка, высунувшись из клеенчатой сумки, поддержала хозяйку звонким лаем. Не дожидаясь Жениного ответа, бабушка поспешила удалиться. Женя выглянула посмотреть на капот – вмятины вроде не осталось.

– Да что сегодня такое-то… – завела мотор Женя, стараясь аккуратно разместить травмированную ногу.

И вдруг поняла, что ужасно устала. Это было даже не физическая усталость, а моральное истощение. Будто все это время тело держалось, вырабатывало свой максимум, давая Жене справиться со всеми навалившимися на нее событиями, но вот наконец сдалось. Сознание обволокла сонная пелена, появилось неприятное ощущение слабости, какая бывает в первые дни простуды. Женя глянула в окно, на то, как постоялец соседнего дома выясняет отношения с дворником, перегнувшись через балкон первого этажа, прислушалась к гудевшим в пробке машинам на Тверской и решила, что лишние полчаса ничего не изменят. Она отогнала машину в угол двора, откинула сиденье и устроилась подремать.

12

Снег больше не шел, но температура продолжала падать. Ветер трепал пламя костра, унося тепло то в одну, то в другую сторону. Греться было сложно, но это и не требовалось – костер был нужен для сжигания остатков изоляции с проволоки. Грели трубы теплоснабжения, спиртное и громкая дискуссия.

– А я тебе еще раз говорю, – заявил мужчина в рваном свитере и куртке, покрытой слоем пыли и песка. – Писать могут что угодно, а не мог он сам по себе взять, понимаешь, и рухнуть.

– Да ну что ты докопался? Стоял, стоял и достоялся. Его строить начали, когда я из Афгана вернулся, это ж… м-мать, в прошлой жизни было. От старости рухнул. Сколько лет-то ему, ну! И никому, пока не рухнул, дела, м-мать, не было. Стоит стеклянная коробка, место, м-мать, занимает, сыплется – никто и не дергался. А вот тут, н-на, сложился пополам наконец – давай, труби, м-мать, во все газеты! Выясняй, что да к чему!

Второй мужчина, одетый в несвежую камуфляжную форму, подлил из бутылки без этикетки в пластиковый стаканчик. Сегодня им, трем жителям Гаража, повезло: друг, работавший в продуктовом на складе, получил подарок от хозяина магазина в честь дня рождения сына. Три бутылки неучтенного пива и две неучтенной же водки.

– Дык это ж событие! Правильно, стоял-стоял и перестал! – ударил по мятой газете третий – бородатый мужчина, по опухшему лицу которого нельзя было опознать ни возраст, ни национальность. – Может, его взорвали? Журналисты – они не дураки, знают, о чем народу интересно читать.

– Да уж конечно, м-мать, просто очешуеть, как интересно! Взорвали, ага, заброс этот никому не нужный, ну. Сказали б лучше, был ли там кто из наших, журналисты, едрить их в корень! А то туда ж этот хотел перебраться… ну как его, м-мать! Ванька, что ли?

– Какой Ванька? Наш Ванька? Он ж в Калугу уехал! – удивленно глянул на него бродяга в пыльной куртке.

– Ой, м-мать, ну не Ванька! Да ну тот, что на Курском работал, калеку из себя мастерил?

– А, тот Колька! И чего он?

– Говорю ж, туда перебраться хотел. – Мужчина разлил по стаканам остатки водки.

– Ну, раз не пишут о пострадавших или погибших, значит, никого там не было! – настаивал мужчина с газетой.

Мужчина в камуфляже вырвал газету из его рук.

– Мудак ты, могут не писать, потому что нас, бомжей, не жалко никому. А может, и похуже… – Камуфлированный выдержал драматическую паузу. – Скрывать могут! – понизив голос, сказал он. – Вот случай был, когда я в Афгане служил…

– Началось! – залпом осушил стакан тот, у кого отобрали газету.

– А ты, м-мать, поговори мне тут! – взвился бывший военный, но замер с занесенным кулаком. Его взгляд уперся в сухонького старичка, появившегося возле костра.

– Опять ты, Владимир, безобразничаешь, – прищурился старичок.

– Да нет, я, я так, м-мать, просто… – потер шею Владимир, отводя взгляд.

– Рано ты сегодня, Дерсу, – улыбнулся мужчина в пыльной куртке, спешно пряча опустевшую бутылку за спину.

– А вы уже тепленькие, – нахмурился старик. – Мы как уговаривались? Со мной живете – в рот ни капли!

– Да мы же так, малехонько… – Мужик в куртке под протестующим взглядом Владимира выкинул стаканчики с недопитым.

– Малехонько! – цокнул языком старик Дерсу. – Еще раз увижу – вон пойдете, где хотите – там и зимуйте.

– Да мы же это! – попытался снова возразить Владимир, но Дерсу только молча сунул ему упаковку мази.

– На вот, колени свои помажь сегодня на ночь. И костер засыпьте. Чадит сильно, охранник на стройке может заметить – ругаться будет.

Старик прошел мимо замолкшей троицы и скрылся в дверях гаража.

О Дерсу знали все бродяги района, если не всего округа. Но о его прошлом известно было немного.

Знали, что в нормальной жизни он был Игнатом Басылаевым, из простой семьи, жил в Якутске, но переехал в Москву, выучился. Получил хорошую работу сотрудника какого-то НИИ. Но сменилась эпоха, родной институт оказался не нужен новому строю, и Игнату пришлось уходить. В новой жизни, где больше всего стала цениться способность что-то выгодно продать, Игнат Басылаев не прижился. Попробовал себя челноком, но он гораздо лучше разбирался в сложнейших чертежах, чем в том, какую модель джинсов «пипл будет хавать» завтра, так что довольно скоро с бизнесом завязал.

Была у Дерсу и семья, говорили, жена и дети. Но что с ней стало, что стало с его трехкомнатной квартирой в не самом бедном районе и как именно он оказался на улице, никто не знал. Спрашивать не решались. Дерсу личных вопросов не любил, говорил вообще мало, но делал все всегда по совести и по чести. Говорили, что поэтому к нему приклеилось прозвище персонажа старого кинофильма – бывший сотрудник НИИ, даже оказавшись на улице, не утратил практичного и продуманного подхода к жизни. Он отменно налаживал быт.

Гараж Дерсу (а иначе, как Его Гаражом, место, где он жил, не называли) был настоящим частным домом со всеми удобствами. Во всяком случае, по меркам бродяг. Здесь были горячая вода и возможность разогреть еду – помогала близость теплотрассы. Имелись крыша над головой и надежные стены. В двух зеленых сарайчиках, соединенных в один самодельным проходом, с комфортом одновременно могли разместиться десять человек. Но Дерсу строго отбирал тех, кто мог у него остановиться, – никаких драчунов, никаких пьянчуг, а еще никаких тунеядцев. Жилец обязан был работать; тем, кто жил в Гараже, просить милостыню было зазорно. Поэтому с Дерсу жили всего трое, которые по мере сил старались вести себя прилично и не ссориться с хозяином «роскошного жилища». Иногда Дерсу снисходил к их слабостям, ведь жильцы активно защищали Гараж от нежелательных гостей из других районов, но надолго расслабляться не позволял.

Официально место, где жил Дерсу, считалось остатками гаражной стоянки, переставшей работать около десяти лет назад. По документам место было заброшенным, ничьим, но полиция все равно периодически наведывалась сюда в профилактических целях. Чтобы избежать проблем или, тем более, выселения, Дерсу, опытный переговорщик с представителями власти, пришел к участковому сам. Вежливый, вымытый, выбритый и в самой чистой и приличной одежде, какую удалось найти. Приятелям его затея казалась обреченной на провал, но, к общему удивлению, Дерсу вернулся через пару часов вполне довольный собой. Ему удалось убедить полицейского, что их присутствие в заброшенных гаражах не вред, а очень даже польза. Он обещал лично следить за соблюдением тишины и чистоты, обязался гонять наркоманов и других подозрительных лиц, облегчая заботу о безопасности в районе.

Это событие сделало Дерсу беспрекословным авторитетом среди бродяг сразу нескольких районов.

После исторической беседы участковый все же пару раз наведывался в Гараж, но скоро убедился, что место вдоль железнодорожных путей и теплотрассы действительно стало доставлять меньше проблем, и, неофициально договорившись с начальством, оставил старика в покое.

К тому же место вскоре стало приносить дополнительную пользу. Дерсу, страстный Читатель еще со времен нормальной жизни, по помойкам собирал выброшенные томики и приносил в Гараж. Скоро собралась целая коллекция книг на самые разные темы, и – недолго думая, Дерсу оборудовал во втором гараже настоящую библиотеку.

Книги, завернутые в целлофановые обложки, стояли на разнообразных полках и этажерках, подобранных жителями Гаража на свалке. Дерсу расставил тома в алфавитном порядке и по темам, взялся вести картотеку. Среди самодельных стеллажей скоро появились стол и даже пара просевших кресел. Для освещения Дерсу использовал фонарики, прижатые к полупрозрачным канистрам из-под стеклоочистителя. Получались своего рода ночники, которые создавали в библиотеке приятную атмосферу. Здесь было запрещено спать или есть, только читать. Дерсу не делал никаких исключений. Долгое время в библиотеку ходил только он сам, его сожителей книги особенно не интересовали, хотя они с удовольствием пополняли коллекцию. Но слухи распространились быстро. Сначала к Дерсу стали ходить бродяги из соседнего района, жившие под железнодорожным мостом. Среди них оказались бывший врач и учитель географии. Потом появились дворники, с которыми бродяги торговали найденным на помойках. Через дворников о библиотеке узнали соседские бабушки, а уж от них слух дошел и до участкового. Тот появился на пороге с томиком Ахматовой и с огнетушителем. Оставил принесенное Дерсу, взял Пастернака и ушел на дежурство.

Библиотека стала своеобразной достопримечательностью района. И настоящей отдушиной для своего основателя.

После увиденной у сожителей бутылки Дерсу хотелось забыться как можно скорее. Он переступил через спальники и вещи троих постояльцев, зашел в библиотеку, снял с полки томик Достоевского и устроился в кресле. Но чтение не шло; он думал то о неуравновешенном Владимире, чье поведение уже давно мешало мирной жизни Гаража, то о собаках у Курского, которым он сегодня, как всегда, принес небольшое угощение, но на месте не застал. И это омрачило весь оставшийся день: Дерсу не мог не думать, что с собаками кто-то расправился. Увы, на улице это – обычное дело.

Дерсу любил животных. А животных на улице любил вдвойне – несмотря на то что оказались забыты, выброшены, никому не нужны, многие из них не утратили веру в людей. Собаки у Курского всегда принимали лакомство с благодарностью, лизали руки, даже приводили щенят.

Кошки, чьи тайные жилища Дерсу обнаружил, гуляя по району, давались гладиться, урчали, терлись об ноги и всегда выбегали встречать, стоило старику показаться вдалеке.

Куда бы Дерсу ни шел, он всегда брал с собой лакомства для четвероногих «братьев по несчастью». Из-за этого он дружил с бабушками и ссорился с некоторыми дворниками.

– Тебе бы в массы это нести, – как-то сказала ему старушка, исправно сидевшая у пятого подъезда ближайшей к Гаражу девятиэтажки. Всегда в платке и ватнике, какая бы погода ни стояла. – А то вон сколько жестоких людей, живность обидеть – дело нехитрое. А ты бы как-нибудь их учил, что ли, всякую жизнь уважать.

Дерсу поднял глаза от книги. Он читал строчку третий раз и ничего не понимал. Мысли были далеко. Одни воспоминания потянули за собой другие.

Курский. Конец зимы, еще очень холодно. Дерсу покормил собак и зашел в зал ожидания погреться. Он был одет в новенькую куртку, на днях полученную от социальной службы, и буквально накануне вечером принял ванну. Поэтому старик не вызвал у полиции никаких вопросов. Дерсу высматривал укромное место, где можно отдохнуть, не мешая пассажирам, когда увидел эту парочку. Что-то в этих двоих резко выделяло их на фоне толпы. Мужчина с многодневной щетиной сутулился, будто пытаясь казаться меньше, и затравленно озирался по сторонам. В одной руке он нес спортивную сумку, другой сжимал запястье мальчика лет десяти. Лицо мальчика в куртке, которая была ему велика, наполовину скрывал капюшон. В свободной руке мальчик держал замызганный пакет, из него выглядывала новогодняя гирлянда в виде свечей. От скуки он накручивал ручки на запястье и отпускал, наблюдая, как пакет вращается. Мужчина заметил это и грубо дернул мальчика за руку.

В голову Дерсу закрались нехорошие мысли. Мужчина, кажется, «свой», за годы жизни на улице Дерсу хорошо умел различать таких же бедолаг, как он. Судя по поведению, на улице оказался недавно, еще не очень привык. Но он с ребенком, а вот уж это нехорошо – вдруг украл или еще что похуже? Дерсу решил подойти.

Сперва мужчина попытался уйти от разговора. На вопрос, нужна ли помощь, сделал вид, что не слышит.

– Да, нам негде жить! – вместо него отозвался мальчик.

И взглянул на Дерсу таким чистым взглядом, что старик понял: мальчик не краденый. Он просто жертва взрослого безрассудства.

Мужчина дернул ребенка за руку.

– Нам ничего не нужно, – торопливо ответил он, не глядя на Дерсу.

Но старика он больше не интересовал.

– Папа твой? – спросил Дерсу у мальчика.

Тот кивнул.

– Нас из очередного дома выгнали.

– Почему так?

– Денег нет.

– Все у нас есть! – снова дернул сына за руку мужчина. – Оставьте нас, пожалуйста.

Мужчина поднял лицо на старика, и тот увидел характерную припухлость вокруг глаз, черноту на веках и впалые скулы. Мужчина много пил и плохо ел. Желтушный цвет кожи намекал, что последствия уже наступили.

Дерсу бросил взгляд на вход в зал ожидания. Полицейские у рамок поглядывали в их сторону с интересом.

– Ты не ври мне, вижу же, что помощь нужна. – Дерсу внимательно посмотрел в лицо мужчине. – Не о себе, так о мальчонке подумай. У меня дом есть. Тепло, светло, могу кров дать.

– Так уж и кров? – насторожился мужчина.

– А ты не щетинься. Мне врать незачем, я сам такой же – в гаражах мой дом, меня зовут стариком Дерсу, тут меня многие знают. Дерсу никого не обманывает, а помочь – помогает.

– Зачем вам это? – дрогнул голос мужчины.

– Так у нас принято. Помогать друг другу надо, иначе в Городе не выжить.

Мальчик улыбнулся. Мужчина с сомнением оглядел Дерсу.

– Мне нечем заплатить, – наконец признался он.

– Вижу, что нечем. Ну да это ничего, придумаем что-нибудь. Да ты не бойся. Дерсу слово держит.

Полицейский потянулся и неспешным шагом направился в их сторону.

– Идти надо, – наблюдая за ним боковым зрением, сказал Дерсу. – Не нужно нам проблем. Тут недалеко.

И уже втроем они покинули вокзал.

Дерсу поставил Достоевского на место и вышел в первый гараж, где были спальники. Вот этот, красный, в котором теперь спал Владимир, принадлежал раньше отцу мальчика. А тот, синий, где спал любитель свежих новостей, подбиравший на платформах забытые газеты, принадлежал мальчику.

К ребенку Дерсу быстро привязался. Может, он напоминал ему кого-то из семьи, а может, просто непосредственностью, живостью ума и безграничным воображением мальчик разбавлял его будни. От участкового его прятали – на всякий случай, но тот и так был занят делами, в библиотеке теперь почти не появлялся. Мальчик довольно быстро смекнул, как стоит поступать, и в те редкие разы, что служитель порядка все-таки направлялся к Гаражу, прятался раньше, чем сам Дерсу узнавал о его приближении.

Гараж с появлением мальчика просто ожил – тот постоянно что-то в нем сооружал. То крепость из палет и брезента, то город из книг, то крылья – их он смастерил из проволоки и старой простыни в звездочку и бегал с ними по крыше Гаража, пока не получил нагоняй от отца.

Отец вообще был чрезвычайно строг к мальчику, но какими-то вспышками. Иногда ему сутками не было до сына дела, и он по поручению Дерсу лениво подклеивал разваливающиеся книги в библиотеке. Иногда реагировал моментально, и мальчику влетало несоразмерно с проступком.

Причиной такого поведения был, скорее всего, алкоголь, точнее, отказ от него. Дерсу строго следил за тем, чтобы отец мальчика перестал прикладываться к бутылке. И первое время старику казалось, что он сможет отучить постояльца от пагубной привычки. Он загружал его работой, чтобы не оставалось свободного времени на алкоголь, и мужчина честно выполнял все поручения, отрабатывая кров. Иногда через силу – Дерсу видел, с какой неохотой он собирается идти к дворникам за водой или сортирует еду, найденную у баков.

Мальчик адаптировался гораздо лучше. Начались игры, потом он заинтересовался книгами, и Дерсу обнаружил, что читает мальчик с большим удовольствием как подростковую литературу, так и серьезные произведения вроде «Петра Первого» Толстого или «Чумы» Камю. Дерсу с удовольствием обсуждал с мальчиком прочитанное, у того был подвижный ум и живое воображение, он хорошо воспринимал то, что казалось от него бесконечно далеким.

– Это потому, что у него голова больше ничем не занята. Только этим. Ну и выдумками своими.

На отца успехи сына особого впечатления не производили. Но Дерсу каждый раз старался убедить расстраивавшегося мальчика, что отец на самом деле им ужасно гордится, просто у него сложный период. Дерсу разрешал мальчику читать все, до чего тот дотянется в его библиотеке, отобрал только «Лолиту» Набокова, неловко объяснив, что произведение требует подготовки.

Мальчик стал везде сопровождать старика. Казалось, он не хочет оставаться с отцом наедине. Дерсу охотно брал его с собой – показывал, где стоят лучшие баки и в какие дни их предпочтительнее осматривать, как продавать найденные вещи дворникам – те охотно покупали найденную детскую одежду и игрушки, но договориться о цене было настоящим искусством. Рассказывал, какие магазины и кафе отдают еду по вечерам, где можно отдохнуть летом и погреться зимой, а куда лучше не соваться.

Мальчик схватывал на лету, у него был цепкий взгляд, иногда он находил в баках то, что Дерсу, уже осмотревший содержимое, даже не заметил.

Однажды мальчик вытащил из бака старый мобильный телефон.

– Даже с камерой! – улыбнулся он. – У меня когда-то был похожий. Если работает – можно делать фотки и видео снимать!

Дерсу отнес находку одному из знакомых дворников, и тот, тоже не гнушавшийся изучением мусора, подобрал для него зарядку.

Удивительно, но телефон оказался рабочим. А с соседнего производства по ночам можно было даже поймать слабый сигнал бесплатного вай-фая. Так мальчик получил давно забытую возможность сидеть в интернете. Поначалу он очень радовался, но постепенно потерял интерес. На вопрос Дерсу мальчик объяснил что-то про социальную сеть и друзей.

– Неинтересно мне, как они живут, – буркнул он и больше к этой теме не возвращался.

Но телефон не забросил – теперь это была камера. Он снимал все, что видел. Особенно мальчик любил снимать животных, которых они с Дерсу теперь кормили вместе. Он сделал из обыкновенного для Дерсу дела настоящий новостной проект. Заставлял старика на камеру комментировать все происходящее, ползал на животе за животными, чтобы взять хороший кадр, но сам наотрез отказывался сниматься.

– Это новости, я оператор! – заявил он, наводя кадр на Дерсу, пока его окружали поскуливавшие в нетерпении псы с Курского. – Так, еще раз. Зачем ты заботишься о домашних животных, Дерсу? Они разве сами не прокормятся?

– Они что люди – в этом смысле между нами разница небольшая. Всем в Городе добрая рука нужна, а как иначе.

Дерсу высыпал кости на асфальт, псы немедленно окружили их, принявшись увлеченно делить добычу.

– Я вот как думаю, – пряча пакет, произнес старик. – Они тоже человечны. И в гораздо большей степени, чем мы думаем.

Мальчик помахал рукой, призывая Дерсу продолжать. Серые глаза сосредоточенно смотрели на экран.

– Они живут с нами, нашу еду едят, от нас зависят и нас понимают, просто ответить не могут. Они сами уже почти люди, просто в облике другом, – пояснил Дерсу, вскрывая консервную банку и ставя ее рядом с собаками.

Мальчик выключил камеру.

– А может, они и отвечают, просто мы их не понимаем? – улыбнулся он.

Дерсу потрепал его по голове – гирлянда на голове мальчика съехала набок.

– Светлая голова. Не пропадешь. Если сам себя не закопаешь, конечно.

Дерсу вышел из-под разрисованного моста и медленно побрел вдоль насыпи, постепенно переходившей в дорогу. Мальчик поспешил следом, на ходу поправляя гирлянду.

– А папа не пропадет? – вдруг спросил он с детской непосредственностью, которая в нем еще оставалась, несмотря на нелегкий жизненный опыт.

– С папой твоим сложно. Если он в себе силы найдет, все у него получится.

Но Дерсу не особо верил в свои слова. Он хорошо знал, как выглядят люди, преступившие черту. Отец мальчика перешел ее не так давно, он еще цеплялся за нормальную жизнь, но путь вниз уже начался, теперь это был просто вопрос времени.

И тем больше ему было жаль мальчика. Дерсу поймал себя на мысли, что жизнь с его появлением обрела новый, гораздо более глубокий смысл. Старик будто помолодел на несколько десятков лет, проснулся давно забытый интерес к новому, любопытному, забывались все страхи и прошлые обиды.

– Буду блогером, – укладываясь в спальнике, сказал мальчик.

Отец, лежавший к нему спиной в соседнем спальнике, прыснул.

– А что, я слышал, есть блогеры, которые много зарабатывают! – Мальчик снял гирлянду с головы и уложил рядом плюшевую игрушку, черного пса.

– Для этого уметь что-то надо, а не по помойкам с камерой шариться, – отозвался отец.

Дерсу глянул на него с укоризной, но не смог ничего сказать – побоялся, что сделает хуже.

Мальчик густо покраснел и зарылся в спальник. Дерсу видел, как он сопит, изо всех сил пытаясь не плакать.

Старик ушел в библиотеку и долго нарезал там круги с томиком Чернышевского под мышкой, размышляя, как помочь. Наконец взял телефон с полки, где мальчик оставлял его на ночь, и вышел из Гаражей. Вернулся под утро и аккуратно разбудил мальчика.

– Вот. – Он протянул ему телефон, на экране которого горела страница ресурса для размещения видео. – Дворники из молодых помогли, загрузили сюда твои видео. Теперь ты этот… настоящий блогер!

Дерсу обошел спальники и взял с полки давно не заряжавшийся мобильный. Покрутил в руках и бросил на место. В углу комнаты что-то зашевелилось, и Дерсу поспешил туда. Опустился у коробки, накрытой остатками той самой звездной простыни, пошедшей на крылья. И аккуратно отодвинул ее, заглядывая внутрь. Рыжий кот переместил поудобнее перебинтованные лапы, но продолжал спать. Впервые за несколько недель животное спало спокойно – без душераздирающих воплей и попыток сгрызть наложенные бинты.

– Эх ты! – произнес Дерсу, проверил, есть ли вода в миске, и задернул простыню.

Дерсу помогал всем. Даже тем, кому нельзя было помочь. Он понимал, что отец мальчика рано или поздно сорвется, но не выгонял. Из жалости к нему, но больше – к мальчику.

Еще Дерсу понимал, что чем больше проходило трезвого времени, тем страшнее будет срыв, когда он все-таки наступит. А в том, что он наступит, Дерсу почти не сомневался.

В тот вечер они вернулись позже обычного. Мальчик вдоволь наигрался с бездомными кошками, отсняв сразу два, как он их теперь называл, сюжета, набегался за голубями, начитался полюбившегося «Повелителя мух» на свежем воздухе, пока Дерсу сдавал бутылки в приемник.

– Надо будет сразу выложить, хорошие получились видео, – зевнул мальчик, довольный прошедшим днем.

– До утра потерпит, ты вон едва живой, – потрепал его по голове Дерсу.

Удивительным образом простая попытка Дерсу поддержать мальчика вылилась в настоящее дело. На канал «Бездомные люди о бездомных животных» вдруг стали подписываться. Авторы даже не заметили, как подписчиков стало больше десятка тысяч. Дерсу удивился, когда мальчик объявил, что это – очень скромно и что, оказывается, бывают блогеры, которых смотрят миллионы. Числа просто не укладывались в голове, но мальчик заверил, что это – отличная цель.

– Сначала сто тысяч, потом пятьсот, а там и до миллиона недалеко, – простодушно рассуждал мальчик, на ходу просматривая последнее видео.

Дерсу только улыбнулся.

Они дошли до Гаража, и уже на пороге Дерсу понял, что внутри ждут проблемы. Отец мальчика был пьян. Не смертельно, но уже очень прилично.

По обрывкам слов стало понятно, что он нес вещи на продажу дворникам и напоролся на «конкурентов» – недружелюбных бродяг из другого района, которые поколотили его, а заодно отняли все добро.

– Неужто из-за вещей так убиваешься? – Дерсу аккуратно подтолкнул мальчика в сторону библиотеки, но тот не сдвинулся с места, глазами, полными ужаса и удивления, глядя на отца.

– Да пошло оно все, у меня два высших образования, у меня бизнес свой был, какого черта я гнию в этой дыре вместе с нарколыгами и пьяницами! – И отец сделал жадный глоток из бутылки.

– Что-то не заметил я, чтобы у тебя с пьянством проблем не было, – нахмурился Дерсу.

– Учить меня будешь, хрен старый! Да чего ты в жизни добился, чтобы мне замечания делать?! Знаешь, кто я такой?

– Кем бы ни был, при ребенке орать никому не можно. – Дерсу снял рюкзак с плеч и поставил у входа. – Вон, белый весь от страха уже стоит.

– Ничего, он не из трусливых, да, Лешк?

Отец криво усмехнулся и сделал шаг, чтобы погладить мальчика по голове, но тот увернулся, чем вызвал новый приступ ярости.

– Ты чего это от отца уворачиваешься, а? А ну, иди сюда, гаденыш, не смей так делать!

Мужчина попытался выловить мальчика, но тот опять отпрыгнул в сторону и спрятался за спиной Дерсу. Мужчина вцепился в ворот старика.

– А ну, отвали, я ему покажу, как отца уважать!

– Ты пьян, Андрей. Не трогай мальчишку, – ответил Дерсу, не сдвинувшись с места.

– Это мой сын, что хочу, то и буду делать, я ему отец! – рявкнул мужчина, хорошенько тряхнув старика.

– Думал бы ты об этом чаще, глядишь, и на улице бы не оказался.

Последнее слово Дерсу договаривал, уже летя на пол – пьяный с силой отбросил старика в сторону так, что тот врезался в стеллаж и рухнул на пол. Мальчик было бросился к нему, но отец перехватил.

– Пошло оно все! Ну-ка, Лешка, вставай, мы валим отсюда! – Отец сдернул куртку с гвоздя.

– Но я не хочу! Я хочу остаться! – Мальчик попытался вывернуть руку.

– Ты своего отца на бомжа вонючего променяешь?! – рявкнул мужчина, и мальчик расплакался.

Отец на секунду замер и вдруг отвесил ему звонкую пощечину.

– Как баба ревешь! Подбери сопли!

Держа за руку мальчика, зарыдавшего в голос, мужчина схватил бутылку с остатками спиртного и вышел на улицу.

Последнее, что видел Дерсу, – седая голова в гирлянде исчезает в сгустившихся сумерках.

В дверь осторожно постучали. Виноватое лицо Владимира появилось в проеме.

– Дерсу, вот тебе крест, мы ж по правде только малехо, не напивался никто, вот здоровьем матери! – Владимир с жаром ударил кулаком в грудь.

– Ладно уж, – отмахнулся Дерсу. – Завтра на стройку пойдете – там будете доказывать, что не пахнет от вас.

– Так мы это… Да не за этим я тут, м-мать, голова дырявая. Вот чего! – И Владимир сунул Дерсу порядком измятую газету.

Дерсу встряхнул ее, расправляя.

– Чего тут?

– Да вот тут, во, гляди! Это ж про твоего мальчишку!

Владимир хлопнул по странице, где между объявлений о продаже дачных участков, поиске работников и рекламе сомнительных услуг было несколько заметок о пропавших людях.

– Сероволосый, одиннадцать-двенадцать лет, зовут Леша, ну, все как по нотам, м-мать! – довольный собой, улыбнулся Владимир.

А вот Дерсу оставался хмур.

– Фото почетче бы… – изучая фотографию, произнес он.

– Да на кой ляд, ты много таких мальчишек знаешь? – Дерсу глянул на Владимира, и тот потупился. – Прости, это я… м-мать, от нервов! Вдруг правда твой мальчишка?

Дерсу молчал. Тогда, отлежавшись после инцидента с отцом мальчика – удар у него был сильный, спина ныла несколько дней, – старик отправился на поиски. Но никто из бродяг и дворников не видел, куда ушли мужчина и мальчик с седыми волосами. Он не смирился. Старался не думать о плохом, но раз за разом к нему являлись образы, как пьяница-отец зашибает сына в очередном приступе ярости. И с каждым прошедшим днем отгонять от себя эти мысли было все труднее.

– Как думаешь, кто ищет? Ты вроде говорил, они сами по себе были, – нарушил череду мыслей старика Владимир.

– Никто в этом мире не сам по себе, у кого-нибудь всегда есть кто-то другой, – ответил Дерсу, вглядываясь в оставленный под объявлением телефонный номер.

13

Я думал, что Собрание превращало Театр в балаган. Выяснилось, что по сравнению с той ночью, когда Зеркальный Дом обратился в стеклянную пыль, а мы огромной кучей завалились в Театр, Собрание было просто посиделкой в библиотеке. Наш парк был относительно ближайшим убежищем к Зеркальному Дому, так что там собрались все. Театр гудел как улей. Общий зал превратился во временный госпиталь. Не раненые фоци помогали тем, кто в этом нуждался. А в помощи нуждались в основном хунды. Фоци с трудом добирались до их ран сквозь пыльные слои одежды. Вагаю досталось больше всех – у него была сломана рука, разбита голова, лицо и плечи были изрезаны так, что кровь, смешавшись с бетонной пылью, сделала его кожу темно-бордовой. Он был похож на древнего охотника, обмазанного ритуальной краской для удачной охоты. С ним возилась Эбернетта. Пыталась возиться.

– Да оставь ты меня, женщина, само заживет! – пытался увернуться от ее рук глава хундов.

– Перестаньте вести себя как ребенок! – топнула ногой Эбернетта, сжимая в руках бутылку и вату. – Вы выполнили свой долг, дайте мне выполнить мой!

Вагай что-то пробубнил в ответ, но все же позволил обработать раны.

На радость всем, Путевода не ранило. Раксакаль, которой наконец перевязали руку, повела его в ванную. В подвалах Театра удобно разместилась деревянная бадья, которую там же можно было заполнить дождевой водой. Раксакаль подогрела воду в ведрах на буржуйке, наивно полагая, что Путевод сам залезет в бадью, но не тут-то было. Путевод решил, что его хотят утопить, и вырывался как мог. Но Раксакаль такие мелочи не могли остановить. Она потратила час, но все же заставила мальчишку помыться. Другие шушу с Путей принесли ему чистую одежду – джинсы и старомодную рубашку с широкими рукавами. Лично Барон попросил ее передать.

– Я хранил эту рубаху для наследника, но с сыном как-то не задалось… – неловко улыбнулся он. – Пусть ее носит другой достойный юноша!

Путевод стал выглядеть гораздо приличнее. Лицо порозовело, за слоем грязи даже обнаружились бледные веснушки.

– Его надо спать положить. Столько потрясений, да и поздно, – заметила Гретта.

Но вот с этим возникла проблема. Коек в Театре и так было немного, а сегодня в нем буквально не было свободного угла – Хранители заняли даже кухню. Я уловил на себе многозначительный взгляд Линды и с ужасом осознал: свободное место было только у меня в комнате. Я пользовался своим положением и жил один.

– Плохая идея. – Сволочью казаться не хотелось, но идея ночевать в одной комнате с ребенком повергала меня в ужас.

– Каравакс, пожалуйста. Это временно, – вздохнула Линда, спорить она явно была не готова.

Пришлось согласиться. Мы с Горацием отыскали среди декораций раскладушку – раму с рядами мелких пружин, покрытых равномерным слоем ржавчины.

– Это для Путевода?

Гретта посмотрела на раскладушку с такой тоской, что я понял: она для меня.

Я перекинул на раму свое одеяло, Гретта перестелила постель, собрала по Театру несколько пледов. Пока она суетилась в моей комнате, я сидел на перилах балюстрады, курил в окно и думал, что в принципе не так уж все и плохо. Куда делся тот странный Чужак, говоривший от лица Теневых, еще предстояло выяснить, но главное – Путевод был с нами, а значит, остальное – сущие мелочи. И с ночевкой как-нибудь разберусь, надеялся я, от усталости меня просто выключит. Но как только Гретта ушла, я запаниковал. Как снять ботинки? Как улечься спать? Как вообще заснуть? Простейшие действия вдруг стали чем-то непомерно сложным. Путевод молча наблюдал за мной. Вид у него был уставший, но почему-то он не ложился.

– Ну… спать, что ли, будем? – Я попытался как-то разрядить обстановку и вдруг вспомнил об одной важной детали: – Слушай, ты как относишься к тому, чтобы оставить свет? Я обычно не выключаю.

– Было бы очень здорово! – оживился Путевод.

Я с облегчением выдохнул. Возможно, и тут все было не так уж и плохо. Я сел на раскладушку – та издала натужный скрип.

– Как бы не сложиться пополам во сне! – усмехнулся я.

Путевод улыбнулся, но улыбка быстро пропала. Сегодняшний вечер не мог его не измучить, ясное дело. Мне показалось, что надо поговорить с ним об этом.

– Слушай, – начал я, – такой бардак случается далеко не всегда. Просто случайность, постарайся об этом не думать.

Путевод покачал головой – то ли мне не верил, то ли я не угадал его мысли.

– Это ведь из-за меня, да? – Путевод посмотрел так пронзительно, что я не выдержал его взгляд и посмотрел в сторону.

– Нет. Ты чего! С чего ты взял? – сказал я стене.

– Он пришел из-за меня. И я думаю, что знаю его.

– Чужака?

Я даже подвинулся ближе к краю раскладушки и чуть было не потерял баланс. Уперся ногами в пол, раскладушка качнулась вперед, встретила сопротивление и громко грохнула обратно на пол. Путевод вздрогнул.

– Прости, так что там с этим парнем?

Но Путевод только снова покачал головой.

– Возможно, мне показалось. Этот был старше, что ли…

– Старше? В смысле?

Но Путевод уже не хотел говорить – уткнулся носом в подушку.

Я мысленно обматерил себя. Спугнул. Можно было, конечно, настоять, но, учитывая, сколько всего парень пережил, наверное, не стоило. И я не решился.

– Эй, кем бы он ни был, мы тебя ему не отдадим. Ты в полной безопасности, слово краи. – Я согнул указательный палец.

Путевод усмехнулся, будто поверив.

– Спокойной ночи!

Когда Путевод уже вовсю сопел на своей новой кровати, за мной зашла Гретта.

– Там на кухне – небольшое собрание, – шепотом сообщила она. – Линда попросила позвать тебя.

Стараясь не скрипеть пружинами, я поднялся, осторожно прикрыл дверь в комнату и без ботинок сбежал вниз. В зале все стихло – многие заночевавшие Хранители спали между рядами и на сиденьях. В предрассветной мгле это выглядело как настоящее поле брани. Но поле дышало, кашляло, шуршало одеждой. Хорошо, что никто не погиб, подумал я. Нам действительно очень повезло.

На кухне собрались главы Хранителей. Эбернетта пересчитывала обереги на голове – потерялась добрая половина. Линда за столом сжимала остывшую кружку чая. Барон сидел с перемотанной головой и пытался пристроить шляпу поверх повязок. Майя в углу комнаты куталась в плед. Я вошел на середине монолога Вагая. Выглядел хунд скверно, лицо опухло, левый глаз заплыл. Левая рука замотана и подвешена к шее, тело перевязано таким количеством бинтов, что казалось, будто вожак сидит в плотной белой майке.

– Мои ребята гнали его до самого дальнего коридора, сколько сил и времени было. Я сам видел, как на него вот такущий валун приземлился! – Вагай показал здоровой рукой. – И мы насилу спаслись, он бы подавно не пережил, но вот поди ж ты! Мы перед тем, как люди приехали, все обломки прочесали – ничего! Под землю, что ли, провалился?!

– Он ушел, – утвердительно произнесла Майя, не меняя позы.

Она была еще бледнее, чем обычно, вокруг глаз – круги, губы серые, дрожат то ли от холода, то ли от усталости. Я хотел сесть рядом, но не решился. Сел напротив, на край стола.

– Теневые наверняка ему помогли, – предположил Барон и схватился за голову – кажется, та болела даже от звуков голоса.

– Но как это возможно? Теневые не способны на такое. Они не могут контролировать даже людей, не сведя при этом их с ума! – Эбернетта нервно дернула за брелок, запутавшийся в челке.

– А перед нами был юноша, нисколько не похожий на сошедшего с ума незванца, – подала голос Линда, я сначала не заметил ее в дальнем от входа углу кухни. – Слишком спокойный, слишком рассудительный. Да и человек бы не пережил такое обрушение – вы бы нашли останки.

– Вот и я о том! – кивнул Вагай.

– Только если этот Чужак – не человек, – снова подала голос Майя, все еще ни к кому конкретно не обращаясь. – Вот и Бабушка Роза сказала…

– Вы ведь это несерьезно? – умоляющим тоном произнесла Эбернетта, с надеждой посмотрев на Майю. – Ведь такого просто не может быть! Даже Собиратель Костей – и тот человек.

– Собиратель не то чтобы нормальный, – заметил Барон.

– Речь сейчас не о нем. Кем бы ни был сегодняшний Чужак… Теневые никогда ничего подобного не делали. – Линда помешала чай ложкой. – Не заявлялись на собрание Совета, да еще и так бессовестно.

– Путевод с таким мощным даром тоже появляется редко. Они понимают, что обычными способами тут не обойтись, – ответила Майя.

– Как бы то ни было, Чужак выжил и едва ли теперь оставит Путевода в покое, – устраивая поудобнее сломанную руку, сказал Вагай.

– Но для этого ему придется либо уговорить Путевода, чтобы тот пошел за ним. – Линда отпила из чашки. – Тьму можно принять только добровольно. Ну, или…

– Или Теневые попытаются свести его с ума… Тогда он станет уязвим, и они смогут его забрать, – закончила ее мысль Майя.

– Мы сможем его защитить! – уверенно сказал Вагай.

– От них – да. А от него самого? – Майя наконец подняла на собравшихся усталый взгляд. – Чужак кое в чем прав. Мы не сможем обещать, что Путевод будет всегда творить только добро. У него действительно очень сильный дар. Он сможет менять целые судьбы. Но меняя одну, он невольно будет менять и другие.

– Следуя этой логике, Теневым полностью ему тоже не стать, – предположил Барон, прижимаясь больной головой к холодному оконному стеклу.

– А вы не думали… – Майя выдержала паузу, подбирая слова. – Может, впервые Путевод не принадлежит ни Хранителям, ни Теневым.

– Ну, пошло-поехало! Заговоры, загадки! Чушь! Ты это брось. – Вагай встал. – Хватит рассусоливать. Путевод у нас, нам за него и отвечать. И мы его воспитаем. Как воспитаем – таким и будет.

– Кому же воспитывать? – Эбернетта охнула. – Небо! Мы же так и не приняли решения!

– А чего тут решать. Раз уж он ни в какие рамки не вписывается – все вместе как-нибудь воспитаем. А живет… – Вожак хундов задумался. – Ну, раз уж мы сейчас тут оказались, пусть тут и остается. И так парня затаскали сегодня. Пусть обживается, вон с этим он явно ладит. – Вагай бесцеремонно ткнул в меня пальцем.

– Звучит очень разумно! – вдруг согласился Барон.

Я настолько опешил, что не успел ни съязвить Вагаю, ни что-либо возразить. Линда меня добила:

– Согласна. Каравакс, ведь, в конце концов, ты его нашел, а потом и спас!

Я не смог ответить. Спас? Разве? Я ведь просто…

– Согласна. – Майя перевела взгляд на меня. – Пусть будет с Караваксом, он молодец. – И она улыбнулась.

– Рад помочь, – глядя ей в глаза, ответил я.

Атмосфера на кухне разрядилась. Решение наконец было принято, никто не погиб, пострадавшим оказали помощь. Все понемногу успокоились. Все, кроме Майи.

– Ладно. – Она махом допила остывший на столе кофе. – Мне нужно к своим. Может, есть новости.

* * *

Когда пыльный чердак, бесконечная неизвестность и одиночество вдруг меняются на роскошный Театр и реальных существ, которые о тебе заботятся и развлекают, это с непривычки пугает. И Леша поначалу очень боялся. Хотя и утверждал, что сидит в комнате Каравакса только из-за усталости, но никак не из-за страха встретиться лицом к лицу с новым миром. Но через несколько дней после вкусного завтрака, который каждое утро приносила девушка в сером платье, шуток Каравакса, приходившего поздно и обязательно с какой-нибудь историей, вопросов старой дамы о его самочувствии и настроении Леша позволил себе проявить любопытство.

Он честно сказал Караваксу, что не знает, как следует себя вести, и Каравакс предложил просто жить «как пойдет». На что девушка в белом пальто, частенько появлявшаяся в Театре, добавила: «Как взрослые скажут». Это Лешу не смутило: взрослые, до сих пор окружавшие его, никогда не были особо последовательны или хотя бы не противоречивы в своих действиях и требованиях.

Ему вдруг стало можно играть. Как-то вечером Каравакс предложил погонять мяч. И они играли на улице, пока не стемнело.

Ему снова стало можно читать, не прячась. Но у Каравакса нашлось всего несколько книг, а Леша читал так быстро, что вскоре понадобилось разыскивать новые. Девушка в красном платке даже попросила однажды: «Притормозите его кто-нибудь, я не успеваю находить для него книги!»

– Раньше я знал одного старика, у него была целая библиотека, – ответил Леша. Они сидели на кухне: он, вернувшийся с задания Каравакс и девушка в алом платке, имя которой Леша никак не мог запомнить. – Там хватило бы на год, а то и два вперед.

– А где это? – поинтересовалась девушка в алом платке, по-хозяйски копошась в кухонном комоде в поисках турки.

– У Гаражей, – ответил Леша. – Так и называется – Гараж Дерсу. Это рядом с вокзалом.

– «Вокзал» звучит дурно, – пересчитывая сигареты в пачке, отозвался Каравакс. – Там Теней полно, тебе туда пока лучше не соваться.

– Очень жаль, – потупился Леша. – Я бы хотел его навестить. Он очень хороший.

Каравакс посмотрел на него с сочувствием и пообещал что-нибудь придумать. Леша поверил – он хотел ему верить. Из всех новых знакомых Каравакс нравился Леше больше всего. Он первый, кто заговорил с ним, и единственный, кто продолжал говорить с ним не как с ребенком. Леше это очень льстило – они общались на равных, при том, что Каравакс был явно гораздо старше. В чем-то Леша даже стал пытаться подражать ему. Копировал чуть развалистую походку, какие-то его словечки и фразы. Однажды случайно ругнулся при старой даме, та сдержанно попросила побагровевшего Каравакса, сидевшего в этот момент рядом, перестать выражаться при ребенке.

А еще Леша наотрез отказался стричься.

– Так нечестно! У тебя ведь тоже длинные волосы! – увернулся он от ножниц девушки в сером платье.

– Мои-то не до пятой точки висят, тебе их рано или поздно зажмет где-нибудь! – парировал Каравакс, стоя в дверях и отрезая Леше путь к бегству.

– Ты лишаешь меня моей фишки! – в отчаянье закричал Леша, хватаясь за седые пряди волос, будто те могли сбежать с его головы.

Каравакс и девушка в сером платье вдруг расхохотались и оставили его в покое.

Леша тогда не обиделся на своего любимца. В тот же вечер он, как и много вечеров подряд до того, засыпал его вопросами.

– Почему все хунды такие пыльные?

– У них пыльная работа.

– Почему Теневые не могут попасть в Театр?

– Театр защищают дозоры хундов, а еще амулеты шушу – их сила сбивает Теней с толку, те не понимают, что перед ними, и уползают восвояси.

– Почему ты так много куришь?

– Нервы ни к черту.

Каравакс честно пытался найти для него ответы на любые вопросы, что бы Леша ни спросил. Он не юлил и не пытался что-то придумать, чем вызывал у собеседника еще большее восхищение.

– Почему среди Хранителей нет воробьев? – задал вопрос Леша.

Каравакс ответил почти мгновенно:

– Потому что воробьи – слуги Теневых. Но это не точно. – И рассмеялся.

Леша не понимал, шутка это или нет, но засмеялся вместе с другом. В последнее время он вообще стал чаще смеяться.

Первый месяц жизни Леши в Театре он мог спокойно общаться с самыми разными Хранителями – их еще много оставалось в Театре из-за инцидента с Зеркальным Домом. Особенно тех, кто носил брелоки. Как объяснил Каравакс, им просто некуда было пойти. И теперь вороны-Хранители, включая самого Каравакса, и псы-Хранители во главе с высоким бородачом ежедневно уходили на поиски нового Дома для Хранителей – голубей.

Это было очень важно, ведь голуби-Хранители приносили большую пользу – они умели лечить. И пока ждали переезда в новый Дом, ухаживали за ранеными. С их приходом в Театре на стенах появились причудливые рисунки, сиденья покрылись слоем разноцветных поделок из тряпочек, бусин и шнурков, которые голуби-Хранители гордо именовали оберегами. А еще густой запах каких-то трав. Все – к молчаливой злости старой дамы, которая, вопреки ожиданиям Леши, никогда на них не кричала.

– На гостей кричать нельзя, – объяснил Каравакс. – Да и потом, они тут не по своей воле застряли, и так переживают. Тут еще и раненые у них на руках, не запрещать же им делать то, что их успокаивает?

Раненые вызывали у Леши не меньший интерес, чем те, кто их лечил. В основном среди раненых были подчиненные бородача.

Леша первое время просто разглядывал их свободную одежду из надежных тканей темно-зеленых и серых цветов. Их нашивки из железа и кожи. Их сбитые грубые руки, запакованные в обмотки и беспальцовки. Их номера на цепочках, висевшие на груди каждого пыльного Хранителя.

Этим Хранителям действительно здорово досталось. Все были в бинтах. У некоторых были замотаны лица. Но все без исключения вежливо приветствовали Лешу, стоило ему пройти мимо. И скоро стали завязываться небольшие беседы.

Пыльные рассказывали смешные и увлекательные истории из своей жизни в Крепости. Лучшем и самом надежном месте в Городе – так они говорили.

– Она высокая?

– Она незаметная. И крепкая. Это куда важнее.

– И в ней живет наш лидер. Лучший во всем мире. Лучшего не сыщешь!

Они охотно рассказывали, как обходят дозорами Город. Как проверяют заброшенные Дома в поисках Теней, как гоняют их, стоит им столкнуться. Рассказывали и о том, что есть другие пыльные Хранители, которых забрали к себе люди, и они уже не такие пыльные. Они носили красивые темно-зеленые кители, и их задачей было защищать взявшего их к себе человека любой ценой.

– Почетнее этой должности нет ничего! – мечтательно говорили Лешины собеседники.

Каждый из них уверял, что встретить своего человека – это предел мечтаний. Ну, а пока они приглядывают за Городом, за разными заводами и фабриками, за людьми, которые добры к ним.

Про Теневых пыльные Хранители рассказывали неохотно. В отличие от Теней, которых они явно не боялись, Теневые вызывали у них опасения.

– Если Теневой сыт – еще ничего, может, не захочет связываться, да и нас если будет много – всяко прогоним. А вот если Теневой голодный будет…

– Тогда что? – затаив дыхание, спросил Леша.

– Сожрет, – коротко сообщил старый хунд, с которым он тогда беседовал. – Быстро, но мучительно. Рад не будет. И не заметишь, как он уже и власть над тобой иметь будет. Станешь его прихвостнем. Тенью, стало быть.

Лешу это сильно впечатлило.

Проворочавшись полночи, он наконец растолкал Каравакса.

– Может, я могу что-то сделать, чтобы самому себя тоже защищать? – спросил он, когда сосед по комнате смог разлепить глаза.

– Можешь, – зевнул Каравакс. – Тебе надо научиться управлять своим даром. Ну и помогать Хранителям по мере сил.

– Чем, например?

– Спроси у фоци, им сейчас любая помощь пригодится, – пробормотал Каравакс, тут же проваливаясь обратно в сон. Ежедневные поиски, совмещенные с, как он говорил, «С основной деятельностью», его сильно выматывали.

Леша воспринял совет буквально. Подошел к главе голубей-Хранителей и спросил, не может ли он чем-то быть полезным.

Девушка в очках сперва удивилась. Потом улыбнулась.

В руках Путевода оказались бинты. Он разносил их и какие-то жидкости в склянках тем, кто в них нуждался. Потом голуби-Хранители показали, как обрабатывать раны, и Леша стал управляться с этим. Научился правильно менять и накладывать повязки. За этим занятием его застала старая дама и попыталась убедить главу голубей, что Леше сейчас нельзя напрягаться. Что ему нужно восстановить силы, а потом как можно быстрее приняться за обучение. Но Путевод заверил, что это ему совершенно не сложно.

– Раз уж в нем столько сил, пусть займется обучением уже сейчас. Время у нас сейчас – роскошь, – вдруг заявила девушка в белом пальто, невесть откуда нарисовавшаяся за спиной старой дамы.

Та снисходительно посмотрела на нее, но спорить не стала. А вот Лешу сказанное сильно задело.

– Что с ней не так? Я же помочь просто хочу, а она все время на меня злится! Еще и разговаривает так, как будто она тут главная, – честно выполняя обещание расчесываться на ночь, данное девушке в сером платье, спросил он.

– Да она хорошая. Ей просто тяжело сейчас.

Каравакс сел на подоконник. Он вообще часто игнорировал стулья и сидел где угодно, только не там, где положено.

– Ну да! – фыркнул Леша. – С чего ей быть такой злой, раз она хорошая?

– Для Майи не все так просто. Она потеряла кое-кого, кого очень любила. Когда любишь, нелегко смириться с утратой.

Леша задумался. Утрата, с которой невозможно смириться. Смирился ли он сам со смертью матери? А со смертью отца? Леше казалось, что он вообще перестал об этом думать, – столько всего с ним случилось за последнее время. А может, он никогда и не думал об этом как-то по-особенному? Так, чтобы стало прямо невозможно от ощущения, что не стало того, кто раньше был всегда.

– Дай ей шанс, – прикуривая, сказал Каравакс, отвлекая Лешу от сложных мыслей. – Поверь, она хочет тебя уберечь не меньше остальных.

