Андрей Юрьев

Соло на швейной игле

© А. Юрьев, 2021

© ИД «Городец», 2021

* * *

Часть 1

Глава 1

Весенний воздух полон магии. Жаль, не все это замечают.

Дэну Цветкову сегодня было не до волшебства. Он спешил на запись новой песни, проклепанные казаки высекали искры из асфальта. Холодный весенний ветер развевал волосы, а редкие прохожие шарахались в стороны, стараясь не попасть под раскачивающийся в его руках гитарный кейс. Дэн шел слишком быстро для воскресного утра, ломая общий неторопливый ритм.

В голове звучала песня, и мира вокруг не существовало. Все инструменты и голоса сливались в единый мощный ансамбль. Когда-нибудь, он надеялся, люди научатся записывать мелодии прямо из собственного сознания. Никаких репетиций, споров с коллегами-музыкантами, не понимающими замысла композитора, никакой фальши. Только чистая поэзия незамутненной гармонии. Именно так все звучало в его голове. Идеально.

Длинные ноги в кожаных штанах несли его по Москве и в нужный момент спустили вниз. Набойки процокали по мрамору ступеней метро. Он вошел в вагон и плюхнулся на свободное место, глядя сквозь пожилую пассажирку напротив. Было в его взгляде что-то странное, даже неживое. Женщине стало неуютно. Она уже решила пересесть на соседнюю лавку, но чудной молодой человек вышел на следующей станции. Не замечая снующих мимо людей, он прошел по переходу на другую ветку, а когда полупустой вагон закачался, разгоняясь, прислонился, вопреки правилам, к дверям.

А потом свет на секунду померк, словно отрубили электричество. Остро кольнуло в затылке, в глазах поплыли зеленые хлопья. Поезд дернулся, сбавляя ход, свет в вагоне моргнул, и тут же в окнах замелькали черные фигуры людей на перроне. Дэн помотал головой, закрыл с силой глаза, и, сам того не замечая, прикусил губу. На секунду перед закрытыми глазами вспыхнул огонь, в черной пустоте замерцали зеленые вспышки. Стало страшно, словно он оказался на краю пропасти.

А потом в голове снова заиграла музыка. Сначала тихо, даже робко, потом все громче. Когда Дэн открыл глаза, все было как обычно. Только пахло горелой резиной. Люди качались, держась за поручни, словно коалы за ветки эвкалипта. Вагон остановился под бодрый речитатив диктора.

Что это только что было?

Дэн вышел на перрон, поднялся по лестнице наружу и, прищурившись от яркого солнечного света, пошел в толпе. Черный гитарный кейс в его руке тяжело покачивался в такт шагам. Он быстро прошел знакомым маршрутом, впечатывая ботинки в асфальт в такт музыке, игравшей в его голове. Кивнул вахтеру на входе в здание бывшего завода «Москвич» и прошагал по коридору к двери репетиционной.

Когда он вошел, музыканты уже настраивались. Дэн бросил косуху на колонку, кивнул каждому и подключил гитару. Песня все еще играла в его голове, он спешил присоединиться к ней сам и ввести партии музыкантов. Только бы они ничего не испортили!

– Погнали?

Никогда еще «Атолл Бикини» не играли воодушевленней, чем сегодня. Звук был плотный и, как сказал бы хозяин студии дядя Боря, фирменный. Каждый из четверых музыкантов вел свою партию, такую, казалось бы, несовместимую с другими, а в итоге рождалась музыка. Звуки инструментов сплетались в единое целое, и над всем этим летел вокал Дэна. Звонкий и проникновенный, он бы мог обогнуть земной шар и вернуться обратно, если бы не ячеистые панели на стенах, которые безжалостно поглощали звук.

Музыка пульсировала в тесном пространстве комнаты, она обволакивала каждую клеточку тел музыкантов, резонируя с их костями и мышцами. Басовый барабан бил молотом в грудь, струны рвали пространство в клочья, а бас-гитара собирала все заново из разрозненных, бешено летающих по комнате осколков. Это и было настоящим чудом, магией, которую способны ощутить лишь посвященные.

Живые звуки музыки постепенно брали верх над идеалом, рокотавшим в голове Дэна, и он начал возвращаться в реальный мир. Стал замечать детали вокруг себя. Услышал неровное дребезжание вентилятора, ощутил прохладную влажность футболки на спине. Дэн кинул взгляд в застекленное окошко, отделяющее студию от комнаты звукорежиссера: дядя Боря что-то подкручивал на микшерском пульте. Этого человека обычно трудно удивить, но то, что сейчас голова его двигалась еле заметно в такт музыке, вперед-назад по неподвижной, кирпичного цвета шее, значило, что и его пробрала атмосфера в студии, это ни с чем не сравнимое волшебство рождения.

Дядя Боря словно услышал мысли Дэна, скинул наушники на шею одним движением руки и ткнул кулаком с поднятым большим пальцем в стекло. Нравится. Рядом с окошком – Лёха, их соло-гитарист. Это он сочинил цепкий рифф, благодаря которому песня станет хитом, никаких сомнений. Лёха прислонился к колонке, длинная челка закрыла лицо. Совсем еще пацан. Пальцы бегают по грифу ловко и точно. В его годы Дэн так не играл, да и вряд ли когда-нибудь сможет. Талант от бога.

Возле стойки с усилителями – Саня Попов, басист. Подпрыгивает на месте, глаза закрыты. Красивый и мощный, как слон.

Человек-монумент, страшный на первый взгляд, но для близких – простой и надежный.

За барабанами со счастливой улыбкой на небритом лице – Андрюха Смирнов, по прозвищу Злой (его все так зовут, потому что добрее человека во всей Москве не найти).

Музыка внутри Дэна и партии музыкантов наконец соединились. Почти идеально, как никогда раньше. Песня об ангеле-хранителе словно вздохнула полной грудью, обрела голос, а сам Дэн завис над аккордами чуть в стороне, на небольшой дистанции. Мысли его устремились вдаль, без определенной цели они понеслись по замызганным коридорам бывшего завода «Москвич», воспарили над весенней Москвой, над забитыми автомобилями дорогами и точками пешеходов, облетели тополя с набухшими, почти готовыми лопнуть почками и полетели выше, сквозь завесу тяжелых облаков к полуденному солнцу.

Дэн существовал сразу в нескольких местах, он словно распылился по вселенной, став одновременно и небом, и луной, и даже каждым из музыкантов группы. Часть его сознания цеплялась взглядом за блики на плакатах, за плавные изгибы инструментов и возвращалась обратно к ритму барабанов, к переливам соло-гитары, к плотному рисунку баса, вниз от слепящего солнца к земле и снова в космос. В изумлении Дэн наблюдал за течением песни, за гармонией и пульсацией мелодии, которая так много для него значила и от которой, как он считал, зависело ни много ни мало его будущее. Неужели это он ее сочинил?

Играть было легко. Пальцы сами складывались в аккорды на грифе, Дэну только оставалось удивляться, что у него вообще было тело. Но, кроме музыки, приходилось еще контролировать дыхание, держаться на ногах, напрягая мышцы, отражать свет зрачками, проецируя его в мозг. Это он почувствовал вдруг и остро.

К середине второго куплета у Дэна слегка занемели пальцы на правой руке и закололо в плече. Кажется, так уже было с ним однажды. Воспоминание расплывалось, как кофейная капля на салфетке, оно словно появилось из жизни, которой он никогда не жил. Дэн уже чувствовал когда-то эти легкие покалывания, тогда так сильно онемел язык, что он не мог говорить. Испуганные глаза с липкими от туши ресницами смотрели на него из треснутого мутного зеркала времени. Мама?

Ощущение пропало так же быстро, как и пришло, но онемение в руке осталось.

Песня приближалась к финалу; Дэн еще не был до конца уверен, насколько эмоциональной должна быть концовка, и потому чуть приглушил свою партию. Сыграл тише и немного позади основного ритма. Надо отдать должное барабанщику, он поймал его волну, приглушив ритм, и финал зазвучал по-новому, с нотками грусти.

Когда медь последнего аккорда растворилась в воздухе, они загалдели, перебивая друг друга.

– Слышал, как я перед припевом сыграл? – спросил Лёха.

– Клево. Оставь так, – кивнул Дэн.

Он сжимал и разжимал пальцы. Онемение поднималось по руке.

– Ну что, пишем? – крикнул дядя Боря в микрофон. – Готовы?

Дэн кивнул.

– Тишина в студии! Пишем!

Зазвучал гитарный рифф. Он набирал мощь, будто поднимаясь из глубин океана, из абсолютной тьмы к свету. С каждой сыгранной нотой напряжение нарастало. Барабанщик коротко ударил в тарелку, акцентируя переход в основную тему, и тогда гитарный рифф вынырнул в брызгах нот на поверхность и закачался на волнах в мощном свинге. Еще удар в медь, и вступили бас и бочка. Следом зазвучала ритм-гитара Дэна; песня набирала ход, мчала на полных парусах к первому куплету, к вокалу, звучащему с легким запозданием, словно его сносило муссоном в соленых от слез брызгах. Сердце защемило от грусти, когда грохот барабанов оборвался, и остались слышны лишь легкие касания щетками по тарелкам, как капельный перестук под аккомпанемент гитарного перебора.

«Ангел-хранитель». Дэн написал стихи к этой песне зимой, которая, как ему тогда казалось, никогда не закончится. Ранним утром, когда рассвет только коснулся лучом верхушек тополей за окном, Дэн словно сам стал ангелом, чьим-то бесплотным спутником в чужом мире, и записал все как есть. Грусть иногда может достигать такой интенсивности, что рождает нечто прекрасное. Этим она отличается от настоящей депрессии, бесплодной, как пустыня.

Следом за куплетом прозвенело виртуозное гитарное соло, и они с Лёхой запели припев. Вернее, запел только Лёха, а Дэн замер с раскрытым ртом. Слова застряли на онемевшем языке, как куски глины. Неповоротливые и тяжелые, они растягивали губы и вываливались на пол, который внезапно накренился и скользнул из-под ног.

Дэн попытался удержаться на шаткой поверхности, шагнул назад и вбок, опершись бедром о гитарный усилитель, но комната крутанулась, зазвенев жалобно струнами, и Дэн повалился на пол. На секунду все кончилось. Погас свет, время остановилось. А потом он услышал голос:

– Дэн!

Незнакомый, пугающий. Далекий.

«Что со мной? Где я?» – мысли речной галькой дробно рассыпались в мозгу, бескрайном и пустом, как развалины амфитеатра.

– Эй! – крикнул Дэн изо всех сил в ответ. Пятикратное эхо прокатилось, отражаясь от невидимых стен, хриплым старческим отзвуком вернулось назад и исчезло вдали.

– Денис! – далеко, будто за невидимыми горами, кто-то еще звал его. Голос показался знакомым, а потом зазвучал ближе и с другими интонациями: – Очнись, Дэн…

Чуть хрипловатый, взволнованный голос настойчиво звал. Очнуться от чего? Ото сна длиною в жизнь? Но зачем? Вопросы придавили его, как кусок скалы. Стало тяжело дышать. В глухом бесконечном вакууме, в котором он находился, ответов не найдется, это очевидно. Здесь для него ничего нет и никогда не будет. Только эхо голосов и чьи-то тяжелые шаги. Этот изумрудный свет, колышущийся перед глазами, он уже видел однажды. Воспоминание не из приятных.

Дэн не хотел больше находиться здесь, в этом чужом, враждебном времени. Он должен вернуться, пусть даже в сон, в котором жизнь пролетала мимо, в суету дней, в тридцать один год несбывшихся надежд. Но как же трудно сдвинуться с места!

И тогда луна повернулась обратной стороной, пол стал потолком, сегодня превратилось во вчера и защелкало днями, листая жизнь назад и наполняя все вокруг страшным зеленым туманом, приглушившим лунный свет до темно-оливкового. И настал день, который мучил его в болезненных кошмарах всю жизнь.

Пол в лифте громыхнул, кабина содрогнулась. Батя щелкнул кнопкой, и лифт пополз вниз, царапая проводами по стенам шахты. Внизу пахло кошками, на улице – снегом. Дэн знал, как все будет, словно смотрел уже сто раз виденный фильм. Они поедут на автобусе в центр, там отец купит ему мороженое, и кто-то злой толкнет, унизит. Вон он, приближается в уродливой, комом сидящей на голове коричневой кепке. И ничего не сделаешь – рот словно изолентой заклеен, а в руках нет силы. Тысячи иголок колют тело, и зеленый свет извивается северным сиянием на снегу.

Отец оглядывается – глаза веселые и хмельные, и сталкивается с человеком, ждущим встречи тут на углу последние двадцать лет. Человек кричит и замахивается на отца кулаком. Дэну так стыдно за отца, что слезы снова, как и тогда, бегут по лицу, затекают под рубашку, холодят. Сутулая спина человека в кепке пропадает в толпе, а потом Дэн выпадает из реальности, как и тогда. И все меняется.

Рука отца стала огромной, будто ее накачали велосипедным насосом, а здание, у которого они стояли, выросло до облаков, пронзило их и унесло зеленую вывеску «Сбербанк» к самой луне. На онемевших руках Дэна защелкали зеленые искры, но то уже не были руки ребенка: этот шрам на запястье ему еще предстоит получить, кольца, серебряный браслет с хохочущим черепом – все это из будущего.

Дэн поднял взгляд на здание. Оно превратилось в черную башню, раскачивающуюся с жутким скрипом в воронке торнадо. В узких, как бойницы, окнах, в бледном мертвенном свете, шипя, извивались миллионы змей. Воздух наполнился болотной вонью, и пространство пронзили зеленые линии, образуя дрожащую решетку, а потом все исчезло в багровой вспышке.

Из темноты возникло лицо медсестры. Сонные глаза смотрели мимо. Из ее рта выпали два вялых равнодушных слова.

Он умер.

Завыла мать, ноги ее подкосились, и она опустилась на кафель.

Тогда Дэн второй раз вывалился из обыденности. Мир перед глазами лопнул, зеленые искры пробежали по рвущейся материи, и Дэн, не сходя с места, унесся вопящим комком энергии, сгустком боли в безграничное неведомое. Секундная стрелка квадратных часов в коридоре реанимации с оглушительным щелчком сдвинулась на одно деление в будущее и застыла, подрагивая. Время тут не работало.

Умер. Она ведь так сказала? Дэну стало трудно дышать, больно думать. Хотелось вопить и крушить все вокруг. Он посмотрел вниз на маму и захлебнулся жалостью. Ей-то сейчас каково?

За покрытым голубой краской стеклом на операционном столе лежал отец. В зеленом свете его лицо казалось вылепленным из воска. Оно было спокойным, словно отец разом получил ответы на все вопросы. Дэн теперь видел все. Взгляд мог проникать за самые толстые двери, минуя замки и засовы. Его переполняла неведомая сила.

В газетах это назовут необычным погодным явлением, локальным ураганом при общей метеостабильности, который буквально снес, вырывая с корнями, небольшой сосновый лес недалеко от Новосибирска. А у Дэна появился тонкий белый шрам на запястье. Многие потом будут думать, что это отметина после неудачной попытки самоубийства, а он будет говорить всем, что поранился, когда ударил кулаком в настенные часы – не мог больше выносить рыданий матери.

Мозг запер эти воспоминания, ограничил к ним доступ. Слишком больно. Невыносимо страшно. С годами память о зеленом свете потускнела, и Дэн уже не мог различить тонкую грань между реальностью и бредовым сном, который остался тлеть на подкорке. Глубоко внутри, под тяжелым замком он спрятал ужас и понимание, что с ним не все в порядке.

Скала, придавившая его, исчезла, Дэн вздохнул и открыл глаза.

– Он очнулся!

Зеленый туман развеялся, он смог различить лица друзей, столпившихся над ним, и улыбнулся.

– Еще и лыбится! – Андрюха пощелкал пальцами перед лицом: – Ты в порядке? Встать сможешь?

– Угу, – выдавил Дэн. Язык еле шевелился во рту, как кусок дешевой колбасы, скользкой и невкусной.

Ему помогли подняться и посадили на табурет под плакатом группы «Линард Скинард», на котором музыканты стояли, охваченные пламенем.

– На-ка вот, – дядя Боря накапал что-то из стеклянного пузырька на кусочек сахара и протянул ему. В воздухе разнесся знакомый запах – так пахло в комнате его бабушки. – Подержи во рту, пока не рассосется. Должно полегчать.

Через пару минут и вправду стало лучше. Онемение потихоньку проходило, но пришла головная боль. Такая сильная, что Дэн поморщился.

– Я что, головой стукнулся, когда падал? – спросил он.

– Да нет вроде, – ответил Лёха, – ты так ловко сложился, даже гитара не пострадала.

– Тебе, это… к врачу сходить надо, – сказал Санька.

– Все на сегодня тогда? – предложил Лёха. Было заметно, что мысленно он уже в другом месте. Наверняка с какой-нибудь смазливой девчонкой.

А как же песня? Надо закончить запись, чтобы начать ее продвигать. Их ждал успех, а Дэн совсем расхлябался.

– Не переживайте, пацаны! Я первый дубль записал, – успокоил всех дядя Боря. – Как по мне, идеально сыграли. Почищу кое-где, может, из второй записи что добавлю, вот и демо готово. – Он поднял руку в шутливом салюте. – Ладно, если что, я в операторской.

Если что – значит, нужно занести деньги за запись. Дэн встал с табурета, жестом показав, что справится сам, и прошелся по студии, разминая ноги. Он в порядке. Почти. Медленно, будто делая это впервые, Дэн сложил гитару и примочки в футляр. Руки плохо слушались, рот был полон слюны, приходилось то и дело сглатывать. Зеленая решетка все еще стояла перед глазами, низ живота холодил ужас. Он на секунду зажмурился, отгоняя наваждение.

– Я отвезу тебя до дома, – предложил Лёха.

Из всех участников группы только у него была машина, дряхлый «Форд-Фокус». Обычно он довозил всех до метро.

– Ладно, – кивнул Дэн, – зайду пока к дяде Боре.

Дядя Боря лежал на диванчике и смотрел футбол на экране крошечного телевизора. В комнате пахло бражкой и заношенной одеждой.

– Кто играет? – спросил Дэн. Он не любил футбол, но поддержать разговор о нем мог. Частенько это помогало в делах.

– Нарезку с чемпионатов Европы смотрю.

– Понятно.

– Ну как ты? – спросил дядя Боря. – Лучше?

Дэн кивнул.

– Вот деньги, – он достал бумажник и отсчитал несколько купюр.

– До дома доберешься?

– Лёха довезет.

– Ну, давай тогда!

Дэн вышел в коридор. Контраст между стильным убранством студии и другими помещениями бывшего автозавода «Москвич» был так велик, что Дэн каждый раз поражался, хоть и бывал здесь дважды в неделю уже больше трех лет. Облупленная краска на стенах, разбитые полы, клочьями свисающая с потолка побелка вперемешку с паутиной – это любого повергнет в шок. Сколько еще в Москве таких заброшенных мест под защитой сонных охранников в пыльных конторках? И не сосчитать.

Дэн всегда старался уйти отсюда как можно скорее, но сегодня в его шаге не было обычной упругости. Казалось, прошла вечность, прежде чем он спустился на первый этаж. Солнце с трудом просачивалось сквозь мутные витрины. Дэн прошел через вертушку, не глядя на охранника, и вышел из проходной. Дверь за ним захлопнулась с таким грохотом, что спугнула стайку голубей, копошившихся на лысом газоне.

А на улице цвела весна. Главное, что нужно помнить про это время года, – не стоит злиться на временные неудобства. Надо лишь пережить пару переходных недель, пока сходит снег, обнажая всю накопившуюся грязь, пока все течет мутными реками по улицам, капает с балконов, чавкает под ногами и когда не хочется думать, по какой дряни ты только что прошел.

Машина была припаркована прямо у крыльца завода, при этом бампер завис над первыми двумя ступеньками. Мотор «форда» бодро почихивал, салон был полон музыкантами, и это наводило на мысли о гастрольном туре.

Дэн подошел к водительской двери и только хотел постучаться в окно, чтобы попросить открыть багажник, как Лёха выскочил из машины и вырвал из рук гитарный кофр.

– Ты садись, я сам…

– Значит, нужно грохнуться в обморок, чтобы к тебе проявили уважение как к старшему товарищу? – с казал Дэн, садясь на любезно оставленное для него переднее место. – Я это запомню.

Сквозь запах пота и бензина в салоне пробивался нежный аромат духов. Неожиданно свежий и отчетливо знакомый, он тут же исчез, словно и не было. Или Дэну только показалось?

Он откинул голову на подголовник. Хлопнула крышка багажника, ввалился Лёха и обратился к сидящим сзади:

– В салоне не курить, на борту раненый.

Машина взревела, резво сдав назад, прокатилась широкой дугой по парковке и рванула к Волгоградскому проспекту.

Глава 2

До метро домчались меньше чем за минуту. Андрюху и Саню сзади синхронно мотало, как бобслеистов на трассе. Лёха был дерзким, но не очень уверенным водителем. Дэну все время хотелось топнуть по несуществующим тормозам, а руки сами собой искали, за что зацепиться.

– Здесь останови! – крикнул Андрюха.

Лёха вырулил на обочину, не доезжая до входа в метро. «Форд» на холостых оборотах ревел, как ракета на старте, приборная доска мелко дрожала. Музыканты быстро вытащили вещи из багажника. Наклейки на большом черном кейсе с бас-гитарой красноречиво говорили, что хозяин – любитель тяжелого рока. Саня и сам выглядел устрашающе. Тем более удивительным показался контраст его внешности с кроткой улыбкой, когда он помахал на прощанье рукой и зашагал к метро. При каждом его шаге, огромном, словно он переступал через пропасть, кейс наклонялся вниз и возвращался назад, как маятник, едва не соприкасаясь с асфальтом. Андрюха катил за собой тележку с тарелками и барабаном в черном пыльном чехле, колеса весело скрипели.

Лёха посигналил и вывернул на дорогу. Машина, чихнув мотором, понеслась вперед.

Без ребят в салоне стало легче дышать, и Дэн снова почувствовал знакомый аромат духов. Он качнулся в воздухе, только обозначив свое присутствие, появился и пропал – так быстро, что Дэн снова не смог вспомнить, откуда его знает.

– Ну, ты как, брат? – спросил Лёха, облизнув пухлые губы.

– Голова раскалывается.

Дэну не хотелось общаться. Он смотрел на Лёхин профиль, на густые брови и непропорционально маленькие розовые уши, на то, как он крутит руль, и не мог понять, почему злится.

– Слушай, Дэн, – сказал Лёха, – ты все же красавчик, знаешь это? – Перестроился на соседнюю полосу, покачал головой. – Но тебе нужно больше в себя верить. Пойми! Деньги – это, конечно, сила, но талант, я считаю, все равно дорогу пробьет.

– Ты о чем вообще?

Дэну сейчас даже Лёхин голос не нравился. Сильнее головной боли было только раздражение. Из-за того, как безалаберно он водит, из-за этих его вечно влажных губ.

– Понятно, что без бабла никуда, – продолжал Лёха, сосредоточенно глядя на дорогу. – Вот ты вкалываешь, у тебя ведь единственного в группе стабильный доход. За все платишь, даже нас не спрашивая, – он почесал за ухом. – Что тут скажешь? Ты крут, бро!

– Это просто мой шанс, вот и все. Раскрутить проект и мои песни, – Дэн поморщился. Едва он повысил тон, чуть разволновался, как его словно обухом топора по голове ударили. Снова зеленая пелена всколыхнулась перед глазами.

– Это понятно, никто и не спорит, – с казал Лёха. – Я к тому, что ты всегда можешь на меня рассчитывать. В плане музыки, аранжировок, – он вздохнул, сопя носом, как обиженный ребенок. – Может, у меня и нет таких крутых идей, как у тебя… Зато я неплохо играю. Да?

– Еще бы! Ты супергитарист, – Дэн не лукавил, это была чистейшая правда. – Если бы не твой гитарный рифф, песни бы просто не было.

Лёха кивнул.

– Слушай, Дэн, – с казал он – твои гениальные тексты и моя соло-гитара – мы войдем в историю, чувак!

– Посмотрим, – сказал Дэн, закрывая глаза. Такая перспектива его устраивала.

Минут пять они ехали в полной тишине. Дэн словно оказался в старой детской игрушке – в пластиковой машинке с приклеенным к днищу магнитом, бегущей по бесконечному кругу. Проехали под мостом, мимо пронеслось раскидистое дерево, промчалась «мазда» с тонированными стеклами, покрякивая, как утка.

– Помнишь, я рассказывал про одного знакомого продюсера?

Дэн вздрогнул.

– Он ждет от меня материал… От нас, – поправился Лёха. – Я ему уже кое-что с репетиций показывал.

Волна неприязни снова поднялась в Дэне, стремительно, как шапка пены в бокале с пивом. Небо сквозь солнцезащитную наклейку на лобовом стекле походило на заставку из постапокалиптической компьютерной игры. Сиренево-дымчатые мохнатые облака летели на них как предупреждение, как какой-то знак.

– Жду не дождусь теперь, – с казал Лёха и ткнул Дэна в бок. – Как только дядя Боря даст демку, сразу пошлю ему. Если ты, конечно, не против…

– Что еще за продюсер?

– Да ты не знаешь, я с прошлой группой в его в студии писался.

Они съехали с третьего транспортного кольца и вклинились в плотный поток. Лёха постоянно перестраивался, то резко разгоняясь, то так же резко тормозя.

– Я вас познакомлю, – сказал он. – Говорю тебе, чувак, я вижу золото в этой песне. Играю партию, а перед глазами прыгают фанатки, – Лёха начал заводиться, мотор завыл, повышая обороты. – Подпеваю в припеве и слышу рев трибун «Олимпийского» или, чем черт не шутит, стадиона «Уэмбли».

Только прикинь! Please welcome! The one, the only – Atoll Bikini! И толпа ревет! Я прям кончаю, – он ударил по рулю, машина вильнула, завизжав шинами. – Подпишем контракт на запись альбома, потом клип в ротацию… MTV, VH1, «Радио Максимум», все дела!

Лёха вслух проживал будущее, вцепившись мертвой хваткой в руль. Жал на газ, кидая восторженные взгляды на Дэна и смешно шевелил бровями.

– Поедем в тур, брат! Москва – Осло – Хельсинки – Гамбург – Берлин – Париж – Лондон!

– Эй, Лёха, остынь! – прикрикнул Дэн. – Таким макаром до гастролей нам не дожить.

– Я тебе точно говорю, будет прорыв, – Лёха улыбнулся и сбавил обороты. Визг машины перешел в тихое урчание. – Мы их всех порвем, вот увидишь!

– Порвем, конечно, а пока расслабься лучше, подыши.

– Всегда завожусь, когда об этом думаю, – Лёха виновато пожал плечами. – Играть на гитаре – это все, что я могу, пойми. В остальном я полный лузер. У тебя хоть профессия есть, не пропадешь. А мне что делать, если с музыкой не получится? В «Муз-торге» китайские гитары лохам впаривать или давать занятия игры на гитаре неудачникам за копейки?

Ленинский проспект, лицо советского градостроительства, встретил их ровным гулом машин в широком пазу между рядами домов-брусочков. В сторону области проспект был свободным.

Слева пронесся Гагарин, устремленный в тучи. Нижняя часть его, от пояса и до постамента, показалась Дэну возмутительно непроработанной, особенно по сравнению с руками-крыльями. Погода быстро менялась. Грядущее ненастье чувствовалось каждой клеточкой тела.

– Метров через сто будет торговый центр, после не разгоняйся, – сказал Дэн.

– Знаю, – махнул рукой Лёха. – Я ж тебя подвозил уже. Забыл?

Дэн не смог вспомнить, как ни старался. Может, прошлой зимой после концерта в Швайне? Вроде нет, он тогда на такси домой приехал.

По красивой плавной дуге Лёха въехал во дворы и, разбрызгивая жидкую грязь, подъехал к дому-свечке.

– Приехали! – сказал, заглушив двигатель. – Ты как?

– Лучше не бывает.

Дэн потянул ручку, толкнул плечом дверь и вылез из машины. Похрустел шеей, потянулся. Все тело ныло, будто он целый день разгружал вагоны с углем. Лёха тоже вышел. Закурил. Облако дыма поплыло над головами, дернулось под напором ветра и, скользнув по стене, растворилось в серой выси.

Дэн вытащил кофр с гитарой и закрыл багажник.

– Ну, давай, – он кивнул Лёхе и, не протянув руки, пошел к двери.

Лёха проводил его взглядом, глубоко затянулся и выбросил бычок в бурый от грязи и мусора палисадник.

Глава 3

За окном уже стемнело, когда в дверь позвонили. Слава богу, это Крис – только она звонит так, будто извещает о ядерной атаке. Еще и стучит. Крис из тех девушек, которые выбивают закрытые двери ногой.

Она влетела как ураган. Быстро поцеловала и сунула в руки пухлый бумажный пакет. Скинула в угол один «мартенс», взялась развязывать шнурки на другом ботинке, но махнула рукой, и, прыгая на одной ноге, ускакала в туалет.

– Я только с репетиции и сразу к тебе. Соскучилась жутко! – крикнула Крис из-за двери. – Ты как?

– Нормально, – ответил Дэн, шурша пакетом.

Внутри лежала большая коробка с салатом и пирожки. Воздух наполнился запахами еды.

– Есть хочу, умираю! – крикнула Крис из ванной комнаты.

За ужином Дэн рассказал про обморок на репетиции. Хотел посмешить, но Крис огорчилась.

– Ты что, умереть хочешь? – отхлебнула пива, фыркнула и припечатала бокал к столу с такой силой, что в шкафу зазвенели стекла.

– Да ладно, – махнул рукой Дэн, – устал немного, вот и все.

Отзвуки той дневной головной боли все еще напоминали о себе, а вот страх ушел. Дэн обрадовался приходу Крис. В последнее время это случалось не так часто, как хотелось бы.

– Почему ты не хочешь понять? – не сдавалась Крис. – Это же серьезные симптомы! Ты что – Наташа Ростова в обмороки падать? А если инсульт?

Дэн снова махнул рукой:

– Вообще уже жалею, что рассказал.

– Ты должен все-все мне говорить, – сказала Крис и надула губки. Она еще сердилась, но ей уже начало надоедать. Крис меняла настроение, как хамелеон цвета.

– Вообще-то, мило, что ты волнуешься за меня, – с казал Дэн.

– А как иначе? Ведь я люблю тебя, придурок.

Он отодвинулся от стола, раскрыл руки в объятьях:

– Иди ко мне.

Крис запрыгнула к нему на колени и прижалась к груди. Такая крохотная, почти невесомая. От нее пахло полевыми цветами и апельсинами.

– Дай-ка поцелую эти глазки, – прошептала Крис. – Сначала правый. Мой любимый, синий, – о на потянулась губами, – а потом левый, карий.

Откуда в ней столько нежности сегодня?

– Ох, как же я люблю тебя, Дэн!

Она легонько куснула его за нижнюю губу. Он ответил долгим поцелуем. Пока ссоры заканчиваются любовью, в отношениях еще не все потеряно. Дэн чувствовал кожей, как быстро стучит ее сердце. Ее дреды пахли табаком, а шея весной. Не отрываясь от ее губ, Дэн поднял Крис и унес ее в ночь. Глаза их были закрыты, и не существовало на свете людей ближе.

***

Понедельник разорвал сон противным пиликаньем будильника, и Дэн обрадовался, увидев Крис рядом. Она вносила в жизнь подобие уюта и теплоты, пусть и не стала настоящей хозяйкой в доме. Она не любила да и не умела готовить, зато у нее замечательно получалось заказывать на дом пиццу и китайскую еду в коробочках. Она платила сама, с негодованием отвергая его деньги. Отец Крис владел промышленной недвижимостью в Подольске, и на это жила вся их большая, но не очень дружная семья. Крис не проработала ни единого дня в жизни, если не считать концертов ее группы, зато деньги у нее водились всегда, и она с ними без сожаления расставалась.

У Дэна оставалось несколько минут в запасе, и он смотрел, как она спит, подложив кулак под голову. Во сне Крис хмурилась, будто решала там, за гранью реальности, важные дела.

«Крис и важные дела!» – Дэн улыбнулся.

Вчера она не смыла макияж, и нечто черное, не то тушь для ресниц, не то подводка для глаз, размазалось по лицу и подушке, отчего теперь Крис походила на порноактрису. Дэн не удержался, прыснул.

– Чего ржешь? – спросила Крис глухим от сна голосом. – Если надо мной – убью.

Дэн не выдержал и захохотал. Уж очень смешно она говорила, не меняя выражения лица и с закрытыми глазами. Даже губами не шевелила. Словно механическая кукла.

– Точно убью, спать не мешай…

Дэн поцеловал ее в щеку и вылез из кровати. Зашлепал босыми ногами по полу. Быстро собрался

– Я пошел. Хорошего дня, Крис!

– Пока… – донесся из комнаты сонный голос.

Дэн застыл на секунду на лестничной площадке у двери. Подумал – а может, ну его на фиг? Вернуться домой, раздеться и нырнуть под одеяло? Пока душа мечтала, мозг все решил. Он отдал приказ мышцам, и пальцы отпустили дверь. Та закрылась, щелкнув английским замком. Значит, не сегодня.

Рабочий день, как и предполагалось, получился сложным, нервным, но прошел так быстро, что Дэн удивился, заметив, что люди в офисе начали собираться. Посмотрел в окно. Когда успело стемнеть? Он сегодня снова не видел солнца. Вышел из дому затемно, и возвращаться домой придется в сумерках. В сердце кольнуло сожаление. Очередная весна проходит мимо.

О вчерашнем обмороке он и не вспоминал, будто ничего не случилось. Голова не болела, он чувствовал себя превосходно. Дела на работе двигались, продажи росли, как и его авторитет среди сослуживцев и руководителей фирмы. Пять салонов из десяти перевыполнили планы за месяц, в этом была и его, директора по маркетингу, заслуга. Рекламный бюджет отбивался, а участие в главной мебельной выставке в Экспоцентре можно было назвать триумфальным. Но и вкалывать приходилось как никогда. Каждый рубль, вложенный в его зарплату, приходилось отрабатывать.

Дэн любил свою работу, но понимал: такой режим рано или поздно приведет его либо в дурдом, либо в могилу. Похоже, что мирное сосуществование дельца и творца в нем подходило к концу. Одна из личностей должна была уступить, не хватало лишь крохотного движения материи во вселенной, чтобы окончательно разрешить спор. Работа в офисе оплачивала счета, в том числе и хобби, но Дэн мечтал поменять все местами, чтобы заниматься только музыкой. Сочинять песни и петь их людям. Ведь именно этого он и хотел с самого детства.

По дороге домой Дэн думал о новой песне. Первый куплет был готов, но дальше дело застопорилось. Мелодия звучала в его голове так ясно, он даже удивился, что никто, кроме него, ее не слышит. Старенький троллейбус качало, будто рыбацкий баркас в шторм, в Дэна кидало людьми, как брызгами, а он сочинял лучшую музыку своей жизни.

Мелодия звучала в нем и тогда, когда он шел к дому в потоке людей, придавленных тенью торгового центра. Он топал по тротуару, через каждые пятьдесят метров влетая в желтые орбиты света уличных фонарей, мимо выросших как грибы после дождя «Пятерочек» и «Магнолий», и вдыхал запахи, словно щенок в первую весну, жадно и со смутным предвкушением чего-то удивительного.

В его окнах горел свет – значит, Крис дома. От этого стало еще радостнее, и последние метров пятьдесят он пробежал, так не терпелось ее увидеть. Дэн набрал код на домофоне и поднялся на седьмой этаж.

– Ты бежал, что ли? – спросила Крис, когда он ввалился в квартиру.

– Ага, не смог удержаться, побежал, едва почувствовал запах пиццы из нашего окна.

– С ума сошел? Бегать в твоем состоянии?

– В каком еще состоянии? – удивился Дэн.

– Вчера в обморок падал, а сегодня решил марафонцем заделаться?

Крис стащила с него куртку и бросила на обувной ящик в углу. Повела за руку в зал, как маленького, усадила на стул и села напротив с видом, который не предвещал ничего хорошего.

– Я все решила.

– А ботинки? – запоздало запротестовал Дэн.

– Они тебе идут, – с казала Крис, – да и потом, на улице чище будет, чем у тебя тут.

Это его покоробило. Она сказала – «у тебя», а не «у нас».

– Я потом полы помою, не переживай. Сейчас о главном, – Крис положила руку ему на колено. Заглянула в глаза.

Дэну стало не по себе. Он даже подумал, что Крис решила его бросить.

– Тебе надо обследоваться, – сказала Крис тоном конферансье, объявляющего номер, которого все ждали. – Но беспокоиться не о чем, – добавила она, заметив, как он дернулся, словно от удара электрическим током. – Я обо всем договорилась. Помнишь, я рассказывала об однокласснике моей сестры? Ну же? – Крис вопросительно приподняла правую бровь. – Хирургом работает в Бурденко? Александр Алексеевич?

Дэн не помнил. Учитывая, сколько всего она успевала ему наговорить за один день и как много ненужной и бессмысленной информации она донесла до него за все время их знакомства, отдельным фактам просто не хватало места в голове. Для того чтобы внимать этому потоку, надо было обладать интеллектом восьмиклассницы и памятью суперкомпьютера.

Тем не менее он утвердительно кивнул.

– Так вот, я ему позвонила и договорилась на завтра. Представляешь? Это в центре. На Маяковке. Тебе там сделают томографию головного мозга.

– Чего?

– Томографию, – повторила она по слогам, – и будет видно, отчего эти онемения и обмороки, – Крис подалась к нему всем телом. И без того большие ее глаза теперь висели над ним как две голубые инопланетные тарелки. Колечко в ее носу качнулось, и это выглядело одновременно забавно и пугающе.

– А вдруг у тебя опухоль в мозгу? – прошептала она.

Так далеко в мыслях Дэн еще не заходил. Теперь, глядя в ее глаза, он с ужасом понял, что это возможно. Черт, очень даже возможно! Налицо все классические симптомы опухоли или аневризмы. Последнее, конечно, предпочтительнее. В один миг – бах! Но, черт, он совсем не готов к такому варианту. Дэн представил себя на больничной койке, опутанного проводами и пластиковыми трубками, осунувшегося, с землистым цветом лица, с кругами под испуганными глазами, еще и лысого, как коленка мисс Мира.

– А знаешь, что самое классное? – с просила Крис, наклонившись еще ближе. Колечко снова качнулось. Она улыбалась так, будто прячет в рукаве целых пять козырных тузов.

– Понятия не имею, что здесь вообще может быть классного? – ответил Дэн. Вся эта сцена его утомила. Ему хотелось переодеться и поесть. И не думать. Опухоль в тридцать один год? Когда в жизни только начинается все самое интересное?

Крис посмотрела на него, как на капризного ребенка:

– С тебя даже денег не возьмут, представляешь?

– Ну, круто.

– Знаешь, сколько стоит у них эта процедура? Мы же говорим о Бурденко, Денис!

– …Бурденко, Денис, – повторил он за ней пискляво.

– Ты еще и паясничаешь? – спросила она, стремительно уменьшаясь в размерах и надувая по пути губки. – Я же для тебя старалась.

Хуже нет, когда она обижается. Будет дуться весь день, намеренно, театрально, не покидая его из виду, чтобы знал, из-за кого она страдает. Упустишь момент перехода границы спора в обиду – пиши пропало, никакие извинения не помогут. Хоть павлином вокруг ходи, распуская хвост и пытаясь загладить вину, прощения не будет. Пока она вволю не отдуется, не исплачется и не наобижается, лучше не подходить. Наказание – быть рядом, впитывать вину, стоять без зонтика под ливнем упреков и молчаливого порицания. Терпеть и ждать, пока тучи не разойдутся. Обычно на это уходило два часа, иногда три дня, а однажды она дулась неделю.

– Ну, ладно тебе, – он обнял ее мгновенно ставшие каменными плечи и чмокнул в колечко в носу. – С делаем мы эту томографию. Не проблема, – он поцеловал ее еще, на этот раз в губы, и камень поддался. Крис ответила на его поцелуй. Дэн оторвался на секунду и прошептал: – Все равно я давно хотел провериться…

Спустя полчаса они ели пиццу за большим полированным столом в гостиной, запивая ледяной колой, и вполглаза смотрели глупую голливудскую комедию на экране ноутбука. Все же им было хорошо вместе. Большую часть времени. Случалось всякое, но в такие моменты, особенно после легких ссор, они сливались в единое целое.

Глава 4

Дэн не хотел ехать. По дороге он представлял, как на работе народ травит анекдоты в курилке и как приятен первый глоток кофе за рабочим компьютером. От этих мыслей стало совсем невесело.

Они поднялись по эскалатору наверх, к низкому небу, камням и бетону, и Дэн оглянулся в сторону Маяковской площади. Он думал, они выйдут там, у белокаменных букв «П», к перекладинам которых крепились качели. Ему казалось, что, если он их увидит, станет легче, не так муторно, словно качели – это амулеты, дающие силу. Но все, что было позади, – пожирающая сама себя серая линия домов с одной стороны и мрачный бетонный забор с другой.

– Нам туда, – дернула его за рукав Крис и потащила по одной из Тверских-Ямских, в которых Дэн ни черта не понимал. Небо давило свинцовыми белилами облаков, обещавшими скорый дождь. Не потому ли Дэну хотелось спать? Они прошли пару кварталов по узкому тротуару с обломанными зубами бордюров, и ступили в тень бело-красного здания в стиле «Лего».

Внутри пахло аптекой и мокрыми пальто. Камень, интегрированный в пластик, звездные отражения потолочных светильников в надраенных плитках пола, шум голосов – все напоминало четырехзвездочный турецкий отель. Тот же пыль-в-глаза-пускательный размах.

– Посиди пока, – с казала Крис. – Я Александру Алексеевичу позвоню.

Дэн сел на круговой диванчик, свернувшийся серым котиком вокруг колонны. Хотел опереться спиной, но впечатался поясницей в металлический поручень. Это, значит, чтобы побелку не пачкали. Предусмотрительно.

Именно сейчас в голове Дэна словно зажглась лампочка. Для Крис вся эта ее забота – не что иное, как прогулка в музей или поездка с друзьями на выходные в контактный зоопарк, енотов потискать. Развлечение. Тогда кто он для нее? Временное прибежище? Енот в кожаных штанах?

Дэн оперся локтями в колени, лицо само собой опустилось в ладони. Не думать ни о чем. Все это ерунда, глупые мысли. Он излишне драматизирует. Тепло рук подействовало успокаивающе. Когда Крис вернулась, Дэн был в норме.

– Спустится через пару минут, – сказала она, положив руку ему на плечо. – Ты как?

– В порядке, – ответил он и потерся щекой о ее ладонь. – Думал о тебе.

А Крис посмотрела сквозь и мимо, зрачки ее расширились одним плавным движением, как лепестки диафрагмы в объективе. Дэн оглянулся.

По крутой лестнице с блестящими металлическими перилами спускался невысокого роста человек в темно-синей робе хирурга. Ноги его мягко пружинили в ярко-зеленых дырчатых сандалиях. На круглом лице блуждала ни к чему не обязывающая улыбка, взгляд сканировал пространство, отскакивая резиновым мячиком от голов. Глаза, нос и рот хирурга были маленькими и аккуратными, казалось, что они когда-то стремились к центру, но, достигнув максимальной точки, оттолкнулись, поплыли назад и застыли в совершенно неподобающих местах.

«Какая интересная физиономия», – подумал Дэн.

– Вон и он! – воскликнула Крис.

Они пошли навстречу, и хирург их заметил. Вернее, он увидел Крис – глаза его загорелись, лицо расплылось в улыбке.

«Одноклассник сестры? – кольнуло у Дэна под сердцем. Он удивился: – Неужели я ревную?»

– Кристиночка! – неожиданно глубоким басом воскликнул хирург, разводя руки для объятий.

– Саша! – взвизгнула Крис так громко, что со всех сторон на них посыпались любопытные взгляды.

Саша ловко выкрутился из щекотливой ситуации, пожав Крис руку. Заметил начинающуюся у костяшек пальцев яркую мешанину татуировок и удивленно хмыкнул.

– Ты у нас теперь панк? – спросил он, оглядывая Крис с ног до головы.

А выглядела она и вправду колоритно, не зря на нее все пялятся. Представьте хрупкую еврейскую девочку. Добавьте голубые глазищи в пол-лица, густо подведенные черным, пирсинг в носу и дреды. Это еще не все. Руки у нее от пальцев до плеч в ярких цветных татуировках, в так называемой классике – морячки, девчонки в стиле пин-ап и все в этом духе. Высокие шнурованные ботинки «Доктор Мартенс» на тяжеленной платформе, а над ними – сетчатые колготки с дырками на икрах и бедрах, короткая кожаная юбка колокольчиком и косуха с кучей металлических цацек. Можно целый день разглядывать.

– Это Денис, – представила Дэна Крис. – А это Саша.

– Александр Алексеевич, – машинально поправил ее Саша и тут же добавил: – Но для вас я Саша.

Они обменялись рукопожатием. Серебряный перстень хирурга так сильно впился в ладонь, что Дэн еле сдержался, чтобы не выругаться. Здоровый мужик этот Саша, хоть по виду и не скажешь.

– А ты, наверное, металлист?

Дэн пожал плечами.

– Ладно, не обижайся, – сказал Саша. – Шучу я.

В долю секунды он превратился обратно в хирурга одной из лучших клиник страны. Лицо стало серьезным, тон холодным:

– Теперь к делу. Сам я – нейрохирург. Ко мне вам пока нет нужды соваться, – он улыбнулся краешками губ. – Я отведу вас наверх в отделение лучевой диагностики. К врачу Буровой Татьяне Ивановне. Сделаете там магнитно-резонансную томографию, ну а дальше, как говорится, фото покажет, – он улыбнулся, весьма довольный собой. На секунду стал снова Сашей, своим в доску парнем. – Пошли?

Они поднялись по лестнице в нужное отделение. Широкий белый коридор убегал вдаль, заканчиваясь распашными дверями. Два ряда круглых светильников, утопленных в потолке, отражались яркими всполохами в сером линолеуме. По обе стороны коридора зеленели двери. Возле одной из них на скамейках с дырчатыми спинками сидели в ожидании люди. Саша показал на свободные места. Они сели.

– Напомни свою фамилию?

– Цветков. Денис Николаевич. Восемьдесят шестого года рождения.

Саша подмигнул и зашел в кабинет. Через пару минут вышел, присел на край скамейки рядом с Крис.

– Надо немного подождать, – он кивнул Дэну. – Очень, – Саша прижал руку к груди и шутливо склонил голову перед Крис, – очень был рад повидаться!

– Спасибо тебе огромное, Санечка!

Он кивнул, с чувством пожал им руки и ушел, поскрипывая кроксами. Вот только что был и тут же исчез за одной из дверей.

Крис положила голову Дэну на плечо и вздохнула. Не горестно, но так по-взрослому, чем опять напомнила свою мать. Они просидели в полудреме минут двадцать. За это время люди рядом даже не пошевелились. Казалось, они муляжи, посаженные для того, чтобы коридоры не выглядели слишком пустыми.

Никто не входил и не выходил. Когда Дэн окончательно оцепенел и, по ощущениям, сросся со скамейкой, дверь распахнулась и приятный женский голос произнес его фамилию. Очередь оживилась и забеспокоилась. Все начали озираться по сторонам, будто могли так опознать человека по фамилии Цветков.

– Кто Цветков? – недовольным голосом спросил мужик слева.

Дэн все же нашел в себе силы встать (не без помощи пребольно тычущей под ребра Крис) и под неодобрительными взглядами очередников вошел в кабинет. Если бы Дэн умел читать мысли, он услышал бы много неприятного в свой адрес. Но ему было пофиг.

– Сюда проходите, молодой человек.

Кабинет был залит солнцем, но воздух из большого открытого окна приятно холодил.

Он подошел к столу. На серебристой подставке возле монитора покачивался забавный маленький скелет. Женщина-врач в очках с тонкой металлической оправой подняла взгляд от бумаг. На вид лет сорок или пятьдесят. Она была хороша собой и знала это.

– Вы Цветков?

– Да.

– Садитесь.

Голос приятный, с легкой хрипотцой. «Интересно, она курит или простудилась?» – подумал Дэн, садясь. Стул тяжело вздохнул под ним, выпуская воздух из обивки, и врач улыбнулась, показав два ряда идеально белых зубов.

– Имя-отчество?

– Денис Николаевич.

Она наклонилась к нему через стол, опустив очки от переносицы на кончик носа. Посмотрела на него внимательно. Он на нее.

– Удивительно! – с казала врач. – Еще у кого-нибудь в вашей семье есть разные глаза?

– Насколько я в курсе, нет, – ответил Дэн.

– Ну да, – кивнула врач, – это редкое явление.

Он знал.

– Ладно, – сказала она, водрузив очки на место, – меня зовут Татьяна Ивановна, я ваш врач. Посмотрим, что у вас в голове. Вы готовы?

Дэн пожал плечами.

– Александр Алексеевич описал ваши симптомы – онемение языка и правой руки, обмороки, головные боли. Все так?

– В принципе, да, но… – Дэн хотел сказать, что обморок был всего один, и головная боль появилась только после него, и вообще-то он здоров, но не успел и слова вставить.

– Чудесно! – улыбнулась Татьяна Ивановна. – Скажите, пожалуйста, Александр Алексеевич вам родственником приходится?

Дэн хотел рассказать ей про Крис и ее сестру, но прикусил язык и просто кивнул.

– Ну и славно, – Татьяна Ивановна отложила ручку и поправила прическу. – Сейчас Катенька проводит вас в соседний кабинет, – она показала рукой куда-то за его спину. Дэн обернулся. Как мог он не заметить такую роскошную девицу? Катенька улыбнулась ему, подкручивая локон, выбившийся из-под белой шапочки. Ей шла медицинская форма.

Голос врача вернул его к действительности:

– Сейчас вам сделают магнитно-резонансную томографию мозга. Процедура простая и безболезненная. Длится около пятнадцати минут. Главное условие – не шевелиться во время сканирования, иначе изображение собьется, – она что-то записала в его карте. – Когда аппарат распечатает снимки, мы вместе с вами на них посмотрим, – врач ободряюще улыбнулась, снова показав свои идеальные зубы. – Да вы не волнуйтесь. Тут еще никто не умирал.

– Я и не волнуюсь, – ответил Дэн, но солгал.

***

Дэн вышел в коридор, махнул рукой Крис и последовал за Катенькой в соседний кабинет. Люди в очереди неодобрительно зашумели.

– Проходите, снимайте обувь и ложитесь на спину.

Посреди большой комнаты с веселыми салатовыми стенами стоял томограф – большой бублик с дыркой, куда заталкивают людей, чтобы хорошенько прожарить им мозг. В отличие от кабинета врача, где прохладный воздух благоухал духами, здесь стоял терпкий запах пластика и недавней влажной уборки.

– Украшения с ушей, носа, бровей, шеи, сережки, кольца, пирсинг, кулоны, цепи, браслеты, часы – все снимаем, – скороговоркой сказала Катенька и протянула поднос.

Он сел на кушетку и секунду помедлил. Пластик был твердый и прохладный. Под одобрительным взглядом Катеньки снял с левого уха серебряную серьгу, с шеи – шнурок с ковбойской защелкой в виде головы койота, а с пальцев три тонких серебряных колечка и два перстня.

– Вроде все.

– Хорошо. Теперь ложитесь на спину. – Катенька поставила поднос с украшениями на стол и, глядя, как он устраивается, сказала: – Процедура длится около пятнадцати минут и совершенно безболезненна. Во время сканирования оставайтесь в неподвижном состоянии. Некоторые пациенты могут испытывать боязнь замкнутого пространства. С вами такое случалось?

– Эмм, пожалуй, нет, – ответил Дэн, пялясь в потолок.

– Хорошо. Будет слышен шум и гудение, иногда очень громкое. А также стучащие звуки. Беспокоиться не о чем. Все это – часть процесса.

– Ясно.

– Мы с врачом будем в соседней комнате, – она показала на широкое застекленное окошко в стене. – Здесь двусторонняя связь, и, если что-то пойдет не так или вам станет плохо, говорите. Но, думаю, ничего не случится. Вы готовы?

– Да, – ответил Дэн.

– Тогда начинаем, – Катенька нажала на кнопку на приборной доске слева от дырки в бублике, и лежанка под ним поехала, а потом с тихим шипением остановилась внутри пластикового кокона. Несколько раз щелкнуло, затем донесся легкий шорох шагов. Мягко хлопнула дверь.

Он остался один. Несколько секунд ничего не происходило, потом машина загудела.

«Поехали», – подумал он.

Что-то дробно застучало внутри с такой силой, что Дэн вздрогнул: сломалась? Он запаниковал, но вспомнил, что Катенька его об этом предупреждала и успокоился. Гул машины переходил в свист, потом затихал. Что-то стучало, будто он находится в одиночной камере и с ним перестукиваются бывшие сокамерники. О чем только не думается в абсолютной изоляции! Реально начинает крышу сносить… Что там она говорила о боязни замкнутого пространства? Теперь Дэн знал, что это такое. Лоб его покрылся испариной, а пластиковые обводы сверху и по бокам начали давить, будто сдвигались.

«Сколько я уже тут? – думал он, изо всех сил стараясь не паниковать. – Минут пять? Полчаса? Или больше? А вдруг они обо мне забыли?» Смотреть на пластик надоело, и он прикрыл глаза. Бесконечную черноту прямо посредине разрезала узкая белая полоска. Ее пульсация совпадала с биением его сердца. По обе стороны плавали мутные капельки с нитевидными отростками, похожие на маленьких паучков. Было сложно на них сконцентрироваться, они все время перескакивали с места на место, исчезая на миг и неожиданно появляясь в новой области. Он перестал чувствовать ноги. Думал о них и, несмотря на запрет шевелиться, один раз попробовал напрячь передние мышцы бедра. Безрезультатно. Как будто ниже пояса ничего не было.

Тем временем полоса в его глазах померкла и отдалилась, неторопливо закручиваясь по спирали. Остались только паучки, но и они успокоились. Плавали кругами против часовой стрелки, иногда пропадая. Зачесался кончик носа, но он вспомнил, что шевелиться нельзя, и оставил руку на месте. Из темноты, как на фотобумаге при печати, проявлялось что-то знакомое. Он пока не мог разобрать, слишком неясными были детали, но сердце застучало.

– Ты куда машину поставил? – спросил кто-то, обрывая руками черноту в глазах Дэна, словно паутину. Из треснутой оконной рамы брызнули по комнате лучи солнца и золотыми монетами покатились мимо печки к ногам.

– Папа? – спросил Дэн.

– А ты кого ожидал увидеть? Бориса Ельцина? Или, может, Леонида Куравлева в роли Жоржа Милославского? – отец захохотал, как только он один и умел, звонко и заразительно, закидывая голову назад. Еще и притопнул. На ногах его были кирзовые сапоги, стоптанные и измазанные глиной. На коричневом крашеном полу остался грязный след. Нос защекотало от терпкого запаха «Беломора» и дачно-огородного пота. – Где машина, я тебя спрашиваю?

Дэн хотел сказать отцу, что давно продал их «ласточку» и что они с мамой скучают по нему, особенно мама. А главное, он понял: нужно узнать у отца, где он пропадал все эти годы. Дэн едва успеть открыть рот, как аппарат снова застучал, фигура отца помутнела и скрылась в серой пелене.

Дэн открыл глаза. Фу! Заснул, оказывается. Вроде не шевелился? Он поморгал и с силой зажмурился. Скорее бы все закончилось. Пот затек ему в глаза, и теперь их щипало. Нос зачесался еще сильнее. Ему осточертело лежать, надоела вся эта глупая затея, и Бурденко тоже. Будь у него послабее нервы и не знай он, что за дверью переживает за него Крис, давно бы уже встал и ушел, не оглядываясь. Но он терпел.

Казалось, прошло часа два, прежде чем аппарат, простучав напоследок особенно звонко, затих.

«Может, режим меняет?» – подумалось ему, хотя он изо всех сил молил, чтобы это был конец. Какое счастье – у слышать вполне обыденный щелчок входной двери и шорох шагов по линолеуму!

– Оставайтесь в лежачем положении, пока я не скажу, – с казала Катенька.

Никогда еще Дэн так сильно не радовался человеческому голосу. Он почувствовал движение и через несколько секунд выехал на свет.

– Как вы тут у меня? – спросила Катенька.

Он улыбнулся:

– Нормально…

Говорить было приятно, видеть живую душу на расстоянии вытянутой руки еще приятнее. Особенно такую симпатичную.

– Жуткая все же процедура… – сказал Дэн, почесывая нос.

– Все по-разному воспринимают, – она улыбнулась. – А вы молодец! Теперь вставайте, надевайте обувь и не забудьте, пожалуйста, ваши украшения.

Он проводил ее взглядом до двери, подошел к столу. На подносе в кучке серебра лежал квадратный листок бумаги. Мелким старательным почерком на нем был написан номер телефона. Под ним имя. Катя. Он улыбнулся и положил записку в задний карман джинсов. Неторопливо надел сережку, шнурок с головой койота, кольца и вышел в коридор.

– Ну наконец-то, – обрадовалась ему Крис. – Я извелась уже вся. Как прошло?

– Сначала тихо так гудит, потом бум-бум-бум! – сказал Дэн, садясь рядом. – Будто молотком по черепу. И полная тишина. Я даже не заметил, как уснул. И снова бум-бум-бум! – Дэн звонко стукнул кулаком в ладонь. – Чуть голову не разбил, так высоко подпрыгнул от неожиданности. Но я терпел!

– Ты мой герой!

– Думал, вот сидит там моя Крис, волнуется, – с интонацией театрального актера сказал Дэн. – Переживает, как он там, сокол ясный? Да я, Крис, с этой мыслью под танк брошусь, не то что в каком-то бублике пластмассовом четверть часа дрыхнуть, – он притянул ее за шею и поцеловал в губы.

– Пить хочешь? – спросила Крис, когда он ее отпустил.

– Давай, – Дэн жадно припал к бутылочке с водой.

Они посидели минут пятнадцать, лениво переговариваясь. Дэн немного побродил по коридору, чтобы размять ноги. После этого они прождали еще четверть часа. Потом в кабинет, оживленно переговариваясь, зашли два молодых врача. Один под два метра ростом и лысый, другой коротконогий, с аккуратной бородкой и со стетоскопом на груди. Вернулся Саша.

– Ну как вы? – спросил он, наклонившись с заговорщическим выражением на лице. – Заждались, небось?

– Что-то не так?

Крис внимательно посмотрела на Дэна, потом на Сашу. Кажется, и до нее стало доходить. Проблема.

– Вас скоро вызовут, – Саша оглянулся, словно ждал кого-то и спросил Крис: – Зайдешь с ним?

– А надо?

– Сама смотри, – он пожал плечами. – Я бы на твоем месте пошел. Поддержать, так сказать, друга.

– А что, есть повод?

Он махнул рукой:

– Ничего смертельного. Немного еще подождите, – Саша хлопнул Дэна по плечу и исчез в кабинете.

Через несколько минут в коридоре раздался кашель и пронзительное сморкание. С противоположной стороны коридора появился бородатый дед в длинном белом халате и медицинской шапочке. Шаркая лакированными туфлями с узкими носами, он шел по коридору с недовольным видом. Кто-то из сидящих в очереди прошептал: «Академик Петров!»

Это был эталонный академик. Именно так их описывают в книжках и показывают в кино. Дэн не удивился, когда тот, кашлянув напоследок, зашел в их кабинет.

– Черт, Крис! У меня, кажется, какая-то аномальная херня в голове. Смотри, они слетаются, как мухи сама знаешь на что.

У Крис задрожали губы.

– Эй, ты чего?

Крис зажмурилась и помотала головой. По щекам покатились слезы, оставляя две полоски угольного цвета.

– Он же сказал, ничего смертельного.

Дэн всегда терялся, когда Крис плакала. И сейчас не нашел лучшего, чем пошутить:

– Крис, врачи просто увидели на снимке, чем на самом деле у меня забита голова. Секс, наркотики и рок-н-ролл!

Крис фыркнула от смеха и вытерла слезы.

– Я просто представила, что тебя не будет рядом, и мне стало грустно, – заикаясь, сказала она и прерывисто вздохнула.

– Никуда я не денусь, дурочка.

Дэну было приятно, что она беспокоится. Но паника уже накрыла его с головой. Дураку понятно, что с ним что-то не так, раз столько врачей пришли посмотреть на снимок. Он пытался уговорить себя, что это простое совпадение. Может быть, у них по расписанию в это время производственное совещание. Но Дэн знал, дело в нем.

***

– Ну, что тут у вас? – с просил академик пронзительным дребезжащим голосом. Он был не в духе. Жевал губы и стучал пальцами по столу. Руки его были прекрасны, насколько прекрасными могут быть руки мужчины-хирурга. Длинные узловатые пальцы, ладонь как саперная лопатка. Лицо его тоже могло быть по-своему красивым, если бы не нос. Огромный и пористый, как губка, он делал все остальное незначительным и малоинтересным. Глубоко посаженные глаза и узкий рот, как у грустной цирковой обезьянки. Но самое печальное – подбородок академика (такие еще называют безвольными) почти отсутствовал. Отчасти этот недостаток, впрочем, компенсировался жиденькой бородой. И вообще, академик казался противным типом.

Но те, кто знал его ближе, ценили академика за ум и огромный опыт в области нейрохирургии. Стоило пообщаться с ним пару дней, и становилось понятно, что брюзжащий старик – лишь маска. За долгие годы работы и руководства он привык отпугивать ею дураков.

– Вот, – Александр Алексеевич передал ему снимок.

Академик взял его кончиками пальцев, глянул мельком и бросил на стол. Обвел всех взглядом и спросил:

– Кто лечащий врач?

– Я, Иван Иванович, – врач Бурова привстала.

– Понятно. Где карта больного?

– Катенька, принесите карту Цветкова!

Академик поморщился и подтянул галстук потуже, словно это могло защитить его от некомпетентности подчиненных.

– Вот, Иван Иванович!

Академик вынул из нагрудного кармана халата заляпанные очки и водрузил на нос. Пролистал карту, багровея с каждой страницей, бросил на стол, прямо на снимок, и рявкнул:

– Сколько можно говорить, чтобы все заполнялось грамотно? Где страховой полис?

– Иван Иванович… – попытался что-то сказать Саша. Он даже привстал, но академик осадил его движением руки.

– Постоянно об одном и том же талдычим! А вам хоть кол на голове теши! Взрослые же люди! – он кричал и вколачивал каждое значимое на его взгляд слово кулаком в стол. – А потом Центр лишают премий за такие вот фортели! Вы этого хотите?

Голос его заполнил все пространство, придавил скорбно молчащих врачей. Они знали, что нужно немного переждать. Буря кончится, и защебечут птицы. Или нет.

Академик обвел каждого взглядом, от которого всем хотелось спрятаться, но врачи знали, он любит прямоту. Так что они, как загипнотизированные коброй кролики, смотрели в красные от недосыпания глаза академика и жалели, что сегодня их смена.

– Иван Иванович, позвольте мне, – Саша сделал второй заход в надежде оправдать коллегу.

Академик махнул рукой.

– Этот пациент – мой родственник, – сказал Саша. – Мы все заполним, не нужно волноваться.

– Волноваться – моя работа, – с казал академик. – А ваша – вести пациентов как полагается. Если в таких мелочах у вас бардак, то что можно ожидать от серьезных задач? А? – он снова обвел присутствующих взглядом.

Кажется, буря стихала. Академик прокашлялся. Потом вздохнул и ослабил узел на галстуке:

– Татьяна Ивановна, доложите соображения по пациенту… – он заглянул в карточку. – Цветкову.

Врач Бурова взяла снимок и прикрепила к световой доске.

– Итак, сегодня к нам обратился пациент Цветков Денис Николаевич, восемьдесят шестого года рождения, с жалобами на онемение языка и правой руки, на затруднения с речью, обмороки и головные боли. Была произведена магнитно-резонансная томография головного мозга. Полученный снимок показал наличие в затылочной области постороннего предмета. При ближайшем рассмотрении нам удалось идентифицировать его как швейную иглу.

– Очень интересно, – вставил академик, потирая руки.

– Да. Надо отметить, – продолжила Татьяна Ивановна, – что томограф последнего поколения, который нам поставили в этом году на замену устаревшему, отлично справился с работой. И тут мне хочется поблагодарить руководство Центра в лице уважаемого Ивана Ивановича…

– Полно, полно, голубушка…

– Мы с коллегами, – она показала рукой на врачей за столом, – смогли рассмотреть у предмета даже ушко. Без всякого сомнения, можно утверждать, что это обычная швейная иголка.

– Чрезвычайно интересно, – с нова вставил академик. Он внимательно посмотрел на снимок и забарабанил пальцами по столу.

– Однако по сути жалоб пациента, – продолжила Татьяна Ивановна, – вынуждена констатировать, что данное инородное тело с ничтожно малой вероятностью может служить источником указанных ранее жалоб пациента Цветкова. Очевидно, что эта игла находится в организме продолжительное время и обросла тканью. Организм с ней уже справился и свыкся.

– Я согласен с лечащим врачом, – сказал академик, – это очень интересный, я не побоюсь сказать, уникальный случай. На моей практике это первый такой пациент, хотя о подобном я слышал. Не так давно в Китае у ребенка обнаружили иглы и успешно их удалили с помощью хирургического вмешательства. Считаю, нам необходимо всесторонне изучить этот случай. Ваши мысли, уважаемые коллеги?

– Позвольте мне, – поднял руку Саша.

– Пожалуйста, Александр Алексеевич.

– Я согласен с Татьяной Ивановной в том, что конкретно это инородное тело не может спровоцировать подобную симптоматику, хотя и полностью не снимал бы этого с повестки. Очевидно, что игла не мешает функционированию организма, не приносит болезненных ощущений и не представляет опасности для жизни пациента. Я, как нейрохирург, считаю, что оперативное вмешательство в данном случае не требуется.

– Согласен с вами, – сказал академик. – Вот что интересно, коллеги, перед нами действительно необычный медицинский прецедент, но и не менее захватывающая и драматическая, я бы сказал, жизненная коллизия. Вы знали, что таким образом раньше женщины избавлялись от нежелательных младенцев? Да, это жестоко, бесчеловечно, варварски! Но так было. И вот перед нами пациент… – академик посмотрел в карту. – Молодой еще совсем парень, восемьдесят шестого года… Это сколько ему лет?

– Тридцать один, – подсказал лысый врач, сидящий у окна.

– То есть тридцать один год назад, уже перестройка началась, а какая-то темная женщина, мать этого молодого человека, по-видимому, пыталась от него таким способом избавиться, – академик покачал головой. – Дикость какая!

Он поднял вверх свой длинный и крепкий указательный палец и помолчал, чтобы все прониклись драматизмом ситуации. Потом стукнул ладонью по столу и спросил:

– Ну, какие еще предложения будут?

– Можно мне?

– Пожалуйста, Татьяна Ивановна.

– Хочу высказаться по сути жалоб пациента Цветкова, – с казала она. – Я полагаю, что с большой долей вероятности онемение и обмороки могут быть вызваны недостаточным кровяным питанием головного мозга. Необходимо провести дополнительное триплексное сканирование внутричерепных отделов брахицефальных артерий.

– Вот это, я считаю, правильное замечание, – одобрительно покачал головой академик, – и по делу. А то что получается? Посмотрели, как на урода в кунсткамере, поцокали языками и разошлись? Парню-то дальше жить надо. Поручаю вам, Татьяна Ивановна, довести пациента до, так сказать, полного и окончательного выздоровления, – он, кряхтя, встал со стула и добавил: – Ну, вы тут занимайтесь. Мое присутствие далее считаю нецелесообразным.

Он уже дошел до двери, но развернулся, словно вспомнил что-то, и потряс кулаком:

– И не забудьте заполнять карты как полагается, а не то разгоню всех к едрене фене! Пойдете у меня в районные поликлиники! В народ, так сказать. Там вас быстро научат порядок соблюдать в бумагах!

Академик поправил шапочку на коротких седых волосах, покашлял на дорожку и вышел из кабинета.

***

Дэн опустил голову. Зажал руками и попытался думать о новой песне. Вместо текста в мозгу закрутились Сашины слова: «Ничего серьезного… я бы на твоем месте… поддержать…»

– Ой, смотри! – Крис больно толкнула его локтем в бок. – Академик вышел.

Врач прошаркал мимо них с тем же недовольным видом, что и по дороге сюда, но в этот раз походка его была куда более энергичной. Он исчез так же быстро, как и появился, и по коридору снова расползлась тишина бесконечного ожидания.

– Ой, мне сейчас плохо будет, – простонала Крис.

Дэн поднял взгляд и увидел, как открывается дверь кабинета. Медленно, неотвратимо. Звонкий голос Катеньки провозгласил с интонацией глашатая на площади у городской ратуши:

– Цветков, зайдите!

Очередь снова недовольно зашумела.

Дальше все было как во сне. Дэн слушал врачей, и до него не доходил смысл сказанного. Он смотрел, как Татьяна Ивановна тычет указкой в его мозг на черно-белом глянцевом снимке. Она говорила и говорила, раскрывая рот, как большая озабоченная рыба, а врачи за столом кивали и смотрели на него, как на подопытного кролика со вскрытой грудной клеткой. Какая еще иголка? Что она делает в его голове? Это что, шутка? Не представляет опасности для здоровья. Ну, спасибо… Тень от оконной рамы сдвинулась влево сантиметров на пятнадцать, пока она говорила.

Почему плачет Крис? Ей это ужасно не идет. Она становится похожа на затюканную одноклассниками девочку-подростка. Куда только делась крутая панк-бунтарка? Ему захотелось обнять ее, поцеловать в острый позвонок склоненной шеи, успокоить, но Татьяна Ивановна все говорила, а врачи рядом с ней важно кивали, как будто знали что-то особенное, чего он знать не мог, еще не дорос, не созрел. Было бы неуместным прерывать такую судьбоносную речь, успокаивать глупую девчонку да и вообще делать что-либо. Только сидеть и слушать все, что должно быть сказано.

И снова то же самое по кругу. Обычная швейная иголка… В затылочной части… Нужно еще пройти обследование, чтобы выяснить природу симптомов… Сканирование артерий… Нет повода для паники… Сплошная лажа. Как могла иголка попасть к нему в голову? Об этом ни слова.

Потом заговорил Саша. Он улыбался недоуменно и вымученно, и слова красиво вылетали из его крохотного рта круглыми, идеально законченными фразами. Они походили на праздничные шарики, заполненные гелием. Надувались, увеличиваясь в размерах, и отрывались от его губ. Взлетали, влекомые вверх силой своей значимости, и теснились под потолком, поскрипывая при соприкосновении друг с другом.

«Я все понял. Хватит!» – хотелось крикнуть Дэну, но он по-прежнему сидел на стуле с прямой деревянной спинкой, а рядом всхлипывала Крис. Врачи перед ними разевали рты, как в немом кино, и Дэну не хватало подписей внизу кадра: «Медики обнаруживают швейную иглу в голове музыканта!» И потом: «Его девушка раздавлена плохими известиями!» И дальше: «Операции не потребуется! Он будет жить…» Финал. Затемнение в круг с фальшиво улыбающимся Сашей. Бравурно играет оркестр. Звенит медью, басит барабаном. В зале зажигается свет. Зрители разочарованно расходятся.

– Можно мне снимок? – спросил Дэн.

– Да, конечно, – засуетилась Татьяна Ивановна, – вот, смотрите.

Одной рукой он взял снимок, другой дернул со стула Крис.

– Пошли!

– Как? Куда?

– Спасибо всем! – сказал Дэн. – Я все понял. Иголка в голове и все такое. Опасности для здоровья нет. Надо обследоваться. – Он крепко обнял левой рукой Крис за плечи. Она еле стояла на ногах. – Александр Алексеевич, вам особая благодарность! – Дэн протянул руку и тот машинально ее пожал. – Татьяна Ивановна, Катенька! Хорошего вам дня и успехов в работе! Мы, пожалуй, пойдем.

– Подождите, а как же дополнительные обследования? – крикнула Татьяна Ивановна.

– Полис, полис страховой! Надо же данные записать! – всплеснула руками Катенька. – Стойте!

Но они уже вышли. Через минуту за ними выбежал Саша. Он пробежал по коридору мимо обескураженной очереди, вниз по лестнице в вестибюль, но не нашел их там. Заскочил в буфет, но и там, в чахлой очереди с подносами, их не увидел, за столиками они тоже не сидели. Все это время они были в туалете на втором этаже, где Дэн смывал с лица Крис потекшую тушь.

Позже Саша разминулся с ними второй раз, когда они прошли в буфет, взяли по чашке черного кофе, и Крис, глотая слезы, съела сэндвич с лососем. Они ни о чем не говорили. Казалось, каждый был погружен в свои мысли.

Никем не преследуемые, они спустились вниз и вышли из Центра нейрохирургии имени Бурденко на улицу. Там жарило весеннее солнце, вываливаясь то и дело из грязно пепельных облаков, городские птицы пели нехитрые отрывистые песни и автомобили обреченно плелись в плотном потоке.

– Пойдем на качели, – сказал Дэн.

– Ты чего, дурак! Какие еще качели?

Крис уже не плакала, но, как всегда после эмоциональной встряски, была раздражена и холодна.

– На Маяковской после реконструкции качели поставили.

– Да знаю я про них! – она шла за Дэном частыми мелкими шагами, и говорить ей было неудобно. – Да постой же ты!

Они остановились на углу возле ломбарда.

– Почему мы ушли? – спросила Крис. – Они же сказали – тебе еще надо обследоваться.

– Я и обследуюсь, – сказал Дэн. – Потом. В Новосибирске.

– Что? В каком еще Новосибирске? Почему в Новосибирске?

– В том Новосибирске, что на реке Обь, за Уралом.

– А что я теперь Саше скажу? – на ее глаза снова навернулись слезы. – Уйти вот так… После всего, что он для тебя сделал. – Крис вытерла лицо тыльной стороной руки и спросила, нахмурившись:

– Ты поедешь в Новосибирск?

Дэн пожал плечами:

– Похоже на то.

– Когда ты это решил?

– Я еще не решил.

– Но зачем тебе ехать?

– Сама подумай.

– Не хочу я ничего думать! – о на оттолкнула его руку. – Дэн, если уедешь, клянусь, между нами все кончено. Я не шучу.

Дэн знал, что Крис не шутит, но и ему было не до шуток. Мозг его просто горел от мыслей о чертовой иголке. Картинка не складывалась. Нужны ответы. Любой ценой, иначе как жить дальше?