Леша постарался поверить, хотя в этом случае это далось ему с трудом.

Легко верилось в Каравакса, в старую даму, в девушку в сером платье, немного – в девушку в красном платке. И потихоньку начинало вериться в то, что жизнь стала налаживаться и снова расширяться.

Под конец месяца, когда снег уже больше не таял с первыми лучами солнца, а ночи стали длиннее, Театр стал пустеть. Сначала понемногу – Леша даже не обратил внимание. Вылеченные раненые покидали его, обещая Леше обязательно встретиться еще раз.

А однажды он проснулся рано утром и не встретил в Театре ни одного голубя-Хранителя.

Оказалось, им наконец удалось найти другой дом, и они ушли туда. Все одновременно.

На следующий же день Леша случайно подслушал разговор старой дамы и Каравакса.

Леша сидел на перилах, балансируя чуть хуже Хранителей-ворон, и жевал самостоятельно пожаренный тост с щедрым слоем варенья. Старая дама и Каравакс стояли прямо под балюстрадой и, кажется, не догадывались, что Леша их слышит.

– Мальчика нужно начать учить контролировать способности. Ну, и подтянуть его основное человеческое образование, разумеется.

– Думаете, уже пора? Парень только начинает привыкать.

– Увы, – вздохнула Линда. – Боюсь, нет выбора. Мы дали ему всю возможную отсрочку. Учитывая все обстоятельства, мы не можем полагаться на нынешнее затишье. Путевод должен как можно быстрее встать на ноги, чтобы приспособиться к жизни с нами, да в мире вообще.

Они расстались. Каравакс тут же улетел по делам, а Леша остался наедине со своими мыслями. Будет ли это то обучение, о котором говорил Каравакс, когда они встретились впервые? Что его ждет? Ответов он не знал, неизвестность пугала. Он вернулся в комнату и уткнулся в книгу. В ней Ральф впервые увидел Повелителя Мух.

14

От дома до места, где стажировалась Настя, был час пути. Пешком, автобус, опять пешком, метро и снова пешком. Каждый день Настя выходила в одно и то же время и точно знала, во сколько она будет на работе – ровно в восемь сорок пять. Все сыпалось, только если на дороге что-то случалось. Авария или сильный дождь, собиравший не только глубокие лужи, но и многокилометровые пробки. Или метель, тогда машины могли полчаса красться по небольшому отрезку, обычно занимавшему всего десять минут. В отличие от предприимчивой Жени, в таких ситуациях Настя просто терялась. Не то чтобы она не могла найти другой путь, просто такой вариант ей даже не приходил в голову. И она продолжала честно сидеть в переполненном автобусе или красться по гололеду, покрывшему знакомую улицу, даже не задумываясь сменить маршрут и пройти, например, дворами.

Сегодня был один из таких дней. Мокрый ноябрьский снег сковал движение на проспекте, самонадеянные водители медленно скрипели летними шинами. Те, кто уже успел переобуться, обреченно тащились следом. Насте повезло – нашлось свободное местечко в углу, где она и сидела, не обращая внимания на недовольство окружающих. Конечно, она тоже не была рада застрять в душном салоне, но, в отличие от людей вокруг, искренне не понимала, зачем тратить силы и нервы на возмущение. Чтобы отвлечься, Настя смотрела ролики на ютьюбе. Каналов у нее в подписках было множество, и все в основном были посвящены животным. Спасение, лечение, уход, забота, смешные истории. И даже блог одного бездомного, помогавшего уличным животным. У последнего, к большому сожалению Насти, давно не было обновлений, но она не отписывалась, надеясь, что рано или поздно ситуация исправится.

Настя вообще любила животных чуть больше, чем людей. С животными ей было понятно и спокойно. Она верила: животное не может обидеть, не может предать.

Исключением стала Женя. Насте нравились ее активность, умение тут же разговориться с кем угодно, не стесняясь и не подбирая слов. Она немного завидовала бойкой подруге, иногда даже хотела быть ею. Но стоило Насте попасть в ветклинику, где она проходила практику, увидеть несчастные глаза котенка, которого попытались утопить, или собаки, которую сбила машина, сразу становилось ясно: она на своем месте, такая, какой и должна быть.

Настя жила в своем маленьком уютном мире и не очень хотела из него выходить. Даже Женя, поначалу пытавшаяся вытащить Настю на какое-нибудь мероприятие в выходной или хотя бы просто погулять, смирилась. И даже иногда подыгрывала – честно смотрела видео, которыми Настя щедро снабжала ее на протяжении дня. Смотрела больше из уважения к подруге, чем из-за искренней заинтересованности.

В подборке этого утра были миленький щеночек, смешно танцующий попугай, лесники, спасающие дикую лосиху, парень, подкармливающий девушку сухарями… стоп.

Женя перезапустила ролик. В кадре появились пейзажи Москвы – внизу шумел мост, плотно забитый машинами, вдалеке в закатных лучах призраками стояли башни Сити. Парень за кадром рассказывал, что Москва не Питер и вылезти на крышу тут настоящий квест, но оно того стоит.

– Вот и птичек можно покормить! – сказал парень и перевел кадр на девушку с мятного цвета дредами, собранными в хвост и богато украшенными бусинами.

Девушка стояла на самом краю крыши, порывы ветра раздували ее пурпурный комбинезон, а в непроницаемых очках весело бликовало закатное солнце. Парень достал из кармана пачку сухариков, вскрыл и подбросил – содержимое волной взметнулось в воздух. Девушка среагировала моментально – бесстрашно прыгнула навстречу, вообще не боясь сорваться с крыши. Поймала несколько сухариков и приземлилась ровно туда же, где стояла. Она сунула сухари в рот, а те, что рассыпались по крыше, торопливо собрала и распихала по многочисленным карманам.

Женя отложила телефон и потерла глаза. Посидела немного, потом пересмотрела видео еще раз. Нет, парень кормит девушку. Может, шутка? Жене очень хотелось в это верить, но по спине уже полз неприятный холод. Проклятый эпизод с крысой на складе стоял перед глазами. Она знала ответ на свою эсэмэску Насте еще до того, как она написала.

«В смысле, кого я вижу? Парня. Ну и голубя. А что?»

«Да так, забавное видео», – ответила Женя и бросила телефон на стол.

Как-то мама рассказывала Жене про ее прабабушку, которая умерла еще до Жениного рождения. Та всегда была немного странной, в деревне ее даже считали ведьмой. Прабабушка могла днями пропадать в лесу, выходить на мороз в одном платье, не чувствуя холода. Прадед терпел – любил очень. Но в войну он погиб, а прабабушка окончательно помутилась рассудком: забаррикадировалась у себя дома и никого не пускала; в каждом ей чудился немецкий шпион или вредитель.

Женин мысленный органайзер услужливо отыскал запись – знание, почерпнутое из какого-то журнала. Сумасшествие может передаваться по наследству и через поколение, и даже через два. Жене такой расклад настолько не понравился, что она поспешила захлопнуть мысленный органайзер, схватила со стола чашку и залпом осушила. И зажмурилась, с трудом проглатывая застоявшийся кофе с молоком. Было настолько гадко, что Женя бросилась наливать себе воды. На столе требовательно завибрировал телефон. Женя прополоскала рот, сплюнула воду в раковину. И схватила телефон.

– Евгения, вы меня еще не забыли? – раздался вежливый голос в трубке.

– Ярослав Александрович? – Женя спешно поправила съехавшую с плеча футболку, как будто собеседник мог ее увидеть.

– Пожалуйста, называйте меня просто Ярославом, а лучше Яром, иначе я чувствую себя безнадежно старым, – усмехнулся в трубку мужчина.

Жене стало неловко: собеседник не был ей другом или хоть сколько-нибудь хорошим знакомым.

– Хорошо, Яр… – с трудом заставила себя произнести Женя.

– Славно. Как ваша нога? – И, не дожидаясь Жениного ответа, собеседник добавил: – Я надеялся позвать вас сегодня на чашечку крайне недурственного кофе. Как вы на это смотрите?

Женя покосилась на чашку, по стенкам которой стекала несвежая молочно-коричневая жидкость.

– Конечно. Где?

Женя проверила названный адрес по карте. Оказалось, что за продиктованным Яром адресом скрывалась одна из бывших фабрик, которую в последнее время активно облюбовывали предприниматели – представители креативного класса. Бывшие цеха теперь занимали магазины молодых дизайнеров одежды и ювелиров, разного рода мастерские, частные галереи двадцатилетних дарований. И маленькие кафе, в зависимости от замысла владельцев то угощавшие скворчащими на железных тарелках бургерами, то манившие редкими сортами пива или авторскими коктейлями, то пленявшие ароматом свежеобжаренных зерен.

Почему выбор Ярослава пал на подобное место, Жене было непонятно, под его образ больше подходил какой-нибудь солидный ресторан. Но в глубине души Женя была рада такому решению – московских ресторанов Женя как-то побаивалась.

Впрочем, как и Яра. Но отступать было поздно, да и глупо.

Оставив Насте на всякий случай записку, Женя переоделась, привела себя в порядок и вышла из квартиры.

* * *

В полумраке тихо гудел холодильник, в котором никогда не было еды. Полоска света, бесцеремонно пробравшаяся в щель между плотными шторами, тонула в матовой поверхности столешниц, на которых ни разу ничего не стояло. Яр сидел за столом, за которым никто никогда не завтракал, не обедал и не ужинал. Перед ним только что потух экран телефона. Яр смотрел поверх него – сквозь стеклянные стенки витрин для экспонатов, а экспонаты смотрели в ответ. Взгляды эти был недобрыми, но их обладатели чудесно приучились скрывать недобрые намерения за масками уважения и вежливости.

Яр был собран, на виске пульсировала напряженная венка. Он вынул из коробки, принесенной девушкой-курьером, черный слиток. Всмотрелся в матовую поверхность.

– Многие Тени покинули нас, – раздался тихий голос. – Хунды уж больно старательно зачищают от них Дома и Улицы!

Заговорил один из экспонатов – обломок ножки стола, на котором одним росчерком пера ломали человеческие судьбы. Яр не ответил – молча вынул из выдвижного ящика молоток. Легкий удар – и слиток обратился в пыль.

Яр смахнул ее на лист бумаги и подошел к экспонатам. Пыль медленно приподнялась с поверхности листа, точно притягиваемая магнитом, и потянулась к предметам, спрятанным за стеклом. Это, конечно, была не еда, но годилась на закуску Теневым, что уже не обладали собственными телами. Раздался довольный вздох, но взгляды, которые чувствовал на себе Яр, не стали благосклоннее. Он не боялся, но и не обманывался на их счет – обладателям, оголодай они окончательно, ничего не будет стоить сожрать самого Яра.

– В Городе очень тихо, – сухим женским голосом заговорила черепица старой башни. Как и сама башня, черепица много успела повидать, многое знала и хорошо умела исчезать до того, как это знание приводило к последствиям. – У нас давно не было ничего серьезного, приходится глодать останки своих же. А теперь еще и Путевод ушел от нас. Это весьма прискорбно!

– Особенно прискорбно, что от помощника не оказалось никакого толка, – подхватил голос, исходивший от обкатанных камней. Он звучал гулко, как воды реки, загнанные в плен подземелья и долгие десятилетия омывавшие эти камни своей обидой и злобой. – Разумеется, обрушенная резиденция целителей – это невероятный успех! Но, осмелимся уточнить, план состоял в другом. При всем нашем глубоком уважении, факты – упрямая вещь.

– Знаю, – отозвался Яр, которому такие разговоры и до провала с охотой на Путевода давались с трудом.

Голод подкрадывался к ним уже давно. Подкрадывался к нему. С каждым днем ощущение зимы, проникающей в кости, становилось все более явственным. А с ним воскресали и воспоминания, которые в сытое время Яр легко игнорировал. Но теперь они будили его по ночам, заставляя обливаться холодным потом. Заледеневшие руки и ноги, кожа, которую кости натирали до кровавых пятен, рези в желудке, в котором точно проворачивали угли, – все это снова было таким явным, что Яр метался по постели, кричал в пустоту комнаты, лишь бы избавиться от наваждения.

Нужно было срочно поесть. Нужно было поесть.

Нужно было устроить что-то такое, что сделало бы их всех сытыми. Настроения среди незванцев не давали больших надежд – гражданской войны не устроишь, даже на мало-мальски приличный бунт надеяться не приходилось. Могут разве что пакостить по мелочи. И передавать остатки Теней, чтобы хоть как-то поддерживать своих хозяев.

Яр расколол еще один слиток, и черные песчинки снова впитались в предметы за стеклянными стенками.

– Этому Путеводу достался сильный дар, что может серьезно ухудшить наше и без того шаткое положение, – глухо зазвенел голос ржавой арматурины, поднятой из затопленных подвалов заброшенной больницы. Обладатель голоса видел, что находится в комнатах, скрытых мутной толщей воды. Но даже другие Теневые не хотели этого знать.

– Мне это известно, – огрызнулся Яр. – И я над этим работаю. Путевод – ребенок, задень его юношеский максимализм – и он пошлет к черту и Хранителей, и свой дар. Его бездарный предшественник все-таки устроил цирк! – Предметы за стеклами смотрели на Яра с интересом, как смотрят стервятники на умирающего от жажды льва. Он медленно вдохнул и выдохнул, снова занося молоток. – В любом случае, Путевод – это моя проблема, и я ее решу.

– Что же насчет пищи? – поинтересовался мягкий женский голос из складок ткани, некогда висевшей на окнах того, в чей дом по ночам черная машина привозила заплаканных девушек. Привозила, но не забирала назад. – Нормальной пищи?

– И этот вопрос я решу, – твердо ответил Яр, разбивая еще один слиток.

– Мы полностью на тебя полагаемся! – проворковал в ответ тот же голос.

– Полностью! – затвердили голоса из-за других стеклянных стенок.

Яр отмахнулся, пыль от слитка вновь впиталась в предметы за стеклом, и те замолкли. Затаились в своих стеклянных клетках до следующего раза, который, как представлялось, будет куда менее дружелюбным. Яр понимал – во что бы то ни стало надо преуспеть. Перспектива присоединиться к предметам за стеклом, стать камнем или бумажкой ему откровенно не нравилась. Тишину нарушил сухой звук – кто-то шикнул за дверью. Потом еще раз и еще. Яр выглянул в коридор – в ответ на него уставились пустые глаза. В неестественно изогнутых руках замерла метла.

– Наконец решил побыть полезным? – Яр подошел ближе и окинул пол презрительным взглядом. – И давно ты тут?

Ответа не последовало. Юноша, больше похожий на странную белую куклу, не сводил с Яра мертвых глаз. Только пальцы сильнее сжали древко метлы.

Яр поморщился и вернулся на кухню, снял со спинки стула пиджак. Проверил в кармане ключи от машины, снова вышел в коридор – юноша стоял в прежней позе и продолжал смотреть на Яра. Тот взялся за ручку входной двери, но вдруг метнулся к юноше.

– Я предупреждаю, – прошипел он в лицо, на котором не дрогнул ни одни мускул. – Тебе лучше начать делать все, как я говорю, иначе ты его никогда не увидишь! Ты слышишь меня? Никогда!

Юноша попытался что-то сказать, но вместо голоса из едва приоткрытого рта вырвалось тихое сипение. Яр прыснул и отступил.

– Ну конечно. Чтобы все блестело, когда я вернусь!

Яр хлопнул дверью. Юноша оскалился в ответ, но послушно зашуршал метлой по полу.

Не то чтобы Яр ожидал легкой добычи. Действие в лоб ожидаемо не принесло нужного результата, но он не мог не попробовать. К тому же другие были правы – Дома целителей больше нет, а значит, другим Хранителям есть на что отвлечься. А подобранная сущность еще сыграет свою роль – Яр чувствовал, что оставить у себя это воплощение чужого безумия, бесцельно шатавшееся возле опустевшего Дома Путевода, было хорошей идеей. Он взял его с собой, несмотря на непрямо высказанное, но вполне очевидное неодобрение других.

Но прежде надо решить насущный вопрос. Утолить голод. И это было не то эгоистичное чувство, которым мучаются офисные работники в ожидании обеденного перерыва, а нарастающее отчаяние, подступающее помешательство, и Яр очень хорошо знал, что то, что он чувствует, – только начало.

Девушка-курьер, конечно, приехала. Яр и не сомневался. Едва ли она понимала почему, наверняка думала, что приехала просто из вежливости. Яр даже улыбнулся: наивная душа, хотя и сильная, надо признать. «Видящие» были желанной добычей и в каком-то смысле самой легкой. Свести их с ума, особенно тех, что отказывался признавать свои способности, не составляло труда.

Однако уже первые минуты встречи показали: все будет не так просто, как он надеялся.

Девушку Яр пригласил не в кафе. В свой антикварный магазин, прятавшийся между кирпичными зданиями бывшей фабрики. Обычно на стеклянной двери, спрятанной от любопытных глаз черной шторой изнутри, висела табличка «Закрыто». Яр открывал магазин только для потенциальных покупателей, которые выходили на него в основном через «полезных знакомых». Место для магазина выбрал не случайно – за креативными вывесками и толпами молодежи было куда проще спрятаться от лишних взглядов.

Он закрыл за собой дверь, затянутую изнутри тяжелой гардиной. Звуки улицы сразу стали намного тише – их проглотила ватная тишина магазина. Небольшая комната, аккуратно обставленная старинной мебелью, на которой высились различные статуэтки, вазы и часы. Все молча взирало на хозяина. Среди этих вещей Яр чувствовал себя гораздо уютнее, чем там, где ему приходилось жить. Он опустился в одно из кресел, прикрыл глаза и глубоко вдохнул запах полироли, пропитки от паразитов, старинной бумаги и дерева. У него оставалась еще пара минут, чтобы расслабиться, позволить себе хотя бы ненадолго ни о чем не думать. Знакомая приятная всепрощающая пустота.

Конечно, обстановка девушку удивила. Она наверняка готовилась к какому-нибудь светскому месту, даже глаза подвела. Но во всем ее образе читалось, что она пришла не очаровывать, а отдавать долг. Никаких неудобных изящных туфель, которые бы обязательно стерли ноги, никакой неуютной одежды, которую она бы по возможности незаметно оттягивала и оправляла. Никакой помады, которая превратила бы попытку отпить из чашки в настоящее испытание.

Девушка выглядела почти так же, как во все те разы, что приезжала с посылками. Разве что огромную бесформенную куртку с логотипом ее компании сменил цветастый пуховик.

Яр показал ей магазин, что-то соврал про то, как много времени уделяет своему делу. Сварил кофе в турке позапрошлого века, подал его в чашке из пошлого сервиза, про который тоже что-то соврал.

Он не переставал пытаться, хотя и понимал: девушку не удастся привязать к себе через эмоции. И дело было не в нем, в себе Яр не сомневался. Кажется, она была из тех девушек, что интересовались своими возможностями и способностями куда больше, чем поисками выгодной партии. Яр даже тихо выругался. Новый век никуда не годился – ни в незванцах, ни даже в молоденьких девушках теперь ничего нельзя было понять. Город тоже никуда не годился – слишком равнодушный, слишком замкнутый сам на себе, работать даже с негативными эмоциями тут было непросто. Но мысль о том, чтобы вернуться в родной город, Яр гнал от себя как можно дальше.

Приходилось работать с тем, что есть.

И, несмотря на все предубеждения против современного поколения, Яру все же удалось расположить к себе девушку: ей нравился кофе, восхищал магазин, а он, Яр, по ее же заверению, был приятным собеседником. Он подгадал момент, водрузил на лицо дежурную улыбку и красивым шагом прошелся по комнате.

– Я восхищаюсь такими, как вы, Евгения. Ваше поколение куда активнее пытается взять от этой жизни все, что им хочется, стремится к своим мечтам, это прекрасно! Я… поймите верно, я человек старой закалки, и для меня выразить восхищение, ничем его не подтвердив, неприемлемо. Так что не сочтите за навязчивость.

Яр ленивым движением потревожил кучку украшений, лежавшую на одной из полок. Он сложил ее за пару минут до приезда девушки, но делал вид, что перебирает не дорогие ожерелья и браслеты, а простую бижутерию. Наконец он вынул из кучки браслет, украшенный зелеными камушками.

– Примите от меня вот этот скромный подарок. Это не бог весть что, – Яр прищурился, рассматривая браслет так, будто вообще забыл о его существовании и теперь пытался прикинуть, откуда у него взялась эта безделушка, – но мне кажется, она милая. И к цвету глаз подойдет!

Спектакль удался.

Яр с улыбкой протянул браслет девушке, и она не отвергла подарок. Даже покраснела, надевая на руку. Хоть что-то, думал Яр.

Конечно, браслет был плохой заменой привязанности. Но это был долгожданный глоток сил. Яр чувствовал, как голод уступил насиженное место теплу, обжегшему сначала губы, волной пронесшемуся вниз по горлу и наконец топленым маслом расплывшемуся где-то под ребрами.

Хорошо, очень хорошо. «Видящие» очень сытные.

Яр проводил девушку и, сославшись на дела, задержался в магазине. Он вернулся в кресло, откинулся на спинку, вытянув ноги.

Ему было тепло и почти радостно. Появились новые силы, даже какой-то оптимизм.

Он больше не будет голодать. Смерть будет обходить его стороной раз за разом, ему всегда будет удаваться ее перехитрить. Он будет жить вечно. И никогда больше не будет мучиться так, как было всего каких-то… Яр даже поправился в кресле. Почти восемьдесят лет назад! Яр даже улыбнулся. Он точно будет жить вечно!

* * *

Еда.

Есть.

Мысль о еде кровоточащей язвой запульсировала в его голове, выдавив все другие желания. Ничего больше не хотелось так сильно. До недавнего времени книги оставались последней надеждой, но однажды Славик наткнулся на описание званого ужина и вырвал эти страницы – пламя буржуйки, такое же голодное, проглотило их за считаные секунды. Славик забросил чтение. Стало сначала невозможно, а потом как-то все равно. Мать тенью скользила вдоль стен, он с трудом ее видел. А потом ему стали чудиться другие силуэты, змеившиеся по полу, с которого уже давно содрали паркет, ползавших мимо призраков мебели – отпечатков от комодов и шкафов на стенах. И Славик окончательно перестал различать сон и реальность.

Он уже давно никуда не выходил и даже не вставал. Мать сначала пыталась его как-то теребить, но потом перестала. Славик лежал в кровати и смотрел на заиндевевший потолок.

Не получалось больше думать ни об отце, защищавшем город на передовой, ни о далеких экспедициях, куда Славик мечтал отправиться, когда «все закончится». Думать вообще уже почти не получалось.

Тишину опустевшего дома, тонувшего в снегу и бесконечных сумерках, нарушал только пульс метронома. Иногда он заходился – и вскоре за окнами начинали грохотать взрывы. Далеко или близко – Славику это уже было не важно. Он, кажется, даже разучился бояться. Он не понимал, день или ночь за завешенным окном. Он больше не слышал шагов матери. Ушла на работу или здесь? Пару раз пытался позвать – но ответа не было. Он не мог понять, как давно он ее звал, когда вообще он слышал ее шаги в последний раз.

В какой-то момент ослабшее тело, завернутое во всю одежду, какую они нашли в доме, вдруг перестало болеть. Оно стало как будто полым – внутри не было органов, их заменяла странная тянущая пустота.

И когда эта пустота уже приподняла Славика над постелью, когда звуки окончательно затихли и даже стук метронома затерялся в сгущающейся темноте, Славика вдруг тряхнули и резко вернули обратно.

Он не сразу понял, что случилось. На какое-то время все снова замерло. И вдруг в шаткий забор из зубов, едва скрытый за пересохшими губами, требовательно стукнулась ложка. Забытое тепло обожгло горло, разлилось по телу, возвращая чувство реальности. И боль. Славик застонал, а его опять тряхнули, и его тепло окружило – кто-то порывисто обнял его тело.

– Мама?

Объятия стали крепче, потом ослабели, и Славика снова поглотила тьма. Но теперь это была другая тьма, в непроглядном мраке что-то появилось. Мысли. К Славику стали возвращаться мысли. Мама. Он думал о ней. С каждой ложкой тепла, в котором иссохшая память постепенно узнала бульон, он наполнялся, снова пытался разместиться в жизни, из которой его почти выдавило. Возвращение давалось с едва выносимой болью, но мысли о маме, о ее заботливых руках, обрабатывавших его раны, омывавших его тело, но главное – кормивших его, вынудили боль и болезни разжать лапы. В комнате стало светлее – топилась буржуйка, Славик смог различить за ней на столе лампу и понял, что заботливые руки принадлежали не матери. В изможденной женщине в сером платке он узнал тетю Соню – мамину родственницу, жившую на той стороне реки. В прошлой жизни тетя Соня была библиотекарем, в этой жизни – обходчицей. Шагами в замолчавших квартирах, но чаще – последним свидетелем.

Славик стал счастливым исключением. Тетя Соня поила его жиденьким бульоном, давала по две-три ложки в день, несмотря на все попытки выпросить больше.

– Помрешь, отравишься! Потерпи, надо сначала перетерпеть, – увещевала его тетя и в пример сама ела только несколько ложек в день.

Славик спросил о матери, кормит ли Соня и ее, на что тетя сообщила радостную новость:

– Мама в стационаре, ее там откармливают как положено! Вот поправишься – мы с тобой к ней сходим!

Это придало Славику сил. Нужно было опять сидеть, нужно было опять ходить, нужно было опять жить. Нужно и уже почти что можно: каждый день порция супа росла, скоро к нему прибавился хлеб, и Славик подумал, что война вот-вот кончится, что еще немного – и снова мир. Странной была только тетя – горячий суп ей нравился куда меньше, чем черствый хлеб, где от хлеба-то было одно название. Славик не понимал, но для себя решил, что всему виной тетина работа – тяжелая и часто неблагодарная, но очень нужная.

Скоро Славик смог помогать тете. Когда он впервые взял санки и пустое ведерко, чтобы сходить за водой, тетя вдруг взяла его за плечи, глянула на него своим странным взглядом, какой у нее бывал, когда она разливала суп по жестяным мискам, и тихо сказала:

– По дворам не ходи, по сторонам лишний раз не смотри. И ни за кем, слышишь, ни за кем не увязывайся, что бы ни обещали.

– Даже если еду? – удивился Славик.

– Тем более если еду, – страшным голосом сказала тетя.

Славик вышел на лестницу, уверенный, что тетя уж слишком волнуется. Про бомбы и убитых, про падающие дома – это Славик понимал, но зачем по сторонам не смотреть? Он поднял голову – выше по лестнице лежал человек и не двигался. Несколькими ступеньками ниже блестел льдом перевернутый бидончик. Славик опустил голову и больше не поднимал до самой колонки. Не смотрел на черневшие тут и там силуэты. Не смотрел на скелетные промерзшие пальцы, скрывавшиеся в обледенелых варежках, черпачки и ковшики, трясущиеся в попытке дотянуться до дна обледенелой пробоины прямо посреди реки. Никто ни с кем не говорил, замерзающие фигуры со смиренным отчаянием ждали своей очереди, но с какой-то неистовой волей к жизни черпали воду в принесенную посуду. Лица замотаны шарфами, платками, кто во что горазд. Славик думал, есть ли среди них соседи, друзья или одноклассники, но узнавать не пытался. Упорно глядя под ноги, тащил по сугробам санки, боясь только на кого-нибудь наткнуться. Все казалось ненастоящим; еще когда они выходили с мамой, а было это всего месяц назад, все было не так. А теперь множество черных силуэтов на земле, до которых никому не было дела, метровые сугробы, до которых никому не было дела тем более. И тишина, прерываемая только скрежетом шагов, гулом самолетов и артиллерийскими залпами.

Однажды тревога застала Славика прямо на улице, и он спрятался от очередного налета в арке дома. И увидел, что многие люди по улице так и продолжали брести куда-то, будто не замечали ничего. Свист – и соседний дом разнесло в клочья, накрыв всю улицу пыльно-снежной волной. Славик вжался в шершавую стену и просил только, чтобы ни одна бомба не попала в стационар. Даже не в дом, в стационар. Там мама, он должен к ней еще прийти.

Бомбы падали и падали, Славик зажал уши руками, сполз по стенке и сидел так, оглушенный грохотом, пальбой и самолетным гулом. «Нельзя больше терять времени», – билась мысль сквозь бетонную крошку и снежную пыль.

Когда успокоилось, Славик выбрался из убежища и, как мог, заторопился домой. В былое время он бы бежал, сейчас ковылял, задыхаясь, волочил за собой опустевшие санки. Это было неважно, важно было идти к маме прямо сейчас, сколько можно уже ждать.

Он ввалился в подъезд, не успев даже порадоваться, что ему, Славику, после такого налета еще, в общем-то, было куда возвращаться. Он искал тетю, знал, что она уже должна была вернуться с ночного обхода. Мысли, что бомбежка могла застать тетю где-то еще, как и то, что она могла ее не пережить, Славик просто не допускал. Не могло так быть, ведь только тетя знает, где мама.

Славик не нашел тетю в квартире. Хотел поискать ее на верхних этажах, но страх остановил его, и тут же накатила слабость, и Славик опустился на холодные ступени.

Внизу послышалась какая-то возня. Шорох и приглушенные голоса, в одном из них Славик вроде узнал голос тети. Заставил себя спуститься вниз и перегнуться через перила. Там была только лестница в подвал – его давно не запирали, использовали как бомбоубежище, только в опустевшем доме мало кто туда теперь спускался. Кто остался – оставался у себя в квартире. В убежище мерцала лучина, от нее на заледенелой плитке плясали неровные черные тени.

Первой показалась тетя, точнее, ее спина. Она волоком тащила какой-то мешок, с другого конца мешок подталкивал мужчина до того тощий, что вся одежда на нем – нечистая гимнастерка и посеревший ватник – висела как на неудобной вешалке. Мужчина первым заметил Славика, выронил мешок. На мальчика уставились мутно-серые глаза, слишком крупные для вытянутого лица и наполненные блеском, от которого Славику стало жутко. Тетя заметила перемены в лице помощника, тоже обернулась. Ее кусок мешка выскользнул из ее рук, глухо ударился о плитку. Тесемки ослабли, и из черноты высыпались пряди вьющихся волос.

К горлу Славика подкатила тошнота. Он отступил, еще толком не осознавая, что в увиденном было слишком много знакомого.

– Славик, ты чего не в квартире? А, Славушка? – ласково позвала его тетя, и ничего страшнее этих слов Славик не слышал.

– Тетя Соня… – голос предал Славика, звучал неестественно, будто принадлежал не ему. – Где мама?

Тетя как-то нервно кашлянула, ее взгляд, такой же блестящий, бегал по лицу Славика.

– Я спасти тебя хотела. Спасти, – вдруг тихо прошептала женщина, теряясь между осознанием очевидной реальности и попытками убедить себя в правильности своего поступка.

Славик отступил еще и прижался к стене. К горлу все еще подкатывала дурнота, на вкус теперь отчаянно напоминавшая тетин суп.

15

Метель, такая сильная, когда в последний раз была такая, окна дрожат, как бы не выбило стекло, я боюсь подходить к стенам – они тоже дрожат, ненадежно. Я не вижу улицу, очень темно, сквозь снег не разглядеть и контуров, может, и разглядеть, но я не подойду к окнам. Почему не горит свет? Всегда загорался, стоит щелкнуть выключателем, но пропал и выключатель – я не могу его найти. Слишком темно. Никого нет. Никого нет? Кто-то стучится – я боюсь открывать. Кто? Он. Как попал за окно, как он там стоит, мы ведь на седьмом этаже, как ему… Но что он хочет? Где его одежда? Ему холодно? Ему холодно. Он говорит об этом, он просит пустить, он очень замерз. Конечно, он пришел. Я же дома – дома он всегда был со мной. Он просит звать его братом, но я ему не брат, я ему вообще никто, его выдумала мама, может, из-за болезни, может, из-за него ей стало хуже, может, из-за него она умерла?

Лучше бы он умер.

Я мог бы убить его?

Я мог бы убить его.

Я не пускаю его внутрь, он просит все жалобнее, но я не сдамся – он меня не слушал, когда я просил оставить меня в покое, теперь я не услышу. Хочу, чтобы он перестал приходить, хочу, чтобы он страдал, а не я, хочу, чтобы он исчез. Не проси, я просил, ты меня не слушал, уходи, ты мне не нужен, уходи! Слышишь? Уходи!

– Малой!

Леша подскочил на кровати. Каравакс облегченно вздохнул.

– Напугал. Орал на всю комнату. Сон дурной?

Леша непонимающе мотнул головой. Огляделся. Театр. Он в Театре, не дома. И брата тут нет. Ему приснилось. Леша сжал руки в кулаки, они оказались ледяными.

– Кошмар. Опять.

– Опять? – отсел к себе на кровать Каравакс, подтягивая ноги в позу лотоса.

– Мне иногда снится, что я снова дома. Там темно и никого нет. И…

Леша задумался. Брат был чем-то слишком личным. Он не знал, как о нем разговаривать. Не знал, как сказать папе, что видит брата каждый день, а потом уже и не хотел. Папа бы счел его заболевшим маминой болезнью, на чердаке Леша это понял наверняка. Что подумает Каравакс? Что подумает, когда узнает, что Чужаком они все называют его брата? Повзрослевшего, но все-таки того самого. Надо было говорить тогда, Каравакс даже подвел его к признанию, но он испугался, что о нем подумают плохо. И теперь боялся еще больше – теперь он как бы скрывал от всех личность Чужака. Не подумают ли, что он, Леша, с ним заодно? Не прогонят ли тогда? Путеводы должны быть хорошими. А он, Леша, хороший? Точно? Разве?

– Скажи, если есть кто-то злой, и ты его прогоняешь от себя… это хорошо? – осторожно спросил Леша.

Каравакс задумался.

– Ну, так-то хорошо. Только злых к себе лучше вообще не пускать, чтобы прогонять не пришлось.

– А если уже пустил? – настаивал Леша.

– Если уж так вышло – гони, конечно. Зло, оно ведь как болезнь, будешь много с ним общаться – заразишься.

Внутри Леши что-то подпрыгнуло и сползло вниз, во рту появился неприятный привкус.

– Не спится?

Леша обернулся. В дверях стояла Майя – взгляд неприветливый, руки скрещены на груди.

– Это хорошо, раньше начнем занятия – раньше освободитесь.

Леша непонимающе моргнул. С надеждой глянул на Каравакса – тот спешно натягивал футболку.

– Не рано? Только рассвело ведь!

– Вы ведь все равно встали, так не все ли равно? – пожала плечами Майя. – Жду вас внизу через пятнадцать минут.

С этими словами она исчезла в дверях.

Леша рухнул обратно на подушки.

– Как она вообще оказывается в Театре с рассветом, это же во сколько надо встать!

– Кошки встают до зари. – Каравакс с грохотом вытащил из-под кровати ботинки, на которые сменил кеды пару дней назад.

Леша лениво стек на пол. Нашарил рядом с кроватью носки. Натянул один и рухнул носом в матрас.

– Ну, брось, мы же правда уже встали. Смотри, я тоже встаю – все честно.

Каравакс снял со стула свою накидку и гирлянду Леши. Тот не глядя взял ее у Хранителя и взгромоздил на голову.

– Не хочется!

– Жизнь такая штука, Мэри! – усмехнулся Каравакс. – Давай, собери волю в кулак. Я чайник поставлю.

Шаги Хранителя прогрохотали вниз по лестнице.

Леша бы так и лежал, но внизу заходили, загрохотали посудой, заговорили. Он различил голоса спокойной Линды и недовольной Майи и решил, что все-таки придется подчиниться.

Через какое-то время – показалось, что ровно через отпущенные пятнадцать минут, – он спустился вниз.

– Опоздали. Остаетесь без завтрака, – сухо произнесла Майя.

Леша настолько удивился, что не знал, что ответить.

– Без завтрака нельзя, Майя, ну что ты! – вступилась Линда, обсуждавшая что-то с другими воронами-Хранителями чуть поодаль. – Мальчику нужно регулярно питаться.

Глаз кошки дернулся, и она молча отвернулась.

Линда восприняла это как согласие, и скоро Леша уже уплетал шоколадные хлопья с молоком.

Майя, насколько только могла, терпеливо дожидалась, пока он закончит.

– Разбалуете, – заметила она Линде.

– Да ой ли! – управляясь со второй чашкой кофе, возразил Каравакс.

– Думаю, утреннее питание – не такая уж и роскошь, – примирительно улыбнулась Линда. – Жду вас к полудню, будем заниматься твоим Даром, да? – обратилась она к Леше.

Путевод охотно закивал.

Заниматься Даром с Линдой ему нравилось куда больше, чем слушать Дома и Улицы с Майей. Честнее было даже сказать, что Леше нравилось заниматься с Линдой больше, чем с Майей.

Линда была мягкой, много улыбалась, говорила ласково и всегда его хвалила. И это пришлось кстати, ведь изучение собственного странного таланта, поначалу так увлекшее Лешу, довольно скоро оказалось очень сложным, порой даже непосильным делом.

Попытки отнимали массу сил – мало того, что вытаскивать что-то из воображения надо было по указке, так еще и удерживать это в реальном мире требовалось как можно дольше. Леша вытаскивал всякие мелочи – булавки, пуговицы, спички, – а уставал так, будто это был целый дом. Каждое занятие по ощущениям напоминало тот день на чердаке, отчего Леше становилось еще тяжелее и еще более тоскливо.

– Ты слишком сильно думаешь о том, как ты это делаешь, – сказал Каравакс, когда Леша пожаловался ему на свои беды. – Ну, это как… с полетом. Если бы я каждый раз думал, как я это делаю, тоже ничего бы не вышло. Надо летать душой, а не головой!

– Тебе легко, – сказал Леша, положив голову на стол. – Ты всю жизнь летаешь!

– Ну когда-то я тоже не умел, – пожал плечами Каравакс. – Но очень хотел всегда. А сейчас я каждый день радуюсь, что умею. Если тебя процесс не вдохновляет, то ты и не взлетишь.

Леша затосковал еще больше. Но что-то внутри все-таки подталкивало его продолжать. Благодаря таким простым вещам, как собственное место для сна, регулярная еда и тепло, вежливость и общение, он постепенно проникался окружающим его миром. Ему хотелось стать его частью, позволить себе думать, что и у него снова может быть нормальная, интересная жизнь, где его принимают и ничто ему не грозит. Ему хотелось нравиться воронам-Хранителям, хотелось верить в свою исключительность и востребованность, а потому, несмотря ни на что, он старался.

Сложнее всего давались занятия с Майей.

Она обращалась к нему на «Вы», но не из уважения – Леша это чувствовал. Она подчеркивала дистанцию между ними, даже свое превосходство. Говорила свысока, а на все неудачные попытки ученика вздыхала, что тот недостаточно старается.

И тут мотивация уже работала от обратного. Леша был твердо намерен доказать ей, что он чего-то стоит. Его это и злило, и дразнило. Он должен был показать, на что способен, – так он решил после первого же их занятия, когда она чуть ли не единственный раз за все то время все-таки его похвалила.

В первый день занятий Майя молча вывела Лешу из Театра – тоже было очень рано.

Золотые лучи солнца, робко сунувшиеся было в окна, быстро спрятались за бело-серыми облаками. Было холодно и влажно, пахло прелыми яблоками и морозом. Скрипя ногами по обмерзшим листьям, Леша подошел к воротам парка. И остановился, поняв, что сейчас впервые с момента прибытия выйдет за пределы Театра. Пересечет невидимую черту, прежде запретную.

Леша смотрел на здания перед собой – ряды одинаковых окошек в стенах, расчерченных на клеточки. Вокруг них сонно крутились краны. Леша как-то спросил Каравакса, что это будет.

– Если повезет – чье-то жилище. Но у нас есть большие опасения на этот счет, – честно, как и всегда, ответил Каравакс.

– Почему? – удивился Леша. Дома ему казались вполне милыми – чистые, белые, с ярко раскрашенными балконами.

– Они плохо приживаются. Там все время что-то идет не так. Ладно, не бери в голову.

Он и не стал. Но сейчас Дома были так близко. Такие большие и настоящие. Смотрят, как и Леша, на пустынную Улицу, покрытую слоем ночного снега. И Леша вдруг осознал, что мир, который до этого казался декорацией, фоном, наконец опять стал настоящим. Реальным. Расширился, чтобы никогда больше не стать маленьким.

Майя на Дома не смотрела. Она «перекинулась» в кошку и уверенно бежала вперед. Леше пришлось ее догонять, чтобы не потеряться, но он продолжал крутить головой по сторонам. Он уже успел повидать множество всевозможных Домов и Улиц. Но только теперь он был очарован ими. Что-то неуловимое и волшебное было в очень настоящих трещинах на асфальте, в очень настоящей желто-коричневой листве, вмерзшей в дорогу, в облупившихся железных заборчиках вокруг слишком высоких и тоже настоящих для них Домов. Конечно, полное осознание того, насколько важным и переломным стал для него первый выход в Город, к Леше пришло гораздо позже. Пока он просто вдыхал плотный мокрый воздух, в котором свет растворялся, словно капля молока в стакане воды. И разглядывал кругом все, пытаясь запомнить каждую мелочь и жалея, что почти наверняка не получится.

– Как вы уже, наверное, понимаете, Город – сложное существо, – заговорила Майя, оставляя на тонком налете снега отпечатки крохотных лапок. – Улицы, Дома, Мосты, люди, растения настолько тесно взаимосвязаны, что, решаясь на что-то, нужно учитывать всевозможные последствия, для всех. Доступно объясняю?

Леша, увлеченный рассматриванием мира вокруг, кивнул скорее рефлекторно. Майя, поняв это, остановилась, и строго взглянула на него.

– Вы – очень важная его часть. Можно сказать, ключевая.

Леша кивнул.

– Я понимаю.

– Едва ли, – фыркнула Майя. – На вас лежит огромная ответственность за Город. За его благосостояние. Вы должны научиться понимать Город как можно лучше, чтобы чувствовать его настроение, потребности, чтобы пользоваться своим даром ему во благо.

Леша снова кивнул, на этот раз – вполне осознанно.

– Вы, как и любой человек, не знаете многих тонкостей. Но, к счастью для Вас, это временно. – Майя двинулась вперед. – Мы научим вас тому, что умеем сами, это, безусловно, пригодится. Вы будете пользоваться этим исключительно во благо, это ясно? Ваша основная задача – помогать.

– Все Путеводы помогают? – вдруг вырвался вопрос у мальчика.

Белая кошка снова остановилась. Несколько секунд что-то напряженно обдумывала.

– Не все. Бывали Путеводы, которые не помогали Городу. Они его разрушали, ведь если не созидаешь – разрушаешь, третьего не дано. Но такие долго не протягивали – Теневые их пожирали.

У пустынного перекрестка Майя остановилась и запрыгнула на ближайшую скамейку.

– Пришли. Это отличное место для первого занятия.

Леша огляделся. Перекресток окружали длинные здания, украшенные разнообразными орнаментами, барельефами и колоннами. Новенькие окна между дев с вазами фруктов смотрелись немного странно, но уютно – в них горел теплый свет. Первые этажи были отданы под магазины – «Продукты», «Молоко, «Ткани и шторы». В такую рань магазины не работали, в витринах дремали разросшиеся растения. Никого не было видно, хотя снежный слой сохранил следы первопроходцев – отпечатки крупных мужских ботинок и аккуратных женских каблуков.

– Почему тут?

– Зданиям много лет. Им есть что рассказать. Итак, сосредоточьтесь.

Майя «перекинулась» – перед Лешей снова возникла девушка в белом пальто.

– На чем? – моргнул Леша.

Майя вздохнула.

– На Городе, молодой человек. Если вы не научитесь слушать его, вы не сможете понять, что ему нужно. Вы должны быть едины с ним. Различать сквозь весь внешний шум настоящие голоса Улиц и Домов.

– Но что именно слушать-то? – все больше терялся Леша. – Нет же никого!

– Вам нужны здания, а не их обитатели. – Майя положила ногу на ногу. – Сейчас отличное время, чтобы практиковаться, – мало внешних раздражителей. Используйте это с умом. Закройте глаза и слушайте.

Леша все еще ничего не понимал, но повиновался. Он закрыл глаза и принялся внимательно слушать. Он стоял посреди Улицы с закрытыми глазами и честно слушал мир вокруг.

– Поделитесь открытиями, – попросила Майя.

– Пока слышу только ветер. И как снег шуршит по земле, – отозвался Леша, не открывая глаз. – Где-то воет сирена.

– Неплохо. Для человека. Но не для Путевода, старайтесь лучше, молодой человек. – Майя внимательно следила за мальчиком, скрестив руки на груди.

– Собака залаяла. Может, это отряд хундов? – Путевод глянул на Майю.

Та прислушалась.

– Нет. Домашний Хранитель, – ответила она. – Это не то.

– Я не понимаю, – расстроился Леша.

– Вы поймете, когда услышите.

– Но это же глупо! – Лицо Леши покраснело.

– Ну только не ревите, – закатила глаза Майя.

– И не собирался! – Леша не плакал, но на всякий случай резко отер глаза рукавом. – Просто ты требуешь какой-то бред! Я даже не знаю, что слушать, как я пойму?

– Есть вещи, которые проще ощутить, чем объяснить. – Майя спокойно смотрела на Путевода, расстройство которого сменилось злостью.

– Я тоже так могу! Делай то, не знаю что! – Мальчик сжал кулаки.

– Вы тратите свое время. И мое. – Лицо Майи оставалось непроницаемым.

– Я тебе просто не нравлюсь, вот ты и издеваешься! – в сердцах выкрикнул Леша.

Но Майя и это пропустила мимо ушей.

– Просто продолжайте слушать, молодой человек. Постарайтесь проникнуть за внешние звуки. Если вы сейчас успокоитесь и сосредоточитесь, уверена, все получится.

Леша скрипнул зубами и зажмурился изо всех сил.

Какое-то время он стоял, вытянувшись по струнке и напрягая слух до звона в ушах. Сначала ничего не менялось. Но вот его уха коснулся шепот. Тихий, как из приглушенного радио. Леша повернул голову, все еще не открывая глаз.

– Стихи, – неуверенно произнес он.

Майя подалась вперед.

– Мальчик их повторяет. Я слышу голос мальчика! – Леша распахнул глаза. И разочаровано вздохнул. – Пропал. Но я ведь только что…

– Потому что тут остался только его голос. Самого мальчика здесь нет. Это след его присутствия.

– Это то, что надо было услышать? – Леша сдерживался на случай ошибки, но радость все равно проступала.

– Для начала очень неплохо, – удовлетворенно кивнула Майя. – Стены сохраняют голоса людей, если это было что-то важное, эмоциональное или повторенное много-много раз. Как стихи.

– А что еще можно услышать? – Глаза Леши загорелись. Вся обида на Майю тут же улетучилась.

– Много чего. Голоса самих Домов, Улиц, растений. Мы, кеди, ориентируемся по ним. Они могут много рассказать, если правильно слушать и правильно спрашивать.

– Можно еще и спрашивать? – Леша поднял брови.

– Можно, хотя это сложнее, чем просто слушать. Но, думаю, вы могли бы научиться. Если будете стараться, конечно.

Вопросы Леши благотворно действовали на Майю – должно быть, казались правильными. В ее голосе появилась мягкость.

– И Теней тоже можно слушать и спрашивать? – подумав, спросил Леша.

Взгляд Майи дрогнул.

– Это возможно, – медленно произнесла она. В словах зазвенела сталь. – Кеди очень хорошо слышат Теней. И Теневых. И это, по сравнению со всем остальным… несравнимо тяжелее, – подобрала она нужное определение.

– Тебе стало плохо тогда из-за этого? Ну, на Совете… – осторожно спросил Путевод.

Майя не ответила.

– Сосредоточимся на том, что сегодня у вас с первого раза получилось услышать хотя бы что-то. А это неплохо.

– Ты будешь учить меня дальше? – Похвала обыкновенно холодной Майи подхлестнула и без того нараставший интерес Леши.

– Буду. Но без ваших стараний, повторюсь, все это впустую.

– Я буду стараться! – решительно заявил Леша.

Вечером того же дня он выпросил у краи в Театре куски старых обоев. Красные в полоску и желтые с сине-зелеными цветами.

– Зачем тебе? – поинтересовался Каравакс.

– Буду вести записи, – отозвался Леша, старательно выводя буквы. – Майя говорит, это полезно.

Тогда на кусочке полосатых обоев, ставшем позже одним из листов в толстенном альбоме, Путевод записал стихотворение, которое услышал на перекрестке.

Милая Мила,

Ты в подъезде курила,

Стоя в желтом пальто у зеленой стены.

Я спросил, краснея стыдливо,

Далеко ли еще до весны.

С тех пор он слышал массу следов, как их называла Майя, – разговоров людей, обрывочных мыслей, ссор и признаний.

Они ему нравились, он записывал их на кусках обоев, обрывках бумаги, найденных во время прогулок по Городу. Но Леша очень ждал момента, когда он наконец сможет услышать Дом или Улицу. Ему казалось, что это будет нечто совершенно особенное.

И вот, после дурного пробуждения от кошмара, раннего подъема, путешествия по не чищеной от снега Улице, стоя у покрытого лепниной желто-белого здания, в полной тишине сонного Города Леша различил не то жужжание, не то рокот. О чем немедленно сообщил особенно неприветливой сегодня Майе. Та очнулась от своих мыслей. И, осознав сказанное, даже позволила себе мимолетную улыбку.

– Поздравляю, сегодня вам впервые удалось разговорить Дом! И какой. Старая Аптека не на всех отзывается, у нее иногда и Разрешения не допросишься.

– Это и есть голос Дома? – разочарованно вздохнул Леша. – Это же просто гудение!

– Молодой человек, – Майя сомкнула руки на груди. – Только в книжках Дома говорят как люди. В реальности вам придется научиться понимать их язык.

– И что, Улицы тоже только гудят? – окончательно скис Леша, ожидавший совершенно другого и теперь страдавший от несоответствия воображения и реальности.

– Уберите это тоскливое выражение с лица. Вам следовало бы радоваться!

Но Леша не хотел радоваться. Он смотрел то на Майю, то на Аптеку и даже не пытался скрывать разочарования.

– Дома не виноваты, что не соответствуют вашим ожиданиям. – Майя оправила ворот пальто. – Как и весь мир, впрочем.

– Я просто надеялся, что они будут говорить… именно говорить, понимаешь? – решился на признание Леша.

– Вы научитесь разбирать их речь. Да, она непривычная, но оттого не менее содержательная. – Тон Майи смягчился.

– Ну и что же сказала мне Аптека? – Леша упер руки в бока.

– А как вам кажется?

– «Бу-бу-бу» – вот как мне кажется.

– Она рада вам.

Майя подошла ближе к зданию и села напротив деревянных дверей со вставками разноцветного стекла. «Закрыто» – гласила табличка.

– И как ты это поняла?

– Я чувствую. Вибрация звучала ровно и очень спокойно. При этом от стен шло тепло. Разве вы это не почувствовали?

– Ну, допустим, да, но это всего лишь ощущения.