Он смотрел Крис в глаза и не понимал, как она может быть так далека, находясь на расстоянии вытянутой руки, дыша одним воздухом? Ближе еще пару часов назад никого не было, а теперь она говорит, что между ними все может быть кончено, и глаза ее не врут.

– Поймай мне такси, пожалуйста. Мне надо на репетицию.

«Какая репетиция во вторник днем?» – подумал он и спросил:

– Придешь сегодня?

– Не знаю, – она закусила губу и посмотрела мимо него. – Может быть…

Она сама подняла руку, и, удивительное дело, – через пару секунд возле них остановился желтый «рено» с шашечками на борту.

– Пока! – она отстранилась от поцелуя, юркнула на заднее сиденье и хлопнула дверью. Когда такси отъехало от тротуара, Крис даже не посмотрела в его сторону.

Глава 5

К четырем часам в среду Лёха планировал закончить с репетиторством. Вечер рисовался ему в нежных тонах. Он рассчитывал провести время в обществе одной из подружек, чьи номера были записаны в памяти телефона. Но всего за полчаса занятия нерадивый ученик убил в нем веру в человека разумного, окончательно испортив настроение. С грехом пополам они прошлись по упражнениям из домашней работы. Ученик, толстый парень лет двадцати, с дорогим фирменным «Гибсоном» в корявых руках, безнадежно тонул в материале. Путал струны, лады и собственные пальцы.

– Ты вообще занимался, Дима?

– Да я гитару из рук не выпускаю! Даже в туалете вчера играл, – надул он пухлые щеки, прошелся пятерней, как расческой, по волосам и почесал грустно свесившийся нос.

– Ну и толку-то! Ты ко мне сколько уже ходишь?

Дима опустил голову.

– Три месяца! По два раза в неделю, а такое ощущение создается, что только хуже стало.

Дима тяжело вздохнул, опустив глаза в пол, потом поднял взгляд, полный внезапной радости:

– Слушай, а покажи мне, как соло в The best of times играть, а? Все эти гаммы мне, если честно, на фиг не нужны, а соло я выучу. Обещаю!

У Лёхи просто слов не нашлось. Ну и люди пошли! Играть толком не может, ковыряет что-то без чувства ритма, скомканно, рвано, грязно, а туда же. Покажи ему соло Петруччи из Dream Theatre.

– Да пойми ты, ведь не сможешь! – Лёха даже вскочил со стула, навис над учеником. – Я для этого и даю упражнения, чтобы ты научился играть. Вот будешь заниматься и, глядишь, через пару месяцев сможешь что-то сыграть. Только реально надо учить. Под метроном, медленно, нота за нотой, следя за звукоизвлечением, за интервалами, за темпом. Снова и снова. И еще сто раз. Только так можно научиться на гитаре играть. Никак по-другому.

С каждым словом лицо Димы тускнело и опускалось, пока не склонилось совсем вниз, носом к струнам.

– Я же плачу тебе, так? – сказал он чуть слышно.

Ну что тут поделаешь? Купит такой детина дорогую гитару и думает, она сама за него играть будет. Если где и налажает, перегрузит звук – авось никто не заметит.

– Ладно. Смотри!

Лёха крутанул ручку громкости на гитаре и нажал ногой на примочку. В колонке зашумело. Он убрал правую руку с грифа с легким звоном, пробежался пальцами по струнам от низких нот к высоким и вышел на соло. Лёха не тряс волосами, не корчил гримасы, как делают музыканты на концертах; он сидел расслабленно с инструментом на колене, улыбаясь, и даже не смотрел на пальцы, но в звуке было столько страсти и энергии, что ученик вытянулся вверх, как сурикат, заметивший мучного червя. Руки его невольно повторяли на грифе выключенной гитары движения пальцев учителя.

Лёха доиграл соло примерно до середины и эффектно вышел фразой из детской песни про кузнечика. Выкрутил с легким щелчком тумблер на гитаре и выключил усилитель.

– Это все на сегодня, Дима. С тебя как обычно – полторы штуки. Положи на колонку, будь так добр.

Едва он выпроводил горе-гитариста, как раздался телефонный звонок. Лёха посмотрел на экран мобильника и усмехнулся, покачав головой.

– Алё!

– Привет! Слушай, можешь встретиться со мной сегодня? Надо поговорить.

– И только-то?

– Не начинай опять, хорошо?

– Ладно, ладно, не буду… Куда подъехать?

– Можешь забрать меня часика через полтора у «Савеловской»?

– Без проблем, – Лёха зашел в кухню и открыл холодильник. Уставился внутрь. Чего-то хотелось, но он не знал чего. Потрогал упаковку сыра, заглянул за кастрюльку с супом. – А где там тебя искать?

– Я на репетиции, в «Хендриксе».

– А! Тогда понятно.

Наконец решился. Ловко одной рукой отвинтил крышку и зачерпнул пальцем арахисовую пасту из банки. Посмотрел со всех сторон и слизнул, щелкнув языком.

– Я в машине тебя подожду у входа.

– Ладно, давай! – она отключилась.

Лёха был заинтригован. Если не сказать больше.

В полшестого он припарковался у входа на репетиционную базу «Хендрикс» – один из филиалов ада на земле. Спуск в подвал по скошенным ступеням, несколько комнат, обтянутых черной материей. На входе – шеренга резиновых тапок. В нос шибает запах плесени и разбитых надежд.

Добро пожаловать на одну из низших ступеней музыкальной цепочки! Здесь чахнут амбициозные начинания и ничем не оправданное честолюбие. Сколько процентов убивающих здесь время подростков пройдут весь путь и станут музыкантами?

Один? Полпроцента? Торопливое громыхание панка за дверьми, постоянное легкое покалывание в голове от сожалений. «Эй, басист, что мы здесь делаем?»

Лёха играл на этой базе с пятью или шестью группами – в сем нужен хороший соло-гитарист. Многие готовы платить за репетиции. Года три Лёха неплохо этим зарабатывал. В последнее время, к сожалению, денег заметно поубавилось. Что бы там ни вещали с экрана телевизора политики и люди, близкие к власти, о стабильности и величии России, реальная жизнь говорила об обратном. Это бесило Лёху. Он остро нуждался в роскоши и не хотел экономить. Нужен был прорыв, и он чувствовал, что проект с Дэном Цветковым мог принести деньги. «Атолл Бикини», их группа, и технически, и в плане идей была готова к следующему этапу. Он опустил окно и закурил в сгущающиеся сумерки. Хлопнула дверь и, шумно обсуждая какой-то извечный технический вопрос, вышли музыканты. От них валил пар, как будто они пробежали три километра кросса. Лёха узнал двоих из них, и, сделав вид, что занят в мобильнике, отвернул лицо в сторону. Мог бы не утруждаться. Прилетит НЛО, они и этого не заметят, с головой в своей музыке. Звук их шагов растаял за соседним зданием, и в мире остался только далекий шум автострады да отчаянное мяуканье откуда-то из-под забора.

Лёха бросил мобильник на пассажирское сиденье. Он не любил думать, но мысли продолжали против воли неуклюже копошиться в его мозгу: интересно, о чем Крис хочет поговорить? Разве она не все сказала ему на прошлой неделе? Это была ошибка… Останемся друзьями… Извечный женский треп. Но ты посмотри, даже напрягаться не надо, сами звонят и напрашиваются. Лёха никогда не переживал из-за девушек. Они что-то там себе придумывали, это да. Присылали сообщения, подмигивали в соцсетях, крутили бедрами перед сценой, на которой он был героем и богом, пытались поймать его взгляд, как старые девы – букет невесты. Рыдали, бесились. А он просто брал то, что предлагалось, и удивлялся, если за это еще и выговаривали.

Хлопушкой треснула дверь репетиционной базы. Кристина запрыгнула на переднее сиденье, наполнив салон сладким цветочно-цитрусовым ароматом. Устроилась и посмотрела на Лёху из-под ресниц, взметнувшихся, как крылья бабочки. Увы. Не было в этих глазах ни обожания, ни интереса. Только усталость и раздражение.

Она даже не поздоровалась, уж не говоря о том, чтобы подставить щеку для поцелуя. Выдохнула возмущенно, как будто они не виделись всего несколько минут:

– Фу, пришлось соком морковным давиться в баре, пока мои музыканты не ушли. Пойдем с нами, Крис! – гнусавым голосом изобразила музыкантов. – Достали! Разве не понятно, что девушка хочет остаться одна? Существуют же социальные маркеры, невербальные сигналы, – Крис любила ввернуть в речь непонятные научные словечки, которые выучила за время учебы в московском университете. – Уже бороды поседели, а ни хрена не понимают в жизни. Только и могут, что тренькать на своих балалайках да водку жрать.

– Ты чего такая?

Она махнула рукой, достала из сумочки сигарету и прикурила от тоненькой золотой зажигалки. Выпустила струйку дыма в ноги и прикрыла глаза. На веки глубокими тенями легла усталость.

– Там еще и бар есть? – с просил Лёха. Он знал, что Кристина – человек момента. То брюзжит, как старушка, то прыгает и радуется, словно ребенок. Веселым подростком, девчушкой с дредами и в сексуальных платьицах, она нравилась ему больше.

– Как будто не знаешь, ты же там сто раз репетировал.

– Ну да, – сказал он с улыбкой, которая действовала на девушек безотказно, – только бара не заметил, – он усмехнулся уголком рта, как Ален Делон. – Я ведь на гитаре там играл, детка.

– Забей, – она выбросила сигаретку в окно, звякнув колечками. – Может, поедем уже?

– Легко! – Лёха выехал со двора и с визгом притормозил перед шлагбаумом.

Подбежал охранник в мятой оранжевой куртке. Лёха опустил стекло. Мужик наклонился и, дохнув перегаром, прохрипел:

– Сто, как договаривались.

Лёха сунул ему купюру. Шлагбаум, дергаясь, поднялся, машина чихнула, взревела и вылетела на Бумажный проезд.

– О чем хотела поговорить? – спросил Лёха. – О нас?

– Завязывай, Рябов! Мы это уже проходили.

– Ладно, не буду.

В голове его мелькнула мыслишка: может, хочет, чтобы поиграл в ее группе? Сколько тогда запросить за услуги? Или все же…

– Слушай, давай в кафе заедем, спокойно поговорим? – предложила Кристина.

– Знаю тут одно местечко…

Лёха развернулся и, после череды головокружительных поворотов со свистом шин и безумными ускорениями, словно они уходили от погони, остановился у высокого здания из стекла и бетона. Кристина недоуменно огляделась.

– Вход со двора, – пояснил Лёха.

Они обогнули здание и вошли в стеклянные двери. Внутри было тепло и малолюдно. Пахло свежесваренным кофе и ванилью. Большие конусные лампы, на полметра свисающие с потолка, создавали приятный полумрак. Тихо играла музыка. Кристина плюхнулась за небольшой квадратный столик у окна в двух шагах от входа.

– Мне карамельный фраппучино и морковный торт, – сказала она так, словно Лёха – официант, принимающий заказ. Он дар речи потерял от такой наглости. Потупил секунду, глядя на то, как она достает мобильник, потеряв к нему всякий интерес, и поплелся к прилавку. Через две песни вернулся.

– Держи, – поставил поднос с напитками и десертом на стол (себе взял американо и ролл-сэндвич).

– Угу, мерси! – ответила Кристина, не глядя на него.

– Ну, что там у тебя? – спросил Лёха, усаживаясь напротив.

Кристина подняла взгляд. Лицо ее в свете экрана мобильника отдавало синевой.

– Мне нужна твоя помощь.

Лёха с наслаждением откусил от сэндвича с индейкой. Пожевал, играя скулами, запил большим глотком кофе из бумажного стакана. Он мог молчать так целый вечер.

– Дэн хочет уехать в Новосибирск.

Лёха чуть не выплюнул кусок на стол. А вот кофе через нос у него точно брызнул, так сильно он закашлялся.

– Носом дыши, – сказала Кристина, – помогает.

– Почему? – выдавил Лёха, когда приступ кашля прошел.

– Потому что, если что-то попадает в дыхательные пути…

– Да нет, почему он хочет уехать?

– Ты не поверишь, – сказала Кристина и отломила ложечкой кусочек торта. Поднесла поближе, осмотрела со всех сторон, понюхала и съела.

– Да говори уже, не томи!

– Помнишь, на последней репетиции у него обморок случился?

– Ну да. Я домой его тогда отвез.

– А во вторник мы поехали в Бурденко, у меня там знакомый работает хирургом. Сделали Дэну томографию мозга, и знаешь, что там увидели?

– Что?.. – спросил Лёха

Кристина со свистом отпила фраппучино через соломинку, толстую, как макаронина, и громко прошептала, наклонившись поближе:

– Швейную иголку.

– Ты че, прикалываешься?

Кристина помотала головой.

– Он что – умирает?

– Нет, тупица, он едет в Новосибирск!

– Но зачем?

– Я тоже сначала не врубилась. Но потом погуглила. Прикинь, иголками раньше младенцев убивали, – Крис пригвоздила Лёху взглядом. – Ну, знаешь, не хочет мамаша с малышом возиться или дитя незапланированное, пофиг. Пихает иголку прямо ему в родничок! Ребенок умирает, мать безутешна. Все шито-крыто. Понял?

– Хочешь сказать, его собственная мать с ним это проделала, а он не умер? – Лёха схватился за голову. – Офигеть! Выходит, Дэн всю жизнь с иголкой в голове жил? А теперь, значит, хочет спросить у нее, зачем она это сделала?

– Соображаешь, – с казала Крис, отпивая из стакана. – Я сначала подумала, что он в детстве эту иголку проглотил, ну или травма какая-то случилась… А Дэн как-то сразу про убийство и про мать решил… – Крис махнула рукой. – С ним сейчас на эту тему говорить бесполезно. Дерганый весь, злой… И главное, он туда не на неделю собрался, вот что стремно, – она отправила кусок морковного пирога, в этот раз покрупнее, в рот и запила фраппучино.

– В голове просто не укладывается! А ты его маму знаешь?

– На фотке только видела.

– Ну, и какая она?

– Какая, какая? Обычная, – К рис пожала плечами. – Видно, что красивая была в молодости. Дэн говорил, она играла в театре, но что-то не сложилось.

– Актриса? – фыркнул Лёха. – Тогда понятно.

– Что тебе понятно, дебил? – Кристина отправила остаток пирога в рот. – Его с матерью отношения не наше дело! Нам надо сделать так, чтобы Дэн в Новосибирск не поехал. Сам подумай, ему это всю жизнь сломает.

– Ну, не знаю…

Кристина вынула соломинку из стакана и бросила в сердцах на стол. Отпила так, словно на дне водка.

– Смотри. Квартиру съемную потеряет, работу тоже, без вариантов. С музыкой у вас вот-вот должно получиться, как можно сейчас все бросать? – о на вздохнула и поправила бретельку блузки под курткой. – Ну и я…

– Ты? – удивился Лёха. – Я думал, у вас несерьезно.

Крис поставила стакан и вгляделась в сумерки за окном. Повернулась к Лёхе и сказала, как в лицо плюнула:

– А ты думал, я так и буду скакать по постелям всяких музыкантов, как блоха, или… – она усмехнулась, – с тобой мне, что ли, остаться?

– Зачем ты так?

– Затем, что он настоящий. Понимаешь? Он – творец, в отличие от всех вас, клоунов.

Лёха слушал, желваки на его скулах ходили ходуном. Сжимал и разжимал с хрустом кулаки под столом. Взгляд его сфокусировался в далекой точке за постером в золотой раме.

– От меня-то тебе чего надо? – спросил Лёха. Голос его сорвался.

– Прошу тебя, Лёшечка, ради всего святого, ради всего хорошего, что между нами было, отговори его! – о на подалась вперед. Пальцы ее задрожали. – Объясни, что сейчас нельзя отступать. Когда мечта так близко, немыслимо ее предавать. Скажи ему, что, возвращаясь назад, невозможно двигаться вперед. Пойми, нет смысла копаться в прошлом, – сейчас Кристина словно говорила с Дэном. Глаза ее блестели бликами от ламп. – Прошлое не изменить. Нельзя ничего говорить матери. Это только все испортит и разрушит. Понимаешь? Когда он рассказывал о маме, в голосе было столько теплоты и любви. Слышал бы ты его! А если это все-таки травма? Несчастный случай? – она махнула рукой, звякнув браслетиками. – Даже если и мать это сделала… Даже если так. Уверена, она уже миллион раз пожалела об этом!

– Да уж… – Лёха впервые видел Кристину такой. Привык, что она дитя любви, панк-принцесса, бегущая по жизни вприпрыжку.

Без обязательств, без колебаний, без поисков смысла. И вот перед ним совершенно другая Крис. Открытая и беззащитная, как устрица без раковины. Слезы блестят в уголках глаз. И еще любовь… И черными всполохами запульсировала боль, какой Лёха никогда еще не видел.

А ведь она его любит, понял Лёха, по-настоящему. Как Лёха сам никогда не любил. Ему стало неловко. Он понял, что завидует Дэну. «Черт! Почему Крис не может так любить его, Лёху? Почему никто не любил его так? Чем он хуже?»

– Обещай, что поговоришь с ним!

Лёха смотрел на недоеденный сэндвич и хрустел кулаками под столом. Он боялся еще раз заглянуть ей в глаза.

– Лёша, – позвала Кристина, – посмотри на меня.

Он поднял взгляд. Боже, как она хороша! Хоть потекла тушь и покраснел нос.

– Обещай, что поговоришь с ним! Это ведь и в твоих интересах тоже. Тебе… Нам надо его держаться, понимаешь?

Мобильник Кристины завибрировал и покатился по столу.

– Да? – ответила она.

Лёха прислушался, но ничего не смог разобрать.

– И я рада! – сказала Кристина, отвернулась к окну, вытирая глаза.

«Он», – понял Лёха по тону ее голоса, по тому, как она расправила спину и выгнула шею.

– Я еще на репетиции, – пауза. – Да. Конечно, – нарисовала пролитым кофе непонятную фигуру на столе. – Я, наверное, раньше тебя приду, – пауза. – Да, разогрею, – быстрый взгляд на Лёху. – И я тебя…

Айфон пискнул отбоем, Крис положила телефон на стол.

– Это он? – спросил Лёха.

Кристина улыбнулась и положила руку на сумочку.

– Мне пора, – сказала она тихо. – Поговоришь с ним?

Лёха кивнул.

– Обещаешь?

– Да.

– Теперь иди. Я сама доберусь.

Лёха залпом допил кофе, завернул сэндвич в две салфетки и сунул в карман косухи.

– Ладно, – он встал и хотел еще что-то сказать, но передумал, развернулся и пошел к выходу.

Огромный мир со всеми звездами, лунами и кометами навалился на него своей тяжестью. Так одиноко ему еще никогда не было. В машине он закурил и врубил на полную мощность радио. Из колонок пели как будто лично для него: It’s a long way to the top if you wanna rock’n’roll! Лёха завел машину, выпустил облако дыма на лобовое стекло и рванул в ночную Москву. Бензобак был полон, Москва бурлила, но он знал, что там его никто не ждет.

Глава 6

Дэн работал в получасе ходьбы от дома, у метро «Проспект Вернадского». Он любил утренние прогулки. Приложение в мобильнике отсчитывало шаги, Дэн втягивал носом холодный еще с ночи воздух, думал.

Утро выдалось удивительным, но он не замечал красоты. Казалось, по Москве прошел широкими шагами великан с ведром, полным белесого густого киселя-тумана, расплескивая его и заливая густо дворы и дороги. Дэн месил туман ногами, а тот взбивался клочьями, обнажая то асфальт, то блестящую утоптанную землю с впечатанным сотнями подошв мусором.

Он не заметил, как прошел мимо немецкого консульства на Пилюгина. Толстый мужик возле микроавтобуса с окнами, заклеенными рекламой, предложил ему оформить страховку, но Дэн даже не посмотрел в его сторону. Мысли его носились по одному и тому же кругу вот уже третий день. В происходящем с ним не находилось смысла, все было не вовремя и ни к чему. Снова и снова он прокручивал варианты, пытался спрятаться, оградиться, но все сходилось на одном. Надо ехать. Вся логика мира упиралась в это. Так жить дальше нельзя, пока он не узнает всю правду. Дэн кусал губы и впечатывал тяжелые шаги в асфальт, сырой от тумана. Со стороны он походил на нахохлившегося ворона.

Еще затемно он зашел в здание с офисом «Наших диванов», прошел мимо выставочного зала кухонного салона и поднялся на второй этаж. Открыл дверь, скользнув взглядом по логотипу компании на стене.

Лампы цокнули и проморгались, как в фильме ужасов перед тем, как начнется кровавая резня. В углу у двери огромная пальма протянула к нему жесткие ветви, похожие на скрюченные судорогой руки. Все еще в своих мыслях, не особо сознавая, что делает, он выполнил неизменную утреннюю рутину – заварил кофе и проверил почту.

День понесся вперед, ему было плевать на терзания Дэна. Офис зашумел. Голоса, приветственные аккорды загрузки компьютеров, закипающие чайники, чей-то надсадный кашель, смех – звуки дыхания офиса ласкали уши Дэна, как морской прибой.

Работа – его опора и бастион. Он любил общение с людьми: с глупыми менеджерами и красивыми продавщицами салонов, с испуганными стажерами – со всеми, с кем сводил его бизнес. И все же он мечтал оставить офис ради музыки, которая рвалась из него, то и дело не давая выспаться накануне важной встречи или мероприятия. Два любимых занятия, две стороны жизни рвали его в разные стороны.

Странно, но никто из его отдела сегодня не опоздал, не истерил и не жаловался на невыносимые условия труда и жизни. Работа закипела. Дэн, вернее, Денис Николаевич, поставил задачи на день сотрудникам – дизайнеру Гоше, пухлому очкарику, каждую свободную минуту рисующему черно-красный комикс в блокноте, и маркетологу Нине, въедливой и дотошной барышне, мечтавшей оказаться на должности директора по маркетингу. На его, Дэна, месте.

В начале одиннадцатого по офису разнеслись ухающие басы техно-музыки – приехал шеф. На работников это всегда действовало одинаково эффективно. На месте пасьянсов появлялись таблицы эксель, лица принимали восторженно-деловой вид, а курилка и комната отдыха вмиг пустели. Дэн не был еще готов к разговору с шефом, но тьма в груди подталкивала.

Позвонил по внутреннему:

– Тима, это Денис Цветков. Зайду?

– Давай.

В офисе побаивались, а некоторые и вовсе ненавидели шефа. Он был моложе Дэна на три года, но как руководитель мог дать фору многим. Дэн многому научился у Тимы за время работы. Например, не давать поставщикам и контрагентам спуску и продыху и торговаться с ними за каждый рубль – из таких мелочей и строится фундамент успеха. Тимофей Хацанович для Дэна стоял в одном ряду с самим Генри Фордом, с основателем Virgin Ричардом Брэнсоном и с осевшим ныне в Лондоне отцом «Евросети» Евгением Чичваркиным. Всех их объединяли тонкое деловое чутье, напор, часто для сторонних наблюдателей граничащий с хамством, и ювелирное умение манипулировать людьми.

Дэн постучал и вошел в кабинет шефа. Басы мягко толкнули в грудь, будто выпроваживая обратно в коридор. Как можно в таком грохоте разговаривать по телефону? Тима обернулся к двери, указал рукой на стул и вновь развернулся к окну, у которого стоял. В кабинете пронзительно пахло образцами кожи и дымом от ароматизированных сигарилл. В воздухе под ритм техно качались пылинки, освещаемые мягким светом из окна. Тима скорчил гримасу. Собеседник на том конце провода его явно напрягал.

– Сколько? – Тима закатил глаза и высунул язык, словно висельник. Расхохотался, покачав головой, и крикнул в трубку: – Нет! Не пойдет! Позвони, когда умеришь аппетит! – пауза. – А я тебе скажу на сколько! Минимум на десять процентов! – к инул трубку на аппарат и похрустел шеей. Потом убавил громкость, пожал Дэну руку и плюхнулся на красное, хищное, как гоночный «феррари», кресло:

– Здоров! Ну, что у тебя?

– Посоветоваться хочу, – сказал Дэн. – У мамы моей проблемы со здоровьем… Вот думаю третий день, сомневаюсь. Надо ехать, но… – он развел руками.

– А где мама, напомни?

– В Новосибирске.

– И когда думаешь ехать? – Тима потянулся за пачкой и закурил. По столу пополз ароматный дымок.

– Еще не решил… Да и вообще, могу ли я сейчас это позволить? Новый салон скоро открываем и еще куча всего.

– Ясно, – Тима почесал подбородок, хлопнул ладонью по столу. – Езжай, не думай о работе. Мама важнее. Бери месяц за свой счет и лети хоть сегодня.

Так все решилось.

Дэн вышел из кабинета шефа и выдохнул все напряжение, накопившееся с начала недели. Дэн вернулся в отдел с легким сердцем, как всегда бывает, когда что-то сложное остается позади. Не откладывая в долгий ящик он известил сотрудников и купил билет до Новосибирска на утро субботы. Ему уже не терпелось все бросить, сесть в самолет и улететь.

Глава 7

Общественный транспорт – ад на колесах. В Бердске предпочтительней иметь машину. Но Лера не любила автомобили, даже боялась их. Вот и приходилось ездить на автобусе каждый день от дома до отеля и обратно. Несколько остановок по прямой. Лера заходит в автобус и кивает чуть ли не каждому второму: доброе утро! Рано сегодня? Да я всегда езжу в это время… С прошедшими! И вас так же (и туда же). Кто эти люди? Вон той тетке в берете даже улыбнуться пришлось в ответ. Ведь сидели вчера рядом, и та без остановки трещала про погоду, жаловалась, что весна все не наступит, и как все мрачно и погано, и не хочется ничего. Что водитель берет слишком много за проезд, но водит из рук вон плохо. Резко тормозит, так что сложно устоять на ногах, а ускоряется так, что того и гляди занесет, выкинет в кювет, и заголосят тогда сирены, и шалавы с пышными прическами и замазанными прыщами в новостях начнут наперебой надрываться о том, что состояние автобусного парка в Бердске катастрофическое, и пора с этим что-то решать, особенно накануне выборов в городское собрание. Что вы-то делать собрались? Ваша забота известная, из сауны на экран телевизора скакать и обратно.

Господи, достали-то как! От некоторых пассажиров еще и отворачиваться приходится, прятаться, потому что не выдержала, нагрубила в ответ на грубость. Что, если молодая, не имеет она права посидеть в автобусе, заплатив своими кровными за проезд? Она, между прочим, весь день стояла в отеле. У них там строго. Чуть что – штраф. Не сидеть! Спину ровно, улыбайтесь постояльцам! Даже если вам пытаются сторублевую купюру в сиськи затолкать и за руки хватают. Клиент всегда прав, особенно если он мудак. Стоит такой умник, с красной мордой от того, что полчаса уже на девочку орет и остановиться не может. Выговаривает ей: «Желающие у нас работать администраторами в очереди до самого Искитима стоят! Вылетите, как шарики в небо на параде!» Те еще начальнички. Набрали родственников по блату, те потом орут, брызжут слюной, как овчарки фашистские. Ни образования, ни ума, ни опыта жизненного. Одни понты. Все, что такая откормленная за чужой счет морда знает, умещается в перчаточном ящике его новой бэхи. Вот бы этот начальник хоть один раз с ними смену выстоял. Посмотрела бы она, как бы он потом пожилым место в автобусе уступал.

И все же Лере повезло, что она нашла такую работу. В спа-отеле «Палиха» и платят неплохо, и место красивое. Она трудилась там уже третий год, но дальше администратора службы приема и размещения гостей не продвинулась. Не потому, что плохо работала – не поощряли у них своих. Вкалывай и не высовывайся. Чуть место хорошее в отеле освобождалось, мигом уходило блатным. Вот и получается, администраторы все опытные, бывалые, а начальство – дрянь. Хочешь, чтобы хорошо было, болеешь за родной отель, вкалываешь за двоих и не вякаешь. Себе дороже выйдет.

Лера любила приехать на работу пораньше, пока постояльцы еще спят. Особенно весной и летом. Тишина кругом, не верится, что рядом панельные уродливые домишки, в одном из которых она живет, и пыльные дороги с задыхающимися от выхлопов рейсовыми автобусами, и дальше через воду суетливый некрасивый Новосибирск. Территория при отеле огромная, все есть.

А главное, красота тут неописуемая. Сам отель, как сказочный терем, врос крепко несколькими корпусами в сосновый лес. Неподалеку огромный бассейн и беседки, мангалы и теннисный корт. И все это на берегу Новосибирского водохранилища. Слева сосновый дух, справа дымок от шашлыков, кислород в растворенном виде шпарит по венам так, что слезу выбивает у неопытных.

Лера шла по аллее к отелю. Оставалось еще полчаса до смены, можно насладиться покоем. Она закинула сумку на плечо и шла, покачивая бедрами, не догадываясь даже, как хороша в свете фонарей. В коротеньком оранжевом плаще, открывающем длинные стройные ноги, в зеленых ботинках на высоких каблуках, она шла по аллее, засаженной елями, а черные локоны, спадающие на грудь, и точеный профиль делали ее похожей на римскую красотку, загулявшую до утра по узким улочкам Вечного города.

Тихо зашла. В холле отеля было темно. Удивительно, как меняет освещение не только знакомые места, но и их восприятие. Лере на мгновение почудилось, будто она сейчас сможет все, что ни пожелает. Темный холл с белизной колонн, со сводчатым потолком и картинами в золоченых резных рамах, смутными пятнами, отражающимися в мраморе пола, показался ей входом в волшебную библиотеку, где на полках стоят фолианты в кожаных переплетах и сами говорят с посетителями.

«Волшебные снадобья? – зевая, переспросила бы толстенная книга с верхней полки. – Сдается мне, она пошла по рукам. Возьми-ка лучше меня. Во мне триста тридцать три рецепта поющей еды. Каждый со своей песней и смешными стихами. Один только английский пирог с бараниной и горошком, распевающий “Боже, храни королеву!”, чего стоит!»

Лера усмехнулась и, стараясь не шуметь, подошла к стойке. Там, положив голову на стол, спала ее давняя коллега, Зина Филатова. Хоть и жалко будить, но пора. Позвала строгим шепотом:

– Зина!

Девушка встрепенулась, подняла рывком голову, на щеке красным узором отпечаталась фактура кожаной салфетки. Открыла глаза и вздрогнула всем телом, увидев над собой темный силуэт. Вскочила лихорадочно с протяжным вздохом-стоном. С колен на пол с треском упала электронная книжка. Глаза зеленые, бездонные, и в них пульсирует ужас. Зина моргнула, зрачок расширился, вбирая свет, и Лера заметила, как к Зине начало приходить осознание. Стремительно и медленно одновременно.

– Лера? – спросила Зина глухим со сна голосом.

Смешная такая – на полусогнутых ногах толстые вязаные носки, лицо рыхлое, сонное.

– Тихо-тихо! Я это.

– Фу ты, господи… Ну и напугала же ты меня! Показалось, что смерть за мной пришла.

– Спасибо за комплимент! – засмеялась Лера.

– Уф, – Зина осела на стул и потянулась, некрасиво зевая.

– Ну, что тут у вас? Как дежурство? – крикнула Лера из подсобки. Она быстро переобулась в лакированные туфли на плоской подошве и надела узкую черную форменную юбку и белую блузку. Поправила бейджик с именем. – Ты с кем сегодня?

– Я с Тоней дежурила. Она вышла на минутку, – Зина вздохнула. – В первом люксе опять всю ночь гуляли. То сигарет им принеси, то пульт найти не могут. Капризничали, как дети малые. Хорошо еще, что без агрессии. Так – пьяная муть. Ох, Лерка, намучилась я с ними!

– Ты ментов в следующий раз вызывай, чего терпеть-то козлов всяких!

– Так это менты и были…

Из подсобки раздался смех.

– Хохочет она! – проворчала Зина. – Давайте уже заступайте, спать хочу, сил нет, – она потянулась. – Приеду домой, смою всю эту ночную лабуду под горячим душем, нажарю яиц с колбасой и налью большую кружку кофе. Сяду голая за стол, все сожру, – она вздохнула и облизнула губы, как кошка. – Ну а потом в кроватку. Одна, хоть поперек ложись.

Вышла Лера и щелкнула выключателем. Яркий свет разом убил всю романтику; высветил царапины на дереве, потертости на кожаной обивке диванов, указал неделикатно на замазанные прыщи, торчащие волоски на сексуальных, на первый взгляд, родинках, на темные круги под глазами.

Со стороны лестницы раздался громкий шорох, послышались шаги. Появилась женщина в синем спортивном костюме из триста двенадцатого номера, высокая, крупная, лет пятидесяти. На голове белая шапочка с помпоном, на руках коричневые кожаные перчатки. Женщина быстро прошла к выходу.

– Доброе утро! – хором сказали девушки.

Ответа не последовало. Женщина прошла мимо с каменным лицом.

– Приятной пробежки! – пожелала ей Лера.

В ответ грохнула дверь.

– Наденут наушники и ходят как зомби, – сказала Зина. – Бесит!

– Не было на ней никаких наушников. Мы для них не люди. Так – обслуга.

– Да уж… Слушай, а кто у тебя старший смены? – спросила Зина, меняя тему.

– А вот это еще один повод для беспокойства, – ответила Лера.

– Неужели Пермяк?

Лера кивнула.

Зина покачала головой:

– Сочувствую.

***

А Саша Пермяк подпрыгивающей нервной походкой бежал к отелю. Он был в приподнятом настроении. Любовь ко всему миру, а значит, к себе, переполняла его, несмотря на мелкие неурядицы.

Саша знал, что он хороший парень. А таких ждет прекрасное будущее. Любовь, карьера, дети – все по первому классу. И поэтому особенно болезненно он воспринимал постоянные тычки и затрещины от жизни. Вопреки ожиданиям, его никто не любил, включая родителей. Что ему оставалось? Только мечтать.

Бывало, ляжет в кровать и начинает фантазировать. Вот, думает, полюбит меня хорошая девушка. Такая, как Лера Большакова. Он крепко сжимал закрытые глаза, и она являлась перед ним, желанная и доступная. Только для него. Вот она подходит к стойке администратора, смотрит по сторонам и незаметно гладит его спину. Он кладет руку ей на бедро, такое крепкое, теплое…

Иногда Саша засыпал в мечтах о ней и продолжал видеть во сне. Там он мог дотрагиваться до нее в любых местах и целовать ее всю, не пропуская ни сантиметра тела. Он знал каждый изгиб ее тела, какова она на вкус, как шелковиста ее кожа, знал, что внизу спины, на пояснице, у нее, как у персика – мягкая пушистая шерстка.

«Куда девать всю любовь, которая во мне пропадает?» – думал он. Ничего, она еще поймет, что нет его лучше ни среди персонала их отеля, ни среди всех жителей Бердска, а может, и Новосибирска. Лера была создана для него, просто пока еще не поняла этого.

Он взбежал по лестнице и вошел в отель.

Взгляд его забегал по стенам, по потолку, от ног к мусорному ведру, по шашечкам плитки, запинаясь на стыках и швах. С порога Саша зачастил, будто волшебное заклинание произносил:

– Всем привет! Я не сильно опоздал? Автобус задержался, я подумал – ближайшая остановка всего-то в ста метрах, возле рыбного магазина, вот и решил дойти до следующей, чтобы не ждать. Понятно, что время в пути от этого не уменьшится, но, по крайней мере, я пройдусь одну остановку с пользой для здоровья, а не буду стоять с этим быдлом, которые прямо в толпе курят свои вонючие сигареты без фильтра и травят всех…

Лера незаметно для него сделала страдающее лицо и закатила глаза, Зина прыснула и зажала рот. Саша тем временем прошел за стойку и, не прекращая рассказывать, снял плащ и поставил на пол коричневый кожаный портфельчик размером с книжку.

– Ну и, конечно же, как только я отошел шагов на тридцать, подъехал автобус. Я сначала хотел вернуться, но посчитал, что не успею, тогда решил побежать вперед. Там у детского сада светофор, и я подумал, если побегу, а автобус остановится на красный, то я вполне могу успеть. Но дорога там просто кошмарная! – Саша всплеснул по-женски руками. – Лужи повсюду, ни черта не видно, да и на светофоре он не остановился, потому что все время горел зеленый. Когда этот гад проезжал мимо, еще и забрызгал меня! Вот, полюбуйтесь, – он поднял левую ногу в воздух, как кикбоксер перед ударом. На брюках и вправду было серое мокрое пятно.

– Вот же сволочь! Мне кажется, он это специально сделал, – Саша отдышался немного и продолжил: – Дошел я, значит, до следующей остановки и решил: все, с места не сдвинусь, пока не дождусь автобуса! Пусть меня окуривают всякие уроды своими «примами», или что они там курят… Короче, я здесь, – он тронул Леру за рукав блузки, – и очень рад, что мы вместе сегодня дежурим.

– А я-то как рада! – сказала Лера с каменным лицом.

– Правда? – он с подозрением посмотрел на нее и на с трудом сдерживающую смех Зину, махнул рукой и пошел в сторону туалета, смешно припадая на левую ногу.

Когда дверь за ним закрылась, подруги захохотали. Зина чуть головой о стойку не ударилась от смеха. Откуда-то сбоку, не замеченная никем, появилась Тоня.

– Ты где пропала? – спросила Зина.

– В душ ходила. Дома горячей воды нет третий день… Привет, Лера!

– Здорово! Когда вас уже снесут?

– Ой, девочки, одни обещания второй год. Эти депутаты просто не понимают, что такое мыться без света, когда из крана только воздух с шипением идет, – она махнула рукой. – Ладно, не будем о грустном. Зина, я сейчас курточку накину и пойдем.

– Давай.

Через пять минут в вестибюле спа-отеля «Палиха» осталась одна Лера, а в мужском туалете завывала сушилка для рук. День начинался, как и любой другой. Скоро начнут прибывать новые постояльцы. Они будут отказываться заполнять формы, требовать выставить платежки на сумму, в три раза превышающую реальную, потому что приехали в командировку, а как можно не слупить бабла с родной организации? Будут требовать донести их багаж до номера (у вас там что, кирпичи?). Проснутся постояльцы и начнут качать права – подавай им срочно шампунь и чай, свежие полотенца и газеты. Будут ругаться и тупить: «Девушка, проводите до ресторана, а то я боюсь не найти!».

«А я боюсь, что могу вас покалечить, если вы меня доводить будете», – подумает она, но, конечно же, проводит. И поможет, и пожалеет, и взбодрит, и вдохновит. Все будет как всегда, солнце пройдет по эллипсу над их отелем, сосны будут шуметь иголками, как маракасами, подыгрывая ветреной мелодии странствий. Заедут новые люди с радостным блеском первооткрывателей в глазах. Их дорогие чемоданы будут пестреть наклейками – Москва, Каракас, Чикаго, Паттайя, Рим. Они будут говорить на невозможно правильном русском или на забавном финском, будут улыбаться и махать ей рукой, пусть встречали всего лишь пять минут назад в лифте. Люди будут выезжать, сдавая ключи, и кое-кто даже уронит слезу на их идеально чистый пол, но впереди у них будут новые приключения, и новые отели, и другие тоненькие девушки на ресепшен. В каждом новом месте они будут смотреть на мир широко раскрытыми глазами и радоваться жизни. Вернутся домой и поставят чемоданы в шкаф, но недалеко, потому что скоро они им снова понадобятся. Из-за встреч с такими людьми, дающими ей надежду, Лера и любила свою работу.

Раздался протяжный скрип. Открылась дверь, и в прорехе света появилось мокрое пятно на обшлаге серых брюк. Лера с тоской поняла, что сегодня все будет так же, как и в прошлое дежурство и как в сотни других до него. Кроме навязчивого Саши Пермяка, вокруг будет крутиться еще и менеджер службы приема и размещения, этот наглый неуч, племянник владельца отеля, и он наверняка будет самоутверждаться и позориться на глазах у самых любимых ее постояльцев. Ей будет стыдно, но она все равно будет стараться, а потом настанет черед сдавать смену и ехать домой, но там будет еще хуже, чем на работе.

Широко улыбаясь и приглаживая кокетливо закрученные кончики усов, к стойке подошел Саша Пермяк. Кроме пятна на брюках, которое несомненно через пять минут не оставит о себе и воспоминания, он был до тошноты идеален. Узенькие брючки сходились высоко на талии, поддерживаемые ремнем Gucci. Белая сорочка сидела на нем слишком хорошо. В черных туфлях отражались огоньки потолочных светильников, а прическу не растрепал бы и ураган «Катрина», так много в ней было геля. Его окружало терпкое одеколонное облако. Саша Пермяк был неотразим, особенно в собственных глазах, а Лера все мучилась вопросом, почему этот женоподобный стареющий мальчик с таким упорством добивается ее расположения, когда по всем признакам, по тому, как он ходит, качая бедрами и придерживая верхнюю часть туловища крохотными ручками, по жеманности его сбивчивой и эмоциональной речи, по тому, как он округляет глаза и всплескивает руками по каждому поводу, он должен тянуться к существам своего пола.

– Ну что, начнем? – сказал он, поправив пачку бланков на столешнице.

– Уже начала, – ответила Лера.

– Пусть этот день будет сказочным! – сказал Саша Пермяк, взмахивая воображаемой волшебной палочкой. Выглядело это так глупо, что Лере стало его жаль. – Желаю нам кучу чаевых и чтобы начальство не приехало.

– Вот за это я бы даже выпила.

– Никогда не знаю, когда ты шутишь, а когда говоришь серьезно.

Лера ухмыльнулась.

– Это мой способ сделать жизнь интереснее.

Хлопнула входная дверь, на кухне ресторана завизжал миксер. Отель потихоньку просыпался. Зазвонил телефон. Лере еще только предстояло привыкнуть к его навязчивому противному пиликанью.

С каждым движением минутной стрелки по циферблату прибавлялось все больше звуков, дел и поручений. Началась рутинная работа, которая потихоньку отламывала кусочки от дня, как от пресной галеты, и предлагала проглатывать их не запивая. Наконец солнце красным трепещущим шаром опустилось в Бердский залив Новосибирского водохранилища. Оцепенение повисло в стремительно темнеющем воздухе. Становилось прохладно на улице, и лбу Леры на стекле тоже было холодно. Но и приятно одновременно.

За идеально чистым окном оранжевая полоска, бегущая от горизонта до берега, разрезала свинцовую, подернутую мелкой рябью воду прямо посредине, а заходящий диск солнца прятался за широкую плоскую тучу, растянувшуюся над темнеющей землей, насколько видно глазу. Солнце из последних сил било лучами сквозь рваные прорехи в облаках, и тогда Лера прикрыла веки.

Ноги ее гудели, и она была бы не прочь поесть и отдохнуть, но домой ее не тянуло. Оставаться в гостинице после смены не разрешали негласные правила. Владелец считал, что, если работники в свободное время будут околачиваться в ресторане отеля, или в боулинге, или, упаси боже, в сауне, они рано или поздно скомпрометируют отель, станут причиной скандала, а это в конце концов уничтожит и без того небезупречную репутацию «Палихи». Никто и никогда не говорил об этом напрямую, но все знали, что отель крышуют люди известного бердского авторитета по кличке Сарыч.

Лера стояла, уткнувшись лбом в окно, и думала. В ее сумочке лежал запасной ключ от лучшего номера на первом этаже. Номер 100 недавно отремонтировали, он вторые сутки ждал мелких доделок. На территории отеля разом зажглись фонари. Лера отняла лоб от стекла. Нащупала ключ в сумочке и улыбнулась.

Глава 8

Мотор трехтонного «гелендвагена» сыто урчал. За рулем, надвинув бейсболку на глаза, сидел огромный человек в черном спортивном костюме. Из динамиков грохотал рэп. На соседнем кресле, закинув ноги в бордовых мокасинах на торпедо, развалился человек в коричневой кожаной куртке с цепкими азиатскими глазами. Он поигрывал зажигалкой Zippo с оскалившимся на боку волком.

– Слушай, Заха, я так и не понял, с какой радости Сарыч отпустил нас сегодня? – сказал человек за рулем, приглушив немного музыку.

– Просил же не убавлять, – растягивая гласные, сказал Заха. – Это же Тупак, имей уважение.

Человек за рулем пожал огромными, как пятилитровые банки плечами, нажал на кнопку, и из динамиков с новой силой полился рваный ритм.

– Йе! – крикнул Заха, кивая коротко стриженной головой в такт музыке. – Ну что, Юра, нравится тебе Тупак?

Юра снова пожал плечами:

– Нормально.

Проезжающая мимо машина ослепила дальним светом, и Юра грязно выругался.

– Нормально ему… – проворчал Заха, – это же классика! Тебе, небось, Любу Успенскую включить хочется?

– А чего сразу Успенскую?

Заха легонько стукнул Юру кулаком в плечо:

– Не обижайся, брат! На обратном пути твою музыку послушаем. Зуб даю!

– Ладно… В «Палиху», что ли, поедем? – спросил Юра.

– А какие еще варианты?

Юра наморщил лоб.

– Не парься, Юрок! – крикнул Заха. – В «Палиху» так в «Палиху».

– Класс, – о брадовался Юра, – поужинаем, а потом девочек в номер вызовем, да?

– Мне нравится твой план.

Заха прогнулся в спине, достал из заднего кармана джинсов пачку табака и бумагу. Свернул сигарету и щелкнул зажигалкой. Прикурил, затянулся с наслаждением и выпустил длинную тонкую струю дыма в ветровое стекло. За ним с устрашающей скоростью летели на них дома и улицы вечернего Бердска, который и за город-то многие не считают. Так, пригород Новосибирска. Но это был их город, их территория, на которой они сделали себе имя и репутацию. По их улицам шли люди с их деньгами в карманах.

Заха курил, глубоко затягиваясь, так что сигаретка его сопела и трещала. Огоньки ползли по бумаге, и скоро салон наполнился густыми клубами дыма. Они промчались по центру, свернули на Ленина, потом по Красному Соколу, где Заха щелчком выстрелил из приоткрытого окна окурком, по Морской улице мимо старого кладбища въехали на территорию бердского санатория. Юра заглушил двигатель и довольно ловко для своего телосложения выскочил наружу. Заха вылез медленно и степенно, как босс мафии.

В ресторане они заняли любимый столик возле окна. Оттуда прекрасно просматривался вход, они видели и машину, и въезд на территорию.

– Семеныч на службе? – спросил Заха официантку, высокую девушку в красном платьице чуть выше колен. Декольте у нее было умопомрачительное. Груди выпирали и колыхались при каждом движении.

– Да, Константин Петрович! Шеф-повар у нас каждый вечер работает.

Захе понравилось, что официантка помнит его имя и отчество.

– Ну а тебя как зовут, красавица?

– Вера.

– Вера нам пригодится, да, Юра?

– Вера – наше все, – ответил тот, не глядя. Он листал книжку меню. Читал названия блюд, шевеля губами.

– Значит, так, Верочка, – с казал Заха, – ты карандашик убери обратно в карман. Вот молодец! Скажи Семенычу, что здесь Заха с Юрой. Пусть сделает все как положено. Поняла, киса?

– Да, Константин Петрович! Что-нибудь попить, пока блюда готовятся?

– А вот это пиво есть? – спросил Юра, тыча пальцем в меню.

Вера кивнула.

– Ну, значит, принеси мне кружечку этого. Оно нефильтрованное?

– Нефильтрованное, баварское. Отличительная особенность – легкая горчинка и свежее послевкусие.

– Ну, если свежее, тогда и мне такого же, – сказал Заха.

– Что-то еще господа желают?

– Да, пожалуй, – Заха подвинул к краю стола вилку и, глядя девушке в глаза, столкнул на пол. С глухим стуком она упала прямо к красным туфелькам.

– Вилка вот упала, – с казал он с ухмылкой, – не поднимешь?

Официантка смущенно улыбнулась и присела на корточки. Заха шмыгнул носом, оперся руками на стол, наклоняясь поближе. Заглянул в декольте. Девушка взяла вилку и подняла взгляд.

– Стоять! – дурным голосом крикнул Заха.

Официантка застыла. Отражение люстры в ее глазах поплыло. Еще секунда – и разрыдается.

– Ну все, все! – Заха подал руку и помог официантке подняться. – Не надо плакать… Ты что, шуток не понимаешь? Смотри, Юра, какая девушка! Красивая, скромная и ранимая ко всему прочему.

Юра даже не посмотрел в их сторону. Он отложил меню и что-то сосредоточенно изучал в телефоне. Серебристый айфон последней модели в его ладони казался крошечным.

– Я могу идти? – спросила официантка дрожащим голосом.

– Сейчас, погоди, – Заха достал из куртки бумажник, круглый от пластиковых карт и наличных, послюнявил палец и вытащил из пачки тысячную купюру. Крутанул ловко пальцами и затолкал в карман передника.

– Ну вот. Теперь иди.

Официантка кивнула и попятилась назад.

– Стой!

Она покорно остановилась.

– Вилку-то отдай!

Девушка глухо, как бывает, когда чихают в себя, рассмеялась, положила вилку на белую льняную салфетку на столе и, цокая каблучками, ушла в кухню. Спина и шея ее были напряжены, будто она ждала выстрела. Заха проводил ее долгим взглядом. Как всегда, когда он напряженно думал, губы его оттопырились и еще больше сузились и без того узкие бесовские глаза.

– Ничего девочка? – спросил он Юру. – Или ноги коротковаты?

– Не в моем вкусе, – ответил тот.

– Ну да, тебе бы ее мамочка, наверное, понравилась.

– Очень может быть.

Через пару минут официантка принесла пиво и по маленькой плошке с солеными орешками каждому.

– Что ты там про Сарыча спрашивал? – спросил Заха после долгого глотка.

– Ну да… А чего это Сарыч в последнее время сам не свой? Картины какие-то рисует…

– У тебя к нему претензии, Юрок?

Юра чуть не поперхнулся. Вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел удивленно на Заху:

– Ты чего? Нет, конечно!

– Да шучу же я! – засмеялся Заха. – Чего ты так испугался? Меня самого достало торчать у него дома. Штаны только просиживаем… Дела хочется реального, понимаешь?

– Ну, – кивнул в ответ Юра, – и я о том же. С этим своим искусством и антиквариатом он совсем дела реальные забросил.

– Смешно, да, – сказал Заха, забрасывая в рот горсть орехов. – Сидит целый день, картинки рисует… Умора!

– Во-во! Не понимаю я этого.

Заха наклонился над столом и прошипел:

– Потому что ты, Юра, качок. У тебя в голове тестостерон и стероиды. Пятьдесят на пятьдесят. Но ты не переживай, я тебе потом как-нибудь все объясню.

Не успел Юра обидеться, только рот раскрыл, как официантка притащила огромный поднос, заставленный едой.

– Ловите момент, дамы и господа! – сказал Заха. – Предвкушение – вершина человеческих чувств, за ним следует насыщение, а это неуклонное движение вниз к пропасти разочарования! – он взмахнул рукой, как поэт, читающий стихи со сцены. – Остановись, мгновенье, ты прекрасно!

Вера замерла за шаг до стола. На небольшой чугунной сковородке шкворчали, разбрызгивая жир, огненно-красные колбаски, окруженные тарелками с салатами, сырными нарезками, соусами и лепешками. Пахло все фантастически аппетитно.

– Ты еду поставь на стол, – подбодрил ее Заха, – ведь ты не мгновенье, ты – вечное сияние молодости!

Вера шмыгнула носом, быстро и ловко разгрузила поднос и ушла, суетливо покачивая бедрами.

– И все-таки ноги у нее коротковаты, – с сожалением отметил Заха. – Ну что, приступим к трапезе?

Он ел и думал, что в том, как они поглощали пищу, было столько энергии и радости, что наверняка было не только приятно, но и познавательно посмотреть со стороны. Взять, например, Юру – с разу видно здорового, полного жизни мужика. Вон как наворачивает! Заха представил на его месте какого-нибудь интеллектуала с отставленным в сторону мизинчиком и мысленно выругался. Где здоровый аппетит? Где радость? Куда подевалась страсть?

Да Заха с Юрой вообще могли бы стать профессиональными едоками, если бы существовала такая профессия. На их обеды можно было бы продавать билеты. Поставить на сцене стол и в двух, а то и в трех актах разыгрывать действие под названием, например, «Тиха украинская ночь». В первом отделении для разогрева высокочтимой публики актерам подается сало с гренками под горилку, во втором – борщ с пампушками и смальцем, в третьем – свиная мачанка с блинами и цибульники. На десерт – вергуны и киевский торт. Аншлаг обеспечен! Заха даже засмеялся, представив их шоу во дворце культуры «Родина».

Но, как неизбежно заканчивается все хорошее в жизни, подошел к концу и ужин. Заха взмахнул рукой и защелкал пальцами. Громко и ритмично. Поймал взгляд официантки, попытался вспомнить, как ее зовут, но мозги упрямо не желали ворочаться в голове. Тогда он просто крикнул: «Счет!» Слово прозвучало как револьверный выстрел. Ему понравилось звучание, и он еще несколько раз повторил его, больше для себя, под нос.

Они расплатились, и Заха сунул в карман белоснежного передника еще пару смятых купюр.

– Увидимся, красотка, – с казал он на прощание официантке и нежно погладил ей спину. Надо было видеть ее лицо, когда они наконец ушли.

– Ну что, в отель или к Рите? – спросил Юра.

Рита держала небольшой публичный дом для своих в Речкуновке. Они часто туда приезжали как по делам Сарыча, так и в свободное от работы время.

– Ехать в лом, – ответил Заха, щелчком отправляя окурок в кусты, – пошли в отель.

Там возникла заминка.

– Что значит занят наш люкс? Вы тут совсем страх потеряли? – прошипел Заха. – Юра, звони Сарычу!

Юра никогда бы не осмелился отвлекать Сарыча из-за такой ерунды. Тревожить шефа из-за пьяной прихоти двух его быков, пусть и приближенных? Ну уж нет. Он спокойно развалился в кресле и наблюдал за событиями, как за футбольным матчем. Только ведра с попкорном не хватало.

А Заха отжигал. Казалось, он весь день ждал, на ком бы выпустить пар. В лобби повисла гнетущая тишина, прерываемая лишь словами Захи. Он вправлял администраторам мозги, а те безнадежно тупили, и неизвестно, чем бы все кончилось, если бы не Саша Пермяк. Прошло полчаса после сдачи смены, но он все еще был неподалеку. Тянул через соломинку банановый смузи в баре на втором этаже.

Саша был разочарован. Он снова упустил Леру. Ждал весь день, чтобы объясниться, и в самый важный момент она просто исчезла. Снова все его старания увенчались пшиком, печальным ничем. Значит, опять одному проводить вечер. А ведь он хотел пригласить Леру поужинать с ним после смены. Мечтал заказать самое дорогое шампанское и изысканные блюда. Они бы сидели за столиком в ресторане, и ее острые коленки были бы в каких-нибудь сантиметрах от него. А когда она смеялась бы, встряхивая головой, он ощущал бы запах ее волос. Подливал бы ей шампанское, а она бы слушала его, наклонив голову, как милый щенок. Потом принесли бы десерт и кофе, и, когда их обволокла бы музыка, она сказала бы: «Почему-то мне кажется, Саша, что вы прекрасно танцуете». А он бы улыбнулся и повел ее на танцпол. Музыка заиграла бы громче, и они бы кружились среди мелькающих цветных бликов, а Лера положила бы голову ему на плечо, щекоча волосами лицо. А потом… Он даже боялся думать про потом.

У него перехватывало дыхание и потели ладошки, когда он думал об этом. Они работают вместе больше двух лет, а он все не может уложить эту странную девушку в постель! Чем она его зацепила? Она не такая, как все? Но так можно про любую сказать. Тут другое. Он представил ее лицо. Правый глаз голубой, как летнее небо, левый карий, как виноградина, когда смотришь сквозь нее на солнце. Взгляд этих разных бесовских глаз, кажется, рентгеном насквозь просвечивает. Жутко и сладостно становится. Словно она видит и понимает все, что ты думаешь и хочешь. Может быть, она его приворожила?

Плавный поток мыслей перебил шум с первого этажа. Саша прислушался. Кто-то разговаривал внизу на повышенных тонах. Непорядок. Он допил коктейль и быстро спустился. Все-таки он профессионал. С ходу включился в конфликт. Прошел за стойку, отодвинув новенькую, и улыбнулся как мог широко и любезно.

– Старший администратор Александр Пермяк, – представился Захе. – Давайте попробуем спокойно решить ваш вопрос.

– А давайте!

Заха грохнул ладонью по стойке и навис над Сашей. В нескольких словах, половину из которых не стали бы употреблять дикторы в программе утренних новостей, Заха объяснил ему претензии. Когда суть конфликта стала понятна, Саша сверился с программой в компьютере и сказал:

– Этот номер в данный момент, к сожалению, действительно занят. Я приношу извинения за некомпетентные действия наших сотрудников, однако у меня есть номер люкс, и он по многим параметрам превосходит тот, что вы обычно снимаете.

– Продолжай, – с казал Заха, пристально глядя Саше в глаза.

– Это большой светлый трехкомнатный номер на первом этаже недалеко от ресторана и фитнес-центра, оформленный в классическом стиле. Он обставлен элегантной итальянской мебелью, а кровать в нем – просто произведение искусства! Ну и, естественно, кабельное телевидение и мини-бар.

– Всё? – спросил Заха.

– Минутку, – ответил Саша. Вынул из ячейки ключ и протянул Захе: – Номер 100. И вам принесут комплименты от отеля. Напитки и легкие закуски.

– Пусть коньяк тащат, – сказал Юра, не отрываясь от экрана мобильника, – армянский.

– Будет сделано, – ответил Саша.

Заха протянул руку и взял ключ, все так же пристально глядя Саше в глаза.

– Пошли, – с командовал Заха Юре, развернулся и ушел по коридору. Юра поспешил за ним.

За стойкой все разом выдохнули.

– Давайте не спите тут, – сказал Саша Пермяк, – и не забудьте коньяк и закуски занести минут через пять… – Он покачал головой. – Вы же знаете, кто эти люди!

– Все сделаем, не волнуйся.

– Мне-то что волноваться? Это же ваша смена, – пробурчал Саша и пошел к выходу. Он смертельно устал.

***

– Ты чего все время в мобильник пялишься? – Заха стукнул Юру по плечу. – Никакой от тебя помощи!

– Так я баб искал…

– Ну, нашел?

– Маму с дочкой, прикинь.

– Да ну! Покажи, – Заха вырвал айфон и уставился на экран. Присвистнул: – А мама – горячая штучка!

– Она для меня!

– Кто бы сомневался. Звони давай!

Заха отпер дверь и вошел в номер. В темноте угадывалось наполовину занавешенное шторами в красную полоску окно от потолка до пола и силуэты огромного углового дивана и двух кресел. Приятно пахло свежим ремонтом, как в день, когда Заха вернулся домой, отмотав срок по малолетке. Он ходил по знакомым комнатам тогда и не узнавал ничего, словно он и не жил здесь никогда. Чистые белые стены там, где висели его рисунки. И родители на диване – постаревшие, напуганные.

Воспоминания нахлынули, как неожиданный ливень, когда ты без зонтика. Юра сзади щелкнул выключателем, теплый свет с потолка высветил вишневый ковер на полу и кремовые стены с картинами в тяжелых золотых рамах. Заблестели купола чужих храмов на фоне неестественно голубого неба, заискрилось миллиардом солнц море, которое Заха никогда еще не видел.

Из двух дверных проемов, ведущих в спальни, накатила на Заху волна возбуждения. Гостиничные номера всегда действовали на него так. Мурашки побежали по спине, внизу живота стало горячо, как после стакана коньяка. Он любил это чувство.

– Дорогая, я дома! – крикнул Заха, зашел в туалет и долго справлял нужду, пока Юра перебирал каналы телевизора. Глухо, как в пещере, зазвучала торжественная трубная музыка, щелк – забубнил мужской голос на непонятном смешном языке, щелк – полился диалог из тупого комедийного сериала, щелк – все заполнил острый ритм и тихий сексуальный женский вокал на английском.

– Оставь! – крикнул Заха, вышел в зал и, пританцовывая под музыку, вытащил банку пива из мини-бара. Открыл и отпил одним большим глотком половину.

– Ну, что там с телками?

– Уже набираю.

Глава 9

В люксе 100 пахло ремонтом и приторно-сладким освежителем воздуха. Это был номер с претензией. Огромный и роскошный, он задумывался, чтобы поражать воображение и оправдывать высокую стоимость.

Никто в целом мире не знал, что Лера здесь. Будто она исчезла с лица земли, инсценировала собственную смерть, сделала пластическую операцию и готовилась начать новую, ничем еще не испорченную жизнь. Она отключила мобильник, бросила на дно сумочки. Не включая свет, вошла в главную спальню, и усталость всего мира навалилась на ее плечи. Лера плотно закрыла шторы и зажгла ночник. Потянулась руками к потолку, потом скинула плащ и ботинки. Застелила кровать плотным розовым покрывалом с вышитыми птицами и легла, раскинув руки. Вот он, долгожданный покой!

Единственное, что еще напрягало, – дурацкий торшер. Колол сверху неприятным белым светом. Лера вздохнула (очень уж не хотелось вставать), перекатилась к краю и опустила ноги на пол. Щелкнула тумблером торшера, потом все же нашла в себе силы встать и приоткрыла шторы. Снова легла. Поначалу она видела лишь отсвет уличных фонарей на потолке, потом появилась картина на стене, силуэтом, темным прямоугольником. На ней начали проявляться детали, и Лера увидела пастушка с дудочкой, сидящего на камне, барышню в чепчике, танцующую среди овечьего стада. Картина такая же ужасная, как и человек, ее купивший. Их шеф.

Жалко, что она не захватила из мини-бара чего-нибудь перекусить. Там орешки и сникерс. От одной мысли о них рот наполнился слюной. Лера даже будто почувствовала запах жареного арахиса. Но вставать не было ни сил, ни желания. Она раскинула руки и ноги, приняв форму морской звезды.

За окном кто-то прошел, хрустя гравием, далеко, где-то на задворках вселенной, завыла, удаляясь, сирена. Через несколько секунд, протикавших пульсом в кончиках ее пальцев, перед глазами Леры поплыли снежинки и звездочки, следом в бешеном мельтешении чудных предметов появилась темная фигура в их старом кресле, руки на подлокотниках. Мама! В своей любимой белой водолазке и каких-то полосатых брюках.

– Ты чего не спишь? – спросила Лера.

– Голова раскалывается, – ответила мама. – Посидишь со мной?

– Тебе нужно показаться врачу, – с казала Лера. Мама закрыла ей рот ладонью. Запахло земляничным мылом.

– Тише, заяц. Давай просто помолчим.

По маминому лицу пробежала тень, на секунду оно стало мутным и полупрозрачным. Мама переменилась. Словно сошла с той фотографии с черной лентой, которая стояла на комоде. Теперь на ней был коричневый жакет и длинная узкая юбка. В глазах светилась затаенная энергия. Красивое лицо, прямой, добрый взгляд, Лера уже и не помнила ее такой. Как же гадко, что мама навсегда останется в ее памяти сломанным человеком, немощным и капризным инвалидом, мечтающим, чтобы все поскорей кончилось!

А мама смотрела на нее с нежностью и грустью, будто знала что-то, видела, что предстоит ей впереди. В глазах мамы Лера нашла свое отражение. В объемной белой кофте, волосы прибраны в две тонкие косички с большими розовыми бантами. Лицо грустное, словно она только что плакала. Лера помнила эту кофту. Вернее, ощущение от нее. Колкое, давно забытое ощущение тепла. Почувствовала ногами холод пола в кухне, увидела за спиной мамы окно с зимними узорами. Дурацкие зеленые обои, на которых Лера рисовала. Странным образом отражение увеличивалось в размерах, хотя мама оставалась на месте, близко, только руку протяни, вот она, видна даже затяжка на чулке. Куда уж реальней?

Мама улыбнулась и сказала тихо:

– Это странный мир, Лера. Жестокий. Пойми, я всегда хотела защитить тебя.

– Я знаю.

Мама кивнула и улыбнулась.

– У нас не должно быть тайн друг от друга.

– Да, мама, – а в сердце кольнуло: «Я совсем ее не знаю. Она сама как одна большая тайна».

– Умничка моя! Но что тебя мучает?

– Мне не нравится так жить, – сказала Лера и заплакала. – Я скучаю.

Она не узнала свой голос. Это говорил ребенок.

– Мне хотелось бы всегда быть рядом с тобой, милая, – сказала мама, – но все рано или поздно остаются одни, – мама подняла руку, по ней пробежал синеватый огонек, от плеча до кончиков пальцев. Она вытерла слезы с лица Леры. Стало горячо, как от летнего солнца.

– Но мы же всегда будем вместе, мамочка?

– Нет, милая.

– Что же мне делать?

– Просто живи, – мама погладила Леру по голове. Рука ее была теплая и сухая, совсем невесомая. Воздух потрескивал от разрядов. – Это не так уж и мало. Слушай себя и сделай правильный выбор, когда наступит час.

– Но какой?

– Ты узнаешь, – мама наклонила голову и нахмурилась. – Слышишь?

Лера прислушалась, но на свете не было ничего, кроме ее сонного дыхания и эха шагов за окном, что прозвучали вечность назад.

– Проснись, милая!

Мама и Лера замелькали в бешеном стробоскопическом свете, разъединились, выпали из сверкающего круга. Лера крутанулась, бликами сверкнула в маминых глазах, по одной на каждый. В правом – Лера с косичками и со следами слез на припухлых щеках, в левом – Лера тридцати одного года от роду, на кровати, в позе звезды, как в сатанинском обряде. Холст бытия натянулся до отказа и с треском порвался посредине, обнажая непостижимую безумную пустоту. Она разом поглотила все и, самоуничтожаясь, родила звук, потрясший вселенную по другую сторону реальности. Сначала, будто прозвенела велосипедная цепь, заскрипел механизм, вращая невидимые гигантские жернова, потом раздался оглушительный щелчок, следом еще один. Звуки казались знакомыми, но их словно проигрывали на замедленной скорости.

– Проснись! – прорвался из мельтешения осколков мамин голос.

Лера вздрогнула и открыла глаза. Что изменилось? В темноте слева колыхались шторы и тянуло прохладой. Справа на полу лежал прямоугольник света. Откуда свет? До Леры донеслись мужские голоса. Один громкий, скрипучий, другой басовитый, глубокий, как медвежий.

Она вскочила с кровати. Схватила вещи с тумбочки, прижала к груди. Старалась не шуметь, но кровать, конечно же, скрипнула, зазвенели пружины, а плащ с таким оглушительным шорохом сполз с тумбочки, что ее бросило в жар. Лера постояла у кровати несколько секунд не дыша, в ожидании шагов и криков, но ничего не происходило. Она на цыпочках подошла к двери, присела и выглянула через щель в номер.

– Вот черт!

Лучше бы это был кто-нибудь из обслуживающего персонала – рабочие или электрики… Но почему, почему? Этот номер не должны сдавать постояльцам. Ведь он еще не готов.

Лера чуть не закричала от ужаса. Задавила крик руками, оставив только одну ноздрю для дыхания. Она сразу узнала этих двоих. Узнала и поняла, что погибла. Ну почему она просто не пошла домой? Дура! Это же телохранители Сарыча! Тот, что поменьше с раскосыми глазами, – Заха, а второй, здоровенный, не то Вова, не то Юра.

«Мне конец!» Лера отпрянула от двери и прижалась спиной к стене. Ее трясло. В номере защелкал пульт переключения каналов. Из телевизора полилась ритмичная музыка.

Скрипучий голос спросил:

– Ну, что там с телками?!

Басовитый ответил:

– Уже набираю.

«Все. Теперь мне точно конец», – подумала Лера. Найдут ее в спальне, и телкам можно не звонить.

В дверь номера постучали. Лера чуть не подпрыгнула от неожиданности. Ползком, обезумевшей от ужаса саламандрой, метнулась к шкафу-купе. В нем слона можно спрятать, не то что девушку. «Боже, помоги!» Приоткрыла дверь и забралась внутрь.

Снова раздался скрипучий голос. Теперь она знала, что это Заха. Слышно так хорошо, словно он прямо тут, за тонкой фанеркой:

– Заносите.

Потом неразборчивый женский голос.

Снова голос Захи:

– Отлично. Да. Поставь на стол.

Щелкнул замок входной двери.

«Может, сбежать через окно? – Лера думала лихорадочно. – Номер на первом этаже… Черт, черт, черт! Они же еще по осени поставили блокираторы на окна! Что делать? Отсидеться в шкафу? Целую ночь?!»

Из номера раздался звон стаканов.

«А может, включить дурака и ломануться прямо через комнату? Нет. Не вариант…»

Лера прислушалась. Музыка, звук стакана, поставленного на стол и еле слышное бормотание. Потом громкий бас:

– Через двадцать минут будут.

– Отлично! – это Заха. – Я со своей пойду в большую спальню, а ты в маленькую.

– Почему не наоборот?

– А кто номер разрулил, пока ты в телефон пялился? Кто с шефом о выходном договорился?

– Ладно, ладно тебе…

– То-то же! Наливай лучше.

– Слушай, Заха, – спросил бас. – Помнишь, ты пообещал объяснить про Сарыча?

– Я? Обещал тебе?

– Ну да, а че ты заводишься сразу, как трактор?

– Что, Юра, тебе непонятно? Конкретно спроси.

«Так, – подумала Лера, – все-таки Юрой, а не Вовой этого качка зовут. И что мне дает это знание?»

– Ну вот, сидит он там у себя в доме, картины рисует…

– Вместо того чтобы делом заниматься?

– Типа того…

– Ну, ты, Юра, точно качок! – Заха засмеялся, потом поперхнулся и кашлял долго и надсадно, как туберкулезник.

Лера положила голову на колени и слушала. А что еще оставалось делать? Она ждала какого-то знака, может быть, чуда.

– Времена изменились, брат, – с казал Заха, откашлявшись, – уже не девяностые. И даже не тысячные. То, как мы жили тогда, брат, как бились и какие дела делали, – все в прошлом. Уже неактуально.

Раздался щелчок зажигалки и свист затяжки.

«Они еще и курить тут будут», – Лера сглотнула вязкую противную слюну. Она тоже не прочь выкурить сигаретку-другую.

– А что тогда актуально? – спросил Юра.

– Вот этот номер люкс, например. Агентство недвижимости и элитный жилой комплекс в Новосибирске актуальны. Сечешь?

– Ну да. Только не мое это все.

– То-то и оно. А вот колени ломать бейсбольной битой больше неактуально. Пришло время бизнес-решений. Бабло правит миром – слышал такое? Отмытое, вкусно пахнущее бабло. Лучше евро, можно баксы, рубли тоже пойдут, но для них мешков не напасешься.

Лера подумала, что, если ее здесь найдут, все равно ей колени сломают, пусть это и неактуально. Вздохнула. Какая же она дура, если может в такой ситуации еще и острить!

– Возьми его последнюю игрушку, – сказал Заха.

– Ты о чем?

– Я про ювелирный салон возле загса.

– Ну да, понял… Тот, что недавно отжали.

– Ты думаешь, это его прихоть?

– Понятия не имею, если честно.

– У Сарыча башка знаешь как варит? А на ювелирку у него ого-го какие планы!

Снова зазвенели стаканы. У Леры начала затекать правая нога, и она чуть сменила позу.

– Он теперь с китайцами завязался по этой теме, – Заха стал говорить тише, но Лера все равно слышала каждый его вздох. – Скоро будем туда брюлики левые возить, а обратно ювелирка пойдет. Новосибирск – Пекин, четыре часа лету. Как до Москвы, мать ее. А в Толмачево у него все замазано. Плюс он хочет ювелирную фабрику открыть в Энске.

– А ты откуда знаешь?

– Хочу оставаться актуальным, – Заха хрипло рассмеялся. – Видел такой фильм американский – «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли»?

– Нет… Про скачки, что ли?

Лера хихикнула про себя: «Про скачки… Во дает!»

– Ну ты лох! Там про танцевальный марафон, но дело не в этом, а в том, что подстраиваться надо под тенденции. Ферштейн?

– А чего тут не понять?

– Слышал я несколько телефонных разговоров, ну и с Арнольдычем он на эту тему перетирал на прошлой неделе. Ты с Гоблином тогда работал. Остальное я сам додумал. Дело нехитрое, если голова на плечах имеется.

– Ни фига замутка! Только откуда брюлики левые возьмутся?

– Так тебе и расскажи.

– Да ладно, Заха, мы же как братья! Сколько вместе пережили…

– И скольких! – хохотнул Заха. – Ладно, слушай сюда, – он заговорил еще тише.

Лера знала, что подслушивать нехорошо, а уж про бандитские тайны и того хуже, все равно она прижала ухо к стенке шкафа.

– Услышал я на днях, что приедет к нам сюда один барыга, – сказал Заха тоном заговорщика, – погоняло у него Якут. Он и привезет партию алмазов.

– Откуда приедет?

– Ты тупой? Откуда еще якут может приехать?

– Из Якутии, что ли?

– Можешь ведь, если захочешь! Когда приедет и кто такой – никто не знает. Известно только, что остановится он в этом отеле, здесь же и передаст цацки Сарычу.

– Офигеть!

– Да уж. Там алмазов штук на триста баксов!

Юра присвистнул.

– Ладно, проехали. Ты лучше скажи, куда твои бабы делись?

– Обещали через двадцать минут приехать. А сколько прошло?

– Я почем знаю? Ну, посмотри в трубе, когда ты им звонил.

В шкафу отчаянно пахло китайским пластиком и пылью. В конечном итоге ко всему можно привыкнуть. Даже к мысли, что тебе вот-вот начнут ломать колени бейсбольной битой. Лера устала бояться и всерьез приготовилась ночевать в шкафу. Почему бы и нет? Потихоньку подтянула все одеяла и подушки и устроила вполне сносное ложе. Приготовилась, если что, царапаться и кусаться и свернулась клубочком в гнезде из одеял.

«Ну вот, скоро приедут девочки, и станет совсем весело», – подумала она.

Сонливую тишину с бубнежом телевизора и звоном бокалов прервал резкий звонок телефона.

– Выключи ящик! – крикнул Заха.

Было в его голосе что-то, что заставило Леру привстать и прислушаться.

– Да, шеф!

Кто это сказал? Неужели Заха? Куда только делась ленивая хрипотца и ернические нотки? В гробовой тишине номера звучал жесткий голос человека, готового на все.

– Понял, – пауза. – Да, – еще пауза. – Нет, – пауза побольше. – Ясно. Выезжаем.

– Юра, погнали!

– Это кто, Сарыч?

– Нет, мама твоя! Оставь бутылку, пошли!

Хлопнула дверь. Лера прислушалась. Тихо, только сердце бухает набатом в груди. На улице завизжали шины. Только тогда Лера вылезла из шкафа. Знала, что нет уже никого в номере, но все еще осторожничала. Прихватила вещи, плащ в одну руку, ботинки в другую. Вошла на цыпочках в зал, осмотрелась.

Свет из окна освещал бутылку коньяка на столе, два пустых хрустальных стакана и пепельницу с окурками. В номере никого не было. Посмотрела в глазок. Коридор был пуст. Открыла дверь и пулей вылетела из номера. Вышла из отеля через фитнес-центр. Прохладный воздух приятно освежил лицо.

Лера давно не была так счастлива, по-звериному, всем существом. Ей хотелось бежать, но она сдержалась. Дошла до остановки, и через три минуты автобус увез ее домой.

Глава 10

– Он это что, нарочно? – спросил Юра, спускаясь по лестнице отеля. – Скоро девчонки приедут… Вот засада!

– Давай живее! – бросил Заха через плечо.

– Что сказал Сарыч? Куда едем?

Они шли по аллее к машине. Впереди Заха, чуть позади Юра. Слева шумел залив.

– Ключи дай, – приказал Заха. – Я поведу, ты ребятам звони, – протянул назад руку. Связка ключей со звоном упала в ладонь.

Пискнула сигнализация, машина, мелко вздрогнув, как породистый рысак перед стартом, завелась. Заха запрыгнул на водительское сиденье и, не закрывая дверь, крикнул Юре:

– Давай живее!

Едва правая сторона машины прогнулась под весом Юры, Заха, не дожидаясь, пока тот закроет дверь, ударил по газам. «Гелендваген» дернулся и вырулил к выезду с парковки. Юру бросило в салон. Он точно боднул бы Заху бритым черепом, но вовремя схватился за ручку над дверью и убрал ноги, за долю секунды до того, как дверь захлопнулась.

– Ты чего?! – заорал Юра. Он был похож на разъяренного медведя, нависшего над неудачливым грибником.

– Некогда! – прошипел Заха. – Звони Гоблину. Пусть берет Димыча, Сову, кто там еще у него, и дует на Микраж к Сарычу.

– Ты можешь толком объяснить, в чем дело?

– Могу, – сказал Заха, выруливая на Морскую. – Додик нам стрелку забил на парковке у «Колорлона». Знаешь, где это?

– Да. На выезде из Бердска. Здоровый такой торговый центр, желтый. У меня племяшка там работает.

– Стрелка забита на десять. У нас с тобой полтора часа, чтобы поднять ребят, заехать за Сарычем и добраться до места. Управимся?

Юра пожал плечами:

– Успеем, если не будешь тащиться как черепаха.

– Ясно, – Заха топнул по педали газа. – Звони давай! – заорал. – Пусть Гоблин едет с ребятами к Сарычу и ждет нас там. А Лемех пусть сразу дует на стрелку.

Гелик понесся по вечернему Бердску. Слева голубыми прямоугольниками панелек промелькнул микрорайон Изумрудный городок. С редкими прохожими в свете редких фонарей.

Юра обзвонил пацанов, колесики завертелись.

Впереди дрожащим пятном замаячил центр Бердска, но они свернули, оставив за собой облако пыли, направо, к улице Красная Сибирь. Места дикие, грязные, настоящая деревня.

– Ты обещал, что на обратном пути мою музыку послушаем, – сказал Юра. Тишина в салоне давила ему на нервы.

– Без проблем, – ответил Заха, – одну песню только и успеем. Жги.

За окном сигаретными огоньками в ночи пролетал частный сектор.

Юра пощелкал каналами и поймал «Радио Шансон». Из динамиков раздался напряженный мужской вокал.

– О! Гриша Лепс, – сказал Заха, – уважуха. – И прибавил громкость.

Они молча слушали песню. Деревянные домишки уступили место современным застройкам. Мимо пролетали жилые дома, супермаркеты, иногда в свете фар мелькали девушки. Кажется, они подумали об одном и том же, проводив глазами двух длинноногих подружек. Заха спросил:

– Телки не звонили?

– Да пошли они! – сказал Юра беззлобно. – Эти не пропадут, поверь.

Еще не закончилась песня, а они уже подъехали. Позади остался ледовый комплекс «Зима-Лето», у которого на вывеске отвалилась буква «м». Дорога здесь была похуже, из-под колес с треском вылетали мелкие камни. Выехали на Полярную, в коттеджный поселок. Подъехали к массивным воротам. Заха выключил музыку и посигналил.

– Сколько время?

– Без пяти девять.

– Отлично.

Механизм замка щелкнул, ворота распахнулись внутрь.

По длинной кирпичной дорожке, на которой спокойно могли бы разъехаться два камаза, подъехали к дому. Лицевой фасад выпирал вперед и вверх ярко освещенным треугольником, и от этого дом казался похожим на верхушку готического собора. Это было большое строение из красного кирпича в три этажа, плюс мансарда и цоколь. Фундамент был отделан цветным камнем, крыша – черепичная. Чуть в стороне, в высоких кустах, прятались гостевой домик и беседка с кирпичной печью и мангалом. Среди елок и кустов смородины затейливо кружили выложенные камнем дорожки. Все освещалось старинного вида фонарями, имитирующими газовые рожки.

Заха и Юра поднялись на крыльцо и позвонили. Дверь открылась, они вошли. Разулись на огромном сером половике, прошли в холл. Налево и направо уходил просторный светлый коридор, с одной стороны светил голубовато-зеленым светом бассейн со стеклянной крышей, с другой находилась уютная гостиная, по стенам которой на дубовых полках теснились сотни книг. На большом столе из зеленого стекла были разложены альбомы по живописи. На стенах висели картины, в основном абстрактные – цветовые пятна и непонятные фигуры, но встречались и реалистичные. Прямо перед ними поднималась широкая белая лестница на второй этаж с коваными перилами.

Они присели на диванчик. Воспользовавшись моментом, Юра созвонился с Гоблином и Лемехом. Все уже были на местах.

Через несколько томительных минут на лестнице зазвучали быстрые шаги, Заха и Юра вскочили. Иначе нельзя. Перед Сарычем хотелось вытянуться в струнку да еще и каблуками прищелкнуть. Было в нем что-то аристократическое, от белого офицера. Усы топорщились аккуратной щеточкой под длинным тонким носом, который немного портило то, что он чересчур скоро и неожиданно встречался с переносицей. Его глаза неопределенного цвета с неизменным прищуром не предвещали ничего хорошего. Массивный подбородок Сарыча заканчивался ямочкой, а небольшие ладные уши были тесно прижаты к лысому черепу. Сарыч говорил, не раскрывая рта, и могло показаться, что говорит кто-то другой, спрятавшийся за его спиной. Это многих сбивало с толку, особенно тех, кто встречался с ним впервые. Голос у него не был громким, но Сарыч так четко артикулировал и так ясно произносил каждое слово, что они звучали как набат. Как бы далеко от него ты ни находился, все было слышно. Он не жестикулировал, обычно держа руки за спиной. На вид Сарычу было лет сорок пять, но говорили, что ему далеко за пятьдесят. У него были сильные руки с большими ладонями и чуткими музыкальными пальцами. Роста он был среднего, но казался выше. Этим вечером Сарыч надел щегольского вида серый костюм, на ногах блестели лакированные коричневые туфли. Он спускался по лестнице многозначительно, как император к своей свите. На последней ступеньке Сарыч заметил вытянувшихся у дивана Заху и Юру и коротко кивнул каждому:

– Константин, Юрий. Добрый вечер!

– Здравствуйте, Виктор Давыдович!

– Все готово?

Ответил Заха:

– Да, Виктор Давыдович. Люди Гоблина за воротами, Лемех уже выехал на стрелку.

– Что ж, поедем и мы?

Сарыч неторопливо снял с вешалки пальто и, отвергнув попытку Юры помочь, надел, застегнув на все пуговицы.

Юра вышел на улицу первым, за ним Сарыч, последним Заха. Дверь с чавкающим звуком заперлась за ними. Заха открыл заднюю дверь «Рейндж-Ровера», Сарыч забрался в салон. Хлопнули замки, машина заурчала и, шурша колесами, покатила по дорожке. За воротами ждал серебристый «Лэнд-Крузер-Прадо» с Гоблином и четырьмя его людьми. Они двинулись следом, чуть позади, держа плотную дистанцию. Юра вел спокойно и уверенно, а Заха на соседнем кресле все никак не мог удобно устроиться. Ему было неуютно. Тишина, повисшая в салоне, вопила от напряжения. В присутствии Сарыча никто не чувствовал себя до конца расслабленным. Вместе с ароматом дорогого одеколона рядом с ним всегда витал страх.

Никто не мог сказать толком, откуда взялся этот человек. Он появился в Бердске в конце девяностых словно из ниоткуда и стремительно взлетел по бандитской карьерной лестнице в элиту. Одни говорили, что он приехал из Питера, другие – что он один из вернувшихся в перестройку эмигрантов во втором поколении. У него было несколько паспортов, включая три заграничных, и для каждого была своя история.

Юра повел машину через центр. За рулем он был на своем месте. Даже выражение лица изменилось. Расправил насупленные брови, физиономия расслабилась, даже помолодела. Пару раз он, словно проверяя Гоблина, стремительно ускорялся на прямом отрезке дороги, а потом гасил скорость. Но тот был начеку. Не отставал, словно привязанный.

Сарыч молча смотрел в окно на пролетающий мимо Бердск – деревянные халупы с одной стороны дороги, жилые многоэтажки с другой. Пару раз Захе показалось, что сзади раздался тяжелый вздох, но он не поставил бы на это деньги. Они пронеслись по Красноармейской, где разве что гуси по дороге не ходили, ушли вправо на Советскую с таким же деревенским колоритом, повернули налево на Свердлова и, оставляя центр Бердска слева, выехали на Островского, мимо ЦУМа с намалеванными на стенах непристойностями. Подвеска мягко ухала на выбоинах и ямах, которые Юре не удавалось объезжать при всем его умении. Дороги в Бердске оставляли желать лучшего.

Они выехали на развязку Вокзальной с Барнаульской, там, где торчали бетонные разделительные заборчики, как гнилые лошадиные зубы, и понеслись по дороге к Искитиму. На обочине цыганскими кибитками толпились вагончики ремонтных мастерских, шиномонтажа и мелких закусочных.

– Подъезжаем, – сказал Юра.

– Время? – спросил Сарыч.

– Без восьми десять.

– Езжай медленно, и будьте начеку.

Юра сбавил ход. Заха достал из бардачка пистолет и положил в карман куртки. Вдали над пустыми ветками низкие грозовые тучи озарились вспышкой молнии. Через секунду раздался долгий трескучий грохот.

– Только дождя и не хватало, – проворчал Заха.

Справа показалась плоская желтая коробка торгового центра «Колорлон» – чересчур яркие буквы на крыше слепили глаза. За ним одиноко чадила, смешивая дым с низкими облаками, кирпичная труба котельной. На огромной, тускло освещенной парковке, прилегающей к дороге, дремали хаотично разбросанные грузовики. Торговый центр уже час как закрылся. На свободном пятачке, недалеко от въезда, блестел белый «Форд-Эксплорер» Лемеха.

– Лемех уже здесь, – о тметил Заха. – А вот Додика не видать.

– Будет, – сказал Сарыч, – этот бывший мент пунктуален как немецкая шлюха.

Они въехали и припарковались возле «форда» Лемеха так, что обе машины смотрели в сторону выезда. Гоблинский «Прадо» встал рядом. Теперь машину Сарыча с обеих сторон прикрывали, как щитами, автомобили.

Сарыч поднял руку и движением ладони приказал всем выйти. Его окружили плотным кольцом. На улице ощутимо похолодало. Днем под солнцем воздух прогрелся до семи градусов, к вечеру его сдуло леденящим ветром. Собирался дождь.

– Здорово, пацаны! – сказал Сарыч, как обычно, не шевеля губами.

– Здравствуйте, Виктор Давыдыч, – вразнобой пролетело по кругу.

Сарыч обвел всех долгим взглядом. Сказал тихо:

– Мы приехали сюда, чтобы отстоять наше по праву. Когда Додик со своими шакалами приедут, говорить буду я. Но настанет момент, и вы его не пропустите, это я гарантирую, когда вам тоже придется сказать свое слово. Будьте готовы, – Сарыч похрустел шеей, как боксер перед боем, – это все.

Он еще секунду постоял молча, глядя поверх голов, а потом сел в машину. Сквозь тонированное стекло был виден его неподвижный силуэт. Братва медленно разошлась. Кто-то залез обратно в машину, кто-то закурил, пряча огонек от ветра. Тут и там завязалась обычная беседа людей, давно не видевших друг друга.

С первыми каплями дождя, барабанной дробью застучавшего по капотам, на парковку въехали две тяжелые машины – шестисотый серый «мерседес» и вишневого цвета пикап «Додж-Рэм» размером с автобус. Припарковались напротив. За тонированными стеклами непроницаемая темнота.

Несколько мгновений ничего не происходило, затем двери открылись, и из обеих машин шустро выбрались восемь коротко стриженных человек. Как братья. Или агенты из фильма «Матрица». Последним вывалился сам Додик.

Додонов Николай Семенович, или, как его с детства называли, Додик, был бандитом средней руки, но с претензиями. Несколько лет назад его со скандалом районного масштаба уволили из внутренних органов, дело, впрочем, замяли, и Додик продолжил трудовую деятельность уже без прикрытия. При случае он давал понять – если что, за него впишется ментовка и ОМОН. Вряд ли в этом была хоть капля правды. Додик тем не менее исправно передавал дары во внушительное здание на улице Пушкина.

Николай Семенович был ничем не примечательным человеком низкого роста, с плоским, как блинная сковородка, лицом и плохими зубами. Типичный сибиряк, на истлевших костях предков которого и построили Сибирь. Глаза маленькие и злые, как и его дела.

Додик неторопливой походкой подошел к «Рейндж-Роверу» и, покачиваясь на узких носках лакированных полуботинок, крикнул:

– Сарыч! Выходи, базар есть.

Его люди встали в шаге позади.

Дальнейшее напоминало сложную церемонию или пошаговую ролевую игру. Первым из машины вышел Сарыч, придерживая подол черного кашемирового пальто. Он соскочил с подножки и протянул Додику руку.

– Ну здравствуй, Додик, – сказал Сарыч. В его голосе было столько тепла и искренней приязни, что казалось, он встретил доброго друга.

Додик протянутой руки не пожал. Скалясь волком, он смотрел снизу в лицо Сарычу и шумно дышал носом. Сарыч убрал руки за спину.

– Я позвал тебя не для того, чтобы жать твою поганую руку, – сказал Додик. – Сам знаешь, ювелирка на Ленина наша. А ты ее отжал, меня не спросив. Нехорошо это, не по-братски.

– Да ты и не брат мне, – с казал Сарыч, делая шаг вперед и нависая над Додиком. – Если хочешь правду, то и чумная собака тебе не брат, ментовская ты морда! Вот тебе бесплатный совет – садись в свою тарантайку и вали отсюда.

– Ах ты сука! – прошипел Додик. – Да я тебя! – он сунул руку в карман куртки и вынул блеснувший матово макаров. Наставил на Сарыча с торжествующей ухмылкой и тонко сплюнул под ноги. Щелкнул предохранителем. То, что произошло потом, понравилось ему меньше.

Сарыч быстрым движением левой руки выбил пистолет, а правой, в противоход, вонзил в бедро Додика финский нож. По самую рукоятку. Откуда он его только вытащил? Разжал ладонь, оставляя лезвие в ноге, отступил назад и вынул из-за пояса ствол. Сарыч работал на автомате, как четко отлаженная машина, без колебаний. Додик с воплем упал перед ним на колени, пытаясь вытащить нож из ноги, и заорал:

– Чего стоите? Валите козлов!

И тут закрутилось. Пацаны повыдергивали стволы и начали палить. Бух! Бух! Бух! Загрохотало на всю округу. Все заволокло пороховым дымом. В одном из темных окон торгового центра зажегся свет, в окне появился и тут же исчез силуэт. Завертелся волчком на стреляных гильзах один из людей Додика. Кажется, ему попали в лицо из травмата. Он визжал поросенком и часто перебирал ногами, как перевернутая игрушка. Все, впрочем, кончилось быстро. Додика оттащили к «шестисотому», загрузились в машины, и, визжа шинами, умчались в сторону Искитима.

– За ними! – крикнул Сарыч и прыгнул в «Рейндж-Ровер».

На Чуйском тракте висел порванный дождем туман, немногочисленные машины спихивали его в кусты у обочины. У заправки «Додж-Рэм» резко свернул юзом влево и пошел по проселочной дороге к реке Бердь. За ними рванул Лемех на «Эксплорере».

Сарыч проводил машину Лемеха взглядом:

– Гони, Юра! Не дай менту уйти.

«Шестисотый» с Додиком уверенно летел вперед к Искитиму. Сарыч и его люди следовали за ним.

– От Лемеха хрен уйдешь, – хохотнул Заха. В пылу погони он подался вперед и вцепился одной рукой в торпедо, а в другой сжимал пистолет Стечкина. Сарыч на заднем сиденье откинулся на спинку, спокойный, словно ехал на премьеру в театр.

Расстояние между машинами сокращалось. Сто двадцать на спидометре. Юра дал еще газу и буквально повис на хвосте у «шестисотого». Тот дернулся в сторону, но навстречу с воем пролетел автобус, а следом целый караван из нескольких легковушек. «Шестисотый» завилял по дороге, яростно сигналя.

– Выталкивай! – приказал Сарыч.

Морда «Рейндж-Ровера» с хрустом ткнулась в задний бампер «шестисотого». От толчка тот пошел юзом. Вильнув пару раз, выправился. Из люка высунулась стриженая голова, следом тело по пояс. В руке блеснуло дуло пистолета. Раздался выстрел. Юра тормознул и вильнул в сторону. Пуля просвистела слева. Заха опустил стекло и высунул руку с пистолетом. Пальнул несколько раз. От грохота заложило уши, салон наполнился пороховой гарью. Человек в люке пригнулся и снова поднял руку.

– Выталкивай же! – заорал Сарыч и пнул сиденье водителя.

Юра втянул голову в плечи, как черепаха, резким движением руля вытолкнул машину на встречку и рванул вперед. Сбоку серым пятном замаячил борт «шестисотого». Юра с шумом выдохнул и, вложив всю массу своего тела в движение, бросил автомобиль вправо.

Раздался треск, под колеса полетел бампер. Человек в люке взмахнул руками, из них серебристой рыбкой выскользнул ствол и прокатился по асфальту в кусты. Какое-то мгновение машины ехали в едином порыве, как одно целое, затем «шестисотого» закрутило влево, он накренился, встал на два колеса, вильнул, перевалился на два других и опрокинулся, вылетев с дороги сначала на обочину, потом в кусты, с треском ломая ветки.

Юра ударил по тормозам, и машина встала, боднув небо задом в облаке оседающей пыли. Заха впечатался головой в торпедо и съехал на собственные колени. Пока Юра отстегивал ремень безопасности, Сарыч вышел. Мимо, громко топая, пробежали ребята из группы Гоблина.

– Эй! – Юра потряс Заху за плечо. Тот со стоном поднял голову. На джинсы с трескучим звуком закапала кровь.

– Ты как?

– Жив я, – просипел Заха. – Беги за Сарычем! Я сейчас…

Юра включил аварийку и вылез из машины. Обошел спереди, доставая травмат Макарова, и поспешил в кусты за чьей-то тенью. Далеко бежать не пришлось. Метрах в десяти лежал вверх колесами покореженный «шестисотый». Мигал оранжевым поворотник, и что-то с булькающим звуком лилось на землю. Вокруг стояли бойцы, среди них высоченный Гоблин, Димыч и Сова. Они тихо переговаривались.

– Что тут? – спросил Юра, отдуваясь после бега.

– Четыре трупа возле танка, – с казал Гоблин, сплюнув, и показал рукой на «шестисотый». Водитель висел вниз головой на ремне безопасности. Лицо изуродовано. Еще двое, как сломанные куклы с вывернутыми суставами, валялись метрах в пяти. Ноги четвертого торчали из заднего окна. Одна была в ослепительно белой кроссовке, другая в сером спущенном носке.

– А Додик?

– В Мересьева с Сарычем играет, – ответил Гоблин, доставая пачку сигарет и прикуривая.

– Где?

– Вон там, – Гоблин показал в сторону леса. – Велел за ним не ходить.

Но Юра все равно пошел.

Гоблин проводил его взглядом, сплюнул под ноги длинным сочным плевком и сказал тихо:

– Ну, тебе, конечно же, можно.

Отойдя шагов на десять от разбитой машины, Юра прислушался. Ничего, кроме бубнежа пацанов сзади да стука собственного сердца. Так темно, что он не видел дальше собственных рук. Из-за туч вышла луна, Юра различил впереди еловые стволы. Прошел половину пути до леса и услышал тихие голоса. Потом увидел слабый свет. Побежал, шелестя травой под ногами, и чуть не ткнулся в Сарыча. Тот схватил его за грудки, вгляделся в лицо и отпустил.

– Что тут у нас, Виктор Давыдыч?

– А у нас тут гражданин Додик пытается уползти от правосудия, – Сарыч посветил вниз фонариком мобильного телефона. Привалившись к сосне, на них скалился Додик. Кожаная куртка располосована, белая рубаха вся в крови. Он тяжело дышал.

– Суки! – прошипел Додик.

Раздался треск, в круг света вошел Заха. Он был похож на зомби.

– А вот и Заха, – сказал Сарыч. – Ты как, жив?

– Зуб выбил об торпеду! – сказал Заха, слегка шепелявя.

– Смотри, кто у нас тут, – С арыч опять посветил фонариком.

– Недалеко убежал, мент поганый!

– Ну-ка, посвети, – с казал Сарыч, передавая телефон Юре. – А ты дай мне Стечкина.

– Ты чего творишь? – свистящим шепотом закричал Додик. – Не надо!

– Не надо? А в нас стрелять, значит, надо? Можно, значит, в гражданина Сарычева стрелять? Ты у нас, получается, и пострадавший, и суд, и палач? Так?

Додик завыл:

– Ах ты мразь! Да я тебя!

Кинулся на Сарыча, но ткнулся лбом в ствол и повалился обратно к дереву. Выпучил глаза, раззявил рот и ударил затылком в сосну. И еще раз. Изо рта потекла кровь, в груди забулькало, захрипело. Раздался оглушительный выстрел. Юра выключил фонарик.

– Пошли, – сказал Сарыч. Сосновые иголки захрустели под его ногами.

Часть 2

Глава 11

Москва – город миллионов лиц, впрочем, как и любой другой мегаполис. Иногда эти лица улыбаются вам, иногда скалятся, но чаще попросту безразличны. Москва прекрасна, если на душе поет весна в унисон с симфонией городских птиц и автомобильных гудков. Она может быть ужасна, когда все валится из рук, и там, где еще вчера был свободный проход, упираешься в очередной бетонный забор. Для влюбленных Москва – волшебный храм с припрятанными от чужих глаз секретами и тайнами, лучший город на планете как летом, так и зимой. Часто случается, что уже пришедшая по всем признакам московская весна отступает, смотрит исподлобья, как бегут под обжигающим ледяным дождем не ожидавшие такого коварства горожане. И небо тогда низкое, серое. Поднимаешься на улицу из перехода, и кажется, что вот сейчас встанешь на последнюю ступеньку, зацепишь небо и будешь ходить с куском облака на голове, как в шапке.

Сегодня в Москве случился именно такой день, когда хорошо остаться дома под теплым светом лампы и наслаждаться чаем с лимоном. Повезло тем, кто может поспать подольше и глазеть в окно на спешащих людей, залитые дождем очки и стекла машин. Тысячи несчастных москвичей вынуждены бежать на работу и там, зажимая зевоту, пялиться в экраны с графиками и электронными письмами.

Дэну вроде бы проще. До самолета оставалось два дня, капризы природы не волновали его так, как большинство работников в офисе. Они входили сегодня шумнее обычного, громче скрипели плащами и дождевиками, топали ботинками, кляли погоду и жаловались на сонливость и головную боль. Работники заставляли все пространство раскрытыми мокрыми зонтами и, чертыхаясь, незаметно пинали чужие. Они торопили время в ожидании лета, как ускоряют дни до выходных, а часы – до обеда, не понимая, что, заставляя время бежать, пропуская слякоть и морозы, понедельники и четверги, они перематывают большую часть своей единственной жизни.

Дэна мучила головная боль, и он прислушивался к себе, гадая, не от иголки ли она, но в его глазах Москва, хмурая и ненастная, выглядела как любимая женщина в плохом настроении. С кем не бывает? Не проклинать же за это. Гораздо приятнее, а главное, умнее и дальновиднее тихо подойти, обнять и поцеловать нежно, прижать ее голову к груди и, укачивая, прошептать: все пройдет. Все будет хорошо. Я вернусь.

Дэн уже скучал по Москве, зная, что через два дня улетит за четыре тысячи километров на восток. Он скучал по коллегам, поднимал взгляд, смотрел, как они работают, а иногда ленятся, и ему уже недоставало ежедневной рутины, сдерживающей его рокерскую душу. Но больше всего, до комка в горле, он тосковал по Крис.

Вчерашний вечер получился тяжелым, моментами даже невыносимым. Но одновременно и прекрасным. Им казалось, что они лежат на острых лучах звезд на млечном пути, что черная бесконечность перед ними принадлежит только им одним, что это их кровь толчками питает весь мир. Грядущая разлука еще больше сблизила и еще дальше отдалила их друг от друга.

«Все будет хорошо».

«Я вернусь».

«Засыпай».

***

В одиннадцать часов пришло электронное письмо со ссылкой на демозапись от дяди Бори. А в обед приехал Лёха. Позвонил, когда Дэн доедал бизнес-ланч в кафе возле работы.

– Выходи, запись послушаем, поболтаем, – сказал Лёха.

– Сам, что ли, не мог послушать? – возмутился Дэн. Он не любил, когда его отвлекали в обед. – Чего приперся?

Вышел. Лёхин «форд» стоял, криво припаркованный в Проектируемом проезде, буквально в двух шагах. Размытый силуэт за противной завесой мелкого дождя, маскирующегося под туман. Всего пара шагов, но Дэн сразу отсырел. Плюхнулся на сиденье и пожал Лёхину руку. С волос капало.

– Чертовски рад тебя видеть, Стили Дэн! – сказал Лёха, вытирая руку о джинсы.

– Ну. Послушал уже? – спросил Дэн.

– Хотел бы соврать, что нет, – ответил Лёха, – но я всю дорогу ее на повторе гонял. Раз двадцать, наверное…

– Ну и как?

– Бомба!

– Ну, включай.

Лёха потер руки в предвкушении и торжественно нажал кнопку play на проигрывателе.

Раздался тихий щелчок, и под аккомпанемент дождевых капель, цокающих по крыше, зазвучал знакомый гитарный рифф. Он начался тихо, почти нежно, но с каждой секундой набирал мощь и напор.

Проходящая мимо девушка задела машину зонтом и заглянула внутрь. Буквально на миг взгляд Дэна встретился с ее взглядом, и вот уже ее спина качнулась в зеркале заднего вида и пропала вместе с кажущейся робостью первых аккордов. Звук рос, напряжение зашкаливало, и вот вступила вся группа, как единый живой организм – бас, барабаны и ритм-гитара, и над всем этим соло в рваном нервном полете. Начался первый куплет – хрипловатый чувственный вокал («Неужели это я?!») вел партию проникновенно, с легкой грустью.

Столько всего произошло с момента, когда они записывали песню, что Дэн не узнавал ее. Это он поет? Разве могут они играть так слаженно? Песня звучала мощно и четко, не придерешься, и было в ней что-то еще, некая скрытая энергия. То, что ощущалось нутром, что пряталось за словами и мелодией. Песня била в самое сердце.

В припеве подключился Лёхин вокал, получилось красиво. Можно, конечно, еще кучу разных эффектов и фильтров сверху наложить, но основа есть, и она неожиданно прекрасна. Мелодия вела вперед – второй куплет, еще припев, потом гитарное соло.

Песня разворачивалась перед ними в дождевых потоках на запотевшем ветровом стекле, в суетливых движениях бегущих мимо прохожих, в мельтешении зонтов и машин, незнакомая и до боли родная. Выстраданная.

Когда стихли последние аккорды, ни Дэн, ни Лёха не шевельнулись. Сидели и смотрели на причудливо искаженные струями воды серые здания на другой стороне проспекта. Они слушали дождь и шум под колесами машин.

– Еще раз включить?

– Не надо.

Дэн потянулся всем телом, закинув за голову руки. Приятная легкость переполняла его.

– Ну, как тебе? – спросил Лёха, заглядывая в лицо.

– А дядя Боря точно нашу песню прислал?

Лёха засмеялся:

– Ты тоже почувствовал?

– Что? – Дэн прикрыл глаза. Так хорошо и спокойно ему не было давно. Может, и никогда.

– Ну, будто это не мы играем? Все так… – Лёха пощелкал пальцами, – слаженно, что ли.

Дэн кивнул.

– Офигеть, да? Я со многими фирменными музыкантами записывался, но такого чувства у меня еще не было.

– Потому что это наше. Это – «Атолл Бикини». Ты, я, Андрюха и Санька. Поэтому и пробирает так. Мы это выстрадали, вытерпели. Таскались на репетиции, придумывали, путались, снова и снова, спорили, даже ругались. Мы ткали эту музыку стежок за стежком, как ковер, и вот закончили, смотрим на него и не можем поверить, что это наших рук дело. Вот что реально круто! Ты никогда не испытаешь такого чувства, если будешь играть чужие песни, как бы хорошо у тебя ни получалось. Там чужие и пот, и слезы, надежды и разочарования. А это, брат, наше, и никто этого не отнимет. Твой гениальный рифф и мои слова, – Дэн говорил, не поворачивая головы к Лёхе. Смотрел вперед, в дождь. – Я помню ночь, когда их сочинил. У меня тогда волосы на руках дыбом встали. Как будто ангел-хранитель мне эти слова на ухо нашептал… А помнишь, как ты придумал гитарный ход?

– Конечно! У дяди Бори на студии был ремонт, и мы репетировали в чертовом курятнике на Белорусской, – он засмеялся.

– Точно. Это – часть тебя, как и ты всегда будешь частью этой песни, как и мы навсегда останемся в ней частичками друг друга, песчинками, мать его, «Атолла Бикини»!

– Никто этого не отнимет, – шепотом повторил Лёха.

– Слушай, мне уехать нужно ненадолго, – сказал Дэн.

– Что? Уехать?

Ему не пришлось притворяться, что он не знал о Новосибирске. После всего сказанного Дэном мысль о том, что он может покинуть их в тот момент, когда решается судьба, была для него слишком абсурдна.

– Как уехать? Куда?

– В Новосибирск… Так уж вышло. У меня мама заболела, надо лететь.

– Мама?

– Но я вернусь через месяц, как только все там улажу.

– А как же песня? Что с продюсером?

– Я же говорю, вернусь, и все разрулим. Никуда оно не убежит. Она же наша, эта песня. Вот она, – Дэн показал на флешку. – Ну, если хочешь, покажи ее своему продюсеру. Может, что и получится.

– Слушай, Дэн, ты не злись, но Кристина мне все рассказала, – Лёха решил играть в открытую. – Про иголку и все остальное…

– Что? – Дэн просто не поверил собственным ушам. – Крис?

– Ну да, Кристина. Старик, она переживает и просила с тобой поговорить. Вот я и говорю, – Лёха облизнул губы. – Не надо тебе ехать, чувак. Сам посуди, ну что это тебе даст?

Дэн молчал.

– Мне жаль, что такая фигня с тобой случилась, брат, но что есть, то есть. Уже не исправить. Только хуже сделаешь. Уедешь, а как же работа, Кристина, наша группа?

Дэн покачал головой:

– Все уже решено. Я и билет купил. Улетаю в субботу.

– Черт! – Лёха ткнул кулаком в руль.

– Ты вот что, – Дэн заглянул ему в глаза, – не говори никому о том, что знаешь, ладно? Как я и сказал, мама у меня болеет, понял?

Лёха кивнул:

– Ты не злись, я же как лучше хотел…

– Ну, офигеть! Просто заговор какой-то за спиной устроили…

– Прости, брат! Обещал ей поговорить с тобой… Да и потом, правда, как-то все это…

– Ладно, – оборвал его Дэн, посмотрев на часы, – мне пора.

– И что, не поиграем даже перед твоим отъездом? – спросил Лёха.

– Теперь только летом.

Дэн приоткрыл дверь, повернулся к Лёхе, хотел что-то сказать, но лишь хмыкнул неопределенно и махнул рукой.

– А песня классная! – крикнул Лёха, но Дэн уже выскочил. Натянул капюшон и поспешил в офис. По ту сторону дождя сидел, схватившись за руль, Лёха и провожал Дэна взглядом, пока тот не скрылся за углом.

***

Разница по времени между Москвой и Новосибирском четыре часа. Когда в Москве полдень, в Энске шестнадцать часов. Темнеет. А еще там на целых четыре часа ближе к лету.

Дэн хотел сделать маме сюрприз – просто заявиться домой после прилета, но передумал. Лучше предупредить заранее. Мамино сердце надо жалеть, все-таки уже шестьдесят восемь.

Усмехнулся мысленно: «А она меня жалела, когда иголку в голову толкала?»

Долго не мог собраться с духом, чтобы позвонить. Еще и по времени разница. Лучше всего сделать это утром до работы, но он смотрел на экран мобильника с буквами МАМА, сидя на кровати, и не решался нажать на зеленую кнопку. Что он ей скажет? Как теперь с ней разговаривать? Так и не позвонил.

Весь рабочий день Дэн с параноидальной периодичностью залезал в адресную книгу и пялился на эти белые буквы на черном фоне. МАМА. Видит бог, она обидится, если он не позвонит. Милая старенькая мама. И тут же било по мозгам, как током, воспоминание о проклятой иголке. Не вязалось это все. Пусть и было тридцать один год назад, почти полвека, но не могла же она так сильно измениться? Его МАМА не поступила бы так! Если подумать, то и отец бы ей не дал. Просто бред! Словно болезненный кошмар снова и снова носился по замкнутой ноющей петле.

Завтра пятница, до отъезда останутся сутки. Нужно звонить сегодня. И не думать о чертовой иголке! Он поговорит с ней об этом, когда приедет.

Около четырех часов Дэн наконец решился.

– Конференц-зал свободен? – спросил у секретарши Ани, высокой стройной девушки с грустными глазами.

– До обеда были переговоры с новыми поставщиками, – ответила она, подняв взгляд от экрана монитора. В зрачках отражались разноцветные шарики из игры на экране, – до завтра никаких встреч.

– Отлично, – он потянул ручку двери. – Мне нужно пару звонков сделать в тишине. Я там посижу, окей?

– Еще не убирались, – сказала Аня.

– Ты так говоришь, будто в конференц-зале проходила оргия, а не переговоры, – сказал Дэн.

Аня посмотрела на него с укоризной и вернулась к своим шарикам. А Дэн переступил порог.

В конференц-зале (в компании так называли небольшую комнату с овальным столом, шестью оранжевыми стульями и белой маркерной доской) было тихо, сумрачно и пахло коньяком. Тусклого света лампы хватало лишь на то, чтобы осветить три початые бутылки с минералкой, несколько стаканов, две вазочки с конфетами и печеньем и сам источник чудесного запаха. Арманьяк.

«Ну да, как без этого?» – Дэн взял бутылку, понюхал с наслаждением и поставил на место. «Все выжрали, сволочи», – подумал без особой злобы. Выпить в его конторе любили. Пили разное по всяким поводам. Арманьяк обычно означал успешные переговоры. Значит, Тима дожал еще одних производителей мягкой мебели. «Интересно, сколько дополнительных процентов с этих отжал? – подумал Дэн. – Видно, будет супруге новая шубка».

Он выкатил кресло и сел в самое темное место комнаты. От форточки по ногам сквозило. Посидел с закрытыми глазами, как боксер перед ответственным боем. Достал на ощупь телефон. Положил на стол, не открывая глаз. Так хорошо побыть в темноте, ни о чем не думая. Еще немного… Мысленно хлопнул себя по коленкам и открыл глаза. Вытащил телефон и быстро, чтобы не было пути назад, набрал мамин номер. В трубке пропищал тональный набор и зазвучали длинные гудки. Тревожно так. Гудка с пятого соединилось.

– Алё? – раздался мамин голос. Так четко и громко, словно она в соседней комнате. Даже слышно, как на заднем фоне бубнит телевизор. У Дениса сердце сжалось, как представил ее в прихожей с телефонной трубкой в руке. Пальцы тонкие с шишковатыми суставами и голубыми сосудами. Седые, короткие волосы и очки на носу с примотанной изолентой правой дужкой. Папины.

– Мам! Это я, привет!

– Денис, ты?

– Да, мама.

– Ой, а я как звонок услыхала, так сразу поняла, что ты. Все хорошо?

– Все нормально! Как ты, как здоровье?

– Да какое там здоровье? Жива, и то слава богу! Ты когда звонишь, звонки всегда длинные, сразу понимаю, что из Москвы.

– Ясно.

– Как у тебя на работе? Ладишь там со всеми?

– Ой, мама, нормально все.

– Играешь, небось, со своим ансамблем? На работе-то не отражается?

– Не отражается, – он засмеялся. Ей никогда не нравилось, что он занимается музыкой.

– Смотри, за работу нынче держаться надо, – с казала мама. – Вон по телевизору говорят – кризис, санкции…

– Нормально все на работе.

– Денис, что за слово такое – нормально? То нормально, это нормально. Как это понимать? Ну, сказал бы, на работе все хорошо, а вот в личной жизни не все гладко. Никак не встречу свою половинку, маму внуками не порадую.

– Ну мама, это-то здесь при чем?

– Это всегда при чем!

– Я в субботу к тебе приеду, слышишь? Самолет прилетает в семь пятнадцать вечера. В девять буду дома.

– Ой, ничего я не поняла, дура старая. Ты сказал – приедешь?

– Да, мама. В субботу приезжаю в Новосибирск.

– Случилось что?

– Да ничего не случилось. Погостить приеду на пару недель. Давно ведь не был.

– Сейчас подожди-ка, я телевизор выключу… Орет, ничего не слышно.

Раздался щелчок, наверное, на тумбочку трубку положила, тяжелые шаги, и бубнеж исчез. Снова шаги и мамин голос:

– Алё! Ты здесь? Я глуховата стала, вот и включаю телевизор погромче. Ты вон важное говоришь, а я ничего не слышу.

– Я говорю, в субботу прилетаю в Новосибирск.

– В командировку?

– Нет, с тобой повидаться. У меня отпуск короткий выдался, вот и приеду. Давно ведь не был.

– Ну, так это ж замечательно! Я пирожков напеку! С картошкой, как ты любишь.

– Ладно, мама, я с работы звоню… Мне уже пора.

– Ну давай, мой хороший. Господь с тобой! Буду ждать!

– Пока!

– Ой, сынок, а когда прилетаешь-то?

– В субботу, вечером. У меня багажа нет, поэтому сразу на такси. К девяти буду дома.

– Ну слава богу! Целую, мой родной! Храни тебя господь!

– Пока, мама! – нажал отбой.

В душе защемило. Он налил в один из стаканов, в тот, откуда не пахло коньяком, минеральной воды и залпом выпил.

«Господи, просто дурной сон какой-то! – подумал Дэн. – Ну не могла моя мама это сделать!»

– Не верю, – сказал вслух и вышел из конференц-зала.

Аня посмотрела ему вслед долгим взглядом.

Глава 12

Странными вышли последние три дня перед отъездом. Дэн ходил на работу, будто ничего не случилось. Словно его жизнь не треснула посредине, как ось телеги, налетевшей на камень. Полный покой. А потом мир рушился в самый неподходящий момент. Он вспоминал вдруг все и замирал на полуслове или в середине движения. Застывал, всматриваясь в черную бездну внутри, прислушивался. Холодный ужас сменялся злостью. Такой сильной, что его начинало трясти, и он еле сдерживался, чтобы не разломать первый попавшийся под руку предмет прямо в офисе, на глазах у сотрудников.

В другие моменты он удивлялся своему равнодушию. Лениво думал, что все это глупости и ему нет смысла тратить силы и время. Плевать он хотел и на иголку, и на мать, но это длилось недолго, и его снова начинало колотить. Дэн сжимал кулаки, выходил из кабинета и прятался в туалете. Там он мог сколько угодно скрипеть зубами, беззвучно ругаться и молотить кулаками воздух.

К пятнице он проделывал этот маневр уже так часто, что сослуживцы стали поглядывать на него с удивлением. Дэн начал выходить на улицу. Сначала каждый час, потом через полчаса, пятнадцать минут. Почти всю первую половину дня он провел у входа в здание. Даже звонил оттуда подчиненным, руководя процессом. Это их забавляло и лишний раз доказывало, что босс – мегатворческая личность. Дизайнер хихикал, пялясь на очередной макет каталога в мониторе, а маркетолог укреплялась в вере, что Денис Николаевич окончательно спятил, и если дело пойдет так и дальше, то скоро она займет его место.

С Крис все тоже было как на американских горках. Их отношения прошли все стадии от всепоглощающей страсти и клятв в вечной любви до хлопанья дверями, презрительного молчания и даже пощечин. Одно было ясно: они любили друг друга, но каждый стоял на своем.

В среду вечером, после того, как они бурно помирились в очередной раз, Дэн предложил Крис поехать в Новосибирск вместе с ним. Она посмотрела на него как на идиота, захохотала и ударила по плечу. Плохая идея.

У нее своих забот хватает. Она поет в группе, которая без нее – всего лишь четверо мужиков-неудачников. Скажи она им: все, идите, я вас отпускаю, занимайтесь, чем хотите, – что они предпримут? Первым делом напьются, это святое. Потом соберутся с бодуна и начнут пилить какой-нибудь трэш-метал. Им только волю дай, сразу волосы распускают и крутят ими с диким ревом. Она за них, может быть, ответственность чувствует. И ему, Дэну, кстати, неплохо бы этому поучиться. Какой смысл в его эскапизме? От чего он бежит? Или, может быть, лучше спросить – от кого? Да, она заставила бедного, талантливого и глупого юношу Лёху отговорить Дэна, что с того? Попросила по-товарищески пообщаться, указать на возможные последствия. Что в этом плохого? Почему Дэн даже говорить об этом не хочет? Разве не должен он чувствовать ответственность за судьбу проекта?

Сидит, отвернувшись, пялится в темное окно. На какую сторону света оно, кстати, выходит? Наверняка на восток. Дэн, как тот китобой, сидит, тоскуя, на промерзшем берегу северного моря и пялится на волны, сливающиеся с серым промозглым небом. Не видать ли горбатую серую спину?

И с какой стати ей ждать его? Она что – жена декабриста? Ей скоро двадцать пять. Еще несколько лет – и все, конец.

– На сколько ты проплатил аренду квартиры?! – Крис потрясла его за плечо. – А почему не на год? Ты правда собираешься торчать там три месяца? А я должна тебя ждать? Да за кого ты меня принимаешь?

Она все говорила и говорила. То переходила на шепот, то срывалась на крик. Он сидел на краешке кровати, а она скатывалась к нему по законам физики и геометрии, а также по законам любви человеческой, а он все смотрел в это дурацкое, все в разводах, мутное окно.

Крис пошевелила пальцами ног. Как шевелил он. Посмотрела на Дэна. Хотела сурово, но он такая лапа. Красивый, как Аполлон. Нет, лучше. Как испанский пират с тяжелой серебряной серьгой в левом ухе, с умопомрачительной татуировкой на плече – кричащий викинг с развевающимися длинными волосами и надписью готическим шрифтом «Победа или Вальгалла». Божечки, ну как в такого не влюбиться? Хотела его ругать и бить кулаками, чтобы сделать ему так же больно, как невыносимо больно ей все эти дни после Бурденко. Но вместо этого обняла и вдохнула его аромат.

***

А Дэн думал о доме и о доме. О том, что зовет его в дорогу, и о том, что оставляет. Не стоило все же говорить Крис, что оплатил квартиру сразу на три месяца вперед. Лишнее. Хотел, чтобы она ждала его здесь. Глупо. Если честно, он плохо представлял, сколько там пробудет и что будет делать. Приедет и спросит у матери: «Мама, зачем ты пыталась убить меня?» Она ему ответит: «Глупая я была, сынок. Как вспомню, так белугой реву. А теперь вот мучаюсь – простишь ли ты меня?» Заплачет и кинется ему на грудь. А что он? Обнимет. Может, поплачет вместе с ней. Или не простит. Оттолкнет, хлопнет дверью.

Но только что от этого изменится? Как все это повлияет на его жизнь? Дом его давно здесь, в Москве. И работа. Девушка любимая, вот она – вцепилась в него тонкими ручками, украшенными татуировками. Да, она сильная и независимая. Песни поет про эмансипацию, про глупых грубых мужиков, а все равно хочет тепла. И не от первого встречного. Любит его. И работа здесь. Поначалу казалось странным приезжать в Москву из командировок и, когда шасси с визгом встречается с бетоном, ловить себя на мысли: ну вот я и дома! Потом привык: «Моя Москва. Я – москвич».

Любил Дэн и свою работу, пусть и мечтал, особенно в последний год, уволиться к чертовой матери. Потому что было еще одно, то, что для него важнее всего на свете. Больше карьеры и радостей, которые несет его профессия: его песни и группа «Атолл Бикини». Четыре случайных музыканта. Сырое, как тесто в кадушке, начало. Он тогда переживал, ругался, нервничал. Но сдвинулось же. Зазвучали песни. Уже три демо записали! Можно продвигать. И есть на что. Или, по крайней мере, было…

Дэн уже три года копил. Вносил на банковский счет и радовался, видя, как он растет, потому что знал: это его будущее. Много накопил. Или мало? В любом случае у него и половины не осталось. А теперь еще эта поездка. Которая началась, как только врачи увидели иглу на снимке его мозга.

Что ж. Завтра суббота. Он, наконец, задаст вопрос.

А Крис все-таки ушла. И он ее не остановил.

Глава 13

Сказать «до свидания» иногда тяжелее, чем «прощай». Особенно если того, кому адресованы эти слова, нет рядом.

С утра все виделось по-другому. Дэн чувствовал себя последним подонком. Быстро собрался, уткнулся лбом в холодное окно. Вздрогнул, когда телефон пропищал сообщением. Подъехало такси.

Взял рюкзак и вышел, хлопнув дверью. Замок возмущенно щелкнул, по ногам просвистел холодок сквозняка. Дэн не спеша спустился по лестнице, рассматривая надписи на стенах, замечая пустые бутылки, мелкий мусор на полу, все то, без чего и не представишь обычный московский подъезд. Уезжать не хотелось.

На площадке между пятым и четвертым этажом кто-то выставил ненужную после ремонта мебель. Потрепанное бордовое кресло и торшер с пожелтевшим от времени колпаком занимали большую часть площадки, мешая проходу. Дэн загадал, что, когда приедет, они все еще будут здесь, и протиснулся мимо. Внизу по привычке проверил почтовый ящик. Вытащил ворох листовок и бросил в специально для этого предназначенную коробку. На улице рассвело. В этот ранний час только щебет птиц на голых деревьях да отдаленный шум машин с Ленинского проспекта указывали на то, что город еще жив. Но пройдет пара часов, и из сильно переоцененных квартир вылезут заспанные москвичи, движимые кто голодом, а кто похмельем. И зашумит столица.

Машина с шашечками на борту стояла прямо у подъезда. Водителя не отпугнули ни бетонные цветники, затейливо расставленные как раз для того, чтобы такие, как он, тут не ездили, ни перспектива объезжать эти уродливые конструкции задним ходом.

«Молодец, – подумал Дэн, – в его профессии по-другому нельзя. Пусть ненавидят, но только так он и может выжить в городе, где каждый за себя и все против всех».

Водительская дверь отворилась и наружу высунулась физиономия молодого таксиста с артистично растрепанными волосами песочного цвета и мешками под глазами. Похоже, он сегодня еще не спал.

– Багажа нету?

Дэн показал ему рюкзак.

Таксист моментально потерял всякий интерес. Нет багажа – не требуется никаких действий. Дэн кинул поклажу на заднее сиденье и сел вперед. В салоне пахло освежителем воздуха и пластиком. Дэн пристегнулся. Таксист покосился на него с легким укором.

– Десять лет безаварийного вождения.

– Без разницы, – ответил Дэн, – я всегда пристегиваюсь.

– В Домодедово?

Дэн кивнул.

– Налегке что-то сегодня? – спросил таксист, словно только и делал, что возил Дэна по аэропортам.

– Домой еду, – ответил Дэн.

– И где у нас дом? – спросил таксист, ловко лавируя между клумбами. От усердия он покусывал кончик языка.

– В Сибири, брат.

– Далеко тебя занесло… Не против, если я музыку включу?

– Давай, если не шансон.

Парень рассмеялся.

– Если таксист, значит шансон, да? Или как в американских фильмах, все полицейские жрут пончики? Стереотипы. Удивлен, что я такое слово знаю, да?

– Да нет, – сказал Дэн, – знавал я порядочных людей, которые в такси работали. Вон друг у меня, гитарист, чуть ли не десять лет баранку крутил.

– Ясно, – таксист пощелкал каналами, пока не добрался до «Нашего радио». Из колонок зазвучала песня «Чайфа». – Пойдет русский рок? Ты же рокер, судя по косухе и патлам.

Дэн усмехнулся:

– Пойдет.

Он ничего не стал говорить. Потерпит часок, не впервой.

Они выехали на Ленинский и понеслись по полупустому проспекту в направлении МКАДа.

– Я вот вообще не ожидал русского увидеть сегодня за рулем такси, – сказал Дэн после того, как «Чайф» отмучились и в эфир пошла реклама. – В последнее время одни таджики подвозят.

Таксист рассмеялся:

– Да, до хера их стало! А знаешь почему?

– Наверное, за копейки готовы работать?

– Ну, это само собой, но в основном потому, что москвичи работать ни хера не хотят. Реально! Москвич меньше, чем за сто штук, жопу с дивана не подымет. А у меня на этом такси тридцатка только получается, хоть ты вообще спать не ложись.

– Да ладно?

– Вот тебе и ладно. А спроси меня, откуда я родом?

– Ну. Откуда ты?

– А я отвечу, мне не западло. Я из города Городец, что на Волге.

– Слышал про такой.

– А знаешь, какие там пряники? – он на секунду отпустил руль и показал руками, будто держал кокосовый орех. – Ты таких сроду не пробовал. Но денег там нет. Поэтому я таксую в Москве.

Но скоро меня и отсюда выдавят, как гной из раны. И поеду я, ветром гонимый, до родного Городца. Буду пряники кушать и слезами запивать. А тебя таджики повезут. Нормально, нет?

Дэн уже жалел, что поддержал разговор. Он знал этот тип людей. У них на все есть собственное мнение, услышанное по ящику или рассказанное сменщиком. Иногда в их словоблудии встречаются и бриллианты, но внимать трепу целый час, чтобы поймать одну интересную мысль, Дэн не хотел.

– Нормально, – к ивнул Дэн и просто отрубил звук у таксиста. Он умел так делать, когда нужно. Губы шевелятся, рукой в воздухе машет, пальцами шевелит, а голоса не слышно. Только гнусавит по радио «Ляпис Трубецкой» и воют машины, пролетая мимо.

Дэн прикрыл глаза и подумал о Кристине. Эта его иголка и сцена в Бурденко словно нажали на тумблер в ее голове. То, что с ним случилось, довело ее чувство собственности до абсолюта. Разбудили в ней и жену, и мать одновременно. Всю зиму она бывала у него наездами, приезжала неожиданно и могла в час ночи уехать на такси. Куда? Он не спрашивал. Домой, полагал он. Могла остаться у него на ночь, на две, бывало и на три. Но всегда уходила. Легко. Мило улыбаясь. Без объяснений, без предупреждений. Не то чтобы Дэну это не нравилось. Его устраивал такой гостевой характер их отношений. Никаких обязательств. Быстрое пополняемое тепло, вспышка страсти и свобода на неделю. Они оба – музыканты, люди того круга, где постоянство не в ходу. Просто играли по правилам. Он нравился ей, его тянуло к ее непосредственности, легкости и поверхностности. В один момент все резко переменилось. Крис прильнула к нему в стремлении поглотить, сделать своим, растворить в себе. В некоторые моменты ему становилось страшно. Она вела себя так, словно… Он не мог подобрать слов, хотя это было так просто, так очевидно. Словно сошла с ума?

Было еще одно обстоятельство, мысли о котором не давали покоя. Он постоянно возвращался к ним и стоял на пороге этих размышлений, не решаясь войти и додумать их до конца. Вот и сейчас мысли его плавно перетекли к их последнему разговору с Лёхой. Почему Крис попросила ЕГО отговорить Дэна ехать? Почему они вообще общались за его спиной? Это новое чувство жгло его сердце, и он все не решался признать сам себе, что это ревность.

Дэн устал. Ему захотелось выйти, размять ноги, прогнуться в спине, потянуться. Впереди еще четыре часа полета до Новосибирска. Самолеты его просто убивали. Начинала болеть поясница, немели ноги. Он ходил по проходу или вставал в хвосте самолета у запасного выхода и смотрел в иллюминатор в расцарапанную бесформенную белизну. Путешествовать по железной дороге комфортнее, что ни говори.

«Надо было поехать поездом», – подумал он. Представил купе, горячий чай с лимоном на столе, смешливых официанток в вагоне-ресторане, долгие разговоры с попутчиками под хорошую водку. И все-таки нет. Это ведь еще несколько дней мучительных размышлений. Увольте. Добраться до Энска и узнать все – вот что ему нужно. И как можно скорей.

– Да куда уж скорей? – спросил таксист обиженно.

Он что, вслух сейчас думал?

– Раньше самолета не улетишь, – таксист поднял желтый от курения палец. – Во сколько рейс?

– В пятнадцать минут двенадцатого, – машинально ответил Дэн.

– Ну вот. А сейчас десять минут десятого. Скоро будем в аэропорту. Не переживай, друг, время есть.

Дэн кивнул. Чем быстрей заставляет нас бежать этот сумасшедший век, тем медленней нам стоит жить. Дышать в полную силу, не суетиться, не рвать рубаху. Идти, пританцовывая, радоваться крови, питающей мозг, и нейронным связям, в нем возникающим.

Радио захрипело Шевчуком. Он пел про мертвые парадные черного пса по имени Петербург.

Откуда группа «ДДТ»? Из Уфы, кажется. Вот еще кучка провинциалов, не устоявшая перед мрачными чарами Питера.

Дэн не понимал Москву, когда еще наездами бывал в обеих столицах. Питер был ему ближе своей поэтикой, европейской статью и четкостью линий, понятностью устройства. Вот тебе Невский, вот Нева. Каналы, как вены. Петроградская сторона, спальные районы в довесок. Бери на свой страх и риск по одной цене. Москва пугала его размером, раскиданностью маршрутов, островным устройством. Но стоило ему пожить в Москве пару месяцев, проехать кругом по Садовому на троллейбусе «Б», исходить центр хаотичными загогулинами по переулкам и тупикам, вдохнуть ее, обнять, чтобы принять разом, одним караваем, как он полюбил ее всей душой.

Москва теперь никогда не отпустит его, не отдаст другой земле, не простит измены, даже с его родной Сибирью, которую он оставил, сбежав в поисках лучшей жизни.

– Вот и приехали, командир, – о ткуда-то издалека, из туманной дымки раздался голос.

Дэн расплатился. Таксист помахал ему и укатил в ряду таких же желтеньких, как уточки для ванных, такси обратно в Москву. Стеклянной трубкой с сочленениями стоял перед ним аэропорт Домодедово. От бензиновых выхлопов стало тяжело дышать, Дэн поспешил внутрь.

Зарегистрировался на рейс, выбрав место у прохода, чтобы не перелезать через спящих людей, вызывая раздражение и укоры. Что он в иллюминаторе не видел? Облака?

Прошел досмотр. Удивительно, но бутылку воды у него не забрали. Так и осталась в рюкзаке приятным бонусом. Девушка на рентгене работала буквально с закрытыми глазами. Устала за ночь. Дэн пожелал ей мысленно, чтобы за оставшееся время ее смены ничего не случилось. Жалко будет. Милая такая.

До посадки оставалось время, и он встал перед витриной окна, глядя на летное поле.

Лайнеры за окном были прекрасны, солнце отражалось от их лакированных откормленных боков. В воздухе висело предвкушение. Оно порхало под низкими потолками, присаживалось на плечи людей, смотрело в идеально вымытые витрины, оно было присуще этому месту и само являлось его душой.

Кажется, ничего не поменялось с тех пор, как Дэн сбегал с уроков и ездил на автобусе в Толмачево, чтобы смотреть на самолеты. Те же ощущения восторга и предвкушения полета. Только теперь он их еще и побаивается. Когда это произошло? Трудно сказать наверняка, ведь раньше ему всегда нравилось летать, особенно он любил те мгновения, когда дух захватывает от перегрузок.

Объявили посадку. Он уехал на первом автобусе. Долго колесили по аэродрому, следуя совершенно немыслимому для обычной человеческой логики маршруту. Дэну хотелось, чтобы они кружили так вечно. Пару раз казалось, что они уже подъезжают, и люди начинали шевелиться, но электрический двигатель снова завывал, и они проезжали мимо очередного самолета, мимо хмурых людей с рациями, мимо заправщиков и тележек с наваленным как попало багажом.

Все когда-нибудь заканчивается. Ветер в дверях больно хлестнул чужими волосами по лицу, как плеткой. Когда начали запускать, толпа радостно зашумела, особо наглые пошли первыми, качаясь, как пингвины на крутом трапе. Дэн стоял в стороне. Трап представлялся ему лестницей на эшафот. Когда показался автобус со второй партией пассажиров, он тоже прошел пингвином по трапу. Пригнул голову, вошел. Улыбнулся стюардессе. Протиснулся мимо добросовестно утрамбовывающих ручную кладь на полки пассажиров. А вот и его место у прохода. Два соседних уже заняты молодой парой, это радовало. Не нужно никого пропускать, вставать и тесниться.

– Добрый день, – сказал Дэн, плюхаясь в кресло. Рюкзак кинул в ноги. Сиденье только выглядело удобным. В области поясницы торчал какой-то твердый валик, и Дэну пришлось спуститься всем телом вниз. В таком положении валик не давил, но колени упирались в переднее кресло. Экономкласс, что вы хотели?

– Здорово, – парень слева протянул руку, – я Кирилл.

Лицо его было красным от загара в рамке окладистой бороды, цепкие черные глаза смотрели пытливо. Он походил на геолога, только вместо энцефалитки на нем были белые шорты и цветастая гавайская рубашка.

Дэн представился в ответ и пожал руку.

– Это моя супруга, Лена.

Из-за плеча Кирилла выглянула рыженькая, веснушчатая лисичка:

– Привет! – сказала и хихикнула: – Вы такой… – она молчала в поисках слова. – Помоги мне, Киря! – ткнула мужа локтем в бок.

– Лена хочет сказать, что ей нравится твоя куртка.

Лисичка одобрительно кивнула.

– И штаны кожаные.

– Да, – сказала она, – и вообще я балдею от мужчин с украшениями. Это так… – она опять не нашла подходящего слова. Закусила губу, нахмурила лоб, наконец нашла, аж засветилась вся. – Так мужественно! Правда, Кирилл?

Кирилл пожал плечами.

– А знаете что? – сказала Лена. – Вам, наверное, нечасто делают комплименты, да? Думаю, вас просто побаиваются. Вон вы какой…

– Крутой, – подсказал Кирилл.

– Ну да, крутой, только я другое сказать хотела, Кирилл. Вот снова ты меня перебиваешь! – она показала ему кулак. – Я хотела сказать, что он суровый. Люди, наверное, и подходить-то к нему боятся.

– Вот как? – удивился Дэн.

– Ну да. Только он не страшный, хоть и… – Лена толкнула мужа локтем. – Ты заметил, что у него глаза разного цвета?

– Разве так можно, Лена?! – Кирилл даже поперхнулся.

– Да ничего, я привык.

– Скажите, Денис, это у вас контактные линзы? Образ такой?

Дэн усмехнулся.

– Интересная версия, но нет. У меня с рождения разные глаза. Довольно редкое генетическое заболевание. Называется гетерохромия.

– Правда? – всплеснула руками Лена. – Так даже интереснее. Вы, наверное, музыкант, судя по образу?

– Ну да, гитарист.

– Вау, супер! Никогда с настоящим музыкантом не разговаривала!

– Лена, ну чего ты к человеку пристала? Может быть, он отдохнуть хочет, вздремнуть.

– Все нормально, – сказал Дэн, – я не устал. Выспался и совсем не против пообщаться.

Он не лукавил и был рад общению. Как минимум оно отвлекало от предполетного мандража.

Только Лена раскрыла рот, в динамиках затрещало, и еле различимый женский голос прощелкал: «Уважаемые пассажиры, экипаж корабля «Боинг 737–800» рад приветствовать вас на борту. Наш рейс совершит полет по маршруту Москва – Новосибирск… – дальше что-то неразборчивое. – Спасательные жилеты находятся под сиденьями ваших кресел. Кнопка вызова стюардессы на верхней панели. В течение полета вам будут предложены прохладительные напитки и горячий обед. Командир корабля – заслуженный пилот России Александр Селуянов. Пожалуйста, пристегните ремни. Экипаж желает вам приятного полета!

В животе у Дэна словно хорек завозился. Царапнул и потянул жилы вниз. Началось.

– А в Новосибирск вы на гастроли, да? – спросила Лена.

– О нет! Я в отпуск еду, к маме. Энск – мой родной город.

Кирилл хлопнул Лену по руке:

– Смотри, сейчас шоу будет.

– Да видела я это уже, – ответила она и наклонилась через мужа к Дэну, не проявив никакого интереса к стюардессе в проходе.

– Из Новосибирска, говорите? Земляки, значит! А мы с Кириллом из Бердска. Из отпуска домой летим.

– То-то гляжу, вы загорелые оба, – сказал с улыбкой Дэн.

– Мы любим солнышко. Целый день можем у бассейна проваляться.

– Где ж в апреле загорать можно? – спросил Дэн.

– В Египте! – ответила Лена. Кирилл кивнул.

– А не страшно там? Ну, террористы и все такое.

– Да какие там террористы? Мы ж две недели из отеля никуда не выходили. Еда, напитки – без ограничений, пляж за забором, еще и с охранниками, – затараторила Лена.

– Да мы, вообще, большую часть времени у бассейна провели, – добавил Кирилл.

– Да и потом, – Лена обняла Кирилла, – мне с моим мужем ничего не страшно. Вон он какой у меня здоровый!

За разговором никто из них не заметил, как самолет вырулил к взлетной полосе.

Завыли турбины, и все в салоне мелко задрожало.

– Ой, – пропищала Лена и схватилась за мужа. Кирилл быстро перекрестился три раза. Дэн откинул голову на кресло и прикрыл глаза.

Двигатели взвыли еще сильнее, слишком громко для того, чтобы думать. Секунда, две, три, и словно подпорку из-под колес выдернули. Самолет рванул вперед с такой силой, что пассажиров вжало в кресла. Сзади заплакал ребенок.

Самолет подпрыгнул и оторвался от взлетной полосы. Так легко рванул вверх, словно был бумажкой, а не многотонной конструкцией с пассажирами и грузом. На соседнем ряду впереди зазвенел колокольчик вызова бортпроводника. Еще один сзади. У Дэна заложило уши. И это все? А где обычный ужас? Странно, но разум молчал. Тишина внутри, а вокруг все как всегда. Дети плачут, взрослые цепляются за подлокотники до побелевших костяшек, старики хватают воздух впалыми щеками, сумасшедшие начинают петь, влюбленные держатся за руки и смеются.

Кирилл с Леной прилипли к иллюминатору, из-за гула мотора не было слышно, о чем они говорят. В такие моменты тянет к близким.

Они взлетели удивительно быстро. Или это только показалось Дэну? Зажегся свет, звякнул звоночек, и погас значок «пристегните ремни». Начали развозить напитки.

– Что будешь? – спросил Кирилл у Лены.

– Не знаю, – ответила она растерянно. – А что дают?

Они напряженно вслушивались в общий гул голосов, звуков, шорохов. Вылавливали, как неудачливый рыбак мелкую сорную рыбу.

– Что будете пить? – с прашивала стюардесса. – К ола, яблочный сок…

Дальше прозвучало что-то неразборчивое, потому что пацан сзади захохотал – видно, мама его пощекотала. Прислушались к тележнице в другом ряду. Она как молитву повторяла тот же набор слов, и они выловили томатный сок и фанту.

– Все ясно, – сказала Лена. – Я буду томатный сок.

– Я тоже, – кивнул Кирилл.

«Почему большинство пассажиров заказывает томатный сок, когда на земле он никому на фиг не нужен, только любителям “Кровавой Мэри”?» – подумал Дэн.

Стюардесса ткнула Дэна коляской в колено, сдала назад и пихнула снова. Заглянула, увидела его ногу, извинилась и поправила прическу.

– Что желаете пить?

Дэн взял инициативу в свои руки:

– Два томатных сока ребятам и минеральную воду без газа для меня.

– Ой, а я передумала, – пискнула Лена. – Мне тоже минералку без газа.

Стюардесса улыбнулась и налила напитки в бумажные стаканы. Дэн передал два стаканчика ребятам, взглянул на табличку с именем девушки на ее груди и попросил:

– Ирочка, вы мне еще один стаканчик минералки сразу налейте, пожалуйста.

– Да, конечно, – ответила она. – Могу бутылку оставить…

– Вот спасибо! – Дэн поставил минералку на пол между ног.

Тележка покатила дальше.

– А вы опасный тип! – сказала Лена и отпила воду из стакана. Было видно, она жалеет, что отказалась от сока. – Как вы ловко с женщинами…

– А давайте выпьем! – неожиданно для всех сказал Кирилл. – Мы в дьюти-фри кое-что купили, – о нвопросительно посмотрел на Лену. Она застыла на мгновение, потом достала из-под сиденья пакет. В нем отчетливо звякнуло. Так звучит только фирменная выпивка.

– Виски? Текилу? – спросила Лена с интонациями официантки. У нее так похоже получилось и такое умильное выражение лица она состряпала, что Дэн улыбнулся.

– Не жалко вам? – спросил он. – Домой ведь везете.

– Мы их купили, чтобы выпить с хорошими людьми, – сказал Кирилл. – Вот тебя встретили.

– Тогда виски, – сказал Дэн, – по чуть-чуть.

– А стаканы? – огорчилась Лена.

– Можно и из горлышка, – сказал Дэн, пожав плечами.

– Аминь, – Кирилл аккуратно, с видимой любовью к предмету откупорил бутылку зеленого стекла с желтой этикеткой. Понюхал и расплылся в улыбке. – О божаю запах «Джеймесона»!

В проходе опять появилась тележка.

– А вот и закуска, – сказал Дэн.

– Офицеры после первой не закусывают! – сказал Кирилл, сделал маленький глоток и передал бутылку Лене.

– Ой, нет, я не буду пока, дождусь закуски. И стакана.

Дэн взял бутылку и глотнул, не дотрагиваясь губами до горлышка. Немного виски пролилось на футболку. Он закашлялся и засмеялся одновременно.

Потом они пообедали и выпили еще. И Лена выпила. Из стакана. И полились вместе с виски рассказы про Египет и про жизнь в Бердске. Дэн больше слушал. В груди его потеплело от выпитого и от приятного общения.

За разговорами незаметно пролетели четыре часа полета. Самолет зашел на посадку и скоро заскрипел шинами по новосибирской земле. И снова Дэн не испытал паники, даже разочаровался. Потолкались шумно в проходе, вышли на трап. Дежурное «спасибо» стюардессе (а вот эта не против пообщаться с ним вне самолета – видно по глазам). На входе в аэропорт Дэн обменялся с Кириллом телефонными номерами.

– Ну, звони, заезжай в Бердск. У нас рыбалка – закачаешься!

Кирилл и Лена остались получать багаж, а Дэн прошел на выход.

***

Дэн включил мобильник и написал сообщение Крис.

«Прилетел в уездный город N. Здесь сплошь горбатые карлицы и их ручные драконы. Скучаю смертельно!»

Телефон пискнул в ответ. Нет, не то. МТС, роуминг, тарифы, скукотища.

Вместе с суетой аэропорта на него навалилась усталость. Следом головная боль. Слишком яркий свет, чересчур гулкие звуки. Или это от виски? Мир завертелся перед глазами калейдоскопом, заставив привалиться к колонне в поисках опоры. Радостные и грустные лица, растянутые, словно он смотрел на мир сквозь широкоугольный объектив, чужие царапающие взгляды, бессмысленный гул человеческой речи под шарканье сотен ног по клеткам пола и треск чемоданных колес. Ларьковое мельтешение, цветовое безумие. Низкий гнутый потолок падал на него угрожающе беззвучно, за голубыми окнами махала ветками темнота.

Четыре часа полета сожрали всю субботу. Вроде невелика потеря, а все равно жаль. Дэн в Толмачево, никому не нужный, будто и не уезжал вовсе. Словно только собирается сейчас лететь в Москву. Снова оставляет мать и друзей, магия дружбы с которыми ограничена городскими пределами. В сотый раз переживает разрыв с родиной, с тем, что начертано на роду. А может, это и есть его судьба – все бросать, сжигая за собой мосты?

Ерунда. Просто кончился один период жизни и начался другой. Он поехал за мечтой и ничего никому не обещал. Мама плакала, но благословила. Про друзей ему и говорить не хотелось.

Вернется сейчас домой, а там все как и было три года назад. Его комната, окно, в которое курил, подоконник, сидя на котором мечтал о новой жизни, грохот посуды на кухне и треск иглы на пластинке «Пинк Флойд». Дэн помотал головой, прикрыл на мгновенье глаза, чтобы не видеть мельтешащего безумия.

Ничего не будет прежним. Ему придется задать вопрос, ради которого он и приехал сюда. И тогда все изменится. Или нет?

«Хватит гадать», – Дэн оттолкнулся спиной от колонны и пошел к выходу.

– Денис!

Так бывает. Человека разрывает пулями, а он все еще идет, не замечая.

– Цветков! Денис!

Он обернулся, и что-то визжащее и приятно пахнущее (травянисто-пряный аромат) повисло на нем, обняв за шею. Девушка. Симпатичная и неуловимо знакомая. В сером пиджаке с золотой аэрофлотовской нашивкой.

– Не узнал, что ли? Света я, одноклассница твоя!

Вот теперь он ее вспомнил. Да и как можно не узнать Светку, их школьную заводилу? Какая там у нее фамилия была?

– Светка! Ну ты даешь! Дай-ка я на тебя посмотрю.

Она кокетливо привстала на цыпочки и крутанулась перед ним. Сколько лет со школы прошло, а она все такая же. Даже похорошела. Чуть раздалась в бедрах, да и грудь у нее, помнится, чуть меньше была. Ну а ноги всегда были на пятерку. Типичная красавица-сибирячка.

– Смотрю – лицо знакомое, – с казала Света, – а волосы-то! А куртка какая! – она стерла помаду с его щеки. – Да еще и серьга в ухе! Ну ты, Денис – настоящий рокер.

– А ты, Светка, все хорошеешь. Правда.

– Да ну тебя, Цветков, – она махнула рукой, но глаза блеснули – польщена. – Приехал откуда-то?

– Из Москвы. В отпуск.

– Ого! Молодец! Всегда знала, что ты многого в жизни добьешься, – она кокетливо одернула юбку. – Надолго к нам?

Денис пожал плечами:

– На пару недель, маму проведать.

Света кивнула понимающе.

– А ты стюардесса?

– Была, – на секунду сквозь пудру и тональный крем прорвалась грусть и сожаление. – Теперь вот тут, в Толмачево, в компании.

– Тоже неплохо, – сказал Дэн, – не разобьешься зато.

Света засмеялась. Смех ей шел.

– Ладно, я пойду, – сказал Дэн, – мать переживает.

– Телефон дай на всякий случай, – Света достала айфон последней модели.

Он продиктовал ей номер и тут же пожалел. Зачем ему все это сейчас?

– А моего мужа тоже Денисом зовут, представляешь?

Он хмыкнул. Мужа она вовремя в разговор ввернула.

– А теперь запиши мой, – с казала она, закусив нижнюю губу, и набрала его номер. Этой прикушенной губкой она в свое время не одно сердце разбила.

Телефон завибрировал. Дэн отменил звонок и создал новый контакт. Фамилию он так и не вспомнил и записал ее как «Света Одноклассница».

«Сотру потом», – подумал он. Общаться с одноклассниками не входило в его планы.

– Ну, ладно, – сказал он. – Давай, что ли?

– Давай, – она прижалась на секунду к его груди, теплая и мягкая, чмокнула в щеку. – До встречи!

«Кажется, она нравилась мне классе в девятом? Или то была Вика?» – мелькнуло в мозгу. Света посмотрела на него так, словно старалась запомнить навсегда, и помахала радостно, пятясь к зоне регистрации.

***

– Вилюйская, сорок пять, – сказал Дэн, сев в такси, – это в Октябрьском районе.

– Пятьсот рублей, – ответил таксист. В отражении зеркала заднего вида блеснули золотые зубы. Остальное лицо напрочь закрывала тень от кожаной кепки. Еще были видны руки с волосатыми пальцами на баранке руля. От таксиста пахло одеколоном и рассольником, такой привет из девяностых. Салон освещался плохо, и это устраивало Дэна. Не операцию же на сердце здесь проводить?

Машина тронулась с места, в салоне запахло бензином. На «Юмор ФМ» перезрелые подростки устало шутили, переругиваясь друг с другом. Свет фар выхватил непривычно низкие деревья на Омском тракте. Дэн смотрел на россыпь огней в темноте и думал, что это мог быть любой другой русский город. Трасса, шорох шин, пролетающие мимо огоньки, щиты с однотипной рекламой. Все о тех же квартирах в ультрамодных жилых комплексах, о глобальных скидках на всякую муру. Мимо проносились картонные красотки в шубах, которые должны были возбуждать интерес, а на деле вызывали лишь тоску и зевоту.

«Зачем я здесь? – в сотый раз спросил себя Дэн. – Что конкретно хочу узнать?»

Они нырнули под эстакаду, и над ними прозвенел поезд. Словно стальными гвоздями бил в мозг на каждом стыке.