– Все в разговоре с Городом строится на ощущениях. Это отчасти справедливо и к разговорам с людьми, между прочим. – Майя окинула Дом желтыми глазами. – Аптека старше нас с вами на много лет. Она даже старше Линды. И ей хочется общаться, как любому Дому ее возраста. Просто она не всегда это признает.

– Я когда-нибудь разберусь? – умоляюще посмотрел на Майю Леша.

– Разумеется, в этом наша цель. Итак, как вы себя чувствуете? – Майя повернулась к зевнувшему мальчику.

– Сонно, – потер он глаз. – Не выспался. А еще ведь уроки и занятия с Линдой.

– Чудно, но до этого еще далеко. Идемте.

Майя поспешила прочь от Аптеки.

– Подожди! – бросился вдогонку Леша. – Куда? Театр в другую сторону!

– Мы не в Театр, – ответила Майя, не оборачиваясь. – Хочу показать вам кое-что.

– Я бы лучше поспал… – непрозрачно намекнул мальчик.

– Отоспаться в вашем возрасте не проблема, успеется, – отмахнулась Майя.

Они свернули в переулок, прошли его насквозь и оказались в небольшом сквере, будто силой втиснутом между нескольких домов. Посреди была большая клумба, укрытая теперь снегом, точно пуховым одеялом. Вокруг шла обледеневшая мощеная дорожка, а над ней склонились в молчаливом почтении голые ветви деревьев. На той стороне клумбы шевелилась какая-то фигура. Леша прищурился.

– Дворник? – Он сделал шаг вперед, но Майя схватила его за руку.

– Стойте на месте, – прошипела она, ее взгляд уперся в фигуру.

Леша непонимающе посмотрел на нее и вдруг переменился в лице.

– Теневой?

– Нет, но от того не лучше. Идемте!

Майя потянула Лешу за собой назад к переулку. Тот замешкался, и этого времени хватило, чтобы фигура в конце сквера почувствовала движение за спиной и обернулась. Тогда Леша впервые услышал от Майи бранное слово.

– Придется теперь здороваться. Вы, молодой человек, – она метнула на Лешу строгий взгляд, – держитесь позади и не открывайте лишний раз рот. Все понятно?

– Но я же… – запротестовал было Леша, но Майя шикнула на него и направилась к фигуре.

Мальчик насупился и покорно последовал за ней.

На другом конце сквера стоял мужчина. Он в странной позе согнулся под весом рюкзака за спиной, сплошь покрытого заплатками и подмотанного изолентой на лямках. С человека лоскутами свисала странная черная одежда. С трудом в этом во всем угадывалось пальто в пол без рукавов и черные обмотки, скрывавшие тонкие руки, больше похожие на ветки. Мужчина в целом напоминал дерево, в которое ударило молния. Безлистное, кривое, живое и неживое одновременно. Шею и рот закрывала темная ветошь, густые длинные волосы прятали часть лица.

– Он путник? Странник? – не выдержал Леша, обращаясь к Майе.

– Нет. – Белая кошка остановилась перед мужчиной. – Это Собиратель костей.

Они поравнялись с мужчиной в черном.

– Здравствуй, Эрза, – холодно поприветствовала его Майя.

– Какая встреча! Глава кеди собственной персоной, – усмехнулся Эрза.

У него был низкий голос, заглушаемый тканью вокруг рта. Он странно растягивал слова, как патоку, будто наслаждался каждым звуком.

– Это Путевод. Впрочем, ты это наверняка знаешь. Молодой человек, поздоровайтесь! – Майя строго глянула на Лешу, тот сглотнул и выдавил «Здрасьте».

– Юный Путевод… – протянул Собиратель, одним видимым сквозь волосы глазом медленно скользя по лицу Леши, заставляя того чувствовать себя неуютно. – Как интересно.

Собиратель сделал шаг вперед, на поясе звякнули многочисленные кошельки и подсумки. Майя преградила ему путь. Эрза смерил ее взглядом и отступил, ничего не сказав.

– Я уважаю твое время, Собиратель. Приветствие – это все, чем мы хотели тебя отвлечь. Не смеем больше задерживать.

– А прав был Борис, ты и впрямь очень нервная. – Эрза снял с пояса пустой холщовый мешок и встряхнул, раскрывая. – Или, простите, надо теперь на «Вы»?

– Я просто соблюдаю приличия, вот и все. – Голос Майи зазвенел от напряжения.

– Ну да, ну да, – хрипло рассмеялся Эрза. – Засвидетельствуй свое почтение старине Собирателю, тогда он уважит твои косточки после смерти.

– У каждого из нас своя работа. Прощай. – Майя уверенно развернулась, увлекая Лешу за собой.

– А знаешь, костей Бориса я все еще не нашел, – раздался за спиной голос Эрзы.

Майя замерла и резко обернулась. Во взгляде читались смятение и злость.

– Значит, плохо ищешь, Собиратель! Он не стал одним из них, это исключено, – процедила сквозь зубы она.

Эрза пожал плечами.

– Как знать. Может, и нет, а может, и да. – Он спустил с плеч рюкзак на землю и принялся что-то в нем перебирать. – Но у Мертвого Дома я его не нашел.

– Трата времени, – прошипела Майя себе под нос.

– А может, он жив? – поднял голову Эрза.

– А может, когда-нибудь я решу наплевать на все уважение и вцеплюсь в твое отравленное лицо! – не выдержала Майя.

Глаз Эрзы сощурился.

– Ну что ты. Как я могу такое допустить! Или могу? Тебе это как-то поможет? – Ветер сдул волосы с лица Собирателя, обнажая другую его половину – черную, как сажа. От скулы до брови лицо было покрыто темной бугристой коркой, напоминавшей хорошо прогоревшее полено. Глаз на этой стороне лица был желтым, как у Майи, но зрачок казался меньше и дрожал, будто ему было никак не найти точки, на которой ему нравилось.

Леша вцепился в Майю.

– Ты заговариваешься, Собиратель. – Пальцы Майи стиснули плечо Леши.

– Лишь призываю тебя шире смотреть на мир. – Эрза поправил волосы. Наклонился к земле и поднял что-то, что тут же исчезло в его мешке.

Леша успел заметить только грязные перья.

– Не смотри! – резко дернула Лешу на себя Майя, разворачивая спиной к происходящему. – Псих, – произнесла она тихо, а громче добавила: – Хорошей охоты, Собиратель костей.

С этими словами она уверенно потащила Лешу прочь от сквера.

Им вслед раздалась нескладная песня – Эрза фальшиво напевал себе под нос, пакуя мешок в рюкзак:

– Все они умрут – и что же? Как один, они похожи. А наутро мне опять надо кости собирать.

Какое-то время шли молча. Майя шагала вперед уверенно и быстро, сосредоточенно глядя себе под ноги. Леша едва поспевал, но боялся подать голос. Наконец Майя остановилась у скамейки возле подъезда одного из Домов и рухнула на нее, закрывая лицо руками. Леша аккуратно сел рядом и выждал, пока Майя немного успокоится.

– Кто он такой? – шепотом спросил Леша.

– Он заботится о павших, – провела руками по лицу Майя, будто стирая остатки гнева. – О Хранителях, которые погибли.

– О Хранителях? – Леша подумал про мешок в рюкзаке и отвел взгляд.

– Это неизбежно. От ран, от старости или глупости. Хранители так же смертны, как и люди. – Майя помолчала. – Скорее всего, тот фоци был из забывших. Когда Хранители долго не «перекидываются»…

– Они остаются животными. Я знаю, Каравакс рассказывал, – кивнул Леша.

– Ну вот. Бедолага мог стать жертвой хищника или просто попасть под машину.

– Нам надо кому-то рассказать? Фоци, наверное, должны знать…

Майя покачала головой.

– Им займется Собиратель, это его задача. Все равно это теперь только тело. Самого фоци уже давно забрало Небо.

Какое-то время оба молчали. Леша думал о Собирателе, о его работе – приходить к тем, кому уже не помочь. И о Хранителях, которые вдруг оказались гораздо больше людьми, чем Леше казалось.

– Моя мама когда-то пропала. Так же, как Борис.

Леша не знал, зачем говорит это. Но ему вдруг показалось, что Майя – та, кто поймет его сейчас лучше всего. Майя подняла на Лешу удивленные глаза.

– Она ушла и не вернулась, – объяснил Леша. – Каравакс говорит, что это утрата. Такая сильная, что невозможно перестать думать об этом. Я часто думаю о маме. И о папе тоже.

После этого что-то в Майе изменилось. Будто слова пробрались сквозь весь тот лед, которым она окружила себя, точно крепостью. И постучались в дверь чего-то очень личного, о чем иногда казалось проще забыть.

– Прости, – вдруг произнесла она. Так искренне, что Леша даже дернулся от неожиданности. Уж не успел ли кто подменить белую кошку, пока он не смотрел? Но перед ним по-прежнему была Майя. Леша хотел попросить ее объяснить, за что та извиняется, но почему-то передумал.

– Ладно. – Майя резко встала со скамейки. Ее голос зазвучал бодрее. – Давай-ка попробуем теперь по-другому. Мы с тобой.

– Будем на «ты»? – улыбнулся Леша.

– Для начала, – кивнула Майя.

16

Майя не живет с кеди, у нее есть Дом Человека, который о ней заботится и о котором заботится она. Но она не полностью домашняя. Полностью домашние, как сказала она, обычно вообще не покидают Домов своих людей.

– Человек для всех нас – на первом месте. Но именно домашние к людям ближе всех, поэтому на них и ответственности больше, – объясняла Майя.

Она шла перед Лешей по узкой тропинке, черной полоской тянувшейся вдоль шоссе, звук ее слов частично съедали пролетавшие мимо машины. Майя старательно перешагивала замерзшие бугорки черного снега. Леша старался идти след в след.

– Предупредить об опасности, даже пожертвовать собой, если потребуется – домашние ко всему этому готовы. Ну, а пока опасности нет, они вдохновляют людей на правильные поступки.

– На правильные поступки? – Леша попытался перекричать шум шоссе.

– Ну да. Правильные для них и для Города. Не понимаешь? – Майя обернулась.

Леша честно помотал головой. Мимо прогрохотал грузовик и съел часть ответа Майи. Леша услышали только:

– …Потом расскажу подробнее. Сейчас давай побыстрее. Мавити и так нас заждался.

– Мавити?

– Он подменяет меня, когда я у своего Человека. Следит за семьей.

Майя наконец свернула от шумной трассы и пошла вверх по снежной насыпи, каким-то невероятным образом разглядев под коричнево-белым слоем бетонные ступеньки. Леша на миг засмотрелся – каша из грязи и снега почему-то напомнила ему ванильно-карамельное мороженое. Но Леша вовремя остановил себя. Линда предупреждала, что любая его фантазия теперь может стать реальной вещью. И любое использование Дара за пределами защищенных амулетами мест может привлечь внимание Теней. Даже днем. Погореть на склоне, обращенном в гору мороженого, показалось глупым, но ужасно смешным.

Майя окликнула его, и Леша поспешил наверх. Впереди замаячили деревья, окруженные кованым забором.

– Это сад, – сообщила кеди, когда Леша поднялся за ней к кирпичным колоннам, державшим железные решетки.

– Такой огромный сад?

– Если знаешь, куда идти, его размер не будет проблемой. Запоминай, Путевод. Тебе нужно выучить, где живут все Хранители, никогда не знаешь, когда тебе может это пригодиться. Хорошенько рассмотри все, что видишь сейчас перед собой. Это важно.

И Леша принялся разглядывать.

Железные решетки были изогнуты в причудливые ветви, их обрамляли черные листья неизвестного растения. Местами листьев не хватало, местами отсутствовали и ветки, образовывая в заборах бреши, через которые легко можно было пробраться внутрь.

Кирпичный фундамент забора раскрошился – рыжие обломки щедро удобряли землю вокруг. Фундамент привлек Лешино внимание – на некоторых кирпичах он заметил маленькие красные полосы. Не разглядишь, если не будешь специально их искать.

– Все запомнил? – спросила Майя.

Леша неуверенно кивнул.

Девушка протиснулась сквозь забор, чудесным образом сохранив чистоту одежды, и помогла перебраться внутрь Леше. Вместе они зашагали по едва приметной дорожке между деревьев.

– Таких тропок в саду множество, но попасть к нам ты сможешь, только пройдя по определенным. Есть несколько способов отыскать маршрут. Первый и самый простой – начать его там, где мы с тобой вошли.

– Слушай, а разве Теневые не смогут так же найти ваш Дом? Ну, если захотят.

– Теневые сами никогда ничего не делают. Только во время Охоты за Путеводом. За них все делают Тени. А от них нас защищают хунды и немного колдовства шушу. Попроси Бабушку Розу – она тебе расскажет.

Грохот шоссе затих за спиной, теперь были слышны только шаги и отдаленные голоса, доносящиеся из глубин сада. Майя вывела Лешу на развилку и указала на дерево у дорожки, уходящей вправо. На суке висела узкая красная лента.

– Это метки. По ним и ориентируйся. За метками приглядывают, так что они всегда на месте, если ничего не случилось.

– Шушу тоже так делают. Зуб дают. – Леша был рад сверкнуть своими познаниями.

– Ладно, ты не безнадежен, – снисходительно улыбнулась Майя.

У следующей метки – красного прутика, торчащего перед огромными зарослями кустарника, – Майя свернула с дорожки и пошла через кусты напрямик. Она запахнула пальто, чтобы не цепляться полами за голые ветки.

Они продирались через кусты так долго, что Леше на миг показалось, что этому не будет конца. Но как только он собрался пожаловаться, кусты кончились и перед ними оказалась пропасть. Берег, на котором они стояли, срывался резко вниз, ко дну высохшей речушки, заваленной буреломом и мусором. Снег стыдливо пытался прикрыть все это безобразие, но получалось плохо. Берега соединяла труба, обмотанная желтой ватой и брезентом. На ней был повязан красный лоскут.

– Мы же обойдем? – с надеждой спросил Леша, хотя уже знал ответ.

Майя усмехнулась и подошла к трубе.

– Боишься? – Она протянула Леше руку. Тот мотнул головой, поправил гирлянду.

– Ладно, – пожала плечами Майя и легко вспрыгнула на трубу. – Просто не смотри вниз.

И бодро зашагала над пропастью.

Леша на корточках забрался на трубу. Осторожно разогнулся, расставив руки в стороны. И не спеша двинулся за Майей, неотрывно глядя ей в спину и с трудом справляясь с трясущимися коленями.

Оказавшись вновь на надежной земле, Леша громко и облегченно выдохнул.

Майя обернулась, но ничего не сказала. Она прошла дальше, между деревьев, раздвинула низкие ветки, и Леша увидел маленькую будку, разукрашенную надписями и рисунками. Будка, точно кит, выныривала из земли под углом, открыв бетонную пасть. В боку кита зияла рваная рана – дыра, щетинящаяся обломками арматуры. Все это производило гнетущее впечатление, но Майя уверенно направилась именно туда, указав пальцем куда-то наверх. Леша разглядел красное сердечко, нарисованное между двумя словами, которые он слышал от Каравакса и который тот строго запретил повторять.

– Это дот, – пояснила Майя.

– Странное место. Откуда оно здесь?

– Формально – он, – поправила Майя. – Наследие страшной войны. И вход в наше убежище. – Майя подошла к дыре в бетонной стене.

– Не могли найти вход повеселее? – осторожно забираясь внутрь следом за Майей, спросил Леша.

– Здесь ничего нет, не бойся.

– Да не боюсь я! – фыркнул Леша, чем заслужил еще одну снисходительную улыбку.

Внутри дурно пахло и, казалось, было холоднее, чем снаружи. Майя стояла у дальней стены и отодвигала люк в полу.

– Это тоже от войны? – спросил Леша.

– Нет. Это мы приспособили. – Майя распрямилась. Пальто было покрыто черными разводами.

– Ты испачкалась, – заметил Леша.

– К такому надо привыкнуть. Там внизу чистюлям делать нечего. – С этими словами Майя легко спрыгнула в открывшийся проем. – Спускайся! – раздался голос снизу.

Леша помедлил. Проем не казался ему безопасным, но ведь Майя как-то справилась. Собравшись с духом, Леша шагнул в пустоту.

Пол оказался недалеко – Леша почти сразу встал на ноги. И оказался в длинном узком коридоре, вдоль стен которого тянулись трубы. Они были похожи на лес, только он рос не вверх, а вперед, будто деревья прилегли отдохнуть. От них исходил шум, точно где-то спускали воздух. Вдалеке слышались голоса и, кажется, музыка.

– Теперь недалеко. Следи за головой. И под ноги смотри.

Темноту коридоров разгоняли тусклые лампы под потолком. Но они были расположены нечасто, так что Майя и Леша то выныривали в пятно света, то снова погружались во тьму. Все те же красные отметки вели их – у нужного поворота на трубе обнаруживалась лента или тряпка. Скоро они оказались у ярко освещенной двери. Железный прямоугольник с большой буквой «Т» был освещен лучше, чем весь коридор, – там стояли свечи. При взгляде на них Леше вспомнился Чердак – пожалуй, самое светлое во всех смыслах воспоминание. Свечами были облеплены все близлежащие трубы, а между ними прятались жители теплотрассы. Хранители-кошки. Они жмурились, пригревшись на теплом металле, казалось, им нет дела до окружающего мира. Свет бликовал на вибриссах, отражался в медленно моргающих глазах. Кошки казались безмятежными, но стоило Леше и Майе приблизиться, как они поспрыгивали со своих мест, загородив собой дверь. От разноцветной пушистой толпы отделился один кот. Черный как смоль, он почти сливался с причудливыми тенями, создаваемыми игрой пламени. В нем смутно угадывалось что-то породистое; голова была похожа на полумесяц – сплющенная морда и огромные уши, торчавшие в разные стороны. Но признаки благородных предков дополнила дворовая жизнь: уши были порваны в нескольких местах, на передней лапе не хватало пальцев, а кончик хвоста был ободран и напоминал больше крысиный, чем кошачий.

Кот кивнул в знак приветствия.

– Я уже почти отправил за вами поисковых. – Кот едва заметно шепелявил – должно быть, странная сплющенная голова влияла.

– Не стоило. Путевод, это Мавити. Моя правая рука, – представила кота Майя.

– Очень рад!

Мавити «перекинулся», оказавшись низкорослым парнем с забритыми висками. Из одежды на нем были только потертые джинсы и кожанка в шипах, накинутая на голые плечи. Он протянул трехпалую руку, Леша учтиво ее пожал.

– У нас все в порядке? – справилась Майя.

– В полном! Пойдемте, как раз чай поставили.

Все трое прошли мимо успокоившихся кошек за железную дверь. Лешу встретила полукруглая ярко освещенная зала, где почти не было места из-за разноцветных палаток. Издалека палатки напоминали лоскутное одеяло, и каждый лоскут не был похож на другой. Рядом с аккуратной новенькой палаткой из брезента стояла старая из грубой болотной ткани, тут же – спаренная, между двух входов которой тянулась веревка с сохнущим бельем, а напротив оказалась палатка, сотворенная из арматуры и строительной сетки. Между ними пролегали узкие проходы – своего рода улочки. Изгибаясь, петляя, путаясь среди палаток, все они вели к центру зала – единственному относительно свободному пространству. Там в бетонном полу была устроена яма, а на дне ее горел большой костер. Вокруг него царило веселье – десятки яркоголовых мужчин и женщин что-то во весь голос обсуждали, перебивая друг друга, хохотали, орали песни и передавали по кругу большой чан, из которого валил пар.

– Без вас начали, – цыкнул Мавити.

– Чай подождет. Сначала дело, – ответила Майя.

Кот пожал плечами и повел их по тропкам совсем в другую сторону – в дальнюю часть зала, где палатки стояли даже на трубах.

Сначала Леша подумал, что все их обитатели собрались у костра. Но, начав пробираться сквозь колышки, тросы, вывалившиеся из тамбуров палаток рюкзаки и спальники, он увидел, что жизнь кипит повсюду.

Кеди спали внутри палаток, на палатках, возле них, играли в карты на трубах, общались, лежа на спальниках, вытащенных прямо в проход. Громкая мешанина разговоров, крики, стук жестяных кружек, звон цепей и шелест палаток, храп и треньканье на гитаре – все это было фоном, который теперь поглощал Лешу и будоражил воображение. Он бы тоже хотел так жить. В палатке, играть на гитаре, греться у костра и ничего больше не делать!

Местные кеди ни капли не были похожи на Майю, больше на Мавити. Головы, выкрашенные во все цвета радуги, руки и ноги, густо покрытые рисунками, одежда, украшенная цепями и шипами, рваная по краям, перешитая и переделанная. Здесь не было повторяющихся образов, Леша едва успевал замечать детали. Юбки из клетчатых рубашек, джинсы без одной штанины, три ветровки кислотных тонов поверх сетчатой майки, кеды по колено, расписанные фразами, смысла которых Леша не понимал.

– Мы тут задержимся? – спросил Леша, очень надеясь услышать, что Майя предложит ему тут пожить или хотя бы переночевать.

– Мы тут по делу. Хочу показать тебе Дом твоего предшественника, – отозвалась Майя. И, поймав недоуменный взгляд Леши, добавила: – Предыдущий Путевод. Он жил с кеди.

Узкая дорожка вывела к дальней стене помещения. Здесь в хитросплетениях труб была растянута самодельная палатка – гораздо больше, чем остальные, внутри можно было выпрямиться в полный рост. Красная снаружи, она окрашивала и все внутреннее убранство алым.

Мавити пошарил в углу, отыскивая фонарь. Холодный луч света озарил Дом бывшего Путевода. Много раз перештопанные тряпичные стены, пол, выстланный резиновыми ковриками, аккуратный сверток темно-зеленого спальника в углу и стопка книг рядом, поверх которой лежала фигурка кошки. В дальнем углу стояла гитара. А рядом на деревянном ящике – нечто, что Леша поначалу принял за канат. Оказалось, это шарф – длинный, бежевый, крупной вязки.

Он потянулся за ним, но в последний момент одернул руку. Леша узнал этот шарф, он знал того, кому он принадлежал! Однажды в Гараж Дерсу приходил парень, на его шее был намотан точно такой шарф. А на его плече сидел рыжий кот. Или не кот? «Борис», – догадался Леша.

Паззл сложился так стремительно, что Путевод так и замер с вытянутой над шарфом рукой.

– Ты чего? – тронул его за плечо Мавити.

– Что с ним случилось? С Путеводом? Ну, с другим? – спросил Леша, с трудом справляясь с нахлынувшими откровениями.

– Он… закончил свои дела. И ушел, – объяснил Мавити, покосившись на Майю, словно сверяясь.

Майя стояла рядом, скрестив руки на груди, и не поднимала глаз.

«Ушел. Как мама…» – подумалось Леше. Настроение сразу испортилось.

– Зачем мы здесь?

– Тебе нужно было узнать, – сказала Майя. – Твой предшественник выбрал именно тебя. Я сочла необходимым познакомить тебя с ним. Хотя бы таким образом.

– Выбрал? – Леша все-таки взял в руки шарф.

– Ну не родился же ты таким, – усмехнулся Мавити. – Путеводы сами выбирают себе сменщиков. Он выбрал тебя.

Леша живо вспоминал его – осунувшееся доброе лицо, красная толстовка, украшенная булавками с бусинами. Наверняка потеряшками. Оберегами, которые, кажется, не спасли его.

– Почему я?

– Этого и мы не знаем. Это знал только Борис. Он был с Путеводом в тот день. И только он. – Последнюю фразу Майя бросила так, словно хотела избавиться от нее.

– Скажи он нам хоть что-нибудь об этом… – скрипнул зубами Мавити.

Майя бросила на него строгий взгляд.

– Мы узнали о тебе тогда, когда Борис счел нужным нам об этом сообщить, – уточнила она, не сводя глаз с Мавити.

– Ну да… – кашлянул черный кот. – В любом случае, он выбрал тебя, почему – кто знает! Да и важно ли?

– Он тоже умел творить чудо, как я? – Путевод осторожно взял шарф в руки. Жесткий, но не колючий.

– Умел, – подтвердила Майя. – Только не как ты. Он видел жизнь Домов. Насквозь. Все, что с ними происходило, всех, кто когда-либо в них жил и бывал. Все вещи, которые в них побывали.

– Было очень на руку шушу. Они его любили чуть ли не больше, чем мы. – Мавити улыбнулся своим воспоминаниям. – Поэтому, когда он ушел, сами пришли за его вещами.

– Но тут полно его вещей, – махнул рукой Леша, жестом охватывая и спальник, и шарф, и книги.

– Это уже не его вещи. У кеди все вещи либо общие, либо ничейные. Вот эти – ничейные, – ответил Мавити.

– Тогда что забрали шушу? – моргнул Леша.

– У каждого Путевода есть что-то личное, что он хотел бы сохранить, – объяснила Майя. – Важные Вещи. За это отвечают шушу. Забирают на Алтарь Потеряшек. И эти Вещи становятся мощными оберегами.

– Что было у моего предшественника?

– Камера. Из тех, что быстро печатают снимки, знаешь?

Леша кивнул.

– Его фотографии до сих пор охраняют многие места в Городе. Когда будем выходить на занятия – смотри внимательнее, может, и увидишь.

Леша обернулся на гитару. На спальник. Он здесь потому, что бывший владелец этих вещей – добрый улыбчивый парень из Гаража Дерсу – решил, что именно Леша должен сменить его. Не кто-нибудь, а именно он.

Леша тронул струны гитары, провел пальцами по холодной ткани спальника. Пролистал книги. Где бы он был, если бы предыдущий Путевод его не выбрал? Пропал бы так же, как мама и папа, оставшись на чердаке? Или ушел бы и отыскал Дерсу? А если бы не нашел и пропал на Улицах? Тот, в красной толстовке, видел Лешу всего раз, но все равно дал шанс пожить жизнью, о которой Леша даже не мечтал. Странной, но ужасно увлекательной. Должно быть, Леша смог произвести на него впечатление. Но это мальчику показалось странным: чем мог удивить обычный бродяжка настоящего Путевода? А может быть, это было то самое необъяснимое чувство симпатии, когда ты делаешь добро кому-то лишь потому, что он показался тебе хорошим. Просто так, без доказательств. Как в настоящей семье.

Все, что окружало Лешу, вдруг показалось очень родным. Он прислушался: палатка отозвалась тихими гитарными переборами.

– Пойдем, Путевод, угостим тебя чаем, – предложил Мавити.

– Можно еще чуть-чуть? – попросил Леша. – Пять минут, хорошо?

– Подождем тебя снаружи. – Майя отодвинула ткань над входом. – Особо не задерживайся.

– И не стесняйся, – добавил Мавити, следуя за ней. – Если понравится что – забирай.

Оба кеди вышли из палатки.

– М-да, маловат он, конечно, для всего этого… – заметил Мавити, оправляя ткань.

– Маловат, – горько усмехнулась Майя. – Мягко сказано. Сколько ему? Одиннадцать? Двенадцать? Ответственность за все дерьмо Города на ребенке! О чем только думал Красный, когда его выбрал?! О чем Борис думал, когда позволил ему…

Майя резко замолчала – к ним подошли.

– Я только что из Города, – сказала девушка, под глазами которой виднелись рыжие полосы. – На еще одну передержку напали. Уже третья за месяц. Незванцы вломились в дом старушки, мол, грязь разводит, блох, будут мстить! Старушка и так была немного не в себе, черт знает, оправится ли. Тени прямо бесятся! Очень, видимо, Теневых расстроила неудачная охота, вот и…

– Пострадавшие? – перебила Майя.

Девушка отвела взгляд.

– Трое, уже у фоци. Но есть и хорошие новости! Из-за произошедшего уцелевших подопечных старушки быстро разобрали по Домам неравнодушные люди. На девять Хранителей Домов больше теперь.

– Хоть что-то, – хрустнул шейными позвонками Мавити.

– Присматривайте за ними – мало ли, вдруг они тоже не оправятся, – сказала Майя строго.

– Да уж! Последнее, что нам нужно, – сумасшедшие Хранители.

Девушка коротко кивнула и исчезла между палаток. Мавити глянул на Майю.

– Знаю, о чем думаешь.

– Удиви меня, – без интереса ответила Майя.

– Борис. Вдруг он за всем этим стоит?

– Заткнись! – огрызнулась Майя. – Борис на такое не способен.

– Если только Тьма не свела его с ума. – Мавити оставался невозмутимым.

Майя замолчала, упрямо глядя под ноги. Мавити осклабился.

– Брось… Все я знаю, Борис сильный. Он лучше сдохнет, чем вот так, у Теневых на побегушках. Эй, мы даже не знаем, мертв ли он! Может, нет? Может, почему-то вынужден скрываться!

Майя вдруг коротко рассмеялась.

– Странно. Ты сегодня второй, кто мне это говорит.

– Кто был первым?

– Да неважно. Ладно. Что там чай?

17

К Театру Леша и Майя возвращались уже в лучах закатного солнца, все-таки соизволившего показаться из-за белесых туч. Майя шла чуть впереди, погруженная в свои мысли, Леша за ней, то и дело поправляя сползавший с плеч вязаный шарф. Он воспользовался разрешением Мавити взять что-то из вещей прошлого Путевода – тем более теперь, когда он чувствовал в нем практически родственника. Немым, но бесспорным доказательством их связи, помимо шарфа, стала пара книг. Леша готов был поклясться, что он видел их у Дерсу.

– Мне кажется, мы могли бы подружиться, – сказал Леша, когда они с Майей выбрались из сада. – Если бы, ну… Если бы он не ушел.

– Тогда бы тебя тут не было. – Девушка остановилась, обернулась к Леше и нетерпеливым движением заправила болтавшийся край шарфа ему за воротник.

Леша спорить не решился, так и оставил.

– Почему он все-таки выбрал меня?

– Опять ты за свое. Никто не знает!

– Может, потому, что я хороший?

– Я бы не сказала.

– Но во мне же что-то такое есть?

Майя вздохнула.

– Что-то есть. Но не обольщайся. Ты пока только учишься.

Леша задал еще много вопросов – о Даре предыдущего Путевода, боролся ли тот с Теневыми, почему ушел. Майя в ответ молчала или отвечала что-то односложное, но это было и не так важно. Лешу захватила собственная теория произошедшего – все не случайно, он понравился Красному, тот что-то в нем разглядел. Должно быть, и Борис тоже, раз поддержал! А быть одобренным еще и личностью, казавшейся Леше легендарной из-за всевозможных пересудов, дорогого стоит! Внутри мальчика зарождалось какое-то непонятное восторженное беспокойство, хотелось сделать что-то этакое, чтобы всему миру показать: он последователь великого и сам претендент на будущее величие. Осторожность таяла, уступая место любопытству. Лешу так не вдохновляла даже похвала Линды, на занятиях с которой у него сегодня получилось больше десяти минут удерживать вещи в реальности, как решение совершить какой-нибудь невероятный поступок. Он все продумал: выберется вечером в Город и там непременно сделает что-то, что докажет ему и окружающим, что он тут не просто так. Он все умеет и все может, не только вытаскивать из воображения пуговицы. Юношеский пыл и детская восторженность слились в бурлящее варево, и Леша не мог дождаться, когда Каравакс все-таки уснет и можно будет без помех выскользнуть на Улицу.

Леша взял ботинки в руки, подумав, захватил с собой плюшевого пса – какой-никакой свидетель его непременно успешной вылазки. Босиком прокрался вниз, наступая только на заранее проверенные половицы, которые не так громко скрипели.

Когда Леша открыл входную дверь, деревья снаружи неодобрительно зашумели. По Театру прошла тревожная дрожь.

– Не переживай. – Леша ласково провел рукой по стене. – Все будет хорошо, у меня хорошее предчувствие! Я буду осторожен. Да и в конце концов, надо учиться смотреть своим страхам в лицо!

Мальчик нацепил ботинки, решительным шагом миновал парк и вышел к воротам, выходящим на Улицу. Порыв ветра взметнул седые волосы, но Леша проигнорировал и второе предупреждение. Он навалился на ворота, и те с грустным скрипом открылись.

Город встретил его неприветливо. Мрачные Дома нависали над Лешей, всматривались в него слепыми провалами черных окон, безлюдные Улицы затаились, снег успел скрыть следы последних прохожих, и на нем сплелись в мрачные кружева тени ветвей и проводов. Казалось, на каждом углу кто-то есть, но, каждый раз оборачиваясь, он никого не видел.

Леша замешкался: что, если он все-таки попадет в неприятности? Но ведь он сам решил геройствовать, а за свои решения надо отвечать! А если его и вправду заметят? Хотя вряд ли. Сейчас ночь, Хранители стараются не показываться ночью на Улицах.

И будто в насмешку над Лешиными рассуждениями в конце Улицы раздался вой. О хундах Леша совсем забыл, а ведь те каждую ночь обходили Театр, оберегая его от Теней.

Что делать? Бежать? Бежать!

Леша пересек Улицу, нырнул в арку, соединявшую два дома на противоположной стороне, промчался сквозь опустевшую детскую площадку, перепрыгивая забытые совочки и машинки, и оказался на узкой соседней Улочке, резко уходившей вниз. Сам спуск освещен не был, кренившиеся друг к другу стены трехэтажных зданий призраками сползали к пятну рыжего света у подножия. Фонарь раскачивался в порывах усилившегося ветра, пятно исполняло пьяный танец на начищенном шинами льду. Леша обернулся: вой хундов еще был слышен где-то за спиной. Леша аккуратно заскользил вниз по спуску – сначала неуверенно, потом все смелее и смелее. Он чувствовал себя героем из книги – все вокруг казалось декорациями к его сольному выступлению. Рядом никого, в спину дышит опасность и будоражит кровь, вот бы сейчас еще музыку какую-нибудь героическую!

Леша уже почти достиг подножия, когда заметил шевеление. Внизу на углу Дома, опоясанного сплошным балконом вдоль второго этажа, ползали какие-то клубы серого дыма. Издалека Леше показалось, что возле Дома просто что-то горит, например, урна от непотушенной сигареты. Но подойдя ближе, он разглядел их – серых полупрозрачных существ, у которых не было лиц, рук или ног, только огромные рты. И этими ртами они жадно припадали к земле. Ненасытные пасти жадно заглатывали ее, словно это было какое-то лакомство. Земля скрежетала, пропадая в недрах их тучеобразных тел.

Леша замер – он никогда прежде не видел Теней. Они казались такими нереальными, что поначалу он даже не ощутил страха, только удивление. Что они едят? Взгляд соскользнул ниже, и мальчик увидел темную дорожку жидкости, тянувшуюся к столбу, который погнулся от мощного удара. Вокруг были разбросаны железные обломки и переливалось крошево из автомобильного стекла.

Страх осознания ледяной волной прошелся по спине Леши. Он отступил, но ноги заскользили по ледяной корке, возвращая Лешу обратно.

Одна из Теней отвлеклась от пиршества, засопела, видимо, принюхиваясь. И обернулась на Лешу. У твари не было глаз, но Леша чувствовал, она смотрит, и смотрит прямо на него.

Тень булькнула, разинула рот – черный провал, где бурлила только что поглощенная земля, – и издала оглушающий звук. Леша схватился за голову, закрывая уши. Другие Тени резко подняли головы. Тень, воющая, словно безутешная мать, ринулась на Лешу. Тот в ужасе схватился за карманы куртки в последней надежде, что там есть чем защититься. Пальцы впились в плюшевое тело игрушечного пса. Тень взметнулась, Леша закрылся руками. Пасть Тени сомкнулась на игрушке. Раздался вопль, громче первого. Тень вдруг отпрянула от Леши, в припадке забилась на асфальте, выплевывая темную землю.

Леша приоткрыл глаза. Черный пес стоял между ним и Тенями, медленно поползшими прочь от раненого сородича. Тень на асфальте зашипела на пса, но несмело, признавая его главенство. Пес оскалился в ответ и принялся теснить Теней прочь от Леши. Раненая Тень попятилась вслед за своими, продолжая исторгать из себя землю, но вдруг ощетинилась, заскрипела и бросилась на противника.

По Домам волной пронеслась дрожь. Она распахнула непрочные окна, сорвала снежные залежи с крыш, опрокинула урны с окурками у подъездов. Передалась Дороге, пронеслась по тротуарам, оставляя на них трещины, и с размаху ударила в стены Старого Театра.

Звук вырвал меня из сна так резко, что я чуть не слетел с раскладушки. Стены Театра сократились в болезненном спазме. Я оглянулся и увидел, что соседняя кровать пустует.

– Малой…

В дверях появилась ночевавшая внизу Гретта.

– Ты тоже слышал?

– Да. Кажется, влип наш парень, – спешно натягивая футболку, ответил я.

Гретта посмотрела на кровать и ахнула.

– Похитили? – в ужасе прошептала она.

– Да уж прямо. Оберегами весь Театр завешан, да и проникни Тени сюда, уже бы всех перебудили.

– Неужели убежал? Да быть не может!

Мне тоже не верилось. Но черные ветви деревьев настойчиво скреблись в окно, а значит, Путевод был где-то там, на Улицах, и ему требовалась помощь.

Я выглянул наружу. Кромешная темнота, едва разбавленная фонарями. Самое время для Теневых, пик активности их прихвостней. Почти нет света, полно темных углов. Сердце предательски пустилось в пляс, вышибая на лбу холодный пот.

Из чулана памяти поползли самые страшные минуты. Это тоже было в начале зимы, это тоже было ночью на Улицах.

Я вышел из Театра бунтарем, а уже через час стал трусом, трясущимся за свою жизнь в тупике между зданий, куда меня загнала свора Теней. А еще через несколько мгновений я смотрел, как другой жертвует своей жизнью, чтобы спасти мою. Я смотрел, но ничего не мог для него сделать. Смотрел, как моя беспечность оставляет ожоги на его лице и руках.

И сейчас, стоя перед Тьмой, от которой меня отделял лишь тонкий слой стекла, я чувствовал тот же страх. Он не изменился, его ни с чем было не спутать. Он бросал мне вызов, но что важнее – он давал мне второй шанс.

Гретта подошла ближе и аккуратно взяла меня за локоть. Внимательно вгляделась в мое лицо; она все знала и молчала, хоть я и не просил.

– Надо позвать хундов?

– Да. Надо позвать хундов.

Внутренняя Тьма отступила. Но оставшееся запертым окно показалось спасительным лишь на миг. Гретта ушла, и я вдруг остро ощутил, насколько в комнате стало пусто.

Леша смотрел, как от укуса пса Тень сжалась в маленький серый комок и со сдавленным стоном стекла на землю. Остальные Тени тут же обратились в бегство. Густая жижа, которой стала Тень, скворчала на земле, как масло на сковородке. На миг Леше показалось, что в ее пузырящейся поверхности он различил морду какого-то животного. Но она исчезла, а лужица сжалась и выплюнула из своих недр черный осколок. Лед вокруг него мгновенно растаял, а жижа немедленно впиталась в землю.

Пес фыркнул и уселся рядом, безразлично глядя на осколок, оставшийся лежать в проталине. Леша осторожно подобрался поближе и присмотрелся. От осколка, похожего на темную ледышку, исходило что-то странное. Леше почудилось, что в его матовых боках таилось нечто знакомое из давнего прошлого. Он протянул руку к осколку.

– Не трогай. – Леша вскинул голову и увидел, как на свет выступила фигура в лохмотьях. Он узнал Собирателя. Его лицо все так же скрывала ткань, на одном плече висел рюкзак. – Это сама Тьма.

– Ты все это время был здесь? – тихо спросил Леша, взгляд которого метался от осколка к Собирателю.

Эрза кивнул.

– И не помог?

– А тебе нужна была помощь? – Видимый глаз Собирателя прищурился.

Леша снова посмотрел на осколок.

– Я убил ее.

– Если уж совсем точно, не ты. И не убил. Нельзя убить то, что не живо, – покачал головой Эрза.

В темноте он казался еще больше похожим на страшное дерево. Леша опомнился и повернулся – пес сидел за его спиной, облизываясь.

– Не узнаешь? – усмехнулся Эрза. – А ведь это твой друг.

При этих словах пес поднял морду на Лешу и завилял хвостом. Леша моргнул. И медленно посмотрел на руки – игрушки в них не было.

– Лето?

Пес радостно гавкнул в ответ и ткнулся перепачканной мордой в хозяина.

– Но как? – все еще не веря своим глазам, обхватил его шею Леша.

– Сам сотворил – и сам спрашиваешь? – Эрза не двигался, наблюдая, как Лето порывается вылизать Леше лицо.

– Но я не мог! Я ведь пока только всякие пуговицы умею! И они исчезают почти сразу, – придерживая голову пса за уши, ответил Леша.

– Да ну? Тогда мои глаза врут?

Леша в ответ рассмеялся. Он только сейчас начинал понимать, что произошло, и смеялся все громче. Собиратель подошел к осколку. Поднял его и не глядя сунул в один из своих подсумков.

Ветер усилился. Снег с иссохшей листвой закружились по асфальту. Леша отвлекся на пса всего на миг, а подняв голову, понял, что Собирателя уже нет рядом.

Восторг и ужас отпустили, и мальчик вдруг почувствовал, как сильно замерз. Пальцы немели от холода, лицо горело.

– Надо возвращаться, Лето, – сказал Леша псу. – Надо показать тебя Хранителям. Но это утром, а то они будут переживать из-за случившегося. Еще бы незаметно вернуться!

Лето согласно дернул головой – с его морды разлетелись черные брызги.

– Ух… – скривился Леша. – Это надо бы смыть. Вон, погрызи снег!

Лето покорно вгрызся в сугроб. Леша дожидался, пока он закончит, перепрыгивая с ноги на ногу, чтобы согреться. И в очередном прыжке почувствовал, что к нему крадется нечто. Нечто необъятное, важное, что-то, будто давно стремившееся его настичь. Леша резко обернулся, боясь увидеть за спиной новых Теней.

Но за его спиной оказался Город. И Леша вдруг почувствовал его с такой силой, с таким напором ритм Города ворвался в его голову, что ноги подкосились, и мальчик рухнул на обледеневший асфальт. Оглушающий поток буквально проломил его – Леша испугался, что его кости не выдержат и треснут от заряда энергии, шума, жизни. Его пригвоздило к земле, и сквозь тонкую куртку и толщу асфальта он явственно ощутил бесконечные километры труб и проводов под собой. Он видел и чувствовал сразу все повороты и изгибы, все трещины, заломы и подтеки. Он видел и чувствовал, как несется вода, газ и что-то, похожее на быстрые частящие всполохи. Лешу сдавило сильнее, он едва мог дышать. В его тело, точно в полое ведро, устремился поток – гул всех машин разом, сквозь позвоночник загрохотало метро.

Леша вскинул голову в надежде сделать хоть один глоток воздуха. И его глаза затопил свет. Тысячи, миллионы огней. Они созвездиями сияли над Дорогами, в Домах, в подворотнях. Длинными лучами стелились по асфальту, мигали над входами, одиноко блестели в гаражах, искрились на рекламных щитах. Он дернулся, пытаясь спастись от наваждения, и его тело, легкое, как пушинка, вдруг взмыло вверх. И он увидел Улицы – вены и артерии, пронизывающие Город. По ним неслась жизнь. Каблуки, колеса, костыли, велосипедные шины, стариковские клюшки. Все стучало, грохотало, скрипело. Леша чувствовал всех людей сразу и каждого отдельно. Каждого плачущего и смеющегося, каждого веселящегося и бранящегося. Каждого, кто скорбел, и каждого, кто любил. Он услышал Дома, увидел, как они связаны со своими людьми, точно сообщающиеся сосуды. Как сплетены в единый узор с Улицами. Все было во всем, и все было всем.

Леша попытался посмотреть на свои руки и ноги, но не увидел их. Он был един с этим огромным потоком. Он был потоком. И это наполнило его такой радостью, что захотелось смеяться, – и он смеялся, а ему вторил блеск звезд над Городом.

Но в этот безумный и хаотичный поток самой жизни что-то прокрадывалось. Холод. Он осторожно, но настойчиво стал покусывать кончики пальцев – он не видел их, но чувствовал. Леша все еще ощущал свое тело. Могущественное от всех энергий, что проходили через него. Но стоило отвлечься на холод, как ощущение могущества стало немедленно слабеть. Леше показалось, что рвутся невидимые нити, удерживавшие и наполнявшие его жизнью и ритмом Города. Мальчик запаниковал, попытался цепляться за них, но свет и яркость стремительно покидали тело. Оно становилось пустым, маленьким, бессмысленным. Леша остановился. Нужно было понять, откуда этот холод, определить источник. Свет и звук вокруг меркли, Улицы и Дома расплывались перед глазами, теряли краски, превращались в серое марево.

И из этого марева, напоминавшего то ли грозовые облака, то ли тела многочисленных Теней, тянулись голоса.

– Не бойся, – сказали они. Множество голосов.

Леша не видел, кто говорит, он никого не видел. С ним говорила пустота. Тело слабело, он возвращался на землю, медленно, словно его засасывало болото. Вот пальцами он снова ощущал лед, на котором лежал. Но лед был какой-то странный, вязкий. Ненадежный. Черный, как смола. Леша попытался встать, но нечто обволокло его ноги и руки, принялось медленно топить в себе. Попытался закричать, но не вышло, голос утонул в тягучем мареве. Леша шарил глазами по сторонам в надежде найти хоть какую-то помощь, и вдруг различил силуэты вокруг. Они стояли вокруг него полукругом, и он мог разобрать их черты.

Каравакс с сигаретой в одной руке и с ночником – в другой. В лампе едва теплится свет, и тот вовсе не выглядел спасительным – он был пустым, неживым. Каравакс смотрел на Лешу, но молчал. И не подходил. Леша попытался позвать его, но голоса не было. Мальчика бросило в пот, может, он разучился кричать?

Может, это был какой-то навык, который можно запросто утратить?

Рядом с Караваксом стояла Раксакаль – хитрый взгляд, неопрятная одежда. Она тоже смотрела на Лешу немигающим взглядом, руки были расставлены, а между пальцев была намотана паутина из шнурков и подвесок. В них клубилось такое же серое марево. Даже серьезная Майя была здесь, в неизменном белом пальто. А за ней, положив руку на ее плечо, стоял мужчина. Из него вытравили все краски: кожа, волосы, торчавшие из-под козырька кепки, стянутого на один глаз, куртка, джинсы – все было одинакового серого цвета.

– Не бойся, – повторилось со всех сторон.

Леша вновь попытался закричать – из груди вырывался только хрип.

– Не нужно. Мы не враги.

Голоса звучали спокойно, почти баюкали. И они надвигались. Темной плотной волной, затмевали собой остальные силуэты.

– Не сопротивляйся. Не трать силы. Мы так рады, что ты наконец смотришь на нас. Пойдем с нами! Мы можем дать тебе покой, больше не нужно будет бояться. Никогда. Никого.

Леша в ужасе замотал головой, но нечто, затягивавшее его, наползло на его шею, принявшись мягко, но уверенно сдавливать.

– Ты очень устал. Тебе надо просто принять нас. И ты сможешь спокойно уснуть. Спи. Спи, засыпай, – продолжали увещевать голоса. Темная волна нависла над Лешей, тот почувствовал, как веки против воли стремительно наливаются свинцом. – Признай нас в себе, Путевод. Прими нас. И ты забудешь обо всем. Спи, засыпай. – Слова постепенно начали отдаляться. – Спи, засыпай.

Слова рассыпались. Гасли. Терялись.

Лешины плечи обволокло странное сонное покрывало. Он успокоился.

Больше не будет страшно? Может, оно и хорошо?

Никогда не страшно, никогда не надо будет больше бороться.

Кто-то схватил Лешу за руку.

– Малой!

Темную волну проломил Свет. Его подбросило наверх и с силой опустило вниз.

Леша распахнул глаза и понял, что лежит на кровати. На своей кровати. Он был в Театре. А вокруг толпились обеспокоенные лица. Прямо над ним склонялась девушка-фоци. Ярко-розовые волосы и наклейки в виде сердечек на щеках. В руках – едко пахнущая бутылочка. Рядом стоял Каравакс и сжимал его руку, за его спиной – Гретта, Линда, Гораций и другие краи – все безотрывно смотрели на Лешу. И когда поняли, что он очнулся, напряжение в воздухе резко спало.

Каравакс отпустил Лешину руку.

– Ты как, малой?

Леша попытался ответить, но язык прилип к небу. Он смог только кивнуть.

– Ну, парень, ты учудил!

– Разве можно было вот так убегать?! – перебила его Гретта. Глаза ее были красными и опухшими от слез. – Мы нашли тебя на льду без сознания. Ты хоть понимаешь, что было бы, если бы мы тебя не хватились до утра!

– Я… простите, – с трудом совладал с языком Леша, пытаясь стряхнуть с себя остатки сна. Впечатления были еще слишком сильны, он не мог спокойно смотреть на окружающих.

– Ты чего, малой? – насторожился Каравакс.

– Да не пытайте вы его, ему отдохнуть надо, он в шоке! – выкрикнул кто-то из краи.

– Он в шоке?! Да мы тут чуть не поседели все! – огрызнулся Гораций.

– Достаточно, – произнесла Линда. Она посмотрела на Лешу с укором. – Ты действительно заставил нас всех понервничать. Ты даже себе не представляешь, какой опасности себя подверг. Что было бы, окажись Тени сильнее? А если бы тебя нашли Теневые? А они наверняка пытались!

Леша метнул на Линду испуганный взгляд.

– Правда?

– Уверена. Ослабевший человек на Улице ночью, кем бы он ни был, – легкая добыча! – Линда старалась сдерживаться, но у нее не очень получалось. – Но Небо тебя хранило. Если бы Город не предупредил нас… – Она помолчала, беря эмоции под контроль. – Но! Несмотря на всю неосознанность твоего побега, вынуждена признать, что ты неплохо справился.

Присутствующие в комнаты в едином порыве обернулись на Линду в недоумении. Линда пожала плечами.

– Чему вы так удивляетесь? Тень мертва, не так ли? Поединок один на один в столь юном возрасте – не все могут этим похвастаться.

– Так он же Путевод! – усмехнулся Каравакс.

Линда взглянула на него. И вдруг улыбнулась.

– Ну, теперь на все сто процентов.

Она направилась к выходу. В Лешину руку вдруг ткнулось что-то влажное. Он повернул голову и увидел Лето, пробившегося сквозь толпу. Пес положил морду на кровать и принялся лизать Лешины пальцы. Он по-прежнему был псом. Леша поймал взгляд Линды. Старая дама кивнула и удалилась. Она поняла, что произошло. И Леша улыбнулся в ответ: во всяком случае, теперь он точно самый настоящий Путевод.

– Завтра будешь отрабатывать за все наши мертвые нервные клетки, – усмехнулся Каравакс, выбивая из пачки сигарету. – Больше я глаз с тебя не спущу.

Каравакс не злился. Леша точно это знал. Все разошлись, а Каравакс, чиркая зажигалкой, отошел к окну.

– Как я сюда попал? – спросил Леша, приподнявшись на локте.

Каравакс глянул на него с прищуром.

– Магия, – выпустил он дым через нос. – Хунды принесли. Патруль как раз проходил мимо. Отдыхай давай!