«Поехал бы железкой – еще бы валялся на полке и читал книжку и впереди была бы ночь под стук колес. Романтика. Остался бы – завтра поехал бы на репетицию, а сегодня, вероятно, общался бы с продюсером. Упущенные возможности на каждом шагу. Кто знает, где тот перелом, на котором жизнь ухает вниз со всей скорости? Что ждет в завтрашнем дне, если и сегодняшний не совсем понятен?»

Дэн узнавал в темноте очертания родного города, но это не радовало. Знакомые места как любимые когда-то песни: ты сходил по ним с ума, а потом слушаешь через много лет и удивляешься: что такого особенного ты в них находил? Даже когда под Октябрьским мостом заблестела тысячами огней Обь, Дэн не почувствовал ничего, кроме усталости. Он всегда знал, что дорога ведет его только вперед, и теперь как никогда остро ощутил сожаление оттого, что вернулся.

«Даю себе три дня, – подумал он, – три дня, и возвращаюсь домой. В Москву».

Вот и знакомая полукруглая девятиэтажка. Он расплатился, вышел из такси, удивляясь своему равнодушию. А сердце молчит, хотя должно бы отозваться. На кухне горит свет. И домофон, как всегда, не работает, дверь нараспашку. Побитая плитка приветственно проклацала под ногами. Изрезанное, расколотое дерево перил с сигаретными отметинами пожало руку.

Дэн поднялся на четвертый этаж. В холле опять лампочка перегорела, и, как всегда, никто не заменит. Дэн встал перед дверью в родительский дом, положил руку на обивку, когда-то похожую на кожу, а теперь покрытую тесной паутинкой трещин, скрученную в местах изломов, твердую и хрупкую. Все сделано руками его отца – е ще одна причина, по которой здесь трудно дышать. А мать цепляется из последних сил за незримое присутствие, за его дух, за жалкое, рассыпающееся наследие. В этом вся разница между ним и матерью. Дэн закрывает границы разума, не в силах выдержать ужас воспоминаний, а мать перекатывает мысли в голове, как мраморные шарики, пытаясь согреть дыханием мертвый камень. Для мамы память о муже – это все, что у нее осталось, для Дэна – лишь грустная, ушедшая в небытие частичка прошлого, без которой он может двигаться по жизни дальше.

Понять – значит стать ближе. Они с матерью стремительно отдалились после смерти отца. Она рыдала, качаясь взад и вперед на стуле, как маятник, он затыкал уши и уходил из дома. Снова и снова, пока не собрал самое необходимое и не уехал в Москву. Он посылал матери деньги, звонил ей как минимум раз в неделю, и каждая минута разговора с ней высасывала из него год жизни. Так ему казалось. Особенно в последнее время. И вот он здесь, перед дверью отчего дома. Уперся головой, закрыл глаза. Тихо в подъезде, ни шороха за дверью. Не решается войти.

А ведь мама никогда не держала на него обиду долго. Как бы больно он ей ни делал, она прощала все. А он часто делал ей больно. В юности, когда искал себя и в поисках терялся, пропадал на несколько дней, приходил смурной, полупьяный. Да он просто не помнил, где и с кем провел последние сутки. Был концерт, он играл с группой: шаг со сцены – с права толстое горлышко бутылки с виски, слева дымящаяся папироса с запахом хвои. И все кружится, и безудержный хохот в ушах. Но Дэн всегда возвращался домой, как бы глубоко ни погружался. Заходил, заползал, или заносили и бросали у двери, а она его снова прощала. Несмотря на всю злобу, что он пригоршнями бросал в нее. И когда умер отец. Тогда тоже.

«Милая мама, – подумал он, – какое же у тебя терпеливое сердце».

Не отнимая лба от прохладной двери, Дэн нащупал кнопку звонка и надавил коротко. Внутри зачирикал звонок и спустя пару секунд раздались шаркающие шаги. Дверь открылась, лишив его на долю секунды опоры.

Боже! Какой же она стала!

– Мама. Мамочка. Какая ты маленькая! Дай я тебя поцелую! – Дэн помнил эту серую кофту из ангорской шерсти. – Ты в ней совсем утонула, мама…

Они стояли, обнявшись у порога. Дэн наклонился, согнув ноги в коленях, а она что-то говорила, наглаживая его маленькими сухими ладонями, и смотрела в лицо, то улыбаясь, находя давно забытые черточки в его лице, то хмурясь, замечая, как он возмужал и огрубел, и эти молниеносные смены в ее лице и шепот, кажущийся бессвязным, делали ее похожей на сумасшедшую.

Дэну на секунду стало страшно, а потом она потрогала сережку на его левом ухе, покачала головой и сказала:

– Ну, Денис, ты даешь!

И снова стала собой, словно и не было нескольких лет разлуки. Те же родные голубые глаза с поредевшими ресницами, тот же гордый прямой римский нос, та же насмешка на губах.

– Как же я рада, что ты приехал, сынок!

– Ты все такая же, мамочка.

Она махнула рукой в ответ:

– Не мели ерунды! – и завела любимую тему: – С работой все в порядке?

– Нормально с работой.

– Ну и хорошо, – она смотрела на него снизу вверх, не отрываясь, и он не выдержал, отвел взгляд, словно провинился в чем-то или она поймала его на лжи.

– Работа – это главное в жизни, Дениска. Работа и семья. Верно?

Он виновато улыбнулся.

– Все катишься по наклонной? – она, конечно же, шутила, но и потихоньку подтягивала вожжи. Ох, мама, мама.

– Ну, ладно, проходи давай, – о на отпустила его. – Ч то я тебе на пороге допрос устраиваю? Пойду лучше чай поставлю на огонь. А ты пока раздевайся, руки мой.

Дэн скинул ботинки, не торопясь повесил куртку на крючок.

– Тепло у тебя.

– Что? – крикнула мама с кухни. – Как долетел?

– Хорошо, – крикнул он в ответ и зашел в ванную. Пожелтевший пластик шкафчика с мутным зеркалом над раковиной. Стиральная машина Bosch, еще он покупал. Посредине ванны – кривоватое сиденье с синими резинками, цепляющееся за бортики. На полу крашенная коричневой краской мелкая плитка, знакомая с детства. Стены в лохмотьях отстающей побелки.

«По-хорошему, тут ремонт нужен», – подумал Дэн.

– С молоком чай будешь? – крикнула мама.

– Да, – крикнул он в ответ, затем намылил руки, хорошенько, с чмоканьем, помыл. Встряхнул, потянулся за полотенцем. Дэн помнил его. Когда-то оно было веселого синего цвета, с годами стало пыльно-серым. Вот и знакомый якорь в уголке. Ничего не поменялось, за исключением мелочей.

Выходя из ванны, зацепился ногой за порог. Чертыхнулся и увидел себя в зеркале напротив. Черный, мрачный человек с диким взглядом разных глаз, словно и не он вовсе. Такому место только в психушке.

«Рокер в отставке со швейной, мать ее, иголкой в голове».

Из кухни раздавался звон чашек и все те мелкие знакомые звуки, из которых строится домашний уют. Дэн провел пятерней по волосам и улыбнулся мрачному человеку в зеркале. Тот ответил ухмылкой. Как-то неубедительно.

«Побриться бы не мешало, а то как бродяга из ковбойского фильма. А если вот так?» Мужик в зеркале улыбнулся ему как другу. Искренне и в полный рот.

«Уже лучше. Так и иди. И нечего мать на ночь глядя тревожить. Она тебя столько ждала, не надо ее расстраивать. Не сейчас».

Сегодня только хорошее. Только пирожки и чай. Только peace, love and understanding.

Глава 14

Леру разбудил мужской голос. Она в ужасе соскочила с кровати, огляделась бешеным взглядом вокруг, но в комнате было пусто. Лишь плавно качалась занавеска у открытой настежь форточки. Оттуда, из зеленого шума, из сигаретного дыма прогромыхало:

– Ты чего, с дуба рухнул? По двести пятьдесят слишком дорого! – пауза. Потом изощренный многоуровневый мат. Затем булькающий, противный смех: – Пусть в зад себе засунут тогда!

Лера опустилась на кровать. Чертов сосед! Надо же, как испугал! Этот мужик лет пятидесяти все время что-то покупал. При этом никуда, кроме соседнего магазинчика, не выходил. Он неизменно брал там коньяк в маленькой пузатой бутылке и пару лимонов. Видимо, дела шли хорошо. Его жена работала нянечкой в детском саду. Одевалась плохо, но была воспитанна и малозаметна. Чудесные люди по меркам Бердска. Просто идеальные соседи. Окурки от них под окнами? Все лучше, чем иголки шприцев.

Лера лежала, принюхиваясь к запаху сигаретного дыма. Голова плющила подушку, как чугунная гиря, глаза резало и жгло. Не глядя на часы, она знала, что недоспала после ночной смены как минимум час, а то и два, и ей уже не уснуть. Голос соседа, басовитый и самодовольный, бил по голове дубинкой. Она накрылась подушкой, но он и тут ее достал.

Пришлось вставать. Переступила ногами на ледяном полу, ойкнула. Бледная, с зеленоватым отливом на коже от занавески на окне, побежала к платяному шкафу. Открыла дверку и, лязгая от холода зубами, надела спортивные синие штаны и кофту с капюшоном, натянула шерстяные носки.

Застыла перед ворохом одежды. В половине шкафа слева – мамины вещи на плечиках. Любимое пальто баклажанового цвета, джинсовая куртка, блузки, кофты, синяя юбка. На полочках аккуратными стопками джинсы, белье, майки, топики. Лера стиснула зубы. Уже больше года она делит шкаф с покойницей, ну куда это годится?

Решение пришло моментально. Выгребла в два захода мамины вещи прямо на пол. Принесла с кухни черные мешки для мусора, запихала в них всю одежду. Села на стул, оглядывая дело своих рук. Глубоко в животе скулило раскаяние, бесполезное чувство жалости, но в голове посветлело, и в комнате, кажется, стало просторнее. Даже дышать стало легче.

– Прости, мама, но надо жить дальше.

Взгляд ее скользнул по письменному столу, большую часть которого занимала мамина старая швейная машинка. Черный изогнутый чугун и хромированные детали. Золотая ветвь орнаментов с двух сторон. С иглы свешивалась белая нитка, еще мама вдевала. Машинка останется.

Лера взяла мешки в руки, увесистые и пузатые, пластик на одном поддался под ногтями, лопнул, но не настолько, чтобы вещи начали вываливаться. Понесла медленно, вроде как нерешительно, а потом все быстрее, через дверь в гостиную и дальше, и, если бы позволило место, побежала бы, лишь бы поскорее избавиться от ноши, но комната кончилась балконной дверью.

Лера вынесла мешки и кинула в угол на старые сапоги, скрученные, потрескавшиеся от влаги. Пусть пока тут полежат. Она уже шагнула к двери, но почему-то остановилась против воли, медленно обернулась, словно опасаясь спугнуть что-то там, в углу, и наклонилась над черным, матово-блестящим пластиком.

Из рваной дыры ближнего к ней пакета что-то торчало. Лера ковырнула пальцем. Зацепила. Вытащила сквозь дыру из внутреннего кармана пальто, как дохлую лягушку из болота, толстый бумажник коричневой, обшарпанной от времени кожи. Пахнуло бумагой и давно выветрившимися цветочными духами.

Открыла бумажник. В одном из отделений лежал сложенный лист бумаги, исписанный бледно-фиолетовыми чернилами, из другого торчала старая, порыжевшая от времени фотография. Лера села на пол, прямо в пыль, и аккуратно вынула и то и другое. На фото в черно-белой дымке прошлого века стояла ее мама, еще юная, в смешном пальто колокольчиком, держа за руку бородатого пожилого мужчину в короткой шерстяной куртке и шляпе на затылке. Мама приставила руку ко лбу от солнца, а старик опирался на деревянную трость. Мама широко улыбалась, глядя прямо в объектив, старик смотрел на нее с высоты своего недюжинного роста с заметным обожанием. Чудесная карточка. Живая и непосредственная, словно фотограф хорошо знал и маму, и старика. Лера отложила фотографию в сторону и развернула лист бумаги. Это было письмо, как она и думала. На сгибах оно истерлось до дыр, приходилось быть осторожной, чтобы не порвать. Почерк красивый, почти каллиграфический, но какой-то колючий.

Дорогая Даня!

Только моя безграничная привязанность к тебе еще дарит надежду на то, что это письмо найдет тебя в добром здравии и сможет помочь! Если бы ты знала, милая моя Дарюшка, как мне тут без тебя тоскливо! Если бы я был в состоянии все исправить, сделать так, чтобы ты вернулась, но, увы… Боюсь, содеянного не вернуть, тем более что на кон поставлена жизнь и благополучие всей нашей семьи.

В Ленинграде все по-прежнему. Вчера был чудесный солнечный день, но лица проходящих мимо нашей любимой скамейки казались мне ужасно старыми, синеватыми и пустыми. Как видишь, я все еще провожу много времени в нашем сквере. Там все помнит о твоих бойких шагах, о дивных глазах, жадно всматривающихся в мир.

Следующий абзац вымаран, не разобрать.

…Если нам уготовано судьбой больше никогда не встретиться, помни: сила, что живет в тебе, как и во всех нас в этой семье, может и должна быть направлена как на достижение личной гармонии, так и на общее благо. Как и ты нужна нам, мы, твоя семья, нужны тебе. Прости старого болвана, что не донес этого до тебя, и что, более того, сам виновен в том, что ты, дитя еще по сути, разглядела черное в сером, там, где остальным виделось белое и единственно разумное. Знаю, ты справедливо считаешь нас чудовищами, но мы твоя семья. Ты – часть нас, и по крови, и по призванию, и по тому, что только нам дано от бога, и в сердце своем, глубоко внутри, я уповаю на то, что ты способна разглядеть всю картину.

Молю бога о твоем благополучии ежеминутно. Храни тебя господь, дитя мое!

Твой дед,

Неразборчивая витиеватая подпись.

12 апреля 1980 г.

Лера перечитала письмо, не замечая ни холода, ни онемевших от неудобной позы ног. Как после долгого плутания в густой чаще, она увидела просвет в колючих сплетениях веток, и во тьму проник лучик солнечного света. Лера знала, что мама приехала в Бердск из Ленинграда в 1979 году, ей тогда было восемнадцать лет. Мама не любила вспоминать ни про Ленинград, ни про родных, которые там остались. Какая-то тайна окружала те далекие события. Кажется, произошел семейный конфликт, вот мама и уехала. Буквально в никуда, в точку на карте. Это все, что знала Лера. И вот в ее руках письмо от дедушки, вернее, от ее прадеда, и фотография мамы с ним. Что значат туманные намеки в письме на силу, которой обладала мама и ее родственники и которая, возможно, есть и у нее,

Леры? Ей на миг показалось, что отгадка совсем рядом. Весь мир словно сдвинулся в сторону, как уходит в отлив море, открывая невиданные доселе вещи, мусор для одних, но сокровища для других. Сердце забилось быстро и настойчиво. А потом все пропало.

На Леру опять навалилась усталость после бессонной ночи. Ей никогда не разгадать эту тайну. Слишком мало данных. Фото старика, который наверняка уже умер, и письмо, не говорящее толком ни о чем. Она сложила все обратно в бумажник, сунула в карман кофты и встала, еле разогнувшись. Ноги закололи тысячи иголок. Отсидела.

Воздух прорезал собачий лай, остро, неожиданно. Лера выглянула наружу, вцепившись руками в перила. Сверху прилетела огромная капля, с треском разбилась о ее лоб, залила брызгами лицо и прогнала остатки сна. Внизу играли, бегая друг за другом, двадцатилетняя девочка Дуся и ее собака. Они выглядели абсолютно счастливыми. Дождь с ночи пролил так много воды, что машины, как катера, оставляли за собой треугольные волны там, где должна быть дорога. Дуся топала по лужам, разбрызгивая воду, ее собака носилась вокруг, уворачиваясь от мутных брызг, и пронзительно, до боли в ушах, лаяла.

Лера не сразу заметила Митю. Он стоял, привалившись спиной к сосне, и снимал сцену на видеокамеру. Лера свистнула и помахала ему рукой. Митя улыбнулся, помахал в ответ. Дуся тоже заметила Леру, подбежала под балкон и с важным видом показала язык.

– Привет! – крикнула Лера.

Дуся ответила что-то, словно ворона прокаркала, махнула рукой и убежала за собакой.

– Ты домой? – спросила Лера Митю.

– Да, со смены, – ответил он, убирая видеокамеру в сумку. Сверху он казался еще меньше ростом. – В магазине ничего не надо?

Лера пожала плечами:

– Вроде бы нет.

Она вернулась в квартиру и поставила чайник на огонь. Нарезной батон, масло, сыр и докторская колбаса – вот лучшие друзья девушки. Особенно если она с ночной смены.

Хлопнула входная дверь, и на пороге кухни возникли смешные полосатые носки. Потертые джинсы, забрызганные снизу, растянутая водолазка, пятитысячная купюра в руке и внимательные черные глаза чуть навыкате.

– Вот, – сказал Митя, – это за квартиру.

– Весьма кстати.

– Деньги всегда кстати.

– Золотые слова. Скажи их моему начальству в отеле.

– Может, и скажу при случае.

Митя смотрел на нее пристально, словно прицениваясь, хорошо ли лежит свет на лице и с какой диафрагмой ее сейчас лучше снимать.

На плите зашумел, захаркал кипятком старенький чайник.

– А где твоя машина? – спросила Лера.

– Отогнал еще вчера в Искитим. Стучит что-то в движке.

– Как же ты без нее обходишься?

– С трудом, если честно, – ответил он. – Но ничего, – Митя махнул рукой. – Завтра уже будет готова, заберу к обеду.

Лера улыбнулась.

– Чай будешь? – спросила она, доставая кружки из подвесного шкафчика.

– Угу, – кивнул Митя. Сел на табурет, так же пристально глядя на Леру.

– Все снимаешь? – она кивнула в сторону окна.

– Видео-то? – Митя улыбнулся.

Он снимал постоянно. Все, что считал мало-мальски интересным, а такого в Бердске навалом. Сначала подерутся, потом свадьбы играют.

Лера закинула в кружки чайные пакетики, как рыболовные снасти в реку, залила кипятком. Сказала задумчиво:

– Эта Дуся такая смешная.

Митя хмыкнул и повторил эхом:

– Смешная… Она живая. Такая, какой ее Бог создал. Без всего этого наносного, – поболтал пакетиком в кружке и снова уставился на Леру понимающими, грустными глазами. – Люблю за ней наблюдать. У нее абсолютно естественные реакции на все. Спонтанные, парадоксально чистые и наивные. Смотрю на нее, и оторопь берет иногда. В ее глазах такое можно увидеть!

Митя опустил взгляд в кружку, и Лера мысленно вздохнула с облегчением. Тяжело смотреть ему в глаза, когда он глядит на нее вот так, как сейчас. Иногда Лера чувствовала себя раздетой перед ним. Цыган он и есть цыган.

– И на тебя люблю смотреть, – сказал Митя, – ты тоже особенная.

Лера чуть не поперхнулась. Ничего себе сравнение! Она и Дуся.

– Знаешь, Лера, я мечтаю снять фильм. Большой, жизненный, светлый. А в главной роли должна быть только ты.

– Куда мне.

– Нет, нет, не говори так. У тебя талант. Ты настоящая! – Он снова поднял на нее свои колдовские, чуть раскосые глаза с длинными ресницами и улыбнулся. – Я тебя смущаю, да?

Лера пожала плечами. Ей хотелось провалиться сквозь землю от его слов. Она всегда чувствовала его особенное к ней расположение. Когда еще жива была мать.

Как только Митя появился в их доме в коротком белом халате и стал ухаживать за больной мамой, Лера сразу почувствовала это. И когда выла, буквально на стены лезла, а он остался. Само как-то все получилось. Ему было негде жить, а она была ошеломлена смертью мамы. И Митя остался. Как друг. Потом она заметила смену дней и ход часов, увидела, какой неухоженной стала квартира, и взялась за дело.

– Ладно, не буду тебя напрягать, – Митя допил чай и встал из-за стола. – Мне еще надо видео обработать со свадьбы.

– Бутерброд не будешь?

– Нет, спасибо, я в больнице пообедал.

– Ясно. Сколько, кстати, заплатили за съемку?

– Не так много, как хотелось бы, – ответил Митя, – но для первого раза сойдет… Ладно, не буду мешать.

Лера проводила его взглядом.

Скрипнула половица напротив ванной, из комнаты послышалось визжание вентилятора Митиного компьютера. Лера доела бутерброд, сполоснула чашки и вышла из кухни. Митя даже не взглянул на нее, когда она проходила через гостиную. Изучал мелькающие кадры на мониторе, подавшись к нему всем телом, словно хотел с ними слиться.

Лера прислонилась к стене, наблюдая. Синеватый свет монитора боролся на его лице с тусклым теплым светом из окна. Тучи на долю секунды разошлись, лицо его вспыхнуло золотом от упавшего солнечного луча. Митя прищурился, надел наушники, потянулся рукой к шторе.

«Удивительно, как я могу жить в одной квартире с чужим человеком? – подумала Лера и тут же возмутилась своим мыслям: – Да какой же он чужой?» Митя – единственный живой человек, который связывает ее с мамой. Митя был рядом, когда она уходила. Смущал только его взгляд, еще недавно робкий, мимолетный, а в последнее время открытый, долгий и требовательный. Лера не могла на него ответить, лишь пряталась, прикрывалась рутинной чепухой, ничего не значащими словами.

***

Чтобы отвлечься от грустных мыслей, Лера достала с полки книжку. Давно хотела дочитать. Легла поперек кровати, закинув ноги на стену. За окном начало темнеть, и ей пришлось зажечь свет. К тому моменту, когда медсестра расправилась с Макмерфи, Лера уже сидела, поджав ноги по-турецки. Щекам вдруг стало горячо, и она все не могла понять, в чем дело, пока на страницу не капнула слеза.

Лера отложила книгу и зарыдала. История попала в самую точку. Жалко и главного героя, и индейца, и того, что книжка кончилась, а больше всего она жалела саму себя. Лера рыдала по своей никчемной жизни. И злилась. На себя, застрявшую в этом городке, на маму, разорвавшую семейные узы и приехавшую в Сибирь, чтобы остаться здесь навсегда.

От ненависти к несправедливому миру у Леры сводило пальцы рук, живот холодило отчаянием. Она уткнулась лицом в подушку и потому не увидела, как комната озарилась зеленоватым светом, словно в открытую форточку залетел светлячок. Сияние расползалось из-под подушки, от рук Леры, просвечивая сквозь толстый слой пуха и ситца. Где-то далеко, словно в другом мире, раздался приглушенный хлопок, и свет пропал. В коридоре зашлепали босые ноги.

– Лера! – раздался голос Мити за дверью.

«Что это с ним? Странно слышать его таким испуганным».

Лера вытерла слезы и соскочила с кровати. Прислушалась.

– Чего тебе?

– Открой, пожалуйста, – прошептал Митя, – там чертовщина какая-то!

– Сейчас, только халат накину.

Глянула в зеркало: ну и чучело!

Открыла дверь и выглянула в гостиную.

– Что у тебя там?

Он протянул ей руку:

– Пойдем, там в кухне что-то странное происходит!

Пританцовывает на месте от нетерпения, а глаза испуганные, хоть и пытается выглядеть мужественно.

– Митя, ты меня пугаешь…

– Сам в ужасе… Смотри – руки трясутся!

Лера нащупала ногами тапки и поплелась за Митей в кухню. Тени побежали рядом по стене.

– Подожди, – Митя схватил ее за руку, едва Лера потянулась к выключателю, – не зажигай свет.

Отодвинул ее аккуратно в сторону, рука скользнула по бедру, первым вошел в темную кухню. Скрипнула половица, и затрясся холодильник. Так неожиданно, что Лера вздрогнула. Как из огромной пещеры, дохнуло по ногам могильным холодом. Неопределенность настойчиво толкала ее вперед. Она переступила порог.

– Стой! – крикнул Митя, но было поздно.

Под ногами Леры захрустело битое стекло. Если бы не тапки, изрезала бы ноги.

– Что за фигня? – крикнула, отскочив к плите.

– Тут был кто-то… – прошептал Митя. – Стой, сейчас свет включу, – на ощупь нашел выключатель, щелкнул. Ничего. Еще раз. Свет не зажигался.

– Ну что там? – спросила Лера. По спине ее побежали мурашки.

– Не включается…

– Я сейчас, – о на на цыпочках прошла к окну, аккуратно ступая вдоль шкафов, и раздвинула шторы. Сосны и все вокруг сияло серебром под ярким лунным светом. Половинка луны, огромная и толстая, висела за дорогой, после дождя превратившейся в речку.

Митя присвистнул, Лера обернулась. Лунный свет блестел на том, что когда-то было люстрой. Лера помнила ее с детства. Она была частью ее тесного, как детское платье, мира.

– Ну вот, люстра разбилась… – она еле сдерживалась, чтобы не заплакать.

– Стой там! – приказал Митя, принес щетку из ванны и прибрался. Осколки зазвенели в мусорном ведре. Потом подтянул табуретку, забрался и подсветил мобильником.

– Перегорела, – с казал он, – потому и не включалась. А болтик, который держал плафон, раскрутился, вот она и грохнулась. Свет был сегодня в кухне?

Лера пожала плечами.

– Странно все это, – сказал Митя, сойдя с табуретки. – А ты не слышала никаких звуков отсюда, перед тем как все грохнулось?

– Нет, – ответила Лера, доставая запасную лампочку из шкафчика. – Ты вкрути, а я кофе сварю, ладно? – она на ощупь насыпала в турку молотый кофе и поставила на огонь.

Митя зажег свет. Без люстры он был резким, не очень приятным.

– Помнишь, я тебе рассказывал, что заснуть не мог? – спросил Митя.

– Это пару недель назад было, кажется? – Лера села напротив Мити, так чтобы видеть плиту.

– Ну да… Такая же чертовщина случилась, как сегодня. Я видео обрабатывал, как всегда, увлекся процессом, ничего не вижу, не слышу…

– Ой! Подожди-ка, кажется, закипает! – Лера подскочила к плите и выключила газ. Как раз вовремя. Пена, шипя, остановилась за пару миллиметров до края. Лера налила кофе в чашки через ситечко, поставила на стол.

– Знаешь, а у меня ведь до сих пор руки трясутся, – сказал Митя. – Я в такие вещи никогда не верил, хоть и цыган.

– А я тем более. Пока собственными глазами не увижу, ни за что не поверю ни в домовых, ни в нечистую силу.

Митя взял чашку с кофе в руки, отпил и покачал головой.

– Сижу я перед монитором, и вдруг по спине пробегает холодный ветер, словно окно открылось. Протянул руку, чтобы закрыть, а оно еще с зимы законопачено. И тут у входной двери, вон там, – Митя показал рукой, – раздается тихий такой мелодичный вой. Ну, не знаю, как будто в горлышко бутылки ветер дует. Слышала когда-нибудь? А я как раз пить захотел, дай, думаю, схожу, заодно гляну, что там. Может, в кухне ветром форточку открыло? Захожу, включаю свет. Ничего. Форточка закрыта. Попил воды и вернулся обратно. Подхожу, а на клавиатуре шапка зимняя лежит. Я уходил, ее там не было. Богом клянусь! Конечно, я подумал, что это ты прикалываешься. Подошел к двери. У тебя темно и тихо. Прости, конечно, но я к тебе заглянул.

– Да ну?

– А что еще оставалось? Я ж перепугался до смерти!

– Жесть…

– Так вот, когда глаза к темноте привыкли, вижу – ты лежишь на кровати и, явно, спишь. Но кто тогда шапку подложил? Веришь, мне так страшно было в комнату возвращаться, что я готов был у тебя на полу остаться до утра.

– Я бы тебя избила до полусмерти!

– Вот-вот. Поэтому я вернулся, убрал чертову шапку и попытался поработать. Куда там! Были бы глаза на спине, а так, сидишь, прислушиваешься и оглядываешься – вдруг кто-нибудь с топором сзади подкрадывается?

– Ты меня просто убиваешь, – засмеялась Лера.

– Мне не до шуток было. Как и сегодня, между прочим.

– А что сегодня?

– Почти так же, как и две недели назад. Только вместо шапки – люстра. Так же сидел за компьютером, и опять повеяло холодом, да таким, как зимой бывает, когда сорок градусов, или когда в гипермаркете в мясной отдел заходишь. У меня волосы на голове дыбом встали. А потом как шарахнет что-то на кухне! В ночи, бывает, ручку уронишь на пол, и то, кажется, шум – как при обвале в горах, а от этого грохота я аж на стуле подпрыгнул!

– И тогда ты постучал в мою дверь?

– Я еще до кухни сбегал, но не стал заходить. Показалось, что там был кто-то.

Лера пожала плечами. Фыркнула.

– Вот что я думаю про твою историю. Сквозняк, странные звуки в ночи, которые твое воображение довело до абсурда, сгоревшая лампочка, открутившийся винтик, из-за чего упала и разбилась люстра. Все перечислила? – Лера отнесла чашку к раковине, вылила кофе и сполоснула. – А хда, есть еще перепуганный жилец, который среди ночи стучит в дверь хозяйки квартиры. Что из этого могло бы заставить меня поверить в наличие потусторонних сил?

Она вернулась к столу и села на табурет.

– Издеваешься? – спросил Митя.

– Просто хочу спать, – Лера встала. – Спокойной ночи!

Вышла из кухни и по дороге в комнату, все девятнадцать шагов, думала, что напрямую связана с этими Митиными историями. В ее голове звучала строчка из письма прадедушки: «Сила, что живет в тебе, как и во всех нас в этой семье, может и должна быть направлена на достижение личной гармонии…»

«Сила и гармония – в от чего мне реально не хватает в жизни», – подумала она, засыпая.

Глава 15

Тихо дома с утра. Дэн не сразу понял, где находится и зачем. Как во сне, когда все переворачивается с ног на голову. Идешь такой в шубе с каракулевым воротником в компании давно умерших полузабытых людей. Все смеются, кидаются снежками, ноги скользят на обледеневшей дорожке, а ты вдруг поворачиваешь за угол и бежишь за автобусом. Тот дает газу и скрывается в облаке бензиновой гари. Ты же стукаешься со всего размаху в стену горячего воздуха, влажного от близости моря, рвешь поверхность, как финишную ленточку. Моря еще не видно, но ты знаешь, что оно там, впереди, за кустами и покатыми крышами. Ты слышишь его рокот. А где же шуба? Ты уже в рубашке, расстегнутой до пупа, и в шортах. На ногах сандалии, а за руку держишь первую любовь. Ладошки у вас потные, хочется обтереть их о штаны, но боязно спугнуть момент, а еще больше не хочется проснуться и испортить все.

Хорошо все-таки дома. На столе в кухне сковородка, накрытая крышкой. В сковородке яичница с колбасой. Рядом бутылка с кетчупом и записка на вырванном из тетрадки листке. Написано размашистым, словно швейной машинкой вышитым, почерком поперек бледно-голубых линеек: Ушли с Н.Ф. на рынок. Ешь яичницу. Мама.

Ну да, она ведь всегда по воскресеньям на рынок ходит.

Н.Ф. – это Нина Федоровна, соседка с третьего этажа, из двадцать седьмой квартиры. После смерти отца как-то вышло, что мама с ней сдружилась, хотя до этого лет десять только здоровались в подъезде. Соседка всю жизнь проработала поварихой в соседней столовой. Каждый вечер таскала домой сумки, полные еды. За это мама ее и недолюбливала.

Мама с другой планеты. Она актриса, которой так и не выпал шанс. Работала директором клуба. Белая кость, советская аристократия, собрание сочинений Хемингуэя в румынской стенке, соболиное манто. Латаное, чиненное по сто раз, на зиму убираемое в коробку с брусками мыла, чтобы моль не побила.

И вот подружились соболиное манто и сумки с ворованным мясом, кто бы мог подумать? Нашлась общая почва. Мать рассказывала, что мужа своего Нина Федоровна схоронила в тот же год, когда умер отец Дэна. Был он не то инженером, не то ученым. Ездил на работу на двадцать первой «Волге», покрикивал с балкона на ребятишек, чтобы у машины не возились, и как-то по осени повесился на даче. У него весной инсульт случился, одна сторона, не то левая, не то правая, совсем перестала работать. В то лето он все время на скамейке у подъезда сидел с палочкой. Рисовал ей что-то на земле. Плохо говорил и сильно хромал. Попросил внука отвезти его на дачу, там приладил на летней кухне веревку к балке перекрытия, кое-как залез на табуретку и – до свидания.

После завтрака Дэн пошел в магазин. Нужно было купить нормальный стиральный порошок, салфетки и какие-нибудь вкусности для мамы. По старой памяти дошел до гастронома, на его месте оказался «Магнит». Набрал всего на три больших пакета. На обратной дороге увидел у подъезда соседку Нину Федоровну. Большая и важная, она сидела на скамейке, как царица на троне.

– Никак Денис Цветков! – сказала она, приставив руку козырьком над глазами. Пока он подходил, заслоняя собой солнце, она опустила руку и поправила темно-синий, в красных цветах платок.

– Здрасьте!

– Сядь, сынок, разговор есть, – она похлопала пухлой ладонью по облупленной скамейке.

Дэн поставил пакеты на сухое место подальше от урны и сел с краю. Деревянные рейки нагрелись под весенним солнцем. Где-то наверху на балконе ветер с шумом трепал сырую простыню.

– Возмужал ты, Дениска, – сказала Н.Ф. – Изменился… Надолго к нам?

Дэн ответил после секундного замешательства:

– На пару недель, наверное.

– Это хорошо. Мамка твоя только о тебе и говорит.

Носком ботинка Дэн поковырял трещину в бетоне. Из нее торчал пучок прошлогодней травы, жесткой, как щетка для лошадей. Мимо затейливо сплюснутого окурка пробежал жучок. Его спина блеснула перламутром на солнце. Остановился у ноги, пошевелил усиками и побежал к дороге.

– Давно ты дома не был, Денис, – Н.Ф. покачала головой. – Ты не подумай чего, я тебя не порицаю. Просто ты не видишь всей, так сказать, картины, – она наклонилась к нему доверительно. Маленькие линялые глазки посмотрели на него из-под тяжелых век с жалостью.

– А что не так с картиной? – спросил Дэн.

– Да ты не волнуйся, – сказала Н.Ф., и у Дэна по спине пробежали мурашки.

– С чего мне волноваться?

– Ты когда у нас был в последний раз?

– Года три назад, а что?

Дэн начал заводиться. Что она хочет ему сказать? Что он плохой сын? Ей какое дело?

Она кивнула. Жирная волосатая бородавка на подбородке, пористый нос и грустные, все понимающие глаза.

– А звонишь матери часто?

– Что вы хотите сказать? – голос его сорвался. У него, у вокалиста! Дэн наклонился, чтобы встать.

Н.Ф. остановила его жестом:

– Подожди, Денис. Не кипятись, будь ты мужчиной.

Он сел.

– Ты ничего не замечал в разговоре с матерью?

– А что я должен был заметить?

Он все еще кипятился, но, как снятый с огня чайник, потихоньку успокаивался. К чему она клонит?

– Не путалась она, не повторялась?

Он задумался, прокручивая в голове их последние разговоры. Вчера? Вроде нормально поговорили.

– Может, об одном и том же рассказывала несколько раз?

– Нина Федоровна, если знаете что-то, расскажите. Чего загадки загадывать?

Н.Ф. вздохнула.

– Я вот что заметила. Мать-то у тебя умница. Всю жизнь на руководящей должности проработала, уйму книг перечитала, не то что мы, деревенские. Только в последний год с ней что-то неладное происходит.

– Что именно?

– С памятью у нее плохо. Спросит что-нибудь и через пять минут переспрашивает, хоть ты и ответила ей уже. Или вот тебе история. Месяца два назад встретила я ее в «Магните», а она мимо прошла, словно и не узнала.

– Может, не заметила?

– Может, и так, – Н.Ф. покачала головой, – да только посмотрела она на меня в упор, глаза в глаза. Я иду, улыбаюсь ей во всю харю, только рот раскрыла, чтобы поздороваться, а она шасть – и мимо! Ловко так уклонилась, чтобы, значит, плечом не задеть. Оборачиваюсь, а она спокойненько с полки берет пакет крупы, кладет в корзину и чешет на кассу. Не обернулась даже. Я опешила.

Ну, и обиделась, конечно. Давай вспоминать, может, я что ляпнула накануне. Так и думала всю дорогу до дома, чуть голову не сломала. А вечером мамка твоя в гости пожаловала. Мы часто чаевничаем под телевизор, ты же знаешь. Чтоб не так скучно. Я ведь тоже одна живу… – Н.Ф. вздохнула. – Ну так вот. Заходит твоя мать. Радостная такая, я еще рот не успела раскрыть, а она и говорит: «Давненько я тебя, Нина, не видела. Где пропала? На дачу, поди, ездила?» А какая дача в феврале? С тех пор я к ней и приглядываюсь. Что-то у ей в голове повернулось не в ту сторону.

«Только этого не хватало, – подумал Дэн. – Что тут скажешь? Разве что поблагодарить за внимание и заботу?»

– Я покажу ее доктору, – сказал Дэн.

– Это правильно.

– Я займусь, вы не волнуйтесь.

– Да я-то что, – сказала Н.Ф., – мне вас жалко. Подлая эта болезнь, изнутри человека разъедает.

«Неужели мама и вправду больна? – думал Дэн, разглядывая узор на кофте соседки. – Как там это называется? Паркинсон? Нет, это когда трясет. Замечал ли я это за мамой? Пожалуй. Может, поэтому мне так тяжело с ней общаться?»

– Ну ладно, – сказала Н.Ф., – ты беги уже домой. Мать, небось, потеряла тебя.

«Потеряла, – мысленно повторил Дэн. – Вот еще одна причина, по которой я уехал из Новосибирска. Постоянное сосущее чувство, что она меня потеряла».

Он вспомнил, как мама обижалась, когда он приходил поздно. Не разговаривала, гремела посудой, если он не ночевал дома. Ее можно понять, она мать, волнуется за сына, но он, взрослый уже мужчина, не чувствовал себя свободным. Надо было съехать, снять комнату, квартиру, поставить в сквере палатку – что угодно, но ответственность за маму давила, не давала покоя, не отпускала. Как мог он уйти, когда она все время плакала после смерти отца? Конечно, он переживал. Боялся за мать, прислушиваясь к дыханию, когда она спала. Представлял, что она уже холодная в соседней комнате. И все равно ушел, оставив ее одну, даже больше – уехал за несколько тысяч километров в Москву. Сбежал. И вот все возвращается бумерангом. Он вернулся, чтобы выяснить про иголку в голове, и снова попал в несвободу. Как-то это даже не печально. Много хуже.

– Спасибо вам, Нина Федоровна! – сказал Дэн, вставая со скамейки. – Покажу маму врачам в ближайшее время.

– Ладно. Сумки только не забудь.

Он выловил пальцами ручки пластиковых пакетов, поднял, распределяя вес равномерно, и кивнул на прощание:

– Хорошего вам дня!

Она ничего не ответила, провожая его долгим взглядом.

Глава 16

Дэн поднимался по лестнице с тяжелым сердцем. Разговор с Н.Ф. оставил осадок. Он плохой сын, это очевидно. Ничего нового соседка ему не сказала. Он и сам догадывался, что с матерью не все в порядке. Она больна, и ему придется с этим что-то делать. Выходит, вся эта история с иголкой не только о нем, она и про маму тоже.

«Еще бы! – вторил внутренний голос. – Ведь она и запихала в тебя эту самую иголку».

Дэн толкнул дверь, она неожиданно отворилась. Не заперто. Он зажег в прихожей свет, тусклый, пыльный. Пахло праздником, когда пекутся, жарятся и варятся любимые семейные блюда.

– Это ты, сынок? – раздался мамин голос из кухни.

– Я, мама, – Дэн скинул ботинки и занес пакеты. – А ты почему дверь не запираешь?

– Зачем? – мама пожала плечами.

Он взвалил пакеты на стол и сел рядом на табурет, глядя на мать.

– Ого, сколько ты всего принес! А я никак не привыкну, что ты дома. Ходила сегодня по рынку, и показалось, что мне сон приснился. Ну, что ты приехал, – она начала разбирать пакеты.

Дэн улыбнулся:

– Здесь я, мама. С тобой.

– Дениска, так приятно, когда ты меня балуешь! – мама прижала к груди круглую жестяную банку с печеньем. – Я бы себе такое никогда не купила.

Едва не расплакалась.

Они вместе разобрали покупки и сели за стол. Мама поправила воротничок того же темно-зеленого халата, что был на ней, когда он уезжал три года назад. Только теперь правый рукав подшит грубо белыми нитками, а когда-то плотная велюровая ткань истончилась и выцвела от времени.

За окном по идеально синему небу плыли мультяшные пузатые облака. Отчаянно чирикали воробьи на набирающих весеннюю силу березовых ветках. Сквозь приоткрытую форточку посвистывал ветерок, донося с улицы запах оттаявшей земли.

– Кушать будешь? – спросила мама.

– Не хочу пока, – ответил Дэн. Посмотрел на нее пристально: – Ну, как ты?

Мама пожала плечами:

– А что я? Жива пока. Дышу. Уже что-то.

Она подкрасила брови и чуть тронула губы помадой, это сразу бросилось в глаза. Выглядеть красивой даже в глазах собственного сына – для женщины потребность, которую не приглушить ни годам, ни болезням. Помнится, мама подкрашивала седину, сейчас ее волосы были белей писчей бумаги.

– А здоровье как?

– Какое в моем возрасте здоровье? Врача участкового на неделе вон вызывала, сердце прямо рвалось из груди…

– И что врач?

Мама махнула рукой.

– Что она скажет? У них на все дежурный ответ: что вы хотели? В вашем возрасте это нормально. Таблетки вон прописала, – она пошарила в коробке на подоконнике и выудила пачку рецептов.

– Давай я куплю? – Дэн потянулся рукой.

– Да я взяла уже все, – она бросила рецепты обратно в коробку. – Так, мертвому припарки. Ты мне лучше мазь купи для поясницы. Как там ее, по телевизору все рекламируют?

– Не знаю, – ответил Дэн, – я телевизор не смотрю. Спрошу в аптеке.

Мать хмыкнула.

– Откуда же ты новости узнаешь? Или живешь, как батрак при лучине, ни о чем не заботясь и ничего не зная?

– Новости? – Дэн удивленно поморгал, словно не понял вопроса. – Из интернета все узнаю.

– Там тебе расскажут, как же.

Денис улыбнулся.

– Мама, мне кажется, что все новости делают в аду. Главный новостной редактор – дьявол, внештатные корреспонденты – бесы и ведьмы.

– Скажешь тоже.

– Сплошная чернуха, мама. Кто кого убил, сколько жертв авиакатастрофы, в какой стадии находится мировой финансовый кризис и прочая лабуда, которая к реальной человеческой жизни не имеет никакого отношения. Я вот удивляюсь, как ты этот ящик смотришь? Неудивительно, что у тебя сердце потом болит. И вообще…

– Ты лучше скажи, что у тебя с работой? – перебила мама.

– Нормально с работой, – ответил Дэн, – работаю.

– Работаю, – передразнила его мама, – на галерах рабы тоже работали…

Дэн расхохотался во весь голос.

– Странный ты стал, Денис. Книг не читаешь, новости не смотришь, волосы вон отрастил… Девушка-то у тебя есть?

Он подумал о Крис и пожал плечами.

– Жениться тебе надо. А с работой как?

– Ты уже спрашивала.

– И еще спрошу, если надо будет.

– А что ты поесть приготовила? – спросил Дэн, меняя тему единственно возможным безопасным способом.

Мама моментально схватила наживку. Засуетилась. Славная такая, родная. И постаревшая, прямо слезы подступают. А сердце ждет ответа: «Как же она так со мной могла?» И вопрос готов соскочить с языка: только произнеси слово – и плотину прорвет.

– Так, – с казала мама, поднимая одну за другой крышки с кастрюль и сковородок, – есть борщ вчерашний и котлеты с подливой, как ты любишь. На гарнир – пюре и гречка с жареным луком. Что будешь?

– Начнем с борща? – предложил он. – Сметана есть?

Мама открыла холодильник:

– Есть, – достала пластиковый стаканчик, потрясла им в воздухе, словно спортивным трофеем.

– Будешь со мной?

– Поем маленько.

– Отлично! Выпьем?

– А у меня нет ничего, – расстроилась мама.

– Я же купил.

Мама улыбнулась:

– Под борщ рюмку опрокинуть не грех.

Он разлил водку в пузатые рюмки, мама налила борща в тарелки, знакомые ему с детства.

Чокнулись, выпили. Заели супом.

– Ну как там у тебя с работой, сынок?

– Все замечательно, мама.

– Ну и слава богу. За работу держаться надо, а вот выпивка, она – дорога в один конец. Вон отец твой… – она не договорила, все и так было ясно.

– Да-а-а… – промычал Денис. Он не любил эту тему. – А что-то ты про работу меня не спрашиваешь?

– А что с ней? Плохо все?

– Да нет, – ответил он. – Наоборот. Все просто замечательно. Руковожу отделом, зарабатываю неплохо, – он развел руками, как рыбак, показывающий размер пойманной рыбы. – Развиваемся, новый салон мебельный недавно открыли.

Мама кивала довольно, как кукла.

Дэн налил себе полную рюмку водки. Посмотрел на маму:

– Налить еще?

– Ой, нет, хватит, – она прикрыла рюмку рукой, – а то голова разболится.

Дэн выпил, занюхал черным хлебом. Прикрыл глаза, словно прислушиваясь к ощущениям. В голове звенела абсолютная пустота. Он ехал сюда, чтобы сорвать покровы лжи, хотел узнать правду, и вот теперь он не чувствовал ничего. Все внутри онемело. Крис была права, зря он все это начал. В воздухе повисла тягостная тишина, в которой каждая капля воды, срывающаяся в раковину с неплотно закрученного крана, казалась оглушительным взрывом.

Дэн открыл глаза и посмотрел на мать:

– Мне нужно кое-что сказать тебе.

– Что-то случилось?

– Случилось, – эхом ответил Дэн. Надо бы скорее со всем этим покончить, но язык будто распух и прилип к небу.

– Господи, ты меня пугаешь! – мама с мольбой уставилась на него, а он прятал от нее взгляд.

– Не знаю даже, с чего начать… – Дэн покашлял. – В общем, сделали мне тут томограмму мозга. Ну, знаешь, типа рентгена.

– Да знаю я, что это такое. Зачем делали-то? Объясни толком.

– Это неважно, – он махнул рукой. Точь-в-точь как она. – Да и не в этом дело.

– А в чем?

Мама разволновалась, даже кровь отлила от лица. Сидит перед ним бледная, будто мукой присыпанная.

– Что рентген показал? О господи, меня сейчас удар хватит! Неужели опухоль? – она всплеснула руками. – К ак чувствовала, не просто так ты приехал…

– Нет, не опухоль, – он сглотнул слюну, внезапно заполнившую рот, и покашлял, словно собирался говорить речь. – Иголку нашли в голове.

– Что? Какую еще иголку? Ты что, Денис, шутишь так?

– Какие уж тут шутки! Знаю, звучит глупо, но это правда. Обычную швейную иглу… Врачи сказали, она там с самого детства.

– С детства? Боже! – мамино лицо пошло пятнами, и она схватилась за стол, будто дом закачало землетрясением. – Подай-ка вон валидол в коробке на подоконнике, – она протянула руку, вялую, как засыпающая рыба.

Дэн вскочил и перетряс всю коробку, пока не нашел упаковку с валидолом. Выдавил одну таблетку из блистера, подал маме. Она взяла ее губами прямо с его ладони. Прислонилась к стене и закрыла глаза. Губы шевелились, словно она читала молитву.

– Воду дать запить?

Мама помотала головой и сказала охрипшим безжизненным голосом:

– Их под языком рассасывают. Сейчас полегчает…

Открыла глаза, в них ужас.

– А что врачи говорят? Это опасно?

Он помотал головой:

– Если я с ней тридцать один год прожил, то теперь это уже не проблема.

– Но как она туда попала?!

– Это как раз я и хотел у тебя спросить.

Мама развела руками. Поджала рот, как никогда не делала, собрав морщинки в кучу. Губы ее тряслись. По правой щеке потекла слеза.

– Это… просто… – она помотала головой, словно пытаясь прогнать наваждение. – Я не понимаю… – еще одна слезинка прокатилась по щеке и капнула на воротник халата.

– Так женщины раньше избавлялись от нежеланных детей, – сказал Дэн.

– Что? Не думаешь же ты… – она не договорила, словно ей воздуха не хватило.

– Я не знаю, что и думать… Мучаюсь, спать не могу. Надо еще анализы сдавать, УЗИ всякие, но это так, фигня, – Дэн потер глаза. – Главное – понять, почему эта чертова иголка у меня в голове? Как она туда попала? Может, несчастный случай, а? – он замолчал, глядя на мать.

– Ой, подожди, Дениска, дай отдышаться, – мама вытерла слезы тыльной стороны ладони, улыбнулась механической отсутствующей улыбкой и покачала головой. – Как же я надеялась, что этого разговора никогда не случится…

В ярком солнечном свете, льющемся из окна, мама выглядела совсем старой. И перепуганной. Скверно подстриженные пряди седых волос лежали неровно, топорщились местами, как кочки на болоте. Ногти слишком коротко обрезаны. У большого пальца правой руки красное пятно ожога. Дэн протянул к ней ладонь, чтобы защитить, успокоить. Остановить.

– Мама… – прошептал он.

– Подожди, сынок, – сказала мама, – я должна рассказать тебе все. Видно, пришел тот черный час, которого я так боялась.

Морщинки у рта расправились, в глазах появился свет, будто кто-то невидимый под столом вколол ей укол адреналина. Дэн еще успел в очередной раз подумать, что зря он все это затеял, прежде чем мир перевернулся вверх тормашками.

– Денис, – мама вздохнула, положила ладонь на его руку и сказала чуть дрожащим и в то же время твердым голосом. – Для нас с отцом ты – главный человек в жизни. Все наше лучшее в тебе. Моя жизнь четко разделилась на две части – до тебя и с тобой. Твое детство, юность, особенно пока был жив папа, они были лучшим временем в моей жизни. И в папиной тоже. Разве ты этого не знаешь? Неужели не чувствуешь? – она вздохнула и похлопала его по руке. – Прости меня, сынок. Наверное, я была не права… Но, видит бог, я лишь хотела защитить тебя.

Она заплакала. Часто дыша носом и смаргивая слезы с ресниц. Они бежали по ее лицу, капали на стол, а глаза холодного кобальта не отрываясь смотрели в лицо Дэна, как две стремительно тающие в огне ледышки.

– Мама… – Дэн сам еле сдерживался. Это был момент истины, минута, которой он ждал и боялся с тех самых пор, когда все началось.

Мама наконец собралась с духом и прошептала:

– Денис… ты… вернее, мы с папой… – она тяжело вздохнула и крепко сжала его руку. – Мы не твои настоящие родители.

Этого он не ожидал.

– Что?!

– Это правда… Мы взяли тебя в детском доме.

– Но…

Дэн хотел спросить маму о чем-то, уточнить, разобраться, понять. В голове завертелись обрывки мыслей, рваные образы, какие-то плохо проявленные картинки. Но слова не сходили с языка. Да и нужны ли они были? Он сидел за кухонным столом в доме своего детства, и вся его жизнь пролетала перед ним, как кино на перемотке. Кадр за кадром, событие за событием на бешеной скорости. Так вот оно что! Все сложилось. Это же логично и объясняет все. Подтверждение тому в десятках, если не сотнях мелких полузабытых моментов, в обидах, ссорах, недосказанностях, обмолвках и домыслах.

Так вот откуда эта чрезмерная забота, которой он тяготился с детства, все их ссоры, когда он задерживался в школе, лекарства, которыми его пичкали! Все встало на места.

Дэн смотрел на маму и не видел. На него навалилось понимание.

– Ужасно голова разболелась, – с казала еле слышно мама. – Ты прости, но мне нужно полежать. Остальное потом, ладно?

– Ладно, – сказал Дэн и удивился своему голосу. На миг ему показалось, что его вообще не существует. Что он иллюзия, фантом чужого сознания.

Дэн помог маме дойти до дивана и накрыл синим колючим одеялом.

– Я буду рядом, – сказал. – Зови, если что.

Она поцеловала его руку и толкнула мягко:

– Иди…

Закрыла глаза и замерла, словно у нее кончилась батарейка.

Денис задернул занавески и вернулся в кухню. Налил в рюмку водки, выпил не закусывая. Кажется, он бы и горящий огонь сейчас проглотил. Ну вот. Хотел знать правду? Идиот…

Выпил еще. Лег горячей щекой на липкую пластиковую скатерть и прислушался к тому, как трещит по швам его жизнь.

Глава 17

Весь день мама не вставала. Дэн снова и снова подходил к ее комнате. Прислушивался к тишине, ловил ее дыхание. Смотрел издалека. Она спала на правом боку, подложив кулак под щеку и согнув колени. Словно ничего не произошло.

Дэн позавидовал. Он промаялся весь день. Звонил Крис, но она не отвечала. Тогда он допил водку. В голове зашумело, на душе было так же муторно. Отправил несколько сообщений в пустоту. Вселенная молчала. По тускло освещенной торшером комнате проносились тени от проезжающих машин. Они искажали лица музыкантов на постерах, те корчились, словно в адском пламени.

Дэн порывался позвонить кому-нибудь из старых новосибирских приятелей, но представлял разговор, расспросы, пустые слова и откладывал телефон в сторону. Ему нечего было им сказать. Если бы просто посидеть с кем-нибудь молча, дыша одним воздухом, слушать музыку и, может, еще выпить водки. Но так не бывает.

И он остался один, прислушиваясь к тишине в соседней комнате. Ближе к ночи, в сотый раз заглянув к маме, он заметил, что она разделась и постелила белье. Дэн вернулся в свою комнату, стараясь не шуметь. Пусть отдыхает, ей сегодня досталось.

Лег на кровать, закинув руки за голову. Он не злился на мать. Рад, что это была не она… Но вопросы все равно остались. Надо ли теперь искать ту женщину, которая его родила? Интересно, кто она? Какая? Но сердце молчало.

Может, ну его к черту, вернуться в Москву? Он улыбнулся, вспомнив лицо Крис. Родное, обиженное. Ведь еще не поздно все исправить. Перед глазами замелькали белые всполохи. Тихо заиграла музыка, прекрасней которой он никогда не слышал. Дэн провалился в пустоту и исчез там. Свет фонаря за окном, отражаясь от потолка, синим гримом лежал на его окаменевшем лице.

Земля аккуратно повернула бок, царапнув космосом по всему сущему. Круг пластикового золота на стене начал отсчет нового дня, шевеля стрелками, как таракан усами, а в соседней комнате проснулась женщина, в голове которой забыли включить свет.

***

Пробуждение было не из приятных. Что-то твердое ткнулось Дэну в лицо, царапая щеки. Затошнило от мерзкого запаха.

– А ну, вставай! Разлегся тут как дома!

Дэн открыл глаза, их резануло ярким светом люстры.

– Вставай, говорю!

Со сна голос показался ему знакомым, но он не мог понять, что за темный силуэт навис над ним. Лампочка слепила глаза.

Он закрылся рукой, следующий толчок скользнул по запястью и ткнулся в подушку, оставив клок седой пыли. Швабра? Дэн схватил отполированное до блеска древко и дернул на себя. Отбросил в сторону. Швабра с глухим стуком упала у батареи. Над ним стояла мать. В белой ночной рубашке до пят, растрепанная, злая. Губы ее мелко тряслись.

– Мам, ты чего?

– Какая я тебе мама? – крикнула она. – Урод патлатый!

Дэн поморщился. Визгливый ее крик резанул по ушам.

– Так, давай – в стал, оделся и умотал отсюда, пока я полицию не вызвала! – мать подбоченилась, нахмурила брови, но в глазах ее прятался страх. Крикнула: – Как ты вообще сюда попал?

– К тебе же приехал… Мам! Да что с тобой?

– Ты мне не мамкай! Давай лучше паспорт сюда!

Он посмотрел на часы на стене:

– Пять утра, какой паспорт?

– Паспорт покажи! – крикнула мама противным фальцетом. Подобрала швабру, не спуская с него глаз, выставила перед собой, как копье, готовая, если что, разломить о его голову.

– Ладно, – пожал плечами Дэн. Судя по бешеному взгляду и всклокоченным волосам, спорить с ней было бесполезно. Инстинктивно Дэн повел себя единственно правильным образом. Встал с дивана, подошел к столу и расстегнул боковой карман рюкзака. Мать поворачивалась за ним, не сходя с места. Держала дистанцию. Он посмотрел на нее как можно спокойнее и спросил с улыбкой:

– Может, хватит прикалываться, мам?

– Ты, ворюга, мне зубы не заговаривай! Посмотри на него, в татуировках весь… Тьфу на тебя! – она сплюнула ему под ноги.

– Зачем ты на пол-то плюешь?

– Моя квартира! Хочу – плюю, хочу – танцую, тебя не спросила. Паспорт давай!

Она была настроена решительно. Не драться же с матерью, в конце концов? Дэн пожал плечами и протянул паспорт.

– Гляди, как руки трясутся, наркоман поганый!

Сунула швабру под мышку и пролистала паспорт, сурово нахмурившись. Сбитая с толку старуха. Читала, шевеля губами.

«И это моя мама? – удивился Дэн. – Словно деревенская тетка малограмотная».

Ну все! Она сошла с ума. Листала паспорт, словно мартышка, которой дали учебник по программированию. В глазах горит злой огонек недоверия и паники. Напечатанные буквы не складывались в ее голове в слова. Она водила взглядом по строчкам, но ничего не понимала. Ни того, что фамилия в паспорте такая же, как у нее, ни того, что в одном из штампов прописки указан ее адрес.

– Так, паспорт я заберу пока, – сказала она, убирая паспорт за спину. Шаг за шагом, не спуская с него глаз, попятилась и исчезла за дверью. Дэн даже сказать ничего не успел. Да и что скажешь сумасшедшему человеку?

Послышался писк телефона. Дэн заглянул в гостиную. Мать сидела на диване с трубкой в руке и сосредоточенно тыкала в кнопки. Рядом лежала ее древняя записная книжка в коричневом переплете.

– Алло, милиция? – крикнула мама в телефонную трубку, уже не тем противным фальцетом, которым только что орала на него. В свете торшера перед ним сидела не сумасшедшая, а вполне обычная, нормальная женщина. Даже волосы успела расчесать. Сосредоточенная, собранная, с ровной спиной и спокойным холодным голосом. У Дэна по спине пробежал холодок.

– Мама? – позвал он.

Она посмотрела на него, махнула рукой и шикнула.

– Да, – с казала в трубку, – у меня в квартире посторонний… Ага. Похоже, вор…

«Обрезать, что ли, провод?» – подумал Дэн, но не шевельнулся. Так и стоял, прислонившись к дверному косяку. Смотрел, не веря собственным глазам.

– Конечно, – заверила мама человека на том конце. – Моя-то? Цветкова Татьяна Ивановна… Да, Ивановна. Адрес? Улица Вилюйская, сорок пять. Ну да, в круглом доме… Квартира двадцать девять, этаж седьмой. Какой еще домофон? Хорошо, дверь в подъезд еще есть. Ладно, жду, – нажала на отбой и бросила трубку в кучу постельного белья.

– Ну вот! – крикнула ему вернувшимся противным фальцетом. – Дождался, дурачок. А я тебя предупреждала! Ничего, полиция с тобой разберется…

– Ладно, – пожал плечами Дэн. Он уже понял, что спорить бесполезно. – Позовешь, когда приедут.

– Еще и хорохорится, гляньте на него! – всплеснула руками мама. – Ну ничего, в участке с тебя спесь-то собьют!

Последние слова она кричала уже в закрытую дверь.

Дэн рухнул в кресло и залез в телефон. Словно там хранились ответы на его вопросы. Входящие сообщения, пустая активность, магнитная пыль. Сколько сейчас в Москве? Второй час нового дня. Понедельник, первое мая. Праздник, мать его… Или теперь не отмечают? Он представил пустынные коридоры офиса. Все тихо, гулко, только охранник в будочке тренькает игрушкой на телефоне. А Крис, наверное, зажигает на очередной вечеринке… Навалилась тоска. К черту! У него тут сумасшедшая мать в соседней комнате, а он слюни распускает. Как быть в такой ситуации? Что делать?

Он уже собрался погуглить, но шмелем загудел за окном мотор. Все ближе и громче. Вырулил из-за угла. Скрипнули тормоза, застучали дробно цилиндры. Звуки двоились в тишине, отражаясь от стен. Бухнули по асфальту ботинки, несвязная басистая речь влетела в приоткрытую форточку – ничего не разобрать. Скрипнула и саданула о косяк дверь в подъезд.

«Надо же, как быстро приехали», – подумал Дэн, вставая с кресла.

Он вышел из комнаты, и в ту же секунду зачирикал звонок в дверь. Мать прытко соскочила с дивана, зыркнула на него торжествующе. Включила свет в прихожей и поправила старую поздравительную открытку на зеркале. Не глядя в глазок, открыла дверь и отступила, пропуская троих здоровенных полицейских. Они зашли и будто выдышали весь воздух из прихожей. Квартирка вмиг стала крохотной. Один задел головой тканый абажур лампы, по стенам лихорадочно заметались испуганные тени.

– Сержант Смирнов, – представился тот, кто вошел первым. – Что тут у нас?

Голос его прозвучал неожиданно высоко, даже пискляво, что никак не вязалось с внушительным ростом, широкими плечами и похожими на саперные лопатки кистями рук. Дэн еле сдержался, чтобы не рассмеяться. Не столько из-за голоса сержанта, сколько из-за абсурдности ситуации. Отвернулся, сделав вид, что закашлялся.

– Да вот он! – показала мама на Дэна. – Тот, который из комнаты выглядывает, – и пояснила зачем-то: – Патлатый.

Как будто их там несколько стояло. Все лысые, и один он, настоящий вор, с длинными волосами.

– Документики предъявите, гражданин.

– Товарищ сержант, – сказал Дэн, – боюсь, недоразумение вышло. Я ее сын, – он кивнул в сторону мамы.

– Это так, гражданочка?

Дэн опять закашлялся.

– Да какой он мне сын? – возмутилась мама. – Вообще не знаю, как он в квартиру попал… Через балкон, может?

Сержант повернулся к Дэну:

– Документы с собой есть? Если нет, поедем в отделение.

– Видите ли, в чем дело, – сказал Дэн, – она забрала у меня паспорт как раз перед тем, как вам позвонить, – он заговорил тише: – Ее ночью клинануло, узнавать перестала.

– Я все слышала, – крикнула мама. – У, гаденыш! Заберите его в участок, товарищ милиционер! Видеть его не могу…

– А вас как зовут? – спросил сержант маму.

– Цветкова я. Татьяна Ивановна… Прописана я здеся. Уже больше двадцати лет по адресу живу…

Мама отчего-то резко оробела. Даже смотреть неловко.

«Куда только делась ее воинственность? И откуда взялся этот дурацкий деревенский говор?» – подумал Дэн.

– Вас понял, – сказал сержант.

Ни один мускул не дрогнул на его лице. Двое других патрульных переминались и терпеливо сжигали кислород в квартире.

Одному, который повыше, пришлось нагнуть голову в сторону, чтобы не касаться лампы. Ему было неудобно в тесной прихожей, да и выглядел он глупо. Но что поделать? Служба.

– Татьяна Ивановна, паспорт этого гражданина у вас?

– Паспорт? – переспросила мама.

– Ну да, удостоверение личности, – сержант указал на Дэна огромной ручищей. – Вот этого человека.

Мама совсем растерялась. Пошарила на тумбочке, посмотрела по очереди на каждого из полицейских и, наконец, вспомнив, выудила из накладного кармана халата бордовую книжку паспорта.

– Вот! – протянула полицейскому.

– Где тут у вас можно присесть, документик проверить, протокольчик написать? – спросил сержант у Дэна.

– Думаю, в кухне будет удобно.

– Пройдемте, – кивнул ему сержант. Рукой остановил маму: – А вы, мадам, в целях вашей же безопасности побудьте пока здесь.

Дэн и полицейские прошли в кухню.

– Дверь закрой, – приказал сержант последнему из зашедших. Тот растирал затекшую шею рукой.

Кухня наполнилась запахом табака и дешевого одеколона.

– Садитесь, – с казал сержант Дэну. – Фамилия, имя, отчество?

– Цветков Денис Николаевич.

Сержант сверился с паспортом, внимательно посмотрел на Дэна. Бросил документ на стол. Вздохнул.

– Давно это у вашей мамы?

– Первый раз, товарищ сержант. Я только вчера из Москвы приехал…

– Лечить ее надо.

– Я все сделаю.

– Ладно, – сержант хлопнул рукой по столу. Тот затрясся, что-то тихо хрустнуло.

Встали. Неловко перетаптываясь и стукаясь плечами, вышли в коридор. Двое полицейских, не сговариваясь, ушли в подъезд, аккуратно прикрыв дверь. Словно получили телепатический сигнал. Воздух стал возвращаться в квартиру.

– Татьяна Ивановна, – козырнул сержант маме. – Ну вот, мы все выяснили. Произошла досадная неувязочка, приносим вам извинения! Теперь все в порядке. Так?

– Так, – ответила мама, глядя на него, как напакостивший ребенок на строгого отца.

– Вот ваш сын, Денис, – сержант подтолкнул к ней Дэна. – Хороший парень, приехал в отпуск. Правильно?

Мама посмотрела на Дэна. Улыбнулась и закивала часто:

– Спасибо вам, товарищ полицейский! – она погладила Дэна по руке.

– Не за что! Служба у нас такая. Ну, счастливо оставаться! – козырнул и вышел. Щелкнул замок двери, пробухали ботинки по лестнице вниз. Мать и ее приемный сын снова остались одни.

Мама приникла к глазку, громко дыша в коричневый кожзам двери. Посмотрела на Дэна удивленно и спросила:

– Чего приезжали-то?

Дэн пожал плечами.

– Вот и я ничего не поняла, – с казала мама. – О х, как голова раскалывается! Надо бы таблетку выпить.

– Соседи шумели, – закинул пробный шар Дэн, – в от кто-то и вызвал полицию.

– Мм… – с казала мама. – А какие соседи? Сверху или снизу?

– Я так и не понял… Давай ложиться?

– А сколько время?

– Скоро шесть.

Мама ойкнула и пошла в комнату. Спустя минуту раздался стон дивана и долгий прерывистый вздох.

– Денис?

– Что? – он так и стоял в коридоре, не зная, что делать дальше.

– Тебе завтра никуда не надо с утра?

– Нет.

– Ну, ладно тогда. Ты ложись, сынок, – она громко зевнула.

– Угу, – он потушил в коридоре свет. На ощупь, стараясь производить как можно меньше шума, дошел до комнаты и плотно прикрыл за собой дверь. Сел в кресло у окна, не зажигая свет, закрыл глаза. В голове крутилась лишь одна мысль: «Вот это я попал!»

***

Чаще всего изменения, как морщины на лице, приходят в жизнь незаметно, проступая постепенно, но иногда они так внезапны, что просто дух захватывает.

Утро следующего дня затянуло сигаретным дымом. Дэн словно оказался в ночном клубе до того, как приняли закон о запрете курения в общественных местах. Даже подушка пропахла.

Счастлив не вполне еще проснувшийся человек, следующий по пути от кровати до ванной, покуда не отдает себе отчета, в каком тупике находится его жизнь. Он ступает босыми ступнями по желтому от солнечных лучей полу, прохладному и такому настоящему и прочному после зыбких сновидений, он подставляет вялые пальцы под струю воды. Когда на него обрушится понимание? Долго ждать не приходится, вот и оно.

Дэну пришлось закусить губу, так мощно его накрыло. Рука застыла над стаканчиком с зубной щеткой. Из распахнутого окна в реальность повеяло холодом и тленом. Дэн набрал воды в ладошки, плеснул в лицо, намочив волосы, и коротко выругался. Он вспомнил все. Мысль, с которой он засыпал, застучала в висок.

«Вот это я попал!»

Едва Дэн вошел на кухню и посмотрел на маму, как сразу очутился в детстве. Все как тогда. Она сидела у открытого окна с сигаретой в руке. На столе лежала тетрадка с записями, прямо на ней пустая чашка. Из того сервиза, что мама не подавала даже самым важным гостям. В семье его называли папин. Дым, красиво завихряясь, улетал на улицу в синеву неба первого майского дня.

Мама размашисто, по длинной траектории, поднесла сигарету к ярко накрашенным губам, набрала дым и выпустила большую его часть уголком рта. Узкой белой струйкой вверх и влево. Прищурилась и сосредоточенно посмотрела в окно, в никуда. Потом равнодушно скользнула по Дэну взглядом и затянулась. Непривычно было видеть ее дома не в халате. На ней была темная юбка, в которой она раньше ходила на работу, и розовая блузка с длинными свободными рукавами. Юбка выглядела тесновато, а блузке не помешала бы хорошая глажка. Мама даже надела обручальное кольцо. Дэн не видел его с ночи, когда умер отец.

– Собралась куда-то? – спросил Дэн, присаживаясь за кухонный стол.

Мама проигнорировала вопрос.

– Можешь не курить дома? Пожалуйста?

– С каких пор это тебя волнует?

– А с каких пор ты снова начала курить? – спросил Дэн.

Мама усмехнулась:

– Я и не бросала.

Стряхнула пепел в окно. Порывом ветра его принесло обратно, он покатился по полу, оставляя за собой крошечные кучки золы и уменьшаясь в размерах, пока не исчез совсем.

Дэн уставился на пачку сигарет на столе. Красная «Магна», с логотипом, как у металлической группы из восьмидесятых. Сейчас таких не делают. Ни сигарет, ни групп.

«Неудивительно, что отец влюбился в маму с первого взгляда, – подумал Дэн, – в ней есть и класс, и порода». Даже сейчас, хоть его сердце и сжималось при виде нелепого в ее возрасте макияжа и одежды, которой не стоило больше видеть солнечного света.

– Как ты? – спросил Дэн.

– Прекрасно, – ответила мама, выпуская струю дыма в его сторону. – А ты?

– Не выспался, а так нормально.

Она покачала головой и посмотрела на него долгим злым взглядом.

– Неудивительно, – процедила сквозь зубы и бросила окурок в окно.

«Что она имеет в виду?» – подумал Дэн.

Мама фыркнула и стряхнула пепел с юбки на пол небрежным движением руки. На правом чулке протянулась длинная затяжка. Как одинокий след лезвия конька на запорошенном снегом пруду.

Мама повернулась к Дэну и положила руки на стол. Кончики пальцев еле заметно дрожали. На обломанных ногтях алел неровно нанесенный лак. Подняла чашку, перевернула демонстративно вверх дном и поставила на стол. Тонкой струйкой потек кофе.

– Ладно я, тебе и на сына наплевать, да?

– Какого еще сына?

– Заваливаешься домой в четыре утра, – с ненавистью сказала мама, – пьяный! Хорошо еще, не с одной из своих проституток!

– Мама, ты чего?

– Сколько их там у тебя, Коля? Две? Три? Из шланга, видно, водку вливают в твое горло ненасытное, да? А потом ты их прямо на рабочем столе дрючишь, да, мразь? – она уже визжала, выплевывая обвинения ему в лицо. – Ты только посмотри на себя! Не стыдно?

Дэн опешил на минуту. Потом до него дошло. Она ведь за отца его принимает! Ему стало неловко. Словно вломился в комнату к родителям и застал их за чем-то, отчего движения их стали суетливыми, а речи путаными.

– Ну, что вылупился, алкаш? Отвечай!

Это уж слишком. Дэн выскочил из-за стола и саданул, уходя, изо всех сил кулаком по двери. Аж кости хрустнули и посыпалась известка под обоями. Но физическая боль – это то, что было нужно. Лучший и самый простой способ выместить все, что в нем накопилось за последнее время.

– Давай! – крикнула мать вдогонку. – Круши, ломай все! Пусть Денис слышит, что у него за родители!

Он бежал вниз по лестнице, как в детстве, через две ступеньки. Только тогда он спешил к друзьям, в груди бушевал восторг, и сердце стучало о ребра резиновым мячиком, а сейчас он бежал из дома, в который вернулся спустя годы, чтобы узнать о себе, понять свою жизнь, и в итоге довел до сумасшествия мать и узнал то, чего знать не следовало. Сто раз права была Крис, не стоило всего этого затевать!

«Что дальше? Как быть?»

Выбежал на улицу и пожалел, что надел куртку. Май старательно прикидывался июнем. Люди и растения не поспевали. Деревья все еще стояли голыми, прохожие потели в неуместных пальто и куртках.

Дэн перепрыгнул через лужу, которая была на этом месте, наверное, миллион лет. Ноги понесли его по тысячу раз пройденному маршруту. До остановки, дальше утомительно неспешно, с позвякиванием на троллейбусе до центра.

Он смотрел в окно на родной город, потирая ноющий кулак правой руки, и видел в отражении лицо отца. Рядом мать. Злые слова матери ломались, сыпались на землю под виноватым взглядом отца. Видел его усталые руки на коленях, сильные и безропотные. Голубовато-расплывчатые цифры татуировок на каждом пальце по одной. Год рождения. Неужели отец изменял матери? В голове не укладывается. Впрочем, как и то, что они ему не родные. Приехал, называется, домой.

Дэн шагнул в суету Красного проспекта. Его толкнули, он наступил какой-то девушке на ногу. Получил осуждающим взглядом глаз, похожих на мятые конфетные фантики. Возле тумбы с афишами – собака в коляске, мохнатый младенец. Высунула язык, тянется, хочет спрыгнуть, но не может. Пристегнута. Рядом пожилой мужчина зашелестел огромным разложенным флагом карты.

– Подскажите, пожалуйста, как пройти к Оперному? – с просил он.

– Вам в другую сторону до перекрестка, за ним налево. Там увидите, – ответил Дэн.

– Спасибо!

Людской поток понес Дэна сгоревшей спичкой в ручье улицы мимо мутных витрин, цветов, стремящихся поскорее пожухнуть, банкоматов, до отказа забитых пахнущими маслом бумажками. Мимо смеющихся девушек со стаканчиками кофе в руках. Его несло толпой праздных и пьющих, мимо дребезжащих нот и огромных пластиковых букв, рано поседевших от пыли, по блестящим лужам, которые он нарочно не обходил, мимо тусклых глаз светофоров, навечно застывших на красном.