Лето положил лапу на кровать и уложил голову поверх. Леша почесал его за ухом.

– Теперь у меня есть собственный хунд!

– Не брякни что-нибудь такое при Вагае, – прыснул Каравакс.

18

Усталость росла с каждым днем. И Женя была уверена, что причина – не в горячем предновогоднем сезоне, наступившем в курьерской службе много раньше, чем у всех остальных жителей мегаполиса. И даже не в учебе, которой Женя продолжала заниматься, несмотря на двенадцатичасовой рабочий день.

Было что-то еще, от чего не помогал даже крепкий сон, – Женя просыпалась все равно уставшей.

И это еще перестали звонить волонтеры. После всех уточнений, проверок близлежащих территорий, опросов и даже одного опознания, после которого медсестра и куратор поисков отпаивали Женю водкой в коридоре, поиски было решено прекратить.

– Полиция еще будет этим заниматься, – сказала пухлая девушка – куратор волонтеров с очень быстрыми движениями и взглядом, полным искреннего сочувствия. – Мальчик так давно пропал… Но вы не отчаивайтесь!

Кураторша вдруг порывисто обняла Женю, та смогла только коротко похлопать девушку в ответ по спине.

Настя встретила новость скептически.

– Не будут больше искать? – уточнила она, внимательно выслушав Женю, полулежавшую на кухонном столе.

– Да, сроки все вышли. Дальше, скорее всего, признают без вести пропавшим, – отозвалась Женя, настолько опустошенная, что даже мысль о племяннике была не в состоянии наполнить ее хотя бы тревогой. Не хотелось ничего, только продолжать лежать неподвижно.

– Ребенка – и без вести пропавшим? Да это же чушь! – стукнула чашкой по столу Настя.

Женя перевела на нее усталый взгляд.

– Так это работает.

Настя хотела было что-то еще возразить, но вид подруги переключил ее мысли.

– Совсем плохо? – заботливо осведомилась она.

– Как будто во мне что-то выключили, – потерла лицо рукой Женя, медленно разгибаясь на стуле.

По руке сполз браслет, с мелодичным стуком ударяясь о клепки на рубашке.

– Мамин? – кивнула на браслет подруга.

– Нет, это… – Женя была слишком измотана, чтобы придумывать какую-то историю, а потому просто призналась. – От Яра… Ярослава. Ну, помнишь, я рассказывала?

Настя изменилась в лице, и Женя тут же пожалела, что не нашла в себе сил на сочинительство. С подругой о таком вообще говорить было нельзя. Но Женя слишком поздно об этом вспомнила. Настя вдруг вся вытянулась, черты лица резко обострились – она словно мгновенно повзрослела на несколько десятков лет.

– Женя, это очень неправильно, – проговорила она, испепеляя браслет взглядом.

– Насть, ну чего ты! – застонала в ответ Женя. – Не начинай, ну ей-богу.

– Женя… – Настя медленно опустилась напротив подруги. – Женя, ты что, не понимаешь?

– Ну чего? – уткнулась носом в стол Женя, надеясь, что ее разбитый вид поможет избежать дальнейшего обсуждения.

Настя окинула Женю задумчивым взглядом – в ней боролись жалость и принципы.

– Такие подарки никогда не бывают просто так, – отвернувшись, проговорила она. – Ты прости, конечно…

– Насть, да это просто побрякушка! – Женя уткнулась лбом в стол. – Ну подарил, хотел вину загладить.

– Ты иногда очень умная, а иногда сама наивность. – Настя схватила Женю за руку. – Сама подумай, взрослый и явно богатый мужчина дарит тебе подарок! Это же обязательство!

– Насть, ради бога! – взмолилась Женя, но Настя только крепче сжала ее запястье.

– Надо вернуть, – твердо сказала она. – Пока не поздно! Неизвестно, чего он там себе уже успел надумать в обмен на этот браслет.

– Насть, ты хоть себя слышишь? – не верила своим ушам Женя.

Но Настю уже было не остановить. За следующие полчаса Жене пришлось выслушать сразу несколько поучительных историй о несчастных приезжих девушках, которых задарили подарками, а потом чуть ли не забрали в сексуальное рабство. Каждая история предварялась фразой «Ты, конечно, извини, что я тебя учу в такой тяжелый для тебя момент», от чего Жене хотелось выть. В какой-то момент она потеряла ход повествования и вскоре уже на автомате согласилась ехать возвращать браслет, лишь бы поток речей закончился.

– Поедем на такси, в таком виде тебе нельзя за руль! – заявила Настя, протягивая Жене ее телефон. – Но сначала предупреди этого твоего Ярослава!

Судя по тону, Настя заочно записала его в маньяки. Женя со вздохом написала Яру эсэмэску с просьбой о встрече. «Конечно, приезжайте, Евгения. Я в магазине. Что-то случилось?» – пришел ответ.

– Довольна? – Женя показала эсэмэску Насте.

– Напиши, что, как приедешь, расскажешь, – распорядилась Настя, застегивая куртку и ощущая себя если не спасительницей душ, то как минимум человеком редкого благородства.

Женя понимала, что подруга искренне хочет как лучше. А отвоевывать право на свое мнение у Жени не осталось никаких сил – голова была легкой, весь вес будто ушел в ноги. Отдельные звуки – хлопающая дверь, грохот лифта – были очень громкими, а другие, вроде шагов и голоса Насти, наоборот, приглушенными. Реальность стала условной: Жене казалось, что все происходит не по-настоящему, а потому не будет ничего страшного, если она перестанет придавать всему этому значение. Через пару морозных минут у подъезда Женя покорно села на заднее сиденье такси и почти мгновенно провалилась в сон. Настя разбудила ее, когда водитель парковал автомобиль возле входа на территорию бывшей фабрики.

Ярослав встретил девушек на пороге магазина. Его не смутили ни час визита, ни причина. Хозяин усадил девушек на диван, сварил им кофе, со спокойствием и даже пониманием выслушал Настю. Женя молча сидела рядом с подругой, вдруг заблиставшей невиданным красноречием. После короткого сна в такси ее только сильнее разморило: комната да и присутствующие расплывались, как мороженое в жару. Детали разговора попадали в одно ухо и тут же вылетали в другое. Жене удалось уловить и удержать в голове только самую суть: Настя вместо Жени просит Ярослава быть благоразумным, забрать дорогой подарок, который подруга просто не может принять, и ни на что не рассчитывать в дальнейшем. Настя деловито стащила с руки Жени браслет и положила его на стол – сама Женя смогла только виновато улыбнуться.

Реакция Ярослава была на удивление вежливой. Он покорно принял браслет и стал уверять Настю в чистоте своих намерений. Говорил о простом знаке симпатии, никак не предполагавшем каких-то обязательств, и о чем-то еще, что должно было успокоить бдительную подругу. Женя даже на миг представила на месте Насти свою маму – Ярослав бы неплохо справился с ролью объясняющегося любовника. «Всячески уважаю вашу дочь и вас, никак не думал оскорбить, люблю до гроба, прошу выдать за меня…» Женя улыбнулась: вот была бы картина!

И за фантазиями, наслоившимися на общую муть в сознании, не заметила, как тон разговора поменялся. Как ей показалось, внезапно. Из воплощения разгневанной добродетели Настя превратилась в улыбчивую и кокетливую школьницу, а Ярослав, легко ей подыгрывал. Они уже вовсю обсуждали Настину профессию, животных и необходимость заботиться о ближнем своем. И Женя вдруг заметила на лице подруги незнакомую улыбку. Внезапное осознание даже ее отрезвило. Во вновь обретшей четкость реальности Настя флиртовала с Ярославом. С присущим ей стеснением, с ожидаемой неловкостью – но это точно был флирт.

Женю так поразило увиденное, что она не смогла вмешаться в разговор – только продолжала смотреть на подругу, заливающуюся румянцем. Было в этом что-то неестественное, даже неправильное. Но Женя не позволила себе об этом думать – она необъективна, ведь она устала, пропустила часть разговора, да и Ярослав…

В кармане зазвонил телефон.

– Простите… – Женя выскользнула к двери магазина, приняла вызов и зачем-то прикрыла динамик рукой.

– Алло?

– Это Евгения? – сквозь помехи прорвался голос с акцентом.

– Да, кто это? – спросила Женя и повторила свой вопрос еще несколько раз, так как собеседник постоянно «пропадал».

– Мне ваш номер… волонтеры… уже не ищут, и я… Я знаю про мальчика! – вдруг, молнией пронзив помехи, раздалась фраза на том конце.

– Леша?.. – Сердце Жени подпрыгнуло.

– Жень, что там? – Настя все же отвлеклась от беседы. И теперь они с Ярославом смотрели на нее выжидающе. – Ты белая вся!

– Звонит человек. – Женя сделала паузу, слушая собеседника. – Говорит, что был знаком с Андреем, и они с Лешей виделись… – Услышав срок, Женя поникла. – Полтора месяца назад… Простите, мне жаль вас огорчать, но Андрей погиб. Леши с ним не было.

Собеседник помолчал, а потом что-то долго и обстоятельно объяснял Жене. И, судя по тому, как ее лицо посветлело, в его словах было нечто обнадеживающее. Настя внимательно следила за реакцией подруги, чувствуя, как быстро бьется ее собственное сердце. Не только из-за происходивших событий. Ее обволакивало странное, ранее неизведанное чувство приятной теплой пустоты. Такое с ней было, когда она выходила из душа, принятого после знойного дня. Ощущение обновления и освобождения. И все это после короткого разговора с человеком, которого она видит в первый раз жизни, к которому, вообще-то, ехала ругаться. Но в Ярославе было что-то, что ее сразило. Внешность? Обходительность? Манеры? Знающая все о любви по книгам и практически ничего по жизни, Настя решила, что это любовь с первого взгляда. Все сходилось: трепет, горящие щеки, особенный взгляд. Да и разум точно, как в книгах, сопротивлялся недолго. Настя бросила короткий взгляд на Ярослава и заметила, как тот спешно отвел взгляд от нее на Женю, как раз закончившую разговаривать.

– Этот мужчина довольно хорошо знал Лешу и Андрея. – Женя сунула телефон в карман. – Говорит, что учил Лешу выживать на улице, и тот вполне может прятаться в каком-нибудь безопасном месте. Думаю, нам надо к нему съездить, вдруг расскажет что-нибудь полезное или посоветует, где еще стоит поискать.

– Вы кого-то потеряли, Евгения? – тактично поинтересовался Ярослав.

– Ой, простите! – Женя шумно выдохнула. – Ярослав, извините, это… семейные проблемы. Простите, что я так…

Мужчина покачал головой.

– Отнюдь. Может, я могу чем-то помочь?

– Ну что вы! – неловко улыбнулась Женя.

– Женя ищет племянника, он пропал пару месяцев назад, – рассказала Настя, сама не зная зачем. Женя метнула на подругу недоуменный взгляд.

– Какое горе, – отодвинулся от стола Ярослав, абсолютно не изменившись в лице. – Сколько лет племяннику?

– Будет двенадцать… – Женя провела рукой по лицу, мысленно выстраивая маршрут до адреса, который назвал мужчина.

– Волонтеры искали, но не нашли, – снова пояснила Настя.

Ярослав сочувственно покивал. Настя достала свой телефон и нашла там фотографию, которую в начале поисков ей скинула Женя.

– Вот, бедный мальчик. Тут он, правда, маленький. Сколько, Жень?

Женя поджала губы, надеясь, что ее красноречивый взгляд убедит подругу перестать выдавать личную информацию. Почему-то Жене не нравилась идея настолько глубоко посвящать Ярослава в свою личную жизнь.

Мужчина осторожно взял телефон.

– Седой. – Во взгляде Ярослава что-то изменилось. Женя не смогла точно уловить, что это было, но ей не понравилась эта перемена, и она забрала телефон.

– Да, редкий генетический сбой. – Женя вручила Насте телефон, удивившейся резкости подруги.

– Поедете разговаривать со свидетелем? – В голосе Ярослава появилось напряжение.

Женя кивнула, проверяя в навигаторе пробки.

– Одна?

– Не одна, со мной! – заявила Настя и резко обернулась на подругу.

Женя хотела было возразить, но только вздохнула и снова уставилась в навигатор. Ехать одной ей действительно не хотелось.

– Две девушки поедут неизвестно к кому под вечер? – Ярослав решительно встал. – Это невозможно. Я вас провожу.

– Ярослав, не нужно! – настойчиво, но, как могла, вежливо сказала Женя.

– Глупости. – Ярослав схватил со стула пиджак и принялся шарить по столу. – Сейчас найду ключи – довезу вас.

– Ярослав, правда, не стоит, мы справимся.

Женя сделала шаг к двери, Ярослав метнул на нее взгляд. И в этом взгляде читалась такая злоба, Женю обжег такой заряд ненависти, что та невольно отпрянула назад.

Тяжелая пауза продлилась всего пару мгновений, хозяин магазина вдруг вытянул губы в улыбке, уронил пиджак на место.

– Ну конечно. Простите мне мое рвение, я воспитан в другое время, и нас учили, что девушек надо защищать, даже если они очень против… – Ярослав неловко усмехнулся. – Прошу, напишите мне, как все пройдет. Или если что-то пройдет не так. Обещаете?

– Конечно! – охотно согласилась Настя, не успевшая уловить никаких изменений в Ярославе или Жене.

– Конечно, – чуть менее уверено ответила Женя. – Всего доброго, Ярослав.

– Всего доброго, – прозвенели напряженные струны в его голосе.

* * *

По адресу, названному собеседником, оказались заброшенные гаражи.

– Невесело, – разглядывая ржавые ракушки в лобовое стекло, вздохнула Женя.

Она настояла на том, чтобы вернуться за машиной и добираться до звонившего на своем транспорте.

– Так никаких денег на такси не хватит! – заявила она.

Деньги им действительно удалось сэкономить, в отличие от нервов. Даже для Москвы то количество аварий, которые Женя наблюдала по пути, и попыток столкновений, от которых пару раз увернулась лишь чудом, было слишком большим. Словно все водители давно копили обиду и наконец решили поквитаться друг с другом. Гудение клаксонов перебивалось матом, не уступившие дорогу врезались в желавших побыстрее выбраться из образовавшихся пробок. Люди кидались друг на друга прямо с водительских сидений. Женя подумала, что не у одной нее последняя неделя выдалась не очень. И теперь, после всего этого дорожного ада, ей меньше всего хотелось вляпаться в какую-нибудь историю тут, в гаражах.

– Может, Ярослав прав? Зря мы сюда только вдвоем приехали, – рассматривая гаражи, сказала Настя.

– Кстати, о Ярославе. – Женя посмотрела на подругу. – Поговорим?

Настя не стала притворяться, будто не понимает, о чем речь.

– Жень, я не знаю, – честно начала она, заламывая руки. – Со мной такого раньше никогда не было. Я просто… Я не знаю, Жень! Меня будто какой-то волной накрыло, я просто посмотрела на него, долго так. А он на меня. И все, я пропала! Понимаешь?

Настя с надеждой глянула на Женю. Та со вздохом оперлась на руль.

– Ну ты даешь! – улыбнулась Женя.

Ругаться с Настей не было никакого желания. Да и смысла. Во многом подруга была вполне взрослой и самостоятельной. Пошла наперекор родителям и поступила учиться на ветеринара, а не на филолога, как те ее уговаривали. Переехала в незнакомый город, устроилась тут. Но иногда Настя демонстрировала пробелы знаний в тех областях, которые Жене казались очевидными. И тогда вместо умудренной опытом Насти появлялся наивный доверчивый ребенок, который не знает базовых вещей и охотно верит всему, что ему говорят и показывают. Но пристыдить его за это было невозможно. Женю лишь беспокоило, имеет ли она право восполнять эти пробелы, ведь не факт, что ее точка зрения правильная. Может, нужно оставить все как есть, чтобы Настя разобралась сама?

В окно осторожно постучали. У водительской двери стоял маленький интеллигентного вида старичок.

– Евгения? – раздался тот самый голос с акцентом. – Это я вам звонил!

Настя вдруг схватила Женю за плечо.

– Это же Дерсу! – прошипела она, уставившись выпученными глазами на старика. – Бомж-блогер с уличными животными! Помнишь, я показывала видео?

– Да? – Даже Женин мысленный органайзер не вмещал того количества роликов с животными, что за все время их сожительства показывала Настя. – Ладно, поверю тебе на слово.

Женя вылезла из машины.

– Здравствуйте, Дерсу.

– Здравствуйте! – Настя выпрыгнула следом. – А я вас знаю, я ваш подписчик!

Старик улыбнулся.

– Очень люблю ваш канал! Жалко только, что давно не было нового.

– Извините, с этим вот в последнее время сложно.

Улыбка стала более сдержанной. Настя хотела спросить о подробностях, но постеснялась.

– У нас тут небогато. – Старик обернулся на гаражи. – Но зато тепло, тихо и не обижает никто. Вы не бойтесь, вас тоже никто не обидит.

Старик производил удивительно надежное впечатление. Да и, кажется, Настя не ошиблась – пока они шли к нужному гаражу, девушка вовсю обсуждала с ним предыдущие ролики. Но Женя все-таки отправила эсэмэску Русику с указанием точного адреса гаражей, описанием места и просьбой набрать ей через час. «Если не возьму трубку, сможешь за мной заехать? Пожалуйста. Это очень важно», – добавила она.

«Без проблем», – только и написал Русик.

Дерсу заметно хромал. При каждом шаге он чуть расставлял руки и переставлял ногу так, словно пробирался через сугроб.

– Вы не обращайте внимания. Старость, она такая, – глянул на девушек старик.

За дверью гаража Женя ожидала увидеть что угодно, но только не стеллажи, ломящиеся от книг. В углу даже обнаружилась приличного вида бабушка, увлеченно изучавшая текст темно-зеленого томика с помощью ручной лупы.

До вошедших ей не было никакого дела.

– У вас еще и своя библиотека! – воскликнула Настя, горящими глазами обшаривая полки.

Дерсу сделал пригласительный жест рукой, и Настя метнулась к книгам.

Пока она с детским любопытством изучала корешки, Дерсу рассказывал Жене, как приютил Андрея с сыном, как пытался им помочь, но, к своему глубокому сожалению, так и не смог.

– Смышленый парень ваш племянник. – Дерсу залил кипятком пакетик, лежавший на дне одноразовой кружки. Женя всегда опасалась таких, ручка казалось слишком маленькой, и каждый раз девушка боялась, что та надломится и кипяток ошпарит колени или руки. Дерсу поставил чашку перед Женей. – Про блог – это его идея была.

– Судя по вашим рассказам, он вообще молодец.

Женя из вежливости пригубила чай. Было приятно и одновременно странно слушать такое про племянника. Женя его не знала. Но с каждой историей, с каждым комплиментом из простого лица на фотографии и чувства семейного долга Леша вырастал в живого и интересного человека, с которым ей действительно захотелось познакомиться.

– Надеюсь, что с ним все в порядке.

– В порядке. – В голосе Дерсу не было ни капли сомнения. – Я советовал ему пару мест в свое время, где можно укрыться. Но это далеко, а я вот, сами видите… – Старик взглядом указал на ноги. – С тех пор, как они ушли, так вот и…

– Женя! – раздался Настин голос из-за полок. – Иди сюда! Смотри, какой кот!

– Это она моего Рыжика нашла, – усмехнулся Дерсу.

– Простите, она действительно очень любит животных. – Женя пошла на голос Насти. – Ну, чего у тебя?

– Ты только погляди!

Настины глаза сияли. Она, как герой мюзикла, обеими руками указывала на продавленный матрас, застеленный простыней в звездочку. Но на ней был не кот. Перед собой Женя видела рыжеволосого мужчину. Торс крест-накрест замотан бинтами, на руках – подживающие ссадины, единственный желтый глаз внимательно смотрел на Женю. Мужчина не двигался.

Женя от изумления потеряла дар речи.

– Ну разве не прелесть! – как ни в чем ни бывало, проворковала Настя. – Такой боевой котяра, ты посмотри на него!

И Женя поняла: вот оно, опять. Настя видит животное. Кота. А она, Женя, видит человека. И прежде чем Женино сознание окончательно отказалось воспринимать происходящее, «кот» подался вперед к девушке и прошипел:

– Нет, тебе не кажется. Молчи.

– Ты ему нравишься! – улыбнулась Женя и погладила замяукавшего кота по голове. – Кто тут такой разговорчивый!

– Извините, Дерсу… – Женя прокашлялась, слова застревали в пересохшем горле. – А откуда он у вас?

– Да приполз тут. Я его и раньше видел. Захаживал, бывало, ко мне. С одним парнем. Его вот, кстати, давно не встречал. – Дерсу облокотился на стеллаж. – А тут из гаража выхожу, смотрю – кот лежит. Весь в крови. Подрал кто-то. Ну, вот с тех пор и отлеживается у меня.

Женя буквально слышала, как в голове Насти созрело решение. И не успела Женя открыть рот, как подруга выпалила:

– Я могу о нем позаботиться!

Женя бросила взгляд на перебинтованного мужчину. Тот невозмутимо положил руку на Настино колено, глядя на Женю чуть ли не с вызовом.

– Я смогу за ним ухаживать, я же ветеринар! Ну, будущий, но я много знаю!

Глаза Насти горели, она смотрела то на Дерсу, то на Женю в поисках поддержки. Женя же так растерялась, что пропустила момент, когда Дерсу согласился отдать Насте кота.

– Тебе же нужен дом, да, Рыжик? – подмигнул коту Дерсу.

– С хозяйкой я поговорю! – заверила Настя Женю, которая ее не слушала, безотрывно глядя на рыжего мужчину.

– Объясню, – сказал тот тихо, так же внимательно рассматривая Женю. – Но сначала уйдем отсюда.

19

Над панелькой столбом клубился черный дым. Бушевавшее внутри здания пламя, точно оборонявшийся в осаде воин, выбрасывало в окно рыжие пики и ревело, как загнанный в угол зверь, угрожая убить любого, кто приблизится. Но это не останавливало добровольцев, прорывавшихся сквозь жар с ведрами воды, в наскоро сооруженных повязках на лицах, покрытых сажей и потом, который прочертил белые дорожки на черных плечах и лицах.

В основном – жильцы дома. Одни пытались потушить пожар, разгоревшийся в квартире на первом этаже, другие вытаскивали из нее и соседних квартир вещи, которые еще можно было спасти. Но главное, что пытались спасти добровольцы, – клетки с животными.

– Неси еще воды, сюда! – раздавались голоса.

– Где ж пожарные?

– Так двух минут не прошло, только позвонили! Едут!

– Ух как полыхнуло!

– А где ж хозяйка?

Хозяйка была рядом. Заплаканная, растрепанная, в перекошенной одежде. Дрожащими руками водила по клеткам-переноскам, вытащенным из квартиры добровольцами. В них истошно орали перепуганные кеди – будущие Домашние.

– Тихо, тихо, хорошие, тихо… – все повторяла и повторяла женщина, стеклянными глазами глядя перед собой. Едва ли она понимала, что произошло.

Майя и Мавити, сидевшие неподалеку, все понимали.

– Еще одна передержка. Еще одно нападение. Четвертое за пару месяцев… – Мавити нервно точил когти о землю.

– Хорошо, что хунды прибыли быстро, – отозвалась Майя.

Псы действительно прибыли, как только начался пожар. И принялись помогать людям – пробирались сквозь завалы горящих вещей, подавали людям знак, где еще остались клетки с кошками. Должно быть, все решили, что псы жили у сердобольной женщины вместе с кошками, потому и помогают. В любом случае их присутствие и действия ни у кого не вызывали удивления.

Выбравшийся из здания очередной доброволец поставил на землю еще две клетки с орущими сиамцами. Ему подали ведро он облился водой и поспешил обратно.

– Еще несколько. Успеем! – бросил он.

– Ей, говорят, угрожали… – шептались две женщины, помогая расставить клетки. – У нее же там целый зверинец был. Мол, воняло. Да сроду не воняло!

– Она же им как мамочка, все добрые руки искала, а он! Изверг.

Майя нервно ударила хвостом по земле. Хуже. Не изверг. Незванец. Окончательно потерявший связь с реальностью, доведенный Тенями до исступления. Тени хорошо это умели. Находили в слабовольных, ослабших, страдающих людях крючки, за которые можно было зацепиться – накопленные обиды, затаенную злобу, невысказанные претензии, комплексы, тяжелую депрессию, – и не отпускали, пока жертвы не срывались и не набрасывались на обидчика с ножом, не устраивали какой-нибудь погром или не выбрасывались из окна. Кому-то требовались годы, кому-то месяцы, чтобы переступить черту. Какая история была за плечами этого незванца, Майя не знала. Да это было и не так важно, как найти его. Он исчез сразу, как начался пожар, а часть хундов и несколько кеди отправились его искать.

Майя рассматривала клетки, стараясь не дать воли жалости. После таких событий Хранители становились особенно уязвимыми. Страх прекрасно работал как катализатор. Любой напуганный Хранитель мог, так же, как и человек, перейти на сторону Теневых.

Майя высматривала признаки скверны, но пока, по счастью, не находила.

Толпа ахнула – огромный бурый пес вытащил из горящего дома человека без сознания. Спасатель пробыл внутри слишком долго, видимо, надышался дыма. К нему бросились с водой и мокрыми полотенцами. Тот закашлял, завозился на земле.

– Все, всех вынесли! – прохрипел он.

Пес, пользуясь тем, что все внимание переключилось на человека, отбежал к Майе.

– Эдак мы не набегаемся, – сообщил Вагай, отряхиваясь. – Надо делать что-то, нельзя же вот так! Давненько такого разгула Теней не было!

– Путевод еще слаб, – прекрасно понимая, куда ведет хунд, ответила Майя. – Но он быстро учится и скоро возьмется за дело. Тогда все наладится.

Вагай покачал головой.

– Скорее бы уж. А то и без Города так остаться можно, пока он учится.

– Спасибо за то, что позвал своих солдат помочь. – Майя убедительно посмотрела на Вагая.

Тот цыкнул, переступив с одной лапы на другую, и отошел.

– Может, в семью их заберем? Обратно? – спросил Мавити.

Майя кивнула.

– Дождемся удачного момента.

Мавити обвел взглядом пятнадцать клеток.

– Сколько будущих Домашних, – вздохнул кот. – Дай Небо, половина оклемается и сможет снова верить людям. Такими темпами не из кого будет домашних Хранителей растить…

Во двор под вой сирены въехала алая машина, с нее на ходу спрыгивали люди в касках. Майя посмотрела на Мавити.

– Сейчас.

Мавити кивнул. И, «перекидываясь на бегу», метнулся к клеткам. Миг – и дверцы распахнулись, а перепуганные кеди бросились врассыпную. Все, кроме двух серых котов. Те подошли к заметавшейся в ужасе хозяйке и стали проситься на руки.

Майя видела, как кеди-близнецы обняли расплакавшуюся и сползшую на землю женщину с двух сторон.

– Этих оставим. Они нашли своего человека.

Майя плотнее запахнула белое пальто и пошла прочь.

* * *

Лето тогда выдалось холодным. Утром шел дождь, подозрительно похожий на снег. Борис шел впереди – капюшон толстовки натянут на кепку, руки глубоко в карманах косухи, ворот поднят.

Майя шла за ним и сверлила его спину взглядом. В глубине души она надеялась, что Борис почувствует и обернется. И тогда она выскажет ему все, что думает. Нельзя было принимать такое важное решение без ее ведома: с чего он вообще взял, что имеет право за нее решать, ведь это ее жизнь! Но Борис не оборачивался, и это злило Майю еще больше.

Наконец она не выдержала.

– Я не собираюсь быть Домашней! – выкрикнула она, остановившись посреди дороги. – Бегать за бантиком, развлекая человека?! Какой в этом смысл!

Борис остановился, но не обернулся.

– Глупая. Быть не просто Хранителем, а Хранителем Своего Человека – лучшее, что с тобой может случиться в этой жизни.

– Не все люди стоят того, чтобы их защищать! Вдруг мой окажется злым? Вдруг будет меня бить? – упорствовала Майя.

– Он не злой, – коротко вздохнул Борис.

– Пожалуйста! – отчаянно выкрикнула Майя, и рыжий кот наконец обернулся. – Я хочу остаться в семье, – тихо добавила она.

Она скучала по своей одежде, по своим многочисленным серьгам, ее бесило белое пальто и дурацкая новая стрижка. И ей было страшно. Очень страшно: впереди ее ждала полная неизвестность, в которую ее кидал собственный отец.

– Так будет лучше. Со временем ты поймешь, насколько это важно. Может, даже скажешь мне спасибо.

Прозрачная слякоть снова зачавкала под ботинками Бориса. Майя не сдвинулась с места.

– Это все из-за Путевода, да? – Сквозь слова девушки сквозила горечь. – Я хуже, чем он? Не настолько стараюсь, не настолько слушаюсь?

– Майя…

В тоне Бориса читалось предупреждение: остановись, пока не зашла слишком далеко. Но Майя намерено проигнорировала это.

– Его скоро не станет, – холодно сказала она. – Ты тратишь свое время и силы на того, кто уходит, это глупо.

Борис резко обернулся к Майе. Сделал к ней шаг, но передумал. Одернул воротник и зашагал дальше.

Майе ничего не оставалось, как побрести следом. Она знала, что перегнула палку. Но она надеялась, что это вызовет отца, в последнее время все реже обсуждавшего с ней дела и планы, на откровенный разговор. Не вышло – и на смену отчаянию пришли угрызения совести. Она решила извиниться, но слова почему-то застряли в горле, а потому она просто молча продолжила следовать за Борисом.

Они остановились у черного забора, окружавшего высотное здание темно-фиолетового цвета. Из-за швов между панелями и странного решения архитектора сделать вертикальные выступы между окнами казалось, что дом – это аккуратно составленные коробки. Верхние этажи терялись за низко висевшими облаками.

Майя мельком взглянула на Дом. Много Мрака. Но и много человеческого тепла. Здесь жили разные семьи, у многих, судя по ощущениям, были домашние Хранители. Но Майю это повергало в еще большее уныние. Дом готовился «уснуть», это чувствовалось по его размеренному ритму, затухающей вибрации от стен. Сон ему прописали люди, как и многим другим Домам в Городе. Среди Хранителей об этом было много разговоров – новые Дома, строящиеся неподалеку от старых, у многих вызывали опасения. «Ненадежные» и «не приживутся» были самыми частыми словами в таких дискуссиях.

– Почти пришли, – сообщил Борис и «перекинулся».

Майя молча последовала его примеру. Теперь уже большой рыжий кот и миниатюрная белая кошечка бежали вдоль по тротуару.

У калитки в заборе, украшенной большой табличкой «Не парковаться», Бориса и Майю встретил старичок. Майя знала о нем только из рассказов других кеди – он сделал библиотеку у себя в гараже, а еще подкармливал Хранителей. Завидев Бориса, старичок помахал ему рукой.

– Ну, здравствуй, Рыжик, что, привел свою подружку? – улыбнулся он.

Борис молча обернулся на Майю. Та ничего не сказала.

– А где же твой человек? – Дерсу оглянулся. – Ты без него, что ли, пришел?

Старичок наверняка имел в виду Путевода. Они с Борисом часто бродили по Городу вместе, что заставляло Майю ненавидеть Путевода еще больше. Она никогда бы не сказала этого прямо, но с того момента, как тот появился на теплотрассе после собрания Совета, поняла: они не поладят. Путеводу было едва за двадцать, тщедушный, сутулый, с выраженными венами на руках, всегда в капюшоне, прятавшем коротко стриженную рыжую голову. Говорил он мало, больше играл на гитаре, которую принес с собой. Часто болел, но никогда не жаловался. Он чем-то походил на Бориса, который быстро к тому проникся. Майя не ожидала такого от Бориса – столь явное проявление симпатии было ему не свойственно. Рядом с Путеводом Борис менялся. Становился разговорчив, даже иногда позволял себе улыбку и смех. Он лично учил Путевода слушать Город, что тому с его даром видеть Дома насквозь давалось легко. Благодаря Дару за год Хранители нашли несколько Мертвых Домов, хорошо прятавшихся за фасадами других строений, чем изрядно подпортили жизнь Теневым. Нашли и некоторые их тайники с Голодными Вещами – теми, что, попадая к обычным людям, тянули из них силы и кормили ими Теневых.

Майя понимала, что Путевод действительно приносит пользу. Но не могла ему простить, что из-за него отец с каждым днем от нее отдалялся. Все попытки поговорить об этом приводили к тому же, к чему и сегодня: Борис замолкал и уходил, оставляя Майю наедине с терзаниями.

– Ну что, пойдем, познакомлю тебя, Беленькая! – улыбнулся старик.

Майя с последней надеждой посмотрела на Бориса, ждала, что тот хотя бы что-нибудь скажет. Но Борис молча смотрел на дочь. Тогда Майя ушла за старичком, не оборачиваясь.

Человек, к которому ее привел старичок, действительно не был злым. Даже наоборот, слишком хорошим, придраться не к чему. Жил скромно – в однокомнатной квартире было только самое необходимое. Выделялась на этом фоне только коллекция книг, упакованных в коробки для предстоящего переезда. А также позолоченные дощечки с изображениями людей. Майю удивляло, что все люди на них примерно одинаковые, и поначалу она решила, что это просто картины. Но мужчина часто обращался к ним, зажигал свечи, тихо шепча себе что-то под нос. И Майя поняла: они – нечто большее для людей, возможно, даже нечто сакральное. Как Небо для Хранителей.

Майю человек не обижал даже несмотря на то, что она без зазрения совести вымещала на нем всю свою обиду. Прощал ей и подранные обои, и испорченную мебель, и вопли по ночам.

Приговаривал, гладя ее по спине:

– Потерпи, маленькая, знаю, тяжело на новом месте. Но мы с тобой скоро начнем новую жизнь – для меня там тоже будет новое место. Может, на этом фоне и поладим, как думаешь?

Это выводило кеди из себя, и она принималась с удвоенной силой громить квартиру. Однажды, когда старичок готовил ужин, а на столе уже стояла посуда, Майя, недолго думая, запрыгнула на столешницу и принялась скидывать тарелки. С громким звоном они, ударившись о пол, разлетались на осколки. Следом полетели чашки и корзинка с нарезанным хлебом. Человек показался в комнате: на лице замер ужас. Майя была довольна собой. Она была уверена, сейчас он наконец начнет ругаться, может, даже ее выгонит, и она сможет вернуться домой, в семью. Но мужчина не стал ругаться.

Старик опустился рядом со столом и из всего, что оказалось на полу, поднял только кусочки хлеба.

– Маленькая, я понимаю, что тебе плохо, – заговорил он, бережно опуская хлеб на уцелевшую на столе тарелку. – Но хлеб ни в коем случае нельзя бросать на пол. Ни в коем случае, маленькая.

Что-то было в его голосе, в его словах. Майя не могла понять наверняка, но дело было явно не в том, что хлеб – это еда. Хлеб был чем-то еще, чем-то большим. Впервые с момента своего прибытия Майе стало совестно. А ее человек в тот день впервые увидел, как его не слишком покладистая питомица ластится к нему, просится на руки. И впервые почувствовал, как боль в запястьях и коленях, преследовавшая его уже долгие годы, ушла без лекарств.

* * *

– Майя, ты тут?

Леша был озадачен: Майя сегодня была особенно неразговорчивой, погруженной в себя. «Должно быть, из-за пожара», – думал мальчик и старался не лезть. Но Майя молчала уже десять минут, глядя куда-то вдаль. И явно не слышала, как Леша восторженно рассказывал ей о только что проведенной беседе со старинным магазином чая.

– Что? – опомнилась кошка. – Да. Извини. Сегодня был тяжелый день.

– Может, тогда домой?

Леше нравилось называть Театр домом. Это звучало очень тепло. Услышав про Дом, Лето, увязавшийся за Лешей на занятие, радостно завилял хвостом.

– Да. Пожалуй, хватит на сегодня. Пойдем домой.

К обращению на «ты» девушка все еще привыкала, несмотря на то, что сама же и предложила его. Но и к первоначальному решению – игнорировать, чтобы только не начать ненавидеть, – вернуться уже не получалось. И Майя поймала себя на мысли, что этому рада.

Леша настоял, чтобы в Театр они вернулись через дворы.

– Интересно смотреть не только на лица Домов, но и на то, что они за ними прячут, – заявил он.

Было еще не слишком поздно, вечер только начинал затемнять Небо, и Майя согласилась.

Пройдя под аркой, прикрытой одной створкой ворот, Леша остановился. Он смотрел на баки, стоявшие у Дома напротив. В них шарилась одинокая маленькая фигурка.

– Кажется… это ребенок!

В последний раз он играл с детьми как будто в прошлой жизни. А тут такая удача! Перед ним был мальчик, возможно, находившийся в такой же ситуации, как он сам. Потенциальный друг!

– Можно познакомиться?

Майя смерила мальчика у баков скептическим взглядом. Идея ей не понравилась, но запрещать Путеводу общаться с себе подобными было глупо.

– Только следи за тем, что говоришь, – многозначительно произнесла она.

Леша воспринял это как согласие и, поманив за собой Лето, уверенно двинулся к бакам.

Мальчик у баков, на вид – Лешиного возраста, сосредоточенно перебирал пакеты. Но, вопреки Лешиному предположению, вряд ли был бездомным. На нем была хорошая чистая одежда. Это немного разочаровало Лешу, но отступать сейчас уже было глупо.

– Что ты делаешь?

Мальчик резко обернулся. Он выглядел испуганным, но, увидев Лешу, изменился в лице. Придирчиво осмотрел его с головы до ног.

– Ты чего, из цирка сбежала?

– Нет. И я не девчонка, – скрестил руки на груди Леша.

– А чего волосы как у девчонки? – нахмурился мальчик.

Леша пожал плечами – ему нравилась длина его волос. Мальчик отмахнулся и вернулся к пакетам, напустив на себя очень важный вид, что только подстегнуло Лешино любопытство.

– Что ты ищешь? – Он подошел ближе и с интересом заглянул в контейнер через его плечо. – В центре полезные вещи выбрасывают под вечер!

Мальчик как-то странно посмотрел на Лешу, тот не понял почему, но решил, что, видимо, сказал что-то лишнее.

– Ну… – кашлянул Леша, – в любом случае, что ты ищешь?

Мальчик подумал и нырнул рукой в карман.

– Мне нужны вот такие. – Мальчик показал Леше желтую крышечку от пластиковой бутылки.

Леша недоуменно окинул взглядом содержимое бака – в нем было полно бутылок с желтыми крышечками.

– Так чего их искать? Вон их сколько!

– Обычных – может быть. – Мальчик сунул крышечку обратно в карман. – А таких – совсем мало! У них внутри специальные картинки. Мне нужно собрать пять с пальмами.

– Зачем? – склонил голову на бок Леша.

– А затем! – Мальчик вернулся к баку. – Если соберу, мамка с отцом на море поедут. Будут отдыхать, как по телевизору показывают, понял?

– Не очень, – признался Леша.

– Дурак потому что! – огрызнулся мальчик.

Лешу задели слова собеседника, но любопытство было слишком велико.

– И что, они есть только в мусорках, эти твои крышечки?

– Еще в магазине на бутылках, но для этого их купить надо, и то не будешь знать, повезет или нет. У меня нет столько денег, чтобы их все проверить!

– И тебе прямо очень надо их родителям подарить?

– Не их, балда, их я обменяю в специальном месте на путевку. И вот ее и подарю.

– На море?

– Да, на море! Слушай, не помогаешь – так хотя бы не мешай!

– Извини.

Леша обернулся на Лето. Тот заскулил, всем своим видом показывая, что стоит уйти.

Мальчик поднял голову.

– Это твой? – с долей зависти в голосе спросил он.

– Мой, – не без гордости ответил Леша. – Лето. А я Леша, кстати. А ты?

Мальчик помедлил.

– Дима, – наконец представился он.

– Вот что, Дима. Я помогу с крышечками, – подумав, решил Леша. В голове у него уже созрел простой план. – Ты сможешь завтра сюда прийти в это же время?

Дима недоверчиво покосился на Лешу.

– Я правда могу помочь! – заверил Леша.

Дима поколебался, но все-таки кивнул.

Леша подпрыгнул.

– Отлично! Тогда до завтра!

И Леша побежал обратно к Майе, оставив Диму недоумевать в одиночестве.

– Мне срочно нужно в Театр! – на бегу выкрикнул он.

– Что вдруг за спешка? – возмутилась Майя, но Леша уже миновал ее, и девушке пришлось, «перекинувшись», бежать следом, чтобы не отстать.

– Мне кажется, сбегая от собеседника, другом ты ему не станешь! – заметила она на бегу.

– Мы обязательно станем друзьями, вот увидишь! – выпалил Леша, которого уже захватила очередная потрясающая идея.

Но на этот раз он был уверен, что все пройдет без рисков и осложнений. На этот раз он будет делать что-то на самом деле полезное!

20

Настя без сомнения была ветеринаром от бога. Она управлялась с обработкой ран и бинтованием с такой грацией и легкостью, что Женя невольно засмотрелась. Теперь рыжий кот и для Жени был рыжим котом. Он обратился им еще у гаражей, когда они с Дерсу прощались, обещая проверить все названные им адреса прямо завтра с утра. Обратился, точно как девушка на складе.

– Уже темнеет, начну, как только рассветет, – сказала Женя, краем глаза наблюдая, как Настя размещает на заднем сиденье коробку с вполне обычным рыжим котом.

– Конечно! И обязательно расскажите, как ваши успехи. Номер у вас остался? Просто позвоните мне, хорошо? Я буду тут.

Женя заверила, что так и сделает.

Всю дорогу до дома Женя поглядывала на заднее сиденье. Обычный кот спокойно лежал на дне коробки, позволяя сидевшей рядом Насте себя гладить. Теперь Жене не терпелось добраться до дома, чтобы поговорить со странным существом. Когда они добрались до дома, миновав очередные несколько заторов на дорогах, Настя усадила кота на стол на кухне и принялась менять ему повязки. И это он тоже перенес с потрясающим спокойствием.

– Героический парень, да? – улыбнулась Настя, закрепляя эластичный бинт на передней лапе.

Женя хмыкнула и сделала большой глоток кофе.

– Вот и все, – Настя быстро собрала бинты и мази в аптечку. – Теперь надо поспать, а то завтра вставать рано.

– Насть, ты совершенно не обязана со мной ездить, – отставила чашку Женя.

– Вот еще! Мы же не чужие друг другу! Все в порядке, Жень.

Настя вышла из кухни, Женя видела, как она направляется в ванную, где на специальной полке хранила все свои ветеринарные принадлежности.

– Эй, – раздался со стола низкий голос. На столе снова был не кот, а рыжеволосый мужчина. Он сидел на столе, скрестив ноги, и испепелял взглядом шарахнувшуюся в сторону Женю. – Не пускай ее сюда. И мы поговорим.

– Там Рыжик мяучит? – выглянула Настя из ванной.

Женя с трудом собралась с мыслями.

– Да, но все нормально, – как можно спокойнее произнесла девушка. – Он просто бинты попытался стянуть. Я не дала!

Настю ответ удовлетворил, она снова исчезла в ванной.

– Слушай, Насть, может, его в гостиную перенести? Чего он на кухне лежать будет?

Женя обернулась на мужчину, тот кивнул.

– А ты сможешь? – раздалось из ванной.

– Да. Я осторожно!

– Хорошо! Устрой его там как-нибудь! Я пока тогда быстренько в душ, хорошо?

В ванной зашумела вода. Мужчина спустил ноги и слез со стола.

– Сам дойду.

И он поковылял в гостиную. Босые изрезанные ноги ступали по паркету по-кошачьи беззвучно.

– Так. У нас есть около получаса. – Женя последовала за ним и прикрыла за собой дверь в гостиную.

– Она так и так видит во мне кота. Главное, чтобы наш диалог не услышала, – замучаешься объяснять. – Мужчина устроился на кресле, подобрав ноги на сиденье, достал из кармана джинсов зубочистку и принялся крутить между пальцев. – Тебя как зовут?

– Женя.

– Хорошее имя. Я Борис. Легко запомнить. – Мужчина окинул девушку сосредоточенным взглядом. – Предположу, ты такое видишь не в первый раз.

Женя помотала головой, медленно пододвинув стул и сев напротив.

– Кого еще видела?

– Крысу, – неуверенно ответила Женя.

– Шушу, – поправил Борис. – Крыса – человеческое слово. Мы их зовем шушу.

– Кто «мы»? – все еще не веря в реальность происходящего, спросила Женя.

Но ответы не только не сделали происходящее более реальным. С каждым словом Бориса Женя все больше убеждалась, что это какое-то наваждение и ей точно нужно провериться у врача. Город живой. Хранители, которые заботятся о Городе. Теневые, разрушающие Город и сводящие людей с ума.

Почти прорвавшийся наружу вопль «Хватит!» задержала в груди Жени только фраза про седоволосого мальчика.

– Путевод. Он должен поддерживать баланс в Городе. Без него все наши старания даром. – Борис заметил изменения на Женином лице и подвинулся поближе. Вгляделся в ее лицо, прищурившись. – Ты ведь не просто «видящая». Ты имеешь к нему отношение.

– Мальчик, двенадцать лет, жил с отцом на улице?

Борис кивнул. Женя выхватила из кармана телефон. Борис взглянул на экран и снова кивнул. Женя откинулась на спинку стула.

– Он с вами? – усилием воли сохраняя самообладание, спросила она.

– Раз Город еще цел, значит, да. Но он слишком мал для своих обязанностей. Теневые будут этим пользоваться. Хотя чего там. Уже пользуются. В Городе бардак.

Женя вспомнила их поездку к Дерсу – в Городе действительно с каждым днем будто нарастал негативный фон. Вся эта ругань, участившиеся аварии, новостные ленты, больше обычного заполненные сообщениями о пожарах и драках. Но сейчас важнее всего был Леша.

– Он мой племянник. И ты прав, он еще ребенок. Я могу пойти к нему?

Женя была готова настаивать, но Борис и не собирался спорить.

– Должна пойти. Ему нужна семья. Семья защищает от Тьмы сильнее любых амулетов. Да и поддержка ему нужна. На нем слишком большой груз. И слишком много зависит от него.

– Тогда расскажи, где искать! – Мысленный органайзер в голове Жени зашелестел страницами. – Адрес?

– Это у людей адреса, – хмыкнул Борис. – Мы по-другому ориентируемся. Описать могу. Думаю, он у краи. Вороны, если по-вашему. Учитывая все последние события.

– То есть наверняка ты не знаешь?

– Я в бегах. Все, что знаю, рассказывают Дома и Улицы. Никакого «наверняка» предложить не могу.

Борис попытался поменять положение в кресле и вдруг с шипением схватился за перебинтованный бок. Настя сказала, что с этой стороны у него большая гематома, и собиралась везти его клинику на рентген.

– Что с тобой случилось? – спросила Женя, когда Борис смог все-таки разместиться поудобнее.

– Теневым насолил. Думал, сдохну. Но смог отвязаться. Теперь вот бегаю. – Мужчина бросил взгляд на дверь. – Ей не говори. Но я скоро уйду, так надо. Они теперь не сдадутся, пока не добьют. А вам не нужны лишние проблемы.

– Может, наоборот, останешься? Уж мы как-нибудь отобьем? – предложила Женя.

Но Борис только мрачно усмехнулся.

– Тебе сейчас о племяннике думать надо. Не обо мне. Он важнее всего. Иначе и я бегаю зря. И вообще все зря. Поняла?

Женя кивнула.

– Место, как смогу, подробно опишу. Но, может, покататься придется.

– Давай я тебя с собой возьму? Так и быстрее будет.

– Подашь меня Теням на блюдечке? – нахмурился Борис, и она решила больше ничего не предлагать.

Борис рассказал, что Жене предстояло искать: старый театр в заброшенном парке. Неподалеку проходило шоссе, сам же парк был окружен массивом одинаковых жилых домов.

– Ну, заброшенных театров, наверное, не так много. Я поищу! – сказала Женя. В ванной смолкла вода. – Так, все, пора закругляться. До завтра!

– Просьба, – остановил Женю Борис, когда та уже была в дверях.

Девушка обернулась.

– Когда найдешь Театр, разыщи там Каравакса. Передай ему… – Борис подумал. – Передай, что я прошу прощения за то, что произошло. У меня не было выбора.

Женя не стала уточнять – по всему было видно, что речь идет о чем-то личном.

– Хорошо.

Быстрый поиск в интернете привел Женю на форум, посвященный различным заброшенным зданиям в Москве. Она не без любопытства прошлась по темам, где люди обсуждали, куда проще всего попасть, где есть что поснимать, а куда лучше не соваться под страхом серьезных неприятностей. Похожий на описание Бориса Театр попадал в последнюю категорию. К его описанию даже не было толковых фотографий, лучшее, что Женя смогла найти, – бело-голубые очертания здания, просвечивающего сквозь плотно посаженные деревья.

Пользователи форума утверждали, что место облюбовали стаи диких собак, весьма недружелюбно настроенных к «сталкерам». А более суеверные даже писали, что некая сила отводит их от этого места, заставляет отказаться от мысли проникнуть туда. Точного адреса Жене найти так и не удалось, но в обсуждениях фигурировало название района и более четкие ориентиры – названия магазинов, находящихся неподалеку. Это существенно сужало круг поисков.

Она завела будильник на шесть утра и уже сохраняла в телефоне маршрут, когда в комнату постучались. Настя приоткрыла дверь. На ней были халат и пижама.

– Рыжик уснул на кресле. Я ему там еды и воды оставила. И пеленками застелила пол, ну мало ли.

Женя сдержала улыбку.

– Давай я все-таки одна поеду завтра. Нехорошо, если мы кота одного дома бросим.

Настя задумалась. Пускать Женю одну изучать сомнительные места, где, по словам Дерсу, мог прятаться Леша, Насте не хотелось. Но коту в гостиной действительно требовался присмотр, тут подруга была права.

– Ладно, – наконец согласилась Настя. – Тогда я Рыжика в клинику свожу с утра. А ты обещай регулярно выходить на связь, хорошо?

– Договорились, – сохранив маршрут в навигаторе, ответила Женя.

* * *

Леша провозился всю ночь. Крышечки все никак не выходили нужной формы и размера. На занятиях с Линдой Леша уже творил нечто куда более серьезное – в прошлый раз это был целый сервиз на троих. Но теперь из-за охватившего волнения он никак не мог сосредоточиться. Ведь он впервые творил что-то доброе и полезное, но не для себя. Поэтому Леша ворочался в кровати, накрывшись одеялом с головой, и усиленно вытаскивал из памяти простенькие кусочки пластмассы с нужной картинкой внутри. Когда Небо начало светлеть, а внизу раздались шаги первых проснувшихся краи, Леше все же удалось сделать десяток крышечек и провалиться в сон.

Он надеялся, что за оставшиеся пару часов ему удастся хоть немного отдохнуть, но сквозь предрассветную мглу вновь провалился в свой кошмар. Он опять был в каком-то доме, в очертаниях комнат которого с трудом, но узнавал свою старую квартиру, и брат все так же жалобно просился пустить его домой. Но Леша все так же был преисполнен злобой. Он даже угрожал брату, что, если тот не уберется, Леша убьет его. Как – Леша не представлял себе, но во сне был уверен: это возможно, а главное – правильно. Сама мысль власти над чужой жизнью доставляла странное удовольствие.

Но проснувшись, Леша испугался. Это нельзя было оставлять просто так. Сон повторялся, из ночи в ночь Леша видел одно и то же и каждое утро ненавидел себя. Надо было с кем-то это обсудить.

– Каравакс?

Постель Крышника была пуста. Лето, спавший под кроватью, вопросительно поднял морду.

– Ушел уже… – разочарованно вздохнул мальчик.

В дверь постучали – Гретта напомнила про завтрак, дожидавшийся на кухне, и занятия с Раксакаль. Это немного ободрило Лешу – занятия с шушу ему нравились – у него неплохо получалось искать потеряшки!

Леша махнул пару раз расческой по волосам, собрал с внешней части подоконника снег и быстро умылся им. Водрузил на голову гирлянду и, прихватив с собой крышечки, поспешил вниз. Мысленно Леша пообещал себе, что, как только увидит Каравакса, расскажет ему все. И про сны, и про брата. Если кому и можно было, то только ему.

Через час после завтрака Леша под слегка недоуменным взглядом Лето разглядывал тротуар одной из шумных Улиц Города. Раксакаль, перекинувшись в крысу, наблюдала за ним из-под скамейки.

– Люди шушу не любят. Мы не кеди, которых все хотят погладить. Лучше лишний раз не попадаться на глаза, – объяснила она.

На Лешу никто не обращал внимания. Наверное, думали, что он просто чей-то ребенок, а родители где-то рядом и присматривают за ним. Редкий прохожий цыкал, недовольный тем, что ему мешают пройти, но в целом мальчик оставался невидимкой для слишком занятых своими делами людей. Рядом бурлил сигналящий поток машин. Переливались, мигали огни «С наступающим!», растянутые между столбами.

Но Леша продолжал сосредоточенно смотреть себе под ноги, на серую плитку, в многочисленные трещины и выбоины которой забился бисер реагентов.

Он повторял про себя наставления Раксакаль: отсеять все лишнее. Увидеть пустую тихую дорогу, тогда потеряшки сами покажутся!

Сегодня получалось с трудом – бессонная ночь давала о себе знать, да и на такой большой Улице Леше до этого искать не приходилось, но он не прекращал попытки. И вот пространство вокруг наконец-то начало сереть и расплываться, а вдалеке вспыхнул яркий белый огонек. От него шел столб света. Теперь главное было не отвлечься, чтобы свет не пропал. Леша уверенно направился к огоньку, интуитивно огибая людей, теперь напоминавших темно-серые пятна.

Леша преодолел сквер, проскочил между завернутых в циновки молодых деревьев, пропрыгал по чавкающим слякотью плиткам и остановился напротив магазина, стеклянные двери которого ютились между гранитными глыбами фундамента. Лето, трусивший за Лешей с высунутым розовым языком, тоже замер и вопросительно склонил голову набок. Серость вокруг снова стала шумящим Городом, вернулись и звуки, и цвета – Леша только успел увидеть, как огонек потух перед самым входом в магазин. Он осторожно подошел ближе. За дверями магазина мимо залитых медовым светом полок прохаживались девушки в строгой одежде и перекидывались фразами с охранником, скучающим за стойкой.

Леше стало неуютно. Он отступил на шаг, и его взгляд упал на решетку, о которую посетители магазина могли соскрести снег с ботинок. Между железных ребер что-то переливалось. Леша наклонился и аккуратно извлек из снега крупную перламутровую бусину.

– Ого! – Леша поднял бусину над головой и посмотрел на просвет.

Находка заиграла радугой.

– Молодец, золотце! – Раксакаль появилась из ливневки и довольно взглянула на находку. – Хорошая вещь!

Леша протянул находку Раксакаль, но та помотала головой.

– Нет, ты нашел, твоя теперь. Защищать тебя будет, тебе не помешает.

Леша улыбнулся. Он уже много знал о потеряшках. Что они полезны и людям, и Домам, что каждому своя потеряшка, в зависимости от нужд человека. А еще, что, как бы потеряшка ни была сильна, она не убережет от всего на свете, поэтому терять головы не стоило.

– Будь потеряшки всесильными, Дом фоци все еще стоял бы на своем месте, а сизокрылым не пришлось бы ютиться на заброшенной пивоварне, – объяснила Раксакаль.

– Обидно, – вздохнул Леша. – Неужели совсем ничего нельзя было сделать?

– Мы не всемогущи, малыш. Поэтому так важно, чтобы ты был с нами на защите Города.

– Я всемогущ? – улыбнулся Леша.

– Я бы сказала, почти. Ты же человек.

Одну из девушек за стеклянными дверями начало беспокоить Лешино длительное присутствие у магазина. И она попросила охранника разобраться, в чем дело. Заметив приближавшегося мужчину, Раксакаль фыркнула.

– Так, пора и честь знать. Давай, через дворы.

Раксакаль, Леша и Лето скрылись за поворотом раньше, чем распахнулись стеклянные двери.

Шушу уверенно направилась в Театр, но Леша ее окликнул.

– Погоди! Мне еще надо кое с кем встретиться.

Леша поднял голову – над ним висели городские часы. Когда-то Дерсу научил его ориентироваться по таким, до этого Леша понимал только электронные. Как раз через полчаса Дима, если, конечно, поверил ему, должен был вернуться к бакам.

Раксакаль вопросительно глянула на мальчика.

– Это очень важно. И быстро. Обещаю!

– Что, обзавелся друзьями? – поинтересовалась шушу.

– Пытаюсь!

Леша был рад, что занятия всегда происходили либо рядом с Театром, либо в соседних районах, так что отыскать вчерашний двор не составило труда.

Возле баков, разгребая снег ногами, бродил Дима.

– Лето, жди здесь!

Оставив Лето с Раксакаль, Леша подбежал к новому знакомому, на ходу вытаскивая из кармана крышечки, и с размаху вручил их Диме.

– Вот, как обещал!

Дима посмотрел на сокровище в своих руках и вдруг вскинул на Лешу взгляд.

– Украл?

Леша отмахнулся.

– Тогда откуда?

– Магия! Просто бери, пусть мама на море съездит!

Раксакаль окликнула Лешу. Он обернулся и увидел, что рядом с шушу стоит Каравакс. Странно, обычно тот никогда не появлялся до вечера – дел всегда было полно. Значит, отличная возможность поговорить!

– Мне пора. Удачи!

– Погоди! – Дима растеряно посмотрел на Лешу. – Что взамен?

– Ничего не надо! Увидимся!

Леша скрылся за Домами, а Дима так и продолжил стоять, сжимая в руках заветные крышечки.

21

Борис осторожно повернулся на другой бок. Лежать больше не было сил, но и сил уйти тоже не было. В комнатах девушек стихло, должно быть, уснули. Борис осторожно слез с кресла – надо было пройтись, разработать ноги, настроить себя на очередной побег. Он бесшумно прошел по гостиной и выглянул в коридор. Тихо, ночную тьму рассеивают уличные фонари. Борису нравилось это время суток, несмотря на очевидные неприятности, его сопровождавшие. В это время Город успокаивался. Ритм его становился более размеренным, ровным, под него хорошо думалось.

Борис прошел на кухню и залпом допил кофе, оставленный одной из девушек. И огляделся. Славный Дом, крепкий. Мается трубами, но все еще силен и надежен. Мрак сквозь толстые стены почти не чувствуется, хотя потенциально рискованные Квартиры наверняка имелись. Но эта Квартира не из их числа, явно стараниями девушек.

Об одной из них, Насте, Борис даже слышал в семье; она лечила Домашних, а теперь вот спасла самого предводителя кеди!

Но вторая, Женя, заинтересовала Бориса сильнее.

Как любопытно получалось. Случайное спасение «видящей», случайно оказавшейся родственницей случайного Путевода. Удивительно.

Тем более удивительно, что в последние годы Небо не баловало хорошими сюрпризами.

За свою жизнь Борис видел троих Путеводов, включая сероволосого мальчишку. Первый принес одни неприятности. В каком-то смысле это было характерно: он пришел в эпоху разрушения, когда с лица Города с громкими лозунгами срывали знамена, когда в центре слышались выстрелы, а на окраинах даже днем было небезопасно. На короткое время Теневые взяли верх. Но после него пришел Красный. Пришел ненадолго, но ему удалось немного успокоить Город. Именно Красный выбрал заменой сероволосого. Борис долгое время не верил, что это не шутка. Но Красный настаивал: это его решение. Борис уважал настойчивость юноши – именно этим он поначалу ему и приглянулся, когда они впервые встретились на собрании Совета. Красного, выбравшего себе прозвище по цвету любимой толстовки, нашли фоци. Но нашли поздно, Красный едва не достался Теням, и это не могло на нем не сказаться.

Сначала Красный был бодр, много и грамотно работал, а в перерывах бродил по Городу, чтобы «познакомиться с ним поближе».

Забавно, что Красный был не из Города. Рассказывал, что приехал на электричке без какого-либо плана да так и остался. Успел пожить и на Улицах, и на парковке, и в коммуналках, и даже в богатых квартирах у случайных друзей. Но он хорошо чувствовал Город, любил его, Борис уважал Красного за трепетное отношение к вверенному ему пространству.

Борис часто сопровождал его на прогулках – сначала из чувства долга, потом из интереса. Попутно он мог заниматься своими делами, Красный часто даже помогал.

Но после первой зимы Красный сильно сдал. Плохо ел, его часто рвало. Фоци заботились о нем как могли, с помощью шушу даже сотворили настоящий шарф из лент и ниток – потеряшек, на удачу. Но Красный продолжал терять силы, иногда к середине дня уставал так, что уже не мог подняться с постели до утра, но упорно отказывался от помощи людей.

– Это только потратит мое время. А мне есть чем заняться.

Однажды приступ слабости настиг его во время прогулки, на которой Красный настоял вопреки уговорам Бориса. Благо, рядом оказалось место, полюбившееся им обоим. Гараж, где один житель Улиц организовал настоящую библиотеку.

Красный настолько уважал эту инициативу, что часто во время прогулок посматривал по сторонам в поисках выброшенных книг, которыми можно было бы пополнить полки.

Старик-библиотекарь, как и всегда, радушно принял их. Но вопреки обыкновению он оказался не один. И это были даже не посетители библиотеки. Это была семья, которую тот приютил у себя. Отец с сыном. Отец смурной, мальчик любопытный и жизнерадостный. Он с порога поздоровался с Красным так, будто знал его всю жизнь.

Они долго разговаривали, Борис ждал у порога. Для старика, мальчишки, мужчины, мрачно подклеивавшего книги в углу комнаты, Борис был всего лишь рыжим котом. Он наблюдал за Красным. Разговор с мальчишкой явно шел ему на пользу. Когда они пришли, он только лежал на любезно предоставленном спальнике, прикрыв глаза, и в основном слушая. Под конец разговора сидел, активно жестикулировал, и Борис даже подумал, что у Красного есть шанс поправиться. Что болезнь уйдет и предположения о дальнейшем развитии событий так и останутся всего лишь мрачными прогнозами.

– Забавный парень, – заметил Красный, когда они возвращались с прогулки. Шли не быстро, Борис держался чуть позади, чтобы, если что, подхватить Красного. – Из него бы вышел толк.

Опасения Бориса вышли на новый виток.

– Задумал что?

Красный неопределенно пожал плечами.

– Из него бы вышел толк, – повторил он.

Болезнь Красного не могла долго оставаться в тайне. Город нервничал. Приближались большие перемены: многим Домам вскоре предстояло уснуть, а что построят на их месте, не представлял себе никто. Состояние Красного усугубляло переживания Города, и он заражал этим людей. Они стали нетерпеливыми, дергаными, любой повод перерастал в перебранку. Соседи жаловались друг на друга, пешеходы сетовали на наглых автомобилистов, те, в свою очередь – на узкие дороги и безумных велосипедистов, бросающихся под колеса. Велосипедисты роптали на кривые велодорожки и вечный ремонт на Улицах, на них же жаловались молодые мамы с колясками и старушки с тележками.

Этим не могли не воспользоваться Теневые. Время тогда для них выдалось сытным.

Хранители как могли успокаивали Город. Разнимали драчунов, уводили из опасных мест; Домашние были как можно более заботливы и внимательны к хозяевам. Но было ясно, что помогать это будет недолго. Красный скоро уйдет, в какой-то момент это стало очевидно. Но кто займет его место и сумеет ли он навести порядок в этом хаосе, не знал никто.

Никто, кроме Бориса.

– Ты уверен? – в который раз спросил Борис, когда Красный заявил, что следующим Путеводом станет мальчишка из Гаража старика-библиотекаря.

Красный перестал дергать струны гитары и посмотрел на Бориса уставшими глазами.

– Я умираю, – спокойно сказал он, как будто в этом не было ничего страшного. – У меня немного времени, да и других достойных кандидатов не вижу.

– Подумай. Он ребенок.

Красный отложил гитару и медленно откинулся на стену. Глаза исчезли под воспаленными веками.

– Тени копошатся вокруг теплотрассы. Стервятники! Ждут, пока я кончусь, и вы пойдете за новым Путеводом.

– Поджидают, – Борис хрустнул костяшками. – Надо увести их отсюда.

Красный приоткрыл глаза.

– Семье не расскажешь?

– Не сейчас. Иначе они бросятся защищать наши границы, будут жертвы. Сначала найду твоего мальца и отведу в безопасное место.

– Один пойдешь?

Борис кивнул.

– Майя не одобрит, – усмехнулся Красный.

– Она уже не одобряет. Я попросил свести меня с Крышником. Он самый вменяемый из этих сырников. Заручусь поддержкой краи, пока ищут – отвлеку Теней.

– Опасно. А если не вернешься?

Борис помолчал.

– Мое место займет Майя. Она сильная. Она справится. – Борис посмотрел на Красного. – Она поймет.

Борис вышел с теплотрассы. Он уже бежал прочь, увлекая за собой Теней, когда Улицы ахнули – так вздыхает толпа, увидев, как у артиста под куполом цирка соскальзывает рука с трапеции. Борис понял, что Красный принял последнее решение в жизни и ушел сам, как настоящий кеди. Незаметно, но достойно, не оставив болезни такой привилегии, как отнять его жизнь.

Тени тоже это почувствовали. И с новой силой принялись преследовать Бориса, бегущего наперегонки с занимавшимся рассветом, уверенные, что он ведет их к новому Путеводу. Когда взошло солнце, Тени пропали из виду, но Борис чувствовал: они рядом. Прячутся по щелям в асфальте, в ржавых трубах, в веющих холодом подвалах. И внимательно следят за каждым его шагом.

Борис успел сказать Караваксу только самое важное и, надеясь, что его поняли, бросился дальше по Улице. Он петлял по Городу, чувствуя, что Тени следуют по пятам. Ему удалось дурачить Теней и их хозяев до самого вечера. Когда Тени все-таки поняли, что к чему, то, взбешенные обманом, напали на него. Борис принял бой спокойно. Даже если он погибнет – он сделал то, что был должен. Майя позаботится о семье. Она в надежных руках, в безопасности. А остальное не так уж и важно.

* * *

– Что, Линда и вправду так сказала?

Леша не мог поверить своим ушам.

– Сам удивился, – улыбнулся Каравакс. – Но нет, правда: говорит, пора Путеводу пробовать себя в настоящем деле, а не только в тепличных условиях вытаскивать мелкое барахло в реальность.

– Так и сказала? – покосился на него Леша.

– Ну не совсем, но посыл был такой. Короче, – Каравакс прикурил, – ты же хочешь делать что-то стоящее? Вот сегодня и попробуешь.

– Что мы будем делать?

– Малой, из твоих вопросов можно гнездо свить! – усмехнулся Каравакс. – Придем – увидишь!

Леша улыбнулся – остаток дня обещался быть отличным.

Из молочных облаков впервые за много дней выглянуло солнце, и оно пригревало почти по-летнему. Кирпичные Дома, окружавшие чисто подметенную Улицу, казались безмятежными. Их нижние этажи, не занятые магазинами или салонами красоты, больше напоминали музейные витрины, сквозь стекло которых можно было увидеть другую жизнь. Чистые подъезды, заставленные растениями, консьержи, записывающие что-то в толстые тетради, ровные ряды новеньких почтовых ящиков. Леша остановился возле одной из таких витрин. Его отражение стояло в окружении заботливо рассаженных по горшочкам фикусов и спатифиллумов и не выглядело так уж неуместно. Лето, как всегда семенивший рядом, радостно завилял хвостом.

По рельсам, проложенным вдоль тротуара, пронесся предупредительный металлический лязг, и на горку въехал трамвай. Этот был не из современных, похожих на космический шаттл. Старенький синий вагончик остановился рядом с домом, из открывшихся дверей на тротуар шумной толпой высыпали дети. Куртки нараспашку, под ними на всех виднелась одинаковая синяя форма, за плечами – ранцы. За ними следом смиренно волочились привязанные к лямкам мешки со «сменкой». Толпа с криками и смехом промчалась мимо Леши и исчезла в подъезде, хлопнув тяжелой деревянной дверью. Леша видел, как консьерж пожурил детей, и те, стремясь сбежать от нравоучений, набились в подъехавший лифт.

Настроение Леши резко испортилось.

– Скучаешь? – Каравакс стоял рядом и тоже смотрел, как дети пытаются уместиться в узкой кабине. – По Дому? Ну, старому.

– Скучаю, – признался Леша. И сам не заметил, как одно признание дало выход для остальных: – Иногда мне кажется, что я мог бы что-то сделать. Как-то по-другому себя вести, чтобы ничего этого не было. Чтобы папа не пил, а маме стало лучше. Мне кажется… что я все испортил.

Каравакс глянул на Лешу. И сделал глубокую затяжку, подбирая слова.

– Знаешь, малой, прошлое никто из нас изменить не может, оно не в нашей власти, тут уже ничего не попишешь. Но мы всегда можем выбрать, каким будет наше будущее. Его качество зависит только от нас.

Леша попытался разместить в себе услышанное. Слова не утешали в том смысле, в котором хотелось бы, но давали толчок к размышлению над чем-то, о чем Леше никогда до этого не приходилось думать. Будущее никогда раньше не было в его власти. Во всяком случае, ему так казалось.

– Ладно, пошли, а то до вечера на Улице будем торчать!

Леша уверенно зашагал прямо, надеясь, что Каравакс не станет продолжать разговор. Тот только хмыкнул, выбрасывая окурок.

– Направо сейчас. Мы уже почти пришли.

Когда они свернули, ветер принес знакомый запах мокрой пыли. В конце Улицы в окружении сухих кустов стоял двухэтажный бревенчатый Дом. Его прогнившие стены частично прикрывали лоскуты темно-зеленой сетки, которые развевал ветер. Дом был огорожен невысоким забором, за которым лежал заросший пустырь. Когда-то Дом явно хотели ремонтировать. Рядом грудой лежали доски, двери и оконные рамы, стояло несколько тачек и прохудившихся мешков с песком, ближе к забору ютилась голубая пластиковая кабинка. Все замерло в ожидании людей, которые явно не спешили возвращаться. На стенде хлопала оторвавшимся от строп углом растяжка, сообщавшая, что реконструкция Дома должна была закончиться еще в прошлом году. На растяжке схематично изображалось то, что должно было получиться, – светло-желтое здание с резными окнами, с небольшим застекленным флигелем и мезонином.

– Вот, вполне годный кандидат в подопытные, – заключил Каравакс, по-хозяйски заходя на территорию пустыря.

Леша неуверенно последовал за ним. Дом казался неуютным. Он находился в полусознательном состоянии, и только едва ощутимая вибрация давала понять, что Дом еще цепляется за жизнь. На стенах Леша заметил знак хундов – три характерные царапины на одном из бревен. Значит, патрули регулярно проверяют это место на наличие Теней.

– Что мне делать? – пытаясь рассмотреть сквозь сетку, что внутри, спросил Леша.

– Попробуй его восстановить.

Каравакс запрыгнул на забор, тот жалобно скрипнул, но выдержал. Лето тут же устроился рядом – потоптавшись, улегся прямо в сугроб под ногами краи.

– Восстановить? Но я же… – запротестовал было Леша, но Каравакс не дал ему закончить.

– Справился с Тенями, создаешь предметы, которые остаются реальными, и даже сделал игрушку настоящим псом. Чего прибедняться?

Сказанное придало Леше уверенности. Он и вправду умеет уже очень многое, он хорошо справляется, неужели сейчас не сможет что-нибудь придумать? Он должен показать, на что способен! Лето гавкнул, ободряя хозяина.

Леша огляделся – вокруг никого. Снова посмотрел на растяжку. Изображение условное, но вполне неплохо для начала. Леша попытался вообразить, как бы это выглядело в реальности. И, закрыв глаза для верности, приложил руки к гнилым стенам. Те сперва дрогнули в испуге, но почти сразу отозвались благодарной вибрацией.

Древесина моментально просохла, и на посветлевшей поверхности выступила краска, некогда покрывавшая стены. Бревна начали подтягиваться друг другу, вставая в ровные надежные ряды. Дом пробуждался, отряхивался, сбрасывая обрывки сетки и слои пыли. В оконных проемах вырастали новые рамы, в них затягивался толстый стеклянный слой. Поверх завивались резные наличники, на них проявлялся цвет. Доски на крыше укладывались одна к одной, точно ровнялись в шеренгу, из земли поднялась кирпичная крошка и заполнила пустоты в фундаменте. Леша удерживал в воображении картинку, дополняя недостающие детали образами других Домов, которые он видел. Вот поверх досок на крышу ложатся жестяные листы. Они серо-коричневые, как в Театре. И да, надо сделать углубления вдоль крыши – это желоба для дождя. И по углам желобов серебристые трубы! Ступени к входу? Пусть будут как у старой Аптеки – округлые плиты с вкраплениями белой и красной каменной крошки! Внутри? Паркет в «елочку». Второй этаж? Лестница как на даче! Выкрашенная в густой красно-рыжий цвет, массивные белые перила. Вроде бы все на месте. Все готово!

Леша медленно отнял руки и отступил назад. И даже рассмеялся, настолько ему понравилось, что у него получилось. На картинку с растяжки Дом был похож весьма условно, но это был красивый Дом, пахнущий свежей краской и деревом. В таком Леша даже не отказался бы жить.

Каравакс медленно сполз с забора, не сводя глаз с обновленного Дома.

– Впечатляет! – присвистнул он.

Леша обернулся на него и едва удержался на ногах – его повело, все-таки с таким объемом ему до сих пор не приходилось иметь дела.

– И не исчезает, да? – удержав равновесие, устало улыбнулся он.

– Точно… – Каравакс подошел ближе, с интересом рассматривая результат Лешиных трудов. – Линда будет довольна. И наконец перестанет переживать.

Леше показалось, что за этим заявлением стоит нечто большее, чем спокойствие предводительницы краи.

– Значит, я смогу теперь гулять один?

Каравакс пожал плечами.

– Этого не знаю. Но то, что доверия к тебе будет больше, это факт. Это почти свобода, парень!

– Тогда… Может, мы могли бы сходить в библиотеку? К Дерсу? Я рассказывал, помнишь? – с надеждой посмотрел на Каравакса Леша, уверенный, что он не откажет.

Мальчика переполняла радость и гордость за себя. Дом стоял надежный, настоящий, ничего не исчезало. Если бы еще не кружилась голова, а в руках унялась непонятная дрожь, Леша бы был уверен, что это стопроцентный успех.

– Уточним у Линды, но думаю, это не проблема. Да пойдем прямо сейчас спросим? Чего тянуть!

Крышник направился к выходу, Лето побежал за ним, Леша сделал шаг следом – новый виток вальса в голове мотнул его в сторону, и Леша завалился на землю.

– Ты чего, малой! – Каравакс подхватил Лешу под руки и осторожно усадил. – Плохо?

– Нет, просто голова закружилась, – поправив гирлянду на голове, отозвался Леша.

Лето заскулил и ткнулся мордой ему под бок, пытаясь поднять.

– Ты перетрудился. Тебе надо полежать. – Каравакс сбросил накидку с плеч, постелил ее на землю у забора и уложил Лешу на нее. – Не спеши. Выдохни немного.

– На земле лежать нельзя, – отозвался Леша, переворачиваясь на бок – ему казалось, что, если он будет лежать на спине, его закружит и ввинтит в землю.

– Это временно. Сейчас, соображу для тебя что-нибудь…

Я огляделся в поисках подходящих материалов. Путевод лежал, не шевелясь, белый как полотно. Линда не будет рада, думал я, вытаскивая из груды досок, забытых строителями, самые гладкие, чтобы сделать временную лежанку. Когда я уложил их вместе и перетащил на них Путевода, меня охватило странное чувство. Тревога? Внезапное волнение? Я обернулся на Дом. За его посветлевшими стенами что-то происходило. Захрустел пол, будто недра Дома со всей тяжестью навалились на фундамент. Земля вокруг фундамента почернела, покрылась трещинами.

– Малой, это ты чудишь? – спросил я, хотя и так догадывался, что это не он.

Это Мрак. А значит, и Тени были неподалеку. Но что им тут понадобилось, тем более днем? Дом был много раз проверен хундами, он был безопасен! Что же случилось?

Под напором Тьмы Дом стал стремительно терять свою только что восстановленную привлекательность. Ставни затрещали и отвалились, бревна начали расползаться в разные стороны, крыша задребезжала и начала сползать набок, обрушивая на землю доски и перекладины.

– Что происходит? – Путевод полулежал на накидке, в ужасе глядя, как рушится его творение.

– Надо уходить. – Я подхватил Путевода под руки и поставил на землю. – Сможешь идти сам?

Путевод не сразу воспринял мои слова – его взгляд растерянно блуждал по обломкам, щедро усыпавшим землю. Я тряхнул его за плечи, он спешно закивал. Я подобрал накидку и схватил Путевода за руку.

Мы уже преодолели пустырь и выбрались на Улицу, как Дом за нашими спинами вдруг замер. По стенам, вернувшимся к своему трухлявому виду, медленно расползалась чернота. Она напоминала плесень, которая быстро покрывала бревна плотной шершавой коркой. Казалось, будто стены обугливаются без огня.

Никогда прежде я не видел, как Дом умирает. Конечно, Мертвые Дома для Города были в порядке вещей – их сносили, на их месте возводили новые – извечный круговорот жизни. Но видеть саму смерть, точно выжигающую все, до чего она дотронется… Нет, неправда. Я уже видел подобное. Тогда, спасаясь от стаи Теней. Тьма отметила того, кто спас меня, точно так же проросла на его лице.

Я тронул Путевода за плечо.

– Малой, мы не поможем, идем!

– Стой! – Путевод замер. – Там кто-то есть! Там, у Дома.

Я вытянул шею. И заметил двоих мужчин, быстро пересекших Улицу и уверенно направлявшихся прямо к Дому. Неприметно одетые, они озирались по сторонам, потирали замерзшие голые руки. Они остановились у забора – один шумно втянул носом воздух. И улыбнулся. Мужчины перелезли через ограду и скрылись за углом Дома. Нас они не заметили. Раздался хруст оконной рамы, грохот, и шаги зазвучали уже изнутри.

– Незванцы, – я потянул Путевода прочь. – Пошли, малой, тут становится небезопасно.

– Что им нужно? – Путевод никак не хотел покидать злосчастный Дом.

– Да кто ж их знает! Пойдем, по пути позовем хундов, пусть проверят!

В Доме послышалась какая-то возня. Изнутри в удержавшуюся на петлях дверь что-то ударило. Потом еще раз, и еще. На четвертый удар дверь поддалась, и прямо на нас из проема вышли те двое. Я дернул Путевода вниз – мы спрятались за забором. Сквозь щели между досками было видно, как незванцы осторожно стаскивают по осыпающимся под их ногами ступеням большой деревянный ящик. Они были красные от напряжения – должно быть, ящик весил немало.

Ветер налетел на соседние деревья, сбрасывая с них последнюю жухлую листву, Дома вокруг загудели – даже я ощутил это.

– Взрывчатка… – тихо выдохнул Путевод.

– Что?

– Дома говорят, что это взрывчатка! – вскинул на меня испуганный взгляд Путевод.

Это казалось полной чушью.

– Да брось! Откуда в этой рухляди? Мы бы знали!

– Они говорит, забытая вещь. Пол на первом этаже обрушился, она оказалась там. – Путевод вслушивался в гудение. – Говорят, это очень опасно… Надо их остановить!

– Малой, не дури! – прошипел я, снова оттаскивая Путевода от Дома, но тот вырвался.

– Я могу помочь. – Глаза парня горели, он был настроен решительно. – Они не смогут забрать этот ящик!

Лампочки в гирлянде Путевода замигали, он зажмурился, вцепившись руками в забор. Я растерялся. Остановить его, не понимая, чем это может обернуться? Или дать ему закончить, не зная, что он задумал? Пока я мучился выбором, вокруг незванцев, уже добравшихся до края забора, ветер закружил листья. Незванцы замерли, видимо, почуяв подвох. Ящик в их руках скрипнул, и его бока затянуло в железную броню. Похитители не удержали его в руках, и ящик глухо ударился о землю, став цельным стальным кубом. Незванцы зашлись в приступе отборной брани. Они пытались снова поднять куб, шарили по его бесшовным бокам, пинали его ногами, но тщетно – ящик стал недоступным.

– А что, это мысль. – Я посмотрел на Путевода – тот полулежал на заборе, по лбу катился пот, но улыбался.

– Вот теперь можно и хундов… – Путевод вдруг посмотрел на Лето. – Может, ты их приведешь? Сможешь?

Лето с готовностью завилял хвостом.

– Сейчас, погоди! – Леша стянул с шеи шарф, который ему достался у кеди, и обмотал вокруг шеи Лето. – Вот! Теперь беги.

Пес мотнул головой и бесшумно исчез за поворотом.

– Тут нужны саперы или еще кто-то вроде того… Но хунды же разберутся, кого позвать? Я тогда уберу защиту.

– Как скажешь, только пойдем, тебя нельзя тут оставаться.

Мне тоже было нельзя. На сей раз Путевод повиновался. Мы отползли от забора. Путеводу это далось с трудом – он так обессилел, что даже ползком едва мог двигаться. Я подхватил его и взвалил себе на спину, несмотря на протесты, только велел держаться. Не было никакого смысла геройствовать дальше – мы и так оба получим от Линды. А Путевод уже потратил столько сил, что будет отсыпаться не один день. Я прикидывал, как провести Путевода на трамвай, чтобы быстрее добраться до Театра, когда брань незванцев за нашими спинами сменилась радостным воплем.

Я обернулся.

Двое мужчин почти вприпрыжку тащили от Дома ящик, вновь ставший деревянным.

– Малой!

– Это не я! Я не знаю, что случилось! – Путевод попытался слезть, но в этот раз я его удержал.

Понятно, что случилось: он потратил все силы, и воображаемое не удержалось в реальности. Железный короб исчез.

– Надо исправить!

– Нет! Надо уходить, ты себя загубишь!

– Но они же навредят людям! Навредят!

Путевод бился и пытался вырваться. Но мне удалось дотащить его до остановки. Удачно подъехал нужный трамвай. Забыв про все условности, я затолкал Путевода в вагон.

– Зачем?! Мы могли помочь!

Путевод вырвался из моих рук. Немногочисленные пассажиры обернулись, но ему не было дела.

– Мы предупредим хундов о произошедшем, – попытался спокойно сказать я. – Нельзя самим рисковать!

– Трус!

Двери трамвая с треском захлопнулись.

22

Наконец-то в этом проклятом Городе хоть что-то начало налаживаться. С момента переезда сюда Яр понял: способов влиять на этот Город множество, но тут все настолько запутано и испорчено, что придется как следует попотеть, чтобы начать получать пользу. И с момента приезда он только и делал, что исправлял чужие промахи. Это принесло статус, признание, но Яру этого было мало. Громадина должна была стать его собственностью, его безраздельной вотчиной, хотя бы для того, чтобы избавиться от «лишних ртов». Они раздражали Яра – они не справились со своей задачей, и теперь от них было больше нытья, чем помощи. Почему нужно было делиться с ними едой, Яр не понимал. Его бы воля – он бы выкинул всю эту застекленную рухлядь к чертовой матери. Но пока не мог.

Яр знал, на что они рассчитывали: если ему удастся обрести вечную жизнь, то он будет обязан содержать их вечно. Надеялись сохранить себя чужими руками. А если он не справится, они найдут себе другую марионетку, располагающую такой причудой, как человеческое тело. Это была своего рода необъявленная война, но войны Яр уже давно не боялся. Он хорошо ее знал, он умел с ней обращаться и даже любил ее, если что-либо вообще в мире можно было любить. Тем более, что бой тут был неравный.

В этой схватке он ощущал себя генералом, командующим многотысячной тренированной армией в битве против крестьян с палками. Но Яр не расслаблялся. За спинами этих неудачников маячил настоящий противник. Рыл в нетерпении когтями землю, бродил вокруг, примеряясь, принюхиваясь, выжидая удачный момент, чтобы напасть. Голод. Жуткой гончей он следовал за Яром по пятам. Стоило ему расслабиться, как он тут же вонзал в него свои клыки.

Только очень успешное дело могло задобрить зверя. Усыпить его бдительность. И Яр бился за каждую возможность, которыми столица почему-то не баловала. Мелкие дела вроде коррупции, полицейского произвола, даже убийств, жуткий зверь в презрении отодвигал лапой в сторону и снова впивался в Яра, заставляя того метаться в тщетной попытке спастись.

Но сегодня зверь наконец получил то, что хотел. Яр видел, как он разжал свои страшные челюсти, отошел в сторону и там принялся с удовольствием вылизываться.

Яр чувствовал мощный прилив сил: наконец-то он по праву ощущал себя хозяином Города.

Вышло очень гладко: две враждующие семьи, спорная территория, где кое-как сохранялся шаткий мир и попытки ужиться друг с другом. И чтобы все рухнуло, хватило подрыва небольшого фургона в самом центре болевой точки с помощью старой доброй взрывчатки. Ведь подрывники – представители одной семьи, а владельцы фургона – другой. Дальше эффект домино: разборки, первая кровь, первая смерть – и все вышло из-под контроля. Яру нравилась эта человеческая особенность: в какой-то момент им уже все равно, из-за чего все началось, волну не остановить. Тем более была ночь: ночью пламя ярче, а погромы и жертвы всегда оправданны. Под утро крики стихают, наступает тяжкое похмелье. Участники и наблюдатели, падшие и выжившие – все смешалось в пыли, битом стекле и багровых подтеках крови и бензина. Идеально.

– Продолжается ликвидация последствий погрома, произошедшего на рынке «Южный Край» в ночь с субботы на воскресенье, – сообщало радио в машине. Яр прибавил громкость. – Напомним, катализатором стал взрыв в центре рынка. Сам взрыв не привел к человеческим жертвам, однако спровоцировал драку, быстро переросшую в массовые волнения. Что привело к гибели одного из участников. Силам правопорядка удалось стабилизировать ситуацию в районе только к девяти утрам воскресенья.

Последовали истории участников, свидетельства пострадавших, случайно попавших под горячую руку, интервью с какими-то важными чинами, сообщавшими об ухудшившейся в последнее время обстановке в Городе, ставшей благоприятной для такого рода происшествий.

Яр довольно хрустнул пальцами: Хранителям будет чем заняться. И скоро Улицы покроются тушками кошек и собак. Ярость лишает людей сострадания, а чем еще четвероногим бороться, кроме как жалостью к себе?

Он резко подрезал медленно ехавшую перед ним машину. Водитель даже не заметил – он, как завороженный, смотрел на полицейские ограждения, тянувшиеся вдоль Улицы. Они преграждали подъезды к рынку – в конце опустевших переулков, заваленных бытовым мусором, стояла военная техника. Мимо забора медленно цокали полицейские лошади. Закованные в бронежилеты всадники, словно средневековые рыцари, подняли забрала белых шлемов и о чем-то оживленно переговаривались.

– В районе сохраняется особое положение, – продолжил радиоведущий. – Жителей близлежащих домов просят не покидать квартиры без крайней необходимости. У рынка дежурит ОМОН.

«Какой карнавал! А началось-то с конфликта пары десятков человек. Теперь все метались, как в разворошенном муравейнике. Если сейчас поднажать, можно было бы и до гражданской войны добраться. Определенно прекрасный день», – думал Яр.

– В больницах находятся десятки жертв вечернего погрома. По сообщению медиков, три человека – в критическом состоянии. Родственники пострадавших дежурят в больницах в надежде…

Яр выключил радио – рассуждения о выживших и их дальнейшей судьбе его не интересовали. Кто выживет, тот и так выживет. Кто умрет – и так умрет. Остальное – пустой треп, отдушина для слабых.

Но черт с ними, самое интересное теперь – как справится с этим со всем Путевод. Малолетка, что он видел в своей жизни, что он понимает, чтобы быть сейчас хоть как-то полезным Городу? Вся история с Путеводом-ребенком до сих пор казалась Яру потрясающей глупостью. Конечно, предыдущий Путевод был болен, но опухоль же у него была не в мозгу, – что мешало принять более разумное решение? Впрочем, глупость эта была для Яра как для карманника оставленная без присмотра сумка. Немного ловкости – и наивная душа получает по заслугам, а в руках Теневых идеальный преемник, с сильным Даром и абсолютно податливый. Ведь ребенок не знает всех границ, известных взрослому, а потому при должном воспитании его решения и поступки будут неподвластны морально-этическим условностям.

К тому же есть с кого брать пример.

Странная сущность, увязавшаяся за ним, как волчата увиваются за альфой в стае. След воспаленной фантазии, настолько сильной, что эта фантазия обрела реальную форму. Такие Тени часто приходили в дом Яра. Он всем находил работу. Нашел дело и этой сущности. Но вскоре Яр понял: это не просто слепок чьего-то безумия, он – уязвимая сторона Путевода.

И осознание этого только подкрепило уверенность Яра. Хранители могли сколько угодно убеждать себя в обратном, но Путевода выбрала сама Тьма.

Яр вынул из кармана телефон.

– Добрый день, Анастасия, – искусно изобразил он вежливость. – Да, просто проезжаю мимо, подумал навестить вас с Евгенией. Тем более, когда такое творится в Городе!

Девушка не задала никаких вопросов. Не спросила ни откуда Яр взял ее номер, ни откуда знает адрес. Она определенно была куда податливее своей «видящей» подруги, но это и неудивительно. Наивная, простая – настоящий подарок. И в случае необходимости – вполне сытный обед.

Яр заглушил двигатель у одной из «сталинок». Зашел в ближайший цветочный магазин, где взял с полки первый попавшийся букет.

– Мы можем составить композицию из любимых цветов девушки, необязательно брать готовые варианты! – бодро сообщила продавщица.

– Нет нужды, – коротко бросил Яр, прикладывая карточку к терминалу оплаты.

Он поднялся по лестнице, огибавшей решетчатый рукав лифта, и позвонил в один из звонков, беспорядочно прибитых у высокой двустворчатой двери.

Дверь открыла подруга «видящей». На ней были та же коричневая юбка, в которой она приезжала в магазин, и блузка, плохо сидевшая на слишком пышной груди – пуговицы поджимали ее, безнадежно портя форму. Судя по складкам, блузку только что вынули из шкафа. Девушка переоделась специально для приезда Яра. Тот не сдержал улыбки – наверняка, это лучшее, что у нее было в гардеробе.

– Прекрасно выглядите, Анастасия.

Яр протянул девушке букет. Та смущенно улыбнулась и залепетала слова благодарности.

– Жени еще нет, – произнесла она, осторожно размещая цветы на руке.

Не избалованная вниманием, Настя не знала, как себя вести, возможно, даже чувствовала неловкость из-за того, что формально «увела» мужчину у подруги. Яру и это было на руку – с таким типажом он хорошо умел работать, пусть наивность девушки его и раздражала.

– Очень жаль. Но надеюсь, вы не выгоните меня с порога?

Он протянул руку к девушке, чтобы коснуться локтя – так было бы убедительнее, но вовремя остановил себя. Вдруг выйдет как с той медсестрой. Только смерть той ни на что не влияла, а тут можно было лишиться очень выгодной связи. Так что Яр просто щелкнул пальцами в воздухе, как бы поддерживая дружеский тон.

– Евгения же не обидится, если мы выпьем чаю без нее?

Настя улыбнулась еще шире и кивнула.

Они прошли на кухню, где Настя принялась спешно выставлять на стол угощения. Скромные, но поданные в лучшей посуде.

– Как продвигаются поиски? – спросил Яр, когда фарфоровая чашка перед ним наполнилась ароматным чаем.

Золотая кайма, крупные пухлые цветы по бокам – Дулево советских времен, из которого никто никогда не пил. Яр даже мысленно прикинул, сколько бы дал за весь сервис. Учитывая почти отсутствовавший (за редким исключением) спрос на посуду прошедшей эпохи, цена выходила смехотворной.

Настя продолжала хлопотать вокруг Яра, подставляя ему то молоко, то сахар, то нарезанные лимоны; она сбивчиво поведала об их поездке к Дерсу, который подсказал, где может прятаться племянник Жени, и сообщила, что Женя как раз сегодня поехала проверять указанные места.

Негусто, но наличие прогресса Яра радовало. Возможно, там, где не справились его Тени, справится эта уж больно активная «видящая». В конце концов, она человек и сможет увидеть места, скрытые от его слуг амулетами мелких предателей. А ведь всего каких-то пару десятков лет назад шушу были верными слугами Теневых. И что теперь? Соблазнились идеей мира с другими Хранителями и используют все полученные навыки против Теней!

– А еще мы забрали у него кота, – донеслось до Яра, вдруг осознавшего, что он уже давно не слушает собеседницу.

– Кота? – попытался вернуться он в диалог, рассматривая чайную пленку на внутренней стороне чашки.

– Да, Рыжика. Хотите, покажу?

Яр со звоном уронил ложку в чай.

– Конечно!

– Он, правда, ранен. Но ничем не болеет, сегодня в клинике были – все проверили. Он скоро поправится!

Яр вымучил улыбку, решив, что минут через двадцать можно будет вежливо попрощаться, – снасти проверены, крючок сидит глубоко и надежно, оставалось только ждать результата. А ждать Яр умел очень хорошо.

Едва он успел перешагнуть порог гостиной следом за Настей, как из угла комнаты раздалось шипение. Рыжий кот, перемотанный разноцветными бинтами, выгибал спину, вжимаясь боком в кресло. Прижимая уши к голове, кот скалился, шипел и нервно облизывал нос.

– Рыжик, ты чего?

Настя сделала несколько шагов к коту, но тот ее не замечал: он щерился на Яра, не сводя с него глаз. Яр снисходительно покачал головой.

Странная штука судьба. Столько времени в бегах, и все равно Борис пришел ровно к тому, от чего спасался. Но чувство удовлетворения тут же омрачила мысль: что кеди успел рассказать «видящей»? Что он успел что-то рассказать – сомнений не было. Борис не дурак. Вопрос, как это теперь скажется на дальнейших поисках Путевода. Яр нахмурился, кот ответил шипением.

– Не понимаю, что на него нашло… – Настя бросила на гостя извиняющийся взгляд. Яр посмотрел на нее с удивлением – он уже успел забыть, что она тут. – Может, ему больно?

Что ж, даже у этой девушки могут возникать толковые мысли.

– Ему наверняка больно.

Пальцы Яра легли на стену Дома, тот отозвался болезненной дрожью. «Бесполезно, Борис. Ты знал, что этим все закончится. Ты знал, что Тьма придет за тобой. И вот она здесь. Она пронзит твои мышцы сотнями игл, она скрутит в жгут и высушит твои вены, вся твоя сущность, все твое естество сгорит. Прими смерть с достоинством. Эта девка не поможет тебе, как бы она сейчас ни металась. Она будет думать, что тебя забрала болезнь. Может, даже обвинит себя в том, что не смогла спасти тебя. Ты этого хотел, Борис? Не только загнал себя в угол, но и подставил человека, сделал ее уязвимой для меня. Вина – ужасно разрушительная сила. Как быстро она станет незванкой? Но ты ведь не думал об этом. Ты думал только о себе. Бегал, спасая свою шкуру. И ты после этого Хранитель? Но время вышло, Борис. Считай, что пришло справедливое возмездие».

Яр мимолетно тронул Бориса пальцами за загривок.

И вышел из квартиры – отчаянные крики девушки проглотила, захлопнувшись, большая двустворчатая дверь. Он набрал в легкие воздуха и медленно выдохнул, чувствуя, как ребра обволакивает новая волна знакомого тепла. Сытость. Он всегда будет сыт, он это заслужил, и важнее этого не было ничего.

* * *

Сказали, что грузовик ждать не будет. Либо успеваешь, либо нет. Тетя Соня собрала Славика еще днем накануне. Они вышли из дома засветло, задолго до назначенного времени. Тетя в последнее время сильно сдала – Славик видел, что она еле волочит ноги. Ее походка сделалась как у многих из тех, кого Славик видел на улицах.

Это была походка голода – скользящая, будто человек не шел, а его несло ветром или какой-то еще неподвластной ему силой.

Славик ужасно злился на тетю. Она не ела, хотя могла. Она перестала есть с того самого случая в подъезде.

– Не могу я, Славичек… – призналась она.

Но Славик знал, что это была наглая ложь. До того момента тетя спокойно ела. Причина была в другом, но Славик не мог понять, в чем именно было дело, а от того злился еще больше.

– Ты точно не поедешь? – спросил он, таща за собой санки с нехитрой поклажей, чемоданчик с документами и личными вещами и тканевый сверток – в наволочку тетя завернула соболиную меховую шапку папы Славика, ее можно было продать.

– Не поеду, Славик. Ты уж прости. Мне надо тут остаться. Нет мне туда дороги. Я уж тут, с твоей мамой.

Славик резко обернулся, метнув на тетю взгляд, полный ненависти.

– Моя мама едет со мной! Она моя!

Мама теперь с ним навсегда, она дважды дала ему жизнь, теперь она часть его даже больше, чем раньше. Растворилась в его крови, в его теле. Она сделала его сильным. Она решила так. И никакая тетя ее не отберет, она вообще ее не заслуживает!

– Прости, Славушка. – На бледных губах тети мелькнула тень улыбки. – Совсем я слабая стала…

– Совсем.

Славик уверенно зашагал дальше, даже прибавил шагу, несмотря на робкие просьбы тети идти помедленнее. С тех пор, как он стоял в подъезде и сотрясался от беззвучного плача, он многое понял. Он понял, что мир на самом деле очень прост. Полутона и сложности придумывают люди, которых не устраивает очевидная истина. Сильный выживает. Слабый умирает. Слабый – ресурс. Сильный – двигатель, поглощающий ресурс. Славик был сильным. Тетя была слабой.

Единственным, кто не вписывался в новую картину мира Славика, оставалась мама. Мама не была слабой. Маму убила тетя. Отняла ее жизнь, чтобы спасти себя. Это было подло. А значит, он, Славик, теперь обязан жить до ста лет, а лучше до двухсот. За двоих.

Очертания полуторки сливались с темными силуэтами домов, молчаливо взиравшими на белоснежные улицы. Мерно рокотал мотор, возле полуторки бродили несколько мужчин, в поднятых воротах шинелей спасавших лица от порывов ледяного ветра. В руках мужчин мерцали рыжие огоньки керосиновых фонарей. В кабине полуторки курил водитель – из окошка в воздух поднималось облачко сизого дыма.

Славику помогли забраться в кузов, тетя протянула одному из мужчин эвакуационное разрешение. Молча. Тот тоже не сказал ни слова. Только поднял керосиновый фонарь повыше, чтобы рассмотреть буквы на бумаге. Мальчика усадили между двумя женщинами, обнимавшими какие-то тюки. Сразу стало теплее. Но это было странное тепло – будто не совсем живое. Люди в кузове тоже молчали – над полуторкой царила гнетущая тишина. Все напряженно ждали, что будет.

Вдруг Славик отчетливо ощутил эту смесь надежды и страха. Она была такой же явной, как запах дыма, тянувшегося из кабины. Почти осязаемой. И она показалась Славику ужасно аппетитной, как будто этот дым исходил от печи, разогретой для готовки. Запах успокаивал: Славик выживет, его никто и ничто теперь не сможет убить.

– Мальчик! – шепотом позвал детский голос из недр кузова. – Мальчик!

Славик повернулся на звук, но разглядеть среди завернутых во все, что нашлось в доме теплого, никого не смог.

– Тебя как зовут? – спросил голос.

– Ярослав.

– А я Федя! Будем дружить, ладно?

Славик хмыкнул. Ему показалась неуместной попытка нарушить общее настроение, и он обрадовался, когда кто-то в кузове заворчал, что для болтовни не время.

– Детки же… – раздался робкий женский голос. – Пусть пообщаются, и нам всем веселее.

– Нашла время веселиться! – огрызнулся первый голос, принадлежавший мужчине, который тут же зашелся в приступе кашля.

Темная фигура у борта полуторки согнулась, сотрясаясь в приступе. Славик поднял взгляд: воздух над мужчиной завихрился и потемнел. Мужчина распрямился, достал из кармана платок, в полумраке напоминавший маленького призрака. Промокнул губы. Он не замечал вокруг себя никаких изменений. А Славик безотрывно следил, как темное пятно над головой мужчины разрослось и тяжелой тучей опустилось на его плечи. Обволокло его с головой. И быстро начало впитываться в мужчину, будто вода в губку.

– Мальчики, вы с кем едете? – отвлек Славика голос женщины.

– Ни с кем, – почти хором ответили Славик и Федя.

– Мамку немцы застрелили. А папка на фронте. Тут только Глаша, но она на заводе, как она его бросит? – добавил Федя.

Славик снова глянул на кашлявшего мужчину. Пятна над его головой уже не было, он сидел, ссутулившись, и молчал.

– Давайте мы вам тут местечко уступим? Тут потеплее, – вдруг предложила женщина. – Уступим же, товарищи?

Кузов согласно загудел. Славика пропихнули в центр и усадили рядом с мальчиком, представившимся Федей.

– Все, поехали, – скомандовал мужчина в кабине и захлопнул дверцу.

Славик обернулся на тетю. Та слабо махнула ему рукой и попыталась улыбнуться. Славик отвернулся.

Пока ехали через мост, Славик рассматривал Федю. Голова соседа была замотана в пуховый платок поверх шапки так, что он мог смотреть только прямо. Он был в шубе, перемотанной шарфом крест-накрест, на ногах – валенки на несколько размеров больше, чем надо, доходившие до колен. Руки во взрослых варежках сжимали маленький узелок.

– Чего у тебя там? – спросил Славик без особого интереса.

– Книга! – охотно отозвался Федя.

– Что за книга? – отвернулся Славик.

Мост плавно перешел в шоссе – серую широкую полосу, покрытую рытвинами.

– «Том Сойер», Твен, – не без гордости ответил Федя.