Принесло к кинотеатру. Дэн помнил его с детства, теперь здесь крутили фильмы, в которых из-за грохота спецэффектов было невозможно думать. Как уместно. Дэн сам не заметил, как оказался в короткой очереди у кассы, как купил билет и оцепенел в кресле, ощущая, как трясутся руки на коленях. Глаза считывали образы с огромного экрана. Только на прием и сразу в мусор. Ныла правая рука, он никак не мог понять отчего. Дэн слышал музыку, которая ловко подставлялась в ключевые моменты, заставляя втягивать голову в плечи или растягивать рот в улыбке и притопывать ногой. Вокруг противно смеялись, шуршали бумагой, трещали попкорном, чавкали и пинали спинку его кресла. Это мало трогало. Дэн не разбирал реплик, которые осыпались на пол, как пустые пулеметные ленты. Он вышел бы на половине сеанса, но идти было некуда. Когда фильм закончился и в зале зажгли свет, он увидел тех, кто окружал его, и это были обычные люди. Как странно! В темноте они казались злобными гоблинами.

На улице, проходя мимо шумящего, как паспортный стол, и красного, как его детство, кафе, он понял, что все это время был голоден. Со вчерашнего вечера он и не пил ничего, кроме водки. Странно, как до сих пор у него не лопнул от сухости рот. Запах жира из всенародно обожаемого кафе был настолько ему неприятен, что он перебежал проспект и побрел в обратном направлении, надеясь встретить что-нибудь не столь агрессивное.

Через десять минут Дэн рвал зубами круассан, запивая какао, в неприметной, но довольно милой кофейне. Новосибирск до смерти ему наскучил. Вытерев лицо салфеткой, он написал очередное сообщение Крис, она по обыкновению его проигнорировала. Он подождал ответа, погуглил телефон районной поликлиники, сохранил в память телефона и вышел на улицу.

Мимо прошел парень с плакатом «Мир – это выхухоль». Глаза у него были шальные, словно он три дня не спал. Дэн проводил его понимающим взглядом и поплелся домой.

***

В автобусе Дэн дозвонился до регистратуры и вызвал участкового терапевта на завтра. Надо же с чего-то начинать. Мысль о том, чтобы упечь маму в психушку, уже не раз приходила ему в голову, однако он решил, что это слишком радикально. Каждому живому организму должен быть дан хоть один шанс. Скорее всего, думал он (и был недалек от истины), рассудок мамы, и без того ослабленный, затуманился из-за резкого стресса. Он надеялся, что мама вернется.

***

Вернувшись домой, Дэн ожидал чего угодно – занесенного с криком ножа, санитаров, вызванных маминой подругой, чьих-то мозгов на полу, но чего он никак не надеялся увидеть, так это старой доброй мамы. Вот она перед ним в прихожей, вышла встретить. Правда, она явно не в духе, об этом без слов говорила тряпка, туго затянутая на голове, но это была его мама. Без закидонов.

– Сынок! – обрадовалась она. – Я тебя совсем потеряла!

Мама стояла перед ним в стареньком халатике, в тапочках на босу ногу, и лучи солнца освещали ее сзади так, что она походила на святую. Тихо подошла, погладила по голове.

– Ты чего хмурый? – спросила. – Где был?

– По центру прогулялся. Потом в кино сходил.

– Ясно, – сказала мама. – Ты бы покушал, сынок. Там в холодильнике перцы фаршированные, подогрей.

– Спасибо, мама!

Она ушла в комнату, и он, наконец, нормально поел. Впервые за сутки.

***

– Здрасьте, здрасьте!

Врач зашла в облаке терпкого парфюма, стряхнула капли дождя с зонтика и повесила его на ручку двери.

– Напомните, чтобы не забыла, когда пойду, – с казала Дэну. – Ну, где больная?

– Ой, Вера Андреевна! – удивилась мама, выглянув на шум в коридор. – Это что же, сын вызвал вас?

– Вызвал. И молодец… Держите! – она протянула Дэну не по погоде теплое кашемировое пальто, настолько мокрое, что с него на пол капало, и прошла к маме в комнату, оставляя следы на линолеуме. Дэн повесил пальто с края, чтобы не замочить другие вещи, и прислушался к разговору, стараясь не забыть имя врача. Вера Андреевна.

– Голова страшно болит с самого утра, голубушка…

– Это вы на погоду так реагируете. Стул возьму?

– Конечно, конечно!

– Вы лежите, я сама.

Послышался треск диванных пружин.

– Вы на машине приехали?

– Какой там! Пешком. Всю районную грязь истоптала. Вон, видите, волосы промокли, хоть выжимай, а я прическу делала, на бигудях спала.

– Ой, не говорите, льет с самого утра, никакого просвета…

– Ну, на что жалуетесь, голубка моя?

– Голова раскалывается. И еще вот тут тянет…

Дэн заглянул в комнату.

– Вера Андреевна?

– Да?

– Вы в кухню потом зайдите, обсудить надо кое-что. Ну и расскажете, какие лекарства купить и все такое.

– Хорошо, молодой человек, – врач мгновенно потеряла к нему интерес, раскрыла обшарпанный саквояж из кожи под крокодила, достала стетоскоп и допотопного вида тонометр. – А покуда оставьте дам наедине.

Он ушел на кухню. Одиннадцать тридцать. Второе мая. Только четвертый день дома, а будто месяц прошел. Руки трясутся, как у алкаша, нервы ни к черту. Что дальше? Его ждет Москва, группа, работа, девушка, которую нужно срочно возвращать, а он застрял тут, и конца не видно. Надо еще узнать, кто его настоящая мать, что-то решить со здоровьем, а вдруг он умрет из-за этой чертовой иголки? Все перепуталось.

Еще только утро, а в квартире темно, как вечером. Дэн зажег свет. Серые дома за окном стояли заплаканные, все в потеках воды. Дождь стекал по оконному стеклу лениво, как растительное масло, брызги холодили лицо, мочили рубашку.

Он все слал сообщения Кристине, но на той стороне словно рубильник отключили. Было бы здорово услышать ее смех. С таким смехом любая проблема сжимается до размера горошины. Подкинь ее высоко в воздух, как теннисный мяч при подаче, и просто потеряй из вида.

Сначала он услышал громкое сопение, потом стук каблуков. Спустя несколько секунд появилась и сама участковый врач. Заполнила духами и голосом все пространство кухни, оставив совсем крохотное место для Дэна на краешке табуретки у открытой форточки.

– Так, молодой человек, – сказала она, водрузив саквояж прямо посреди кухонного стола и садясь напротив. Боком, чтобы можно было видеть друг друга. Подняла глаза, под которыми, как у шарпея, висела кожа. – С вашей мамой мы закончили на сегодня. Что сказать? Возраст, высокое давление – типичный набор.

– Тут такое дело, – Дэн спрятал руки под стол, чтобы врач не заметила, как они дрожат. – Она меня позавчера ночью из дома выгоняла. Не узнавала. Представляете?

– Что вы говорите? – врач достала из саквояжа рецептурные бланки и толстую шариковую ручку из синей пластмассы под мрамор. – Агрессию проявляла?

– Еще какую! – ответил Дэн. – Вообще, ведет себя странно – заговаривается, повторяет одно и то же, путается.

– Ясно, – с казала Вера Андреевна. – Память – это возрастное, с этим, к сожалению, ничего не поделаешь. А вот со странным поведением и агрессией можно и нужно бороться, – она подняла вверх сосискообразный указательный палец с длинным толстым ногтем. – Я вам выпишу курс витаминов и «Мексидол» для улучшения кровоснабжения сосудов головного мозга. От агрессии и как успокаивающее и снотворное – одна таблетка феназепама на ночь. Сами витамины проколете или у нас в поликлинике?

– Сами, – ответил Дэн. Он умел колоть.

– Хорошо, – врач удивительно быстро заполнила несколько бланков и поставила на них печать. – Держите!

Дэн взял рецепты.

– Если что – вызывайте скорую.

– Хорошо.

– И еще, – врач наклонилась к нему, обдав терпкой парфюмерной волной. – Если надумаете класть мать в психиатрическую больницу…

– Что вы?! – одна мысль об этом была Дэну противна, и он всем своим видом, руками, лицом, это показал.

– Имейте в виду, старики там долго не живут. Все! – она шлепнула мясистой ладошкой по столу и встала. Схватила саквояж и вышла в коридор.

Дэн подал пальто.

– Зонтик не забудьте!

– Ага! – сказала она торжествующе, сняла зонт с ручки и ловко крутанула. Вытянула морщинистую шею в сторону комнаты и громко крикнула: – До свиданья, голубушка! Не залеживайтесь! Вперед и с песней! – и вышла в подъезд. После нее остались грязные следы на полу, рецепты и тяжелый запах духов. Дэн почувствовал, что со всем справится.

Глава 18

Прошел месяц. Дни стали длиннее, лето лихорадило – то жара, то холодный ливень. В комнатах поубавилось света из-за листвы на деревьях, которая прикрыла доступ солнцу. У Дэна начали стучать зубы, как бывает, если перекупаешься до синевы. Он не видел выхода из ситуации, в которую попал. Это сводило его с ума. Он почти закончил колоть маме курс витаминов, но ей не становилось лучше. Она еще несколько раз выгоняла его из дома, он уходил без лишних слов. Знал, что нужно время. Бродил часами по городу, выжидал.

Крис по-прежнему его игнорировала. Судя по фотографиям в соцсетях, ее очередной концерт прошел успешно. Она выглядела счастливой, это его задевало. Выходит, Крис могла без него обходиться, а он мучился. Просыпался каждое утро с мыслью о ней.

Хорошо хоть, Лёха отвечал.

«Никаких новостей, – писал он. – Когда возвращаешься?»

Нужно было записывать альбом и двигаться дальше. А Дэн проживал деньги, что копил на раскрутку группы. И не мог вернуться. Только не сейчас. Сначала нужно решать вопрос с матерью. Игла в голове отошла на второй план, первые шок и боль затянулись, как заживает царапина на молодой коже.

На прошлой неделе он попросил мать в один из моментов просветления рассказать, как его взяли из детдома. Сначала она впала в ступор, потом прошла весь путь от слез до истерики и на целых два дня унеслась в свое деревенское детство.

Помощь неожиданно пришла от Н. Ф. Соседка использовала давние «продуктовые» связи и договорилась о месте в палате больницы железнодорожников.

– Я думал о больнице, – сказал Дэн, когда Н.Ф. встретила его на лестнице и поделилась новостью, – но мама же неадекватна. Ее не возьмут. А если и повезет, то выставят, едва она начнет по ночам шарахаться и к людям приставать.

– Об этом не волнуйся, – успокоила его Н.Ф. – У них в отделении сестринского ухода еще и похуже лежат. Только надо заплатить, уж извини, по квоте не удастся провести, – она посмотрела на него внимательно. – Сам-то в порядке?

Он улыбнулся в ответ, сжимая зубы, чтобы не стучали, и пряча руки в карманы.

Через пару дней Дэн подписал договор, и его счет похудел еще на сто тысяч.

Первого июня он отвез мать на такси в больницу. Она была спокойна и собранна, а главное, адекватна. Никаких слез и истерик. Отдельная палата, массаж, капельница и процедуры. Мама выглядела довольной, а Дэн вернулся домой один. Бросил куртку в прихожей и зашел в мамину комнату. Нежно пахло духами. На заправленном диване лежала синяя кофта с большими блестящими пуговицами. Его недавний подарок. Забыла.

«Так будет однажды, – подумал Дэн. – Я буду стоять в ее комнате в абсолютной тишине, а ее уже не будет».

Он повесил кофту на плечики в шкаф и не смог сдержать слез. Стоял и стучался головой в дверцу шкафа. Надо. Позвонить. На работу.

Разговор с шефом получился коротким.

– Дэн! – обрадовался ему Тима. – Ну как ты? Уже вернулся?

Его ждали… А он вынужден остаться в Новосибирске еще на один месяц.

– Ясно, – протянул шеф. – Слушай, мы тебя дождемся конечно, не переживай. Только…

На фоне громыхающего техно повисла многозначительная пауза.

– Сам понимаешь, – сказал Тима, – кто-то должен делать эту работу. Пока твоя Караулова вроде справляется, но она – не ты, – он покашлял коротко и отрывисто. – Короче, я сегодня же начну искать специалиста на стороне. Ты пойми правильно, Дэн, мне салоны открывать нужно. Бизнес.

– Я понимаю.

Больше говорить было не о чем. Работа тоже накрылась.

– Ладно. Не буду задерживать…

– Давай, старик! – крикнул Тима весело. В интонациях его голоса слышалось облегчение. – Ждем тебя. Без работы не останешься, понял?

– Да понял я. Пока.

Короткие гудки в трубке попали в темп только что звучащей фоном бешеной музыки. На улице звенел волейбольный мяч, в трубке пикало, а его матч был проигран по всем статьям.

Глава 19

Это женщины идут в парикмахерскую, когда у них проблемы. Настоящие мужики берутся за ремонт. За неделю без матери он немало сделал по дому. Освежил побелку и переклеил плитку в ванной и туалете. Физический труд давал ему роскошь не думать. Дэн опускал иглу на пластинку и врубал тяжелый рок на полную громкость, возвращая порядок и красоту. Хотя бы в их старую квартиру.

Среда седьмого июня выдалась жаркой и пасмурной. Дэн спешил к маме в больницу. В одной руке пластиковый пакет с фруктами, в другой букет белых хризантем.

Народ стоял у больничного забора, как на паперти. Люди с перевязанными головами, с кровавыми тряпками на глазах, мужики на костылях, все в спортивных костюмах, тетки в немыслимых цветастых халатах. Белесым туманом качался над тротуаром сигаретный дым.

На входе Дэн деловито кивнул охраннику. Тот кивнул в ответ и потерял всякий интерес. В таких заведениях нужно делать вид, что ты свой. Когда ведешь себя уверенно, все двери открыты. Дэн поднялся на лифте на шестой этаж, постучал в мамину палату. Внутри было тихо, пахло только что отутюженным бельем. Мама привстала с кровати, улыбнулась приветливо.

– Сынок!

Они обнялись. Так надежно и спокойно чувствовалось рядом с ней, такой она была близкой, живой и настоящей, что он задержался дольше обычного в ее объятиях. Но вспомнил, что у него стучат зубы и отпрянул. Не хотел, чтобы она услышала.

– Как ты тут? – спросил, вручая цветы и пакет.

– Хорошо, сынок.

Да и выглядела она лучше. На щеках появился румянец. И губы уже не прыгали в мелкой дрожи.

– Ну, дай я на тебя посмотрю. Загорел-то как…

– С таким солнцем неудивительно, – Дэн махнул рукой в сторону окна, сел на стул из белого пластика. – Рассказывай. Как ты?

Мама устроилась в небольшом белом кресле напротив.

– Скучно тут, – она показала на пустую соседнюю койку. – Телевизор смотрю, на процедуры хожу, – она махнула рукой. – Да ерунда все, сынок! Ты меня беспокоишь…

– Да в порядке я, мам.

На мгновение из-за тучи вышло солнце, и ореолом вокруг маминой головы засиял нимб из ее волос. Грохнула форточка от порыва ветра, и блеклые сумерки снова поглотили свет. Мама покачала головой.

– Со мной что-то неладное происходит… – протянула с мольбой руку, когда он попытался что-то сказать. – Подожди, сынок! Какое сегодня число?

– Седьмое июня, мама.

– А мне кажется, ты только вчера приехал. Помнишь тот день?

– Конечно.

– Я будто проспала целый месяц. Проснулась вчера и не могу понять, где нахожусь. Только когда врачи с обходом зашли, до меня дошло. Все такие ласковые, предупредительные вокруг, словно я умерла и в рай попала. Посмотрела в окно, а там река. Сердце сжалось. Это Обь? А если Нил какой-нибудь или Клязьма? На реке ведь не написано название. И на домах вон на тех, – о на показала рукой в окно. – Страшно стало. Что со мной? Почему я здесь? А потом скрутило, как от аппендицита. Только не болезнь это, а отчаяние и трепет могильный. Я вспомнила. Все до последнего слова! – она кинулась к Дэну. Стукнулась коленями об пол, обхватила его ноги. – Виновата я перед тобой, Денис! Прости, сынок!

Дэн попытался поднять ее на ноги, но она все валилась и говорила быстро, как в горячке:

– Рассказала тебе правду про нашу семью и тут же оставила одного… С ума ведь я сошла, теперь это понятно. Будто тебе и без этого не досталось!

– Хватит, мама!

Какая же она тяжелая! Дэн не мог поднять ее с пола, как ни старался.

– Еще эта иголка проклятая в твоей голове… Скажи, Денис, – мама протянула руку, дотронулась до его лица. – А ты правда думал, что это я ее тебе… Да?

Дэн наконец смог вырваться, отступил к двери. За стеной раздался женский смех, по коридору протопали шаги.

Мама встала, опираясь рукой об пол, и села тяжело на кровать. Пружины коротко скрипнули. Опустила лицо в ладони, вздохнула прерывисто. Шепнула так, что он еле разобрал:

– Прости, сынок…

Дэн сел рядом, обнял маму за плечи.

– За что же мне тебя прощать?

Они посидели так минуту или две, глядя, как световое пятно окна ползет по комнате.

– Как твое здоровье? – спросила мама. – Что с этой иголкой? Как быть?

– Она не опасна, мама. С ней можно жить.

– Точно?

Он кивнул, заглянул маме в лицо:

– А ты как?

– Обо мне не беспокойся, Денис. Мне уже лучше. Только вина грызет, сил нет. Знаешь, что? – она сняла руку с его плеча и развернулась, чтобы лучше его видеть. – Тебе надо найти твою биологическую мать. Хотя бы просто посмотреть ей в глаза, – она покачала головой. – Как можно такое с крохой сотворить? Не понимаю… – по щекам ее потекли слезы.

– Ты знаешь, кто она? – спросил Дэн. Больше всего он боялся спугнуть ее сейчас, испортить момент.

– Знала бы, сама к ней пошла и все волосы повыдергивала! Но есть человек, кто знает…

Они помолчали. Она словно вспоминала, глядя перед собой, он ждал.

– Так быстро тогда все получилось. Неожиданно быстро… Знаешь, люди годами в очереди стоят на усыновление, а нам с твоим отцом повезло, – она улыбнулась. – И с тобой повезло…

Дэн пересел в кресло, чтобы лучше видеть маму. Наклонился, положив локти на колени. Вот он, момент, которого он ждал. Дэн не хотел пропустить ни слова. Ни вздоха, ни взгляда.

– Мы уже начали собирать документы, приготовились к долгому ожиданию, но выяснилось, что одна дальняя родственница папы работает в детском доме. Представляешь, какое везение? Здесь, на левом берегу. Ее звали Галя… – мама наморщила лоб, вспоминая. – Да, Галина Петровна. Шестакова. Папе она приходилась не то троюродной сестрой, не то племянницей. Они и не знали друг друга толком, это кто-то из родственников отцу подсказал, зная нашу ситуацию. Может быть, она и сейчас там работает… Молодая тогда была.

Мама отпила воды из стакана. Зубы звякнули о стекло.

– Представляешь, она еще и директором этого детдома оказалась! Быстро все организовала, бумаги оформила. Тебе было меньше года, сынок. Я как тебя увидела, сразу поняла: мой.

– А ты моя, мама, – Дэн протянул руку, она сжала крепко. – Никто мне не нужен. Вот что я тебе хотел сказать.

Мама кивнула. Взгляд ее прошел мимо него, сквозь стену в соседнюю палату и еще дальше, пронизывая пространство и время.

– Все равно ты должен ее найти. Чтобы не жалеть потом. Обещай, что найдешь! Галина Петровна уже помогла нам, даст бог, поможет и сейчас. Денис?

– Да, мама.

Она крепче сжала его руку и заглянула в глаза. Спросила тихо, но твердо:

– Ты обещаешь?

«Зачем мне это? – пронеслось в голове у Дэна. – Лучше поставить точку в этой истории прямо сейчас и вернуться к нормальной жизни. К работе, что кормит, к группе, которая приведет к мечте. В Москву. К любимой».

– Не молчи, Денис! – взмолилась мама.

Он помотал головой:

– Не уверен, что мне это нужно. И вообще, зря я всю эту кашу заварил…

– Не ты ее заварил, сынок. Но если отступишь сейчас, пожалеешь. Поверь. О некоторых вещах приходится жалеть всю жизнь, и с этим никак не справиться, – она вздохнула. – Я вот не могу. А у тебя есть возможность, понимаешь? Постараешься сейчас, доведешь дело до конца, и потом скажешь сам себе или тому, кто там рядом с тобой будет: я сделал все, что мог. И есть еще одно, слышишь, сынок?

– Да, мама.

– Сделай это и для меня тоже. Мне немного осталось, а это будет сжигать до последней минуты. Сделаешь?

Дэн колебался. Он словно стоял на утесе над пропастью, и ледяной ветер толкал его прямо в бездну. Сзади нависла отвесная стена, впереди – погибель. Он не мог ни остаться на краю, ни сделать шаг.

В ногах Дэн не чувствовал силы, зубы уже привычно стучали мелкой изматывающей нервы дробью. Как барабаны перед казнью. Начали неметь руки. Но в мамином взгляде светилась вся ее жизнь, в ее словах звучала вся горечь и правда этого мира. Ему показалось, что он услышал в тишине голос отца. Как на пластинке, которую он записал для них в Ялте, когда Дэну только исполнилось пять лет. Молодой и беззаботный голос, а фоном – полонез Огинского (мама под него всегда плакала), шум моря и треск иглы: «Здравствуйте, мои дорогие… Щелк… щелк… Не бойся, сын».

Дэн поддался порыву ветра и сделал шаг вперед. Так всегда в его жизни: он может сомневаться мучительно долго, прикидывать за и против, топтаться на месте нерешительно, но когда приходит нужный момент, внутри словно выключатель щелкает.

Так он уходил с трех работ. Просто вставал посреди рабочего дня, не подготовив пути отхода и не имея запасных вариантов. Именно так он уехал в Москву. Практически в никуда. Но как бы потом жизнь ни била (а бывало по-настоящему трудно), Дэн никогда не жалел о своих решениях. Он двигался вперед, движимый интуицией и собственной волей. Ну, и еще чем-то, что не выразить словами. В такие моменты словно чья-то заботливая рука подталкивала его в плечо. Ему нравилось думать, что это рука его отца. Дэн воображал, что папа стал его ангелом-хранителем и он, Денис Цветков, продолжает жить за отца, умницу и балагура, человека с золотыми руками, пьяницу и неудачника, ушедшего слишком рано.

– Ладно, – сказал он, падая вниз. – Есть ручка? Надо записать ее имя.

Еще ему хотелось записать слова, которые прямо в этот момент рождались в его душе. То просилась на свет его новая песня.

***

Через полчаса он сидел на лавочке под окнами больницы и гуглил детдом. Экран смартфона нещадно отсвечивал. Наверху на шестом этаже переживала за него мама, а тут на земле перешептывались друг с другом березы и беззвучно плавился на солнце асфальт дорожек. Вот что он нашел: Муниципальное бюджетное образовательное учреждение Новосибирска для детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей, – Детский дом. Номер – наш. Адрес – тот, что нужен. Учреждение работает с 1961 года. Телефоны. Фотография четырех довольных детей, играющих в настольную игру на ковре посреди просторной комнаты. Рядом бежевый диван и кресло. Коричневый линолеум, зеленый тюль на окнах. Дэн прошелся по разделам, нашел администрацию и не поверил собственным глазам. Директор: Шестакова Галина Петровна. Неплохое начало! Фотографии нет, приемные часы не указаны. Завтра пятница. Отличный день, чтобы проведать дальнюю родственницу.

***

Утром следующего дня Дэн вышел со станции метро «Площадь Маркса» и пошел по Ватутина к детдому. Родной город не казался ему таким большим и шумным, как раньше.

Дэн смотрел на все новым взглядом и часто терялся. Шел по знакомым местам и вдруг словно проваливался в черную дыру. Удивлялся, насколько картинка не совпадает с образом в его голове, но стоило ему заметить какую-нибудь деталь, мелочь вроде кривого дерева или куска погнутого забора, и память возвращалась. Вот здесь он целовался с Алиной из параллельного класса, на том углу они с ребятами ловили тачку после их первого концерта. Все вставало на места, и тогда его Энск возвращался.

Да он же здесь сто раз ходил! Просто не нависал тогда этот огромный дом, не моргала реклама. Как только блики от широких синих окон перестали жечь глаза, он заметил впереди хрущевки из серого кирпича. Знакомый плоский Новосибирск его детства лежал впереди, залитый жаркими солнечными лучами. А вот и ограда детдома.

Он зашел внутрь. После яркого солнца фойе показалось ему темным. Под ногами зацокал мраморный пол, потом мягко заглушил шаги ковер кремового цвета.

– Здравствуйте, – приветствовала его пожилая женщина, сидящая за столом с телефоном и журналом, мелко исписанным ручками разного цвета.

– Добрый день! Мне бы к директору.

– У вас назначено?

Женщина говорила с незнакомым акцентом, похожим на кавказский, и это сбивало с толку, поскольку по виду она казалась типичной сибирячкой.

– Нет, но я как бы ее родственник…

– Ваша фамилия?

– Цветков. Денис Николаевич. Скажите, что я…

Женщина остановила его движением руки:

– Подождите, я ей сейчас позвоню, – сняла с телефонного аппарата трубку и нажала карандашом с обгрызенным концом на кнопки. Аппарат при каждом нажатии громко скрипел. Пошли гудки, в трубке засвистело. Женщина отодвинула ее от уха.

– Галина Петровна, тут к вам посетитель… – снова свист в трубке. – Молодой человек. Говорит, ваш родственник, – из трубки заскрипело, потом замяукало. – Цветков… – женщина подняла глаза на Дэна и спросила: – Имя-отчество?

– Денис Николаевич, – ответил Дэн.

– Денис Ни… Да, Николаевич, – в трубке одновременно заскрипело и замяукало. Женщина кивнула и положила трубку на аппарат.

– Проходите, – с казала женщина, записывая карандашом его имя в журнал. – Направо, прямо по коридору, пятая дверь слева.

– Спасибо, – кивнул ей Дэн и пошел мимо широкой витрины с золотыми и серебряными кубками к кабинету той, которая когда-то решила его судьбу. Никаких претензий, впрочем. Бывали у людей судьбы и похуже.

Он постучал и вошел. За дверью открылось неожиданно большое пространство. Булькающий воздухом череп и снующие туда-сюда мелкие цветные рыбки в длинном аквариуме у стены – первое, что он увидел. На окне белые с золотом шторы. Такие же обои. У стены и за столом – деревянные лакированные стулья. В углу шкаф, на нем небольшой телевизор, пыль на экране. Повсюду поделки: машинки, куклы, призы из золоченой пластмассы. На стенах развешаны детские рисунки в простых деревянных рамках.

Все это он увидел за доли секунды, прежде чем обратить внимание на хозяйку кабинета. Директор детдома сидела за столом на модном кресле из черной кожи. Немолодая, но еще вполне привлекательная женщина с крашеными волосами, собранными в пучок, и очками без оправы на длинном носу. Спина прямая, взгляд из-под очков внимательный. На столе – телефон, папки, бумаги, письма и чашка.

«Она похожа на большую птицу», – подумал Дэн и поздоровался:

– Здравствуйте, Галина Петровна!

– Заходи, Денис, садись, – улыбнулась она. – И зови меня просто – Тетя Галя. Мы как-никак родственники по твоему отцу, – она вздохнула и перекрестилась. – Упокой, Боже, душу его грешную.

Дэн прошел по ворсистому ковру к двум лакированным столам, поставленным буквой «Т», сел, развернув стул к тете Гале.

– Какой ты вырос! – сказала она. – Ну, рассказывай, Денис Цветков, как живешь?

– Нормально, – Дэн пожал плечами, – живу я в Москве, работаю. К маме вот приехал…

Тетя Галя улыбнулась ободряюще.

Странная ситуация. Перед ним сидела родственница не по крови, передавшая его из детдома в семью к троюродному брату тридцать лет назад. Что тут скажешь?

Она отпила чай и посмотрела на него изучающим взглядом.

– Что ж, вижу, у тебя и вправду все хорошо. Ну и молодец! Но ты же не старую тетку пришел проведать, да? – она засмеялась сухим неприятным смехом, перешедшим в надсадный кашель.

Дэн покачал головой.

– Конечно. Я понимаю, – она отпила из чашки. – Знаешь, сколько таких, как ты, передо мной сидело?

– Представляю.

– Я знала, что ты когда-нибудь придешь, Денис. И догадывалась, о чем спросишь. Все здесь, – она постучала пальцем по видавшему виды блокноту в коричневой обложке. – В тот день, когда тебя увезли отсюда, я сделала запись, зная, что однажды она мне понадобится, – подтянула по столу блокнот и раскрыла ближе к началу. Пролистала, шевеля губами. – Ага, вот! – подняла на него глаза, посмотрела, чуть прищурившись. – Ты же понимаешь, что есть еще и официальный путь. А это куча бумажек, суд и, возможно, годы, но мы свои люди, так? Мы должны друг другу помогать, правильно?

– Ну да, – сказал Дэн, а про себя подумал: «Она что, деньги вымогает?»

– Может, хочешь чего-нибудь? – спросила тетя Галя. – Чай, кофе, воду? Ты не стесняйся.

– Нет, спасибо.

– А чего такой кислый? Ты же модный, продвинутый парень. Москвич, красавец! Думаешь, я тебя, старая директриса и тетка троюродная, на деньги развожу?

– Я? Нет, что вы! Ничего я не думаю…

– Думаешь, думаешь. И правильно делаешь, – она откинулась на спинку своего новомодного кожаного кресла и скрестила руки на плоской груди. Усмехнулась уголком рта: – А кому сейчас легко? Пришел бы ты хотя бы лет пять назад, и слова бы не сказала, зачитала бы имя и адрес, – о на постучала пальцем по блокноту, – и пошел бы ты к биологической мамаше, за чем бы ты там к ней ни собрался, но сейчас… – она помотала головой. – Сейчас нет. Другие времена, Денис. И будет хуже, поверь мне. Пока еще я здесь сижу, у меня дети вон, – она ткнула пальцем вверх, – слава богу, живы, здоровы и накормлены. В компьютерном классе занимаются. А придут после меня эти – поколение миллениум, им только деньги подавай, и тогда все. Кранты! – она прокашлялась и снова отпила из чашки. Улыбнулась лукаво: – Нам в компьютерный класс позарез нужен видеопроектор. Недорогой, простенький. Тысяч на десять, максимум пятнадцать. Поможешь родному детскому дому?

«Как же я сам не догадался? – подумал Дэн. – Пришел за информацией… Здрасьте, я ваша… Тьфу ты!»

– Ну, чего молчишь? Порицаешь?

– Нет, что вы! – сказал Дэн. – Я и сам хотел предложить что-то типа этого. Куплю я вам этот видеопроектор. Прямо сегодня и куплю.

– Вот и отлично! – тетя Галя хлопнула ладонями по столу. – И прости, что так на тебя надавила.

– Да что вы, все нормально! Я же говорю, сам хотел предложить помощь.

– Ну, давай посмотрим, – она подняла очки на лоб и, прищурившись, заглянула в блокнот, поводила пальцем по строчкам. – Ага, вот! Записывай – Большакова Дарья Михайловна. Дата рождения: первое ноль пятое тысяча девятьсот шестьдесят первого года. Зарегистрирована по адресу: Новосибирск, улица Широкая, 133, дробь 2, квартира 74.

Дэн забил данные в телефон.

– С шестьдесят первого, это сколько ей теперь?

– Пятьдесят шесть, – моментально сосчитал Дэн.

– Молодая еще… А твоей сколько?

– Маме шестьдесят восемь.

– Ну да, ну да, – сказала тетя Галя. – Ладно, передавай привет матери, – она подала ему руку. Дэн удивился, насколько она маленькая и сухая.

– Прощай, сынок.

– До свидания.

Он вышел. Добрался до ближайшего магазина электроники и купил первый же попавшийся на глаза видеопроектор. Расплатился картой, забрал коробку и вернулся в детдом. Положил проектор на стол вахтерше.

– Передайте, пожалуйста, Галине Петровне, – и, не дожидаясь ответа, вышел на улицу.

– Молодой человек! – раздалось за спиной.

Он не обернулся. Ему не терпелось нанести еще один визит. И поставить, наконец, точку во всей этой нелепой истории.

***

Дэн шел по одному из самых незнакомых для него районов Новосибирска. Солнце напекало макушку. Мимо проехал мужик на скрипучем ржавом велосипеде, обдав перегаром и запахом пота. Всего-то метров пятьдесят от остановки, а ботинки из черных стали нежно-серыми. Вот она, неистребимая пыль родины, превращаемая дождем в непобедимую грязь.

На другой стороне дороги, через заброшенные трамвайные пути, лениво копошился сервисный центр «Рено». Двери гаража были распахнуты, но внутри не наблюдалось никакой активности. По парковке прошел долговязый человек в синем комбинезоне и скрылся за одной из дверей. Он двигался так, словно его хватил тепловой удар. Город изнемогал от неожиданно ранней жары, убивая время до выходных.

Вот и нужный дом. Проявился в проеме листьев, как мираж в пустыне, накрыл спасительной тенью. Помятая табличка на торце дома подтвердила конец его путешествия – Широкая, 133/2. Бывал он и в Москве на одноименной улице. Не намного лучше.

Дэн прошел мимо последнего подъезда, дохнувшего на него могильным холодом из раскрытых настежь дверей, и двинулся вдоль дома. Его подъезд – второй. Если бы не характерные звуки жизни из окон, можно подумать, что дом брошен. Дэн не мог подобрать для него определения. Старый? Щербатый? Вонючий? Емкого слова, включающие все характеристики, не нашлось. Дэн нырнул в подъезд. Его расчеты оказались верны. Квартира семьдесят четыре нашлась сразу же, как магнитом его притянула. На первом этаже, направо от заплеванной лестницы.

Железная дверь с выгнутым наружу нижним углом, словно внутри взорвалась граната, посмотрела на него пустой трубой вместо глазка. Дэн поднял руку к звонку, но тут же отдернул, на его месте торчали два оголенных провода и ошметки расплавленного пластика. Постучал глухо и больно костяшками о металл. Со стороны лестницы залаяла собака, подвывая с ленцой. Тоже страдает от жары, бедолага. В ответ совсем рядом, кажется, в соседней квартире, кто-то зашелся в кашле.

Дэн прислушался к звукам. Потом к себе. Подумал: слышен ли стук зубов за пределами его черепной коробки? Постучал в дверь еще раз и приник к дыре от глазка. Внутри в холодном сумраке на алюминиевом крючке висел плащ. Коричневый, старомодный. Больше ничего. Только запах чужого жилья. Ни дурной, ни приятный. Кто хоть раз бывал в деревянном бараке, поймет.

С лестницы раздались шаркающие шаги, и грубый мужской голос:

– Эй, пацан, тебе чего?

Дэн обернулся. В дверном проеме стоял здоровенный мужик в джинсах на резинке и несвежей майке. В руке он держал гроздь пакетов с продуктами.

– Извините, вы не из семьдесят четвертой?

– Допустим, – ответил мужик и пошел прямо на него. Если бы Дэн не отпрянул в сторону, лежать бы ему на полу. Мужик все-таки достал его краем плеча, хмыкнул, сунул палец в дырку глазка и потянул. Дверь отворилась. Мужик запустил внутрь руку с пакетами и поставил их на пол. Отчетливо звякнуло.

– Чего тебе? – о нобернулся и навис над Дэном, дыша в лицо перегаром.

– Я ищу Большакову Дарью Михайловну, – сказал Дэн. – Она жила здесь тридцать лет назад.

– Нет таких, – сказал мужик.

– Она здесь прописана была. А ваша фамилия не Большаков, случайно?

– Не, – пробасил мужик. – Ты чего, из переписи?

– Я? С чего вы взяли? – удивился Дэн. – Я мать ищу. Она здесь жила, когда в детдом… ну, в общем…

Дверь слева с протяжным скрипом отворилась. В проем вылезла нечесаная голова с опухшим от пьянки лицом. Следом вывалился и сам сосед. Маленький, квадратный, в застиранном коричневом халате. Он зыркнул красными глазами на Дэна и спросил:

– Эт, Димон, че эт тут?

– Да вот, крутится этот патлатый, вопросы задает, – ответил Димон через плечо Дэна.

– Подозрительный он какой-то, – с казал квадратный в халате.

– Думаешь?

– Точно тебе говорю, – о нс опаской подошел на два шага поближе и оглядел Дэна с головы до пят. Запахло кислыми щами. – Так эт, в сто тридцатом доме… ну, где Сергеич живет, тоже крутились двое по осени…

– И че?

– А ниче. Вынесли хату у бабы со второго этажа. Так и с концами… А у ей там только техники тыщ на сто было.

– Да ладно, на сто? – удивился Димон. – Это та, что с собакой вислозадой ходит?

– Не. То Люська из химчистки, а та, чью квартиру вынесли, в трешке живет. У нее мужик еще сварщиком на базе… Пашей зовут.

– А-а-а-а, – протянул неуверенно Димон.

Дэн понял, что ловить нечего, протиснулся мимо Димона к лестнице. Перешагнул через порог предбанника, а мужики все спорили, даже не заметив, что остались одни.

«Придется, видно, пойти официальным путем, – с сожалением подумал Дэн, выходя на улицу. – И ли бросить все к чертям?»

Он возвращался к остановке, и в голове его под суетливый ритм стучащих зубов вызревала идея. Как старая лампочка, она то загоралась, то затухала, но нить постепенно накалялась, заполняя все ярким светом. Кажется, Дэн знал, что можно сделать.

Глава 20

Квадрат света из окна, теплый и яркий, подполз к креслу, закинул бок на клетчатую обивку, лизнул ногу женщины и поглотил ее и кресло, окружив ослепительным сиянием, в котором ее пушистые волосы, казалось, шевелились, как живые. Со скрипом прокатила тележку уборщица Лейла. Она прошла по холлу с прямой спиной и гордо поднятой головой, как царица, на мгновение заслонив собой полуденное солнце.

После суетливых утренних часов отель погрузился в блаженное оцепенение. Шум в ресторане стихал, редко звенели вилки. Обед подходил к концу. Лера вернулась за стойку, перекатывая во рту мятный шарик. Вкус куриного киша медленно таял под взрывным натиском жвачки.

– Ты чего так быстро? – удивилась Зина, ее напарница. – Неужели ничего вкусненького уже не осталось?

– Все как всегда, – ответила Лера. – Роскошь и великолепие провинциального ресторана высшей категории. Ну чего спрашиваешь, Зин? Наизусть же меню знаешь.

– Знаю. Но так хочется чего-то нового, возбуждающе необычного!

– Иди уже, – Лера улыбнулась, – возбуждающего ей подавай. – Она проводила глазами, щурясь от солнца, тонкий силуэт подруги, потом отвернулась и зевнула в кулак.

Лень и нега захватили мир, и не было никакого спасения от слипающихся век. Птицы, все утро яростно вопившие весенние песни, затихли, попрятались среди набухающих почек и сухих колючек, только пустая электронная музыка сыпалась нотами из динамиков на потолке, отскакивала от пола и стен и исчезала незамеченной, как и было написано ей на роду.

За окном, медленно покачиваясь и закручиваясь вправо и вниз, пролетело в белесую бесконечность облако сигаретного дыма. Растаяло в воздухе.

«Надо было тоже покурить, прежде чем отпускать Зину на обед», – с сожалением подумала Лера.

Входная дверь открылась, сквозняком принесло аромат табачного дыма с нотками одеколона. В отель вошел, цокая каблуками по мраморному полу, высокий мужчина в небесного цвета джинсовой куртке, подбитой белым кудрявым мехом. Как у ковбоев в американских фильмах. Он катил рядом с собой маленький черный чемоданчик. Мужчина яростно улыбался, обнажив крупные, рекламно-белые зубы под коротковатой верхней губой, словно нарисованной химическим карандашом.

– Добрый день! – сказал он с легким кавказским акцентом, ловко подкатив чемоданчик к стойке.

– Здравствуйте, – ответила Лера. – Добро пожаловать в спа-отель «Палиха»! У вас зарезервирован номер?

– Конечно, дорогая! – сказал мужчина, лучась от счастья. – Я так рад быть вашим гостем! – на слове «вашим» он сделал многозначительное ударение и поиграл правой бровью. Мимика у него была отменная. Лере стало смешно, она улыбнулась ему в ответ. Но сдержанно, заученной рабочей улыбкой.

– Меня зовут Ашот, а вас?

Лера постучала кончиком шариковой ручки с логотипом отеля по бейджику на груди и спросила:

– Фамилия?

– Чья? – он удивленно посмотрел по сторонам.

– Ваша, ваша, – сказала Лера, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не засмеяться. Она терпеть не могла гостиничных ухажеров, но этот был забавный.

– Моя фамилия Балоян, – ответил мужчина, облокотился на стойку и заглянул вниз на руки Леры. – У вас красивые пальцы, Лерочка. Такие надо баловать драгоценными камнями.

– Спасибо, я учту.

Лера вбила фамилию гостя в программу и кивнула:

– На ваше имя забронирован номер люкс на трое суток.

– Очень правильно, – согласился Балоян.

– Будьте любезны паспорт, я вас зарегистрирую. Это займет не больше двух минут. Потом оплатите проживание, и я провожу вас до номера.

– Я совсем не тороплюсь, – ответил Балоян. – Рядом с такой красивой девушкой, как вы, Лера, я могу целую жизнь прожить, – он восхищенно покачал головой и наклонился поближе. С шумом втянул воздух через огромные, в красных прожилках, ноздри и пробормотал под нос: – Такая приятная девушка… – достал из небольшой, но толстой барсетки паспорт и положил на стойку с гордостью, словно зарплату жене принес.

Лера подала ему бланк регистрации и ручку:

– Заполните пока.

– Для вас я готов заполнить бассейн цветами, чтобы вы купались там, как русалка, – прошептал Балоян, наклоняясь к Лере еще ближе. От него так сильно пахло одеколоном, что не спасало даже то, что запах был дорогим и предположительно приятным, если бы использовался не в таких объемах.

«Обливается он им, что ли?» – подумала Лера и отстранилась. Совсем чуть-чуть, но Балоян заметил. Вздохнул и, наморщив огромный блестящий лоб, взялся заполнять карточку. Видно, привык к обломам.

Лера забила в программу номер паспорта, имя и фамилию, перелистнула вперед и уставилась на штамп прописки. Что заставило ее сердце забиться быстрее? Тревога шевельнулась паразитом в животе, свет в лобби померк на долю секунды. Прописан в Республике Саха (Якутия), город Якутск. Что тут опасного? Отчего ей тревожиться? Эка невидаль – армянин из Якутска…

Цокот каблучков вернул ее обратно в рутину. Вернулась Зина.

– Что тут у нас? – деловито спросила она. Главную из себя строит, хоть они и на равных работают.

– Пятый люкс заселяю, – не глядя на Зину, ответила Лера. – Возьмешь телефон, если что?

– Без проблем, – бросила Зина томным низким голосом. Она включала его автоматом в присутствии мужчин. Любых, включая бомжей и подростков.

Балоян при появлении Зины чуть не взвизгнул от восхищения:

– Цветник, честное слово, – с казал он, забирая паспорт и запихивая обратно в барсетку. – Не врали люди, когда говорили, что в Сибири живут самые красивые девушки в мире.

– Разве ж это жизнь? – развела руками Зина.

Ее вопрос повис в воздухе.

– Готово, – с казала Лера. – С вас двадцать восемь тысяч рублей. В тариф входят завтраки, посещение бассейна, парилки и тренажерного зала. Оплачивать будете наличными или картой?

– Наличными, – ответил Балоян и с эффектным треском, как фокусник, вытащил из барсетки пачку новеньких тысячных купюр. В ноздри ударил запах машинного масла. Балоян быстро, как ящерица, лизнул большой палец и ловко отсчитал нужное количество. – Вот, – протянул деньги и подмигнул Лере, когда их пальцы на миг соприкоснулись.

Машинка для счета денег затрещала и пискнула.

– Ваши тридцать тысяч.

– Сдачу оставьте себе, – гордо, с заготовленной интонацией утомленного от роскоши богача, сказал Балоян.

– Мы девчонки не гордые, от денег никогда не отказываемся, – сказала Лера, запирая деньги в сейф.

– Правильно. Косметику купишь, в кафе сходишь. Такой красивой девушке надо себя баловать, – он опять подмигнул. На этот раз Зине.

– Вот ваш ключ и карточка гостя, – Лера передала их Балояну. – Номер двести пятый на втором этаже. С видом на Бердское море. Я вас провожу и покажу номер, – Лера вышла из-за стойки и пошла к лифту, махнув рукой. – Следуйте за мной.

Сзади зашелестели по полу пластиковые колеса чемоданчика и уверенно застучали подошвы туфель Балояна. Лера знала, он сейчас раздевает ее взглядом, чувствовала терпкий запах его одеколона, слышала его дыхание – громкое, через рот. Ей стало противно. Она представила, словно глядя со стороны, свою походку, икры, туго обтянутые чулками, и зловещая улыбка расплылась на ее лице. Подумала: «Надеюсь, этот пижон не заметит двух ступенек перед лифтами…» Вот и ступени. Лера легко скользнула, раз-два, нажала кнопку лифта и прислушалась. С легким завыванием сверху начала опускаться кабина лифта, а сзади – тум-тум… Бух! Раздался шлепок рук об пол, трескучий удар чемодана в ступеньку и сдавленный мат совсем без акцента, словно это исконный сибиряк грохнулся сзади. Через долю секунды барсетка, слетевшая с его руки, с глухим стуком ткнулась в блестящий металл дверей лифта.

Лера поспешила на помощь распластанному Балояну.

– Вы не ушиблись?

– Какой дурак тут ступени сделал? – взвыл Балоян, поднимаясь на карачки из позиции морской звезды. Чемодан откатился назад, чуть ли не обратно к стойке регистрации.

– Вам помочь?

– Сам… я сам, – Балоян оттолкнул ее руку и поднялся, глаза его гневно сверкнули под густыми бровями. Посмотрел на свои отбитые пунцовые ладони, потом на Леру и неожиданно расхохотался.

– Как глупо вышло! – давясь от смеха, сказал он. – Видели бы вы себя сейчас. Думали, я ругаться буду, жаловаться? – он махнул рукой, звякнув массивным золотым браслетом. – Сам виноват, загляделся на красавицу – ничего не вижу, иду. Пропасть была бы, свалился бы, клянусь братом!

Он похромал к чемодану, помахал Зине, прикрывшей рот рукой, чтобы скрыть хохот, и прикатил обратно, все еще посмеиваясь и тяжело, со свистом, дыша носом.

– Вы извините, – сказала Лера, – надо было предупредить, – она подала ему барсетку. Увесистую, словно там лежали гирьки.

– Ничего, вам простительно, – ответил Балоян, цепляя бар-сетку на покрытую курчавым черным волосом кисть. – Вы красивая, таким красивым все простить можно.

Сзади с приятным звоном раскрылись двери лифта. За стойкой Зина корчилась от смеха.

– Я сам дойду до номера, спасибо! – сказал Балоян и, подняв чемодан за ручку, перенес через ступени.

Он все еще хромал, и ему было чертовски неловко. Это чувствовалось так же сильно, как и запах его одеколона. Вот он пыжился, крутил перед глазами девушки с периферии пачками денег, выставляя себя неотразимым мачо, подмигивал и строил глазки, а потом растянулся лягушкой на полу, как в глупых немых комедиях. Любому будет неловко и обидно. Теперь Балоян кривился от боли и прятал взгляд черных, с длинными и пушистыми ресницами глаз. Лера смотрела, как он нажимает кнопку и как его нахмуренное лицо исчезает за дверями лифта. Она вздохнула, пожала плечами и вернулась за стойку. Тонкой нитью внутри пульсировало чувство вины. Зато Зина хохотала во все горло:

– Надо было это видеть! Как он грохнулся! Вот придурок!

– Ладно тебе, – сказал Лера. – Человек ушибся, а ты злорадствуешь.

Зина промолчала. И молчала потом целый час. Обиделась.

Глава 21

– Зин, ну хватит дуться.

Молчание в ответ. Вот ведь упрямая какая! Мотает на палец локон, губы поджала. Больше часа уже обижается. Детский сад.

Трель телефонного звонка прервала тишину отчуждения. Зина взяла трубку.

– Ресепшен, администратор Зинаида, слушаю вас, – кивнула и передала Лере. – Тебя. С двести пятого.

Сердце Леры, как колесо в грязи, забуксовало на месте, дыхание перехватило.

– Лерочка, – раздался в трубке чуть ли не рыдающий голос Балояна, – пожалуйста, поднимись, совсем дело плохо!

– Что случилось?

– Нога… Сильно повредил… – он говорил несвязно, делая долгие паузы, во время которых всхлипывал, как больной ребенок. – Посмотреть бы надо. Помоги, а!

Казалось, он вот-вот разрыдается. Столько боли и отчаяния было в его словах! Лера, конечно же, его пожалела. Ведь он упал по ее вине. Но что там может быть? Перелом? Исключено. Ушиб, синяк, не больше.

– Сейчас буду, – сказала она и дала отбой.

– Чего он там разнылся?

– Говорит, ногу сломал… Поднимусь, посмотрю.

– И охота тебе возиться? – с просила Зина. – Хотя, – она усмехнулась, – может, еще чаевых даст.

– Тем более надо подняться, – Лера поспешила к лифту.

Поднялась на этаж, подошла по красной ковровой дорожке к двери номера. Вдали, в конце коридора, солнце положило на пол замысловатый узор. Все как обычно, но что-то пронзительно не так. Лера уже занесла руку, чтобы постучаться, но остановилась. Внутренний голос четко и ясно сказал ей: стоп. Так громко, что она даже обернулась. И увидела позади такую же темную дверь с золоченым овалом номерной таблички и золотой ручкой.

Лера задохнулась от тревожного предчувствия. Кольнуло в сердце и острой болью отозвалось в голове. Она вздохнула глубоко полной грудью до самого дна, до дрожи в животе. Прислушалась к себе и к тому, что за дверью. Внутри тикало сердце, бежала кровь, сыто урчал желудок и копошились мысли, а за дверью не существовало ничего. Словно там вакуум. Казалось, едва она приоткроет дверь, как ее собьет с ног и засосет внутрь вместе с ковром.

Два раза моргнула лампа над головой, и раздался стук. Это стучала она сама. Лера изумленно посмотрела на руку. Она двигалась словно отдельно от ее разума и нервной системы. Но чувство реальности вернулось. Долг – превыше глупых страхов. Лера поправила прическу и нацепила сострадательную кроткую улыбку. Через пять коротких секунд, совпавших с пятью ударами ее сердца, дверь отворилась и она, не мешкая ни секунды, вошла в номер, словно к умирающему, требующему безотлагательной реанимации. Балоян в длинном до пят белом гостиничном халате промелькнул мимо нее с печальным лицом арлекина.

– Ох! – простонал он сзади. Наверняка это означало: проходите, мол, пожалуйста, Лерочка. Я несказанно рад, что вы пришли мне помочь.

Она вихрем пролетела в номер мимо открытой двери в ванную комнату, отметив запотевшее зеркало над раковиной и лужу воды на полу. В номере сильно пахло гелем для душа и испариной. В следующее же мгновение Лера поняла, что попалась на крючок, как глупая рыба.

Она одна в гостиничном номере с мужчиной в халате на голое тело. На столике перед телевизором стояла початая бутылка коньяка и фрукты в плоской хрустальной вазе. Тугая гроздь винограда, синего и запотевшего, апельсины, яблоки, что-то еще по мелочи. Рядом две рюмки, пульт и нож из ресторана, плоский, с округлым кончиком и зазубринами. Таким красиво получается масло по хлебу размазывать. В углу танцевали синие тени из телевизора и шептала высокими частотами ритмичная музыка.

«Приехали», – с ужасом подумала она, оборачиваясь на шорох шагов. Осталась, правда, одна крохотная часть внутри нее, что успокоительно шептала: «Все в порядке, не волнуйся. Ты перегибаешь палку», но этот слабый голос терялся в хаосе отчаяния.

Балоян прохромал мимо, обдав Леру волной запаха геля для душа, со стоном опустился в кресло.

– Вот, – с казал он и скинул с ноги полу халата. – Посмотри, а? Просто умираю…

Лера помедлила секунду. Балоян сидел перед ней в объемном американском кресле, только ноги торчали. Волосатые, мосластые и длинные, как у огромного паука. За ее спиной – темный провал входа в спальню, там на полу разобранный чемодан и пакеты, справа задернутые занавески в тон дивана и столик, слева коридор к выходу. Несколько быстрых шагов, и она свободна. Он даже с кресла не успеет встать. Но глаза Балояна молили. На внешней стороне голени, сразу под коленной чашечкой, алел здоровенный кровоподтек. Колено заметно опухло.

– Ох, – простонал он. – Видишь, как разбил?

– Больно? – зачем-то спросила она.

– Очень! – Его лицо скривила судорога боли и печали. Глаза огромные, карие, как у оленя, с длинными завитыми ресницами, в них отражались огоньки люстры.

– Ладно, я сейчас спущусь вниз, возьму аптечку и вернусь. Хорошо?

Балоян застонал, но что-то новое послышалось в этом стоне.

Лера увидела, как боль в его глазах меняется на похоть. Облизнул губы и раздвинул полы халата, открывая низ живота. Под халатом ничего не было, только обнаженная пульсирующая нагота.

– Иди сюда, – прошептал он. – Будет хорошо.

Лера отшатнулась. Вскочила и попятилась к двери, но Балоян одним неуловимым движением перекрыл ей путь. Куда только делась боль? Встал перед Лерой на полусогнутых ногах с растопыренными руками, с халатом, ниспадающим по спине, как мантия короля. Провел пальцем по своему волосатому телу снизу вверх одним долгим томным движением и скинул халат на пол.

– Иди ко мне, – в полный голос сказал он, и глаза его властно сверкнули. – Раздевайся!

Лера почему-то не испугалась. Словно это не с ней происходило. Как будто даже интересно стало, чем все кончится. На нее со всех сторон давили стены, и единственное место, куда ей позволялось идти, – спальня. Она чувствовала спиной, всем телом пространство сзади, оно тянуло ее внутрь. Туда, в полумрак, где белые подушки, как снег на пропитанном кровью поле битвы.

«А он чертовски хорош в роли соблазнителя», – мелькнуло у нее в голове, а потом словно молнией ударило, свет померк в глазах. Закололо между ушей остро, требовательно. По спине прокатилась горячая волна, раскалила ладони, как будто ей дали подержать кипящий чайник.

– Милая, будет так сладко… Иди ко мне, – зашептал Балоян, раздувая ноздри. – Тебе понравится, посмотри здесь…

Он шел на нее, лаская себя, а она отступала, ощущая спиной пространство спальни сзади, не видя ничего вокруг. Существовал только голый, нелепый, похожий на огромную волосатую макаку Балоян перед ней и головная боль, словно раскаленный металл в черепной коробке, сжигающий все внутри и капающий из прожженных глаз и ушей на бордовый ковролин.

– У меня для тебя много чего есть… Это, – он поласкал себя внизу, – и еще брильянты, деньги… Ничего не жалко.

Мимо проплыл дверной проем, словно Лера шла не сама, а ее везли на маленькой платформе. Как на съемках порнофильма, где все разрешено сценарием, где актеры не чувствуют стыда и не боятся последствий.

Она запнулась о чемодан и чуть не упала, тихо вскрикнув. Балоян уже стоял в дверном проеме, закрывая телом поток света. Он триумфально улыбался и все повторял ласковые жуткие слова охрипшим от возбуждения голосом:

– Милая. Красавица. Ложись. Сейчас, сейчас… – зрелище одновременно отвратительное и отчего-то притягательное.

Ей это показалось или и вправду ее руки окружает слабое голубоватое сияние? Миллионы крошечных иголочек воткнулись в ее тело, словно ее подключили к электрической сети. Головная боль огненным сгустком спустилась в грудь и, разделившись на два потока, прокатилась в руки.

Две вещи произошли одновременно – Балоян сделал шаг навстречу и Лера подняла руки, мысленно послав в него раскаленный металл. Раздался хлопок, и на секунду комнату осветила зеленая вспышка, вылетев из рук Леры и отбросив Балояна назад в гостиную. Он даже вскрикнуть не успел. Выгнулся неестественно в спине и рухнул на столик с бутылкой и фруктами.

Раздался грохот. За ним тишина. Только булькал коньяк, выливаясь.

Лера подняла руки к глазам. Никакого сияния, иголок и расплавленного металла. Только боль, будто она обожглась. Но как? Как она это сделала? Прислушиваясь перед каждым шагом, Лера медленно подкралась к Балояну. Он лежал на обломках стола, раскинув руки и ноги. Господи! Она его убила… Убила!

Живот скрутило судорогой ужаса и отчаяния. Что делать? Для начала надо перестать паниковать. В мозг ворвалась музыка. На экране телевизора танцевали длинноногие красотки, как будто ничего не случилось. И тут у нее в голове будто зажглась люминесцентная лампа, с гулом и треском. Лера вернулась в спальню, наклонилась над чемоданом. Рубашка, белье и… боже! В ворохе одежды блеснул пистолет. Она взяла его за ствол, аккуратно, двумя пальцами. Приподняла, ощутив тяжесть, и бросила обратно.

Вот теперь ей стало по-настоящему страшно. Все сошлось. Выходит, это о нем говорили быки Сарыча, когда она пряталась в шкафу в отеле! Балоян и есть тот самый Якут, алмазный курьер! И она его убила.

Но она обладает силой, теперь это ясно. И значит, то, о чем писал прадедушка в письме маме, – правда. Она снова посмотрела на свои руки. Тонкие запястья, пушок светлых, почти невидимых волос, длинные пальцы и розовые ногти. Хрупкое все, видно каждую жилку. На подушечках пузырятся свежие ожоги.

Она снова склонилась над чемоданом. С азартом проверила все отделения. Обычный набор. Все как в любом другом чемодане мужчины среднего возраста. С отвращением отбросила хрустящую ленту презервативов. Под белой рубахой – бритвенные принадлежности в пакетике, документы в пластиковой прозрачной папке, мешковатые зеленые брюки, в карманах пусто, белье врассыпную. Ее руки чуть дрогнули, наткнувшись на белые спортивные шорты для тенниса со смешной надписью на заднице «Баболат». В кармашке для мячей что-то зашуршало. А вот это интересно. Двумя пальцами Лера вытащила маленький пакетик с застежкой зиплок. Внутри лежал сверток из синей оберточной бумаги, жирной на ощупь. Она еще не раскрыла его, но уже знала, что внутри. Помяла в руках с хрустом. Оглянулась на Балояна. Не шевелится.

Аккуратно развернула и высыпала на ладошку сверкающие камни. Штук тридцать. Полюбовалась, завернула в бумагу и положила обратно в пакетик.

Ну все. Теперь пути назад не будет. Как только она переступила порог, мышеловка захлопнулась. А если подумать, то и гораздо раньше… И что теперь? Остается только бежать.

Лера снова запаниковала. Пробежала по номеру, стараясь не смотреть на распростертое тело. Заметила барсетку на кресле возле стола. Нащупала внутри пачку денег, потом вытащила из нее паспорт и бросила в чемодан. Положила пакетик с алмазами и пистолет в барсетку и выглянула из номера.

Никого. Все тот же в воздухе запах сиреневого освежителя, да и солнечный свет в конце коридора, там, где окно, все такой же, но кажется, что прошел миллион лет, все изменилось, и она уже не та.

Представила, как по улице ходят динозавры, подминая разогретый асфальт, а может, летают блестящие диски между высоченных, до облаков, небоскребов на месте, где стоял ее дом, и спят в тени баобаба в обнимку Кинг-Конг и самка тираннозавра с ярко накрашенными помадой губами.

Все, что оставалось еще реальным, это звук ее шагов по ковровой дорожке и шершавая кожа барсетки, прижатой к груди. Даже мертвый Балоян в номере уже не реальность, а что-то придуманное, зыбкое.

Лера как во сне спустилась по лестнице, последние несколько ступеней пролетели мимо серым калейдоскопом – у спела схватиться за перила в последний момент, чуть не упала. Она боялась сделать еще хоть один шаг. Пол колыхался в нескольких километрах внизу. Лере казалось, что нога пройдет насквозь и она просочится сквозь пол, цепляясь одеждой, часиками на тонком запястье, барсеткой мертвого Балояна за каждый миллиметр бордового, как кровь, ковролина, деревянных планок и бетонных перекрытий. Пол превратится в потолок. Побегут трещины, их них хлынет кровь. Ноги ее покажутся внизу в лобби, и люди станут показывать пальцами, отступать, гадая, что это там просачивается сверху и что с этим делать. Ужас сковал ее движения.

Она заставила себя пойти вперед, с трудом открыла дверь для персонала кухни. В нос шибанула вонь отходов из мусорного бака. Ее стошнило на бетонную дорожку.

– Господи! – вырвался стон из груди.

Лера вытерла рот тыльной стороной ладони и побежала, втянув голову в плечи, словно ждала выстрела сзади. Пропала. Пропала. Пропала. Цокали ее туфли по асфальту. Дура. Дура. Дура. Она забыла про автобусы и такси. Просто бежала по краю дороги в единственное место на земле, которое еще было доступно. Ее шатало от пролетающих мимо грузовиков и автобусов. Ей сигналили и кричали. Лера ничего не слышала и не ощущала, кроме ужаса и смятения. Сколько ей осталось? Два часа? День? Потом его хватятся, и ей конец, где бы она ни пряталась.

От отеля до ее дома на Красном Соколе около трех километров. Она пробежала их на одном дыхании. В какой-то момент зазвонил телефон, и она чуть не свалилась в канаву, подпрыгнув от ужаса. Посмотрела на потертый экранчик. Звонила Зина. Лера сбросила звонок, чертыхаясь, вытащила сим-карту и забросила телефон в лес. Он улетел, кувыркаясь в воздухе, и нырнул в траву, как подстреленная птица. Симка полетела в другую сторону, а Лера побежала дальше.

Дом, ее единственное прибежище, просвечивал нежно-зеленым фасадом сквозь еловые ветви. Проскочила бы мимо, но заметила соседку Дусю с собачкой. Дуся помахала Лере рукой и даже подпрыгнула от радости. Собака заливисто залаяла и тоже подпрыгнула. Дуся захохотала и стала прыгать на месте, смешно задирая ноги, а собака злилась и кусала ее за руки.

Дусе недавно исполнилось двадцать, но однажды она решила остаться ребенком. Она любила болтать, но ее никто не понимал, включая родителей. Лучшим ее другом была эта маленькая собачонка непонятной породы. И вот они прыгали у трех сосен возле дома, а Лера стояла на обочине и смотрела, как они дурачатся, вместо того, чтобы срочно что-то решать, куда-то бежать, ехать, покупать билет на поезд, автобус или самолет – делать хоть что-то, а не стоять как маяк, привлекая внимание.

***

Наконец она нашла в себе силы тронуться с места: прошла по дорожке, обогнула дом с торца и зашла в подъезд.

У соседей сверху хрипло надрывалась попса. В ритм поскрипывала внизу от порывов ветра дверь. Еще дальше, на грани слуха, дежурно шумел город с сигналами машин, стоном качелей на детской площадке, тарахтением отбойных молотков, голосами людей. Совсем рядом стучало ее сердце. Лера ткнула ключом в замок, не попала, ткнула еще раз с глухим металлическим цоканьем. Наконец ключ скользнул в замочную скважину, щелкнул, открывая замок. Дверь беззвучно отворилась, она проскочила внутрь. Привалилась спиной к двери, отдышалась. В квартире пахло супом и свежим черным хлебом. Лера на цыпочках прошла по коридору мимо двери в кухню, но Митя ее заметил.

– Лера?

Она не ответила. Забежала в комнату, захлопнула дверь и задернула занавески на окне. В темноте она почувствовала себя чуть спокойней. В этой комнате Лера не нуждалась в свете. Быстро на ощупь распихала улики. Понимала, что хуже места не найти. Но Лера не знала, что делать в такой ситуации. Закончила и села на кровать, закрыв глаза. Голова раскалывалась, будто кто-то огромным молотком вбил ей в затылок ржавый железнодорожный костыль. Ладно. Что дальше?

На улице залаяла собака, и раздался стук в дверь. Деликатно, как может только Митя.

– Лера, – стукнул еще, – ты борщ будешь?

Какой еще борщ? Она хотела ответить, чтобы он ушел, но не смогла издать ни звука. Из горла вырвалось слабое хрипение и тонкий писк, как из крана, когда отключают воду.

– Лера? – Митя снова постучал. – Ты в порядке?

Она кашлянула и, наконец, нащупала голос. Он завалился глубоко вниз, куда-то в живот.

– Спасибо, – она сглотнула вязкую слюну, – я не хочу есть.

На этот раз получилось лучше, но прозвучал голос совсем другого человека. Перепуганного до смерти.

– Лера, открой, пожалуйста!

Она не пошевелилась. Дверь отворилась, в проеме показался Митин силуэт. У двери не было замка. В этом доме никто и никогда не запирал двери. Митя зашел в комнату и потерялся в темноте. Встал, вытянув руки, крепкий и невысокий, со смешным хохолком на голове.

– Лера, что случилось?

Она не знала, что ответить. Как сказать ему? С чего он вообще взял, что что-то случилось? Слова отказывались выходить наружу, словно в горле у Леры была пробка. Она могла только вздыхать, прерывисто, на грани рыданий. Помотала головой и выдавила наконец:

– Я пропала…

Скрипнула половица. Она смотрела, как он приближается, осторожно ступая по ковру, а лицо уже жгло от слез. Всего пять шагов от двери до тахты, но ей показалось, он шел вечность. Протянул руку, дотронулся до ее плеча и сел рядом.

– Боже, я этого не вынесу, – подумала Лера.

– Что такое? – спросил Митя.

От него пахло жареным мясом и чесноком, и еще под этими запахами готовки различались нотки его работы – медицинский спирт и валокордин. Этим ароматам можно было доверять. И сразу все встало на места, словно кончился дурной сон, и ты радуешься утреннему солнцу после пережитого ужаса. Натянутая струна внутри нее расслабилась и опала кольцами на самое дно души. Лера разрыдалась.

– Ну, ну, – Митя обнял ее, он впервые дотронулся до нее вот так. Сильно, доверительно.

Она и сама не ожидала, но это оказалось неожиданно приятно. Лера положила голову ему на плечо. Она все еще всхлипывала, когда слова полились из нее потоком. Одно за другим, капля по капле.

Она рассказала ему о случае в номере отеля месяц назад и о том, как екнуло ее сердце, когда она увидела прописку в паспорте Балояна. Теперь-то понятно, что она с самого начала знала, что он и есть тот самый курьер по кличке Якут. Только боялась признаться. Дошла очередь и до страшной сцены в номере. Она рассказывала, захлебываясь слезами, словно заново переживая, про огонь в руках и что не уверена ни в чем, потому что так попросту не бывает. Что ей наверняка это привиделось из-за стресса.

Она говорила, и пустота внутри заполнялась. Ей становилось легче. Помогало и его поддерживающее молчание. Лера рассказала ему все, но только не про алмазы, спрятанные в комнате, и про пистолет, который лежал теперь в ее стареньком джинсовом рюкзачке. Слова закончились, тишина обняла их за плечи. Они молчали, думая каждый о своем. Она – о том, что случилось, он – о том, что ждет их впереди. Тогда Митя ее и поцеловал.

– Все будет хорошо, – прошептал он, и Лера ему поверила. Не оттолкнула, прижалась к его груди.

***

Митина рука на ее бедре давила. Леру тяготила его непривычная близость. Она высвободилась из объятий, его рука безвольно скользнула по ее спине. Она не могла не заметить его разочарованный вздох.

«Почему в жизни все так сложно?» – подумала она, накидывая халат.

Митя встал. Торопливо оделся.

– Вот что, – с казал он так, словно репетировал фразу последние десять минут, – поедем к моим в Искитим. Там нас не найдут.

– А потом?

Он пожал плечами:

– Видно будет, – пошарил по стене в поисках выключателя.

– Пожалуйста, не включай свет.

– Собирайся, – сказал он, и это прозвучало как приказ, – у нас мало времени.

Вышел, оставив дверь открытой.

Лера переоделась в дорогу. Джинсы, черный тонкий свитер – все, чтобы меньше бросаться в глаза. Покидала в рюкзак брюки, пару кофточек, белье. Распихала по карманам паспорт, банковскую карточку и деньги из барсетки. Пробежалась взглядом по стенам. Как же много здесь осталось от мамы! Вот она на фотографии в простой деревянной рамке. Здесь ей лет шестнадцать, за спиной купол Исаакиевского собора. Такая улыбка может быть только у абсолютно счастливого человека.

– Ты готова? – крикнул Митя.

– Готова, – прошептала Лера и вышла из комнаты, бросив последний прощальный взгляд на фотографии на стене: – Я вернусь, мама.

Глава 22

В жизни ничего не происходит случайно. Как персидский ковер ручной работы, она соткана из произвольных, на первый взгляд, событий, каждое из которых ложится точно на свое место, создавая общий рисунок.

В момент, когда Дэн с размаха уперся головой в стену в поисках биологической матери, когда все казалось потерянным и последняя ниточка, связывающая с альтернативным прошлым, оборвалась, он вспомнил про одного своего одноклассника, Олега Шинкаренко. Мелкий пацан с выпирающими наружу зубами, с последней парты в углу класса. Его круглые карие глаза никогда не стояли на месте, как и его ноги. Когда кто-то разговаривал с ним на перемене, он пританцовывал напротив, всем видом говоря, что ему некогда, что он нужен в другом месте, но и собеседник важен, поэтому он побудет с ним еще минутку, но потом должен бежать. В младших классах над Олегом лишь потешались. Но потом все резко изменилось. Олег стал нужен, потому что мог достать все. От результатов еще не написанного теста до сигарет или таблеток со смайликом. Одноклассникам – скидки.

После школы ко всеобщему удивлению Олег пошел работать в милицию. Ходили слухи, что он связан с ФСБ. Вот о нем и вспомнил Дэн, когда обломился с адресом биологической матери. Кто, если не Олег, поможет ее найти? Для начала, правда, нужно отыскать его самого. Дэн так старательно рвал старые связи, что только одноклассница Света, встреченная им в аэропорту Толмачево, и могла ему помочь. Похоже, он тогда не случайно записал ее телефонный номер.

Дэн спустился в метро и в очередной раз удивился, насколько оно отличается от московского. Он помнил время, когда энская подземка казалась ему бурлящим адским котлом, переполненным и душным. Он еще не знал тогда, что существует метро московское, по сравнению с которым поездка здесь похожа на прогулку в вагоне первого класса императорской железной дороги под веселые гудки и шипение пара. Все в этом мире относительно. Он зашел в вагон и сел на свободное место. Залез в адресную книгу телефона. Слава богу, не удалил! Вот она – «Света одноклассница», девушка из другой лиги, задавака и красотка, фамилия которой не сохранилась в памяти.

Дэн посмотрел на двери. Поезд все еще стоял на перроне. Вот еще одно отличие местного метро от московского. По непонятной причине поезда здесь стояли на станциях по несколько минут. Народ терпеливо ждал, уткнувшись в гаджеты, но Дэн ждать не мог. Тусклый свет надежды гнал его вперед. Пора сделать ход в этой игре без видимых правил, в которой кто-то тридцать один год назад назначил фишкой обыкновенную швейную иглу в его голове. К черту! Дэн выскочил из вагона, пробежал по платформе и взлетел по лестнице. Воздух с каждым шагом становился горячее, чинно спускающиеся вниз новосибирцы с удивлением смотрели на длинноволосого парня, бегущего вверх, словно там внизу вот-вот рванет бомба. На секунду они озадачивались, начинали волноваться, но цокот его ботинок стихал, все возвращалось к обычному сонному состоянию, и они успокаивались.

Дэн поднялся из перехода и зажмурился от яркого солнца. Вдохнул запах лип в чудном сочетании с бензиновыми парами.

Любимый аромат города. Улыбнулся по пути двум милым девушкам и под их взглядами забежал в тень от офисного здания, плюхнулся на скамейку. Набрал номер. Ответили мгновенно, словно ждали звонка.

– Алё! – сказал бодрый женский голос.

– Добрый день, – сказал Дэн неуверенно. Он не узнал голос. – Могу я Светлану услышать?

– Это я. А кто спрашивает?

– Это Дэн! – сказал он. – Богатыми будем! – Тишина в ответ. – Алло! – он поудобнее перехватил трубку. – Это Денис. Денис Цветков!

– А! – протянула Света обрадованно, узнав его наконец. – Ну надо же! Не ожидала, что ты позвонишь. Ты же вроде уже в Москве должен быть?

– Еще здесь, в Энске.

– Это же здорово! – запищала она в трубку так громко, что Дэн поморщился. – Прямо звезды сходятся…

– Звезды? – переспросил Дэн и усмехнулся: – Мне просто нужен телефон одного нашего одноклассника, и я подумал…

– Я всех наших одноклассников номера знаю, – прервала его Света, – даже твой! Готова на что угодно поспорить, что он есть только у меня, – она захихикала, а потом спросила: – Встретимся сегодня?

– Ну… – только и смог сказать Дэн.

«Оно мне надо?» – подумал он, а где-то в глубине сознания мальчишка, который всегда сидел на задней парте, незаметный для таких красоток, как Света, потянул руку вверх и закричал: «Мне! Мне надо!»

– Алло? Ты там?

– Да здесь я…

– У меня как раз выходной сегодня, – от трубки повеяло жаром, – надо еще пару дел сделать, а часов в восемь вечера можно встретиться. Ты как?

– Я-то? Совершенно свободен, – сказал Дэн, – до самой пенсии.

Света захохотала.

– Отлично! Давай в центре, в «Чашке кофе» на Горького?

– В восемь?

– Ровно в восемь! Ну все. Целую! – она повесила трубку.

«Этот звук в конце… Она в самом деле поцеловала телефонную трубку?» – удивился Дэн. Откуда в этой холеной женщине, которая в школе его даже не замечала, такая к нему расположенность? Она флиртует с ним!

Без десяти восемь таксист высадил его у залитой молочно-белым светом веранды кофейни. «Чашка кофе» – это такое типичное сетевое заведение с чересчур дорогим кофе. Дэн предпочитал места попроще и еду поконкретнее.

Он сел за свободный столик на веранде справа от входа. Полистал меню, чтобы занять руки, помотал отрицательно головой, поймав взгляд официанта. Приготовился ждать. Официант, маленький полный студент в очках на пол-лица, разочарованно развернулся на полпути и нырнул в дверь. Столик шатался, зато воздух просто искрился ароматом кофе и духов. Это настраивало на забытую волну, на то, отчего он успел отвыкнуть за время пребывания в Новосибирске. И зубы сегодня не стучали, это обнадеживало.

Мимо пролетали автомобили, разгоняя горячий воздух, по тротуару проходили в щадящем искусственном свете симпатичные и не очень девицы, бросая на него заинтересованные взгляды. Он вспомнил, что у него больше месяца не было женщины. Подумал о Крис. Представил шелк ее спины, фирменную хрипотцу голоса, руки, глаза. Пружина внутри сжалась до предела. Выходит, он сильно ее обидел, раз она не отвечала на его звонки и сообщения. Это казалось ему странным, ведь он всего лишь делал то, что должен. А она могла и подождать, пока он не разберется с проблемами.

Дэн ждал Свету слева, по ходу движения, высматривая ее в потоке прохожих, но она возникла словно из ниоткуда. Материализовалась в облаке пряной свежести перед столиком, и все закрутилось, слова не вставишь, а она все говорила и говорила… Пожалуй, с годами Света стала красивей. Ей шла белоснежная туника и золотые босоножки, спиралью обвивающие лодыжки.

Дэн наблюдал с удовольствием, какой прекрасной жизнью живет ее лицо – расширяются глаза, округляются губы, рождаются и пропадают ямочки на щеках. Как шевелится кончик ее носа, когда она говорит, любовался ее длинными пальцами с золотыми кольцами и голубым лаком на ухоженных ногтях, загорелыми плечами, длинной сильной шеей.

Кто эта фантастически красивая женщина напротив? Когда она садилась за стол, такая живая и заинтригованная, они соприкоснулись коленями, и она улыбнулась, вроде бы застенчиво, но и с намеком, с предвосхищением большего.

– Давно ждешь? – спросила Света.

И тут Дэн вспомнил ее фамилию.

Так бывает, хочешь вспомнить название песни и мучаешься, оно не приходит, а тебе это позарез нужно, и ты все копаешься в мозгу и подбираешь первую букву для первого слова, прикидывая, как это могло бы звучать, но все тщетно. А потом, спустя день или больше, чертово название само всплывает в голове, но это уже не нужно, не важно да и просто глупо. Вот и он вспомнил ее фамилию, но это ничего не давало, даже было излишне, как если бы он когда-то обладал этой женщиной и, встретив через много лет, вспомнил, что по утрам от нее не очень приятно пахло, при том что она прекрасный человек и замечательная женщина.

– Что?

– Давно сидишь? – смеясь, спросила она.

– Нет, – улыбнулся Дэн. – Ты пришла неожиданно, как ядерная зима, и все вокруг изменилось.

– Как мило.

– Что-нибудь будешь? – спросил Дэн, подталкивая меню по столу.

– «Лонг-Айленд», – не сводя с него глаз, ответила Света.

Дэн жестом подозвал официанта. Очкарик-студент так обрадовался, что уронил бумажный планшет и залопотал извинения. Видно, пока Дэн сидел в ожидании, официант мучался отказом и гадал, будет ли он заказывать или так и уйдет.

– «Лонг-Айленд» и виски, – сказал ему Дэн с отеческой нежностью. – Какой? Лучший, конечно. Да, этот подойдет. Сто грамм. Это все.

– Ну, рассказывай, – сказала Света, когда официант отошел от столика.

Дэн рассказал про Москву, про работу и про группу. Умолчал только про Крис. Удивительное дело, он поведал Свете про свою жизнь, и ему стало легче. Словно обрезали веревку, на которой держался воздушный шар, и он взмыл в небо.

– У тебя такая интересная жизнь, Денис! – в ыдохнула Света. В синих глазах ее легко читалось восхищение. Она то и дело прикасалась к нему; то за колено потрогает, то за плечо, то накроет его руку своей на мгновение.

– Да ладно! Ты вон стюардессой работала. Мир повидала. Небо, облака, океан – романтика.

Света махнула рукой:

– Тоже мне, романтика, напитки разносить. Вот у тебя – другое дело. Я как в аэропорту тебя увидела, чуть не офигела. Реально! Никогда бы не подумала, что наш Денис Цветков станет рок-звездой!

Официант принес напитки, это немного отвлекло Свету, но она тут же покатила на него, как асфальтоукладочная машина – на полных парах и всей тяжестью женского обаяния. Они общались уже пятнадцать минут, а он ни на полшага не приблизился к цели. Дэн отпил, звеня кубиками льда, и виски приятно обжег горло, тепло разлилось по груди. От Светы во все стороны исходили лучи счастья и оптимизма, даже глаза резало. Дэн попал в волну ее позитива, и нельзя сказать, что ему там не понравилось. Он сделал еще глоток, гладя на Свету, как на экзотическую птицу или прекрасную статуэтку в музее. А Света, пока щебетала что-то про жизнь, про зону комфорта и творческое начало в каждом человеке, легко и естественно пересела на диванчик рядом с Дэном. Теперь ее коленки упирались в его ноги.

На третьем глотке виски Дэн вспомнил, зачем сюда пришел, дождался небольшой паузы в ее рассказе (она перевела дух) и сказал небрежно:

– Слушай, мне позарез нужен телефон Олега Шинкаренко. Он у тебя есть?

– У меня есть контакты всех одноклассников, – ответила она, вытаскивая ногтем кусочек льда из бокала. Ловко подцепила, вынула и разгрызла с хрустом. – Я же говорила.

– Дашь?

– Конечно, – она улыбнулась. Эту улыбку он помнил еще по школе. Так она улыбалась учителям, обещая то, что и не думала делать.

Дэн вытащил телефон, чтобы забить номер.

– Только у меня его нет с собой.

– Как это? – удивился Дэн, глядя на ее айфон на столе.

– Я не храню номера одноклассников в телефоне, – сказала Света так, словно он идиот, если не понимает почему.

– А где же ты их хранишь?

– У меня для этого специальная книжечка есть. Не люблю, когда много номеров в памяти телефона, – она смешно вытянула губы, – это меня путает. Да и вообще я не люблю по телефону болтать. В жизни все гораздо интересней, – сказала и дотронулась рукой до его колена.

Дэн не нашел что сказать.

– Да я тут рядом живу, – засмеялась Света, – возле театра «Глобус», знаешь? Так что нет проблем! Допивайте свой виски, сэр, и вперед! – о на продемонстрировала, как быстро можно допивать напитки. Трубочки захрипели, высасывая остатки коктейля, Дэн понял, что его провели. Пожал плечами, одним глотком допил виски, стукнув льдинками о передние зубы, и жестом подозвал официанта. Вызов принят.

Столик на веранде создавал ощущение открытости, но на самом деле они сидели под защитой от ветра, и, когда вышли, город обдал их прохладой. Света взяла его под руку и прижалась всем телом. Это было чертовски приятно. Вблизи к запаху духов примешивался ее собственный аромат; он взволновал Дэна, как волновало и то, что рядом с ним идет самая красивая девушка их школы. Света без устали болтала о всякой всячине, в основном про одноклассников. Она знала судьбу каждого, но больше говорила о своем круге, о мажорах. Ее языком управлял коктейль, и Дэну показалось, что она выпила не один, а как минимум три. Она буквально висела на его руке, но если и играла, то чертовски талантливо, и было понятно, что главным призом в этой игре служил он сам.

– Слушай, – с просил Дэн после того, как они перебежали через дорогу к скверу, граничащему с ее улицей, – а как же твой муж? Не думаю, что он будет рад, если мы вот так нагрянем.

Света засмеялась так оглушительно громко, что проходивший мимо мужчина вздрогнул и прибавил шагу. У решетки сквера от веток падала глубокая тень. Сзади шумел Красный проспект, а здесь было тихо. Только стучало его сердце и ее каблучки.

– У тебя хорошая память, – с казала она со смехом. – Запомнил про мужа, – она остановилась, притянула Дэна и прошептала: – Не переживай. Он далеко…

На него пахнуло помадой и коктейлем. Ее лицо было непозволительно близко, неудивительно, что его потянуло к ней. Ее зубы сверкнули в лунном свете, а потом Дэн вкусил полноту и мягкость ее губ. Света ответила на его поцелуй тихим стоном, но спустя миг вырвалась из объятий и спросила, облизнув губы:

– Есть хочешь?

Об этом он не думал. Но Света держала в уме все. Может быть, в этом и есть основное отличие женщин от мужчин. Сейчас, отвлекшись от ее губ, от податливого тела, он понял, что это как раз то, что нужно.

– Просто умираю с голода! – сказал он.

Света потянула его за руку к желтым прямоугольникам вывесок на другой стороне дороги.

– Возьмем китайской еды, – в голосе ее зазвучал физический голод. – Обожаю есть из коробочек, а ты?

– Пойдет, – ответил Дэн, представляя голую Свету на пушистом белом ковре. Она ела палочками лапшу из коробочки, капая соусом на грудь.

Они забежали в кафе и заказали кучу всякой китайской всячины. Света улыбнулась, когда он предложил взять печенье с предсказаниями. Обняла и прошептала:

– Я и так знаю, что будет!

Дэн просто купался в ее открытости и непосредственности. Как же ему этого не хватало! Он снова забыл ее фамилию. Знал, что она смешная, даже нелепая, что никогда ей не шла, но не мог вспомнить. Словно, став ближе к нему, она отдалилась от своей глупой фамилии, стала выше, поднялась над всем. Теперь у нее должна быть прекрасная и возвышенная фамилия. Например, Вознесенская или Покровская. Да и имя, впрочем, ей тоже не особо подходило. Дэну хотелось называть ее Лаурой. Или Графиней. Да, пожалуй, эти два имени абсолютно подходили ее тугим бедрам и слегка припухшим от поцелуев губам.

– Мне хочется называть тебя Лаурой, – прошептал он. – Ты не против?

– Почему бы и нет? – ответила она, тихо засмеявшись.

Он накрыл ее смех поцелуем и засмеялся сам.

– И еще…

– Что?

– Глупо, конечно, но я не могу вспомнить твою фамилию, – сказал он. – Мучаюсь с той самой минуты, как увидел тебя в Толмачево.

– Это неважно, – о тветила она. – Т ем более я ее уже сменила.

Пока азиатская девочка за прилавком готовила заказ, они со Светой целовались. Дэн рассматривал крохотную вену на ее прикрытом веке, она выглядела как река из космоса.

Он представил себя плывущим на длинной деревянной лодке по этой реке, оказавшейся полноводной и бурной. Река без имени и географических координат несла его во влажном тропическом воздухе, пропитанном терпкими ароматами цветов и свежей утренней воды, вперед, не то к радости, не то к полной катастрофе. С реками никогда не знаешь, куда вынесут.

Дэн позволил реке нести себя, с гулким стуком бросил весла на дно и прикрыл глаза. Чувства подкатывали одно за другим, как блюда на конвейере японского ресторана. Они складывались в чудные мозаические рисунки и исчезали, сменяясь новыми. Вслед за запахами пришла музыка. Оказывается, она играла все время, пока они заказывали и ждали. Музыка казалась холодной и далекой, как московская жизнь, о которой он не вспоминал уже целых полчаса. Флейта жаловалась электронному клавесину на равнодушие композитора. Тот отвечал замысловатыми пассажами, как истинный оптимист.

Земля крутанулась на полградуса, Дэн почувствовал камешек в правом ботинке. Он даже знал место, где тот запрыгнул, он помнил шаркающий звук, но тогда еще не знал, что с этим звуком к нему на стельку приземлился непрошенный попутчик. Камешек по ощущениям был совсем крохотный, чуть больше песчинки, но и этого оказалось достаточно. Он колол всякий раз, как Дэн переносил тяжесть на правую ногу, и эта острая колкость делала язык Графини в его рту в противовес еще более мягким и упругим. Дэн перекатывал его, как мякоть плода диковинного фрукта. С губ Графини стекал сладкий мед и смешивался с ее коктейльным дыханием.

Их движения, не слишком заметные со стороны, достигли той обоюдной гармонии, которая обычно обещает счастливый конец. Руки его то и дело натыкались на жесткие ребра лифчика под ее блузкой, он мешал, ведь Дэна тянуло к ее грудям, как проголодавшегося ребенка к матери, да и Графиня была не против. Если бы не ряд обстоятельств, она с удовольствием и готовностью отдалась ему прямо здесь, на столике из бежевого скользкого пластика.

Светильники на потолке нагрели ему голову, ведь Дэн доставал до неба, в мозгу его мутным наплывом, как наползает дождевое облако на солнце, заиграла его песня про ангела-хранителя. Наваждение прошло так же резко, как и началось. Спиной он ощутил уставший взгляд девушки за стойкой. Он увидел, как если бы у него были глаза на затылке, что она жует жвачку с открытым ртом, он понял, что она гадает, в каких отношениях этот брутальный парень (она бы ему вдула) с Графиней, ох, уже и не с Графиней, а с обычной новосибирской девушкой в белоснежной тунике и в золотых босоножках, обвивающих лентами лодыжку. Она бы тянула на твердую пятерку, но слегка тяжеловатый зад и чуть выше обычного расположенная талия снижали оценку на балл.

День девушки с азиатскими глазами и припухшими веками длился уже целую вечность, и бог знает сколько коробочек она уронила на пол. Ей еще два часа работать, а повар каждый раз, как она забирает готовый заказ, норовит ущипнуть ее зад, и, когда она вечером раздевается, ее парень грозится прийти и убить поганого бурята-повара, но так и не приходит. Так проходит неделя за неделей.

Пока Дэн думал об этом, Света, бывшая еще минуту назад Графиней по имени Лаура, пыхтела у его лица, но ему уже хотелось, чтобы зазвенел звоночек от хлопка узенькой вялой ладошки, возвещающий готовность их заказа. И звонок послал мелодический звук в пространство, и зашуршал пакет со смешной пандой, и на месте реки возник огромный синий глаз с коричневыми вспышками, качнулись вверх-вниз ресницы, как крылья бабочки. Света встала на цыпочки, чтобы заглянуть через его плечо, ведь она была голодна как волчица. Ей требовалось от мира и от жизни все, и в аккуратных красивых коробочках, перевязанных красными атласными ленточками. В ее глазах загорелась новая страсть, она отодвинула его на пути к удовлетворению, находящемуся в сером пакете.

– Вон мой дом, – показала она рукой на здание, отбрасывающее лучи света, как огромный бриллиант на асфальтовом ложе. Дэн отпустил дверь закусочной и присвистнул.

– Круто!

– Это квартира мужа. Он капитан дальнего плавания, – Света взяла его под руку и прижалась на долю секунды крепко. – Полгода на корабле, месяц дома и снова в море. Сейчас с филиппинской командой. На днях звонил. Я, говорит, никак не нарадуюсь на моих обезьянок. Не встречал еще матросов лучше.

Дэн ничего не сказал. Он не знал, что капитаны так хорошо зарабатывают.

Они подошли ближе. Дом завис над ними, как огромное зарядное устройство, поблескивая серебристыми стенами. Полукруглые лоджии двумя симметричными формами напоминали немецкие гранаты-колотушки времен Второй мировой войны.

– Вон там мои окна, – Света показала пальчиком к самому верху правой колотушки.

– Круть, – сказал Дэн. – У тебя дома есть выпить?

– Есть винный холодильник, набитый чилийским вином, и мини-бар с крепкими напитками, – ответила Света, прикладывая таблетку к домофону. – Ты же виски любишь?

Дэн кивнул.

– Односолодовый «Гленфиддик» пойдет?

– Более чем, – Дэн дернул тяжелую на вид дверь и чуть не рухнул назад по ступенькам. Она открылась так легко, будто кто-то ее толкнул. Но внутри было пусто, только из проема в стене на них сонно смотрела большая золотая ваза. На стенах отражались их со Светой тени. Болотного цвета окантовка лифтовых проемов, квадраты потолка, бездушно чистые плитки пола персикового цвета и, финальным аккордом, очень похожее на настоящее деревце в керамическом пенале убедили бы кого угодно в том, что это вход в бизнес-центр, но роскошная женщина, вцепившаяся в руку Дэна и бряцающая в нетерпении связкой ключей, возвращала его в реальность. Несомненно, это подъезд жилого дома. Неплохо, особенно если сравнивать с местом, где он с утра искал свою биологическую мать. Жизнь несправедлива к большинству, но если уж дает кому-то, то отгружает основательно.

Дэн зауважал профессию мужа Светы еще больше, когда они зашли в квартиру. Все, что навалилось на него, когда она зажгла в прихожей свет, явно обошлось недешево, хотя и вопило об отсутствии вкуса. Облицовочный камень переходил в блестящие обои с рисунком в виде бесконечной спирали, похожей на ДНК, от вида которых хотелось завести шею назад, насколько возможно, повести плечами и вывернуться бедрами в противоположную сторону. Деревянный пол блестел.

Дэн скинул ботинки. Дерево согревало, словно здесь только что лежал небольшой слон. В обе стороны от прихожей уводили широкие двери, раскрытые настежь. За ними – ослепительно белые стены. Дэн поставил пакеты с едой на низкий стеклянный столик с латунными ножками в виде лап и огляделся по сторонам, словно попал в музей. Потом они ели и пили, как он и представлял. На полу, на ковре. Не на таком пушистом, как в его мечте, и Света не была обнажена, но все же… Дэн подливал ей шампанское, а она смеялась, глядя на его неумелые попытки воспользоваться палочками, и на него снизошло нАсТрОеНиЕ.

С каждым глотком мир преображался, словно линзу объектива покрывали вазелином. Свет ломался, сгущался в самых неожиданных местах, отбрасывая гротескные тени. Цвета решили сыграть в чехарду, перепутались, попадали, пространство потекло, как разогретый мед, и казалось, что так и должно быть.

Лицо Графини приблизилось, пугающе прекрасное и одновременно отталкивающе, оно закрыло собой все. Соболь ее бровей перетекал вниз, подползая к скулам, крохотными частыми ворсинками бежал по пупырышкам шеи в чаши ключиц, где пахло, – о, так сладко! – мимо созвездия трех родинок возле груди, а она была роскошна, и ничто уже не сдерживало ее тяжелых движений. Дэн заметил тонкую гусеницу шрама под грудью и тут же потерял, а была ли?

Дэн стал подобен взлетающей ракете. Мимо пронеслась земля, самые высокие деревья и горы остались внизу, все замелькало, и ее язык спустился по хаотическому, дерганному от возбуждения маршруту вниз. Задержался на миг. Когда она успела включить музыку? Или она всегда играла? Чужие слова, так похожие на его. Про пилигрима, который не может остаться в постылом городе с любимой. Внизу стало горячо. Он закрыл глаза, его мозг перестал работать.

И вот они лежат рядом, и поясницу щекочет ворс ковра, а ступни убежали на дерево пола, он холоден, как гранитный камень. Дэн еще пьян, и женщину рядом зовут Лаура, но он нечаянно заснул, а когда проснулся от ее взгляда, магия исчезла.

Сколько он проспал? Минут десять, максимум пятнадцать. Она смотрела на него, это он знал точно. Ее взгляд обжигал. Он чувствовал ее дыхание на левой щеке, а сам смотрел в потолок в поисках знака, хотя бы трещинки, но не видел ни одной зацепки. Он не хотел поворачивать к ней лицо. Не хотел оставаться здесь. Ему был нужен телефон Олега, и только.

Света положила руку ему на живот, и он вздрогнул.

– Эй.

Дэн повернулся и улыбнулся в ответ на ее улыбку.

– Тебе говорили, что ты сладкий на вкус? – спросила она шепотом.

– Нет.

– Знай это.

Что на такое ответишь? Он повернулся набок и подогнул колени.

Света поцеловала его в губы. Легко, едва прикоснувшись, словно прощаясь.

– Ты так сладко спал.

– Не заметил, как уснул, прости, – прохрипел он.

Во рту все засохло, как в пустыне. Он потянулся за ее бокалом. Там еще плескалось шампанское. Сел по-турецки и с наслаждением допил.

Света дотронулась до его плеча и поводила пальцем, словно рисуя.

– Что значит эта татуировка?

Дэн посмотрел на викинга на левом плече:

– Тут написано – «Победа или Вальгалла».

– Читать я умею, – сказал Света. – Что такое Вальгалла?

– Вальгалла? – переспросил он. – Ну, это у скандинавов типа рая для воинов.

– Получается – победа или смерть?

– Ну да.

– Для тебя это так важно?

– Не было бы важно, не наколол бы.

– Ясно, – она встала, накидывая халат.

Света налила остатки шампанского из бутылки и потянула бокал к себе. Дэн не отпустил. В шутку, конечно. Она потянула сильнее. Он улыбнулся, глядя ей в лицо. Света уже не улыбалась. Секунду или две они тянули бокал с шампанским, каждый в свою сторону. Дэн отпустил, когда заметил злой огонек в ее глазах. Шампанское с шипением лизнуло ее руку. Она торжествующе подняла бокал к губам и выпила все до дна одним большим глотком. Халат приподнялся, обнажая ее бедра. Света опустила руку и разжала ладонь, словно потеряв всякий интерес к пустому бокалу. Он мягко упал на ковер возле ее ног и бесшумно укатился в сторону окна.

– Этот номер телефона так важен для тебя, что ты готов переспать с женщиной, которую презираешь? – спросила Света с вызовом, стоя над ним как огромная прекрасная статуя. Свет из окна красил очертания ее тела золотом.

– Что?

– Что слышал! – голос ее звенел. – Ты думаешь, я дура? Будто я не вижу, как я тебе противна!

– Да ты что? – возразил он. – Ты мне не противна. Совсем наоборот…

– Иди ты знаешь куда, Цветков? Приехал такой весь крутой из своей Москвы в наш богом забытый Энск. Чего тебе от нас нужно? А?!

Дэн встал и попытался ее обнять, не зная, что еще сделать. Он понимал, что не сможет с ней спорить, что в словах Светы есть доля правды, он не мог этого отрицать. Мог пожалеть только сейчас и ее, и себя, попытаться успокоить, но она оттолкнула его, вырвалась и забилась в большое кожаное кресло в углу комнаты. Крикнула оттуда:

– Кстати, фамилия моя девичья – Серкина. Дурацкая, да?

Дэн покачал головой.

– А знаешь, какая теперь у меня фамилия? – спросила Света и крикнула, не дождавшись ответа: – Покровская! Красивая, да? И дом у меня теперь красивый. А ты, Цветков, все равно меня презираешь! Как и раньше.

Дэн одевался, а она все кричала и кричала. Он жалел ее, ведь она была права. Во всем. Когда он застегнул последнюю пуговицу на рубашке, Света плакала. Тихо и обреченно, ее плечи вздрагивали в темноте. Он хотел сказать что-нибудь на прощанье, извиниться, но не нашел нужных слов и вышел из комнаты.

Захлопнул за собой дверь и спустился на лифте. Когда распахнул дверь подъезда, мобильник в кармане мелодично пропищал. Дэн присел на ступеньку и разблокировал экран. Его ослепило сообщением. От Светы. Раскрыл и уставился на цифры. Номер телефона. И больше ничего. Он посмотрел наверх. Ее окна были темны.

– Спасибо, Лаура, – прошептал он и пошел к дороге. Через пару шагов больно кольнул камешек в правом ботинке.

***

Дэн добрался домой около двух ночи. Зашел, не зажигая свет, скинул кое-как одежду и завалился спать. Провалился в рваный, как боевое знамя, сон и кувыркался в нем на грани тошноты. Он переживал худший из вариантов сна – когда одной ногой там, а другой в реальности. Давила в спине скатавшаяся простыня, и в какой-то момент мучительно захотелось в туалет, но сон не отпускал, и он страдал несколько столетий, а может, пять минут, ощущения во сне обманчивы. Еще он жалел, что не сходил в душ. Запах Графини пробирался в сердцевину его снов, он впитался в простыни и в подушку. Света Серкина смеялась над ним, мстила параличом бредовой ночи.

Он выдохнул с облегчением, когда понял, что тепло на лице не от ее близости, а от первого солнечного луча, прокравшегося сквозь щель в занавесках. Дэн был рад проснуться окончательно, стряхнуть оцепенение, спрыгнуть с кровати и побежать, шлепая ногами по прохладному полу. Он стоял в туалете, потрясываясь, так долго, что чуть снова не уснул. Смыл с себя вчерашнюю ночь холодным душем. Стало лучше.

Он взглянул на ситуацию в другой перспективе. Да, он проживал деньги, отложенные на запись альбома, но это дело наживное. Он еще не стар. Работа? Ну, нашел же он себе эту? Найдет и другую. Вот только Крис. Об этом думать не хотелось. Мыльная пена щекотала ноги и все не хотела уходить в водосток. Она пахла лавандой и Светой Серкиной, и, когда остатки пены с хлюпаньем исчезли в желтоватой пластиковой решетке слива, его окончательно отпустило. Зато скрутило желудок от голода, но это хороший знак. Он жив, функционирует, думает. Значит, все будет хорошо.

Часы показывали девять, когда он надел старую фланелевую рубашку и боксеры с Эйфелевой башней, застиранные почти до дыр, зато идеально мягкие и невесомые, и с удовольствием позавтракал.

Из открытой форточки веяло летом. Показалось, сейчас с улицы раздадутся крики друзей детства: «Цветок! Дэн, выходи!» И шлепки мяча об асфальт.

Мысли его плавно вернулись к насущному.

Осталась последняя зацепка, и, если она не сработает, он сворачивается. Хватит с него поисковых работ. Главное – мама. Та, что сейчас в больнице, а не какая-то гипотетическая, возможная, непонятно где существующая.

Ему не хотелось об этом думать, но все же мысль, тяжелая и мрачная, крутившаяся в голове подспудно, все время возвращалась, давала о себе знать, без пощады вновь и вновь терзая его душу. Маму придется перевезти в Москву. По-другому никак. Продать квартиру здесь и подыскать что-нибудь в Москве. Придется залезать в ипотеку. И все это притом, что переезд для мамы – за-крытая тема. По ее словам, у нее в жизни осталось лишь одно место. Под тенью березы рядом с отцом на кладбище. Нет, он действительно не мог сейчас об этом думать.

Допил кофе и подошел к окну. Здесь пол был прохладней, а музыка громче. По голубому небу, такому чистому и глубокому, какое только в Сибири и можно увидеть, проплывало одинокое облако. Пора звонить Олегу.

Набрал номер. После нескольких длинных гудков в трубке пискнуло. Стало необычно тихо, потом гудки вернулись. Он ждал мучительно долго, но в тот момент, когда уже хотел нажать отбой, раздался голос:

– Слушаю вас, – прозвучал так сухо и без интонаций, что Дэн сначала подумал, это запись, но мужчина повторил с нотками раздражения: – Алло?!

Голос смутно напомнил ему кого-то.

– Добрый день, – сказал Дэн хрипло. Это были первые его слова со вчерашней ночи и голос плохо слушался. Он кашлянул и спросил: – Могу я Олега Шинкаренко услышать?

– А кто его спрашивает? – голос на той стороне звучал убийственно вежливо и холодно. Дэн наконец понял, кого он напоминает. Путина! Как тут не растеряться?

– Это Денис Цветков, – сказал Дэн. – Я его одноклассник.

– Дэн, ты, что ли? – заорал мужчина. Куда делась былая холодность?

– Олег? – Вот уж никак не вязался голос Путина с его одноклассником, балбесом Олегом Шинкаренко.

– Да я это, я!

Дэну пришлось отодвинуть трубку в сторону от уха. А Олег продолжал восторженно орать где-то там, на другой стороне:

– Ты как меня нашел? Ты где? Ничего про тебя не знаю, братишка!

– Как будто я про тебя знаю, – засмеялся Дэн.

– Да, раскидало нашего брата, – вздохнул Олег. – Ты же вроде в Москву уехал?

– Уехал. Но сейчас в Энске по делам.

– Надолго?

– Надеюсь, что нет…

– Все музыкой занимаешься? В группе играешь?

– Ну да, и это тоже.

– А я все по ящику тебя ищу, каналами щелкаю. Думаю, наш Дэн уже звездой должен стать, – сказал Олег, смеясь.

– Слушай, Олег, у меня к тебе дело.

Смех на той стороне прекратился.

– Дела по телефону не решаются, Денис, – снова зазвучал голос Путина.

– Мне человека одного найти надо.

– А ты где сейчас?

– Я-то? Да тут, на Вилюйской, у мамы.

– Ясно. Как здоровье мамы?

– Да так, знаешь ли…

– Да уж… Старики наши, – в голосе Олега послышалась усталость. – Помнишь высотку возле школы? Мы еще курили там в подъезде на переменах?

– Конечно помню. Ты же вроде в соседнем доме жил?

– Уже нет, – с казал Олег. – Выбрался из нашего маленького болота, как и ты. Но это неважно. Там кафе есть. Прям так и называется – «Кафе». Приходи часикам к шести вечера. Я там буду. Если что, скажешь девочкам, что ко мне. Идет?

– Хорошо.

– Ну все, старик, дел невпроворот. Давай, до вечера!

Олег бросил трубку, и короткие гудки затюкали в голову, странно меняя тональность, как бывает, когда играешь на гитаре, а кто-то крутит колки, натягивая и отпуская струны.

Оставшееся до встречи время Дэн провел за побелкой потолка в ванной. Позавчера он содрал лохмотья старой побелки, зашкурил и зашпаклевал, где необходимо. Похмелье мешало, но он намеревался закончить ремонт в ближайшие пару недель, чтобы к возвращению мамы из больницы все было готово. Поэтому терпел и красил.

Без десяти шесть Дэн прошел мимо школы, где проучился все одиннадцать лет. Он не испытывал ностальгии. Школу он не любил. Почему – понял позже. Инструмент подавления и конструктор безликих рабских душ – вот что такое российское образование по его мнению. Он скользнул взглядом по бледно-голубому зданию и мысленно посочувствовал ребятам, которые томились за ее стенами. Справа, как и в его время, – о бнесенное белым заборчиком футбольное поле, где они рубились вечерами на ящик пива, и над всем этим – равнодушное высокое голубое небо.

Кафе он нашел сразу. Раньше здесь располагался продуктовый магазин, основным товаром которого было пиво. Они здесь тоже отоваривались, когда учились в старших классах. Теперь висела скромная вывеска. «КАФЕ». Олег не соврал. Дэн поднялся по выщербленным, засыпанным окурками ступеням к алюминиевой двери с треснутым мутноватым стеклом. Зашел внутрь. Под ногами – мраморный пол неровными треугольниками. У стен – высокие круглые столы без стульев. Типичная рюмочная. На желтых рифленых обоях картинки, словно вырванные из китайских календарей. Глаза резало от чада и вони прогорклого масла. В углу, у окна, завешенного тяжелыми ярко-голубыми драпировками, стояли два мужика с пивом и беляшами в руках. Смеялись щербатыми зубами. Местечко, достойное их района.

Дэн подошел к витрине с выпечкой и бутербродами, за ней стояла неожиданно красивая девушка в белом накрахмаленном переднике и в такой же шапочке. Она резко контрастировала с ущербной обстановкой кафе, словно ее вырезали ножницами из модного журнала и вклеили в этот гадюшник. От взгляда ее темных глаз Дэну стало не по себе, словно он не в кафе пришел, а на собеседование.

– Здравствуйте, – напевным голосом сказала девушка. – Чего желаете? – она провела рукой над витриной. – У нас вся выпечка свежая.

– Добрый день! – улыбнулся он ей. – У меня здесь встреча назначена…

Девушка вопросительно подняла правую бровь, по последней моде густую и широкую. Она ждала продолжения фразы, мелко кивнула пару раз, как бы говоря: ну давайте уже, не тяните.

После секундного замешательства он закончил фразу:

– С Шинкаренко Олегом.

Это прозвучало настолько глупо, и еще эта обстановка в кафе… Дэн уже хотел развернуться и уйти, но девушка разлепила ярко-вишневые полные губы, улыбнулась широко и кивнула, указывая на неприметную дверь слева от витрины. – Проходите туда, пожалуйста. Вас ожидают.

– Он что, там? – удивился Дэн.

Она улыбнулась еще шире и сказала, словно песню пропела:

– Да, Олег Натанович о вас предупредил, – и еще раз кивнула головой в сторону двери.

Дэн пожал плечами. Обычная межкомнатная деревянная дверь. Только без ручки. Он толкнул, но дверь не поддалась. Посмотрел наверх. Из-под потолка на него пялился объектив камеры. Щелкнул невидимый замок, дверь открылась вовнутрь. За ней, в свете, падающем из-за его спины, блестел лаком деревянный пол. Потянуло прохладой и ароматами корицы и мандаринов.

Дэн оглянулся на девушку, та кивнула ободряюще, и он переступил порог. Дверь за спиной медленно затворилась, движимая скрытым механизмом. Дэн оказался в небольшой темной комнатке. Сбоку стоял высокий шкаф, похожий на сейф, впереди в паре метров сквозь вертикальную узкую щель просачивался на пол луч теплого света.

– Проходи! – раздался знакомый голос.

Свет струился между двух широких темно-сиреневых портьер, свисающих с карниза на потолке. Дэн раздвинул руками тяжелую материю и вошел в большую комнату, залитую ярким светом.

Сначала он и не заметил Олега, настолько его поразила эта комната. После обшарпанной обстановки кафе она просто уничтожала входящего роскошью и размахом. В деревянном паркетном полу, надраенном так, что в него можно смотреться, как в зеркало, отражались роскошные черные люстры, отбрасывающие миллиард хрустальных бликов на затейливо гнутые стены. На одной из них висел огромный телевизор в тяжелой золотой раме, с противоположной стены истекали декадансом две среднего размера картины, чертовски хорошие, выполненные в одном стиле. Переплетенные обнаженные тела, отдающие синим, раскрытые широко рты, цветы и полукруг луны – на одной. Еще больше обнаженных синих тел на фоне пролетающего мимо звездного неба косяка рыб – на другой. Под картинами стояли пухлые красные кожаные кресла у длинного прямоугольного стола в шведском стиле. Тонкие и легкие ножки, столешница венге.

С конца стола Дэну махал рукой Олег Натанович Шинкаренко, человек, который мог достать все. На столе перед ним виднелись раскрытый белый макбук, высокий стакан с прозрачной жидкостью и стопка бумаг, накрытая, как пресс-папье, мобильным телефоном.

– Ну, иди сюда, я тебя обниму, – Олег пошел к нему навстречу. Он как будто стал еще меньше ростом, его кудрявая шевелюра была подстрижена коротко, почти под ноль. Одет он был скромно, но сразу бросалось в глаза, что вещи на нем добротные, дорогие.

Дэн задохнулся в крепких объятиях Олега. Они не дружили в школе, а теперь, после стольких лет, Дэн не знал, как себя вести. Но Олег задал тон. После пылких объятий с неизменным похлопыванием по спине он схватил Дэна за плечи и долго рассматривал, качая головой. Дэну на мгновение показалось, что он хочет поцеловать его в губы.

– Ты посмотри на себя! – прокричал Олег. – А? Каков молодец!

От него приятно пахло шерстью и терпким прямолинейным одеколоном.

– Черт, я и забыл, какой ты… – Олег покачал головой. – Знаешь, пока мы учились, я жутко боялся этих твоих разных глаз. А сейчас смотрю на тебя и думаю: это же так офигенно!

Он отпустил Дэна и жестом хозяина показал рукой на кресло. При ближайшем рассмотрении оно оказалось коротким диванчиком, как сказала бы Крис, «на полторы жопы».

– Садись, чувствуй себя как дома, – Олег снова включил путинские интонации. Не то прикалывался, не то закончилась неофициальная часть.

– Это что вообще? – Дэн развел руками.

– Нравится?

– Я просто офигел! Особенно после кафе.

Олег улыбнулся:

– Можно сказать, это мой офис. Как тебе наша Мила?

– Девушка в кафе?

Олег кивнул и подмигнул заговорщицки.

– Высший класс! – Дэн подмигнул в ответ.

– Хочешь, познакомлю?

– Нет, спасибо. Лучше скажи, как все это, – Дэн крутанул рукой в воздухе, – связано с твоей службой? Ты же вроде в органах, насколько я слышал?

– Правильно слышал. Служим Родине, а это – так, прикрытие.

Зазвонил мобильник. Гудок как у старых телефонов. Настойчивый, дребезжащий. Дэн от неожиданности вздрогнул, Олег оглянулся, но махнул на телефон рукой. Он прозвонил несколько раз и смолк.

– Ну, что там у тебя за дело?

– Нужно найти одного человека.

– Должника?

– Мать. Биологическую.

Олег присвистнул, повисла тишина, которую разорвал еще один звонок телефона. Олег метнулся к нему, выключил, бросил обратно на стопку бумаг и вернулся к столу. Сел и вздохнул:

– Вон оно что, значит.

Дэн пожал плечами:

– Сам в шоке.

– Давно узнал?

– Около месяца назад.

– Ясно. Ты вот что… – он пожевал нижнюю губу. – Уверен, что оно тебе надо?

– А как иначе?

– Ну узнаешь, и что? Что это меняет?

– Есть у меня к ней пара вопросов. Понимаешь, официальным путем ее найти просто нереально. Загс, суд, программа «Жди меня». Справки, бумажки…

– Это да, – кивнул Олег.

– Я ведь как загадал? – сказал Дэн. – Если ты не сможешь помочь, брошу все к чертям! Так что ты, Олежка, моя последняя надежда.

– Услышал тебя, – Олег улыбнулся. – Значит, от меня все зависит?

Дэн кивнул.

– А телефон мой откуда у тебя? – спросил Олег.

– Светка Серкина дала.

Олег рассмеялся и хлопнул по коленке.

– Ах, Света, Света… Ходячий комплекс с сиськами. Ничего не меняется, да, брат?

– Наверное…

– Ладно, – Олег встал и взял со стола лист бумаги и ручку. Положил перед Дэном. – Напиши здесь все, что у тебя на нее есть.

– Спасибо!

– Потом благодарить будешь. Если честно, Дэн, никому бы из нашего класса помогать не стал, а тебе вот помогу.

– Спасибо, брат!

Дэн записал данные и подвинул листок по столу.

– Ладно, – сказал Олег. – Ты уж извини, дел невпроворот. Я тебя наберу, как будет информация.

Они пожали руки, попрощались. Дэн тем же путем вернулся в кафе. Народу за столиками прибавилось. Глухо звенели кружки, гремела музыка. Девушка за витриной с выпечкой улыбнулась, он кивнул в ответ и вышел на улицу. Уже стемнело.

Часть 3

Глава 23

Дом Сарыча в Бердске спроектировал специально выписанный из Италии архитектор. Его звали Серджио, в Бердске он проходил под именем Серега. Он жил в отеле «Палиха» около года, все время, пока шло строительство и отделочные работы. Серега страшно ругался с бригадой хохлов, нанятых Сарычем, а к сдаче объекта выучился материться не хуже местных и спился.

На следующий день после того, как в дом въехал Сарыч с охраной и прислугой, пьяного в дым Серегу посадили в Толмачево на рейс домой. Он брыкался и пытался укусить быка Юру за лицо. Когда самолет скрылся в низкой осенней облачности, все вздохнули с облегчением, потому что в душе жалели несчастного талантливого архитектора и не желали ему смерти, а все к тому шло.

С тех пор прошло около года, за это время на сайте архитектора не было замечено никакой активности. Серега либо лечился от алкогольной зависимости, либо пустился во все тяжкие.

А дом получился замечательный. Большой, пронизанный пластами света. Мебель и предметы интерьера привезли из Неаполя и расставили с большим вкусом. Архитектор застрелился бы, увидев незначительные, на взгляд русского обывателя, метаморфозы, произошедшие с домом за время с его отъезда. Сарыч чувствовал себя в нем комфортно, хоть и видел, что обстановка обрусела и набралась местного колорита.

Восьмого июня Сарыч провел все утро в своей мастерской. Так он называл большой светлый зал на втором этаже с окнами во всю стену. Картина близилась к завершению.

За пуленепробиваемыми стеклами окон качали метелками молодые ели на голубом заднике неба, в воздухе, нагретом солнцем, плыл дымок мангала. Лето в этом году началось рано, плюсом к удачно прожитой зиме; Сарыч не любил морозы и все, что с ними связано.

По прошествии двадцати лет с тех пор, как он приехал сюда, не нашлось бы, пожалуй, ни одного человека, помнящего его в то время, когда он появился в Бердске. Бандитская жизнь до обидного коротка. Сарыч быстро стал своим и поднялся до самой вершины. Но кто он и откуда взялся, не знал никто. Проще и безопаснее было думать, что он свой. Но он не был своим, это всем бросалось в глаза. Сарыча боялись, и его это устраивало. Он любил страх в глазах людей. Мог быть жестоким, но понимал, что время утюгов и ручных гранатометов осталось в прошлом. Он строил бизнес-империю, легализуя бандитские деньги.

Час назад Сарыч поговорил по скайпу с китайским партнером. Они согласовали все договоренности по новой схеме, и карусель закрутилась.

Сарыч отошел от полотна на пару шагов и прищурился. Ему нравилось то, что он видел. Не Рафаэль, конечно, но было что-то особенное в этом холсте размером шестьдесят на девяносто сантиметров. Гордость, вот что он испытывал, глядя на картину.

Уборщица Настя, жилистая, некрасивая блондинка, думала по-другому. Картина не понравилась ей с первого взгляда, с того момента, как хозяин положил первые слои красной как кровь краски на холст. Утром, убираясь в комнате, она даже перекрестилась, взглянув на картину. Она просто сочилась страхом и тревогой. Настя, конечно, ничего не понимала в искусстве, возможно, это и было талантливо, но только эти чувства, страх и тревога, витали в самом воздухе дома, в котором она прилежно работала. Они давили на нее весь день, но как только она выходила за высокий коричневый забор и направлялась к автобусной остановке, ветер уносил тревогу и страх к темному лесу через широкое поле. Если бы не деньги, которые ей исправно подносили в конверте, она давно вернулась бы воспитательницей к любимым детишкам, но больная мама требовала ухода. И она терпела.

Сарыч видел ее сомнения. Он знал все, что происходит вокруг него. Но поступал и жил, соизмеряя действия только с собственной выгодой. Сарыч считал, что делает всем одолжение, держа в страхе. Это то, что им нужно, думал он, без страха люди ломаются и становятся ни на что не годными, сломанными куклами. Только страх может держать их в рамках и делать продуктивными для него и его бизнеса.

Сарыч бросил кисточку на стол к целой куче таких же, запачканных, засохших, загнутых на половине мазка, и взял из коробки новую. Выдавил белил из тюбика на кусок фанеры, служивший ему палитрой, и макнул кисть в краску. Чуть-чуть, самую малость. Тронул белым в нескольких местах и удовлетворенно кивнул. Картина была готова. Он отошел назад и в сторону, чтобы тень не падала на холст. Идеально.

Кроваво-красный прямоугольник, если расфокусировать взгляд, как прореха в белоснежном интерьере, как вызов, как дикий вопль. Словно стекающие по двери холодильника мозги. Ощущение такое, будто ты лежишь на горячей и влажной земле, уставившись в кровавую рану заката, подоткнутую, как ватой, серебристыми с розовыми краями облаками. Тянутся стрелами вверх высохшие головки одуванчиков на длинных ножках. Кажется, что и по ним течет, булькая, кровь. Густая, как замороженное варенье. По небу медленно и величаво плывет девушка в длинном серебристом платье. Шлейф, тяжелый от сырости, цепляется за холмы. Девушка как сломанная кукла. Силуэт ее лица смазан. Рот распахнут в спазме последнего вздоха.

Что подтолкнуло Сарыча взять краски и, смешивая их на фанерке, тыкать кистью в натянутый как барабан холст? Откуда брались эти образы, вызывающие смятение и ужас? Он уже не знал. Может быть, из детства, когда смотрел в небо и, представляя бесконечность, пытался не расплакаться, настолько страшился равнодушного лица вселенной? Или среди ночи, когда, слушая, как храпит за стеной пьяный отец, осознал, что однажды умрет? И, что еще хуже, умрет его мать, которая наутро лишь скользнула по нему взглядом припухших от запоя глаз. Она не заметила, не поняла, что ее сын за ночь повзрослел как за пять лет и никогда уже не будет прежним.

Может, тогда он понял: чтобы не сойти с ума от безысходности, важно всегда быть на самом краю, заглядывать в пасть огнедышащего демона, но не делать последний шаг, а лишь балансировать, отдавая этому все силы. Еще он понял, что никогда не станет уходить от реальности так, как это делали его родители. Раз ему суждено превратиться в тлен, он намерен взять от жизни все. Он не станет сломанной игрушкой, не будет мертвой хваткой цепляться за свои слабости, за нескончаемый парализующий страх. Нет. Пусть боятся его.

На столе запрыгали и задребезжали кисточки, словно палки бамбукового леса под порывом муссона. Следом полилась мелодия. Из тех, что стоят на мобильниках по умолчанию. Не отрывая взгляда от картины, Сарыч протянул руку, взял трубку и ответил коротко и резко:

– Да!

Он слушал сбивчивую речь на том конце, и выражение на его лице менялось – от расслабленного и благодушного до свирепого. Лицо Сарыча стало похоже на морду койота, почуявшего запах врага и показавшего клыки.

– Сиди в номере, – прорычал он в трубку. – Скоро будем.

Бросил телефон обратно на стол, прямо на фанерку с краской, и вышел из комнаты. Картина его больше не волновала.

***

Спа-отель «Палиха». Код красный. Прямо посреди смены пропала администратор. Поднялась по звонку постояльца в его комнату и не вернулась.

Через полчаса после того, как Лера поднялась в номер, Зина позвонила старшему администратору Саше Пермяку. Он, хоть и отдыхал сегодня, без лишних слов приехал и поднялся в номер. Саша открыл дверь дежурным электронным ключом и нос к носу столкнулся с постояльцем. Тот прихрамывал и вид имел весьма плачевный. Лицо было разбито, правый глаз заплыл. Вел он себя агрессивно, плевался, кричал что-то на армянском языке и, наконец, вытолкал Сашу в коридор. На вопрос из-за двери, где администратор Лера, Балоян ответил, что сам хотел бы это знать, и что она ушла как минимум тридцать минут назад, и что-то там еще про ее маму.

Саша Пермяк вернулся на стойку и уже собирался вызывать наряд полиции, подозревая самое страшное, когда позвонил управляющий отелем и строго-настрого приказал не лезть в злополучный номер, в полицию не звонить и вообще забыть и про инцидент, и про Леру. Вести себя так, будто ничего не случилось и человек такой у них никогда не работал.

Зина все равно набирала номер Леры, шмыгая опухшим от слез носом. Все заботы по администрированию отеля взял на себя Саша Пермяк. Вот уж по кому нельзя было сказать, что его тоже душили слезы. Он являл собой само спокойствие, разве что руки чуть подрагивали.

Все прояснилось и в то же время стало еще неопределеннее и страшнее примерно через час, когда в отель ввалились люди Сарыча, а за ними и он сам в роскошном бежевом костюме и мягких коричневых мокасинах. Сарыч и Заха без лишних слов прошли мимо стойки администратора, бросив беглый взгляд на вытянувшегося, как солдат перед генералами, Сашу Пермяка. Вызвали лифт и, не говоря ни слова, исчезли за его дверями.

Юра навис всей тушей над несчастной Зиной, изводящей вторую коробку салфеток.

– Привет! – сказал Юра. – Чего ревешь? Вон красота вся уже потекла.

– Здравствуйте, – порывисто вздыхая, ответила Зина и громко высморкалась. Подняла на секунду взгляд на Юру и закрыла ладонями лицо. Плечи ее затряслись.

– Вас понял… – Юра поманил пальцем Сашу Пермяка. Когда тот подошел, Юра смерил его долгим взглядом, от донкихотской бородки до узких носков лакированных туфель. – Ну, здорово! Че тут у вас надежурилось?

– Да вот, странная какая ситуация, – затараторил Саша, стараясь не глядеть Юре в глаза и избегая его дыхания. – Администратор у нас пропала. Поднялась к клиенту в двести пятый, и больше ее не видели. А этот… – он оглянулся к Зине, словно искал ее поддержки, но она продолжала рыдать, уткнувшись лбом в клавиатуру и закрыв голову руками, – этот… – он пощелкал пальцами, – Балоян, – наконец вспомнил он фамилию гостя, – открыл мне дверь весь побитый, и…

– Это я знаю, – перебил его Юра. – Ты мне скажи лучше, что за девочка такая? Как зовут? Где живет, с кем дружит?

– Девочка? – переспросил Саша. – Так. Зовут Лера… То есть Валерия. Фамилия – Большакова. Давно уже у нас работает…

– Это темненькая такая, в очках?

Саша кивнул.

– Которая с разными глазами?

Саша кивнул еще раз.

– Где живет?

– Тут недалеко. В Изумрудном городке.

– А точнее?

Саша задумался, наморщив лоб, потом сказал:

– Улица Красный Сокол, дом двадцать восемь, кажется. На первом этаже.

– Одна живет?

– Вроде да. У нее мать около года назад умерла. Мы еще деньги собирали на похороны.

– Понятно. Номер телефона какой?

– У нее? – спросил Саша.

– Нет, у тебя. Давай не тупи!

Саша посмотрел на Зину. Та уже не рыдала. Всхлипывала только. Он кивнул ей и сказал:

– Дай номер Леры товарищу.

– Там гудки длинные… – пропищала Зина, – она трубку не берет.

– Запиши на листочке номер, – приказал ей Юра. – А родные еще есть у нее здесь, кто знает?

– Я не знаю, – ответил Саша. – Она не из болтливых была.

– Козел ты, Пермяк! – крикнула Зина и снова зарыдала, уткнувшись в ладони.

– Эй, там! Несмеяна, – тихо, но властно сказал Юра, – хорош истерить! Номер давай запиши. Эй!

Он перегнулся через стойку и легонько потряс Зину за плечо. Та отшатнулась, но рыдать перестала. Пока она писала номер на зеленом клейком листочке, пальцы ее дрожали. Цифры получились как у первоклашки – большие и кривые.

– Так, – с казал Юра, пряча бумажку в карман треников, – как вам уже сказали, обо всем случившемся никому не говорить. Вы ничего не видели. Большакова на работу не выходила. Все ясно?

Он обвел их взглядом, от которого стало понятно: если не послушаются – будет плохо. Зина кивнула, Саша повторил шепотом, будто присягал тайной организации:

– Все ясно.

– Ты, – Юра ткнул пальцем в грудь Саше Пермяку, – найди ее личное дело с адресом, копией паспорта, короче, со всей байдой. У тебя на это пять минут, – он бросил быстрый взгляд на часы над стойкой. – Время пошло.

А в этот самый момент, этажом выше, в номере двести пять, Ашот Балоян по прозвищу Якут лихорадочно собирался. В его волосатой груди клокотали ярость и страх. Он и раньше оказывался в неприятных ситуациях, но никогда еще не попадал на такую крупную сумму. Шутка ли, девка увела бриллиантов на триста тысяч долларов! И за меньшие суммы на его памяти убивали без особых разговоров.

– Клянусь, у нее шокер был! – крикнул Балоян, защелкивая замок чемодана. – Помню только зеленую вспышку в ее руках и больше ничего… Я ее маму!

– Давай живей! – прикрикнул на него Заха. – Вонять в морге будешь.

– Зачем ругаешься, а? Скоро поедем… Зуб даю, она далеко не ушла.

– Шеф, я его точно грохну! – сказал Заха Сарычу. Тот сидел молча на краешке кресла, поджав ноги, чтобы не касаться обломков стола, и исподлобья смотрел на то, как Якут собирается.

– Успеем еще, – сказал Сарыч тихо. Почти прошептал, но Якут услышал и вприпрыжку, сильно прихрамывая, вынес из спальни чемоданчик. Правый его глаз совсем заплыл фиолетовым синяком, на всю сторону лица наползала желтизна.

Пискнул эсэмэской телефон у Захи. Он посмотрел на экран.

– У Юры все готово. Можно ехать, адрес девчонки есть.

– Поехали, – сказал Сарыч и кивнул Якуту. Тот покатил чемодан к выходу. Заха последовал за ним. Последним из номера вышел Сарыч.

***

В Бердске начинало темнеть, когда Юра вынес дверь в квартиру воровки. На шум вышел сосед, но после короткого разговора вернулся к себе и не подходил к двери до следующего утра.

Квартира была пуста. Искать алмазы в оставленной квартире могло показаться глупой затеей, но они обшарили все и, как всегда в таких случаях, вошли в раж. Сбрасывали вещи с полок, били посуду и даже уронили стеллаж с медицинскими книгами в большой комнате. Ничего не найдя, вернулись к Сарычу. Возле дома воровки оставили дежурить людей Гоблина. «Смотреть в оба, всех впускать, никого не выпускать!» Заха и Юра занялись поисками. В ближайшее время предстояло выяснить все ее связи. С кем дружит, кто ее родственники, куда могла уехать?

– Пока не найдем девчонку и алмазы, будешь жить здесь, – сказал Сарыч Якуту, когда вошли в дом. – И молись, чтобы ее нашли.

Что на такое ответишь?

– Меня не беспокоить, – сказал Сарыч и поднялся по лестнице на второй этаж. Зажег свет в мастерской и встал перед картиной. В груди его бушевал огонь, такой же неистово алый, как небо на холсте. Сарыч смотрел в нарисованное небо, с хрустом сжимая и разжимая кулаки. За стеклом окна не существовало ничего. Весь мир сконцентрировал силы здесь, в этой комнате, в груди этого человека, а он едва сдерживался. Больше всего ему хотелось уничтожить картину, всадить нож по рукоятку, разорвать и топтать ногами, как будто в ней скрывался источник неудачи. Но чем дольше он смотрел, тем спокойней становился его рассудок. Плохая энергия утекала в кровавое небо, сначала плотным мутным потоком, потом по капле, пока не ушла вся. Сарыч разжал кулаки. Ногти впились в ладони до крови.

«Ничего не может остановить меня», – подумал он, улыбнулся и вышел из мастерской.

***

Юра и Заха опросили соседей, излазили весь Бердск, но воровку не нашли. Ни на следующий день, ни в субботу. Телефон не отвечал. На работе она больше не появилась. Родственников в Бердске нет. Все ее старые связи, включая одноклассников, вели в тупик. Единственной зацепкой оставалось то, что она сдавала комнату какому-то чуваку, который больше не появился ни на квартире, ни на районе. Похоже, сбежали вместе. Но кто он? Никто не знал ни его имени, ни откуда он взялся. Все, что на него имелось, – чернявый, невысокий, вежливый. Люди Гоблина продолжали дежурить у дома, но надежда найти беглянку с каждым часом таяла.

Были у Сарыча и его банды и другие дела, жизнь продолжалась, но потерянные триста тысяч долларов, а главное, обида, что какая-то девчонка обвела его вокруг пальца, не давали покоя. Сарыч лютовал. Таким его давно не видели ни его люди, ни деловые партнеры.

Глава 24

Всю дорогу до Искитима Лера и Митя молчали. Каждый думал о своем – и в то же время об одном. То, что произошло между ними, стало чудом для него, для нее – ошибкой. Заходящее солнце коснулось, подпрыгнув, земли, и скоро мир погрузился в тягучую темноту, окрашенную вдали багряной полосой. Деревья бросались на них с обеих сторон Чуйского тракта, выхваченные фарами, как страшные монстры, но в последний момент расступались, кивая верхушками. На полдороге Леру укачало. Она прикрыла глаза, но стало только хуже. Попробовала смотреть вдаль, на различимые еще контуры облаков, не фокусируясь на мелькающих деревьях. Дорога впереди казалась бесконечной.

– Долго еще ехать? – спросила она.

– Минут двадцать.

Митя посмотрел на нее как раз в тот момент, когда они проезжали под фонарем, свет озарил ее бледное лицо, все в крошечных капельках пота.

– Тебе нехорошо? – спросил Митя.

Лера помотала головой. Показалось, только она раскроет рот – и весь ужас этого дня выплеснется на приборную доску. Задышала глубоко и шумно.

– Укачало? – ему хотелось сделать для нее все, что можно, и даже то, чего нельзя. – Хочешь, остановлюсь?

Лера снова помотала головой. Только не это. Она потерпит.

Он понял без слов. Прибавил газу и переключил передачу быстрым коротким движением. Маленькая красная машина понеслась по шоссе, как трассирующая пуля, перестраиваясь с такой скоростью и ловкостью, что опытные водители лишь качали головой, глядя им вслед. Далеко ли так уедет?

Лере стало легче. Только вязкая слюна во рту да головная боль напоминали о недавней слабости. Куда она едет? Что ее ждет? Как теперь вести себя с Митей? Вопросы бесконечной пестрой лентой крутились в ее голове, и не находилось ни одного вразумительного ответа. Еще этот подонок на обломках стола… Лера никак не могла избавиться от картинки перед глазами. Раздавленная мякоть винограда, перемешанная с кровью.

Она его убила. Пусть и нечаянно. Убила и сбежала. И что, теперь всю оставшуюся жизнь убегать? Как вообще это происходит? Люди меняют имя, делают пластические операции и уезжают в другую страну? Но куда они приходят в таких случаях, к кому обращаются? «Здравствуйте, я по объявлению в газете звоню. Да, нужно изменить имя и внешность. Сколько? Отлично, мне подходит! По какому адресу подъехать? Записала. Спасибо и до встречи!» Так? Или ей придется полжизни прятаться, как таракану под мойкой, а по ночам выбираться и зарабатывать на хлеб, надраивая полы в общественных туалетах? Последний вариант выглядел реалистичнее.

Лера вздохнула и еще раз попыталась отогнать от себя образ мертвого Якута. Безрезультатно.

– А как же твои? – в сотый раз спросила она Митю.

– Что мои?

– Ничего, что мы заявимся вот так, на ночь глядя?

Он пожал плечами:

– А какие еще варианты? – и добавил, увидев, как вытянулось лицо Леры: – Да не переживай ты так. Они у меня золотые. Была когда-нибудь в цыганском доме?

Лера помотала головой.

– Все получится. Вот увидишь, через месяц будем смеяться, вспоминая этот день.

– Это вряд ли, – прошептала Лера.

Мите нравилось говорить «мы». Он мечтал провести с Лерой всю жизнь и еще две загробные. Влюбленный человек слеп как минимум на один глаз. Митя знал, как они поступят, и ему не терпелось приступить к реализации плана. Он продумал все за эти пятнадцать минут, пока они ехали по Чуйскому тракту от Бердска к Искитиму. Их ждет долгая дорога, и он благодарил судьбу за то, что Лера рядом, всего в десяти сантиметрах, так близко, что он чувствовал ее тепло и аромат духов. Занятый мечтами, он не заметил поворота на Искитим. Только когда мимо пронеслась, вся в огоньках, вышка мобильной связи у заправки, Митя чертыхнулся и ударил по тормозам. Машина с визгом и скрипом встала. Митя сдал назад.

– Ну вот, – сказал он, выруливая влево, – почти приехали.

– Ты нас угробишь! – Лера прикусила губу, во рту расплывался металлический привкус крови. Она смотрела на пролетающие мимо бараки и загаженные обочины в свете редких фонарей. Вот место, которое она заслуживает. Не Москва, не Лондон, о которых она с детства мечтала. И уж точно не Новосибирск. Искитим – вот место, где, как ей казалось, все и закончится.

Скоро они свернули на тесную грунтовку. Из-под колес полетели мелкие камни и как пули защелкали по веткам. Загудел надсадно двигатель, залаяла где-то хрипло собака.

– Вон, смотри – наш дом, – показал рукой Митя на большой двухэтажный коттедж на фоне звездного неба.

Огоньки поплыли перед глазами, оставляя широкие золотые полосы. Лера опустила голову к коленям, глубоко вдохнула. Пыль защекотала горло, она чихнула. Со вторым ее чихом машина нырнула влево и застыла. Под капотом словно угли потрескивали. Чмокнула открываемая дверца, пряный запах полыни ворвался в салон. Выходить не хотелось. Так и сидела бы здесь, лицо в коленях, ожидая окончания дурацкой истории.

– Пойдем, – раздался голос Мити.

Щелкнул замок, скрипнули ворота.

Совсем рядом залаяла собака, похоже, в соседнем дворе. Дробно зазвенела цепь. Собака с шумом втягивала носом воздух через щель в заборе, пытаясь понять, кто приехал – свои или чужие.

Справа от ворот гаража, пристроенного к дому, открылась дверь. Из желтого теплого света, падающего на гравий дорожки, появился темный силуэт.

– Кто здесь? – раздался мужской голос с крыльца.

– Это я! – ответил Митя, закрывая ворота.

Щелкнул выключатель. Все вокруг залило ярким светом фонаря. Митин отец неодобрительно покачал головой, увидев Леру у машины, и, оставив дверь открытой, зашел в дом.

– Он со мной не разговаривает, – сказал Митя.

– Почему?

– Потом объясню. Ты тут ни при чем.

Они вошли в просторные сени и разулись. Вкусно пахло жареной картошкой и выпечкой. В желудке у Леры заурчало. Оказывается, жизнь продолжается даже тогда, когда кажется, что все кончено. Она встала у порога, не зная, что делать и куда деть руки.

– Мать, тут твой старший приехал! – крикнул отец Мити и сел у высокого деревянного стола, подозрительно напоминавшего бильярдный. Подтянул серые брюки и закинул ногу на ногу. То ли он хмурился чересчур старательно, то ли сбивали с толку его стоявшие торчком седые пышные усы, но казалось, что он сейчас хлопнет огромными ладонями по коленкам и расхохочется. Лера поежилась под его взглядом.

– Папа, это Лера.

– Здравствуйте!

– Как ты уже поняла, это мой папа, Василий.

– Очень приятно!

– Садитесь, в ногах правды нет.

– Я сейчас, – сказал Митя и скрылся, занося сумки в двухстворчатую деревянную дверь, украшенную поверху розовыми занавесками в оборочку.

Лера прижалась спиной к стене. Как бы она хотела сейчас оказаться дома! Убранство комнаты напомнило ей небольшое провинциальное кафе. Пол блестел коричневым линолеумом с квадратным греческим орнаментом. Стены до середины закрывали лакированные деревянные панели, поверх которых, на светло-коричневых обоях, лентой по всему периметру висели картины с лазурными водопадами и серебристыми горами, кололи воздух развесистые оленьи рога, рядами шли деревянные барельефы из виноградных листьев и черно-белые фотографии насупивших густые брови стариков в разнокалиберных рамках. По углам стояли высокие глиняные горшки с цветами.

Пока Лера разглядывала комнату, Василий хмуро за ней наблюдал. За дверью раздался топот, и в комнату вбежал большеголовый мальчик лет четырех или пяти. Он уставился на Леру, открыв рот, как будто увидел призрак. Сделал к ней шаг, но запнулся о съехавшие колготки и упал, вытянув вперед руки. Лера инстинктивно подалась к нему, чтобы помочь ему встать.

– Эй, Мишка! – крикнул Василий и усмехнулся: – Штаны подтяни!

Мальчик скривил рот и, проигнорировав помощь Леры, оглянулся на Василия. На долю секунды ей показалось, что из его широко раскрытого рта вот-вот раздастся крик, а из глаз брызнут слезы, но малыш встал, кряхтя и сопя носом. Уставился на Леру, покачиваясь на кривых ногах взад и вперед, и спросил:

– Ты кто?

– Я Лера, – ответила она.

– Лера – холера, – сказал Мишка и захохотал, поглядывая на Василия и как бы проверяя на нем эффект от шутки.

Василий хмыкнул в усы и спросил:

– А вы, значит, та самая хозяйка квартиры, где мой сын комнату снимает?

Лера кивнула.

– Что-то случилось? – спросил Василий.

Ответить Лера не успела. Створки двери, хлопнув, отворились, и вошел Митя, за ним пышнотелая женщина лет сорока в небесного цвета плюшевом халате.

– Мама, это Лера.

– Здравствуйте! – сказала женщина, широко улыбаясь.

– Добрый вечер!

– Я – Люба, – сказала женщина, – а это Вася, – она показала на Василия, тот шутливо поклонился, – мой муж и отец Мити. Да вы присаживайтесь! Что ж вы стоите?

– Спасибо, – сказала Лера и бочком мимо шатающегося Мишки проскочила к стулу.

Снова открылась дверь, и в комнату заглянула девушка лет пятнадцати. Она удивленно посмотрела на Леру, потом на Митю и спросила:

– Ужинать когда будем?

– Здороваться надо! – с казала Люба. – Не видишь, у нас гости.

– Здрасьте, – буркнула девушка.

– Это Верка, наша младшая, – представила Люба дочку, но та уже убежала.

– Давай зови всех! – к рикнул Василий вдогонку. – Садиться пора.

Через десять минут в гостиной началась суматоха. Как часто бывает в большой семье, младшие дети накрыли стол, порезали хлеб и разложили еду по тарелкам. Во главе сел Василий, справа от него Люба, по обеим сторонам от старшего к младшему расположились дети. Сначала старшая дочь Зара с мужем Петей, улыбчивым здоровяком с набитыми до мозолей костяшками на кулаках, потом погодки Вера и Роза, а последним сидел Мишка. Лера и Митя сели на отшибе, в самом дальнем конце стола.

Когда все наконец расселись, Василий перекрестился и начал есть. Остальные присоединились. Ели шумно, с аппетитом.

– Митя мне все рассказал, – с казала Люба через весь стол. – Вы можете пожить у нас, сколько будет нужно. Так ведь, Вася?

Василий кивнул, старательно пережевывая кусок мяса.

– Спасибо вам огромное!

Леру душили слезы. Интересно, что он ей рассказал? Она тыкала вилкой в жаркое, возила мясо по тарелке, но еда не лезла. Зато Митя уплетал за двоих, шутил и громко смеялся по любому поводу.

Огромная гора мяса с картошкой в общей миске быстро растаяла. Потом долго пили чай, деликатно переговариваясь между собой. Общая беседа не клеилась. Один за другим дети поблагодарили мать за ужин и убежали по своим делам, а Люба подсела к Лере. Посмотрела на нее как на больную, с материнской жалостью, и подмигнула ободряюще.

– Ты не грусти, – сказала тихо. – Все образуется.

Лера кивнула. Она боялась, что, если скажет хоть слово, не удержится, заревет.

– Пойдем, я тебе комнату покажу. Переоденешься с дороги, отдохнешь.

***

В тот же вечер у Мити состоялось два серьезных разговора. С матерью и с отцом, с которым не разговаривал целых два года. Старая история.

– Ой, сынок, – запричитала Люба, когда завела его в родительскую спальню и закрыла дверь на ключ, – не к добру ты эту девушку к нам привел!

– Ты о чем, мама? – удивился Митя. Он не ожидал такой реакции.

– Ты глаза-то ее видел?

– Да ну тебя! – махнул в сердцах рукой Митя. Отошел к окну и уставился в непроглядную тьму за стеклом.

Люба подошла, положила голову ему на плечо и обняла.

– Сынок, – сказала с грустью, – бес у ней сидит, ножкой покачивает. Злой бес. Беду она принесет в дом, послушай мать хотя бы.

Митя молчал.

– Ты хороший парень. Добрый с детства. Помоги ей, и пусть идет своей дорогой, – о на погладила его по спине. – Вижу я, сынок, беду она принесет. Сердце тебе разобьет, и это только малость того, что ведьма может…

– Да ну тебя, мама!

– Ой, Митюшка, одумайся, – Люба развернула его и заглянула сыну в глаза. – Прошу тебя как мать, тебя родившая и на ноги поставившая. Помоги ей только, и пусть ступает своей дорогой. Она у нее долгая. Ладно? – обняла его, вдыхая жадно запах рубахи – знакомый с детства запах сына.

– Будет тебе, мама! – он отстранился, пряча глаза. – Странно от тебя такое слышать.

– А ты прислушайся, Митенька! Или что, влюбился в ведьму?

– Ну мама! – Митя не на шутку разозлился. – Говорил тебе всегда, все это сказки цыганские. От невежества, от страха вашего.

– А ты, поди, не боишься ничего?

– Не боюсь.

– Ну и дурак! – о а отступила назад, уперла кулаки в бедра. – Давай! Иди! Смотреть на тебя не хочу.

– И пойду, – он рванул дверь, чуть не выломав замок, чертыхнулся, крутанул ключом и хлопнул дверью за собой так, что под обоями зашуршало.

Внизу ждал отец.

– Выйдем-ка, покурим, – сказал он, не глядя Мите в глаза.

Митя вздохнул и вышел во двор. За ним отец, потряхивая коробком со спичками.

Отец сел на завалинку и прикурил.

– Ты же не начал еще курить?

– Нет.

– Это правильно, – отец глубоко затянулся и выпустил облако дыма, желтоватое в свете фонаря над крыльцом, как сахарная вата.

– Погнали тебя из города? – спросил отец, рассматривая руки. – Наигрался в доктора?

– С чего ты взял?

– А зачем тогда приехал?

Отец курил неторопливо, делая размеренные долгие затяжки. Огонек сигареты сипел, трещали веточки в дешевом табаке. Время от времени отец подносил сигарету к глазам, внимательно рассматривал и стряхивал пепел в клумбу с анютиными глазками. Митя смотрел в сторону. Куда-то сквозь забор.

– Уеду завтра, – сказал он после долгой паузы.

Отец сплюнул.

– А я уж подумал, с автомастерской мне, наконец, поможешь. А что? Давай оставайся. Мне руки твои вон как нужны! – он провел ладонью по шее. – И эта твоя пусть остается. Поженим вас. Хочешь?

– Не могу, батя.

– Из-за бабы этой, да?

– Да какая же она баба?

– Все они одинаковые, сын, – отец глубоко, несколькими толчками, затянулся и прищурился. Дым попал в глаза. – А жизнь, она одна, пойми. Тут как в картах. Если правил не знаешь, играешь наудачу. А карты обычно ложатся против.

Митя молчал. Думал.

– А то смотри, тут еще одна тебя дожидается, – отец усмехнулся. – Забыл, наверное, уже любовь свою первую? До сих пор, как мимо дома идет, на цыпочки встает, в окно на втором этаже заглядывает. Эх, Митя, неправильно это, нехорошо так рвать со всем, что твое по рождению, по крови…

– Ну пап, – помотал головой Митя, – я думал, мы эту тему давно закрыли.

– Закрыли, закрыли, – отец длинно и тонко сплюнул в цветы. – Ну, так что у вас там случилось?

– Карта плохая пришла, – ответил Митя, – Лере.

– А ты чего вписываешься? Нравится, что ли, она тебе?

Митя кивнул.

Отец закашлялся.

– Бросать надо, – прохрипел, притаптывая окурок резиновой галошей. – Пошли в дом. Холодает вон как, земля еще стылая с зимы.

***

Утром следующего дня Лера бесконечно долго не могла выплыть из сна. Всю ночь она крутилась на неудобном, твердом в одном и слишком податливом в остальных местах диване. Подушка пахла застиранным потом. Среди ночи в полусне она нашла в себе силы встать на прохладный пол. В полной темноте нашла сумку, вытащила чистую майку и накрыла подушку. Только обрадовалась, что помогло, как занырнула в море без начала и конца. Ее тянуло на каменистое дно, но она отчаянно била ногами по волне скатавшейся простыни. Всплыла с первыми лучами рассвета к сероватому, в прожилках трещинок потолку и долго смотрела в него, представляя, что это реки, и погружалась в темную пучину мыслей.

Сон уходил обрывками необычных звуков и ощущений. Хрипло пропел петух. Диван взбрыкнул, когда она повернулась набок, чтобы не видеть трещин на потолке. Перед лицом замаячил деревянный крашенный коричневой краской пол. Стриженым пухом над ним колыхалась пыль. Посредине комнаты на пухлом овальном коврике лежал серый с трещиной пульт. И нигде не наблюдалось самого телевизора. Только бытовые приборы – пылесос, стиральная машинка в углу. Стопки постельного белья на низком столе. Ее поселили в бытовке. Люба шепнула вечером, провожая до комнаты:

– У нас, цыган, женщине нельзя на второй этаж. Грех. А на первом только эта и свободна. Тут на диване и располагайся.

Лера зажмурилась, пытаясь отогнать мысли. Вот бы потерять память! Снова перед глазами появился лежащий в осколках Якут. Ужас накрыл с головой тягучей волной смешанного с кровью виноградного сока. Все, что с ней происходило за последние сутки – Митина неожиданная помощь, бегство на его красном автомобильчике в цыганский дом в Искитиме, чужая неприятная застиранная наволочка, – все это лишь отсрочка приговора. Абсурдная, противоречащая логике муть. Дерганье мышц дохлой лягушки. А что дальше? Он обещал, что все будет хорошо. Но как все поправить? Лера потянулась за телефоном, чтобы узнать время, но отдернула руку и снова сунула под подушку. Забыла, что выбросила его, как будто это могло ей тогда помочь. Дура. Лучше бы просто симку выкинула.

Она тихо встала и вышла в ванную. В доме еще все спали, а солнце уже проковыряло дырочки и прорехи, чтобы залить все теплым утренним светом. Солнечные пятна двигались по сонному дому, нагревая половицы и заставляя пыль взлетать в нагретый воздух. Зачем она умывается? Какой во всем смысл? Она смотрела на свое лицо в маленьком квадратном зеркале, забрызганном зубной пастой, и не нравилась себе. Она себя презирала.

Лера еще ничего не знала о том, что Митя все продумал на два хода вперед. Он соединил свои мечты с ее бедой и на выходе получил вполне жизнеспособный план действий. При удачном стечении обстоятельств он мог дать им обоим то, чего недоставало.

***

Первое, что нужно сделать, – снять деньги со счета, на который Митя переводил все сбережения последние несколько лет. Цель была накопить достаточно, чтобы уехать в Москву снимать кино. Он, конечно, потеряет проценты, но это крошечная цена за мечту. Они уедут с Лерой в Москву или Питер, неважно. В груди у него похолодело только от одной мысли об этом.

Он представил, как они взлетают на огромном двухэтажном самолете, Лера хватает его за руку и смеется, а в иллюминаторе бурым покрывалом пролетает мимо Сибирь. Он знал о самолетах только из фильмов, но и этих знаний хватало, чтобы составить в голове подробную картину. Они выйдут из аэропорта в красивый современный город, где у всех талантливых людей сбываются мечты. На первое время им хватит его сбережений. Они снимут маленькую квартирку в пригороде и будут ездить по делам на метро, а потом он пробьется. Митя верил в свой талант. Врачом ему уже не стать, да и где-то по дороге страсть к медицине, которая двигала им с детских лет, заставив порвать с семьей, померкла перед другой страстью, которой он теперь отдавал все свободное время. Этой страстью стало кино. Он повсюду ходил с небольшой видеокамерой, да и сейчас она лежала на стуле перед кроватью, только руку протяни. Другой страстью стала Лера. Не сразу, не с первого взгляда, как пишут в романах. Поначалу она была для него лишь дочерью очередной обслуживаемой больной. От недосыпания и тревоги Лера выглядела гораздо старше своих лет, но все же была прекрасна и в ночных бдениях, когда ее мать кричала от боли, и в тихих страданиях, когда та лежала, уставившись невидящим взглядом в окно. Лера сама предложила ему остаться, когда необходимость в его присутствии отпала.