– Хорошая книга, – тихо отозвалась женщина, предложившая посадить Славика и Федю рядом. – Про дружбу. Это очень важно, чтобы рядом были верные друзья…

– Мы могли бы быть как Том и Гек! А, Слав? Там, на Большой земле…

Славику стоило больших усилий не ответить что-нибудь гадкое. Все в Феде раздражало его – от звука голоса до той ерунды, которую он нес. Но мальчишку это не смущало: он продолжал болтать о том, как закончится война и какие приключения их ждут. Славик не понимал, почему взрослые просто не заткнут его, но, к удивлению, все, как завороженные, слушали Федю, даже чуть склонились к нему. Молчал даже возмущавшийся мужчина. Славик бросил на него короткий взгляд – мужчина так и сидел, согнувшись, обхватив плечи руками.

Полуторка затормозила у поста – темные силуэты с маленькими огоньками в руках обменялись словами с водителем. Мельком осмотрели кузов – свет поднятых керосинок выхватывал из тьмы посеревшие от холода носы и распухшие губы. Вскоре полуторка осторожно съехала по настилам на сизое бескрайнее плато, обрамленное по периметру черными полосами далеких берегов. Шофер открыл дверь, высунулся из кабины и так продолжил рулить. Стояла странная тишина, нарушаемая только рокотом мотора и колесами, осторожно везущими людей по ненадежному льду. Впереди, словно болотные огоньки, мерцали фонарики. Славик не был уверен, что услышал правильно, но, кажется, шофер сказал: «Вот они, наши богини».

Федя подергал Славика за рукав. На его ладони лежал маленький сухарик.

– Я поделюсь, бери половинку!

Славик поднял вопросительный взгляд на Федю. Маленькая фигурка, замотанная во все подряд, в окружении таких же темных закутанных силуэтов. И белая ладошка, на которой лежал кусочек жизни.

– Поделишься?

– Ну бери же!

Женщина в солдатском тулупе, сидевшая сразу за Федей, решительно протянула руку. Федя даже не успел опомниться, как она схватила сухарик с его ладони. «Съест!» – уверенно подумал Славик. Но тетя только сломала сухарик и вложила половинки в руки Славика и Феди.

Полуторку сотряс отчаянный крик.

– Дура! – Мужчина, что мучился кашлем, вскочил. – Они ж теперь оба помрут, так один бы хоть весь съел – может, выжил бы!

– Замолчите вы! – со смесью страха и ненависти произнесла женщина. – Дети же!

– Дети! Все детям! А нам всем сразу самих себя на кладбище свезти?!

Сидевшие в кузове молча уставились на мужчину.

– Эй, а ну тихо там! – не замедляя движения, бросил через плечо шофер. – Нас сейчас всех перебьют, если не замолчите!

– Мы и так покойники!

Взгляд мужчины горел. Безумные глаза вперились сначала в женщину, потом переместились на Федю. И безумец кинулся на него. Вцепился в его руку, вырвал крошечный кусок засохшего хлеба и проглотил, не разжевывая. Тут же попытался броситься на Славика – но нападавшего обхватили десятки рук.

– Ты что ж творишь, ирод?! Ирод! – неслось со всех сторон.

Славика зажало между толкавшихся людей, он испугался, что его сейчас задавят. И вдруг до тех пор тихое небо пронзил свист. Мальчик зажал уши.

– Ложись! – скомандовал шофер полуторки, и люди упали на дно кузова, увлекая за собой Славика.

Раздался грохот, эхом раскатившийся по ледяной поверхности, затем еще и еще. Над головой пронеслись черные тени – Славик закрыл глаза. Не сегодня. Не сейчас! Что-то темное скользнуло к Славику. Протиснулось между других людей и обволокло мальчика, словно тонкое одеяло.

С обеих сторон от полуторки тут же ответили – заговорила артиллерия. Все смешалось в один большой шумовой поток. В кузов барабанили осколки льда, до Славика долетали брызги ледяной воды. Что-то тяжело ударилось о борт, но это была не взрывная волна, скорее, нечто тяжелое перевалилось через борт кузова и при падении задело его. Славик уже не понимал, что происходит, где он, чувствовал только, что, вопреки всему, машина продолжает движение.

– Не бойся, – раздалось над самым его ухом. – Нас обязательно спасут.

Это был Федя. Даже теперь он оказался рядом.

– Знаю! Я и не собираюсь сегодня помирать, – огрызнулся Славик.

– Ты, главное, не бойся, – ничуть не обиделся Федя. – Ангел нас защитит.

Грохот исчез, удалился, будто чья-то рука осторожно отодвинула шумовую завесу. В очистившемся воздухе снова зазвучал только рокот мотора и шорох шин.

Люди в кузове медленно распрямились. Осторожно ощупывали себя, веря и не веря, что их не задело. Славик сел на дне кузова. Странная пленка, обволакивавшая его, сползла. Он физически чувствовал, как она, невидимая глазу, отлепилась от его кожи и пропала. Славик огляделся. Кашлявшего мужчины нигде не было.

В следующий раз Славик и Федя заговорили уже в доме у реки. Туда они попали вместе с другими детьми, уже ожидавшими на той стороне ледяного озера. Всего пятнадцать детей, размещенных в небольшой деревянной комнате. Там было тепло, их накормили – дали маленькие порции каши на воде.

– Много сразу нельзя, – увещевала просивших добавки детей молодая медсестра в сером тулупе, накинутом на гимнастерку без ремня. – А то будет очень плохо, желудок не выдержит, вы погибните!

Славик не просил добавки. Он смотрел на кашу – долгожданную еду, которую с охотой уплетали окружающие. Он не хотел эту кашу. Он хотел медсестру. Тонкие бледно-розовые руки, огрубевшие от труда, но все еще очень привлекательные, большие карие глаза, как у молодой кобылицы, чистое лицо, которое даже война не смогла испортить, полные губы. Она дышала жизнью, в отличие от всех, кого до сих пор видел Славик.

Медсестра казалась очень вкусной.

Когда их разложили по кроватям, наскоро сколоченным из необработанных досок и застеленных соломенными матрасами, Славик еще долго лежал без сна, глядя в потолок. И думал о ней.

От мыслей отвлекал только тихий шепот, раздававшийся с дальней кровати. Славик не удивился, когда откинул одеяло и увидел Федю, свернувшегося калачиком и сжимавшего в руках фантик от конфеты.

– Ты бредишь, что ли? – зло прошипел Славик.

– Нет, я благодарю! – шепотом ответил Федя, садясь на кровати.

– Кого? – Славик рассмотрел фантик. «Мишка на севере». – По-моему, ты конфетки в одно лицо трескаешь!

– Нет. Это старый фантик, – добродушно улыбнулся Федя. – Мне когда-то Ангел дал. Поэтому я выжил и смог Глаше дальше помогать. И сегодня он нам помогал, я чувствовал!

– Совсем сбрендил, – фыркнул Славик.

– Эй, может, хватит шуметь? – робко попросил мальчик с соседней кровати.

– А тебе что за дело? – зыркнул на него Славик, и мальчик исчез под одеялом, больше не сказав ни слова.

– Зачем ты так? Всем сейчас одинаково тяжело. И ему, и тебе… – попытался урезонить его Федя.

И Славик не удержался. Он толкнул Федю, не сильно, как ему показалось, но Федя едва не перелетел через кровать, ударившись о бортик.

– Нам не одинаково! Мы не одинаковые! Кто ноет – скоро сдохнет, и туда и дорога. Сильные выживут, а слабым жалость не поможет! Нас сегодня спас случай, нам просто повезло! И мы с тобой не друзья. И никогда ими не будем, заруби себе на носу.

– Слав… – протянул испуганный Федя.

– Яр, – огрызнулся Славик. – Меня зовут Яр.

23

Леша сидел на антресолях опустевшего Театра – второй день Хранители сбивались с ног, пытаясь помочь людям в Городе. Конечно, основная часть забот легла на хундов, особенно на Домашних, но дел хватало всем. Взрыв на рынке волной пронесся по Городу и вскрыл десятки очагов безумия. По словам изредка возвращавшихся в Театр краи, в Городе царил хаос.

Впервые Леша подумал, что навсегда остаться на чердаке той пятиэтажки было хорошей идеей. За ним бы пришла полиция, забрала в приют, возможно, там было бы плохо, как и пугал его папа. Но это казалось менее мучительным, чем то, что сейчас. Лишения, ночи в странных местах в окружении странных людей, даже папин гнев сейчас не казались такими страшными. Даже в самые ужасные моменты у Леши всегда оставалась «безопасная зона». Он мог спрятаться в книге, забыться в прогулках, даже в собственных фантазиях. Сейчас убежище будто предало его. Воображение говорило десятками разочарованных голосов, среди которых Леша узнавал и папу, и маму, и Каравакса, и Линду, и Майю, и знал, что все они правы. Ведь эти голоса подтверждала сама реальность – подавленность Каравакса, натянутая улыбка Линды, отсутствие Майи, не появлявшейся в Театре уже двое суток. Даже Лето никак не возвращался. Леша мог только надеяться, что сотканный из оберегов шарф защитит его там, в Городе.

Попытки успокоить себя, убедить, что произошедшее не его вина, приводили Лешу в еще большее волнение. Он не мог ни есть, ни толком спать. Он не помнил, приходил ли к нему Брат во сне, но был уверен: если и приходил, то тоже был в нем разочарован.

Не отвлекали ни книга, в которой Ральф будто в укор справлялся с трудностями, ни занятия. Леша отказался идти с Раксакаль, предложившей поискать потеряшки рядом с Театром.

– Далеко не пойдем сегодня, сам знаешь, из-за всего этого, – криво усмехнулась шушу.

Леша прекрасно знал, что она на самом деле имела в виду.

Может быть, мама и была права. Он никчемный.

А Путевод, что был до Леши, просто ошибся. Майя сама сказала: никто никогда не планировал делать его Путеводом, так просто получилось. Он просто подвернулся под руку. А значит, его стараний изначально могло быть недостаточно. Его самого могло быть недостаточно для этой роли.

Он нащупал на голове гирлянду и стянул ее. Гирлянда была холодной на ощупь, казалась чужой в свете холодного солнца, пробивавшегося сквозь белесую пелену плотных облаков.

Внизу хлопнула дверь, и зал наполнился звуками.

Леша осторожно выглянул из-за перил. Каравакс, Линда и еще несколько краи бурно обсуждали что-то с хундами. Те пришли со своим предводителем, Вагаем, его голос глухим громом раскатывался над головами других Хранителей.

– Чего тут обсуждать! Захвалили мальчишку, он и возомнил себя всесильным. Вот и расхлебывай теперь! Нас надо было дожидаться, а не самовольничать! Моя бы воля, выпорол бы – и в угол!

– Вы это несерьезно, – нервно улыбнулась Линда. – Он не виноват, что Теневые обнаружили эту злосчастную взрывчатку. Он сделал все, что мог, он еще учится!

Вагай с размаху грохнул кулаком по косяку двери. Ударная волна заставила всех подпрыгнуть и смолкнуть.

– На чужих жизнях учится?.. – процедил сквозь зубы предводитель хундов, грозно двинувшись к Линде. Хунды попытались его удержать, но он легко отодвинул их. – Вот что, сырница: если твой шкет будет учиться, убивая, можешь сразу его сдавать Теням. Нам такой Путевод не нужен. Слышишь меня?

– Вагай, пожалуйста… – едва слышно прошептала Линда.

– Если этот малец в скором времени не будет приносить пользы, хунды отрекутся от такого Путевода. Сами справимся, головной боли меньше! Я все сказал.

Хлопнула входная дверь. Вагай ушел. Стыдливо опустив головы, за ним последовали хунды.

– Мы вернемся к остальным. За Улицами нужен присмотр. Да и за хундами теперь тоже, – извиняющимся тоном сказали другие краи, и вскоре Каравакс и Линда остались внизу одни.

Леша до последнего надеялся, что они заговорят, но оба молчали. Мальчик чувствовал, как пустота внутри ширится, упирается в ребра. Он отчаянно ждал, что хотя бы Каравакс скажет что-нибудь, но тот потупился и вышел вслед за подчиненными.

Гирлянда выскользнула из рук Леши.

* * *

Женя с трудом протиснулась сквозь плотные ряды сигналивших машин. Ей понадобилось полчаса, чтобы свернуть с шоссе, испещренного на навигаторе значками аварий и диалоговыми окошками, где водители не стеснялись в выражениях. Она повернула в переулок, за которым показались голые верхушки деревьев.

Парк оказался действительно заброшенным. Дорожки вдоль покосившейся изгороди были обледеневшим месивом из снега и опавших листьев. За забором высились нетронутые волны сугробов. Район вокруг тоже будто вымер. Не было ни машин, ни пешеходов, будто все жители одновременно куда-то уехали.

Женя остановила машину на пустынной парковке и выбралась на улицу. Тишина, царившая вокруг, удивила. Доносилось лишь слабое эхо шоссе, а так Женя отчетливо слышала шелест ветвей, хруст снега под ногами, даже собственное дыхание казалось слишком громким. Она вдруг подумала, что за сравнительно небольшой срок жизни в Москве привыкла к тому, что вокруг всегда царит суета и хаос. И в минуты, когда все вокруг смолкало настолько, насколько только Москва могла себе это позволить, понимала, как соскучилась по тишине и размеренности.

– Наверное, это старость, – улыбнулась самой себе Женя, медленно двигаясь вдоль ограды.

Нужная ей ротонда никак не показывалась. Судя по фото в интернете, ее было нелегко различить между ветвей, но Женя надеялась, что ей как-нибудь сразу повезет. Обойдя парк вокруг, Женя не заметила ничего подходящего. Взгляд только выловил многочисленные ленты и подвески, намотанные на забор и на ветви ближайших деревьев. Выглядело странно, даже интересно – Женя сделала пару фотографий на телефон. Но это все никак не приближало к цели. Она опустилась на скамейку автобусной остановки, одиноко стоявшей напротив парка, и прижалась спиной к ледяному стеклу. Надо было подумать. Женя открыла фотографию из интернета, перечитала описание местности, снова подняла взгляд на парк. В который раз прокрутила в голове слова Бориса. Все сходилось, это то самое место. Видимо, оставалось только блуждать по парку в надежде, что подходящее место само выплывет к ней навстречу.

– Ищешь что, золотце? – раздался женский голос.

Женя обернулась и увидела рядом с собой старушку. Женя не услышала, как та подошла и села на другой конец скамейки. Смуглая, в ярких одеждах, с платком на голове – вылитая цыганка, какими их показывают в фильмах.

– Чего смотришь так удивленно? – блеснула золотыми зубами старушка.

Жене показалось, что где-то она уже видела эту улыбку. Не у старушки – а у девушки, грызшей коробку на складе. Будто прочитав мысли Жени, старушка многозначительно кивнула.

– Вы же… из Хранителей? – вспомнила Женя слова Бориса.

– Из них, золотце. Бабушкой Розой все называют. А ты из «видящих». И Путеводу родственницей приходишься. Вот и познакомились. – Старушка окинула Женю взглядом. – Похожи вы с ним, да, – прищурилась она.

Сердце Жени бешено забилось.

– Я хочу увидеться с Лешей. Вы можете мне помочь? – выдохнула она.

– Леша… – покатала имя на языке старушка. – Нет, не его это имя. Иначе надо было называть мальчика!

Женя непонимающе мигнула. Но не успела ничего уточнить – старушка бодро вскочила на ноги.

– Очень вовремя ты, золотце! Нуждается он в тебе сейчас как никогда.

И устремилась к забору, где внезапно появилась калитка и утоптанная снежная тропинка сразу за ней. Женя была уверена, что раньше ни того, ни другого не было, но без лишних вопросов поспешила следом.

Через несколько метров Женя увидела в конце тропинки, петлявшей вдоль сугробов и покрытых инеем стволов, контуры здания. Бледно-голубые стены почти сливались с пейзажем, темная крыша издалека походила на большое гнездо, сплетенное из ветвей деревьев. Но это все-таки было оно – здание с фотографии, которое описывал Борис. Театр, где живет ее племянник. К горлу подступил ком, Женя с трудом взяла себя в руки.

Навстречу Бабушке Розе и Жене двигалась фигура. Тщедушный бледный парень, одетый во все черное. На голове – сноп непокорно торчащих во все стороны волос. Он пытался прикурить на ходу. Парень скользнул взглядом по Бабушке Розе, только коротко кивнул, но заметив Женю, замер.

– Познакомься вот, Каравакс, – быстро сориентировалась Бабушка Роза. – К Путеводу нашему родня приехала.

Имя сработало для Жени как спусковой крючок. Не дожидаясь, пока Каравакс осознает, кого видит перед собой, Женя выложила ему все – и про Бориса, и про то, что он велел ему передать.

– Ай, какой молодец! – удовлетворенно закивала Бабушка Роза, которую, в отличие от Каравакса, услышанное нисколько не удивило.

– Но ведь если это так… – Каравакс нервно мял в руках сигарету. – Его надо найти! Черт, мне его надо найти! Где ты живешь?

Но адрес Караваксу ничего не дал. Жене пришлось подробно описать дом и окружающий его район. Не без удовольствия Женя отметила, что легко вспоминает множество деталей.

– Я знаю, где это! – наконец улыбнулся Каравакс. – Я найду его!

И тут впервые Женя увидела то, что Борис назвал непривычным словом «перекидывание». Он был прав, сказав, что зрелище не из приятных.

Перед девушкой вместо Каравакса сидела растрепанная ворона.

– Ну вот и славно. Пойдем, яхонтовая, вороненок сам разберется, – поманила Женю за собой Бабушка Роза.

Ворона, взметнув крыльями снег, взвилась в небо и с шорохом крыльев исчезла в низких белых облаках.

После всех московских махин вблизи театр показался Жене игрушечным. Всего два этажа, тонкие колонны, поддерживающие портик над входом, наивный цвет стен. Скорее декорация, чем настоящее здание. Входная дверь скрипнула – Женю обдало запахом старого дерева и горячего воска. Внутри оказался маленький зрительный зал, освещенный десятками свечей, кучками расставленных на подоконниках, на перилах лестницы на второй этаж, на подлокотниках кресел.

И Женя вдруг поняла, что ее уже ничто не удивляет. Ни вороны, ютившиеся по углам театра, а через миг ставшие людьми. Ни женщина с седыми волосами, одетая точно оперная дива, шею которой украшало множество железных птичьих когтей разных форм. Ни то, что эта женщина, выслушав короткое объяснение Бабушки Розы, только улыбнулась и сказала:

– Вы появились очень вовремя. Мы вам очень рады. Уверена, Путевод тоже будет рад.

– У себя, что ли? – спросила Бабушка Роза и, не дожидаясь ответа, отправилась вверх по лестнице.

– У себя… он теперь все время у себя, – вздохнула женщина, к которой Бабушка Роза обратилась по имени, Линда. – У него сейчас очень тяжелый период… как и у всех нас. Наверное, видели, что сейчас происходит в Городе.

– Леша как-то пострадал в этих разборках? – напряглась Женя.

– И да, и нет, – пожала плечами Линда. – Думаю, будет лучше, если вы сначала поговорите об этом с ним самим. С нами он в последнее время не общается. Он винит себя в произошедшем.

Женя удивленно моргнула, но не стала больше задавать вопросов. Она поспешила за Бабушкой Розой, дожидавшейся ее на антресолях.

Линда проводила Женю взглядом. Когда фигура девушки, одновременно столь неуместно и столь естественно смотревшаяся в обветшалых стенах Театра, исчезла на втором этаже, Линда обернулась на подопечных.

– Она заберет Путевода? – спросил кто-то из толпы, озвучив мысли многих.

– Такой вариант очень вероятен, – подбирая слова, произнесла Линда, сцепив руки в замок. – Но так будет лучше. Для него в первую очередь.

– А как же Теневые? – спросила обеспокоенная Гретта.

– Семья сильнее любого оберега. К тому же, если Путевод будет в семье, ему не придется скрываться от человеческих Хранителей – от полиции и… других. Но мы, разумеется, будем присматривать за ним.

Краи одобрительно закивали.

– Впрочем, давайте не будем торопиться. Пусть сначала они поговорят.

Бабушка Роза и Женя появились на антресолях раньше, чем ожидала Линда. Женя была в смятении, Бабушка Роза хмурила брови.

– Что не так? – спросила Линда, ощущая, как со дна души поднимается нехорошее предчувствие.

– Путевод исчез, – ответила Бабушка Роза.

Пока испуганная Линда только пыталась осознать события, Леша уже находился далеко. Он теперь хорошо знал, как и кто его будет искать. Он не выходил под открытое небо. Осторожно петлял между Домов и на всякий случай избегал людей, выгуливавших домашних Хранителей. Он чувствовал себя невидимкой, ветром, что скользил по Улицам, никем не замеченным, не узнанным. Поначалу это чувство пьянило. Леше казалось, что груз, давивший на него в стенах Театра, вдруг ставшего таким маленьким и неуютным, остался позади, как пристань надоевшего порта. Что он свободен от требований, от обязанностей, от разочарований. Что теперь есть только он, прохладные лучи солнца, белизна дышащего морозом Города. Но, когда стало смеркаться, когда на фоне кобальтового неба вспыхнули рыжие сферы фонарей, Леша занервничал. Нужно будет где-то заночевать, но на Улице спать уже холодно, а где безопасно спрятаться в округе, Леша не знал. А если Тени его найдут, что тогда? А если найдут Хранители? И то, и другое сейчас казалось одинаково ужасным. Вот бы вернуться к Дерсу! Старик точно не прогнал бы его и не выдал. Леша бы смог почитать новые книги, поспать в спокойном тепле. Но как добраться из района, где находился Леша, до старика, тот не знал.

В смятении Леша забрел во двор, отгороженный от дороги Домами в виде буквы П, и вдруг заметил фигуру, показавшуюся ему знакомой. Леша инстинктивно отшатнулся, намереваясь убежать, но что-то удержало его. Это не Хранитель. Это Дима!

Леша уверенно метнулся к нему. Дима первым перехватил его руку.

– Я надеялся, что ты появишься! – Лицо Димы светилось. – Все получилось!

– Что получилось? – смешался Леша.

– Билеты! За крышечки, ну, помнишь? Все получилось, мы полетим отдыхать!

– Вот как… Я рад, – улыбнулся Леша, хотя на душе у него было совсем не весело.

Дима заметил это.

– Ты какой-то унылый… – Дима тут же просиял. – Слушай, может, я тебе чем-то помочь могу? Все, что хочешь!

За спиной раздался лай. С поводка к ребятам рвалась собака, игнорируя просьбы и угрозы хозяина, который с трудом пытался ее удержать.

Леша схватил Диму за руку.

– Можно к тебе в гости?

Дима на миг растерялся, но тут же уверенно потянул Лешу за собой.

* * *

Плана у меня не было. Долететь, увидеть Бориса, потом что? Но планировать и не получалось. Новость, что глава кеди жив, как огромная волна, сшибла меня с привычного курса. Мысли смыло, осталась только одна, красной строчкой пульсировавшая где-то в висках. «Просто найди его. Просто найди!» Внизу под ветками, то сливаясь со снегом, то выделяясь чистым пятном на фоне грязного асфальта, мелькала Майя. Ее я встретил на пути к Театру и не смог промолчать. Конечно, после такой новости было глупо думать, что я продолжу путь в одиночестве. Само собой, Майя рванула за мной, ничего не предлагая и ничего не спрашивая. И по тому, как быстро она неслась сквозь обледеневшие Улицы, я понимал: для Майи Борис никогда не умирал. Едва ли не ее слепая вера заставила его воскреснуть. Я, в принципе, не исключал такой вариант.

Дом, описанный «видящей» сестрой Путевода, проступил в белесом мареве. Я аккуратно скользнул вдоль ряда верхних пластиковых окон, странно смотревшихся в проемах внушительных стен, и бесшумно приземлился на один из подоконников. С этой позиции я едва мог разглядеть Майю. Белая точка, нервно крутящаяся вокруг таких же точек-людей. В какой-то момент Майя последовала за одним из них, подошедшим вплотную к Дому. И исчезла. Кажется, ей удалось попасть в подъезд. Значит, дело за малым. Я спрыгнул на окно ниже, потом еще на одно. Где-то здесь. Да! Зеленые занавески, множество суккулентов в белых горшочках на окне. Серый ковер в квадратик на полу «елочкой». И удачно приоткрытая фрамуга.

– Спасибо, Город! Обещаю, не принесу вреда никому, кто в этой Квартире! – обещал я и, взлетев на край отклоненной наружу рамы, легко скатился по стеклу в комнату.

Оказавшись внутри, я метнулся за штору и прислушался. В комнате тихо тикали настенные часы. Из глубины квартиры доносились всхлипывания и приглушенный голос. Должно быть, подруга, о которой говорила сестра Путевода. Где же Борис? Я выбрался из комнаты в коридор. Голос девушки доносился из-за прикрытой двери на кухню. Слов, смешанных со всхлипываниями, было не разобрать. Я «перекинулся» и замер, снова вслушиваясь в голос девушки. Тон не изменился – значит, ничего не услышала.

Я подобрался к входной двери и быстро повернул замок – тот предательски щелкнул на весь коридор.

– Женя? – раздалось с кухни.

Я быстро докрутил ручку замка – дверь приоткрылась, и Майя, нетерпеливо дожидавшаяся на лестничной клетке, юркнула в Квартиру. Мгновенно сориентировавшись, она прыжком очутилась в гостиной, я влетел за ней, на ходу «перекидываясь» обратно. Мы скользнули под диван, тут же собирая на себя серые комья пыли. В дверном проеме показались женские ноги в зеленых тапочках. Девушка, по всей видимости, стояла и смотрела на открытую входную дверь.

– Да нет… показалось, что Женя пришла, – сообщила девушка невидимому собеседнику. – А тут дверь просто открылась. Подожди, пожалуйста.

Зеленые тапочки прошаркали мимо. Щелкнул замок входной двери, тапочки зашли в гостиную. Я инстинктивно отполз поглубже, Майя не сдвинулась с места. Тапочки какое-то время постояли, а потом направились обратно в коридор.

– Видимо, просто сквозняк, – снова обратилась к своему собеседнику Настя. – Могла забыть запереть. Прости, я просто все никак не могу успокоиться. Вы его точно сможете забрать? Я боюсь, что сама не справлюсь…

Голос стих за дверью на кухню. Я покосился на Майю. Та лежала в пыли, желтые глаза неотрывно смотрели в гостиную. Дыхание было прерывистым, я испугался, что ей плохо.

– Майя?

Кеди встрепенулась, словно ее разбудили.

– Тут были Теневые, – прошептала она. – И я не чувствую Бориса.

– Давай осмотримся, – предложил я.

Мы выбрались из-под дивана. Но долго осматриваться нам не пришлось. На диване, под которым мы прятались, лежал сверток – нечто, укутанное в белую простыню. Майю словно ударил разряд тока: она ощерилась, в ужасе глядя на сверток. Резким движением она сорвала простыню и обмякла – сложилась на пол, как марионетка с подрезанными веревочками. Ее плечи затряслись в беззвучном плаче.

Я не мог ей ничего сказать. Что полагается в таких случаях говорить? Да и помогает ли это, может, как раз наоборот? Что сказать, когда перед тобой лежит материальное свидетельство того, что даже у самой сильной веры небезграничные возможности? Свидетельство того, что едва воскресшая надежда растаяла, чтобы больше никогда не появиться?

Я опустился рядом. Взял Майю за плечи, готовый к тому, что она меня оттолкнет. Но Майя прижалась ко мне спиной, закрыв лицо руками. И так мы просидели, пока ее плечи потихоньку не замерли, а дыхание перестало прерываться слезами. Майя посмотрела на меня – слезы словно смыли из желтых глаз всю давно сдерживаемую ярость и напряжение. В них был уже не янтарь, не раскаленная сталь. Это было теплое утреннее солнце.

– Он всегда был с нами. И всегда будет, – сказала она непривычно мягко.

Я кивнул. Майя торопливо вытерла глаза. Внимательно обвела взглядом комнату.

– Это дело рук Теневого. Тут повсюду следы Мрака. Это очень плохо, Каравакс. Надо понять, что этот Теневой знает, в каких он отношениях с жительницами, – Майя снова говорила о серьезных вещах, а я все еще грелся в лучах утреннего солнца в ее взгляде и смог собраться, только когда она упомянула Путевода. – Ему может быть опасно сюда приезжать.

– Так мы не знаем, заберет его Женя или нет!

– Конечно заберет, – без тени сомнения ответила Майя. – И это было бы правильно. Но не сейчас. Нужно ее предупредить. И надо понять…

Майя сосредоточилась, прислушиваясь к Квартире, к своим ощущениям. И вдруг резко обернулась к кухне.

– Она его любит, – проговорила Майя, не веря собственным словам. – Та девушка на кухне! Она любит Теневого!

– Твою ж мать. От такой любви до статуса незванки один шаг. Думаешь, он это намерено?

– А как же еще. Нужно предупредить Женю. Прямо сейчас!

Я не стал спорить и скользнул к выходу, Майя немного задержалась. Она осторожно вернула простыню на место. И я почти уверен, что слышал ее тихое «спасибо».

В тот день Настя дважды слышала, как щелкала входная дверь, но никто не приходил. И в другое время она бы испугалась, даже вспомнила бы истории про домовых, которыми ее в детстве пугала бабушка. Но сегодня, потеряв животное, которое обещала выходить, холить и лелеять, она не могла думать ни о чем, кроме смерти рыжего кота, столь стремительной и скоропостижной она была. Ничто не предвещало такого печального конца. И Настя не могла не винить себя. Наверняка она недосмотрела, что-то не заметила. Она попросила друзей из ветклиники заехать за котом, чтобы те могли его кремировать и похоронить на территории больницы.

Трясущимися руками она стала заваривать себе чай, когда телефон завибрировал. Звонила Женя. Настя пообещала себе, что сначала спросит, как продвигаются поиски племянника, попыталась взять себя в руки, но, услышав голос подруги, не выдержала и снова разрыдалась.

– Рыжик погиб, – всхлипывая, произнесла Настя.

Женя на другом конце трубки помолчала и ответила:

– Я знаю.

Настя даже перестала плакать.

– Откуда?

– Настюш, я потом все объясню. Сейчас у меня к тебе очень важная просьба.

Настя замерла.

– Пожалуйста, не общайся пока с Ярославом.

– Что? Почему? – растерялась Настя. – Что-то случилось?

– Я подозреваю, что он может быть… не совсем тем, за кого себя выдает. – Женя понизила голос. – Он может оказаться очень опасным человеком, Насть. Пожалуйста, держись от него пока как можно дальше, пока я во всем не разберусь. Хорошо?

– Хорошо, – неуверенно пообещала Настя. И вдруг опомнилась: – Жень, что насчет Леши?

– Я почти нашла его. Он сбежал.

– Сбежал? Откуда? Куда?

– Позже, Насть, я все расскажу, как вернусь, ладно? Сейчас мне нужно во всем разобраться.

Насте стало тревожно.

– Тебе точно не нужна помощь?

– Пока нет. Правда, все хорошо. Ярославу, если появится, не открывай и сама ему не звони. Вечером все расскажу!

В трубке послышались короткие гудки. Настя положила телефон на стол. Ей стало еще хуже, чем до разговора с подругой.

Женя обернулась на Каравакса и Майю. Оба дожидались, пока она договорит.

– Не знаю, послушает ли она меня, – честно призналась девушка.

– Ты хотя бы ее предупредила. Теперь нужно найти твоего племянника.

Майя вела себя на удивление сдержанно, в то время как Каравакс нервно курил уже третью сигарету.

– Черт, как все не вовремя…

– Такие вещи никогда не бывают вовремя. Я предупрежу своих, а ты с другими краи отправляйся на поиски. – Майя бросила взгляд на Женю. – Ты единственная, кто может попросить помощи у людей. Воспользуйся этим. Путевода надо найти как можно быстрее. Теневые скоро узнают о его побеге, а это значит, что он беззащитен. Учитывая обстановку в Городе, Теней на Улицах, которые смогут его быстро разыскать, предостаточно.

– Я поняла. – Женя забралась обратно в машину.

Белая кошка исчезла, ворона взмыла в воздух, присоединившись к стаям в небе над Театром.

Женя вынула из кармана телефон и набрала номер диспетчерской.

– Да, Вера, привет! Это Женя. Передай, пожалуйста, начальнику: я хотела бы взять отгул на пару дней за свой счет. По семейным обстоятельствам. Потом расскажу, да. Хорошо.

Вера все передала как надо – и вот уже другой курьер отправился с очередной коробкой к Ярославу. Курьер всю дорогу удивлялся, как такая маленькая коробочка может весить так много. Не удержавшись, осторожно надорвал черный пакет и приподнял крышку. Внутри, к его большому разочарованию, оказались какие-то деревяшки, обитые железом. Не скрывая разочарования, курьер передал посылку заказчику.

– Обычно приезжает девушка, Евгения, кажется – произнес хозяин, с трудом изобразив дружественный тон, несмотря на нахлынувший приступ ярости.

– Она в отпуске, – сухо ответил курьер. – Расписываться будете?

Яр расписался. Еда не принесла никакого удовольствия, не насытила. Пусть Город наконец начал ему поддаваться, пусть хаотичный бег наконец-то становился упорядоченным маршем, где, как и положено, доминировала сила, Яр чувствовал: эта внезапная перемена – сигнал, что где-то произошел сбой. И надо было срочно выяснить, где именно. Почему девчонка ушла в отпуск? Просто совпадение? Едва ли. Могла уйти, только если нашла его, Путевода.

Он набрал номер подруги «видящей» и неприятно удивился, услышав всхлипывания в трубке – ну конечно, она же не могла просто смириться с кончиной животного. Обязательно нужно сначала как следует настрадаться, чтобы принять произошедшее! Яр вздохнул, набираясь терпения.

– Я сожалею, действительно большая трагедия… – Яр мерил шагами коридор. – Но, может, в этом есть хоть что-то хорошее? Быть может, есть какие-то вести о племяннике Евгении?

– Да… она, кажется, его нашла. Вот только он от нее сбежал, – шмыгая носом, сообщила девушка.

Яр замер.

– Вот как! Какой ужас! – давя в горле подступивший прилив восторга, произнес он. – Может быть, я мог бы чем-то вам помочь?

– Да нет, нет! Тут… – Настя замялась.

Яр напрягся: почему замолчала? Что-то не так? Конечно, что-то не так.

– Не бойтесь, Настя. Вы можете мне доверять. Вы же это знаете? – убедительно сказал Яр, вложив во фразу все свое обаяние. – Вы же знаете, что я вас не обижу? Ни вас, ни Евгению?

– Да, – неуверенно, но все же согласилась девушка.

Яр самодовольно улыбнулся. Любовь – это слабость. Влюбленный человек открыт тому, кого любит. Яр неоднократно пользовался этим. Сколько их было? Доверчивых, наивных, а оттого особенно сладких.

– Ну, вот и хорошо! Я подниму свои связи – возможно, это ускорит поиски!

Девушка смущенно поблагодарила его.

Яр отключил телефон и распахнул дверь в одну из комнат. Пустоглазая сущность сидела в углу между шкафом и стенкой.

– У тебя есть шанс исправиться. Найди мне Путевода.

Сущность посмотрела на Яра. Его кукольное лицо ничего не выражало, но голова склонилась набок – он не очень понимал, что от него требовал хозяин.

– Он покинул Театр. Сейчас день, Тени смогут выйти на охоту только вечером. Да и ты быстрее всякой Тени, точнее, – Яр шагнул к сущности. – Ищи!

Та медленно поднялась навстречу.

– Пошевеливайся! – в нетерпении повысил голос Яр. – Это в твоих же интересах! Ты хочешь с ним воссоединиться или нет?

Сущность кивнула.

– Этого не будет, если он не станет моим!

– Нашим! – раздалось вдруг эхо голосов с кухни.

Оживились вещи под стеклом, зашептались. По стенам Мертвого Дома прошла дрожь. На лбу Яра вздулась жилка.

– Работай, – процедил он сквозь зубы.

Сущность безвольно опустила голову. И побрела к двери.

24

Леша уже и забыл, какова на вкус домашняя еда. Конечно, Гретта готовила неплохо, но ничто не могло сравниться с дымящейся тарелкой мясного супа на настоящем кухонном столе. Леша уплетал сытное варево на радость Диминой маме.

– Вот бы и Димка так ел. С супом он совсем не дружит, – улыбалась Анна Капитоновна, сидя напротив, перед чашкой в горошек.

Мама Димы была совсем не похожа на Лешину. Это была крупная женщина, с сильными, но какими-то очень нежными руками. Она напоминала Леше женщин с плакатов, которыми вместо обоев была оклеена кухня в Театре. Одинаково улыбчивые, со снопом пшеницы, свертками бумаг или ребенком на руках, глядящие куда-то в светлую даль горящим взглядом. Анна Капитоновна, так представилась Димина мама, составила бы им достойную компанию – румяная, бодрая, с громким голосом. Полная противоположность своему мужу, Диминому папе. Иван Николаевич показался Леше глубоким стариком: лицо землистого цвета было худым, под глазами залегали глубокие тени, волосы обметала седина. Дима уверял, что таким отец стал за последние пару месяцев.

– Он говорит, что это из-за работы, – добавил Дима, когда провел Лешу на кухню и тот увидел мужчину за дальним краем стола, невидящим взглядом смотревшего в одну точку. – Он очень устает.

Леше показалось, что он где-то уже видел отца Димы, но так и не смог вспомнить где.

– В последнее время в подземке все как с ума посходили, – принялся рассказывать сам Иван Николаевич, когда Димина мама без лишних вопросов с порога усадила мальчишек обедать. – Каждая смена теперь как испытание. Народ друг друга давит почем зря, ругань стоит такая, что у меня кабина трясется, а уж сколько дураков стало на рельсы прыгать! И с чего вдруг? Неужели взрыв этот так на людей подействовал? Просто не толпа, а заряд ярости в вагон садится. И поезд идет еле-еле, как будто на пару тонн потяжелел. Или это я уже с недосыпу фантазирую…

– Хватит ужасы рассказывать, мальчишек напугаешь, – Анна Капитоновна подвинула к мужу корзинку с пирожками. Тот взял один и начал жевать, не особо чувствуя вкус. – Ты лучше, Дима, про друга своего расскажи! Вы в школе познакомились?

– Нет, на площадке, – ответил Дима, Леша даже рта не успел открыть. – В футбол гоняли! Леша хорошо играет.

Леша никогда не играл в футбол. Но ему все равно стало ужасно приятно, что Дима похвалил его.

– Хорошо, что вы подружились, – улыбнулась Анна Капитоновна. – У тебя такая интересная прическа, Леша. Это ты сам так захотел или родители?

– Сам, наверное, – тихо отозвался Леша, не зная, какой ответ правильный.

– У него родители творческие, актеры, – продолжал бодро врать Дима, жуя пирожок. – Сейчас вот на гастролях, а Леша на хозяйстве.

– Уже сам на хозяйстве? – Брови-ниточки Диминой мамы взметнулись вверх. – В таком возрасте?

– Ну да, ему родители доверяют, – пожал плечами Дима.

Леша мог только смотреть с удивлением. Дима так легко складывал слова, так смело общался. Леша даже начинал завидовать новому другу.

– Вот это да! Есть на кого равняться, Димка!

Дима снисходительно хмыкнул. Про выигранные билеты, кажется, он до сих пор не рассказал.

– Мам, можно Леша сегодня у нас останется? Чего он домой поедет, родители в отъезде, а одному ж тоска! Правда, Леш?

– Ну да… – отозвался Леша, бросив осторожный взгляд на родителей Димы.

Он был отчего-то уверен, что они разозлятся. Но Иван Николаевич продолжил машинально жевать пирожок, а Анна Капитоновна тепло улыбнулась.

– Ну конечно, оставайся! У нас места много, я тебе постелю.

Леша с трудом выдавил слова благодарности. Ему вдруг стало так больно и радостно одновременно. Он слишком долго боялся признаться себе, что скучает. Скучает по нормальному дому, по собственной кровати, по возможности просто быть, жить своей жизнью. Ему вдруг так отчаянно захотелось назвать Анну Капитоновну мамой, что он с трудом справился с собой.

Дима, весьма довольный тем, как все складывалось, затащил Лешу в свою комнату. И воспоминания о собственной жизни до смерти мамы поглотили Лешу. Меркло все дурное, все страхи. Вспоминалось только хорошее. У него тоже была приставка, в которую он иногда играл с папой, когда тот не был слишком занят. У него тоже была коллекция наклеек-вкладышей из жвачек. Правда, не на обратной стороне дверцы шкафа – мама да и уборщица с няней запрещали портить мебель, у Леши был специальный альбом. У него тоже были конструкторы Лего, один даже точно такой же, как у Димы, только у того не хватало кучи деталек. У него тоже был свой компьютер.

– Можно я кое-что проверю? – попросил Леша и с разрешения Димы залез на видеопортал.

Блог, который он когда-то начинал с добрым стариком Дерсу, не обновлялся с момента их с отцом ухода. Леша с удивлением осознал, что это было почти полгода назад. Неужели так давно? Леша смотрел на выкладку роликов, и ему казалось, что это было не с ним. Он попытался проиграть в голове воспоминания, но они лишились звуков, запахов, не вызывали ярких ощущений. Выцвели, как старая фотография. Леша почти не верил, что когда-то прыгал по крышам в надежде взлететь, зачитывался книгами в библиотеке-гараже, кормил обычных котов на Улице, и те не учили его слушать эту самую Улицу, не призывали к ответственности. Леша помотал головой. Нет, о последнем он вспоминать совсем не хотел. Не сейчас. Может, вообще никогда. Он не вписывается во все это, он им чужой, случайный. Ему надо было оставаться дома. Или хотя бы на чердаке. В привычном, понятном мире.

– Что это за ролики? – глядя через Лешино плечо, поинтересовался Дима.

– Так, один хороший человек ухаживает за уличными животными.

Сложно было перед кем-то открывать свою жизнь. Но стоило только приоткрыть дверцу к воспоминаниям, как они посыпались одно за другим, как вещи из переполненного шкафа. До этого Леше не приходилось так много рассказывать о себе, даже Хранителям, даже Караваксу. Леша рассказывал о большой квартире и о странной маме, о папе, который был хорошим, а потом тоже стал странным, а потом и страшным. Рассказал и о тревожных затхлых квартирах, где приходилось ночевать, и об уютном теплом Гараже с библиотекой. Конечно, Хранители и его Дар в рассказ не вошли. Леша даже попытался представить себе, что их вообще не было в его жизни. Но вкус воспоминаний уже все равно безвозвратно поменялся. Произошедшее теперь не казалось естественным режимом приливов и отливов, как на море, у которого Леша проводил раньше каждое лето. Оно казалось страшным бурлящим течением горной реки, которую Леша видел однажды на экскурсии. Он бросил туда веточку, и ее понесло с такой бешеной скоростью, так немилосердно стало бить о торчащие из реки камни, что Леша невольно отступил от берега. Теперь он сам был той самой веточкой. Во рту Леши появился неприятный горький вкус разочарования.

– Ты молодец, – вдруг сказал Дима, абсолютно серьезно глядя на Лешу. – Я бы так не смог.

– Да смог бы, – растерянно произнес Леша. – Смог бы точно.

Леша почему-то был в этом уверен. Дима бы наверняка справился, окажись он на Лешином месте.

– Слушай, – Дима встал, – я тебе тоже одну тайну расскажу. Семейную. Хочешь?

Леша закивал. Дима повел его в гостиную, где от пола до потолка высился большой книжный шкаф.

Названия некоторых томиков Леше были знакомы, некоторые не говорили ни о чем, но он уже любил их все. От книг исходил дивный запах старой бумаги, так полюбившийся Леше у Дерсу. Этот запах напомнил и о пожаре в родном доме. Леша решительно отогнал последние воспоминания.

– Коллекцию еще родители моих родителей собирали. Мама говорит, книги тогда были в большой цене и их очень тяжело было достать, – объяснил Дима, заметив Лешин интерес. – Мама, кстати, обожает читать. Может целую книгу за вечер одолеть. Ну, это когда время есть, конечно.

Леша провел пальцами по корешкам книг. Те действительно были подобраны с любовью – от них исходило приятное тепло. Леша вел рукой, изучая корешки, и вдруг пальцы укусил мороз. Холод исходил от томика коричневого цвета, завернутого в целлофан.

– Что это?

– Это я и хотел тебе показать, – сказал Дима, сняв книгу с полки. – Это очень важная книга. Она прошла страшное время – ее моя бабушка Глаша дала своему брату, дедушке Феде, когда его спасали из города. – Дима протянул книгу Леше.

– Как это «спасали из города»?

Леша осторожно взял книгу, чувствуя благоговейный трепет. Но стоило ладоням коснуться книги, по позвоночнику Леши точно кто-то пустил поток ледяной воды.

– Тогда многих детей спасали из города. Там нечего было есть и нечем было греться. Бабушка не могла уехать и отдала книгу дедушке. Она говорила, что книги тогда были надеждой, она не могла не дать ее ему. А еще вот…

Дима взял книгу из Лешиных рук, пролистал и раскрыл снова – между страниц был старый фантик. На выцветшем фоне шел белый медведь и было написано «Мишка на Севере».

– Бабушка говорила, что такие конфеты тогда были настоящим чудом. Дедушке достались сразу две. Дедушка Федя называет дарившего их Ангелом.

Дима сделал таинственный голос, но Леше показалось, что это неуместно. Книга была мрачной, замкнутой, но все же и в ней теплилось что-то светлое, доброе. Будто маленький огонек свечи в снежном буране.

Леша захлопнул книгу.

– Ты чего? – удивленно уставился на меня Дима. – История не нравится?

– Нравится, просто… Извини, я очень устал… – Леша поспешил вернуть книгу на место.

– Какой же ты все-таки странный, – усмехнулся Дима. – Ладно, пошли, маме скажу, чтобы достала белье.

Дима вышел, а Леша задержался у полок. Тепло других книг заглушало грусть одной-единственной, но не убирало ее окончательно. Он засмотрелся, и пара пепельных хлопьев все же скользнула перед его глазами.

Мама Димы разложила для Леши диван как раз напротив полок с книгами. Перед сном, включив маленькую настольную лампу, Леша долго разглядывал их, впрочем, не решаясь вновь взять ту самую книгу. Он слушал Город, звуки которого приглушали пластиковые окна. Слушал не как обычно, а просто наслаждался разными звуками. Леша подумал: как хорошо, когда они звучат где-то там, за стеклом, а ты – дома, в безопасных объятиях стен, утепленных ковром, надежно закрытых книжными стеллажами, в умиротворяющей тишине обжитой, с любовью сделанной Квартиры. Сейчас Леша даже слышал собственное дыхание и удивлялся этому. Так с ним бывало только дома. Под окнами бесшумно проехала машина – мелькнули длинные полосы света в окне. Леша лег на подушку, пахнувшую цветочным кондиционером, и подумал, что большего он никогда и не захочет. Большего ему и не надо. Ему вполне достаточно быть нормальным.

В ту ночь брат к Леше так и не пришел. Ему приснилось что-то совсем другое. Что-то совсем не про него и про него одновременно. Он брел по заснеженным Улицам незнакомого Города. Это точно был не его Город. Слишком много было вокруг мощных и вместе с тем изящных Домов. Здания с четным количеством вычурных окон, чередующиеся с ними колонны, арки вкруг высоких дверей, которые держали на широких плечах мужчины с суровыми лицами. Но все это великолепие было покорежено, повреждено. Окна покрывали белые кресты, фундаменты были завалены мешками с песком. У многих Домов не хватало крыш, а у каких-то – и стен, вокруг валялись камни вперемешку с мебелью, битой посудой, какими-то тряпками. И все это в оглушающей, мертвой тишине пожирали Тени. Они были повсюду, ими кишели распахнутые настежь двери, Тени клубились в подъездах, свисали из окон, облепляли крыши, точно муравьи – кусок сахара. Леша сначала испугался, что они заметят его и нападут. Даже попытался от них прятаться. Но скоро понял: им не было до него дела. Они игнорировали его и увлеченно припадали то к стенам, то к земле Домов вокруг. Они явно чувствовали себя хозяевами. Это же чувствовал и Леша.

Он оглядывался в поисках людей. Должен же был быть хоть кто-то. Леша заглядывал во дворы, в окна первых этажей. Но везде та же пустота, те же Тени и Мрак. Леша чувствовал и врагов посильнее. Теневых было множество, он даже не знал, что так бывает. Они прятались в глубине уцелевших Квартир, в подвалах, из которых тянулся странный белый дым. Леша решил держаться подальше от Домов.

Он вышел на большую Улицу. И тут все-таки увидел людей. Но с ними было что-то не так. Они медленно брели вперед, будто во сне. Все-все – черно-белые. От них даже не исходило тепла. Плечи многих покрывал Мрак. И никаких звуков. Ни разговоров, ничего. Только скрежет снега под ногами бредущих в никуда.

Леша отшатнулся. Он хотел было бежать прочь, настолько страшное впечатление производили люди, но тут он увидел его. Он буквально вспыхнул перед Лешей – мальчик, закутанный в два осенних пальтишка. Верхнее – ярко-красное. Единственное цветное пятно. Он был младше Леши, меньше. Перед ним стояло ведро на деревянных санках. К полозьям свисал обрывок веревки. Внутри ведра быстро замерзала вода. А мальчик стоял над ним, прижимая к себе второй кусок веревки, обмотанный вокруг обледенелых варежек, и плакал. Молча – слезы бесшумно катились по его щекам. Никто не замечал мальчика – люди шли мимо, Леша не видел их лиц, но ему казалось, что многие едва ли видели что-то перед собой, не то что вокруг. А иные, должно быть, и вовсе не хотели видеть.

Но Тени – те не оставили мальчика без внимания. Одна из них отделилась от стены соседнего разрушенного Дома. Медленно, ползком, точно поземка, стала приближаться к мальчику. Леша крикнул ему, но получился только слабый хрип, заглушенный хрустом снега под ногами. Леша попробовал еще раз, но тщетно. Тень уже сравнялась с мальчиком, разинула ненасытный рот – но вдруг с шипением метнулась в другую сторону. На миг Леша различил в Тени кошачьи очертания. Сердце неприятно кольнуло.

К мальчику из двора вышел мужчина. Тень пятилась, глядя на него, огрызалась, но продолжала отступать и наконец и вовсе зашелестела прочь. Тогда спаситель посмотрел на плачущего мальчика, который даже не заметил едва миновавшей угрозы, и опустился рядом с ним на корточки.

Хруст снега вокруг вдруг стал стихать, а потом и вовсе исчез. Теперь мимо Леши фигуры людей брели бесшумно. В повисшей тишине послышался всхлип. Еще и еще. Мальчик сквозь слезы смотрел на мужчину. Тот снял с головы шляпу, стряхнул снег с широких полей. Ветер пробежался по кудрявой голове.

– Тяжело? – услышал Леша его голос.

– Глаша воды просила… а я не могу… – икая, объяснял мальчик. – Больше не могу… – Слезы градом текли по его впалым щекам.