– Оставайся. Живи, – сказала она, пожав плечами.

Он дал ей деньги. Не предложи он их сам, Лера довольствовалась бы тем, что он изредка пополнял бы запасы продуктов в холодильнике. Она приютила его, когда он ушел из дома родителей и у него не было крыши над головой. Сначала Митя был просто благодарен, но со временем полюбил Леру. И вот теперь, кажется, сама судьба сближала их, несмотря на отчуждение и холод с ее стороны после внезапной близости.

Митя проснулся в радостном предвкушении дня, который изменит его жизнь.

***

– Ты теперь моя сестра? – сильно картавя, спросил Миша за завтраком у Леры.

Все за столом засмеялись. Только Лере было не до смеха. Стул под ней горел, она чувствовала себя здесь чужой. Заставила себя съесть кусочек батона с сыром и теперь мучительно ждала конца завтрака.

– Допивай свой чай, Мишка, сейчас Роза с Верой отведут тебя к бабушке, – пришла ей на помощь Люба.

Мишка похлопал измазанными руками по пузу, как по барабану, и счастливо засмеялся. Глядя на него, нельзя было не улыбнуться. Лера еле заметно кивнула Мите на выход. Он в ответ моргнул.

– Спасибо за завтрак! – Митя поднялся со стула. Отличное его настроение странным образом диссонировало с отрешенностью и замкнутостью Леры. Все в семье понимали, что-то случилось, но никто толком не знал, что именно и почему их настроение отличалось так радикально.

– Спасибо! Все очень вкусно, – сказала Лера, вставая.

– Да на здоровье, – ответила Люба, переводя взгляд с Мити на Леру и обратно. Больно видеть неразделенность любви сына, но что тут поделаешь?

– Прогуляемся? – предложил Митя.

Лера кивнула. Ей хотелось улететь одуванчиковым парашютом в небо и потеряться в высоте, лишь бы не находиться под изучающими взглядами, как под микроскопом. Мимо Митиной машины они вышли на дорогу за ворота. Повернули налево, туда, где высился поросший травой косогор. Лера шла, прижимаясь к забору, по нетронутой, высокой уже траве. Митя шел рядом по щебню. Несколько шагов они прошли в полной тишине. Наконец Лера не выдержала.

– Слушай, я правда не знаю, зачем я согласилась с тобой ехать, – она наконец смогла облачить в словесную форму то, о чем думала весь вечер, ночь и сегодняшнее утро. – Во всем произошедшем только моя вина, и мне самой за все отвечать, – она подняла руку к его лицу, останавливая готовое слететь с его губ возражение. – То, что случилось между нами, – ошибка, ты и сам это понимаешь. Прости, но я должна уехать одна. Может быть, в Красноярск, – она пожала плечами, – в Москву… Или, вон, в Питер. Ты знал, что моя мама родом из Питера?

– Нет.

– Там даже родственники остались.

– Нет, Лера, – сказал Митя, положив руку ей на плечо, – ты не понимаешь, – развернул к себе.

– Чего не понимаю? – с просила она, разглядывая крохотный цветочек на ломаной ножке под кроссовками.

– Что все неслучайно. Сейчас – тот момент, который определит всю нашу оставшуюся жизнь. Помнишь, я говорил тебе, что хочу снимать кино? Вот он, момент, чтобы двинуться к мечте. Мы можем помочь друг другу.

– Но как… Как я могу помочь тебе?

Лера оперлась плечом о забор, словно искала поддержки. Ее пугали его шальные глаза, все, что она хотела сказать, что казалось логичным и правильным, повисло в воздухе, как приближающаяся полуденная жара. Ее аргументы не работали.

– Ты уже помогла, – сказал Митя с несвойственным ему жаром. Всегда спокойный и уравновешенный, сейчас он даже покачивался на носках кедов от возбуждения. – Все, что произошло за этот год… То, что ты приютила меня в своем доме, и особенно то, что случилось вчера. Пойми, все это стало толчком, который разбудил меня. Я скопил немного денег, нам хватит на первое время. Сегодня же съезжу в банк и закрою счет, и мы уедем на машине в Омск, а оттуда улетим в Москву. Я нужен тебе, пойми!

– Но зачем ехать в Омск? – удивилась Лера.

– Потому что из Новосибирска лететь небезопасно. Они же ищут тебя повсюду. Боюсь, они и про меня уже узнали. У нас мало времени, уезжать нужно завтра. – Митя заглянул ей в глаза: – Ты согласна?

Пауза, казалось, продлилась вечность, прежде чем она наконец ответила:

– У меня тоже есть деньги. Своих тысяч пятнадцать, и еще этого… – она замялась на секунду, – около семидесяти тысяч, которые взяла в его номере. Мы должны поровну нести расходы. Так будет справедливо.

Митя выдохнул с облегчением. Она согласилась!

– И еще одно, – сказала Лера тоном, не приемлющим отказа. – Я оставила дома кое-что важное… Нужно будет за этим заехать.

– Но…

– Я без этого не уеду, – оборвала она Митю на полуслове. – Подъедем к дому. Если все тихо, я залезу через балкон. Я сотни раз так в детстве делала.

– Слишком опасно, – помотал головой Митя.

– Я знаю, но мы же рискнем, да? – Лера заглянула Мите в глаза и повторила: – Да?

Он кивнул, ведь он сделал бы для нее и больше. Гораздо больше.

– Значит, решено? – с просила Лера. Удивительно, насколько легче ей стало после их разговора, пусть все и перевернулось с ног на голову.

– Решено, – ответил Митя. – Сегодня же сниму деньги со счета, а завтра утром по дороге в Омск заедем к тебе домой.

***

Примерно в это же время в Новосибирске Дэн докрашивал потолок в кухне. К ночи квартира нагрелась так, что он крутился в кровати, как куриное мясо на вертеле для шаурмы. Встал рано и, чтобы избавиться от мыслей, занялся ремонтом. Когда на потолке остался небольшой желтоватый квадрат старой побелки, зазвонил телефон. От неожиданности Дэн чуть не свалился со стола. Звонил Олег Шинкаренко.

– Здорово, Дэн!

– Привет! – ответил Дэн сипло. Голос пропал от волнения.

– Ну как, все еще хочешь знать адрес?

– Еще бы! А ты что, уже нашел?

– Ты же знал, к кому обращаешься, – засмеялся Олег.

У Дэна не нашлось слов. Он вытер пот со лба, размазывая краску, и сел на стул. Выдавил из себя что-то невразумительное:

– Эмм…

– Алло, слышишь? – крикнул Олег. – Я сейчас тебе эсэмэской адрес скину. Надеюсь, не разочаруешься. Алло? – он подул в трубку.

– Я слышу, Олег, слышу…

– Ну давай, держись там, старичок!

– Спасибо! Даже не знаю, как тебя отблагодарить…

– Не парься, сочтемся!

– Пока!

В трубке запищали короткие гудки. Через минуту пришло сообщение. На черном фоне белыми буквами горел адрес: Бердск, ул. Красный Сокол, дом 28, кв. 78.

Дэн потянулся за джинсами, но остановился на половине движения. Задумался.

– Никуда она не денется, – наконец решил он. – Поеду завтра. Как раз суббота, выходной.

Он залез обратно на стол и с особым остервенением закрасил желтый квадрат на потолке. В душе словно сухой ветер швырял по песку шары перекати-поля. Ни радости, ни предвкушения. И снова застучали зубы.

– Подумаешь, адрес, – рассудил он. – Давали мне уже один, и что из этого вышло?

***

Красный «Дэу-Матиз» радостно взревел, обдав провожающих облаком синеватого дыма. Леру в ветровке и джинсах одной из сестер Мити было не узнать. Для еще большей маскировки она надела голубую бейсболку хоккейного клуба «Сибирь». Совсем другой человек.

– До свидания! – помахала она рукой.

Митя сдал задним ходом и резко развернул машину на грунтовке за забором. Пару раз нажал на клаксон, махнул рукой и, раскидывая камни, с треском погнал машину вперед, в Бердск.

– Не передумала заезжать на квартиру? – на всякий случай спросил Митя, когда они свернули на Чуйский тракт.

– Нет, – ответила Лера. – Включи, пожалуйста, радио.

Ей не хотелось говорить. А Митя выплескивал слова, как закипевший чайник. Он говорил и говорил под аккомпанемент музыки из трескучих колонок, но Лера не слушала. Правый висок холодило стекло, мимо пролетали просыпающиеся луга, ангары, словно слепленные второпях из мятой фольги, некрасивые серые постройки, которые она надеялась никогда больше не увидеть. Царапала ребра тревога, и в то же время накрывала с головой неожиданная тихая радость. Кошмары наяву ее больше не мучили. Она перестала раскаиваться, словно все произошло вовсе не с ней. Ей казалось, что закончилась самая неинтересная и неудачная часть ее жизни. Будущее накручивалось на колеса автомобиля, еще невозможно различить его в утреннем тумане, но, смутное, оно уже дарило надежду. Будущее – в волдырях от ожогов на ее пальцах и в письме от прадеда в рюкзаке. Оно заждалось ее на взлетной полосе омского аэропорта. Осталось сделать еще одно маленькое дело, и она сможет навсегда закрыть дверь в прошлое. Теперь Лера знала наверняка, что в ней есть сила, надо только научиться ею пользоваться.

Они въехали в Бердск в половине одиннадцатого. Слова потонули в какофонии городского шума. Субботние улицы Бердска были пыльны и многолюдны.

– Скоро подъедем, – сказал Митя.

Его глаза сканировали пространство, отмечая все необычное, выбивающееся из шаблона. Сам того не осознавая, он играл в шпионскую игру, повторяя то, что видел когда-то в кино. Втянув голову в плечи, всматривался в зеркало заднего вида. Ему везде мерещились злодеи, под каждым пиджаком он представлял спрятанные пистолеты и ножи с пластмассовыми самонаборными рукоятками, какие делают на зоне. Лере передалась его нервозность. Она тоже опустилась в кресле так, что торчали только кепка и очки.

– Не спеши, – сказала она, когда центр Бердска остался позади. Они ехали по Ленина, и скоро дома слева уступили место елям. По мере того как пейзаж становился диким, их сердца утроили обороты. Вот Ленина перешла в Красный Сокол, а Митя все отпускал и отпускал непроизвольно педаль газа, и скоро они стали ехать так медленно, что их обогнал велосипедист, неторопливо крутящий педали по тротуару.

– Ты чего, уснул? – зашипела на него Лера. – Хочешь, чтоб весь Изумрудный городок высыпал на улицу посмотреть на самый медленный автомобиль в мире?

Митя прибавил газу, и они резво подкатили к дому под номером двадцать шесть. Отсюда они могли видеть окна Леры.

– Встань тут, – приказала она.

Митя остановился напротив кирпичной пристройки с голубой вывеской. Магазин «Прибрежный». Заглушил двигатель и включил аварийку.

– С этой стороны все тихо, – прошептала Лера. У ларька с сигаретами трое подростков считали деньги, толстая бабка катила тележку, и мужик в растянутой синей майке задумчиво смотрел под капот ржавой девятки. Все как всегда. Ничего подозрительного.

Ее балкона отсюда не было видно. Мешали сосны.

– Давай подъедем поближе.

– Уверена?

– Да.

Митя проехал по обочине мимо ее дома, обычной пятиэтажной панельки, окрашенной в нежный салатовый цвет, и остановился, не доезжая нескольких метров до поворота. Они постояли минут пять, всматриваясь в окна. Все спокойно. Через дорожку от торца дома Леры горбилась грязно-розовая сталинка. В глубине, во дворах, тянулась вверх высотная панелька из восьмидесятых.

Район романтиков, где когда-то все знали друг друга. Теперь все изменилось. Сдуло с насиженных мест, словно ураганом, первых поселенцев, вместо них понаехали новые, вечно спешащие хмурые люди. Район зачах, зарос патиной мусора и окурков. Две скамейки под их окнами между четырех сосен, где любила курить по вечерам Лерина мама, стояли теперь поломанные и обгоревшие. Все ветшало, приходило в негодность. Уехать отсюда – лучшее решение, если бы только при других обстоятельствах.

Лера натянула кепку на глаза и открыла дверь.

– Пошла?

– Жди здесь, – прошептала Лера, – я быстро.

Она перешагнула мелкую грязь у обочины и двинулась прямиком по траве к дому. У сломанных скамеек Лера присела на корточки и внимательно посмотрела в окна. Солнце светило справа, отбрасывая длинные тени. Из-за угла показался толстый мужик и шаркающей походкой пошел к остановке. Отец Дуси из второго подъезда. С шорохом в паре метров впереди упал в траву дымящийся окурок. С балкона прилетел. Потянуло ароматизированным табаком.

«Неплохой бросок», – подумала Лера. Ей было плевать на чистоту газона, все здесь казалось чужим – живите как хотите… Она оглянулась. Машина возмутительным ярко-красным пятном застыла на обочине.

Оставшиеся пятнадцать метров она пробежала.

***

Митя наблюдал за каждым ее шагом с замиранием сердца. Вот Лера подпрыгнула, ловко подтянулась и перевалилась на балкон. Через несколько секунд появилась ее кепка. У нее даже хватило духу помахать рукой. Митя еще ниже спустился по креслу. Ну и девчонка! Просто огонь!

Глава 25

– Птицей долетим, – заверил Дэна пожилой дядька-таксист.

В салоне его серебристого «дэу» с заклеенным скотчем бампером тошнотворно пахло освежителем и перегретым пластиком. Дэн открыл окно и с удовольствием вдохнул прохладного еще с ночи воздуха. Замелькали дома и люди. Машина весело бежала по Новосибирску. Пирожные облаков отражались на ветровом стекле, наслаиваясь на макушку земли. Мокрый, словно после полива, асфальт радостно пел под колесами.

Всю дорогу дядька молча рулил, время от времени поглаживая костяшками левой руки ногу Дэна. Это он так переключал скорости. Ничего личного, просто машина маленькая, не отодвинуться.

Бердск показался Дэну таким же, каким он его помнил. Маленьким и застенчиво-провинциальным. Дэн приезжал сюда последний раз лет десять назад к девушке, с которой познакомился на вечеринке у друзей. Помнится, они замечательно провели время. Девушка сказала на прощание: «Звони, если не боишься расстояний». Он не позвонил. Вот и все, что связывало его с Бердском. Хотя… Дэн вспомнил молодую супружескую пару из Бердска, с которой месяц назад летел из Москвы. Еще одно совпадение.

– Вон он, твой дом, – показал таксист на зеленую пятиэтажку за высокими соснами.

– Остановите здесь, пожалуйста.

– Как скажешь, – таксист зарулил на обочину возле небольшого кирпичного магазинчика. – Платить не надо. Само с карточки спишется.

– Я знаю.

Дэн прошел по размокшей дорожке во двор. В тени было прохладно, ветер играл с пылью и мелким мусором. Здесь все еще светили фонари, сливая бесполезный свет на бетон дороги. В остальном – типичный российский двор с ядовито-желтой пластмассовой горкой посредине, скамейками, утыканными сигаретными ожогами, и цветниками, в которых медленно распадались раскисшие от дождей мягкие игрушки.

У первого же подъезда он изучил табличку с номерами квартир и разобрался, в каком подъезде искать нужную. Выходило, в пятом из шести. На первом этаже. Ему всегда казалось, что на первых этажах живут маргиналы.

Серебристый «Лэнд-Крузер-Прадо» сразу бросился ему в глаза. Он выглядел здесь как слон в огороде соседской дачи. Особенно комично смотрелись припаркованные рядом старые «Жигули», по всем признакам служившие домом для бомжей. Шины сдуты и пожеваны, вместо стекол – гофрированный картон.

Стекло крузака опустилось. Из тонированной темноты на Дэна с подозрением глянул водитель, мужик лет сорока, с бритой головой и кривым шрамом на правой щеке. Из-за его плеча выглядывал пацан с крепко приклеенной имбецильной улыбочкой на лице. В салоне громко звучал рэп.

«Бандиты какие-то, – подумал Дэн, нисколько не удивившись, – тот еще райончик».

Он свернул к подъезду по растрескавшейся бетонной дорожке мимо скамейки без спинки, а подозрительные мужики все сверлили его спину взглядами. На двери в подъезд не было домофона, внутри отчаянно воняло кошками. Дэн поднялся по лестнице. Под ногами прошлогодними палыми листьями зашуршали рекламные листовки. На лестничной площадке первого этажа Дэн свернул в правый тамбур. Первая квартира слева – его. На ней пластиковый номерок под золото. Две цифры – семь и четыре.

***

Лера выглянула из-за перил балкона и помахала Мите рукой. Ей хотелось уколоть, разозлить его: «Тоже мне, защитник выискался, – с неожиданным раздражением подумала она. – Прямо раздувается от важности».

Стараясь сильно не высовываться, Лера вгляделась через стекло внутрь квартиры. Прислушалась. Внутри все тихо. Теперь надо вспомнить юность. С силой толкнуть форточку чуть в сторону и вперед. Есть! Язычок ручки, закрывающей форточку, крутанулся вниз. Хорошее раньше машинное масло делали, до сих пор без скрипа работает. Форточка подалась вперед и с треском открылась.

Лера заглянула в комнату, посмотрела по сторонам. Все так же тихо. Сунула в форточку левую ногу, сев на подоконник, как на коня. Чертыхнулась, зацепившись кепкой. Под ногой что-то хрустнуло. Мамина любимая ваза из тонкого гнутого стекла. Весь пол в осколках. Значит, они уже здесь были. А еще бумага, вилки, земля сухими комочками, битая посуда… Лера представила, как бандиты ходят по ее дому, круша все, что попадется под руку. Забилось быстро сердце. Только бы не нашли!

В ее комнате тоже бедлам. Мамин портрет на полу. Родные глаза в паутинках разбитого стекла. Рядом ночнушка крохотным серым комочком. Порванная бретелька – как протянутая рука на полу. Затаив дыхание, Лера подкралась к стеллажу с книгами и заглянула на самый верх. Выдохнула с облегчением. Есть! Легкий изгиб черного матового фарфора, широкое основание. Погладила шершавую поверхность – руки никогда не забудут это ощущение. Под крышкой выдавлен цветочный орнамент.

– Здравствуй, мама, – прошептала Лера.

***

Обычная дверь, обтянутая дерматином шоколадного цвета. Номер семьдесят четыре. Семь и четыре. Красивые цифры. Семь плюс четыре равно одиннадцать. Две единицы. Барабанные палочки. Один плюс один – два. Два означает равновесие, симметрию. У людей по два глаза, по две руки и ноги. Для создания новой жизни тоже нужны двое. Крутое число. Этой игре с цифрами его научила Крис. Она все просчитывала, как маньячка.

С лестницы донесся шорох. Кошки, наверное. Дэн с шумом выдохнул и нажал на кнопку звонка. Ничего не произошло.

«Не нажал, что ли?» – подумал Дэн. Вдавил кнопку еще раз, сильнее. Ничего, только щелкнула пластмасса под пальцем. Ни мелодии, ни трезвона, ни шагов внутри. Он занес кулак, чтобы постучать, но заметил под ногами щепки и древесную труху. Еще расколотый дверной косяк. Там, где ручка замка. И тонкую щель. Прислушался. Что-то глухо звякнуло внутри или ему послышалось?

Дэн толкнул дверь, и она отворилась, глухо стукнувшись на излете о стену. Свет из-за его спины ложился на резиновый коврик и на покрытый коричневым линолеумом пол. Повсюду валялись разбросанные тапочки, шарфы, обрывки газет, словно он зашел в приют для бомжей. Только бомжатником здесь не пахло. Скорее, наоборот. Будто разбили флакон с духами. Приятный пряный аромат пропитал все. Дэн перешагнул через порог.

– Есть кто?

Справа светило окно кухни. Битая посуда устилала пол, винтовочными стволами торчали ножки сваленных набок табуреток. Дэн пошел по коридору прямо. Под ногами хрустело, хоть он и старался не наступать на осколки. Впереди раздался тихий скрип. Дэн замер. Только сейчас он заметил, как сильно взмок.

– Кто здесь? – спросил он в темноту и сделал шаг.

***

Гоблин проводил взглядом парня с длинными волосами и огляделся по сторонам. За пушку можно не хвататься. Все тихо, чувак пришел один. Гоблин еще раз глянул в зеркало заднего вида. Оттуда на него вылупился лысый мужик с кривым страшным шрамом через всю щеку, от глаза до шеи. Оспинами изрытое лицо, оттянутый вниз правый глаз с блестящим красным веком. Жуть. К такой роже никогда не привыкнуть, хоть сто лет с ней проживи. Не зря пацаны Гоблином кличут.

И этот рядом немногим лучше. Дерганый Толик, открыв рот, смотрел в сторону подъезда. Натуральный дебил с вечно грязными и спутанными, почти белыми волосами. Та еще парочка.

– Видел фраера? – спросил Гоблин.

– Ну, – ответил Дерганый Толик, – пидор какой-то.

– Давай-ка сбегай, глянь, в какую квартиру пошел.

Два раза повторять не пришлось. Толик хорошо запомнил последний урок, что преподал ему Гоблин, вернее, Вован (он не любил, когда его называли Гоблином), в прошлом году. Огреб Толик тогда по полной. Так что он без лишних слов вывалился из крузака и поковылял к подъезду.

Гоблин смотрел, как тот загребает правой ногой по бетону, и надеялся, что парень с патлами – их клиент. Квадратить жопу вот так, без дела – худшее занятие в субботу. Другое дело заварушку устроить или с бабами в сауне зажечь.

У скамейки Дерганый Толик запнулся и чуть не упал. Оглянулся, сверкнув шальными глазами. Гоблин вздохнул. Послал же бог бойца!

Дерганый Толик переболел в детстве полиомиелитом, с тех пор его потрясывало. Правда, бегал он шустро.

Перед стеклом джипа, тяжело взмахнув крыльями, пролетела ворона. Гоблин вздрогнул. Он не любил птиц, особенно больших. Они внушали ему ужас, как некоторым змеи и скорпионы. Если многие боялись бывать в доме у Сарыча потому, что никогда не знали, что выкинет босс, Гоблин не любил бывать там из-за хищной птицы, которая жила в специально построенном для нее домике. Сарыч завел себе сарыча – Гоблин долго не мог понять прикола, пока не увидел по телику передачу про хищных птиц и не решил для себя, что сарыч – самая мерзкая из птиц.

Из подъезда показался Толик. Еще не добежав, крикнул:

– Наш клиент! В семьдесят четвертую зашел!

– Запрыгивай!

Гоблина снабдили четкой инструкцией: всех, кто придет или будет крутиться около квартиры, хватать, но обязательно позвонить Захе, правой руке Сарыча. Заха был записан в мобильнике на быстром наборе, на кнопке 5. После мамы, жены и пары шлюх.

– Заха? На квартире клиент нарисовался! Понял. Ждем. Да, да, ясно… Если выйдет – возьмем. Ага, всех впускать, никого не… Ладно! – Гоблин дал отбой: – Урод!

Посидел секунду, кривя и без того страшное лицо. Завел машину. «Крузер» вздрогнул и затрясся приятной успокаивающей дрожью.

– Что сказал Заха? – спросил Дерганый Толик, заглядывая в лицо.

– Будут через пять минут.

Ну, кажись, понеслась. Гоблин любил, когда кончики пальцев жалило электричеством. Так всегда, когда намечалась заварушка или женщина смотрела на него как красавица на чудовище в конце сказки. При мысли о женщинах в его груди стало жарко. Гоблин рывком включил передачу и с ревом тронулся с места. Огромный крузак спрыгнул с газона, как кит из океана, разбрызгивая траву и черную влажную землю на асфальт и скамейки. Пронесся несколько метров, отделяющих его от подъезда, и замер в полуметре от двери.

– Уф! – в ыдохнул Дерганый Толик и сказал, заикаясь: – М не показалось, ты хочешь прям по лестнице въехать!

Еще и заикается, придурок.

Джип встал в кармане перед подъездом, как винная пробка в опрокинутой кефирной бутылке: место пройти еще осталось, но только бочком и аккуратно. Не забалуешь.

***

– Кто здесь? – спросил Дэн, делая шаг в темноту.

Нога ступила во что-то мягкое и скользкое, вроде шифонового платка, и поехала вперед. Дэн потерял равновесие, ухнул вниз, больно растягивая пах, и тут же что-то тяжелое вылетело на него из темноты.

Удар чиркнул по голове, с хлопком рассыпался по плечам и застучал дробно по полу. Не поскользнись он, пришлось бы точно в лоб. Последнее, что почувствовал Дэн, перед тем, как мир преобразился, – покалывание в руках и раскаленный обруч боли внутри головы.

Пространство вокруг получило объем и одновременно стало плоским и схематичным, как в компьютерной игре. Свет ослепил глаза. Он был таким ярким, что, казалось, проникал даже сквозь одежду. Воздух загустел, как силикон, стал вязким и принял его тело, поддержав в падении. Время замедлилось, как и движения того, кто секунду назад нанес удар.

Тело Дэна замерло и продолжило падение, но так медленно, что до встречи с замусоренным полом он успел бы достать сигарету, прикурить и сделать несколько неторопливых затяжек. Дэн падал и видел всю квартиру в малейших подробностях. Взгляд его проникал даже за обои. Стены перестали быть препятствием. Он смотрел сразу в нескольких направлениях и думал о тысяче вещей одновременно. Странно, но это его не удивило.

Дэн все вспомнил. Он узнал решетку, все эти линии, мелко вибрирующие, пронзающие пространство и ускользающие вдаль, в бесконечность, во все стороны, куда ни кинь взгляд. Он знал: это и есть то, на чем держится мир. Дэн словно очутился в детском кошмаре, который всегда считал дурным сном, внезапно обретшим черты реальности. Он видел свои руки, раскинутые при падении, они тоже изменились. Ладони раздались в стороны, пальцы потянулись вперед, обрастая узловатыми суставами и мышцами, как у грузчика, годами таскающего тяжести, или механика, закручивающего болты пальцами из лени тянуться за ключом. Он увидел капли крови, зависшие перед глазами, как в невесомости. Это была его кровь.

Он слышал, снова и снова, как с треском бьется о его лоб ваза из толстого белого фарфора с розами, нарисованными смелой и свободной кистью художника. Он вдыхал запах пыли изнутри этой вазы и улавливал сотни букетов, что стояли в ней когда-то. Пахло так, словно всю квартиру засыпали свежими цветами.

Он видел и девушку, которая спряталась за углом. Заметил угасающее свечение ее движений, застывшие руки над головой. Глаза ее за темными линзами очков в круглой металлической оправе свирепо блестели. Широко разинутый рот застыл в беззвучном крике. От девушки фиолетовыми толчками исходило отчаяние.

Разве можно жалеть того, кто хочет твоей смерти? Выходит, можно. Девушка выглядела молодо и привлекательно, невзирая на гримасу, исказившую лицо. У нее были тонкие пальцы пианистки и облупленный фиолетовый лак на крепких длинных ногтях. Из-под кепки выбивался локон. «Она ударила меня от безысходности», – понял Дэн, качнулся на сетке, которая держала его тело, и подался вперед. В нем рождалась сила, какой он еще не испытывал. Дэн знал, что может изменить обычный порядок вещей, воздействуя на эту энергетическую решетку и на линии, из которых она составлена. Он мог, например, качнуть весь дом, так, чтобы люди посыпались из него, как карандаши из пенала. Но он не хотел.

Вместо этого Дэн сбил девушку с ног. Просто дернул из-под ее ног мерцающую зеленую линию, как ковровую дорожку, и она рухнула на спину. Пока она падала, медленно, как лист каштана в осеннем парке, Дэн осмотрелся. Комната с балконом выходила на дорогу, по которой его привез таксист. Шторы были глухо задернуты, в комнате темно. Но он все равно видел сквозь них сломанную скамейку среди елей, дорогу и припаркованную на ней красную машину, потом лес, за ним Обь, казахские степи, Каспийское море и окутанную нежной дымкой Африку. Даль манила, но он вернулся. Внимательно оглядел незнакомку в бейсболке. Спина ее уже коснулась пола, выражение лица изменилось. Губы сжались в тонкую линию, показывая внутреннее напряжение.

– Кто ты? – спросил Дэн. Голос его прозвучал, как пароходный гудок. В окне задребезжали стекла.

А потом глаза ослепила вспышка голубого света, который исходил из груди девушки. Дэн заслонил рукой лицо, до того нестерпимо ярким был этот свет. Воздух в комнате сжался в одну точку, а потом расширился с громким хлопком, словно разорвалась граната.

Дэна отбросило назад, и он, ломая шкаф, влетел спиной в кирпичную стену, сжигая несколько слоев старых обоев. Злой как черт, он отшвырнул в стороны обломки шкафа и замер. Девушка стояла прямо над ним, окруженная голубоватым сиянием. Волосы ее были распущены, лицо, искаженное злобой, ужасно и в то же время прекрасно. Она медленно занесла над ним кулак. Вокруг него пульсировало голубое сияние, напоминающее огонь из газовой конфорки.

Дэн не чувствовал страха, только удивление, и, наверное, это придало ему сил. Едва дыхание вернулось, он схватился за вертикальную нежно-голубую линию, исчезающую дугой где-то за сгустком звезд в бесконечности, и взлетел, раскидывая труху, оставшуюся от платяного шкафа.

Одной рукой он блокировал удар девушки, а другой вцепился ей в горло. Они покатились, и ему удалось прижать ее всем телом к полу. Теперь глаза ее смотрели на него снизу.

Дэну показалось, что он смотрится в зеркало. Один глаз голубой, другой карий. Точная копия его, только черты лица тоньше, нежнее. Пальцы разжались сами собой. Он ослабил хватку, и девушка воспользовалась заминкой. Извернулась, как кошка, и дернула штору. Ткань со звоном оторвалась от карниза, солнце расплавленным металлом брызнуло в квартиру, освещая все обычным земным светом, и наваждение исчезло. Пропали и линии, и решетка, пронизывающая мир.

– Кто ты? – спросил Дэн, хотя и так знал ответ.

– Слезь… – прохрипела она, – слезь с меня, придурок!

Дэн знал, что девушка ему не навредит. Встал, оттолкнувшись руками от пола. Его качнуло, он стукнулся плечом о стену. В голове словно перфоратором долбили. Боль началась уколом за правым ухом, скоро весь мозг пульсировал одной оголенной раной. Он скользнул спиной по стене и сел на пол рядом с девушкой. Вокруг медленно оседала пыль.

«Дальше что?» – подумал он. Мысли ворочались неохотно, будто в голову налили клея.

– Я Дэн, – голос его прозвучал неожиданно громко и глухо. – А ты?

– Лера…

– Что вообще происходит?

– Я лежу, – пробормотала Лера.

– Вижу. И что?

– Ты же не от Сарыча? – с просила Лера, повернув к нему лицо.

– Кто это?

– Так, отморозок один местный.

– Это он тут все вверх дном перевернул?

– Ага, его люди, – Лера со стоном поднялась, выглянула в окно и села на единственный уцелевший стул. Стянула волосы в хвостик, подняла с пола бейсболку, надела козырьком назад. – Ты-то чего здесь потерял, Дэн?

– Мать свою ищу.

– Здесь? – удивилась Лера. – В моем доме?

– Да уж, – Дэн усмехнулся. Помолчал, кусая губы. – Фамилия Большакова тебе знакома? Дарья Михайловна… Знаешь ее?

Сухо шурша, отвалилась полоска обоев со стены у разбитого шкафа. Дэн вздрогнул.

– Знаю, – ответила Лера.

– Ну, и где она?

– Опоздал ты, – сказала Лера, – умерла она. Год уже как.

– Блин… – только и смог сказать Дэн.

На одном из балконов сверху закурлыкали голуби. Луч солнца из-за оторванной шторы бил Дэну прямо в лицо, словно его допрашивали. Он отодвинулся в тень. Если бы не девчонка, он дал бы сейчас волю чувствам. Точно разревелся бы. Потому что сколько можно-то?

– Слушай, – с просил он, – у тебя тоже голова раскалывается?

– Пипец как!

– Значит, и ты это видела?

– Что видела?

– Линии эти, решетку… свет странный, – Дэн с трудом подбирал слова, чтобы описать то, что происходило несколько минут назад. – Ты тоже там была? Ну… в этом состоянии?

Лера не ответила. Она пялилась мимо него в стену.

– Ясно… – Дэн потрогал голову. На пальцах осталась кровь. – Слушай, – с казал он, вставая, – выходит, ты ее дочь? Дарьи Михайловны… ну, то есть… моей биологической матери?

– С чего ты взял?

– У тебя глаза разные, как и у меня. Даже за темными очками заметно.

– Наблюдательный какой, – хмыкнула Лера. – Это не от солнца очки, хамелеоны. У меня близорукость, с детства ношу. Сигареты есть?

– Не курю, – ответил Дэн.

– Жаль, – сказала она. – Сейчас бы в самый раз покурить…

Дэн смотрел на вновь обретенную сестру, не зная, как к этому относиться. Особой радости он не испытывал. Правды про иголку он теперь никогда не узнает. Биологическая мать мертва, в глаза посмотреть некому. И что дальше?

– Ты на кой черт меня вазой шарахнула?

– Думала, ты из этих…

– Из тех, которые в джипе у подъезда сидят?

Лера вскочила со стула.

– А кто там?

Дэн пожал плечами. Они стояли друг напротив друга. Он на голову выше ее. Оправа очков блеснула, ослепила на миг. Дэн прищурился.

– Двое отморозков каких-то… Пялились так, будто я им миллион должен.

– Черт! – прошептала Лера.

– Слушай, – с просил Дэн. – Т ы сознательно в это состояние входишь или само собой получается?

– Тихо! – Лера на цыпочках подошла к коридору и прислушалась. – Слышишь?

– Что?

– Кто-то по лестнице поднимается.

***

За рулем «гелендвагена», как и всегда, когда требовалась скорость и надежность, сидел Юра. Они ехали так быстро, как только позволял их маленький город. Несколько раз Заха орал матом и давил обеими ногами в несуществующие тормоза, но Юра ловко уходил от столкновений. Заха ничего не предъявлял Юре. Он был пристегнут и готов ко всему. Держался за ручку над окном и хмуро вглядывался в дорогу. Даже музыку не включил, что уже само по себе было событием. Домчались до дома воровки за рекордное время. Пугая голубей, взлетающих в воздух с треском, как петарды, проехали по двору и с визгом тормознули у «Ленд-Крузера» Гоблина. Бампер в бампер. Выскочили из машины как бойцы спецназа. Слаженно и четко. Каждый знал: в таких случаях каждая секунда может стоить жизни.

Гоблин и Дерганый Толик ждали у входа.

– Клиент не выходил? – спросил Заха.

– Нет еще, – покачал головой Гоблин. – Все тихо.

– Добро, – сказал Заха. – Мы с Юрой пошли внутрь. Прикрывайте, пацаны, если что.

Гоблин сплюнул под ноги, Дерганый Толик кивнул.

Юра и Заха вошли в подъезд. Стараясь производить как можно меньше шума, они поднялись по лестнице. У двери Заха достал Макарова и кивнул Юре. Тот ударом ноги распахнул дверь и отступил в сторону. Заха нырнул в прохладную темноту.

***

Лера на цыпочках подошла к двери в коридор и прислушалась.

– Надо валить, – прошептала она, и в ту же секунду грохнула входная дверь.

Дальше все происходило как во сне, когда сумма происходящего не втискивается в отведенное для сцены время.

– Балкон! – крикнула Лера, толкая Дэна обеими руками. Сама кинулась в угол и, пока Дэн распахивал балконную дверь, подняла что-то с пола. В прихожей послышался топот ботинок.

– Прыгай! – крикнула Лера.

Там, внизу, на ярко-зеленой, будто подкрашенной траве, белели окурки. Рукой подать. Земля плотная и жирная. Черная, как мокрый уголь. Дэн перекинул ногу через перила и оглянулся. Время снова застыло, позволяя ему разглядеть лицо сестры в деталях. Правый глаз голубой, левый карий. Блеснули стекла очков. Дэн разжал руки. Лицо Леры стремительно отдалилось, последовал мягкий толчок о землю. Правая нога поехала в сторону по грязи, но он удержался.

– Держи! – Лера кинула ему небольшую черную вазу. Он схватил ее и недоуменно уставился, пытаясь понять, что это. Дошло, чуть не выронил. Урна с прахом!

– Машина! – раздался вопль сверху. – Сзади!

Дэн обернулся. По дорожке мимо двух елей неслась к дому маленькая красная машина. Он взглянул наверх и увидел подошву кроссовки. Синяя елочка с прилипшей розовой жвачкой на пятке. Выше – надпись «Сибирь» на бейсболке. И над всем – облако, зацепившееся за край крыши.

Между облаком и кепкой появились две крепкие мужские руки. Схватили Леру за плечи и втянули обратно на балкон. Она только и успела, что дернуть ногами, как лягушка, выуживаемая аистом из болота.

Сзади загудел автомобильный гудок, и что-то мягко ткнулось под коленки, как собака, которая хочет поиграть. Дэн от неожиданности чуть не выронил урну. Прижал к груди и оглянулся. С водительской стороны вылезла кудрявая голова. Открылась дверь, и из машины вывалился, поскользнувшись на траве, чернявый парнишка. Он что-то крикнул, показывая рукой на балкон.

В груди у Дэна расплылось горячее пятно, и закололо миллионом иголочек руки. Часть его сознания взлетела вверх, не давая опомниться неторопливому мозгу, и соприкоснулась в наэлектризованном воздухе с чем-то до боли знакомым и в то же время новым. Это было странное чувство. Как если бы он обнял родного человека, которого сто лет не видел, с закрытыми глазами, не зная, кто это.

Дэн смотрел в комнату глазами Леры. Теперь это не удивляло. Они стали единым целым. Он увидел перед собой двух человек, одного здорового, другого поменьше, а потом наверху грохнуло, будто лопнул огромный воздушный шар, и Дэн от неожиданности присел. В окне сверкнула зеленая вспышка, с грохотом вылетело тысячами осколков стекло. Парнишка из машины отскочил назад. Связь с Лерой оборвалась. Дэн больше не чувствовал ничего, кроме горячих лучей света на лице.

Через секунду на балкон, пошатываясь, вышла Лера. От ее одежды валил пар. Или это дым? Что случилось с ее лицом? Мимо проскочил парнишка из красной машины. Дэн шагнул за ним. Они встали под балкон и подхватили Леру, свалившуюся на них, как куль с мукой.

– В машину! – крикнул парнишка.

Оно и коню понятно, что нужно делать ноги, и как можно скорее. Чего орать-то?

– Ты – назад! – приказал парнишка. Ему явно нравилось командовать.

Они посадили Леру на переднее сиденье, при этом парень все оттеснял Дэна плечом. Да ради бога! Он ей муж, что ли? Парнишка пристегнул Леру, и, прежде чем дверь захлопнулась, Дэн понял, что не так у Леры с лицом. У нее напрочь отсутствовали брови и ресницы.

Живее!

Дэн плюхнулся назад, с трудом уминая колени в спинку кресла.

Все произошло как в крутом боевике. Через пару секунд они с воем сдали назад по дорожке. Вот тут-то и нарисовался черт, что сторожил у подъезда. Только был он не в крузаке, а в черном, блестящем, как навороченная игрушка, «гелендвагене». За лобовым стеклом с отражениями облаков хмурилось уродливое лицо со шрамом.

– Гони! – заорал Дэн. – Это Сарыч!

Он крепко прижал к груди урну, словно от того, насколько сильно он на нее давит, зависело, уйдут ли они от погони.

Парнишка за рулем резко выкрутил руль и так сильно топнул в педаль газа, будто хотел дыру в полу пробить. Их крутануло, и Дэн чуть не вынес урной стекло слева от себя. Влетел со всей дури плечом в дверь. Мимо зелено-синей вспышкой мелькнул дом, а вместе с ним елки и трава. Салон наполнился вонью жженой резины, а потом Дэн боднул лбом кресло впереди. Это они рванули вперед. Кто бы мог подумать, что в этой крошечной машинке может быть столько прыти! Дэн обернулся. «Гелендваген» всей своей хищной мордой с блестящим кенгурятником и неуместно большим мерседесовским шильдиком завис над ними.

Глава 26

– Эй, Вован! – позвал Дерганый Толик. – Смотри! – уткнулся в стекло носом. Под ним расплылось круглое запотевшее пятно. Толик выдыхал – оно увеличивалось, набегало на стекло, как море на песок, и опять стремилось к носу, уменьшаясь.

– Ну чего?

– Юра ключи в машине оставил.

– Ясень пень, оставил, – ответил Гоблин, широко зевая. – Он же не дебил, как ты. Случись чего, как мы выезжать будем?

– А-а-а, понятно, – протянул Толик и разогнулся. Запотевшее пятно исчезло.

Гоблин подошел к двери подъезда, сунул внутрь голову и прислушался. В темноте его лысина поблескивала.

– Че там? – спросил Дерганый Толик.

– Кошками воняет.

– У нас в подъезде тоже. А кошек отродясь не водилось. Загадка…

– А себя нюхал?

– Че?

– Через плечо! Где они так долго? Давай поднимись, глянь там, что и как. Не нарывайся только!

Дерганый Толик растянул рот в улыбке. Всегда рад лишний раз доказать, что он не калека. Его эго бежало далеко впереди скрюченных болезнью ног. Сделал лицо как у Рэмбо (обхохочешься!) и поковылял к подъезду, как огромная человекообразная креветка.

***

Вам кажется, что жить трудно. Мучаетесь. Да вы и не жили-то толком, и трудностей не видели. И все равно ноете. Жалуетесь на здоровье, на отсутствие денег, на вороватую власть.

Жалуются здоровенные лбы, роняя слезы в пивные стаканы, жалуются миловидные красотки своим статусным подругам, заливая слезами айфон последней модели, жалуются крепкие еще старики в очереди к терапевту в районной поликлинике. В этом жалобном тягучем хоре чей угодно здравый голос потонет.

Дерганый Толик не унывал. Он знал цену жизни, не раз свешивая покалеченные ноги с ее края. Он прошел через боль, страдания и отчаяние и не нуждался в жалости. Прохожие прятали глаза, увидев его, никто не догадывался, что этот сломанный парень – самый счастливый человек на свете. С детства он видел десятки таких же скрюченных, никому не нужных, лелеющих вонючие пролежни, скулящих в собственном дерьме. В больницах, медицинских центрах, санаториях – в езде, куда таскала его мать, смертельно уставшая и от сына, и от его болезни. Эти никому не нужные люди зачем-то цеплялись за свои никчемные жизни.

Не о таком будущем мечтал Толя, пережеванный и выплюнутый полиомиелитом (почему я, мама?). Он не хотел заживо гнить в четырех стенах, оклеенными веселенькими обоями безысходности. Заставил себя перешагнуть через лень и боль. Он делал все, что говорили врачи, и даже больше, и к подростковому возрасту смог ходить без посторонней помощи. Просто чудо. Дерганый Толик знал о боли все и мог бы написать о ней толстенную книгу, но мечтал о другом. Он хотел телочек и денег, и как-то вышло, что он попал в поле зрения одного из бригадиров Сарыча, курировавшего их район. Для большинства – огородное пугало, но зато с характером и волей (а это замечали все), он смог за пару лет закрепиться в ближайшем кругу Сарыча. Да, времена изменились. А как иначе, если один из людей Лемеха – негр, приехавший из Африки транзитом через Италию? Отличный пацан, кстати. И вот, пожалуйста, Дерганый Толик.

Дерганый Толик заслужил свое право подниматься по воняющей кошками лестнице. Он являлся частью организации и выполнял важную миссию. Но даже он, перехитривший смерть и победивший инвалидность, которая грозила ему креслом-каталкой и прочими ужасами, типа пролежней, жидкости в легких, здорово испугался, когда стены подъезда содрогнулись, как от взрыва.

Меньше всего он хотел сдохнуть сейчас, на этом заплеванном бетоне. Но внутренний голос шепнул с издевкой: обделался? Слабо тебе, инвалид несчастный? Обычно это срабатывало. Он мог терпеть и игнорировать унижения от посторонних людей, но, когда сам брал себя на слабо, бросая вызов, отговорок быть не могло. Надо подняться и узнать, что происходит. Там внизу ждет Гоблин, его напарник. Да что там – сам Сарыч ждет информацию.

Дерганый Толик открыл глаза (и когда успел зажмуриться?) и сделал шаг вперед к настежь раскрытой двери квартиры номер семьдесят четыре. Зашел внутрь.

– Эй! – крикнул в полумрак квартиры.

Пахло как в копировальном цехе, где Толик работал после окончания школы. Проходя по коридору, он услышал впереди шорох и стоны. Раздался кашель и голос Юры. Что-то неразборчивое, несвязное. Толик забежал в комнату. После полумрака подъезда и коридора свет, бьющий из окна прожектором, ослеплял. Среди кучи обломков мебели, одежды и битой посуды на грязном полу лежали Юра и Заха, один на спине, другой на животе. Юра прохрипел, тыча рукой в окно:

– Уходят!

Толик выскочил на балкон, метнув тело резким угловатым движением, как орангутанг в джунглях. Внизу двое сажали в красную «Дэу-Матиз» девушку. Один из них – тот самый, с длинными волосами. С него все и началось. Толик достал телефон, набрал номер Гоблина и заорал в трубку:

– Они за домом!

Проскочил мимо Юры и Захи, кубарем скатился по лестнице вниз. Не успел. Гоблин уже уехал.

***

«Гелендваген» всем весом, авторитетом и хищной мордой с блестящим кенгурятником и неуместно большим мерседесовским шильдиком на решетке радиатора завис над ними, как вертолет. Еще и затарахтел, как огромная швейная машинка.

Когда он сигналил, Лера чуть не подпрыгивала. Кому хочешь страшно будет. Дэн пригляделся к преследователю, стараясь особо не маячить над сиденьем. Один в салоне. Крутит сосредоточенно руль, беззвучно шевеля губами. Вот гелик взревел и прыгнул вперед, едва не задев их бампером. Дэн пожалел, что он на заднем сиденье. Показалось, еще мгновение, и им конец. Урод за рулем завоет по-волчьи и поддаст газу. Др-р-р! Колеса пробуксуют по капоту, корпус их машинки лопнет, брызнув осколками стекла и краски. А ему снесет голову! Куда бы пристроить урну, чтобы не разбить? И завернуть не во что, и засунуть некуда. Дэн положил урну на колени. Крикнул:

– Эй, там, впереди!

И глазом не моргнули. Один сосредоточенно крутит баранку и переключается, как пилот формулы один, другая спустилась вниз по креслу, уткнувшись коленками в торпедо. Ни жива ни мертва.

– Эй, чувак! – позвал Дэн водителя.

– Его Митя зовут, – не поворачиваясь, сказала Лера глухим голосом.

– Эй, Митек! – Дэн подался вперед. – Ты быстрее можешь, брат? Там сзади джип, если не в курсе.

– Вижу…

– Это хорошо, а то я уж подумал, что не заметил.

– Ничего, сейчас оторвемся!

Он газанул, машинка взвыла и подкатила к едущему впереди «Форду-Мондео» так стремительно, что Дэн зажмурился. Буквально за несколько сантиметров до бампера Митя рванул руль влево, и они перестроились, с ревом рванули вперед и снова перестроились, но уже вправо. Гелик отстал, но ненадолго.

Они понеслись по Красному Соколу к центру. Сзади с глухим треском напирал «гелендваген». Машина вильнула в сторону. Дэна качнуло, а Лера ахнула. Совсем не так Дэну представлялся сегодняшний день.

***

– Юра, ты живой? – голос не слушался. Получилось тихо и неразборчиво. Заха пошевелил ногами, через боль покрутил головой. Вроде все работает, ничего не сломано. А девчонка, похоже, и вправду шокером их вырубила, про это и Якут говорил. Зря они его тогда не послушали. Не валялись бы сейчас, как дохлые рыбы.

– Юрок?!

Заха со стоном повернул голову и присмотрелся, с трудом концентрируясь сквозь пелену в глазах. Три полоски, синяя замша. Метрах в полутора от него лежала кроссовка. Все, что осталось от Юры? Попробовал поднять голову, не смог. Тело ломило так, будто по нему каток проехал.

Со стороны кроссовки раздался скрипучий кашель.

– Юра?! – обрадовался Заха. – Ты как?

– Жив, вроде… – раздался тихий голос. – Что случилось?

– Похоже, шокером каким-то она нас долбанула.

– Наверное… Сам как?

Заха пошевелил с хрустом пальцами ног.

– Не очень. Но вроде бы ничего не сломано.

– Та же фигня…

Кроссовка шевельнулась, упала набок и исчезла из поля зрения.

– Встаешь? – спросил Заха.

– Угу, – ответил Юра, отдуваясь. – Не валяться же тут.

***

– Вот уроды! – прорычал Гоблин.

Машина не слушалась. Он словно в уазик пересел. Ветер со свистом обтекал квадратную морду. На кочках салон скрипел, машину подкидывало. «Гелендваген» рыскал по трассе, и Гоблин несколько раз чудом избежал столкновения.

– Ничего… Я скину вас с дороги! – прорычал Гоблин.

Эти, в своей игрушечной «дэу», словно издевались над его неповоротливостью. Машина порхала между рядов как мотылек, изящно и молниеносно.

Раздался звонок. Гоблин ругнулся, вытащил телефон из штанов и ответил коротко, словно выстрелил в трубку:

– Да!

Звонил Заха. Упустили воровку, теперь богу молятся, чтобы он сделал их работу. Козлы!

– Иду за ними, – сказал Гоблин. – Где? – хотел ответить в рифму, но удержался. – Мимо вокзала проехали.

Вот не козел ли этот Заха? Ты, браток, говорит, давай там уже, действуй. Девку надо живой взять, с остальными решай, говорит, по обстановке. Сразу не могли сучку взять? А он теперь рули в этом поганом «гелендвагене», который вот-вот перевернется на спину, как навозный жук.

«Потому что ни хрена не слушается руля машина!»

– Ладно, ладно… Сейчас проедем центр, станет посвободнее. Тогда скину их с дороги. Сами как? Нормально? Живы? И Юра? Удивительно… Все, не могу больше базарить, – дал отбой и рванул вперед со страшным ревом к ужасу других участников дорожного движения.

***

Центр Бердска остался позади. Они неслись на огромной скорости по пригороду. «Гелендваген» висел сзади. Это нервировало. А Леру от быстрой езды и нависшей расплаты снова замутило. Она уставилась в колени и видела боковым зрением Митину руку, словно отлитую из темного золота, и удивлялась его умению точно и быстро переключать скорости, бросать тело в сторону движения, в очередной раз уходя от столкновения.

Как же мало она о нем знает! Тот, сзади, перестал вякать. Лера слышала его дыхание, ощущала запах. Не знала, как к нему относиться. Нестерпимо жгло ощущение, что она своими действиями, всей незаметной глупой жизнью шла к этому дню, к их встрече. Но не знала, не могла предполагать, что из этого выйдет. Теперь жизнь висела на волоске, чудеса и синий огонь в руках не имели значения, да она и не умела этим даром пользоваться. Остался только животный ужас. Содержимое желудка настойчиво просилось наружу, и все, что она могла сейчас делать, – только дышать и смотреть на разводы серой грязи на джинсах.

***

Митя старался не думать. Руки и тело его, а главным образом – мозг, работали на автомате. Он замечал просвет между машинами и бросал туда автомобиль, в надежде, что тяжелый «гелендваген» не успеет, ткнется тупым носом в движущую сталь, опрокинется, взорвется и сгорит на обочине, уткнувшись в березу. Но тот не отставал, словно привязанный невидимым тросом.

А Митя стал частью машины. Образовались новые связи, понимание, чувства. Его переполнял восторг от того, как он может контролировать движения. В то же время он видел, как напугана и сломлена Лера, и это его убивало. Неужели он не сможет ее защитить? Переключая скорости, Митя бросал быстрый взгляд на ее руки на коленях. Эти нежные полупрозрачные вены, трогательные ямки, линии, легкий трепет. Руки ее напоминали птичьи лапки, напряженные, испуганные. И вся она комочком съежилась на переднем сиденье, как замерзший воробей.

«Потерпи, – подумал он. – Я вытащу тебя из этой передряги».

***

Желтым вытянутым пятном промелькнул справа кирпич торгового центра.

– Куда едем? – спросила Лера, не поднимая головы.

– Хочу оторваться от него в Искитиме, – ответил Митя.

Машина дернулась влево. Лера застонала.

– Ты как? – спросил Митя.

– Тошнит…

– Потерпи немного.

«Как будто меня здесь нет, – с досадой подумал Дэн. – Интересно, он ей кто? Муж? Колец на пальцах не заметно. Зато напряжения между ними – хоть отбавляй!» Дэн поправил урну между ног и спросил:

– Можете в двух словах объяснить, что происходит?

Митя бросил на него быстрый взгляд через зеркало заднего вида. Лера промолчала.

– Аллё! Впереди! Вы что там, оглохли?

– Кто все-таки этот парень? – спросил Митя у Леры.

– Говорит, мой брат, – ответила она. – Зовут Дэн.

– Можно просто Денис Николаевич, – с казал Дэн. – Эй, Митек, а ты кем ей приходишься?

– Другом, – ответила за него Лера, и в ту же секунду машину сотряс удар.

Что-то хрустнуло, засвистели тормоза. Дэна бросило в сторону. Дорога впереди изогнулась под углом влево, ряд деревьев послушно последовал за ней. Плоские здания вдали обрели объем, по ним скользнул свет, делая их выпуклыми, как в 3D-кино. Митя с криком выкрутил руль, из-за пассажирского кресла вынырнула голова Леры в ореоле развевающихся волос. Она тоже кричала.

Машина задрожала и со скрипом накренилась. Внизу засвистело. Сиденье под Дэном вздыбилось, скидывая его влево. В одно мгновение перестали работать законы физики. Урна воспарила над коленями. Боковым зрением Дэн уловил движение черной тени справа. «Гелендваген»! Перед тем как машина встала на два колеса, он успел прижать левой рукой урну к животу и схватился правой за ручку двери. В окне промелькнуло пушистое облако, похожее на пончик. Они ехали на двух колесах!

Дэн задержал дыхание, как будто, если выдохнет, это толкнет машину еще дальше, и она перевернется. Он увидел, как Митя наклонился вправо. Машина вильнула, с воем буквально в сантиметрах слева от них пронесся огромный грузовик, подтолкнув их жаркой волной. Дэн подтянулся и одновременно оттолкнулся ногами от двери. Завоняло жженой резиной. Машину качнуло вправо. Еще немного. В животе защекотало, и на секунду в салоне стало тихо.

Наступил эквилибриум, хрупкое состояние невесомости.

Затем они ухнули вниз. С жутким грохотом колеса встретились с асфальтом. Затрещал, прогибаясь, металл, машину повело вправо и закрутило по дороге. Мимо пролетела бордовая «девятка». Они чудом не задели ее крылом. Разминулись буквально в миллиметрах с чужой визжащей сталью.

Их машина на секунду встала на полотне дороги. Митя переключил скорость, двигатель взвыл, как самолет на взлете, и они рванули с места, разгоняясь с жутким скрипом.

– Все целы? – крикнул Митя.

Ответом ему последовал смех Леры. Она смеялась взахлеб, всхлипывая и икая. Это была идеальная истерика.

– Тише, тише, – сказал Митя, – все хорошо. Эй, там, сзади! В порядке?

– Головой приложился, – ответил Дэн, опуская ноги на пол. Поискал глазами гелик. А Лера все хохотала. Следом засмеялся Митя, за ним Дэн.

– Вы хоть пристегнуты, – сквозь смех сказал Дэн, – а меня тут как Стрелку в ракете мотануло!

Все чуть не подавились от смеха.

– Мы что, оторвались? – спросил Дэн.

– Похоже на то, – ответил Митя. – Я его не вижу.

– Я тоже, – сказал Дэн.

Лера махнула рукой. Спинка сиденья мелко тряслась от ее смеха.

– Дальше что? – спросил Дэн.

– Скоро свернем, – ответил Митя. – Еще километров пять по Чуйскому тракту.

– А потом?

– Заедем в Искитим к моим, отсидимся там. А завтра мы с Лерой…

Но он не успел договорить. В соседнем ряду появился «гелендваген».

– Черт, черт, черт! – заорал Митя. Топнул по педали газа, и машина рванула вперед. К обычному реву мотора добавился противный скрежет. Еще громко позвякивало снизу, и в салоне стало отчетливо пахнуть бензином.

– Дотянем? – спросил Дэн.

– А куда деваться? – ответил Митя сквозь зубы.

На этот раз он не пропустил поворот. Колеса заскрипели, мимо пронеслась заправка, чахлые кусты по обе стороны дороги. Впереди замаячили двухэтажные синие домики. Преследователь не ожидал, что они повернут так резко, проскочил мимо. Дэн видел, как он разворачивается.

Митя достал мобильник и набрал номер.

– Алло! Дадо! – закричал в трубку. – Ворота открой, мы едем! Да, и гараж тоже! Потом объясню! Да, скоро! – сбросил звонок и сунул трубу в карман.

– Мы же его прямо к твоему дому приведем! – к рикнула Лера.

– Оторвемся…

И они оторвались. Сначала проскочили на желтый сигнал светофора, а гелик обиженно заскрипел шинами перед огромным бензовозом, гаркнувшим на него, как директор на провинившегося ученика.

Летели по узеньким улочкам, разбрызгивая мутные лужи и пробуксовывая в жирной коричневой грязи. Вывернули, ломая ветви слишком близко посаженных деревьев, на неприметную узкую улочку. Их занесло, и они чуть не заглохли, но все же проскочили.

– Вон отец! – крикнул Митя, указывая на человека у дороги. Тот махнул рукой. Заглянул внутрь салона, когда они проезжали мимо. Удивленно посмотрел на Дэна. Митя заехал в гараж. Заглушил двигатель, выскочил из машины и бросился закрывать ворота.

– Уходи, дадо! – крикнул отцу. – В дом! И пусть никто не выходит!

Василий покачал головой. В его втянутой шее читалось порицание и гнев. Дэн помог Мите закрыть ворота гаража. Вдвоем они потянули железную дверь. Едва звякнули засовы, на улице раздался глухой треск мотора.

– Тихо! – прошептал Митя, стирая пот со лба. Треск гелика пронесся мимо. От остывающей машины Мити воняло бензином и горелыми тормозными дисками. Она накренилась влево, под капотом что-то щелкало, потихоньку затихая.

Лера обессиленно опустилась на табуретку у верстака, заваленного запчастями, ключами и проводами.

– Ну и денек! – пробурчал Дэн.

– Тише, – прошептал Митя.

Глава 27

Гоблин в ярости врезал обеими руками по рулю. Он упустил их!

Проехал по улочке в одну сторону до конца, въехал на пригорок и огляделся. Ничего. Вернулся в начальную точку. Он был игрок и сейчас поставил бы все на кон. Они не уехали дальше этой улицы.

– Мамой клянусь, – прошептал он, заглядывая за проплывающие мимо заборы.

Странное место, дикое. Роскошные особняки соседствовали здесь с убогими лачугами. Повсюду мусор, поваленные заборы, ржавые остовы автомобилей и раскатанная шинами грязь.

Встретился взглядом с толстой бабой, лузгающей семечки на крыльце. Она проводила его равнодушным взглядом и что-то крикнула в открытую дверь. Вышел бородатый мужик без рубахи. На шее у него висел здоровенный золотой крест.

Цыгане. Их только не хватало.

Справа показался внушительный забор с человеческий рост. Кирпичи песочного цвета, забрызганные до середины темной, как высохшая кровь, грязью. Над забором торчали башенки дома с цветными витражами. За богатым участком последовал пустырь с обмазанной глиной, покосившейся лачугой. Голый куст, куча песка возле входа. В грязи копошатся дети.

В начале улицы время и вовсе словно замерло в позапрошлом веке. Появись из-за кустов подвода с сеном и мужичком, поигрывающим вожжами, Гоблин не удивился бы.

Проплыл мимо большой двухэтажный дом с пристроенным гаражом, машины на четыре. Похоже на брошенный автосервис. Шторы на окнах плотно задернуты.

Солнце застыло в зените. Жарко. К крепкому запаху разнотравья назойливо примешивалась вонь солярки и нагретого дерева.

Гоблин вышел из машины и, взбежав по молодой траве пригорка, посмотрел по сторонам. Все ясно. Беглецы в одном из тех трех домов, что ближе к середине улицы. Им хватило бы времени доехать только туда.

Гоблин вернулся в машину, развернулся неторопливо и заехал по чавкающей глине на сухой островок у дороги. Отсюда просматривалась вся улица. Достал сотовый. На экране длинным списком пестрели пропущенные вызовы, которые он не услышал в пылу погони. Открыл дверь, впуская в салон пахнущий свежескошенной травой воздух. Сплюнул густо в траву у переднего колеса. Прокашлялся и набрал номер.

– Эй, Вован! – обрадовался ему Заха. – Ну, чего там у тебя?

***

– Ты что творишь? – заорала мать на Митю, плотно закрыв дверь. Как только представился момент, утащила его чуть не за шиворот в одну из дальних комнат.

– Чего? – ошалело спросил Митя.

– Чего?! – передразнила она дурным голосом. – Ты зачем ее опять в дом привел?

– Пришлось вернуться, мама, – сказал он. – Мы завтра уедем…

– Ты что, идиот? – крикнула фальцетом мать, обрызгав его лицо слюной. Вдалеке глухо заплакал Мишка. – Я тебе что сказала про эту ведьму разноглазую? Так ты еще одного беса в дом привел!

– Он ее брат!

– Да мне плевать, чей он брат! Пусть хоть самого Путина брат. Ты за дураков нас держишь? – она ткнула костяшками пальцев ему в грудь. – Умный слишком, да? Доктором или кем ты там стал и плюешь на наши обычаи? Ты же цыган, а ведешь себя как последний тупой гаджо!

– Мама! – Митя поймал ее руки и прижал к груди. – Мама, клянусь, завтра мы уедем, и ты их никогда не увидишь! – Он заглянул ей в глаза, но она крутила головой, отводила взгляд, шипела, как змея.

– Пусть сейчас уходят! – она вырвала руки и уперла в бока. – Отец отвезет их до остановки, и чтобы ноги их в моем доме не было!

Митя опустился на колени. Мать отшатнулась, прислонилась к двери.

– Ты что? А ну, встань!

– Мама, прошу! – тихо сказал Митя. – За нами гнались. Опасные люди, бандиты из Бердска. Они, возможно, еще там, за забором. Если выйдем сейчас, убьют. Да и семья в стороне не останется, уж поверь!

– Как знала, что беду эта ведьма приведет, – запричитала мать. Размашисто перекрестилась и осенила сына. – Вставай, сынок! – подала руку.

– Не встану, пока не позволишь им переждать у нас дома, – сказал он. – Клянусь, рано утром уедем. Надо отсидеться, подождать…

– О господи! Далась тебе эта девка!

– Я люблю ее!

Мать шагнула к нему, прижала его голову к себе. Погладила, как маленького, сказала что-то ласковое по-цыгански. Одинокими льдинками в реке ее речи прозвенели русские слова.

***

– И что мы скажем? – спросил Юра.

Заха не ответил. Он сосредоточенно крутил баранку «Лэнд-Крузера» и кряхтел, разминая шею. Ехал, не разбирая дороги. Чужую машину не жалко.

– Сарыч нас убьет!

– Ну чего ты разнылся как баба! Молись, чтобы Гоблин их догнал.

– Позвони ему!

– Сто раз уже набирал… Не берет, что толку?

Заха свернул с трассы. Под колесами зашелестела гравийка. В ослепительных лучах солнца показался дом Сарыча, большой и блестящий, как дворец из сказки.

Зазвонил телефон. Заха притормозил у обочины. Достал мобильник и ухмыльнулся, подмигнув Юре. Шепнул:

– Гоблин!

– Эй, Вован! – проорал в трубку. – Ну, чего там у тебя?

Слушал, сдвинув косматые брови и постукивая пальцами по кожаной оплетке руля.

– Так… Понял. Сиди там. Мы сейчас к Сарычу едем. Все решим.

Бросил сотовый в лоток между сиденьями.

– Что он сказал? – Юре так не терпелось узнать, что он елозил по креслу, словно угли дымились в штанах.

– А девчонка-то фартовая! – присвистнул Заха.

– Да не тяни ты!

– Он в Искитиме, в цыганском районе у болота.

– Так он их не догнал?

Заха щелкнул языком и помотал головой.

– В том-то и дело… Чуть-чуть не успел. Они спрятались в одном из домов, а Гоблин их там пасет.

У ворот Заха коротко посигналил. Двери бесшумно раскрылись внутрь.

– Все равно косяк… – Юра тяжело вздохнул. – Можно я в машине останусь?

– Очкуешь, Юрок? – засмеялся Заха. Смех его прозвучал как полуплач, как шум мотора на последнем издыхании.

– Очкую, – признался Юра.

Заха усмехнулся и ткнул его в плечо кулаком:

– Пошли!

Они вошли в дом. Сарыч их ждал, чуть не с кулаками набросился. Якут отложил в сторону модный журнал и уставился на разворачивающуюся перед ним сцену. Устроился поудобнее на диванчике.

– Вы где пропадаете? – заорал Сарыч.

Юра спрятался за тощим Захой, как медведь за осиной. Выглядывал и шумно дышал носом, насупив брови. Заха – красавчик. Не стушевался. Он единственный из всех командиров и рядовых бойцов мог выдержать взгляд Сарыча. Рассказал все по порядку. Спокойно, обстоятельно, аргументированно.

– У нее шокер был, – вставил свои пять копеек Юра.

– А я вас предупреждал, – сказал Якут, заложив ногу на ногу. – Меня она так же вырубила. Думали, Якут придумывает. Пха!

– Заткнись ты! – крикнул Заха.

Якут обиженно уставился в журнал. Морда опухшая, глаза-щелочки. Один в один – Роки после чемпионского боя.

Сарыч прошелся по вестибюлю, словно считая шаги. Плюхнулся на стул у большого стола. Постучал по стеклу костяшками, потянул за ворот рубашки.

– Значит, цыгане… – сказал тихо.

Грохнул ладонью по стеклу со всей силы и заорал:

– Снова эти чертовы цыгане!

Весь лоск, вся напыщенная аристократичность слетела с него, как шелуха с ореха. Лицо побагровело. Он орал и стучал кулаками по стеклу, словно проверяя его на прочность:

– Вся зараза в этом городе от них! Теперь еще и это! Ну все, моему терпению пришел конец!

Сарыч выскочил из-за стола, откинув в сторону стул, и в два огромных шага подскочил к Захе.

– Значит, воровка эта работает на цыган, – прошипел ему в лицо, словно обвиняя. – Давно они к моим делам присматриваются. И момент выбрали какой, а? – он потряс кулаками перед лицом Захи. – В моем же отеле работала! И этот олух еще, – он махнул кулаком в сторону дивана, – распустил свои грабли! Уничтожу! – глаза Сарыча метали молнии, рот искривился.

Якут прикрылся журналом, делая вид, что увлечен чтением.

***

Все собрались в зале. Часы на стене показывали половину пятого, а Дэн не мог оторвать взгляда от телевизора. Он давно его не смотрел, и все приемы, придуманные телевизионщиками, чтобы удержать зрителей у экрана, теперь работали против него. Вся эта круговерть цветов на экране, лихие перебивки и чересчур громкая реклама просто лишили его воли. Дэн знал, что рано или поздно ему придется поговорить с Лерой, но он оттягивал этот разговор, сам не зная почему.

Они сидели на небольшом плюшевом диванчике. Рядом лежала урна. Дэн так и не расставался с ней, хоть и не смог бы ответить, зачем она ему и почему он с ней таскается. Слева от него сидела с невозможно прямой спиной Лера, справа развалился, отчаянно делая вид, что ничего не происходит, Митя.

Остальные расположились у стола, который только на первый взгляд напоминал бильярдный стол, накрытый большим листом фанеры и скатертью. На второй и на последующие взгляды это и был бильярдный стол. Дэн не отказался бы покатать шары, чтобы скинуть напряжение, но спрашивать казалось неудобным.

Отец хмуро косился на Митю, порываясь что-то сказать, но каждый новый поворот в программе захватывал его внимание, или он только делал вид, что увлечен. Воздух искрил от напряжения. И только Мишка, не доросший еще до понимания семейных коллизий, возил по ковру пластмассовым ярко-желтым грузовиком и тарахтел губами, разбрызгивая слюни. Он единственный не следил за экраном и смотрел на него, только когда начиналась реклама. Тогда он подпевал сто раз слышанным рекламным песенкам гнусаво и фальшиво, но с чувством.

Где-то снаружи в черной машине сидел страшный человек с изуродованным лицом. Или нет? Дэн подозревал, что он все еще там, хоть они с Митей и не заметили ничего, когда осмотрели окрестности из окна на втором этаже. Притаился, наверное, как лис в кустах у курятника. Включил радио, наслаждается сигаретой. На сиденье рядом поблескивает сталью пистолет. Воображение рисовало картины одну чернее другой.

Мать Мити ушла на кухню готовить ужин. Мишка и его машинка последовали за ней.

– Батя! – позвал Митя. – Надо поговорить.

– Выйдем, покурим?

– Нет, на улицу нельзя.

– Ну, пошли тогда на второй этаж.

Они вышли, одинаково сутулясь.

Дэн отлепился от экрана телевизора, взглянул на Леру. Без дурацкой бейсболки и ветровки она выглядела как принцесса из сказки. Ну, или, учитывая отсутствие бровей и ресниц, как прекрасная инопланетянка. Лера сидела на краешке дивана. Вся ровная и прямая. Спина, бедра, колени, ступни на коврике. Смотрела сквозь телевизор, мысли ее были явно не здесь. Вот только где? И какая она? Дэн провел с новообретенной сестрой уже несколько часов, но так ничего и не узнал про нее толком. Знал только, что они близняшки. Но не чувствовал ничего, только усталость и опустошение. И все-таки надо было поговорить.

– Лера? – позвал он тихо.

– Что? – она ответила, не повернув к нему головы.

– Расскажи про маму.

Она пожала плечами, и все углы разом сломались. Спина скруглилась, голова опустилась на грудь.

– Что тебе рассказать? – спросила Лера, по-прежнему не глядя в его сторону. Голос ее дрогнул, даже за грохотом телевизора Дэн это заметил.

– Не знаю, – он пожал плечами, – что-нибудь.

Лера посмотрела на него долгим изучающим взглядом и рассказала все, что знала. Она и смеялась тихо, и плакала, потом замолкала, всматриваясь в облик матери, мерцающий перед ней в комнате, похожей на дешевое сельское кафе.

– Вот так Митя стал жить в моей квартире, – закончила она свой рассказ.

Они помолчали, глядя на экран телевизора.

– У меня в голове иголка, – сказал Дэн.

– Что?!

– Я приехал, чтобы найти биологическую мать. Хотел посмотреть ей в глаза и спросить, почему она хотела убить меня.

– О чем ты?

Дэн рассказал свою историю. А потом Лера наклонилась и прошептала ему в ухо:

– Знаешь, она не убить тебя хотела, а защитить.

– С чего ты взяла?

– Я это только что поняла, – Лера улыбнулась. – И ты можешь. Надо просто прислушаться. Все ответы здесь, – постучала по груди.

Дэн махнул рукой:

– Фигня какая-то!

– Пойми, мама не любила свой дар. Уж не знаю, почему и что там случилось. Отрицала, не хотела ничего общего с этим иметь. Поэтому и уехала из Питера, сбежав от семьи и от силы, живущей в ней. А когда родились мы, она запаниковала. Понимаешь? Она увидела силу в нас. То, от чего она бежала, настигло ее здесь, – Лера снова наклонилась к Дэну. – Иголкой она не убить тебя хотела, а нейтрализовать силу. Выходит, не получилось… Иначе бы она не разлучила нас, не такой она человек! Уж я-то знаю. Ну же, Дэн! Разве ты не почувствовал этого?

– Что я должен был почувствовать?

– Когда мы вместе, наши возможности усиливаются. Я с детства замечала это в себе. Зачатки силы. Только не знала, что это, боялась. Видела это в маме, но она молчала, не хотела говорить. А я никогда не знала наверняка. И как пользоваться этой самой силой – тоже. Но с тех пор, как появился ты, знаю. Все изменилось. Теперь это легко.

– Не нужна мне эта твоя сила! – крикнул Дэн.

Все в комнате обернулись на них, он сделал вид, что увлечен передачей, и сказал тихо:

– Я просто хочу жить. Писать музыку и играть ее людям. Хочу жить нормальной жизнью. Я не герой, пойми! И у меня уже есть мать, и она во мне сейчас нуждается. А я завис тут с вами!

Лера покачала головой и прошептала:

– Как же ты на нее похож…

***

Осенью Мишке исполнится пять. Они говорят, он скоро пойдет в школу. Но Мишка не хотел в школу. Он вообще никуда не хотел. Ни в школу, ни на улицу, ни в гости, ни в кино. Все, что ему было нужно в жизни, находилось в этом доме. Родители, игрушки, разобранные машины в гараже, остро и волнующе пахнущие бензином и маслом. Он любил внешний мир, белый зимой и зеленый летом, только из окна этого дома.

Мишка надеялся, что вся его жизнь пройдет здесь. Когда вырастет, будет работать с отцом в автомастерской, и в этот дом придет жить его невеста. Такая же красивая, как Митина девушка. А пока он мог играть машинками, губами искусно изображая звук мотора, а когда без сил валился на пол и засыпал, ему снилось, что он катает по комнатам большую красную пожарную машину. Мишка улыбался во сне.

Когда мама ушла готовить ужин, в зале повисла тревожная тишина. Только диктор орал в телевизоре. Скука смертная, как взрослые ее терпят? Мишка покатил машинку за мамой, боднул головой дверь. Мамины ноги сверкнули и исчезли в кухне. Она даже не догадывалась, как сильно стучит пятками по полу, когда ходит. По этим звукам он ее всегда узнавал.

В этот раз Мишка не поехал за ней, свернул направо, посигналил возле лестницы на второй этаж и заехал задом в прачечную. Объехал, изобразив визг тормозов, сумку на полу. Заехал под кровать, представив, что наступила ночь и он едет через лес с зажженными фарами. Прижался щекой к прохладному полу, колкому от крошек, зевнул долго и мучительно. Уснул.

***

Отец пыхтел как паровоз, поднимаясь по лестнице.

«Курить бы ему бросить, – с досадой подумал Митя. – Молодой, всего-то сорок пять, а уже старик стариком».

Они прошли по коридору с семейными фотографиями на стенах. В первой комнате направо когда-то жил он. Сейчас там старшая сестра с мужем. На следующей двери слева был приколот бутон искусственного пиона. Отец вошел туда, Митя за ним. Окна выходили на участок. Несколько грядок было отведено под зелень, остальное утопало в сорняках. Повсюду огромными грибами валялись автомобильные воздушные фильтры, у забора ржавел остов уазика. За домами поблескивало болото. Отец открыл раму окна и сел боком на подоконник. Митя прислонился к стене рядом. Сигаретный дым красиво закрутился в воздухе и унесся вверх.

– Ну? – спросил отец.

– Дашь мне свою машину на завтра?

Отец даже поперхнулся дымом.

– А что с твоей не так? – спросил, откашлявшись.

– Не могу на нее положиться, разболталась вся. А нам до Омска ехать…

– И дальше что? – спросил отец.

– Мы с Лерой полетим в Москву, я буду там фильмы снимать.

– С машиной что?

– Машину в Омске оставлю. Помнишь, мы ездили на автомобильный рынок? Там припаркуюсь, возле кафе. Пусть Петя потом заберет. Вернет тебе, а мою «дэу» может себе забрать.

– Ничего себе ты гроссмейстер! – присвистнул отец. – Все уже, значит, решил?

– Я подумал, так всем будет хорошо, – сказал Митя.

– Ну, тогда пусть Петька и едет с тобой до Омска. Вот вернется завтра от своих – и езжайте. Довезет вас до аэропорта, на самолет посадит и обратно вернется. Логично?

– А ведь это отличная идея!

– Знаешь, Митька, – с казал отец, щелчком отправляя окурок в сторону уазика, – мне не нравится, как ты живешь. Я не поддержал твоего увлечения медициной. Теперь ты второй год вон с видеокамерой носишься, медицина побоку. Заявляешься с девушкой… не нашей, – отец повернулся к Мите, прищурился оценивающе. – Но яйца у тебя есть. В этом ты весь в меня, сын. Прешь напролом, не спрашивая и не сомневаясь. Делаешь то, что считаешь правильным. Не знаю, к чему это тебя приведет. Но мешать не буду, смысла не вижу. Мать только пожалей, тяжело ей… А сейчас иди. Утром решим.

– Спасибо, батя!

***

Когда из кармана раздался звонок телефона, Дэн чуть язык не прикусил. Не ожидал. Звонили из Москвы.

– Здорово, Дэн! – заорал Лёха. – Есть новости!

Как всегда, он с первых же слов брал быка за рога.

– Тише ты! – Дэн встал с дивана и вышел в коридор. Лера проводила его долгим взглядом. – Ну, что там у тебя?

– Новости – супер! Когда там ближайший рейс? – затараторил Лёха. – Ты срочно нужен в Москве!

Дэн тихо засмеялся и не смог остановиться. Все представилось ему теперь в совершенно другом свете.

– Ты чего, под кайфом там, что ли?

Дэн умудрился выдавить сквозь смех:

– Нет. Прости… Не до этого сейчас…

– Что значит – не до этого? Ну ты даешь! Ржет еще! Помнишь, я про продюсера говорил?

– Ну…

– Он в восторге от нашей записи! Прикинь! Будем альбом писать!

– Послушай, – с казал Дэн, немного успокоившись, – я правда не знаю, когда смогу приехать. И смогу ли вообще… Ты там сам все разруливай.

– Как это? – опешил Лёха.

– Можешь пользоваться материалом. Понял?

– Нет, не понял.

Дэн прижался спиной к стене и скатился вниз. Выпрямил ноги и закрыл глаза.

– Я у тебя одну вещь хотел спросить.

– Ну… Спрашивай.

– Скажи честно, ты спал с Крис?

– Что?!

– Да ладно, я не злюсь уже. Я все знаю, мне просто важно это от тебя услышать.

Дэн представил, как на том конце провода Лёха мучительно думает, что делать. Как кусает губы. Дэну стало его жаль.

– Ладно, проехали, – сказал он. – По поводу продюсера – отличная новость, старик! Поздравляю!

– Нет, я так я не понял, ты приедешь или нет? – спросил Лёха.

– Я тебе еще позвоню. Пока, – Дэн нажал отбой и долго сидел в коридоре, слушая тихие торопливые гудки.

Глава 28

Юра спешил в Искитим. Тело ломило так, будто его впятером месили. В глазах хрустел песок, голова гудела. В нос будто клея резинового залили. Страшно захотелось пить. Хлебнуть бы кофе, но никак нельзя останавливаться. Солнце уже скатывалось к горизонту, слепило запоздалыми оранжевыми стрелами. Юра открыл бардачок и среди прочего хлама нашел солнцезащитные очки. Надел и глянул в отражение. Ну и дебил!

Юра представил, как он встает под душ, прохладная вода смывает усталость и раздражение. Не помогло. Кондиционер гонял прохладный воздух по салону, но с него лил пот, заливал глаза, морозил спину под майкой. Когда он подъехал к своему «гелендвагену», в котором ждал его Гоблин, огонь сжигал изнутри, а холод вымораживал снаружи. Он знал, к чему это приведет. Не пройдет и часа, как станет больно глотать, в мозг сквозь оглохшие уши словно ваты напихают. Он заболел.

Юра заглушил двигатель и прислушался к деревенским звукам. Шумели кусты от ветра, где-то вдалеке пульсировала электронным битом музыка, на ее фоне поскуливал пес. Юра опустил стекло пассажирской двери и крикнул в открывающееся окно гелика:

– И снова здорово, Вован!

– Заждался уже вас, – ответил Гоблин, сплюнув в траву.

– Я один, – сказал Юра, – пока. У тебя что?

– Обычный день в таборе. Слышь, уже бухают.

Юра присмотрелся к капоту «гелендвагена». Скривился:

– Загонял ты мой гелик. Помял вон всего!

– Слушай, был бы я на своей машине, догнал бы сучку!

– Все знают, что неумелому танцору мешает.

Гоблин махнул рукой раздраженно, спросил:

– Что дальше?

– Скоро вся братва будет здесь, – Юра сглотнул. Горло начало саднить. Прокашлялся и спросил: – В каком они доме?

– Наверняка не сказать. Пацанчик шустрый за рулем был, да и местность ему известная, – Гоблин высунул из окна руку и показал на большой дом по левую сторону. – Либо в этом, либо в одном из двух следующих. Я его движок как родного слышал, зуб даю! Мне буквально пяти секунд не хватило, а так бы я увидел, куда они заехали, – Гоблин поцокал сокрушенно языком и добавил: – Был бы я на «крузере»!

– Да забирай ты его уже, – сказал Юра. – Я здесь останусь, а ты паркуйся в конце улицы и смотри в оба. Главное, не упустить их до приезда братвы.

На том и порешили. Юра пересел в «гелендваген». С каждой минутой ему становилось хуже. Вместе с симптомами ОРЗ накрыло волной отвращения. В салоне воняло чужим потом, кресло Гоблин отрегулировал под себя. Потребовалось время и усилие, чтобы побороть тошноту.

Юра смотрел на габаритные огни отъезжающего в «крузере» Гоблина, и ему хотелось его догнать и задушить. Сколько еще здесь куковать? Минут тридцать? Час? К тому времени, когда Сарыч с людьми приедут, как раз стемнеет. Веселый предстоит вечерок.

Юра посмотрел на окна ближайшего дома. На втором этаже горел свет. Через окно виднелась роскошная люстра. Эти цыгане умеют жить. Лично у него к ним нет никаких претензий. Да, их состояния сделаны на наркоте. А чем они с Сарычем лучше? Юра усмехнулся. Если так рассуждать, то и бухло тоже убивает. И курево. Просто Сарыч принимает все слишком близко к сердцу, если оно у него есть. К тому же он расист, каких поискать. Терпеть не может ни узбеков, ни таджиков, ни евреев, а особенно цыган.

Юра вспомнил службу и закадычного своего армейского дружка. Как смешно он коверкал русские слова, как неправильно ставил ударения. Обхохочешься. Он был казах и настоящий мужик. Почти брат. Жаль, связь потерялась. Вот с кем бы он посидел за бутылкой коньяка, поговорил за жизнь…

Мысли Юры перескакивали с одного на другое, путались. Начинался жар. Сарыч… Все знают, у него с цыганами свои счеты. Он их ненавидит за наркоту, ведь у его бывшей бабы сын сторчался. Плотно сидел на герыче. Парень загнулся от передоза года полтора назад. Они после этого в Бердске несколько точек зачистили, с тех пор на территории Сарыча наркотой не торгуют. И среди своих людей Сарыч не терпел наркотики. А цыгане тут, в Искитиме, спокойно барыжат. Еще и воровка с ними связана.

– Черт, как же херово…

Юре хотелось забраться с головой под одеяло, в прохладу чистых простыней. И чтобы прошлепали тихо по коридору босые ноги его подруги, библиотекарши Тамары, женщины на вид строгой и аккуратной, но податливой и жаркой в постели. Она бы откинула одеяло, подула ему в лицо, смеясь. Засуетилась бы, заметив болезненный румянец на щеках. Сказала бы громким шепотом: «Вешников, да ты болен!» Всплеснула бы полными руками, нацепила бы на нос очки в металлической оправе и приготовила ему лекарство. Принесла бы водку с перцем в большой стопке и поднесла бы ко рту. Потом закрепила бы микстуру поцелуем, пахнущим карамелькой. Забралась бы к нему под одеяло и прижалась всем телом, тяжелыми бедрами, животом и грудью. И его качало бы, как в море в легкий весенний шторм, и он засыпал бы, и просыпался, и спал, и улыбался, и глотал счастье через боль в горле, и уплывал в темноту ее глаз.

***

В Бердске один звонок Сарыча запустил щедро смазанные шестерни. Слово отражалось эхом, передавалось текстовыми сообщениями, неслось по электронным сетям, вытаскивая братков из саун, из кабаков, кинотеатров и боулингов, стряхивая с подруг и похмельных коек. Дважды такие приказы не повторяются. Ребята возбужденно матерились, вытаскивали цепи, биты, снаряжали коктейли Молотова. Кто посерьезнее, открывали сейфы и кидали в спортивные сумки стволы, автоматы и полуавтоматы. Ревели моторы, заводились мотоциклы и джипы, забивался пацанами автобус службы ритуальных услуг.

Отовсюду несся в эфире нестройный гул голосов по телефону, через компьютер, в форточку, через окно:

– Молотилов, где тебя черти носят?

– Сбор в Искитиме через полчаса!

– А что там?

– И Сарыч будет?

– Улицу Разина знаешь?

– Там уже Юра и Гоблин…

– Берите с собой всех пацанов.

– Цыганский поселок…

– У меня тачка в натуре сломалась. Как добираться?

– Сарыч сказал – капут нарколыгам!

– Ствол брать?

– Это рядом с болотом?

– Ты Винта не видел? Найти нигде не могу…

– Похохочем!

– Прикинь, я на телке был, когда Заха позвонил!

– А че за кипиш?

– Спортсмены приедут?

– Мы тебя ждать не будем, давай пулей!

***

В доме на улице Разина семья и гости по-прежнему смотрели телевизор, мать жарила котлеты, а младшая дочь Вера нарезала овощи в салат. Она старалась, крошила помидоры аккуратными маленькими кубиками, даже кончик языка высунула. А мать злилась на ее нерасторопность и медлительность, ругала. Девочке было обидно, но по-другому она не умела. Роза все делала на совесть. Скинула помидоры ножом с доски в большую чашку, подержала, пока не стек весь сок, и принялась за огурцы. Обычный вечер выходного дня.

***

Последние пятнадцать минут Заха выполнял работу координатора. Висел на телефоне, вел переговоры, выяснял, кто, где и куда направился. Он мерил шагами холл перед лестницей, снова и снова огибая большой стеклянный стол и темный провал в подвал. Каблуки щелкали сухо, как костяшки домино. Раскосые азиатские глаза бегали по картинам на белых стенах, по итальянской мебели, останавливались на Якуте, на одном из диванов и двигались дальше.

Первые машины подъезжали к Искитиму. Пора выдвигаться и ему. Заха тихо запел под нос односложный рэперский мотивчик. Подошел к дивану с Якутом, чуть не наступив на его блестящие лакированные штиблеты с узкими длинными носами, и, растягивая звуки под музыку в голове, спросил:

– Ну че, баклан?

Якут посмотрел удивленно, ожидая продолжения, но Заха молчал, слегка покачиваясь на носках.

– Что? – спросил Якут, не выдержав затянувшейся паузы.

– Пушку она у тебя тоже увела? – спросил Заха.

Якут кивнул. Ему страшно захотелось в ненавидимый им Якутск. К огромным, как воробьи, комарам, к морозам, от которых замерзают сопли в носу, к странным низкорослым людям, не умеющим пить.

– Не очкуй, Якут. Дадим тебе пукалку, – сказал Заха и засмеялся сухим стреляющим смехом. Тут же потерял к Якуту всякий интерес, развернулся и поднялся по лестнице на второй этаж.

Он шел по красной ковровой дорожке и представлял себя хозяином этого дома и этой лестницы. Когда-нибудь так и будет.

Заха подошел к двери в кабинет Сарыча и прислушался. Мелодично шумела вода в трубах, и больше ничего не было слышно. Иногда ему казалось, что Сарыч, как трехсотлетний вампир, спускается через потайные двери в подвал и там ложится в отделанный белым шелком гроб. Закрывает крышку и подпитывается от потусторонних сил и от всех кругов ада. Как и остальные, Заха опасался Сарыча. Один его взгляд мог пригвоздить к стене ледяным клинком.

«Как было бы просто и весело, если бы Сарыча не было, – думал иногда Заха. И тут же поправлялся: – Но тогда не существовало бы и этого бизнеса, денег и власти, которые он давал». Захе перепадало с хозяйского стола, притом немало. Потому он гнал такие мысли и желал Сарычу долгих лет и успеха. Черт, да он за Сарычем и в адский огонь кинется!

За дверью послышался скрип половицы и голос, так близко и громко, что Заха вздрогнул:

– Заходи, – и через долгую секунду чуть тише: – Я твою тень под дверью вижу.

– Извини, босс, – сказал Заха, заходя, – не был уверен, здесь ли ты.

– Я-то здесь. А что там?

Сарыч стоял спиной к двери, глядя на картину. На фоне окна с закатным пейзажем сцена выглядела инфернально и пугающе.

– Шикарная картина, шеф! – сказал Заха. Он ни черта не смыслил в живописи, но эту с удовольствием повесил бы в своем доме. Где-нибудь над телевизором в зале, чтобы сверху на экран с любимыми ужастиками сочилась кровь.

Сарыч ничего не ответил. Он не пошевелился с тех пор, как Заха вошел в комнату.

– Все путем, шеф, – сказал Заха. – Ребята подъезжают к Искитиму. Минут через пятнадцать все будут на месте.

– Хорошо, – сказал Сарыч, не оборачиваясь. – Заводи «ровер».

Заха попятился и закрыл дверь. Выйти от Сарыча – все равно как от дантиста после удаления зуба. Еще болит и ноет, но на душе легко. И такая свобода в душе поет! Заха чуть ли не вприпрыжку спустился с лестницы, подошел развинченной танцующей походкой к Якуту.

– Чего расселся? – спросил, нависая над ним и толкая журнал животом.

– А чего? – огрызнулся Якут, отбрасывая журнал в сторону. – Что ты приставал все время? – от обиды и раздражения он заговорил с акцентом.

– Поехали, друган! Будем дерьмо твое разгребать, – сказал Заха, как плюнул, и пошел упругой походкой к двери.

Якут пробормотал что-то по-армянски, словно змея в комнате зашипела, нехотя встал и последовал за ним, громко шаркая туфлями. Он был выше Захи чуть ли не на две головы, но почему-то выглядел ниже.

Заха, насвистывая, вывел «ровер» из гаража, подкатил к крыльцу. Автомобиль аппетитно похрустывал колесами по белой гальке. Якут открыл заднюю дверь и уже поднял ногу, но Заха свистом осадил его.

– Вперед садись, – приказал. – Сзади Сарыч.

Сарыч спустился в узком темно-синем пиджаке на белую рубашку с расстегнутым воротом и в черных брюках. Он походил на театрального актера перед премьерой. Глубоко посаженные глаза смотрели лениво и отстраненно. Он сел в машину, откинулся на спинку и замер, как отключенный робот. Увидел проходящего мимо рабочего, опустил стекло и подозвал жестом. В закатном свете блеснул рубин на перстне. Мужик смешно, на полусогнутых подбежал к машине. В одной руке он держал ведро с темной вязкой жидкостью, в другой видавший виды вязаный зеленый коврик. Мужик поставил ведро на землю и нагнулся к окну. Понесло потом и табаком.

– Птицу покормил? – спросил Сарыч.

– Сарыча-то? – заикаясь, спросил мужик. – Мышов ему дал с час назад.

– Поехали, – сказал Сарыч и закрыл окно. Мужик смотрел им вслед, пока за машиной не закрылись автоматические ворота.

За всю дорогу Сарыч не проронил ни слова. Заха тихонько насвистывал. Якут старался дышать как можно тише.

***

Когда один из гостей передачи попытался залепить своему оппоненту оплеуху, в зал, громко стуча босыми пятками по полу, вбежала Митина мама.

– Вы что, ничего не слышите тут? – крикнула она. С рук на пол тяжело капали мутно-белые капли.

– А что? – спросил Митин папа, не отрываясь от экрана.

– Там на улице какие-то люди… – она была напугана. Сзади выглядывала Роза в халатике кислотного зеленого цвета.

– Какие еще люди?

– Это ты у сына своего спроси! – крикнула Митина мама. – Боже мой, я же предупреждала… – последние слова унеслись за ней по коридору.

Митя ткнул Дэна локтем в бок:

– Айда на второй этаж! – и Лере: – Подожди здесь, ладно?

Они поднялись и вошли в первую дверь направо.

– Свет не включай, – сказал Митя и, пригнувшись, подошел к окну.

Дэн выглянул из окна сбоку. Внизу перед ними, насколько хватало глаз, раскинулась плоская, мутная в стремительно падающих сумерках равнина. Под ними бежала дорога, дальше чернел клин леса, а в нем, как светлячки в траве, пульсировали огоньки, Сотни, тысячи огоньков до Ледовитого океана. Напротив дома стояли две машины с включенными двигателями. Двери были открыты настежь. Вокруг спортивного вида молодые люди. В полутьме мерцали искры сигарет. Один из парней поигрывал бейсбольной битой.

Скользнули желтые полоски света, и, натужно завывая, подъехал автобус с широкой черной полосой по корпусу и надписью «Ритуальные услуги». Он остановился напротив следующего дома, и из него с шумом высыпало около пятнадцати человек. Пацаны совсем. Они вышли, разминая ноги и закуривая. Один отошел к кустам за дорогу и приспустил штаны. В темноте сверкнула задница. Другой допил пиво и, широко размахнувшись, закинул пустую бутылку на их дом. Кровля над ними загремела, бутылка прокатилась по крыше и с глухим стуком упала в траву. Пацаны заржали.

– Надо уходить, – сказал Дэн.

***

Заха свернул с дороги и за кустом калины заметил «гелендваген» с Юрой. Темный силуэт в бейсболке просвечивал на фоне перекрещивающихся лучей фар. Заха посигналил коротко, проезжая мимо. Юра махнул ему рукой, показывая направление. Метрах в пятидесяти впереди дорога была запружена автомобилями, как на стрелке стритрейсеров. Темнел на фоне низких кустов горб ритуального автобуса. В свете фар сновали фигуры. Давно они не собирались расширенным составом.

Заха проехал мимо нескольких джипов, приветственно всем кивая. Темные фигуры отступали, затихая и пропуская машину. Все знали, что это «ровер» Сарыча. Заха припарковался рядом с автобусом, заглушил мотор и потянулся к бардачку.

– Держи, – сунул в руки Якута маслянисто блестящий ствол и выскочил из джипа. Достал из багажника завернутый в байковое одеяльце калаш без приклада и пошел за Сарычем, положив автомат на плечо.

Сарыч, поразительно контрастирующий с местом, подошел к толпе. Все вокруг затихло, лишь стрекотал в траве одинокий кузнечик да доносились издалека басы музыки.

– В одном из этих трех домов, – сказал Сарыч, – прячется воровка. Она украла то, что по праву принадлежит нам. Достаньте мне ее и тех, кто ее укрывает, – Сарыч сделал паузу и продолжил: – Во всех этих домах, – он широким жестом указал на всю округу, – затаились цыганские крысы, которые травят наш народ наркотой. Вы знаете, какую потерю пережила моя семья и как я отношусь к наркотикам. Эти нелюди продолжают свое грязное дело, и если в Бердске мы вычистили все углы, то здесь зараза еще жива. Надо сжечь эти притоны и навсегда очистить нашу землю. Начнем! – он показал рукой на ближайший дом.

Сзади взревел мотор. Все расступились, освобождая путь. Автобус проехал по дороге, набирая скорость, и резко свернул вправо, тараня ворота. Они с грохотом сорвались с петель и захрустели под колесами. Из-за спины Сарыча выскочил Заха с автоматом и побежал к дому. За ним последовало человек пять с бутылками в руках. Заха пинком открыл дверь и забежал внутрь. Послышались вопли, следом автоматная очередь, приглушенная, она разорвала вечер пополам – на до и после.

***

– Они подожгли дом Георгия! – завизжала Митина мама.

Дети завопили следом за ней нестройным хором. Девочки заплакали.

– Да как же так? – пробасил Василий, вставая с кресла.

– Звони в полицию! – крикнула ему Митина мама.

Василий заметался по комнате в поисках телефона.

Со второго этажа раздался звон разбитого стекла, что-то тяжелое прокатилось по полу и с глухим стуком остановилось у стены. Из телевизора вплетались в общую нервную мясорубку крики из студии: «Кто вам дал право так судить? Я не позволю! Проклятые либералы… Выведите его из зала! А вы не затыкайте мне рот! У нас свободная страна, в отличие от вашей!» …Аплодисменты… Снова крики: «Бендеровцы! Ватники!»

– Уберите эту ведьму из дома! – вопила Митина мама. – Все из-за нее!

Голос срывался в такую высоту, что было сложно разобрать слова. Она уже не кричала, а свистела, прижимая к себе дочерей.

Лера в ужасе отшатнулась. А комната стремительно наполнялась запахом дыма. За окнами послышались возмущенные крики и детский плач.

– Они выгнали их на улицу! – крикнул Митин папа. Он смотрел в окно, правой рукой вцепившись в подоконник. В левой руке он сжимал пульт от телевизора. Как будто он все еще смотрел телетрансляцию. Седина волос окрасилась красным.

– Отойди от окна! Василий! – завизжала Митина мама. – И позвоните кто-нибудь в полицию!

– Уходим! – Митя схватил Леру за рукав и потащил к двери, ведущей во двор. Дэн оглянулся на кровавое зарево за окнами и поспешил следом.

Коридор освещала желтоватая лампочка, в тусклом свете все казалось зыбким и нереальным. Но здесь хотя бы не чувствовался запах дыма и не резали так беспощадно слух крики. Отсюда все звучало как из-под воды, глухо и обезличенно. Коридор в пять метров все не заканчивался, мелькала впереди Лера, повернутая к Дэну левым боком. Он поймал ее взгляд. Блеснуло стекло очков, под ним припухшее веко, бешеный взгляд, и тут же все исчезло в копне ее волос.

А потом впереди раздался звук удара и глухой вскрик. Дэн чуть не врезался в Леру, она, странно виляя, проскочила мимо. Раздался хриплый незнакомый голос: «Назад!» Мимо метнулся Митин ошарашенный взгляд, его рука вцепилась в плечо, развернула Дэна. Он кинул взгляд назад, заметил кулак, летящий в голову, и услышал хлесткий боксерский выдох. За кулаком блеснули чужие сощуренные глаза, промелькнул плоский, ниточкой рот, а дальше в темноте стриженая голова. Полетели слова, совсем как в комиксе. Реальные, выпуклые:

– Убью, сука-а-а-а!

Голова Дэна, влекомая плечами, двинулась влево и назад, кулак пролетел со свистом мимо, чуть задев его подбородок по касательной.

– Стоять!

***

Глаза закрывались.

«Полежу на руле минут пять, пока все собираются», – подумал Юра и опустил голову на прохладную оплетку. Туман накрыл его мозг. От него никуда не скрыться. Стелется по земле, скрывает предметы, путает, сбивает с толку. Туман поднимается до крыш, забирается во все щели, тяжело давит на веки. Усталые равнодушные жители ложатся спать после долгого бесполезного дня. Забыться, отвлечься во сне – единственная радость. Один за другим гаснут повсюду огоньки. Мир погружается в черную пустоту.

Сколько он проспал? Неужели всего пять минут? Проснулся от криков и тут же пожалел, что он тут, что он вообще существует. Тело ныло, в голове гудел, сотрясая кости черепа, медный колокол.

Юра потер кулаками глаза. Повсюду дергались кроваво-красные блики. Крест, висевший на зеркале заднего вида, отбрасывал жуткую ломаную тень. Юра сглотнул, с трудом, через боль. Нос был полностью забит, он с трудом дышал ртом. Казалось, болезненная слизь забила всю голову, стекала вниз по горлу. Юра со стоном распрямился.

На фоне темнеющего неба полыхал дом. Языки пламени пытались дотянуться до луны. На земле у кустов шевелились тени. Сломанные напуганные люди в кольце упоенных безнаказанностью бесов. Ему почудилось, что это фашисты в касках штурмовиков из «Звездных войн» и во главе их немецкий холеный генерал, вышагивающий с прямой спиной. Словно сон перетек в реальность, продолжился после пробуждения, превращаясь в кошмар. Словно зло прорвало тонкую оболочку, прервав временную связь, и земля вернулась на семьдесят лет назад. Это Сарыч или Дарт Вейдер? Не немецкая ли это речь звучит над полем, грубая, отрывистая, как удары плети? И снова, как в годы войны, горят деревни и плачут от ужаса дети, а чужие солдаты смеются и снимают на видео.

«Что я делаю? – с тоской подумал Юра. – Я не хочу этого. Я болен. Устал».

Он вытер пот со лба, завел машину и, пробуксовывая в мокрой траве, сдал назад. Выкрутил руль, охнув от болезненного бессилия. Только бы не видеть огня и не стать частью этого безумия. Надо вернуться к Тамаре, уехать на край земли.

Хлестнули ветви калины по ветровому стеклу автоматной очередью. Юра пригнулся над рулем, дал газу, и «гелендваген» понесся по дороге, хрустя щебенкой. Два световых меча перед ним вспарывали темноту ночи, а он, большой и больной, внутри железной коробки, уезжал от Сарыча, Захи и от прочих бесов. Прочь от жадных раздвоенных языков, пожирающих воздух и уничтожающих дерево жизни.

«Гелендваген» вильнул тяжелой кормой и вылетел на трассу. Огни встречных машин кружились в Юриных глазах, двоились и уносились с воем прочь. Юра надвинул бейсболку поглубже на глаза и понесся к долгожданной свободе.

Если бы не все усиливающаяся болезнь, поедающая разум, он наверняка бы заметил странности в поведении машины. Запах масла и стуки откуда-то снизу. Но он был болен. На полдороге к Бердску, обгоняя автобус, Юра понял, что не успеет проскочить и нажал на тормоз. Хотел вернуться в свой ряд, но нога провалилась в пол, не встретив сопротивления педали. Он давил и давил, но скорость не снижалась, а встречные огни росли, заслоняя собой мир. Тогда он нажал на педаль газа и проскочил бы, но в последний момент задел задним бампером автобус, и его гелик закрутило по дороге.

На скорости сто тридцать километров в час такие танцы не заканчиваются аплодисментами. Очевидцы рассказывали, что «гелендваген» вылетел с дороги, как небольшой черный вертолет, и перевернулся три раза, прежде чем встретиться с последним препятствием в своей жизни. Старая лиственница выдержала удар, лишь покосилась, обнажив корни с северной стороны. А вот машину скрутило так, что водителя долго не могли достать. Но никто уже не торопился. Юра Вешников достиг крайней точки жизненного маршрута.

***

Увы, они не успели выбраться из окруженного дома. Преследуемые топотом и криками, вернулись в зал, к остальным. Митя посадил Леру на кресло, голова ее упала на грудь. Отец Мити так и стоял у окна, остальные сидели на диване в объятиях плачущей матери. В зал за Дэном вошли два молодых человека спортивного телосложения. Они хмуро огляделись и застыли, словно ожидая сигнала.

– Что с ней? – шепотом спросил Дэн.

– Прилетело, – кивнув на громил, ответил Митя.

– Вот суки! – процедил Дэн и пошел к одному из них. – Ты чего творишь? – заорал он, и в тот же миг в дом залетел небольшого роста человек с автоматом в руках. Кожаная куртка поскрипывала при каждом движении. Без лишних слов он пустил очередь в потолок. С чпоканьем известка поглотила пули. Все заволокло дымом. Автоматная очередь слилась с жутким криком матери Мити.

– На улицу! – завопил человек с автоматом. – Пошли, пошли!

Он подскочил к отцу Мити, схватил за ворот рубашки и потянул к себе, как упирающегося осла. Отец посмотрел на него недоуменно, оглянулся на жену и детей и кивнул. На выход.

Всех вытолкали из дома. Мать Мити так и пошла, как сидела, облепленная плачущими детьми. Дэн, с урной в одной руке, помог Мите вывести Леру, прикрывая ее от взглядов бандитов. На улице совсем стемнело. Они спустились с крыльца и присоединились к жителям соседнего дома. Кольцо оцепления захлопнулось.

Они с ужасом смотрели, как трое молодых коротко стриженных людей, хохоча, разбежались и бросили в дом бутылки с зажигательной смесью. Зазвенели разбитые стекла, клубы огня охватили сухое дерево. Соседний дом горел, как факел, искры неслись с гулом в черное небо, слева тоже занялось.

– Вот вам за наркоту!

– Иди сюда, урод!

– Мамочка!

– Эй, Ленька, тащи сюда вон ту мордастую!

Слезы, удары, крики, треск полыхающего дерева. Дома дальше по улице, не затронутые огнем, затаились. Ни одно окно не светилось, словно там и не жил никто.

Лера потихоньку приходила в себя, но, найдя опору в ногах, не понимала, где находится. Она сползала на землю, но Дэн и Митя поддерживали, стараясь скрыть от взглядов бандитов.

«Неужели конец? – подумал Дэн. Струйка пота захолодила спину. – А что, если…?»

Дэн попытался сконцентрироваться. Он сможет остановить безумие, надо только войти в магический режим, и тогда… Он мог бы спасти всех… Ну же!

Однажды он пытался увидеть стереокартинку в мельтешении красок в журнале. Пучил глаза, старался расфокусировать взгляд, глядя как бы сквозь страницу. Ничего не выходило, и от этих безуспешных попыток, от глупости своей он тогда взбесился. Порвал журнал на мелкие кусочки. Вот и сейчас он пытался сделать то, к чему не был готов.

Посмотрел на Леру. Она была права, когда говорила, что для использования силы нужны как минимум двое. Она сейчас не помощница. Взгляд пустой, руки плетьми на коленях. Оставалось ждать, чем все кончится, и надеяться, как приговоренному к повешению, что веревка не выдержит и порвется.

Дэн осмотрелся. Сосчитал преступников. Получилось около двадцати пяти человек. Один ритуальный автобус и шесть или семь автомобилей. Три цыганских семьи, державшиеся кучками, и они с Лерой.

От горящих домов становилось по-настоящему жарко, до них начали долетать пепел и угли. Все провоняло дымом. Среди хаоса прохаживался высокий человек в элегантном костюме с мегафоном в руке. Как режиссер на съемках фильма ужасов. Он отдавал короткие команды, останавливался и подолгу смотрел на огонь. Щегольские дорогие туфли измазались в глине и пепле.

– Всех вывели из домов? – крикнул он, постукивая мегафоном по ноге. – И щите воровку! Быстрее! У нее разные глаза и то, ради чего мы сюда приехали. Валерия Большакова! – затрещал мегафон. – Выходи, или всем здесь конец!

Мегафон заскрипел и сорвался в свист. Человек в костюме отбросил его в сторону и, расталкивая бойцов, подошел к людям за цепочкой окружения. Это была семья из первого дома. Уставился на перепуганных людей, словно разглядывал каплю воды в микроскопе. Сканировал лица цыган от одного к другому, не тратя на каждого больше одного внимательного взгляда.

– А где Мишка?! – мать Мити обезумевшими глазами посмотрела на детей.

Все оглянулись по сторонам. Мишки нигде не было.

– Он вышел с нами из дома? – спросил Митин отец.

Никто не помнил.

– Мама, разве он не пошел с тобой на кухню? – с просила Вера.

– О господи! – заревела мать. – Он сгорит там заживо! Мой сыночек…

Василий рванулся к дому:

– Пустите, там мой сын!

Не пробежав и трех шагов, получил удар под дых от здоровенного парня с изрытым оспинами лицом. Охнул и осел в траву, прерывисто дыша.

В такие моменты не принято думать. Трусы, не раздумывая ни секунды, бегут или прячут взгляд, смешиваясь с толпой, а нормальные пацаны делают то, что должны. Нужно было действовать. Дэн ткнул локтем Митю под бок и прыгнул на парня с рябым лицом. Тот как раз замахнулся на Митину маму. Дэн и здоровяк покатились по траве. Сначала все опешили, потом понеслось. Митя, как центровой в регби, получивший мяч, понесся зигзагами к дому, а на тело Дэна посыпались удары. Со всех сторон, словно он боролся с гигантской многоножкой. По животу, по голове, по ногам.

Вертясь, как кубик на игровом столе в казино, Дэн сквозь боль и удары заметил то, что не увидели многие. Митю, вихрем взлетающего на крыльцо и исчезающего в дверном проеме.

Здоровенного парня с изрытыми оспинами лицом оттащили, и какой-то инвалид, указав на Дэна трясущимся пальцем, крикнул:

– Это он! Тот, с кем уехала воровка!

То, что происходило в доме, не мог видеть никто. Когда Митя зашел внутрь, на втором этаже уже разгорался огонь. По лестнице грязными клубами стекал дым. Митя намочил в кухне брезентовую отцовскую ветровку и, не отжимая, накинул на голову. Обжигающие холодные струи потекли по телу. Он нашел братишку с первой попытки. Зов родной крови, не иначе. Мишка мирно спал под кроватью в гостевой комнате. Сюда огонь еще не добрался.

– Митька, – улыбнулся пацан спросонья. – Мама кушать зовет, да? – и тут же раскрыл испуганно глазенки. Схватил Митю за руку, вылез из-под кровати, огляделся по сторонам, принюхался, шевеля носом, как маленький мышонок. Спросил:

– Пожар?

– Да, – ответил Митя, как мог спокойно. – Нам надо идти!

Взял Мишку на руки и поспешил к выходу. Всего-то делов, сорок шагов через зал на крыльцо. Но в зале прибавилось дыма, он валился с потолка, завихряясь. Выход совсем рядом, уже виден. Но сверху прогорело так, что перекрытие не выдержало, и потолок обрушился прямо перед ними, окатив жаром и снопом искр. Затрещал и стих звук телевизора. Огонь преградил им путь на выход.

– Не бойся! – Митя теснее прижал брата к себе. – Выберемся со второго этажа.

Он поспешил к лестнице. Глаза щипало. Предметы перед ним начали терять привычные очертания, пол накренился. Руки задрожали под весом, брат уже не казался таким легким.

***

– Где она? – человек в костюме ткнул носком ботинка в бок.

А Дэн смотрел снизу на зубчатый листик, прилипший к подошве, на колышущиеся на ветру брюки, на пиджак, явно дорогой, это всегда заметно по мелочам, таким, как строчки и фактура ткани, и не мог вспомнить, как его называла Лера. Кажется, именем какой-то хищной птицы. Беркут? Сокол? Нет, не то.

– Здесь! Здесь она! – раздался пронзительный вопль.

«Снова этот инвалид!» – Дэн оглянулся, превозмогая боль в спине. Так и есть. Двое верзил в спортивных костюмах подняли с земли Леру и повели к ним. Волны черных волос свободно лежали на плечах, а взгляд разных глаз такой, что не каждый сможет выдержать.

– Смотрите! В окне! – крикнула Роза. Или это была Вера?

– Вставай! – скомандовал человек в костюме, и Дэн вспомнил его кличку, словно свет в голове включился. Сарыч.

Дэн встал, но, как и многие сейчас, смотрел на окна второго этажа. Вся левая сторона дома пылала. Огонь вырывался с гулом из окон, лизал черепицу и растворялся в ночном небе.

– Вон он! В окне! – снова крикнула Роза или Вера.

Сквозь треск дерева и смешки бандитов раздался всхлип Митиной матери, и Дэн тоже увидел. Во втором окне слева от входа замаячило чумазое Мишкино лицо. И руки, его державшие. Следом показался Митя.

– Мама! – крикнул Мишка.

– Миша! – пронзительно и долго крикнула мать Мити.

Митин отец попытался прорваться сквозь кордон, но бандиты сомкнули плечи, и он, словно ударившись о бетонный забор, отступил.

Митя опустил брата вниз, насколько позволяла длина рук. От его куртки на плечах валил дым. До земли оставалось еще около двух метров. Из окна над спиной Мити повалил черный дым. Несколько секунд, показавшихся вечностью, Мишка провисел, вцепившись в руки брата, потом отцепился и приземлился в клумбу с цветами. Завалился на бок, вскочил и, отбежав на пару шагов, посмотрел вверх, на брата в окне. И в ту же секунду над спиной Мити с ревом сверхзвукового самолета вырвался огонь. Лопнули стекла во всех окнах на втором этаже, и Митя пропал в огненном вихре. Пистолетными выстрелами начал лопаться шифер на крыше.

– Митя! – заорал Мишка, и в ту же секунду один из бандитов схватил его за шкирку и потащил от смертельного жара прочь, к остальным цыганам. Бросил к ногам матери. Та обняла его и запричитала:

– Митя, Митенька…

– Я Мишка, мама! – сказал Мишка и зарыдал.

«Митя погиб?» – Дэн осел в траву. Ощутил под рукой шершавую прохладу керамики. Опять эта урна… Кто ему этот цыган Митя? Еще вчера он и не знал о его существовании. Почему же так щемит в груди? Дэн уставился на вырванный с корнем пучок травы. Вот как бывает… Повернул голову на звук шагов. Двое в высоких, заляпанных грязью военных берцах подвели Леру. Она все еще ничего не соображала. За ними дерганой походкой подошел инвалид. Лицо его было черным от сажи, глаза бешеными.

– Ну вот, – сказал Сарыч ласково, – стоило от меня прятаться? – в голосе сладко булькало шампанское победы. Сигары только не хватало для полного триумфа. – Ну, стоило прятаться?! – крикнул Сарыч и пнул Дэна по ноге, оставив на джинсах грязную метку. – Тебя спрашиваю! – он еще раз пнул Дэна. В этот раз сильнее.

Дэн охнул, поднялся и встал перед сестрой, прикрывая от Сарыча. Подбежал хмельной от вседозволенности парень с автоматом. Тот, который стрелял в потолок. Его раскосые глаза бегали по лицам. И сам такой же – резкий, мелкий. Куртка из светлой кожи вся засыпана пеплом, как перхотью.

– Пора уходить! – крикнул Сарычу. Тот отмахнулся от него, как от мошки.

– Где товар? – спросил Сарыч Леру. В голосе звенел металл.

Лера молчала. Она плохо понимала, где находится. Дэну тем более нечего было добавить. Он и не знал ни про какой товар. Сзади рыдала Митина мать, дома догорали.

– Верни то, что взяла, и я отпущу вас всех, – сказал Сарыч.

А потом во лбу инвалида появилась аккуратная дырочка. Темная. Круглая. Ровно посредине, над переносицей, как третий глаз у индуса. Брызнула толчками кровь, заливая все еще довольные, улыбающиеся глаза. Сзади, от улицы Юности, донесся грохот выстрела. Инвалид сложился пополам и повалился к ногам Сарыча.

Секунду или две все просто стояли, глядя на мертвое тело, а потом прозвучал еще выстрел. Упал, взмахнув руками, один из бандитов возле автобуса, забегали остальные. Из темноты один за другим засверкали огоньки. Загрохотало, и засвистели в воздухе пули.

Оказывается, необязательно быть военным или бандитом, чтобы грамотно реагировать в критической ситуации. Пока другие соображали, Дэн прыгнул на землю, прижав новоявленную сестру-близняшку. Он видел, как пружинисто напряглись ноги Сарыча, как он припал на одно колено, выхватив из-за пояса пистолет и вглядываясь в сторону выстрелов. Слышал, как зависают в горячем воздухе ругательства, как заводятся моторы и шлифуют землю шины в спешке уезжающих машин.

– Это цыгане! – крикнул бандит с автоматом.

– Уходим, – коротко скомандовал Сарыч и показал на Дэна и Леру. Их подхватили под руки и поволокли к дороге. Дэн изловчился и прихватил урну. Буквально в метре от них, раскидывая гравий, пролетел огромный рычащий «Форд-Бронко». Его подбросило на кочке, и он с ревом исчез во тьме.

– Заха! – к рикнул Сарыч бандиту с автоматом. – Тачку давай!

– Стой! – заорал Заха и преградил путь черному китайскому джипу. Тот шумно затормозил. Остановился буквально в сантиметре. Заха рывком открыл переднюю пассажирскую дверь. На него уставился паренек с выкрашенным зеленой краской ирокезом. В ногах белели сплющенные жестянки из-под пива.

– Вылазь! – заорал Заха и ткнул автоматом в бок. Паренек взвизгнул, выпрыгнул из машины и, смешно наклонив переднюю часть туловища вперед, побежал за автобусом, враскачку уезжающим в сторону Наклонной улицы.

Дэна и Леру запихали на заднее сиденье, где уже сидел коротко стриженный молодой бандит. У парня были маленькие расплющенные уши, похожие на лепешки. «Борец», – подумал Дэн.

Последним на заднее сиденье запрыгнул Заха, положив автомат на колени, стволом к Дэну. Хлопнул дверью.

– Здоров, пацаны, – сказал хрипло.

Сарыч, аккуратно расправив пиджак, сел на переднее сиденье. Повыпинывал мусор на землю и только тогда закрыл дверь. При том, что в воздухе свистели пули.

– Виктор Давыдович… – промямлил водитель, здоровенный парень лет тридцати, с бородой по последней моде. Дэн встретился с ним на секунду взглядом в зеркале заднего вида.

«Где я мог видеть эти глаза?» – подумал Дэн.

Глава 29

– Гони! – рявкнул Сарыч на водителя.

Со стороны поля к домам приближались темные фигурки. Еще минута, и они будут здесь. Мотор взревел, машина чуть не подпрыгнула трогаясь. Мимо пролетали горящие здания, брошенный «Форд-Фокус» с открытыми настежь дверями и багровым отражением пожара на боку, какие-то люди, лежащие в траве. Парень в капюшоне отпрыгнул перед ними с дороги, полетел кубарем на землю и убежал по замысловатой траектории к кустам. Отовсюду звучали выстрелы.

– Давай налево! – скомандовал Сарыч.

Они свернули под пригорком к болотам и пролетели метров триста, прежде чем Сарыч приказал остановиться. Встали на обочине. Лунный свет выхватывал из темноты кривые низкие кусты и блики на воде метрах в десяти. Сарыч перегнулся через спинку сиденья, заглянул назад. В глазах отразился огонь. Прошил всех сидящих взглядом, как автоматной очередью, и с кряхтением отвернулся. Достал телефон и набрал номер. Отчетливо слышались длинные гудки. Никто не брал трубку.

– Странно, – сказал Сарыч. – Юра не отвечает…

– Позвоните Гоблину, – подсказал Заха. Сарыч набрал, после двух гудков ему ответили.

– Это Сарыч, – пауза. – Ты где? Забери нас у болота. Все. Давай.

Не прошло и пяти минут, как земля мелко задрожала, словно к ним двигался поезд. Это подъехал гоблинский «крузер». Встал рядом, не заглушив двигатель.

– Выйди, – сказал Сарыч водителю их джипа. – И ты, Заха.

Они втроем отошли в сторону. Сарыч что-то сказал, показывая на джип. Разобрать слова было невозможно. Водитель нахмурился, кивнул и вернулся к машине. Сарыч с Гоблином залезли в «крузер», а Заха открыл дверь китайского джипа, впустив в салон болотную вонь, схватил Леру за плечо и дернул:

– Выходи!

Лера вцепилась в Дэна и тихо заскулила. Дэн потянул ее к себе, закрывая от Захи.

– Отпусти, гад! – заорал сзади борец и ткнул Дэна локтем под ребра. У него перехватило дыхание. Борец ударил еще раз, Лера царапнула ногтями по рукам и исчезла. Вместе с ней пропала и урна. Дэн из последних сил дернулся к двери, но получил жесткий хук слева. Голова его впечаталась в спинку сиденья, в левом ухе зазвенело. На мгновение Дэн потерялся от удара, поплыл, а потом увидел, как габаритные огни «крузера» исчезают в темноте. Выдох застрял в где-то середине груди, Дэн задыхался. Сердце его забилось, как партия барабанов в плохом трэш-метале, быстро и неровно. В глазах потемнело, звон рвал барабанные перепонки. Перед ним открылась дверь.

– Выходи! – скомандовал водитель. В руке его блеснул пистолет.

– Давай резче! – борец толкнул Дэна в плечо.

Дыхание вернулось одновременно с пониманием, что теперь точно конец. Он вывалился из машины в мокрую траву. В воздухе пластами качался дым от пожара. Выстрелов уже не было слышно, зато оружия хватало здесь, прямо возле его лица, ведь борец тоже достал пушку.

Дэн вспомнил. Кирилл, вот как звали водителя. Сплюнув вязкую слюну, встал, заглянул водителю в лицо:

– Эй, брат, ты меня разве не помнишь? Я Дэн, – развел руки в стороны, словно для обнимашек.

Кирилл отвел глаза. Значит, узнал.

А ведь это было как вчера. День, когда он летел в Энск. Они пили виски в самолете, хохотали и жалели потом, что полет закончился, ведь осталось еще так много, чего они не рассказали друг другу.

«Будешь в Бердске – звони, заходи в гости», – сказал тогда Кирилл на прощание. Ну вот, пришел…

– Мы же с тобой в одном самолете из Москвы летели. С женой твоей, помнишь? Я Дэн!

– Заткнись! – крикнул борец и ткнул стволом в спину. – Иди вперед!

Вот, значит, как… Дэн шагнул в полосу света от фар и побрел по высокой траве к бликам на воде. Там болото, вспомнил он слова Сарыча. Резинка порвалась, и волосы лезли в глаза, прилипали к лицу. Борец с Кириллом пошли следом.

Земля под ногами чавкала при каждом шаге. Стали различимы берега с неподвижными метелками прошлогодней сухой осоки. Что-то завозилось в кустах. Наверное, мышь. Каждый миллиметр тела Дэна заработал на прием. Он превратился в человеческую антенну. Стал замечать мелкие, никому не нужные детали, на которые никогда и не посмотрел бы. Ржавую крышку от газировки, угли, мелькнувшие под ногами. Здесь жгли костер. Жарили, наверное, сосиски, нанизав на прутики. Пили пиво. Смеялись. И пахло тогда похоже. Только сейчас дым стелется от сгоревших цыганских домов. И где-то там, скрюченный, обгоревший, лежит Митя, и все его мечты улетают невостребованной энергией в нагретое огнем небо.

Кто-то сзади кашлянул, Дэн по голосу узнал Кирилла. Удивительно. Каким открытым и приятным показалось его лицо тогда в самолете. Ногам стало мокро и холодно. Это вода залилась в ботинки. Ноги с каждым шагом погружались в ил все глубже, идти стало трудно. Дэн брел, загребая воду с тихим всплеском.

– Не оглядывайся! – приказал борец.

Дэну стало смешно. Представил, как он все-таки оглядывается и куча народу на берегу кричит: «Сюрприз!» Он напрягся и ощутил только собственный пресс под рубашкой. Никакой силы, только вонь от дыма в носу да хлюпающая вода под ногами. Скоро до колен дойдет. Вдали послышались звуки сирены. Пожарные машины? Две или даже три. Наверняка и полиция там. Как всегда, поздно. Они-то здесь, в этой эхом стонущей тишине.

«Долго мне еще тут барахтаться?» – подумал Дэн с раздражением. Ничего другого он не чувствовал. Оглянулся, занеся ногу над вонючей водой. Кирилл с борцом отстали шагов на десять и, похоже, не собирались за ним идти. Значит, и вправду все?

Дэн остановился и посмотрел то ли на дым, то ли на туман, стелющийся над водой в свете фар. Поднял руки. Умирать оказалось нестрашно. Он был готов.

– Дальше что?! – крикнул Дэн.

А дальше влажный воздух над водой с оглушительным треском разорвал выстрел. Ни удара в спину, ни боли, ни просвистевшей мимо пули. Ничего Дэн не почувствовал. Только вздрогнул от неожиданности всем телом. И слабая зеленая вспышка моргнула и погасла перед глазами.

Он обернулся и увидел, как Кирилл и борец уходят к машине. Значит, не решились грех на душу взять. Выстрелили в воздух. Чтобы, если спросят, смотреть в глаза и кивать утвердительно. Да, мол, стрельнули.

Дэн постоял немного, прислушиваясь к себе, и побрел к берегу. Не было в нем ни облегчения, ни радости. То ли от гнусного болотного смрада, то ли от дыма рот наполнился слюной. Его затошнило. Не стал сдерживаться, наклонился над водой, уперев руки в колени. Его рвало, пока Кирилл и борец шли к машине и все то время, пока они в нее садились. Вытер рот тыльной стороной ладони, а свет фар скользнул по воде и помчался к лесу. Мотор фыркал, как слон у ночного водопоя.

К звуку мотора добавилось что-то еще, словно на пульте подкрутили реверс – воздух задрожал от рева двигателей, сверкнули красным задние фонари и раздался оглушительный грохот, эхом прокатившийся по воде. Китайский джип отнесло, как пушинку, в сторону от чего-то огромного, плохо различимого в темноте, и развернуло. Словно в лес вылетел поезд-экспресс. Свет от фар клинками разрезал чахлые кусты и замер дрожащими пятнами.

Дэн присел, коснувшись кончиками пальцев воды, да так и остался сидеть поплавком над болотом. А на берегу стало жарко. С трех сторон подъехали, освещая джип фарами и прожекторами, серые бронированные машины, похожие на хаммеры, с огромными черными колесами и синими полосками по всему борту. Дэн различил надпись. «ПОЛИЦИЯ». Щелкнула громкая связь, и грубый мужской голос прокричал на всю округу:

– Полиция! Выйдите из транспортного средства!

Из бронированной машины выскочили человек пять или шесть, вооруженные, в черных касках, и окружили джип. ОМОН. Дэн сто раз видел их в новостях, но впервые вживую, да еще и в действии. Он разогнулся и побрел к берегу.

У джипа тем временем раскрылись дверцы, и на землю выпали две темные фигурки. Их шатало после столкновения.

Ну вот, заметили и его. Один из омоновцев показал в его сторону рукой и что-то крикнул. Тут же, разбрызгивая воду сильными, как у лосей, ногами, к нему рванули трое бойцов, заломили руки и вынесли на берег. Положили лицом в траву рядом с Кириллом и борцом, защелкнули наручники. Больно и грубо. Он пытался объяснить, но его успокоили одним легким тычком. Говорить расхотелось. Перевернули, ослепили светом фонарика в лицо.

– Вот этого поднимите, – раздался над ним голос, показавшийся знакомым.

Выполнили молниеносно, охнуть не успел.

– Наручники! – тот же голос с интонациями Путина.

Где он мог его слышать? Просто вечер загадок. Дэн потряс онемевшими руками и уставился на человека, стоявшего перед ним. Лицо его закрывал пластиковый визор. Видны были только глаза, остальное скрыто черной маской.

– Не думал встретить тебя так скоро, – сказал человек в визоре. – Ты как сюда попал? – в голосе его слышалось удивление и радость.

Дэн завис. Смеющиеся карие глаза показались ему знакомыми, как и голос.

Боец в шлеме усмехнулся, поднял визор и спустил маску до подбородка.

– Не узнал? – спросил, смеясь.

– Олег? – ахнул Дэн. – Шинкаренко!

– Так точно! – с казал Олег. – А теперь давай живенько и по существу: что ты тут делаешь?

Дэн сбивчиво, но стараясь не упустить ничего, рассказал все, что произошло с ним после встречи в кафе, так поразившем его воображение. Знал бы тогда, с чем придется столкнуться в ближайшие дни, не удивлялся бы так сильно.

– Ишь, брат, как тебя закрутило! – резюмировал рассказ Олег.

Дэн кивнул. Потом сказал:

– У меня к тебе просьба.

– Ну?

– Вон того, – Дэн показал на лежащего на траве возле джипа Кирилла, – сильно не прессуйте.

– Что так? – удивился Олег. – Знакомый? Или это в тебе стокгольмский синдром заговорил?

– Да какой там синдром! – отмахнулся Дэн. – Знаю я его. В самолете сюда летели вместе из Москвы. Хороший парень, зовут Кирилл…

– Хороший, ага, – покачал головой Олег. – Бандит он.

– Может, и так, но Сарыч ему приказал меня убить. А Кирилл не стал, отпустил.

– Сарыч, ты сказал? – спросил Олег. Весь собрался, губы сжались в тонкую линию. Постарел сразу лет на десять.

– Ну да, – кивнул Дэн, – он у них за главного. Это он мою сестру увез.

– Точно Сарыч?

– Ну да. Так они его называли. А другой, с автоматом, вроде бы Заха.

– Понял тебя. Куда увез?

– Не знаю, не говорили. Но надо срочно что-то делать! Олег, он ведь ее убьет!

– Ясно. Расскажи-ка еще раз в двух словах про эту свою новообретенную сестру.

– Лера работает в отеле. Случайно узнала то, чего знать не стоило. Вот и гонялись за ней люди этого Сарыча. Ну и я заодно засветился, когда приехал в Бердск, мать искать. А теперь она у Сарыча…

– Ладно, не переживай, все решим. Иди пока туда, – Олег указал рукой на одну из полицейских машин. – Я сейчас, – побежал к группе омоновцев.

Через пять минут Дэн ехал с бойцами ОМОН. Олег и еще двое сидели рядом. Еще четверо напротив. Места было маловато, особенно для таких длинноногих, как Дэн.

– Что в Искитиме? – спросил Дэн, перекрикивая шум мотора.

– Все потушили, – крикнул в ответ Олег. – Жертв вроде нет, – и после небольшой паузы добавил: – Среди местных. Цыгане вот только нескольких бандитов подстрелили. Но они ведь защищались, так? – Олег усмехнулся. – Точку эту мы, конечно, прикроем, ну а стрелки… За незаконное хранение оружия привлекутся, разве что. Да у них у каждого по пять паспортов. Ищи потом, свищи!

– Точно среди местных нет жертв? – спросил Дэн.

– А что?

– Там парнишка знакомый, цыган, брата спасал из огня. Нам показалось, что он погиб.

– Вроде не сообщали ничего такого… Как звали пацана?

– Митя, – ответил Дэн и тут же поправился: – Дмитрий. Фамилию не знаю.

Олег кивнул:

– Принято. Узнаю потом для тебя.

– А ты здесь вроде как за главного? – спросил Дэн.

– Не забивай голову, брат, – ткнул легонько Олег Дэна в бок. – Скажу одно, я этого Сарыча уже несколько лет веду. Просто счастье, что он тут нарисовался. Да и ты вон… – он снова двинул Дэна локтем. – Смотри, подъезжаем.

– Где это мы?

– В Бердске, – ответил Олег, – в народе этот микрорайон называется Микраж. Слышал про такой?

Дэн помотал головой, посмотрел влево, в узкий просвет над водителем, но ничего не разобрал. Мелькнул белый кирпичный забор, машина, переваливаясь, переехала канаву. Свет фар резанул по сосновому лесу, по заросшему высокой травой полю и замер на кирпичном заборе, на этот раз темно-красном. Они проехали по громыхнувшим металлическим листам, двигатель дернулся и заглох.

Олег подмигнул, зажал пальцами нос и сымитировал объявление в метро:

– Осторожно, двери открываются. Поезд прибыл на конечную станцию и дальше не идет. Просим освободить вагон!

Боец у задней двери повернул ручку, надавил на дверь плечом. В салон хлынул свет. Один за другим бойцы ушли в него. Дэн спустил ноги, оттолкнулся и чуть не упал, коснувшись земли. Ноги еле держали. Затекли, пока сидел. Олег придержал его за плечо:

– Не высовывайся. Сиди здесь, – и исчез в ярком свете.

Но Дэн все равно высунулся. Надо же знать, с чем имеешь дело. Метрах в сорока высился трехэтажный особняк из красного кирпича. Он был залит светом прожекторов из огромных полицейских автофургонов. Отовсюду выглядывали вооруженные бойцы в черном. Дом стоял над ними, помпезный и хищный, с ломаными линиями крыши и мансарды, и в то же время сонный. Он казался мертвым или покинутым.

Засвистел мегафон:

– Внимание! Говорит командир районного ОМОНа. Вы окружены! Приказываем всем выйти с поднятыми руками!

В ответ звякнуло стекло на одном из верхних этажей, грохот выстрела заставил всех пригнуться. Дэн упал на убранную плиткой землю у заднего бампера. Спустя несколько долгих секунд прогремел еще один выстрел. Дэн заметил вспышку в одном из окон над главным входом. Чавкнул металл полицейской машины, принимая пулю, и в тот же миг Дэн почувствовал чье-то присутствие. Огляделся. Вокруг никого не было. Ни одна травинка не шелохнулась.

– Лера?

Прожекторы мигнули и погасли, а потом все поглотила зеленая вспышка. Для всех остальных, кроме Дэна, последующие события длились не больше нескольких секунд. Они не увидели, как пространство поменяло структуру, изменилось. Каменный дом, словно вдохнув полной грудью, раздулся, увеличиваясь в размерах и отталкивая ветви деревьев, а потом сжался чуть ли не в два раза, колыхаясь, как резиновый. Воздух пронзили силовые линии, уходящие во все стороны в бесконечность.

Дэн понял, что Лера жива, что она здесь, и сразу стало легче дышать. Он поднял взгляд: в окне второго этажа блеснуло ружейное дуло. Как в замедленной съемке из него полыхнул огонь, закручиваясь в дымное облачко, и волчком вылетела пуля. Дэн проследил ее траекторию до самой земли, где она зарылась в траву, недалеко от укрывшихся за резной беседкой правоохранителей. По пути пуля срезала еловую ветку.

Дэн вылез из-за бронированной машины, стряхнул землю с колен и с удовольствием расправил спину и плечи. Он чувствовал себя всесильным, словно держал вселенную в руках, контролировал все. Не страшась больше ничего, он пошел вперед. А стены дома стали таять в лучах прожекторов. Кирпичи пропадали один за другим, перед взглядом открывались комнаты и перекрытия.

Дэн теперь мог заглянуть сквозь стены. Увидел Заху с винтовкой в руке, прислонившегося к стене у окна. На полу рядом с ним стояла бутылка с яркой этикеткой. Ром. Еще один бандит с винтовкой прятался с другой стороны дома на третьем этаже.

Взгляд Дэна притянуло красное пятно на уровне второго этажа. Он пригляделся. В большой комнате на мольберте, как огромное пятно крови, стояла картина. Рядом на полу у стены – Лера. В пяти шагах от нее Сарыч с пистолетом в руке. Он что-то кричит, но Дэн не может разобрать. Слишком далеко. А вон, кстати, и урна с прахом. Стоит на столе, заваленном тюбиками с краской и кистями.

Заха в соседней комнате входит медленно в проем окна, стреляет не целясь. Пуля летит, как сверхзвуковой самолет, оставляя вспененный след из закрученного воздуха. Поблескивает на лету. Вот она совсем рядом с землей. Дзинь! Проминает крыло грузовика с колокольным звоном. Омоновцы пригибаются, стреляют в ответ. Сыпется на плитку штукатурка, крутятся в воздухе осколки кирпичей и красная пыль. Пролетающая мимо сорока попадает в луч света, тормозит в полете крыльями, словно натыкается на невидимую стену, и в панике улетает влево. Крылья хлопают как плащ вампира на ветру. Крис бы точно понравилось это зрелище. Похоже на сцену из не снятой еще части «Матрицы».

Сарыч поднимает пистолет и делает медленный шаг вперед. Дэн даже замечает, что он косолапит при ходьбе, заваливая стопу вовнутрь. Лера поворачивает голову влево. Спокойно, с расслабленной улыбкой. Смотрит на Дэна. Встает, опираясь спиной о стену. Движения нормальные, не замедленные. Она, как и Дэн, находится в режиме силы. Вот она приближается к Сарычу, ствол пистолета уже на уровне ее груди. Руки Леры сцеплены сзади наручниками. Она разводит их в стороны, и те осыпаются бесполезными железками на пол, будто сделаны из пластилина. Обрывок цепочки, один сломанный браслет, другой… Лера идет к столу, обходя по пути Сарыча, а он целится уже в фантом, в пустоту. У стола Лера снова поворачивается лицом к Дэну и берет в руки урну.

Под ногой что-то дернулось. Зеленая силовая линия, ведущая от него к Лере. Это она зацепила ее ногой. Лера опускается на корточки, хватает силовую линию, как веревку, и поднимается. Линия натягивается и вибрирует, зеленые искры пляшут по всей длине. Лера щелкает силовой линией как бичом. Линия со свистом выгибается, создавая огромную вибрирующую дугу. Она растет в воздухе. Вот она уже выше дома. Щелк! И Лера в долю секунды оказывается на траве перед Дэном. Протягивает ему урну, рука ее окружена голубоватым сиянием. В стеклах ее очков он видит свое отражение.

– Возьми, – говорит Лера и улыбается ободряюще.

Дэн протягивает руку, и она ставит урну ему на ладонь, улыбается, кивает и – щелк! Снова проворачивает трюк с силовой линией. И оказывается прямо напротив Сарыча с пистолетом. Там, откуда все началось.

А Сарыч уже выстрелил. Его руку откидывает назад и вверх. Рот раскрыт в беззвучном крике, глаза безумны. Пуля раскаляет воздух в полете. Пространство сопротивляется, прогибаются силовые линии на ее пути. Лера поднимает руки и закрывает глаза.

Пуля уже у ее груди. Материя рубашки колыхнулась от движения воздуха. Еще мгновение, и пуля войдет в тело.

Бум! Зеленое вспыхивает синим, все как будто погружается в морскую пучину и тонет в насыщенной густой лазури, скрываясь из вида. Сарыч с пистолетом в вытянутой руке, отлетевшая к картине гильза, Заха у окна и стрелок на третьем этаже.

Дом заваливается набок, скользят предметы и мебель, со страшным скрипом силовые линии натягиваются и дрожат, посылая в мир равномерный гул хорошо взятого аккорда. Сарыч взмахивает руками, падая навзничь. На него валится картина. Все тонет в ослепляющем, мутном, как самогон, свете прожекторов. Дом разваливается на куски, погружаясь в собственную клубящуюся пыль.

***

Когда пыль осела, среди развалин дома осталась стоять только лестница на второй этаж. Практически нетронутая. Белая, с красной ковровой дорожкой, ведущей в никуда. В свете прожекторов она казалась прекрасным реквизитом для голливудского мюзикла. Словно вот-вот зазвучит бравурная музыка, и на лестницу поднимутся десять длинноногих танцовщиц в блестящих костюмах и закрутят булавами. Но над развалинами воцарилась тишина. Лишь вдали гремели раскаты приближающейся к Бердску грозы.

Раздался скрип, и из-под обломков дома вылетела, громко хлопая крыльями, большая серая птица. Она сделала несколько кругов над развалинами и улетела с противным криком в сторону грозовых вспышек.

Дэн не заметил, как к нему подошел Шинкаренко. Он был без шлема и маски. Повсюду бегали вооруженные люди, трещали рации.

– Это что у тебя? – спросил Олег, вытирая пот со лба.

– Где? – не понял Дэн и посмотрел на урну в руках. – А, это? – он пожал плечами. – Все, что осталось от матери, – и добавил тихо: – И от сестры.

***

Ночь получилась бессонной. Никто так и не понял толком, что случилось с домом. Официальное заключение – утечка газа и, как следствие, взрыв. С бандой Сарыча в ту ночь было покончено. Тело Леры так и не обнаружили.

Утром, когда розовый свет восхода залил руины и все формальности были улажены, к Дэну снова подошел Шинкаренко.

– Прости, брат, – сказал он. – Ну и ночка, да? – положил руку Дэну на плечо, заглядывая в глаза. – Я узнал про твоего приятеля. Мне жаль…

Дэн вздохнул. Он уже знал, что скажет ему Олег.

– Ты был прав, – сказал Олег. – Он и правда погиб на пожаре в Искитиме.

Дэн кивнул. Он думал о Лере.

– Ты как? Отвезти тебя домой?

Дэн покачал головой, улыбнулся и ответил:

– Спасибо, но у меня еще одно дело в Бердске осталось.

***

Ветер с Новосибирского водохранилища хлестал лицо прядями волос. Дэн поставил урну на землю и прихватил волосы резинкой. Он стоял на небольшом уступе над водой и вспоминал все, что с ним случилось за последние два дня. В голове гудело после бессонной ночи, но разум был чист как никогда до этого. Дэн покачал головой, глубоко вздохнул, поднял урну и прижал к груди.

– Ладно, – сказал, откручивая крышку. – Оставлю тебя здесь…

Крышка со скрипом открылась, выпустив в воздух серое облачко. Дэн вытянул руку и наклонил урну, стараясь, чтобы ветер не принес золу в его сторону. Тонкая струйка праха коснулась воды, растеклась по поверхности, начала тонуть. Что-то сверкающее мелькнуло в воздухе, булькнуло в воду. Следом еще. Дэн заглянул в урну. В темноте, полузасыпанные прахом, сверкали бриллианты.

Он сел на осыпающийся песчаный берег, не замечая, что вода, набегая, мочит ноги, и улыбнулся.

КОНЕЦ

Эпилог

Старый Арбат был полон людей, не знавших, как с пользой провести субботний вечер. Обжигающе холодный ветер задувал капли дождя, висящего сплошной водяной завесой, под зонтики всех мастей.

В Hard Rock Cafe, где вот-вот должна была начаться презентация дебютного альбома группы «Атолл Бикини», было жарко и шумно. Вверх и вниз по лестнице, рассматривая стены, обвешанные реликвиями рок-н-ролла, бродили люди, которых Дэн не знал. Все пришли на него. Звучала иностранная речь и почему-то попсовая музыка. В воздухе искрилось электричество.

Дэн следовал давно разработанной концертной рутине. После саундчека ушел к бару и заказал двойную порцию бурбона. В такие моменты ему было важно побыть одному. Мысленно пробежался по списку песен. Стоит ли начинать с заглавной? Хлебнул виски. Кусочек льда скользнул по бокалу и глухо стукнулся о зубы. Дэн знал: все пройдет отлично, с какой бы песни они ни начали. И все равно волновался. События последнего года показали, что если он и хорош чем-то, то только своими песнями.

– Извините, – тронул его кто-то за плечо. – Вы Дэн?

Он обернулся. Какая милая улыбка у этой девушки!

– Да, – он улыбнулся в ответ.

– Там вас просят, – сказала девушка. – Говорят, пора начинать, – снова улыбнулась и покраснела. Пятнами, как часто бывает с рыжими.

Дэн залпом допил виски и сунул купюру в карман ее передника. Так быстро и ловко, что она даже не шевельнулась. Дэн знал: рыжая официантка смотрит ему вслед. Думает, что он крутой. Звезда. А Дэн смеялся, чувствуя себя маленьким обманщиком. Мог ли он еще год назад мечтать, что запишет альбом, подпишет контракт и будет играть здесь сольник?

Зал встретил его гулом голосов. Волна энергии от собравшихся людей прокатилась по нему, скрутившись спиралью в желудке, едва он вошел. Быстрым шагом прошел у стены и запрыгнул на полукруглую сцену, сбоку от огромной горы колонок. Пошел за кулисы, стараясь не наступать на провода. Переступая через аккуратные ряды примочек, не рассчитал и задел одну из барабанных тарелок. Медь возмущенно ухнула. Кто-то из толпы засвистел, раздались аплодисменты.

– Ты где пропал, Дэн? – крикнул Андрюха, барабанщик группы. – Опять перед концертом накачивался?

– А вы чего тут телитесь? Вышли бы уже на сцену, подключились, я бы подтянулся.

– Саня где?

– Тут я, – ответил басист из-за горы каких-то коробок.

– Хорош дрыхнуть! Пошли, зададим им жару, чтобы известка с потолка посыпалась! – крикнул Лёха.

И они порвали зал. Это стало понятно с первой, заглавной песни нового альбома. «Ангел-хранитель» задал тон всему концерту. Голос Дэна взлетал к небу, пробиваясь сквозь перекрытия, и падал сухими осенними листьями под ноги зрителей. Это было настоящее волшебство! То, что он делал с публикой, то, как они следовали за ним, не сводя глаз. Люди в зале поднимали руки в едином порыве, прыгали и плясали. Они подпевали.

Сорок минут пролетели как вдох и выдох, и, когда замер последний аккорд, Дэн опустил голову, бросив гитару. Зал затих, и стало слышно, как бармен наливает содовую в коктейль. Андрюха встал из-за барабанов, и зал взорвался аплодисментами. Дэн стоял, опустив голову, совершенно опустошенный. Мысли, сознание его витали далеко. Он растворился в гармонии, оставаясь бездумным телом на земле в лучах софитов. Аплодисменты – ливень по крыше. С каждым вздохом, с каждым ударом сердца Дэн возвращался из музыкальной нирваны обратно на сцену.

Сначала ощутил подошвы ботинок и легко качающиеся под его весом деревянные доски сцены, пошевелил пальцами рук, стер пот с ладоней, проведя ими по брюкам, и поднял взгляд. По лицу, застилая глаза, тек пот. Он мог поклясться, что из толпы на него смотрели те самые глаза, правый – голубой, левый – карий. Да вон же она, позади всех! Возле круглой колонны. Или ему показалось?

Дэн снял гитару, положил на сцену и под свист и аплодисменты прыгнул в зал. Его хлопали по плечам и хватали за руки, кричали, но он шел, не останавливаясь и не оглядываясь. Возле колонны ее не было. Только чужие лица стеной.

Дэн выбежал из зала и спустился по лестнице мимо кривляющихся рокеров на постерах. Вышел на крыльцо и прижался к холодным мокрым перилам. Под ним проплывало море зонтов. Черных, цветных, развевающихся и хлюпающих на ветру, как паруса, и туго натянутых, как барабаны, на спицы. У фонарного столба напротив покачивался пьяный солдат без головного убора. С балкона на Дэна капало, затекая за ворот. Неужели Лера ему только привиделась? Дэн достал из заднего кармана телефон. Набрал мамин номер, улыбнулся, когда услышал ее сонное «алё».

– Привет! Не разбудил?

– Нет… – ответила мама. – Как концерт?

– Отлично. Как ты? – Дэн повернулся спиной к потоку зонтов на Арбате и облокотился на перила.

– Я-то? Хорошо, сынок… – ответила мама. – Когда приедешь?

– Еще немного с ребятами тут посидим. Ты не жди, ложись.

Хлопнула дверь, и из клуба вышла оживленно болтающая компания. Увидели его и замолчали. Спустились по лесенке и снова затараторили. Он услышал название своей группы.

– Целую, сынок. Храни тебя господь!

Дэн обернулся к Арбату. Пьяный солдат исчез, оставив помятую пивную жестянку. Дождь кончился, в лужах отражались дутые плафоны фонарей. Дэн помотал головой, встряхнул волосами, как мокрый пес, и вернулся в клуб. В зале было сумрачно, тихо играла музыка. Зрители разбрелись. Он увидел своих за сдвинутыми столиками в углу. Его заметили, замахали руками, закричали его имя.

На полдороге к столику тень встала у него на пути.

– Тима? – удивился Дэн. – И ты здесь?

– Да, забежал вот, – бывший директор обнял Дэна, похлопал по спине. – Девчонки с работы рассказали… Слушай, концерт – просто класс! – округлил глаза восхищенно. – Выступишь у меня на новогоднем корпоративе?

– Это ты у моего агента спроси, – сказал Дэн. – Запишешь номер?

Лицо Хацановича вытянулось.

– Да прикалываюсь я! Ты чего? Повелся, что ли? – засмеялся Дэн и хлопнул Тиму по плечу. – Конечно выступлю!

– Слушай, – Тима взял Дэна под руку и отвел на два шага в сторону, словно там было безопаснее. Заглянул в лицо и прошептал: – А еще такие камни можешь подогнать?

– Нет, прости. Я же говорил, они мне в наследство достались, больше нет.

– Жаль, – цокнул языком Тима. – Хорошие деньги можно сделать, и процент меньше будет, чем в прошлый раз. Сечешь?

– Спасибо тебе огромное, что помог тогда, – сказал Дэн, – но это все.

– А может, на работу вернешься? – спросил Тима. – Должность начальника отдела твоя. Что скажешь?

– Спасибо, конечно, но вот, – Дэн показал на сцену. – Это теперь моя работа. Ну ладно, меня друзья ждут, – Дэн пожал протянутую руку и поспешил к столику с музыкантами.

***

В больших городах полно сумасшедших. Спросите десятерых прохожих у Екатерининского сквера на Невском проспекте, и девять из них скажут, что странная девушка, сидящая на скамейке возле памятника Екатерине Второй, – сумасшедшая. И будут неправы. Девушка эта приходит сюда каждую субботу уже почти пять месяцев, садится на скамейку и тихо разговаривает сама с собой. Но так только кажется. Она складывает руки на животе, который с каждым днем занимает все больше места в ее черном бархатном платье. Говорит, наклоняясь к нему. Смеется во весь голос, если ей пытаются дать денег или отшатываются в страхе, увидев, что за темными линзами очков глаза разного цвета. Когда на город опускаются сумерки, она идет до Гостиного двора, заходит в метро и теряется в праздной толпе.

29 августа 2018 г.

Content

Андрей Юрьев
Соло на швейной игле

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 2

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Часть 3

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Эпилог