Мужчина поправил шапочку на голове мальчика и убрал промокшие от слез волосы с его лица.

– Давай вместе донесем. Только обещай, что не будешь плакать.

Мальчик закивал. Мужчина встал, надел шляпу, подвязал концы порвавшейся веревки. И протянул мальчику руку. Они пошли по Улице, мальчик и мужчина в шляпе, с трудом, но тянущий за собой санки. А Леша, точно завороженный, поспешил следом. Мимо проплывали разрушенные и покореженные Дома. Стены, обклеенные объявлениями, возле которых толпились люди и шастали Тени. Тени бросались людям под ноги, хватали за волосы, вились между пальцами. И это днем! Мужчина и мальчик шли небыстро, но поспевать за ними все равно было трудно, ноги то и дело попадали в какие-то выбоины, скользили по льду. Но Леша не чувствовал усталости, он хотел идти за ними.

Они обошли трамваи, вмерзшие в землю. Миновали набережную, под которой тоже копошились фигурки. Люди черпали воду кувшинами, склоняясь к глубокой проруби, и переливали ее в ведра на таких же санках, как у мальчика.

Леша оглядывался в поисках Хранителей, но не видел ни одного – не было не то что кеди, даже фоци не толкались возле людей в надежде на угощение.

Мужчина в шляпе и мальчик остановились возле одного из целых Домов. Вошли в черный прямоугольник дверей. Леша осторожно заглянул внутрь, но не увидел там Теней. Только Мрак, при виде мужчины тот послушно отполз в сторону. Леша решился зайти следом. Мужчина и мальчик не обращали на Лешу никакого внимания. Леша проследовал за ними по непримечательному коридору и вдруг замер. На пути выросли синие колонны. Целая ротонда внутри подъезда.

– Я на втором живу, – сказал мальчик. – Сейчас надо Глашу позвать – она поможет донести.

– Ты очень смелый, – улыбнулся мужчина. Он отпустил веревку санок. – Ты проживешь долгую счастливую жизнь.

– Думаете, это когда-нибудь закончится? – посмотрел на мужчину мальчик.

– Точно закончится. Скоро. Обещаю.

– Откуда вы знаете?

– Я просто знаю. И верю. И ты не прекращай верить. Вот.

Мужчина достал из кармана пальто два темно-синих прямоугольника.

– Для тебя и для Глаши.

Мальчик чуть не вскрикнул, в последний момент зажав рот рукой. Он во все глаза смотрел на конфеты, на фантике которых был белый медведь.

– Даже в самое тяжелое время нельзя отчаиваться, – улыбнулся мужчина и вложил конфеты в руку мальчика. – Всегда это помни. Договорились?

– Вы волшебник? – прошептал мальчик.

– Нет, – улыбнулся мужчина. – Я…

Раздался оглушительный грохот.

Леша подскочил на диване. И чуть не упал с него, когда грохот повторился – за окном гремел гром. Гроза! Зимой? Леша метнулся к окну. Белесое Небо скалилось молниями, беспощадно заливая Город потоками снега. Поток был такой плотный, что Леша едва мог разглядеть огоньки окон соседних домов, хотя еще вчера все было видно как на ладони. В белом безумии мелькнули темные силуэты – птицы. Краи? Фоци? Леша не успел разобрать – те быстро пропали в буране.

Терзаемый дурным предчувствием, Леша отступил от окна.

25

Непогода гнала людей в метро. Замерзшие, злые, покрытые быстро тающей ледяной коркой, они стекали вниз по ступеням эскалаторов. Вместе с ними стекала коричневая грязь, чавкавшая под ногами до самых вагонов и внутри сливавшаяся в настоящее болото, в которое с остервенением рвалась заждавшаяся у платформы толпа. Ждать приходилось недолго – не дольше, чем всегда, поезда даже ходили с меньшим интервалом, однако толпа брала вагоны штурмом, будто крепость неприятеля. И тут же наталкивалась на сопротивление, не желавшее пустить людей с платформы в переполненный и без того вагон. Иван Николаевич с усталостью наблюдал за баталиями в дверях. Интервал рос, и в обычной ситуации Иван Николаевич бы уже прикрикнул на людей в вагонах по громкой связи и насильно закрыл двери. Но усталость и апатия, несколько недель подъедавшие его, сегодня вгрызлись с такой силой, что он мог только смотреть. Иван Николаевич чувствовал себя так, будто на него давит огромная бетонная плита. С трудом давалось все, даже элементарные движения – снять и повесить крутку на кресло, налить чай, подняться по лестнице.

– Давление низковатое, – покачала головой медсестра в депо, осматривавшая Ивана Николаевича перед сменой.

– Я кофе попью, – отозвался машинист.

Медсестра посмотрела на него со скепсисом. Но то ли давление было не таким уж низким, то ли на маршруте некому было работать, но уже через полчаса Иван Николаевич шел к своему составу.

– Ванечка! – окликнул его голос из полумрака.

Машинист присмотрелся – у боксов стоял дядя Ева. Вид у старика был встревоженный. Он подошел к Ивану Николаевичу, обернулся, будто боялся, что их подслушивают, и прошипел ему в лицо:

– Принцесса говорит, сегодня Городу особенно плохо. И на Путях сегодня опасно. Не надо ехать, Ванечка, не нужно.

– Дядя Ева, ну как не ехать? А работать кто будет?

Машинист попытался обойти старика, но тот не пустил его. Дядя Ева таращил глаза, в них читался неподдельный ужас.

– Беда грядет. Беда, – простонал он. – Не надо, Ванечка.

– Да это просто погода. Ну, бога ради, дядя Ева, опоздаю! – начавшему терять терпение машинисту все же удалось обогнуть старика.

Дядя Ева проводил Ивана Николаевича растерянным взглядом. Его губы беззвучно двигались, выпученные глаза не мигали.

– Обещаю, я буду осторожен, – смягчился Иван Николаевич и поспешил прочь, боясь, что дядя Ева снова попытается его задержать.

Но старик не сдвинулся с места. Остался стоять у боксов в одиночестве.

Иван Николаевич старался не думать об услышанном, но не получалось. В томительном ожидании на станции он снова и снова видел перед собой перепуганное лицо дяди Евы. Думал о том, что обстановка действительно располагала к еще какому-нибудь ужасному событию в довесок к недавнему взрыву. Думал о жене, которая должна была пойти на курсы профессиональной переподготовки. О Димке, в школе которого принципиально не захотели отменять занятия. И о странном мальчике, ночевавшем у них дома. Но все эти мысли перемешивались в гудевшей от усталости голове, превращались в единое притупленное чувство тревоги. Иван Николаевич смотрел в темноту тоннеля, простиравшегося перед ним, и ему мерещилось, будто она движется. Сползает со стен, отслаивается от рельсов и медленно ползет к нему. Он с равнодушием истощенного человека наблюдал за тем, как эта тьма приглушила свет фар, покрыла лобовое стекло кабины. Послышались невнятные голоса, шепоты, в которых утопала и ругань пассажиров, и грохот другого поезда, подъехавшего к станции по противоположному пути. Иван Николаевич отмахнулся от наваждения, рука упала на приборную панель. Но под пальцами оказался не холод металла и пластика, а черная вязкая жидкость, и в нее постепенно погрузилась вся ладонь.

– Поехали… – зашептали голоса. – Поехали, все уже сели. Поехали.

– Поехали?

Голову Ивана Николаевича будто погрузили в облако. Он плохо видел, еще хуже понимал, что происходит. Но руки сами собой легли на рычаги и кнопки.

– Поехали, – повинуясь воспаленному сознанию, согласился Иван Николаевич.

Где-то далеко щелкнула собравшаяся схема. Иван Николаевич на секунду задумался. Тут что-то не так. Разве может она собраться, если двери открыты? Но услужливая мысль усыпила бдительность – если собралась, значит, двери закрылись. Можно наконец ехать.

* * *

Раксакаль не узнавала родной дом. С тех пор как прогремел взрыв, Пути просто затопило Тенями, и число их с каждым днем продолжало расти.

Шушу едва справлялись, Барон сбился с ног в попытке организовать линию обороны, которая смещалась по мере того, как Тени проникали дальше. Обереги ломались настолько часто, что потеряшек не хватало – теперь шушу бегали за ними в Город и днем, и ночью, чтобы хоть как-то пополнять запасы. Отменились все дополнительные доставки – фоци сами добывали большую часть необходимого для своих лекарств, что, в свою очередь, усложняло им лечение раненых. За потеряшками для амулетов стали подниматься даже те, в чьи обязанности это не входило.

Сейчас за ними в числе прочих ушла Мать Раксакаль, оставив младших дочерей на Бабушку Розу. Впрочем, и та скоро стала ходить за потеряшками, вспомнив все свои старые маршруты. Сама Раксакаль только отоспалась после ночной вылазки и теперь сидела на приступке родного вагона, обкусывая ногти.

– Не волнуйся ты так, – скрипя креслом-качалкой, произнесла Бабушка Роза. Она сидела у вагона и штопала бандану Раксакаль – ее смена тоже недавно закончилась. – Ничего с твоей мамой не станет, она вроде тебя в молодости была. Быстро сориентируется.

Раксакаль только вздохнула. После увиденного на Путях даже ее боевой дух пребывал в смятении.

– Их там такая туча…

Раксакаль смотрела на Площадь, которая была теперь непривычно просторной – ткань, межевавшую ее раньше на отдельные секторы, подняли. Впервые Раксакаль видела, какое это на самом деле огромное пространство. Привычные бытовые шумы – шорох метел, стук молотков, споры, смех детей, звон посуды – сменились тревожными разговорами, руганью возле полупустых ящиков с потеряшками, крикам глав старинных родов в вагоне Барона. С тех пор как началось вторжение – а иначе сложившуюся на Путях ситуацию никто из шушу не называл, – Барон практически не выходил из штаба, созданного в головном вагоне состава и стоявшего напротив дома Раксакаль.

День и ночь там о чем-то оживленно спорили, тыкая в обрывки бумаги, размахивали руками. Паникующая толпа стариков напирала на Барона с противоречивыми требованиями. Расходились изредка и только для того, чтобы немного поспать. После споры возобновлялись.

– Сходила бы ты к нему, отнесла еды. Загонит себя, – посоветовала Бабушка Роза, ловя взгляд Раксакаль.

Девушка покорно поднялась и пошла на кухню. Там было непривычно тихо: младшие сестры, обычно собиравшиеся за столом для каких-то своих дел, ушли помогать сортировать потеряшки и делать из них амулеты. Раксакаль подняла с пола свою торбу – та так и лежала под столом, как шушу вернулась из Театра сразу после пропажи Путевода. Раксакаль с удивлением осознала, что с тех прошло всего три дня. Но ощущались они как целая неделя, а то и месяц. Не верилось, что всего каких-то три дня назад за оставленную вот так вот на полу торбу Мать могла заставить Раксакаль убраться во всем вагоне. «Не хочешь по своей воле быть аккуратной, я тебя заставлю чистоту уважать!» – мать обязательно сказала бы что-нибудь такое.

Мысли о Матери подхлестнули тревогу, подтачивавшую Раксакаль изнутри. В нелепой попытке ее заглушить девушка грохнула торбой о стол – раздался приглушенной тканью хруст.

– Ты чего там куролесишь? Нашла время, – заглянула в вагон Бабушка Роза.

– Прости, Бабушка. Я…

Раксакаль развязала торбу и осторожно достала из нее разбитый венок. Она нашла его в Театре, под кроватью в комнате Каравакса. Ноги сами занесли ее туда в попытке найти подсказку, куда бы мог деться Путевод. Раксакаль собиралась отдать венок краи, но из-за начавшихся поисков им стало не до того. Поэтому ценный предмет исчез в торбе Расакаль да так в ней, забытый, и лежал.

– Это что? – нахмурилась Бабушка Роза, тяжело взбираясь на приступку вагона.

Раксакаль поддержала ее и протянула венок.

– Путевод оставил в Театре. Я нашла.

Бабушка Роза прищурилась, рассматривая уцелевшие после удара лампочки. И вдруг вскинула на Раксакаль решительный взгляд.

– А ну беги к отцу. Покажи ему! Ну, чего встала, рот разинула?! Беги, кому сказано! Возможно, это наш единственный выход!

И все еще не до конца осознававшая происходящее, Раксакаль повиновалась. Она бросилась к головному составу, перепрыгнула через лестницу, приставленную к двери кабины машиниста, и смахнула в сторону полог, закрывавший проход в вагон. В нос ударил спертый воздух, пропитавшийся табаком, потом и теплом тел присутствующих. Главы семей обступили контейнер, заменивший собой стол, и с тревогой выслушивали двоих шушу, судя по стекавшему с них грязному снегу, только вернувшихся с поверхности. Ближе всех к ним стоял Барон – уставший, осунувшийся, весь посеревший, под стать стенам на Путях. Он тоже слушал, но едва ли мог полностью вникнуть в разговор.

– Машиниста Тени усыпили, может произойти что угодно, надо им помешать! – услышала Раксакаль фразу одного из шушу, стряхнувшего с головы талую грязную воду.

– Нужен отряд! – уверенно заявил кто-то из глав семей.

– В такую толпу людей – отряд? Будет паника! – тут же возразили ему.

– Но мы же не можем ничего не делать!

– Папа!

Все внимание устремилось на дочь Барона. Тот поднял тяжелый взгляд на дочь.

Раксакаль положила на стол разбитый венок.

– Вдруг это сможет помочь?

Через несколько стремительных минут Раксакаль и те двое, что сообщили о ситуации с поездом, уже неслись по Путям. А на их шеях мотались обереги из осколков самой мощной потеряшки, какую только мог подарить им Город. Раксакаль улыбнулась: все-таки Город всегда был и всегда будет на их стороне! Но душу девушки грело даже это – отец благословил ее. Наконец-то он сам сказал: «Ты должна пойти на Пути. Мне нужна твоя помощь».

– Поезд нужно окружить, – объясняла Бабушка Роза, пока Барон быстро распределял оставшиеся осколки между отрядами и командовал, куда какие отнести. – Тогда амулеты смогут срезонировать. Еще могут помочь зеркала, они усилят действие амулета.

Добежав до выхода из тоннеля, Раксакаль остановилась. Тени плотно облепили поезд – сквозь их полупрозрачные тела с трудом угадывались его очертания.

– Сави! – обратилась она к одному из сопровождающих. – Оставайся здесь, на тебе последний вагон.

Шушу кивнул. Раксакаль и второй сопровождающий нырнули под рельсы, взобралась вверх по проводам и оказались на платформе.

Раксакаль на миг замерла – от такой концентрации темной энергии не по себе стало даже ей. Воздух был плотным, подвижным, в него, как иголки в подушку, вонзались крики и брань доведенных до бешенства людей.

– Сколько незванцев… – растерянно произнес Ратик, второй сопровождающий. – Как им это удалось?

– Видимо, такое скопление Теней в одном месте может обратить даже не самых податливых людей, – Раксакаль тряхнула головой. – Не время. Найди на станции что-нибудь, к чему можно приспособить осколок. Я займусь машинистом!..

Сквозь гул людей, толкающихся в дверях, вдруг прорвался механический срежет. Что-то переключилось в поезде. И он медленно покатился вперед. Поднялся вой. Люди посыпались из дверей на платформу, кто-то падал и пытался уползти, кто-то еще активнее стал прорываться в забитый вагон.

– Скорее! – Ратик исчез в гуще толпы, а Раксакаль уверенно ринулась вперед.

Ловко маневрируя между паникующими людьми, перепрыгивая сумки и рюкзаки, она стремилась к головному вагону. Раздался звуковой сигнал – видимо, среагировал дежурный по станции. Но поезд продолжал медленно погружаться во тьму тоннеля, увлекаемый за собой десятками лап Теней. Они уверенно тянули состав за собой, словно большую упрямую корову. И эта корова, пока неохотно, но все же набирала скорость. У въезда в тоннель на платформе быстро образовалась настоящая свалка: люди, выпихнутые и выпрыгнувшие, пытались встать, но не могли; смешались руки, ноги, головы, все стонали, охали, просили о помощи.

Раксакаль взяла разбег, прыгнула, и через открытую форточку вагона влетела внутрь состава. В панике никто не заметил, как по поручням, рукам и головам пассажиров несется крыса. Дверь машиниста находилась прямо по курсу, оставалось совсем чуть-чуть, достаточно было прицепить к ней амулет – и все готово. Раксакаль ускорила бег, когда серая масса вдруг навалилась на нее. Раксакаль едва успела увернуться – бездонная пасть клацнула над ее головой. Тень метнулась вперед и прилипла к двери машиниста, угрожающе шипя, подпитываемая страхом и гневом людей вокруг. Раксакаль попятилась, в панике озираясь в поисках другого способа попасть внутрь. Тень сползла под ноги людей и медленно двинулась в ее сторону, словно смакуя момент перед атакой.

– Выпустите! Выпустите! – вдруг, перекрикивая всех, заорал какой-то мужчина.

Он бросился напролом в дальний конец вагона, расшвыривая людей вокруг себя. Он сбил с ног девушку, та упала на пол между Раксакаль и Тенью. Сумочка в руках девушки от удара раскрылась, и по всему вагону рассыпались вещи. Круглое зеркальце стремительно покатилось в сторону Тени. Повинуясь внутреннему импульсу, Раксакаль прыгнула за ним. Тень выбросила вперед длинные лапы – ее когти чиркнули Раксакаль по уху, вырвав кусочек. Раксакаль вцепилась в зеркало и кубарем покатилась вместе с ним, больно ударившись в дверь машиниста. Тень снова бросилась к ней, на сей раз не теряя драгоценных мгновений. Зеркальце раскрылось, и Раксакаль ткнула в него осколок венка. Раздался оглушительный вопль. Тень бросилась прочь, ослепленная светом, ударившим из осколка. Поезд заскрежетал тормозами – Тени, тянувшие поезд, разметало по стенам тоннеля. Состав остановился. Гул среди людей тут же смолк. Теперь слышались только стоны, тихая ругань и шорох поднимающихся тел и поднимаемых вещей.

Раксакаль выдохнула, сползая на пол. А в кабине машиниста уже совершенно бодрый Иван Николаевич сжимал контроллер, переведенный в положение «Тормоз» с такой силой, что на руке взбухли вены. Немигающий взгляд смотрел в темноту тоннеля. Иван Николаевич готов был поклясться, что в стены, точно чернила в промокашку, только что впитались какие-то серые шипящие силуэты.

– Как сообщили в пресс службе, благодаря своевременным действиям сотрудников станции большого числа жертв удалось избежать, – вещал телевизор пустой комнате. – Машинист поезда пребывает в сильнейшем стрессовом состоянии и на данный момент находится в больнице.

Но слов диктора никто не слышал. Дима в коридоре шнуровал ботинки, Леша терпеливо ждал друга.

– Хоть бы детей пожалели, в такую погоду тащиться в школу… – вздыхала Анна Капитоновна, облокотившись на стену в коридоре. – Хорошо, когда у тебя домашнее образование, да, Лешенька? Никаких тебе вылазок в буран.

Леша машинально кивнул. Его мысли находились далеко от разговора. Нужно было придумать, как спрятаться в Городе. Рассчитывать на вторую ночь в Диминой квартире казалось глупым – родители могут что-то заподозрить, а так ловко врать, как Дима, Леша не умел. Промелькнула мысль о Театре – можно было бы просто вернуться. Но Леша быстро счел это трусостью. Он принял решение уйти, а слово, тем более данное самому себе, надо держать. К тому же Хранители наверняка его теперь ненавидят. Он окончательно обманул их ожидания. И столкновение с этим разочарованием лицом к лицу Леше казалось убийственным. Нет, обратного пути у него не было.

– Ты придешь сегодня? – спросил Дима, когда они спустились во двор. Холодный ветер вцепился в мальчишек, Дима захохотал. – Если дом не сдует, конечно!

– Давай лучше завтра. Сегодня дела, – неловко ответил Леша.

Дима только пожал плечами и махнул ему на прощание.

– Давай заходи, было весело!

И, закрыв лицо шарфом и ловко лавируя между наметенными сугробами, друг поспешил прочь. Леша проводил его взглядом. Он почти забыл, что такое – ходить в школу. Казалось, если это и было с ним, то так давно, что почти перестало быть правдой. Леша спешно спрятал расчесанные седые волосы под ворот новой куртки. Ее Леше отдала мама Димы, сказав, что Диме она не в пору. Леша не стал возражать.

Он коснулся стены Дома.

– Город, не говори никому, где я. Я больше тебя ни о чем не попрошу!

Стена не отозвалась. Леша натянул на голову капюшон – ну да, на что он рассчитывал? Город от него тоже не в восторге, никакого взрыва бы не было, старайся он лучше. Он – сплошное разочарование. Наверняка, и погода мстит за его промах. Ну и ладно, он же все равно решил быть нормальным, как все.

Леша проглотил подступившие слезы. Надо собраться. Надо еще раз как следует подумать. Он знал, как выживать на Улицах и до того, как его подобрали Хранители. Его учил Дерсу. Леша снова задумался о старике. Вернуться к нему – все еще самая лучшая идея, как ни крути. Но где найти Гаражи, Леша не представлял, – он не знал адреса, только помнил, как выглядело место. Что бы сделал обычный человек, чтобы найти нужное место?

– Вы не подскажете, где здесь вокзал? – спросил Леша у проходившего мимо прохожего.

– Вокзал? – переспросил прохожий сквозь намотанный вокруг лица шарф. – Тебе какой?

Леша замешкался – он и забыл, что их в Городе несколько.

– Ближайший, – неуверенно ответил Леша.

– Курский, – бросил прохожий и поспешил удалиться.

Выбора у Леши особо не было. Уточнив еще у пары прохожих, как попасть на Курский вокзал непременно пешком, Леша отправился в указанном направлении. Петляющие переулки, где старинные малоэтажные здания ютились, поддерживая друг друга под ветхие стены, были красивыми в своем безмятежном полусне. Непогода даже добавляла им очарования, как бы делая запущенный вид оправданным. Но лепнина, колонны, пастельные тона и неизменные заборы, закрывавшие неизвестно что и неизвестно от кого, в какой-то момент начали казаться Леше совершенно одинаковыми. Он стал путаться, по несколько раз проходил одни и те же места, но продолжал упорствовать в своем решении не просить помощи у Города.

Ветер усилился, прохожие, и без того не слишком охотно разговаривавшие с Лешей, вообще перестали откликаться на просьбу подсказать дорогу. Ноги ныли от усталости, в животе предательски урчало, а вокзал оставался недостижимым, словно Леша петлял в зарослях джунглей, а не в Городе. Он невольно вспомнил свою книгу, но загорелый мальчишка Ральф с морской раковиной в руках смотрелся на заснеженных Улицах слишком странно. Его образ смело поземкой, едва тот начал формироваться. Леша промерз, уже не чувствовал своих пальцев и готов был сдаться под натиском внутреннего голоса, требовавшего бросить тщетные поиски, когда перед мальчиком вдруг возникла широкая дорога, плавно перетекавшая в мост через железнодорожные пути. К мосту с шипением подползала электричка, словно огромный стальной змей возвращался в нору после славной охоты. Леша подбежал к ограде на мосту, перегнулся через нее и замахал руками – машинист просигналил в ответ.

Леша чуть не подпрыгнул от радости. Он нашел его, он все-таки вышел к вокзалу! Теперь надо было спуститься к путям, а дальше…

– Леша!

Мальчик обернулся. Рядом с ним притормозила черная машина, как говорил Дерсу, «из тех, что честный человек себе не купит». Он попятился – навстречу ему из машины выпорхнула девушка в распахнутом пальто. Длинная юбка и почти такие же длинные волосы, собранные в пышную косу. Девушка совсем не походила на бандитку, больше на какую-нибудь Василису Премудрую из сказки. Леша нерешительно замер. Незнакомка же не медлила ни секунды – она подлетела к мальчику и схватила его в крепкие объятия.

– Нашелся! Нашелся, Лешенька! Живой! – прижимая мальчика к себе так, словно очередной порыв ветра мог вырвать его из объятий, запричитала девушка.

– Вы кто? – просипел Леша, едва не задыхаясь.

– Прости! Ох! Слава богу!

Девушка выпустила Лешу, тот по привычке дернулся, чтобы придержать венок на голове, но руки схватили пустоту. Ну конечно, он же сам в порыве чувств бросил венок в комнате Каравакса.

– Меня Настя зовут! Мы с твоей тетей повсюду тебя ищем!

– С тетей? – недоверчиво покосился на нее Леша.

– Да-да! Понимаешь, я… мы… Ох, прости, я и не надеялась, что мне так повезет! – Щеки Насти горели, снег, долетая до них, таял, оставляя россыпь капель на лице девушки.

«Нет, точно не бандитка», – решил для себя Леша.

– Ты не представляешь, как долго мы тебя искали! Где только ни были, к кому только ни обращались! И в органы, и к волонтерам… Информацию о тебе по крупицам собирали! Если бы Дерсу не обнадежил нас…

– Дерсу? – вскинул на девушку взгляд Леша. – Ты знаешь Дерсу?

– Да! Он очень по тебе скучает, – расплылась в улыбке Настя.

– Так идем к нему, он тут недалеко!

– Погоди, погоди! Сначала нам обязательно надо отвезти тебя к тете! Она там с ног сбилась!

Леша замешкался. Автомобиль с распахнулой дверцей, терпеливо дожидавшийся у обочины, выглядел неприветливо. Что-то смущало в темном провале, ведущим в салон. Столкновение с Тенями так живо встало перед Лешей, что он отступил. Теперь ведь с ним нет даже Лето, чтобы защитить его.

– Ну чего ты? – искренне заволновалась Настя. – А! Ты мне не веришь! Ну конечно, какая-то тетка посреди улицы… но я, честное слово, не вру! О! Вот, смотри что!

Настя выхватила из кармана пальто телефон, покопалась в нем и развернула экран к Леше. Из телефона на Лешу смотрел он сам. Только гораздо младше. И с ним на фото были мама и папа. Красивые, чисто одетые, улыбающиеся. Леша вдруг вспомнил. Вспомнил, когда была сделана эта фотография. На его день рождения. Мама была против, но папа настоял на празднике. Мама сдалась под напором его уговоров, но звать кого-нибудь на праздник категорически запретила. Тогда папа сам решил развлекать Лешу. Надел веселый галстук с хот-догами, притащил смешные настольные игры, дурачился так, что сумел все-таки сделать этот день для Леши особенным. Под вечер даже мама немного оттаяла, и тогда папа предложил сфотографироваться на память. Леша прикусил губу. Настя опустилась рядом с Лешей на корточки и прижала мальчика к себе. Леша сжал в кулаках ткань Настиного пальто.

– Малой! Твою же мать! – очередным порывом ветра ворвался в этот момент единения голос откуда-то сверху.

Леша мгновенно узнал его.

Сквозь усилившийся снегопад на мост спрыгнул Каравакс. Он не смог приземлиться в птичьем облике – сдувал ветер, а потому «перекинулся» на лету и едва не промазал мимо моста.

– Что ты тут делаешь? – спросил Леша, высвободившись из Настиных объятий.

– Я? – растерялась Настя. – Я же объяснила вроде…

Леша обернулся на девушку. Ну конечно, «невидящая»! Каравакса это обстоятельство не смутило.

– Малой, ну побегали и ладно! Хватит дурака валять! Вернись в Театр, там все с ума сходят!

Леша только едва заметно покачал головой.

– Ну эй, что начинается? На Улицах… трындец, что творится! Тут опасно! У Линды уже руки трясутся, да и я твоими стараниями норму по сигаретам на год вперед выполняю, пошли!

– А вам не все равно? – одними губами спросил Леша, надеясь, что Каравакс разберется.

– Леша… поедем, холодно… – потянула Лешу за собой Настя, не понимая, чего от них хочет громко каркающая ворона.

– Да ну кончай ты с этой фигней! Ну накосячил, ну что теперь! Со всеми бывает! Ты же не ребенок, должен все понимать. Ну брось, давай пошли домой, хватит. Ты нам всем очень нужен. Нам, Городу. Пойдем!

Каравакс сделал шаг к Леше. И тот обеими руками оттолкнул его от себя так сильно, как только мог. Не ожидавший такого Каравакс потерял равновесие, поскользнулся и чуть не упал с моста.

– Нет, я ребенок! Я обычный ребенок, ясно! Мне все эти ваши штуки надоели, вам всем от меня только Дар нужен, а я сам – нет! Я не хочу так больше, ясно?! С меня хватит!

И, не объясняя больше ничего, Леша забрался в машину. Сквозь дверной проем он видел, какими ошалелыми глазами смотрит на него Каравакс.

«Малой, не надо!» – прочитал по его губам Леша. И отвернулся.

Надо. Надо быть обычным. Пусть о Городе заботится кто-нибудь другой. Кто-то лучше, чем он. Кто-нибудь взрослый.

Настя, тщетно пытавшаяся понять, как такой крик души могла спровоцировать обычная уличная птица, села рядом и закрыла дверь. Наконец по лицу перестал хлестать снег – Леша почувствовал, как пылают щеки. Долгожданное тепло принялось кусать за пальцы, Леша растекся на заднем сидении.

За тонированным окном замелькали Улицы.

– Мы сейчас поедем в безопасное место. Покормим тебя, переоденем, да? – улыбнулась Леше Настя. – Мы ведь к нам домой едем, Игорь? – обратилась она к водителю.

– Ярослав Александрович велел к нему везти. Сказал, так лучше будет.

Настя было открыла рот возразить, но вдруг передумала. Снова улыбнулась.

– Конечно. Ему виднее.

Леша покосился на нее. В ответе было что-то странное. Да и интонация водителя казалась подозрительно бесцветной, точно говорил робот. Леша подвинулся поближе, чтобы рассмотреть его в зеркало заднего вида. Но увидел не лицо, а до боли знакомый оскал на полупрозрачной морде.

«Тень… незванец!» – вжался в кресло Леша.

Тень оскалилась ему в ответ и заползла за воротник водителю, пустым взглядом смотрящему на дорогу. Лешу бросило в холод. Ловушка? Не может быть, ведь девушка-то явно не незванка! Леша посмотрел на Настю. Та будто впала в какой-то транс – прикрыла глаза и откинулась на сиденье, слабо улыбаясь, словно видела хорошие сны. Кажется, на нее воздействовало что-то сильное, и это что-то тоже явно не сулило ничего хорошего. Леша зашарил по двери, дернул ручку. Заблокирована. Водитель даже не посмотрел в его сторону. Леша в панике заозирался по сторонам, тщетно пытаясь сообразить, что делать. Машина остановилась на светофоре, и тут нечто осторожно тронуло Лешу за плечо. Щелкнул автоматический блокиратор, и дверь распахнулась. Последнее, что успел увидеть Леша, – глаза. Черные провалы глаз, которые преследовали его во сне и наяву.

– Беги, – шепнул Брат, и в тот же миг Леша вылетел из салона в сугроб на обочине. Скатился на тротуар, вскочил на ноги и бросился бежать.

Он бежал, не разбирая дороги. Город гудел над ним. Гудел яростно, зло, упрекал, журил, ругался. Он был таким оглушительно громким, голоса сотен Домов и Улиц сливались в жуткую какофонию. Леша бежал, закрыв уши руками. Но это не помогало – голоса звучали у него в голове. Леша расталкивал прохожих, налетал на фонарные столбы, падал на капоты выезжавших из дворов автомобилей. Но продолжал бежать. Бежал, пока в груди не зашлось сердце. Дыхание сбилось окончательно, в глазах потемнело от хлынувшей к голове крови, от страха и напора звуков. Леша споткнулся, скатился по заснеженному откосу и потерял сознание.

26

Конечно, все шло слишком хорошо. Стоило догадаться, что обязательно возникнет какая-нибудь проблема, причем в самый неудачный момент. Но Яр и предположить не мог, что источником проблемы станет эта маленькая нелепая сущность. И как только набралась наглости, а главное – сил!

Яр злился на себя – он не уследил за этим слепком негативной энергии. Возможно, тот так осмелел, напитавшись от Теневых предметов в его доме. До сих пор ему казалось, что это невозможно, но и побег Путевода прямо у него из-под носа представлялся ему событием, исключенным из списка вероятных. Нужно было приниматься за дело самому. Совершенно очевидно. Поэтому, когда машина с растерянной Настей въезжала во двор Дома, Яр мерил шагами кухню и размышлял, стоит дать себе волю с девушкой или все-таки сдержаться. Последнее, конечно, было предусмотрительнее. Если девушка исчезнет, поиски начнут с него, ведь он так правдоподобно простраивал иллюзию их любовных отношений. Но когда девчонка появилась в дверях и стала сбивчиво что-то объяснять, Яр понял, как она ему надоела. Эта нелепая одежда, словно девчонку наряжала бабка. Это полное раскрасневшееся лицо, напоминавшее Яру о нарочито счастливых доярках с пропагандистских плакатов. Эти визгливые нотки в голосе. Девчонка была неплохой связующей нитью между ним и Путеводом, уж коль скоро его прямая родственница оказалась такой неподатливой. Подчинить ее себе, заставить поверить в выдуманную на ходу историю про знакомого волонтера, заметившего племянника любимой подруги на Улице. Великодушно одолжить свою машину для поисков. Длинная цепочка тщательно подготовленных событий и действий – и все для того, чтобы Путевод в последний момент сбежал. Нужно было заканчивать этот затянувшийся водевиль, а для этого не помешает еще немного подкрепиться.

– Ну что вы, Настенька, – расплылся в улыбке Яр, заставив девушку замолчать на полуслове. – Всякое случается. Мальчик просто испугался! Мы его обязательно найдем. Ну не волнуйся, глупышка… Иди сюда.

Яр шагнул навстречу девушке и, игнорируя попытки неопытной девчонки как-то отстраниться, припал к ее губам. И в очередной раз убедился в собственном мнении: нет ничего вкуснее искренней, пусть и безответно искренней любви. Жаль было лишь, что порции такого лакомства были всегда очень маленькими. Всего несколько секунд наслаждения – и от девчонки ничего не останется. Только вопросы в пустоту от тех, кто будет ее искать. Куда пропала? Когда видели в последний раз? Яр справедливо полагал, что с его богатым опытом, случись необходимость, он сможет ответить на них. Последние капли жизни. Последний глоток.

И тут окно на кухне треснуло. Ворвался ветер, а с ним влетела какая-то фигура, Яр даже не успел ничего сообразить. Некто с подоконника вырвал девчонку из рук Яра и бросился обратно. Беглецы приземлились в сугроб под окнами. Похититель распластался на спине, и Яр узнал его. Тот самый Хранитель, что выгораживал Путевода на Совете. Яр видел его лицо глазами бледнолицей сущности. Острый нос, встрепанные черные волосы под черным капюшоном. Один из краи. Крышник, кажется. Они виделись и до Совета, тогда тот еще не был Крышником. И трясся от страха в углу между домов. Тогда его едва спас «видящий», которого Тени Яра чуть не сожрали вместо Хранителя. Да и на Совете этот краи смелостью не отличался. А сегодня, вдруг осмелев, смотрел прямо ему в лицо и показывал средний палец.

– Ах ты маленькая дрянь…

Яр было поднял руку, чтобы призвать к беглецам Теней, что пережидали день в щелях и углах двора. Но к Дому уже бежали люди из соседних зданий – видимо, заметили, как девчонка выпала из окна. И Яр решил не показываться. Хранитель невольно избавил его от необходимости думать, куда девать тело. Люди, конечно, сейчас вызовут какую-нибудь милицию, или как это нынче называется. Но что они найдут? Пустой Дом, ни на кого не зарегистрированный. В конце концов решат, что девчонка самоубилась. А если выживет… Яр махнул рукой. Наплевать. Если он найдет Путевода, это все не будет иметь никакого значения.

– Подавись, – сплюнул он Хранителю и отошел от окна.

Да, сущность, имевшая наглость ему помешать, теперь сбежала. Кажется, у этого подобия осознанной формы жизни появились свои планы. Что ж, и это, в конце концов, не важно. Сытость немного утихомирила Яра. Все не так уж плохо. После взрыва и последовавшего ряда разнообразных инцидентов он набрал достаточно сил, чтобы сделать все самостоятельно.

Предметы под стеклом зашептались.

– Что ты собрался делать? – прошелестела пачка исписанной бумаги со штампами павшей империи.

– Ты же не оставишь нас здесь? – зарокотали закопченные чугунные трубы.

– Вы сами неоднократно говорили, – Яр снял со стула черное пальто и набросил его на плечи, – общее дело требует общих усилий. Вот и разберитесь со стражами правопорядка, если таковые нагрянут.

– Дом могут закрыть… Ты не сможешь вернуться! – беспокойно затрещали гнилые деревянные балки из сырого подвала.

– Очень жаль, – улыбнулся Яр. – В таком случае вам придется всем сдохнуть от голода.

– Ты не посмеешь! – разом зашумели предметы.

– Ничего личного. Слабые умирают, сильные живут. Таков естественный ход вещей.

Яр хлопнул входной дверью, оборвав зашедшиеся в истерике голоса.

* * *

Когда-то мне повезло найти одну потеряшку – рабочую игровую консоль с волком, ловившим в корзинку куриные яйца. И чем дальше шло дело, тем быстрее приходилось крутиться несчастному волку, чтобы их поймать. В какой-то момент становилось невыносимо – и ты проигрывал: яйца сыпались с четырех сторон, а волк был один. И корзинка была всего одна. В последние дни я все чаще представлял себя этим самым волком. Все сыпалось разом, а я крутился в тщетной надежде успеть что-то сделать. Череда неправильно принятых решений привела к катастрофе. Я ненавидел себя. Я не мог не думать, что было нечто, что я мог сказать Путеводу, чтобы он меня послушал. Но нет, поспешил, не подумал. Идиот.

Продираясь сквозь снег, я едва поспевал за машиной, вилявшей в потоке, словно чувствовавшей преследование. Драгоценное время, позволившее бы мне идти вровень, было просижено на мосту. Реакция Путевода настолько выбила меня из колеи, что я даже не сразу сообразил, что делать. А теперь ругал себя последними словами и рвался сквозь ветер, немилосердно бросавший меня из стороны в сторону.

Несколько раз я влетал в стены Домов, врезался в вывески и дорожные знаки и терял машину из виду. Каждый раз у меня падало сердце. Но каждый раз мне удавалось заметить ее, уверенно следующую куда-то в центр. Наконец, когда от мороза и борьбы со стихией всего меня свело так, что я напоминал камень, упрямо пытающийся удержаться в воздухе, машина свернула во двор и остановилась.

Я слетел следом и опустился за другими припаркованными машинами. Черный седан остановился возле Дома. И стоило мне попытаться его рассмотреть, как в голову ударило так, словно огрели куском дерева. Мертвый Дом. Ну конечно, куда ж еще могли везти малого! Дверца автомобиля открылась – оттуда вышла девушка. Только теперь я вспомнил, где ее видел. Конечно, именно она жила с Женей! Она вошла в Дом, но Путевод из салона так и не показался. Прячась за багажниками других машин, я подобрался ближе, чувствуя, как усиливается головная боль. И «перекинувшись» осторожно распрямился, чтобы разглядеть машину изнутри. Салон был пуст. Только водитель сидел неподвижно на своем месте и смотрел строго перед собой. Ну малой! Ну дает! Выпрыгнул, иначе и быть не могло! Надо скорее возвращаться и уж на этот раз сделать все, чтобы он пошел за мной. Я сделал было несколько шагов прочь, прикидывая, как проще будет сейчас передать информацию другим Хранителям, но что-то заставило меня остановиться. Девчонка. «Невидящая», явно втянутая в эту историю обманом. Я вспомнил слова Майи, сказанные еще в квартире девушек. «Любовь. Она его любит». Какое паскудство. На что способен любящий ради любимого? И эта наивная душа сейчас наверняка с той же непосредственностью пожалуется, что Путевод от нее сбежал. Каковы ее шансы выжить после такого заявления? А ведь она лечила Бориса, готовилась стать ветеринаром…

Я нашарил в кармане сигареты. Кажется, появился очередной шанс на искупление. Мог ли я опять послать его к черту? «Трус» – так сказал мне Путевод в трамвае. Я даже обиделся на него, чего уж греха таить. Но ведь он был прав. Я не смог помочь одному «видящему», решившему спасти меня от Теней. Если бы я стал бороться вместе с ним, если бы мы оба отбивались от Теней… может, и не было бы никакого Собирателя? Хорошо ли это? Нет, это не оправдание. Но ведь сейчас мне нужно было найти Путевода, а это поважнее, чем спасти чужую жизнь? Черт, и так никуда не годилось.

– Эй, сырник! Ты что, совсем дурной? Вали отсюда, если жизнь дорога! – За моей спиной стоял парень в приталенном сером пальто. Сапоги блестели, на поясе висел карабин от шлейки. Домашний, из хундов. Его хозяин прогулочным шагом шел в его сторону, на руке был намотан поводок. Город буквально пихал меня в сторону правильного решения. Нельзя излечиться от страха, не глядя ему в глаза.

– Родной, ты-то мне и нужен! – Я метнулся к хунду. – Передай своим, что я Путевода видел! Он выпрыгнул из машины где-то в районе Большой Дороги, его нужно как можно быстрее отыскать!

– Ты чего такое горо…

Я не дал Домашнему закончить.

– Ну давай, ты ж не дурак! Скажи, что тебя Каравакс попросил! Ну, скажешь?

Хунд нахмурился. Смерил меня надменным взглядом. Но, кажется, все-таки понял.

– Мы сейчас на площадку… там много наших. Передам через них.

Я схватил его за руку, спрятанную в черную кожаную перчатку, и крепко сжал.

– Спасибо! И сюда хундов пришли… Кажется, сейчас жара будет!

Я «перекинулся» и взмыл к окнам Дома. В голове как будто забил колокол: «Твой выход!»

– Э! Погоди! Зачем один лезешь, тебя ж убьют!

– Там девушка! Нет времени!

Сквозь пыльные окна я увидел пару. Сначала подумал, что они обнимаются, но очень быстро понял – мужчина не обнимает ее. Он ее ест – к приоткрытому рту от девушки тянулся луч света. Сама девушка – прежде обладательница пышных форм – теперь напоминала высохшую мумию с закатившимися глазами.

– Твою ж мать! – Я «перекинулся» на лету и проломил собой окно.

Память вместе со стеклом разбило на осколки – вот я в Доме, вспышка мысли: «не поранило!» Вот мои руки обхватили талию девушки, а вот мы уже лежим на снегу. Сначала – боль, потом вдруг – радость. Я сделал. Я смог! Я вырвал ее из лап самой смерти! Скривившееся от гнева лицо Теневого, смотрящего на нас из окна, вдруг показалось мне ужасно забавным. «Все-таки ты не всесильный, да? Вот тебе, сволочь! Что, выкусил?»

Лицо Теневого вдруг исчезло – над нами нависли люди. Кто-то начал спешно тыкать в телефон. Я перевел взгляд на девушку – та чуть дышала, но все-таки была жива. Я поспешил отползти подальше. Облокотился на одну из машин. В горле что-то подскочило – я сплюнул на снег. Оказалось, кровь. Но в голове у меня играл победный марш, ничто не могло это омрачить. Было так хорошо, что я даже выкинул пачку сигарет. Может, это повод бросить? Почему бы и нет?

Люди вызывали лекарей. Ну и хорошо, значит, за девушку уже можно не волноваться. Я попробовал подняться, когда через сугроб перемахнуло что-то черное и метнулось ко мне. Лето. Его черную морду было трудно с кем-то перепутать. Он ткнулся мне в ногу, и я тут же осел обратно.

– Глядите-ка, кто вернулся! Что, надоел вкус вольной жизни? К хозяину потянуло? – я потрепал Лето между острых ушей, тот приоткрыл розовую пасть. – Вот что: там домашний хундов на площадке собирает. Иди с ними, может, поможешь чем.

Лето стряхнул на мои колени шарф. Фыркнул и скрылся. Не пес – настоящий призрак. Жаль, что Путевод не наколдовал ему голос.

Я поднялся, намотал шарф из оберегов на шею – сразу стало как будто полегче. Но не успел я сделать и пары шагов, как Лето снова показался на горизонте. На этот раз не один. За ним бежала фоци – в ярко-желтой шубе. На голове – шапка в виде улыбающегося облачка.

– Ты ко мне лекаря притащил? – усмехнулся я.

Лето довольно замахал хвостом и снова пропал, скрывшись за рядами машин. Добежав, девушка смерила меня придирчивым взглядом. И молча вынула из-под шубы напоясную сумку.

Я смог вырваться от нее только через полчаса, напичканный травами, как саше.

В Театре почти никого не было – всех бросили либо на поиски, либо на помощь с урегулированием разных ситуаций в Городе.

Я зашел в комнату, которая теперь без Путевода казалась слишком просторной. Удивительно, как быстро я к нему привык. Еще удивительнее было, что я, кажется, скучал по нему. Не только потому что он был Путеводом – спасителем Города и все прочее. С ним было весело. Я подумал, что мог бы даже назвать его другом.

Я завалился на раскладушку, когда в комнату вошла Линда. По ее виду я понимал, она уже в курсе того, что случилось у Мертвого Дома.

– Сейчас. Десять минут – и я в строю.

– Не спеши. На улицах достаточно краи. Твоих ребят ведут Гораций и Гретта. Они, к слову, неплохо сработались, – Линда присела на край раскладушки. – Может, поспишь?

– Какой теперь сон! Я распробовал геройство, не угомонюсь, пока еще чего-нибудь не вытворю.

Линда сдержанно улыбнулась.

– Я в тебе не сомневалась.

– Звучит так, будто был все-таки соблазн начать.

– Майя о тебе спрашивала.

Я резко сел на раскладушке.

– Где она?

– У хозяина. У них вчера все-таки состоялся переезд. Майя хочет удостовериться, что там все в порядке.

Я смутно припомнил, как Майя рассказывала мне о чем-то подобном.

«Не доверяю я этим Домам», – кажется, тогда сказала она, но добавила, что выбора у них нет: старый Дом будут сносить.

Я лег обратно. Линда почему-то улыбнулась шире.

– Что?

Линда только покачала головой. Продолжая улыбаться, она вышла и хлопнула дверью так, что у Театра затряслись стены. Точнее, мне так показалось в ту долю секунды, когда ударная волна пронеслась по окнам, заставив их содрогнуться от ужаса. С потолка посыпалась штукатурка, самодельная дверь просто выпала в коридор. Линда стояла там, прижавшись к дальней стене и держась за сердце.

– На Улице, – одними губами произнесла она.

Я метнулся к окну. Над деревьями далеко впереди поднимался то ли дым, то ли пар. Внутри засаднило неприятное предчувствие.

– Опять взрыв?

Я распахнул окно. В лицо ударило мелким снегом, острым, как тысячи маленьких шипов.

– Не думаю… – Линда осторожно подошла ко мне и тоже выглянула в окно. – Будто бы в районе Новых Домов… Каравакс!

Я выпрыгнул в окно, на ходу «перекидываясь».

27

Лешу окружала темнота. Пустая и холодная. Ни снов, ни кошмаров. Ничего. Он сам был ничем. Но вот вдалеке забрезжил свет. Теплый, мягкий, он манил к себе. Леша потянулся к свету, сделал шаг, за ним другой. Хрупкие, едва осязаемые контуры собственного тела с каждым шагом наливались тяжестью жизни, но чем ближе Леша подходил, тем сложнее ему это давалось. Тело из просто осязаемого стало будто чугунным, а свет из манящего стал невыносимо ярким. Мальчик испугался, что сейчас он сожжет его. Он остановился и посмотрел назад. Там была кромешная тьма. Возвращаться к ней было куда легче, но эта легкость делала пустотой. Снова ничем.

Леша нерешительно замер. Неужели нет другого выбора, как только между пустотой и огнем?

– Ну, хватит. Просыпайся!

Леша резко открыл глаза. И первое, что увидел, – костер. Перед ним горел костер. Леша потер глаза и приподнялся на локтях.

– Не спеши. Голова может закружиться, – раздался тот же голос.

За костром напротив сидел Собиратель. Он осторожно снял с крючка дымившийся над пламенем чайник. Леша не спеша поднялся и сел – под ним тихо скрипнул старый пружинный матрас, положенный прямо на пол.

– Где я? – сипло спросил Леша. Горло саднило, как при простуде.

– Можно сказать, в гостях. – Эрза наклонил чайник над пиалой – Леша почувствовал душистый аромат трав. – Вот. Выпей. Полегчает.

Рука в черной обмотке протянула Леше пиалу. Тот обнял ее ладонями – приятное тепло разлилось по рукам.

– Зелье? – уточнил Леша.

– Чай, – усмехнулся Собиратель.

Леша сделал маленький глоток. Он узнал ромашку. Еще, кажется, мяту.

Поднял взгляд на Эрзу. Его лицо сейчас ничто не скрывало, Леша мог его хорошо разглядеть. Узкий подбородок, острые скулы, прямой нос, высокий лоб. И все это уродовали черные трещины, тянувшиеся по правой стороне лица.

Собиратель вопросительно глянул на Лешу, тот спешно отвел взгляд и уставился в потолок. И вдруг увидел глаза. Множество нарисованных глаз – они смотрели с облупившихся стен, которые тянулись друг к другу, будто стремились обняться. Раньше им явно это удавалось, теперь же посреди потолка зияла дыра. В нее с белесого неба медленно падали мелкие снежинки. Леша огляделся: в дырах были и стены – они напоминали швейцарский сыр.

– Что это за место?

– Особенное. Во всяком случае, когда-то оно точно было особенным. – Эрза подбросил щепок в огонь. – Потом оно потеряло смысл. Заблудилось, если угодно. И теперь потихоньку уходит в вечный сон…

Леша снова посмотрел наверх. Нарисованные глаза теперь показались ему грустными. Дом не хотел засыпать, но ему, кажется, не оставили выбора.

– Почему он разрушается? Он что, никому не нужен?

– Люди больше не видят в этом Доме цели. Да и сам Дом едва ли помнит о ней. В этом Городе полно таких Домов. Исковерканных, утративших изначальный смысл.

– По вине человека?

– Когда-то так было модно. Только что закончилась целая эпоха, выворачивавшая вещи наизнанку. – Эрза пошевелил поленья палкой. – Твой предшественник любил говорить, что этот Город – приют для Домов-сирот и Домов-инвалидов.

– Мой предшественник, кажется, был очень умным… – Леша отпил из пиалы.

– Он был таким, каким требовалось тогда. Каждый Город в каждую новую эпоху получает именно того Путевода, который ему нужен.

– Хочешь сказать, сейчас Городу нужен такой, как я?

– Сразу на себя переводишь разговор? – улыбнулся Эрза.

Леша осекся – получилось действительно не очень красиво.

Собиратель удовлетворенно кивнул.

– Пойдем. – Он вдруг поднялся со своего места. – Подышишь воздухом.

– Я… хотел бы еще посидеть, – признался Леша.

Эрза смерил его взглядом.

– Будешь и дальше просто сидеть – станешь как этот Дом. И земля поглотит вас обоих, она непривередлива.

Собиратель пересек комнату, и его фигура растворилась в дверном проеме. Леша нашарил рядом с собой куртку. Медленно натянул ее и встал. Ноги были тяжелыми и неловкими, словно их забетонировали, но Леша все же заставил их двигаться. Опираясь на стену, он побрел вслед за Эрзой к белевшему впереди дверному проему.

Он шагнул из дверей и по колено утонул в снегу. Шторм стих, теперь с неба безмятежно падал снег. Белизна улицы на миг ослепила Лешу. Проморгавшись, он увидел дорожку следов Эрзы – единственное, что нарушало снежный покров. Леша обернулся на Дом. Снаружи он походил на серый осколок, пронзающий небо.

– Иди сюда.

Эрза стоял поодаль, возле кустов, на снежном фоне напоминавших многочисленные черные трещины. На их ветках белело нечто, что Леша издалека принял за обыкновенные островки снега. Он принялся пробираться к Эрзе по его же следам. И по мере того, как он приближался, из-за кустов навстречу поднимался Город. Светло-фиолетовый, в обрамлении рыжих огней. Кажется, было раннее утро, но по Дорогам уже неслись многочисленные машины, издалека казавшиеся игрушечными.

– Скоро Новый Год… все суетятся больше обычного.

Эрза осторожно провел пальцами по веткам кустов. Вблизи то, что Леша принял за снег, оказалось белыми лентами, множеством белых лент – все кусты были в них.

– Это Хранители, – предупредил Лешин вопрос Собиратель. – Ушедшие давно или недавно. Они все еще здесь и продолжают присматривать за Городом.

Под кустами Леша увидел лопату и сделал несколько почтительных шагов назад. Он было отвел взгляд, но вдруг заметил, что на кустах еще что-то есть. В узелках лент матовым блеском переливались черные осколки.

– А это что?

– Ты и так знаешь ответ, – многозначительно глянул на Лешу Собиратель.

Лешу пронзила догадка.

– Но почему они вместе? Разве это не…

– Не странно? Не опасно? – Собиратель тряхнул ветку – осколки мелодично зазвенели. – Так уж устроен мир. Добро не может без Зла. Зло без Добра. Да их и нет на самом деле в чистом виде. Тени – это те же Хранители, которые когда-то заблудились, сделали ошибку, запутались в себе, поверили в какую-то страшную глупость. Хранители не идеальны, ты это и сам знаешь. А Городу именно это и нужно.

– Что нужно? – все еще с недоумением рассматривая столь непривычное соседство, спросил Леша.

– Баланс. Городу нужна гармония. Как, впрочем, и людям. Не принимая в себе одну из сторон, мы все живем лишь вполсилы.

– Ты опять скажешь, что я о себе говорю… – Леша коснулся одной из лент, осколок в которой напоминал сердечко. – Но я не могу не говорить! Все от меня все время чего-то ждут, какого-то поступка. Но у меня просто нет столько сил! Я не герой!

– Уверен? – прищурился Эрза.

– Ну да, я ведь… я боюсь! – признался Леша, кажется, впервые он сделал это вслух. – Я подвел всех, я не справился со своей ролью. Из меня никудышный Путевод!

– Герои – это не те, кто никогда не боится и не ошибается… – Эрза извлек из складок одежды белую ленту. И осколок, в котором Леша вдруг узнал тот, что когда-то выпал из Тени, от которой его спас Лето. – Это обычные люди. Которые точно так же сомневаются в своих силах, задают вопросы и часто не находят ответов. Но где-то внутри у них есть голос, который говорит, как нужно поступить, несмотря ни на какие опасения. И они идут и делают то, что даже им казалось невозможным. Просто потому, что по-другому не могут.

Эрза протянул Леше ленту и осколок. Мальчик взял их в руки и на миг увидел тех, кто скрывался за ними. За матовым блеском – стройную черную кошку. Ею когда-то была Тень, напавшая на Лешу и Лето. За белой же лентой Леша увидел одноглазого рыжего кота.

Леша осторожно намотал ленту на свободную ветку и закрепил на ней осколок. Куст мелодично зазвенел в одобрении. И Город вдруг отозвался тем же – тихий перезвон донесся с Улиц, как будто два друга здоровались, стоя на разных берегах.

– Внутри тебя есть голос, который зовет тебя, как бы ты от него ни отмахивался, – глядя поверх кустов, сказал Эрза. – Он и делает тебя способным на то, на что другие не способны. Это твоя сущность, и, как бы ни было страшно или плохо, ты не можешь поступить иначе.

– Откуда тебе знать? – сглотнув подступивший к горлу ком, спросил Леша.

Слова Собирателя рушили все его самооправдания и внутренние клятвы с той же легкостью, с которой прибрежная волна смывает песчаный замок. Мягко, но уверенно.

Леша всматривался в Город. И думал о Театре, в котором наверняка сейчас просыпаются краи. Готовятся к новому дню – после такого шторма наверняка дел невпроворот. Гретта готовит тосты с джемом, Линда раздает указания, Каравакс… Каравакс. Леша вдруг ясно вспомнил, как они расстались.

– Вот именно благодаря этому я и знаю, – словно читая Лешины мысли, произнес Собиратель. – Если бы я ошибался, тебе бы сейчас не было так стыдно.

– Мне надо извиниться перед ним, – глядя под ноги, едва слышно сказал Леша.

– Хорошее решение. Я провожу…

Но последние слова Эрзы утонули в грохоте – из Города вдруг донесся оглушительный звук, словно что-то с размаху грохнулось на Улицы. Порыв ветра пронесся по крышам к Леше и Собирателю и сбил их с ног. С кустов посыпались ветки, не выдержавшие натиска. Дом-Осколок болезненно завыл, роняя на снег камни и куски штукатурки. В Городе заголосили сигнализации автомобилей.

– Что это? – Леша поднялся на ноги, отплевываясь от снега.

Эрза замер, напряженно вслушиваясь.

– Это Город начинает проигрывать себя Теневым, – наконец сказал он. – Кажется, что-то не так с Новыми Домами.

– Как же так! Ведь Хранители их не пускают к людям, они ведь…

Леша оборвал сам себя на полуслове. Хранители наверняка и так делали все, что могли, и надеялись на его помощь. До сих пор надеются. И это было правдой, окончательно разрушившей Лешин план. Он не станет нормальным. Он никогда больше не будет нормальным. Может быть, все, что с ним происходило до этого, было большой подготовкой к этому осознанию. Он теперь Путевод. И Ему надо это доказать, спасти тех, кто поверил в него, обогрел, дал приют и подарил заботу. Спасти свою новую семью.

Кусты вокруг Леши вдруг покрылись листьями, вытянулись, сплелись друг с другом, становясь тропическими зарослями. А огни Города смешались в зарево надвигающегося пожара. И он, Леша, как Ральф из книжки, оказался перед выбором: бежать от огня, зная при этом, что находишься на острове, или попробовать потушить пламя, пока оно не превратилось в ненасытную стену огня.

– Я устал бегать. – Тропические заросли пропали. Перед Лешей снова возник Город, над которым в небо вился столб белого дыма. – Я должен помочь!

Собиратель усмехнулся. И взглядом указал на Дом-Осколок, который замер в ожидании Лешиного решения.

Путевод осторожно подошел ближе и приложил руку к заиндевевшим кирпичам.

– Я знаю, ты меня слышишь. И я знаю, что ты мной недоволен, – в последнее время я совершил много ошибок. Я этим не горжусь. Но, пожалуйста, дай мне шанс все исправить.

Дом какое-то время молчал. И вдруг задрожал под рукой Леши. Перед глазами мальчика замелькали Улицы, понеслись вперед, открывая перед ним вид на нужные Дома. Он отчетливо увидел их, словно кто-то приставил к глазам бинокль, – две накренившиеся новостройки посреди еще не освоенного толком пространства. Дома стонали, выдыхая плотные клубы пара. Леша почувствовал воздух вокруг них – сырой и горячий. От пара снег вокруг стаял, обнажая темно-коричневую землю, которую высыпавшие из зданий многочисленные новоселы уже перемесили в жидкую грязь. Многие были в домашнем, на некоторых не надели даже курток. Но, кажется, утренний мороз их не беспокоил. Жильцы, сжимая в руках паспорта, детей и домашних животных, ругались с какими-то людьми в костюмах, тщетно пытавшимися их успокоить. Леша разобрал отдельные фразы: «Только переехали!», «И это зимой!», «Люди обварились! Кто будет отвечать?!», «Когда все прекратится?!». Вокруг людей ползали многочисленные Тени, видимо, подогревая конфликт.

Чуть поодаль, в соседнем дворе, Леша, к своему ужасу, увидел ту самую черную машину. Он бы теперь не спутал ее ни с какой другой. Именно из нее он сбежал. И теперь, кажется, возле нее стоял не водитель, а законный владелец, мужчина в черном пальто, с проседью на безупречно уложенных волосах. И, будто почувствовав чужой взгляд, мужчина повернул голову в его сторону. Леша отпрянул, отпуская стену Дома. Видение пропало.

– Там, кажется, что-то с трубами… Дома говорят, люди не успеют исправить! – Леша обернулся на Собирателя. – Я должен…

Но рядом никого не было. Леша заглянул внутрь Дома-Осколка, но и там обнаружил только догорающий костер. Собиратель исчез. Леша вздохнул и застегнул куртку под горло.

– Спасибо, – сказал он в воздух и бегом спустился по склону холма.

Улицы теперь помогали ему. Ни лед, ни месиво из реагентов не замедляли его бега, Леша словно парил над тротуарами, и какая-то невидимая нить уверенно тянула его за собой все быстрее и быстрее. Леша огибал прохожих словно в танце, легко и изящно миновал их, спешивших по своим делам.

Впереди замаячила черная точка. Леша сразу же узнал ее и даже замахал руками.

– Лето!

Пес бросился к хозяину, ловко минуя прохожих, запрыгнул в объятия мальчика и принялся вылизывать щеки Леши шершавым языком.

– Я тоже очень рад тебя видеть!.. – смеялся мальчик, уворачиваясь от пса.

Лето вдруг спрыгнул с рук хозяина и, вцепившись в подол его куртки, потащил за собой.

– Да, да, сам знаю, я уже иду туда!

Лето выпустил куртку Леши и исчез за Домом с большими заколоченными окнами.

– Эй, нам в другую сторону!

Леша поспешил за псом и с размаху налетел на кого-то. Сильные руки на миг подняли Лешу в воздух и без труда поставили на землю.

– Извините…

Леша поднял взгляд. Перед ним стоял Вагай. Мальчик невольно отступил. За Вагаем было еще несколько хундов – кого-то он даже узнал, они виделись в Театре в тот день, когда его забрали с чердака. Все смотрели на него с ожиданием, а Вагай хмурил брови. Лето сидел рядом с Вагаем и дергал кончиком языка, глядя то на вожака хундов, то на Лешу.

– Ну, чего делать будем? – прогромыхал Вагай.

Ответ пришел сам собой.

– Биться! – твердо заявил Леша, сжав руку в кулак.

– Биться… – задумчиво протянул Вагай и заметно повеселел. – Биться – это можно. Веди!

* * *

Странный старичок, служивший в приюте не то дворником, не то охранником, называл это уборкой снега. После очередного налета дома превращались в руины – их нужно было разбирать. Всех старше пятнадцати брали с собой на помощь. Яра это раздражало – он и название города, куда их в очередной раз перевезли, помнил с трудом. Тем более он не хотел помогать его восстанавливать. В отличие от Феди, которому любая работа была в радость. Федя раскидывал камни и балки так, словно те ничего не весили, и умудрялся подбадривать окружающих. Что самое ужасное – другим это нравилось. Он заражал всех своим проклятым боевым настроем: все принимались усердно грести лопатами, выкорчевывать арматурные пруты и разбирать вещи.

– Нужна тачка, – Федя утер пот со лба, оглянулся. – Слав… Яр! Ты же не занят, помоги, пожалуйста!

– Бог поможет, – усмехнулся Яр, сидя на остатках фундамента и сворачивая самокрутку. Табак удалось вынуть у какого-то разини прямо из кармана, пока их вели через площадь.

Лицо Феди вытянулось в недоумении.

– Ну, чего смотришь? – Яр облизнул край табачной бумаги. – Жалобой пригрозишь? Так валяй, жалуйся.

Федя только вздохнул и ушел искать свободную тачку сам.

То, что происходило сейчас, немного напоминало Яру ту уборку снега. Конечно, дома еще не лежали в руинах, хотя это был вопрос времени, в таких муравейниках стены – из картона и палок, кипяток быстро справится с ними. Но основные действующие лица уже собрались.

Яр сразу узнал его, сразу заметил в толпе, хотя время его, конечно, не пощадило. Сухонький, седой, судя по замотанным рукам, раненый, но все такой же заразительно бодрый. Скромная темная одежда, длинная борода. Конечно, куда еще Федя-лучик, как его звала воспитательница, мог податься? Только спасать чужие души. Яр достал из внутреннего кармана пальто серебряный портсигар и вынул сигарету. Жалкое зрелище. Наверняка всю жизнь помогал людям, как и хотел, а толку? Сидит возле халупы, которая бы все равно развалилась, даже не помоги ей Яр сейчас. Наверняка без гроша в кармане. Добро в обносках. Ничего нового. Но смирение перед судьбой и улыбка, с которой состарившийся Федя гладил свою кошку, судя по всему, домашнюю Хранительницу, вызывали у Яра позабытое раздражение. Особое, такое, от которого хочется ударить человека только потому, что тот посмотрел на тебя.

Домашняя Хранительница не особенно разделяла настрой хозяина. Она тревожно оглядывалась по сторонам, дергала хвостом, но не покидала рук старика. Яр присмотрелся к ней – ее он тоже вроде бы узнавал. Белая короткая шерсть, пронзительные янтарные глаза. Конечно. Наследница Бориса. Та, что была на Совете. Сегодня был просто день встреч со старыми знакомыми!

Домашняя Хранительница тоже его заметила. Ощетинилась, прижав уши к голове. Угрожающе зашипела. Яр неспешно открыл резную зажигалку и прикурил. Иронично выходило. Вот уже второй раз он оказывался один на один с главой кеди, и, реши он сейчас убить ее, это легко бы ему удалось. Пожалуй, слишком легко. Но, с другой стороны, почему всегда должно быть сложно? И почему бы ему не принять подарок судьбы, раз он так настойчиво просится ему в руки?

Яр направился к Феде и его домашней Хранительнице. Та выгибала дугой белую спину, распушенный хвост метался из стороны в сторону. Ей бы бежать, но гордость и упрямство не позволят. Федя пытался успокоить свою любимицу. И, конечно, не узнал Яра, когда тот подошел ближе.

– День не очень задался сегодня, да? – улыбнулся ему Федя. – Но вы не волнуйтесь, говорят, подмога уже на подходе!

Нелепый старикашка. Он не понимает и половины из того, что на самом деле происходит. «Мир не место для таких простаков, как ты, Федя», – вспомнил Яр свои слова. Он всегда ему это говорил. Сказал и тогда, на выпускном. Сказал просто так, ему, в общем-то, было все равно, что с тем станет. Впереди наконец-то лежало свободное плавание, только собственные решения и никаких надзирателей, порядком успевших Яру надоесть. Как и он им.

– Не выйдет из тебя толк, – бросил один из воспитателей на прощание Яру. – Сядешь наверняка. Или похуже. Хотя с сегодняшнего дня меня это не касается.

Знали бы они! Теперь он может позволить себе все, и даже больше. И вот-вот навсегда расстанется с последней своей проблемой – голодом. Он будет всесильным. А их надменные лица наверняка давно засыпаны землей на каком-нибудь тесном кладбище в пригороде, забытые и никому не нужные. А их надежда и опора, Федя-лучик, сидит возле своей коробки, которую ему по-барски стряхнули, как крошки со скатерти, и которой он лишился, не успев обжить картонные стенки, и неизвестно, дадут ли ему новую. Как и сотни таких же неудачников, наверняка так же веривших, что кому-то есть до них дело и что мир милосерден. Или как там, Федя? «Мир – он отзывчивый, ему только шанс надо дать. В нем много правды, доброты, в нем гораздо больше справедливости, чем кажется, надо только в это всегда верить, и ты обязательно это увидишь!» Ну и где твоя справедливость, Федя? Все еще счастлив, что нет тебе покоя? Все еще надеешься, что твоя любовь к жизни взаимна?

Яр снял с руки тонкую кожаную перчатку. Рывок – и пальцы сомкнутся на белом загривке, секунда – и в тщедушном тельце не останется ни капли жизни. Но тут перед самым носом Яра на землю спикировало что-то черное – взъерошенная ворона упала в грязь рядом с шипевшей кошкой и загородила ее собой.

– Опять ты! – рыкнул Яр.

Соседний дом заскрежетал балками и трубами и вдруг тяжело осел – трубы лопнули еще в нескольких местах, пустив по стенам глубокие трещины, из которых тут же ударила вода. Толпа, обгоняемая людьми в костюмах, бросилась врассыпную, крича и падая в грязь. Тени же радостно взвились, разбухая на глазах, как губки, напитываемые страхом и отчаянием, и ринулись к соседнему Новому Дому, жители которого высунулись из окон, чтобы поглазеть. Скоро и этот Дом забьет фонтаном. Дело было дрянь.

Я вцепился в Майю.

– Надо уходить!

Майя с неожиданной силой вырвалась. И вцепилась когтями в рукава хозяина.

– Нет! Я его не брошу!

Теневой подошел вплотную. Боль с новой силой взялась за меня – подлатанные фоци раны заныли, в висках застучало. Майя же только как-то странно всхлипнула и рухнула на колени хозяина. На ее губах выступила кровь. Не бросит она его, конечно, помрет сама! Я метнулся было к ней, но тут Хозяин Майи вскочил на ноги.

– Белянка, ты чего это?! – Он вскинул взгляд на Теневого. – Видимо, это ее чем-то задело в доме!

Теневой нахмурился.

– Где здесь ближайшая ветеринарная, не знаете?!

– У вас у самого руки в бинтах. Может, вас сначала в больницу? – спросил Теневой без всякого интереса или сострадания.

– Нет, нет. Это ничего. А она вот… – Хозяин Майи осторожно переложил ее в руках. А ведь он даже не знал, насколько ценная жизнь сейчас лежит в его ладонях. Такие хозяева были на вес золота. Надо было срочно спасать обоих! Но как? Теневой вдруг расплылся в улыбке, от которой мне стало жутко.

– Конечно, – сказал он вежливо. – У меня вон там стоит машина. Я вас отвезу. Давайте помогу вам.

И протянул руки к Майе. Смертельное прикосновение, одно касание – и все, конец!

«Ты можешь лучше, Каравакс!» – мелькнуло в моей голове. Она всегда в меня верила. Я мог предать себя, но не ее. И я ринулся на встречу с забвением. Одно касание – и мне конец. Всего одно, но конец мне, не ей. Не ей!

Но вопреки всепоглощающей тьме я вдруг ощутил полет – меня схватило, обдав горячим воздухом, и потащило в сторону. Город завертелся перед моими глазами, и тут меня бросило в снег. Я увидел только несколько пар лап, мелькнувших передо мной.

Я спешно «перекинулся» и выбрался из снега. Между хозяином Майи, в ужасе прижавшим ее к себе, и Теневым стояли рычащие хунды. Теневой оскалился в ответ, но все же отступил на пару шагов. Несколько хундов даже для Теневого были серьезным аргументом хорошо подумать над дальнейшими действиями. И я чуть не сел обратно в снег, когда увидел среди них Лето. Он схватил хозяина Майи за рукав и потащил, увлекая за собой прочь от Теневого.

– Абалак, Индерь, помогите чернышу! – точно горн, зазвучал знакомый бас. На въезде к Домам, где столпились перепуганные жильцы, стоял Вагай и раздавал команды десяткам хундов. – Вы – за Аксуркой, займетесь Тенями из Новых Домов. Абаул, тут остаетесь, людям поможете! Остальные за мной!

Вагай перекинулся, и я увидел за его спиной знакомую сероволосую голову.

– Малой!

Путевод услышал. И, обгоняя Вагая, устремившегося к пока еще целому Дому, бросился ко мне.

– Нет, стой! Не надо!

Но он меня не послушал. Теневой было рванулся к нему, но стая хундов преградила ему дорогу. Путевод с размаху повис на моей шее.

– Прости! Я виноват, я поступил очень плохо!

– Малой, тебе нельзя тут, пошли отсюда! – Я попытался отстранить его от себя. Но Путевод только крепче сжал объятия.

– Не смогу я уйти. Я должен быть здесь!

Путевод поднял на меня пронзительный взгляд. В нем было все – и раскаяние, и стремление стать лучше, а главное, просьба, почти мольба: поверь в меня, сейчас мне это очень нужно!

– Я струсил, – сказал он. – Я обидел вас, я убежал, когда нельзя было убегать. Но больше я бегать не собираюсь. Вам же нужна моя помощь? Нужна?

Я знал, как нужно было поступить. Нужно было просто оттащить его от опасности, силой заставить уйти, чтобы сберечь. А еще я знал, что не смогу поступить правильно. Это его зов, его шанс на искупление. Дома вокруг звенели от напряжения, умоляли о помощи. Город звал своего Путевода – и кто я такой, чтобы спорить с ним?

Я сжал плечо парня.

– Я с тобой.

28

Женя слушала врача, сидя в кресле, приставленном к больничной кровати. На Настю было жутко смотреть. Полупрозрачная, она лежала среди подушек, как музейный экспонат на демонстрационном стенде. Кости торчали сквозь желтоватую кожу, лицо было старушечьим – впалые глаза и щеки, иссохшие губы не до конца прикрывают зубы, кожа натянута на череп словно очень тугой чехол. Врач был уверен, что Настя не ела много месяцев, и называл слово, которое до этого Женя встречала только в женских журналах, – анорексия.

– Ей нужен покой и правильный, методичный уход. Сейчас она будет на парентеральном питании. Потом нужно будет придерживаться строгой диеты, я все подробно распишу, – говорил врач. – Еще витамины, а также процедуры…

Женя кивала, но понимала через слово. Поиски ее вымотали больше, чем казалось. Когда от существ в Театре она узнала о произошедшем с Настей, тут же стала обзванивать больницы, а потом понеслась по нужному адресу. В произошедшее ей верилось с трудом – как из пышущей здоровьем девушки можно в считанные секунды сделать ходячий скелет? Но Женя понимала: если она сейчас начнет думать еще и об этом, ее мозг просто перегреется.

Она решила так: убедиться, что с подругой все будет хорошо, подписать какие-то бумаги, если надо, и поехать дальше. Но едва Женя присела в кресло, как усталость навалилась на нее словно огромная грелка, – ее разморило, стало трудно даже поднять голову, не то что встать. Цепляясь за остатки плана, Женя решила установить будильник – час отдыха, и она продолжит поиски племянника. Достала из кармана телефон, стала закрывать сторонние приложения, чтобы не ели батарейку, – навигатор, прогноз погоды, ленту новостей. Занесла над вкладкой палец – но что-то привлекло ее внимание. Заголовок на главной странице городского портала. «Авария в новостройках: в двух домах прорвало трубы». В очередной раз повинуясь интуиции, Женя открыла главную страницу. Короткий репортаж с красноречивыми фотографиями – дома в огромных лужах грязи, по окнам и стенам каскадом течет вода. Поодаль – кучки жителей, но не видно ни «скорой», ни аварийной службы. «Задерживаются из-за плотных пробок» – сухо говорилось в тексте. Да, Женя, конечно, знала, что чем ближе Новый год, тем страшнее становятся пробки, да и последние события подлили масла в огонь. Но чтобы настолько? Она пролистала фотографии. Любительские, издание, видимо, собрало их по сети. Несколько девушек стоят в пижамах, прижавшись друг к другу и укрывшись одной курткой. Испуганный мужчина в костюме что-то объясняет другому – хмурому, стоящему в одной майке, трусах и зимних ботинках. Женщина раздает цветастые пледы людям с детьми. Сероволосый мальчик стоит рядом со старичком, держащим на замотанных руках белую кошку. Усталость убило разрядом адреналина – Женя подскочила в кресле.

– Лешка!

Женя посмотрела на Настю.

– Выкарабкивайся, Настюш! Я обязательно приеду к тебе!

И, схватив куртку, Женя выбежала из палаты. Она ринулась было к машине, но мысленный органайзер напомнил: «страшные пробки». А какому транспорту в Москве они были не страшны? Выбивая из ходившей ходуном плитки талую воду, Женя уверенно ринулась к ближайшему метро.

Жене удалось втиснуться в поезд со второй попытки. Ее зажало между женщиной в поношенной флиске, ее клетчатыми тюками и студентом, изо всех сил пытавшимся отгородиться от происходящего с помощью больших наушников.

Поезд по несколько раз за перегон останавливался в темном тоннеле, устало вздыхал при каждом отправлении, но упрямо полз от станции к станции. Женя же продолжала обновлять ленту новостей в надежде на новые подробности. Данных по-прежнему было немного, зато люди выкладывали в сеть фотографии и видеоролики, по которым можно было следить за обстановкой. Грязи и воды вокруг домов стало больше, кто-то на видео утверждал, что крен одного из домов увеличился.

– Сэкономили, небось, на всем подряд, вот сейчас и соберут урожай покойников, – проворчала женщина, искоса поглядывавшая на экран Жениного телефона.

Женя уже было хотела ответить что-то хлесткое, но тут на одном из фото снова увидела Лешу. А рядом с ним, почему-то окруженный несколькими псами, стоял мужчина в строгом черном пальто. Фото явно было сделано из окна соседнего дома – лицо мужчины было трудно разобрать, но Женя узнала бы его даже со спины. Ярослав. И если верить всему, что она узнала за последние дни, если вообще предположить, что она не сумасшедшая и все, что с ней происходит, – правда, то ее племяннику грозила большая опасность.

Поезд, с натугой провернув колеса, снова остановился на путях.

– Сохраняйте спокойствие, поезд скоро отправится, – уже в который раз повторил машинист.

Женя заозиралась по сторонам, но вокруг были только хмурые усталые лица. В каком-то приступе не то отчаяния, не то паники она схватилась за поручень.

– Город, если ты меня слышишь… Если ты можешь мне помочь, то помоги мне успеть! – прошипела она, поймав на себе недоуменный взгляд женщины с тюками.

Под поездом что-то немедленно щелкнуло.

– Будьте осторожны, поезд отправляется, – произнес машинист. Вагоны покатились вперед.

Женщина во флиске удивленно подняла брови.

* * *

В шум воды и гомон разговоров примешался лай. Хунды гоняли Теней, пытаясь оттеснить их от Домов и от людей. Тени огрызались в ответ, набрасывались на преследователей, обнаглев от сытости. Вцеплялись в морды, кусали за лапы, грызли бока, отчего «невидящим» казалось, что псы ни с того ни с сего подпрыгивают, завывая от боли, и падают на землю. Но хундов это не останавливало – они снова поднимались и бросались в бой, впиваясь клыками в полупрозрачные тела.

Леша стоял, сжав руку Каравакса, и понимал, что от того, кем столько времени пугали Хранители, его теперь отделяла только пара шагов и пара хундов. Теневой не сводил с него глаз. Это был хищный взгляд, так смотрят на жертву, так смотрят на желанную добычу, так смотрел Джек и его одичавшие соратники на загнанного в угол Ральфа.

– Тебе страшно? – спросил Теневой. Спокойно, словно его не волновало ни то, что творилось вокруг, ни рычавшие на него хунды. А может, действительно не волновало.

Леша разжал руку Каравакса.

– Мне не страшно.

– Ты врешь, – все так же спокойно ответил Теневой.

– Ладно, мне страшно. Но не за себя, – Леша посмотрел на Каравакса.

– Опять врешь? – улыбнулся Теневой.

– Нет. Не хочу, чтобы из-за меня кто-то пострадал.

Теневой усмехнулся.

– Но из-за тебя уже страдают! Сотни. Оглянись вокруг, разве это не твоих рук дело?

Леша обернулся. Мерзнущие люди, лишенные крова. Майя без сознания, которую на руках уносил хозяин – подальше от творящегося безумия. Дома, едва держащиеся под напором Теней и воды, расшатывающих балки, выбивающих сваи миллиметр за миллиметром. Мелькнула привычная и такая соблазнительная мысль: «Бежать!» Он не справится, не сможет, это не его дело, это не может быть его делом. И тут Каравакс сжал плечо Леши сильнее. «Я верю в тебя, – значил этот жест. – Я с тобой».

– Моих, – признался Леша. – И поэтому именно я должен это исправить!

Теневой вздохнул.

– И что теперь? Будешь геройствовать? – Леша уловил нотки раздражения в его голосе.

Это придало ему еще больше уверенности.

– Буду делать то, что должен.

И Леша закрыл глаза. Никаких звуков, никаких посторонних. Только он и Дома напротив, внушал он себе. Только он и Дома. Вот они, шершавые стены, промоченные водой, вот они, подмытые перегородки внутри. Надо попасть глубже. Представить себе трубы. Он видел такие – в подвалах, где ночевал с папой. Он сможет их вообразить – лабиринт из железных углов и полос. Этому Дому нужны именно такие – целые, без единой трещинки. Присмотренные.

Дом напротив загудел в ответ. Напор в трубах начал постепенно спадать.

– Получается… – шепнул Каравакс.

Теневой прищурился.

– Самоуверенный поступок, малыш. Не боишься, что твоих сил опять не хватит? А ведь это не заброшенная халупа, тут люди, они могут пострадать! Возьмешь на себя такую ответственность?

От Дома стали расползаться Тени. Они лезли из окон и щелей, словно пена из-под крышки кипящей кастрюли. Они не понимали, почему трубы вдруг начали затягиваться, а подмытые перегородки стремительно выравниваться, и ползли на Улицу, где их тут же встречали хунды.

Леша чувствовал каждую рану дома точно свою. И чем больше они затягивались, тем сильнее его начинало трясти. Стало бросать то в жар, то в холод, на лбу выступил пот.

– Брось, – слышал он голос Теневого. Тот говорил словно из его собственной головы – голос исходил отовсюду, сбивал с мысли. – Ты не сможешь. А знаешь почему? Потому, что ты не на той стороне. У Хранителей никогда не было столько сил. Они слабы, они не могут тебе ничего дать. Они даже толком защитить тебя не могут!

Теневой сделал шаг вперед. Хунды сделали предупредительный выпад. Теневой остановился, не сводя взгляда с Леши. Он попытался натравить на хундов ближайшие Тени, но те были слишком сильно сбиты с толку происходящим, чтобы слушаться. Теневой нахмурился.

– Ты же умный мальчик. Подумай сам. Город – это не про порядок, не про добро. Это хаос из вечно грызущихся людей, где каждый готов предать или подставить, чтобы урвать себе кусок. Тут каждый думает только о себе.

Леше показалось, что земля утекает из-под его ног. Он сильнее уперся в грязь, сильнее зажмурился. Срастаются перекрытия, высыхают перегородки, высыхает бетон.

В толпе жителей зашептались. Дом на глазах принимал прежний вид.

– Чертовщина какая-то…

– Чудо?

– Ну да! Чудо! Может, просто вода перестала?

– Да дом не клонится, посмотрите!

– А наш дом как же?!

Леша мысленно обратился к другому Дому. В нем вода начала подмывать фундамент, от того откалывались куски. Леша только попытался вообразить его целым, как по телу прошла волна жара. В висках застучала кровь, зубы заболели, словно в каждый из них впилась бормашина.

– Неправда! В каждом есть хорошее… – проговорил Леша сквозь боль, чтобы только убедиться, что зубы еще не выпали.

– Неужели? Вспомни отца. Что в нем было хорошего? Сломался, едва случились трудности, забыл о тебе, разрушил все, что у тебя было! А мать? Вечно недовольна, вечно приводит в пример брата, которого даже не существует! А ты все равно пытался их любить. И чем это закончилось? Где они теперь? Где ты теперь? А этот твой Хранитель? Он ведь струсил пойти за тобой в ночь! Нет, мальчик. Добро – это всегда ложь. Никогда не знаешь, что за ним прячется. А вот Тьма всегда честна. Поэтому в ней сила. Сила, которую ты можешь принять, и тебе больше никто и никогда не причинит боль.

Фундамент дома медленно, но все же обрастал камнями. Леша почувствовал, как ноги увязают в грязи, которая, словно болото, медленно потянула его вниз.

– Упрямец! Кому ты пытаешься что-то доказать? Себе? Другим? Тебе нужна помощь, одного тебя не хватит. Признайся, тебе нужна сила! А значит, тебе не справиться без меня!

Леша замотал головой. К фундаменту приросло еще несколько камней, подтеки постепенно высыхали на стенах.

– Ах вот как… Что ж, давай посмотрим тогда, насколько тебя хватит!

Теневой сделал едва заметный жест, который можно было бы принять за случайный. Но Теням в третьем Доме этого было достаточно. Они просочились сквозь щели в подвал, оставляя хундов бессильно лаять за дверью, облепили трубы, протянутые вдоль бетонных стен, и устремились наверх, пользуясь малейшими выбоинами и проемами, оставляя за собой ржавый след. Дом задрожал, как человек, по спине которого ползет огромное насекомое. Трубы угрожающе загудели, тщетно пытаясь спугнуть захватчиков. Но Теней это не беспокоило. Повинуясь воле хозяина, они добрались до чердака, сбились в стаю и единой серой тучей обволокли подающую трубу. На девятом этаже мужчина, снимавший происходившее у соседей и радостно просматривавший лайки под выложенным видео, вдруг замер. В трубах за батареями раздался какой-то странный звук, будто по ним вниз проскрежетало что-то металлическое. Мужчина отложил телефон, осторожно подошел к батарее: она стремительно надувалась, словно воздушный шарик.

В комнате появилась женщина в халате.

– Ну что там, Вить, разобрались они?

– Маш… тут тоже началось, – ответил мужчина, не сводя глаз с капель, забарабанивших об пол.

– Что началось?

Женщина сделала шаг к мужчине, но он в два прыжка подлетел к ней, схватил в охапку и метнулся в соседнюю комнату. В ту же секунду из батареи, как из брандспойта, ударила вода. Дом с шипением выдохнул огромное облако пара и осел под напором десятка прорывов, мгновенно покрываясь узором из трещин. Поднялся крик. Из подъезда посыпались люди, некоторые жители из тех, что толпились во дворе, бросились им на помощь.

Хунды заскулили, чуть отступив к Леше. Тот в ужасе распахнул глаза. Страх, боль Дома и людей в нем, ведущих гонку со временем, не зная, что у них нет шансов, пробили его, точно пуля, навылет.

Теневой поправил ворот пальто.

– Что теперь, Путевод? Дашь этим людям умереть? Или все же откажешься от своей глупой гордости и примешь мою помощь?

Леша всхлипнул и снова закрыл глаза. «Квартира пятьдесят четыре, вода высыхает, дети могут выйти, квартира семнадцать, вода высыхает… не получается, мало сил… хорошо, хотя бы становится тише. Старушка сможет забрать свою кошку. Ей нужна помощь… Квартира тридцать два… Нет, это двадцать девять. Дверь забаррикадирована. Как же сделать…»

Леша дрогнул, Каравакс подхватил его под руки.

– Держись, держись, малой! Все получается, не сдавайся! Борись!

Слова краи тонули в звенящем гуле в голове Леши. Но голос Теневого четко, ясно словно резал его изнутри:

– Прими Тьму, это твой единственный выход!

«Квартира двенадцать… квартира семьдесят пять… Как много людей, как много человеческих судеб!» Леша несся по этажам, видел каждый испуганный взгляд, каждое быстрое движение ног по лестнице, чувствовал каждый вздох как свой, отчего ребра трещали, а изнутри рвался собственный крик. Внезапная вспышка воспоминаний нарисовала перед Лешей иллюминатор и бьющуюся за ним метель. Очередной обрывок воспоминаний – самолет, он сидит с родителями. Ему совсем мало лет, едва ли пять. Самолет взлетал в непогоду и его трясет и тянет так, что кажется, еще немного – и его крылья сломаются об облака. Папа тогда повернулся к нему, впившемуся пальцами в подлокотники.

– Все хорошо. Он гораздо прочнее, чем кажется.

«Он гораздо прочнее, чем кажется».

Леша увидел чердак и черную тучу, скопившуюся вокруг труб. Туча ощерилась, грозно разбухла, залязгав десятками пастей.

«Я прочнее, чем кажусь».

Леша мысленно шагнул в шипящее и свистящее черное месиво. Тьма поглотила его. Давление в голове стало невыносимым.

И вдруг все стихло.

Леша открыл глаза и не увидел ничего.

Исчезли звуки, исчезла боль.

«Я умер?»

В ответ вдалеке забрезжил прямоугольник света.

«Должно быть, я действительно умер».

Но свет постепенно осветил пространство вокруг, и Леша понял. Он в Доме. В Доме из своего сна. За окном билась метель. Из черноты в окна летели комья снега, требовательно бились в стекла. А в отдалении снова стоял Он. Брат. Бледнолицая фигура с черными провалами глаз. Но он больше не просился в Дом вместе с метелью. Он больше не умолял. Он просто стоял по ту сторону окна, сливаясь с чернотой и снегом, и ждал.

Леша подошел ближе, прижался к холодному стеклу, чтобы рассмотреть лучше. И вдруг увидел, что брат стоит не один. По правую руку от него стояла женщина. Белое простое платье трепал ветер, в темные волосы вплелись снежинки. Она тоже смотрела на Лешу.

– Мама… – сорвалось с губ Леши.

На плечо женщины вдруг легла рука. Из темноты к ней вышел мужчина. Тоже весь в белом, гладко выбрит, молод, здоров.

– Папа… – Леша отступил от окна.

Его семья. Улыбается мягкими добрыми улыбками. Как нелепо это выглядело посреди тьмы и снега. Но ведь и он сам был невероятно нелепым – один, в огромном пустом Доме. Лешин взгляд упал на дверь – надежный щит от всего и всех, кого Леша не хотел подпускать к себе слишком близко. В замочной скважине торчал ключ, напоминавший вороний коготь.

Леша повернул ключ в замке. Дверь распахнулась, и метель вдруг стихла. Перед ним лежала ровная белая степь, растворяясь по краям в черноте, как кусочек сахара, промоченный в крепком кофе. Трое все еще стояли перед ним. Мама, гораздо моложе, чем он помнил. Должно быть, того возраста, когда приступов было меньше. Папа, каким он был всего год назад. И брат. Ничуть не изменившийся. Но теперь он не казался страшным, наоборот. Леша вдруг понял, что соскучился. Он был частью его жизни, какой бы она ни была, он всегда был с ним. Он был с ним дома, где он пусть не всегда, но все-таки был счастлив. Он был им. Леша протянул к нему руку. Брат обернулся на родителей. Те осторожно подтолкнули его вперед.

Яр не смог сдержать улыбки. Путевод, в бреду лежавший на руках Хранителя, вдруг потянул к нему руку.

– Вот и умница! – Яр сделал шаг вперед.

Хунды бросились на него, но Теневой не мог себе позволить упустить такой шанс. Он рискнул: ловко пропустив одного пса мимо себя и перехватив за загривок второго, Яр выбросил руку вперед. И не заметил, как на его пути появилась сущность. Чужак. Брат Леши.

Он сжал руку Леши. Неуверенно, словно боялся навредить.

– Все хорошо, – улыбнулся ему Леша. – Ты дома. Мы дома.

И Леша вдруг порывисто обнял его.

Между пальцами Яра и Леши прошел разряд, и Теневого отбросило в сторону. Порыв ветра подбросил Лешу в воздух, поднимая вокруг смерч из снега и грязи. Смерч стал закручиваться вокруг Леши, все плотнее прижимаясь к нему, и вдруг взрывной волной разлетелся в стороны, роняя на землю людей и Хранителей, вынося Теней прочь из щелей и трещин. Дома ахнули и разогнули спины. Вода собралась, словно ртуть, и втянулась обратно в трубы, тут же ставшие целыми. Лешу подбросило еще выше, на миг он замер в воздухе.

– Открой глаза, – сказал кто-то.

Леша открыл. И увидел Город. Его Город. Звенящий в едином благодарном порыве.

Леша слабо улыбнулся. Ветер бережно понес его вниз, точно баюкая, и осторожно уложил в снег. Все смолкло.

Маша осторожно открыла глаза: они с мужем лежали на лестничной клетке. Он прижимал ее голову к себе, зажмурившись в ожидании худшего.

– Вить… Вить!

Витя дернулся и сел на ступеньках.

– Все кончилось, Вить! – Маша сжала ворот халата.

Муж подобрался к перилам лестничной клетки. Глянул вниз. И увидел там таких же удивленных соседей, столпившихся на лестнице.

– Витечка, все кончилось? – спросила мужчину старушка, прижимая к груди двух черных котов.

– Вить! – Маша стояла у окна лестничной клетки и показывала во двор.

Витя выглянул: во дворе с земли поднимались соседи – отряхивались от грязи, помогали другим. Между ними бегала беспокойная стая псов. Вокруг все так же были лужи грязи и талого снега. Но дома стояли целыми, будто ничего и не происходило каких-то несколько минут назад. Новенькие, чистые, без единого подтека.

– И правда… все, – нервно усмехнулся мужчина.

Собаки вдруг подняли лай, и на весь двор раздался женский голос:

– Лешка!

Сквозь толпу неслась девушка. Перед ней расступались люди, а псы весело бежали рядом, точно сопровождая. Она бежала к седому ребенку, лежавшему в сугробе без движения. Рядом, призывно каркая, прыгала большая черная ворона.

– Лешка!

И вдруг Витя заметил мужчину, который стремительно несся к ним с другого конца двора. Черное пальто облеплено снегом, взъерошенный, с безумным взглядом, он скользил и едва не падал в грязной жиже, но упорно бежал вперед.

– Он мой! – в ярости закричал мужчина, занося над головой руку. – Мой!

Девушка успела первой. Она схватила ребенка в объятия и закрыла собой.

Волна ярости и гнева с силой тарана ударила в спину, продирая куртку и ошпаривая спину точно кипяток. Женя закричала и упала вместе с Лешей на землю. Поток силы устремился вверх, набираясь энергии для нового броска, зарокотал и бумерангом понесся обратно к хозяину. Не ожидавший такого, Яр даже не успел дернуться в сторону, как собственная сила обрушилась на него, испепеляя. Последнее, что он видел, – женское лицо. Давно забытые нежные черты с черно-белой фотографии.

– Мама?..

– Спокойной ночи, Славик, – сказала она, улыбаясь.

Черное пальто расстелилось по снегу. Из нагрудного кармана выпали рваные хлебные карточки.

Женя аккуратно подняла голову мальчика, убрала с лица налипшие седые пряди.

Веки мальчика задрожали, он приоткрыл глаза.

– Все хорошо, Леш. Все хорошо, я с тобой! – улыбнулась Женя, не в силах сдержать слезы.

Леша слабо улыбнулся в ответ. И прикрыл глаза.

Теперь все точно будет хорошо.

Вдалеке послышался раскатистый звук сирены – к домам неслись аварийные машины.

* * *

– Так, ты меня видишь? Слышишь?

Изображение наконец прояснилось, и из пикселей выплыло лицо Насти. Она помахала Жене рукой.

– Да, почти без задержек! – Женя сдвинула со стола карты и рации, чтобы удобнее поместить планшет. – У тебя очень бодрый вид, Настюш!

– Да, сегодня прошла до магазина и обратно, ни разу не остановившись отдохнуть! – похвасталась девушка. – И весы показывают плюс полтора килограмма, так что дело идет!

На заднем плане в кадре с Настей кто-то мяукнул.

– Эй, ты там на работе, что ли? Тебе врач сказал не напрягаться!

– Да меня Сережа подвез, я всего на минутку! – виновато улыбнулась Настя. Женя уже не в первый раз слышала от подруги имя коллеги, но пока не решалась лезть с расспросами. – Представляешь, кто-то котят прямо к дверям подкинул! Сейчас покажу!

Настино лицо исчезло, камера поскакала по кафельным стенам, вдоль белых тумбочек и наконец остановилась на коробке, в которой между складками пледа копошились рыжие слепыши.

– Крохи совсем. Но ничего, выходим! Лучше скажи, ты-то как? Тигров видела?

– Да нет пока.

Женя бросила взгляд на раскрытый рядом рабочий ноутбук. На экране замер стоп-кадр с одной из фотоловушек. Нетронутые снежные сугробы меж обледенелых стволов с чешуйчатой корой, стоящих на берегу шумной горной речки. Даже в сильнейший минус, к которому Женя, проведшая в Сибири уже две недели, все никак не могла привыкнуть, речка не замерзала. Черные воды бились о большие серые валуны, будто пытаясь столкнуть их с места. Местный лесник объяснил, что это тропа и если и искать тигров, то тут точно будет шанс их увидеть.

– Я уверена, все получится! Мы с Лешей очень ждем новый выпуск, будет здорово, если там тоже будут твои фотографии!

Настя снова появилась в кадре. Она действительно быстро шла на поправку. Полгода – и к ней вернулись и свежий цвет лица, и оптимизм. Про Ярослава ни она, ни Женя старались не вспоминать.

– Как там Лешка-то? Учится?

– Еще как! По литературе рвет всех и так, а по физике его Дерсу натаскал, он одноклассников обгоняет, Димку на буксир взял. Ты знала, что Дерсу – бывший физик-ядерщик?

– Ого!

Женя улыбнулась. Возвращение племянника в семью потянуло за собой целую вереницу изменений. Они съехали с квартиры в сталинке и сняли чуть подальше, но более просторную. У Леши появилась своя комната, которая тут же заполнилась книгами, рисунками и всякой мелочью на веревочках, которую племянник называл потеряшками. Женя занялась документами и вскоре стала официальным опекуном Леши. И первым же делом свозила его к маме.

«У нас теперь опять настоящая семья!» – написала она в эсэмэске, коротко совравшей о том, как Женя нашла Лешу.

«Волонтеры помогли» – так звучала версия для мамы. Та впервые на Жениной памяти расплакалась. Не украдкой, а на самом деле, не пряча слез. Она прижимала к себе внука, которого видела впервые в жизни, а тот утешал ее, ласково называя «бабуля». Мама вспомнила все свои кулинарные навыки – когда уезжали, Леша заявил, что неделю не сможет вообще ничего больше съесть. Но по возвращении почти тут же умял одну из многочисленных банок с соленьями, которые мама Жени практически заставила их взять с собой.

Через пару месяцев Жене удалось устроить Лешу в школу, вопреки всем знакомым и интернет-ресурсам, сулившим всяческие трудности и препятствия. Леша тогда хитро подмигнул Жене и сказал, что был уверен, что все обойдется.

– Это почему? – спросила Женя.

– У директора школы – кошка дома, – улыбнулся Леша.

Женя не стала ничего спрашивать. Несмотря на то что пришлось довольно плотно погрузиться в странный мир Хранителей, Теней, оберегов и голосов Домов, а ее спина иногда все еще побаливала от едва зажившего обширного ожога, она предпочитала держаться от всего этого на расстоянии.

– Это твое дело. Я просто не буду мешать. Главное – предупреждай меня, – попросила Лешу Женя.

Они разработали целую систему условных обозначений, пользуясь которыми, можно было даже при чужих обсудить какие-то вещи, не привлекая внимания.

Вот и сейчас Настя сообщила, что Леша ушел к репетитору по обществознанию и вернется к десяти.

– Все еще не понимаю, как ты его так легко отпускаешь. Понимаю, преподаватель. Но время сейчас… – в очередной раз посетовала Настя.

– Он хороший человек, я его лично знаю. Он проводит Лешу до дома, – улыбнулась Женя.

Репетитором по обществознанию они с Лешей обозвали Каравакса. Тот прозвищу не обрадовался, но спорить не стал. Судя по эсэмэскам, которые Леша писал Жене каждый день с новокупленного телефона, сейчас они вдвоем помогали Майе восстановить порядок в передержках.

– Ладно, мне работать пора. Как Лешка вернется, позвоните мне еще раз, ладно?

– А у вас там не поздно будет?

– Ничего, я все равно буду возиться с материалом весь вечер.

Настя пообещала и отключилась. Женя подбросила пару поленьев в трещавшую рядом буржуйку и подкатилась к ноутбуку. Она нажала перемотку – речка в кадре принялась биться о валуны с удвоенной скоростью. Предстояло отсмотреть восемь часов съемки, и это только с одной фотоловушки. Рядом лежали карточки памяти еще нескольких. Но Жене нравилось это всматривание в относительно не меняющиеся кадры. Можно было заметить редких птиц или других животных, которые в жизни были слишком пугливы.

Новая работа Жени стала очередным витком изменений после появления племянника. Согласие помочь Дерсу вернуться к съемкам блога, несколько удачных роликов с Хранителями, согласившимися на съемку, – и с Женей связался один из подписчиков, оказавшийся фотографом-анималистом.

– Животные вас как будто слушаются! – восторгался он. – Такие живые кадры.

Женя только тактично улыбалась. А потом были съемки в подмосковных лесах, поездки в близлежащие заповедники и наконец предложение съездить в экспедицию в самое сердце Сибири. Так в ее жизнь вошла новая работа. Вместе с морозами, непролазными дебрями, потрясающей дикой красотой и симпатией инициатора.

В кадре что-то мелькнуло. Задумавшаяся Женя ткнула на паузу и принялась медленно отматывать видео назад. Спиной в кадр вошел высокий мужчина.

– Егерь? – Женя нажала на «стоп».

Но мужчина не был похож на егеря. На нем были какие-то шкуры, меховые унты, обмотанные бечевкой. За поясом висели оленьи рога. Скуластое лицо обрамляла белая борода, заплетенная в косы, на голове из-под диковинной шапки, напоминавшей лодку, торчали рыжие космы.

Дверь в хижину скрипнула. Стас оббил ботинки об порог от снега и вошел внутрь.

– Ну чего, Жень, как успехи?

Он снял с шеи фотоаппарат, завернутый в утеплитель.

– Вот как-то так, – Женя откинулась в кресле, отъехала от ноутбука, уступая Стасу место.

Тот внимательно посмотрел на экран. И вдруг хлопнул Женю по плечу.

– Жека! Это ж наш тигр! Какой красавец, ты погляди!

Женя недоуменно моргнула.

– Тигр?

– Ну а кто ж? Тюлень? Какой здоровяк! Так, надо срочно сказать Дмитричу… – Стас схватил рацию со стола. – Так, запиши тайм-код! Я сейчас. Нет, ну надо же!

И, продолжая болтать что-то радостное, Стас выбежал из хижины. Женя снова посмотрела на экран. С него все так же смотрел мужчина в шкурах. Строгий взгляд из-под густых бровей. На лице можно разглядеть какие-то рисунки.

Женя взяла в руки телефон и набрала эсэмэску.

«Леша, напомни, когда там у тебя каникулы?»

8.01.2019

Благодарю

Маму за веру в мои способности Мэтта за вдохновенице Тошу за оптимизм

Женю за критику Нику – начинающего Путевода

Content

Александра Натарова
Город М

Предисловие

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28