Михаил Шерр, Аристарх Риддер

Помещик 4

Глава 1

Везде, где мы ночевали, нас встречали очень радушно, и станичники не скрывали правды: за это им щедро уплачено. Офицеров, знакомых с Василием, больше мы не встретили, но все, кто попадался на нашем пути, были подчеркнуто вежливы и предупредительны. И это только укрепило его во всех предположениях.

В Ставрополе нас сразу же пригласили к генералу Головину на обед. Спасибо, что хотя бы предоставили возможность в заведение сходить и руки помыть.

Генерал от инфантерии, а это только на чин ниже фельдмаршала, встретил нас очень радушно, прямо как отец родной. За столом он был, естественно, один, не знаю, возможно, его супруга и не в Ставрополе, за всё время даже адъютанты нас не беспокоили.

Кухня у него, без всякого хвастовства, по сравнению с моей, так себе. Повар вроде бы приготовил знакомые блюда, а не то. Наливочка на столе, видимо, генералу доложили, что у помещика Нестерова она дюже хороша, тоже Пелагеиной уступает. Хотя видно было, что старался.

У меня так и вертелось на языке предложить господину генералу от инфантерии отправить повара ко мне на обучение, все-таки высокий ранг предусматривает немного другое. Но, конечно, сдержался и только набрался наглости и позвал его в гости, когда он сказал, что возможно в ближайшее время посетит Калугу. Отобедает у нас в имении или в ресторане, сам оценит разницу.

Я был уверен, что это приглашение — не дань каким-то нашим заслугам, а в первую очередь способ донести до нас какую-то важную информацию от Государя императора. И не ошибся. Через некоторое время, когда мы уже были по большому счету сытые и наевшиеся, Евгений Александрович перешел к делу.

— Вы, господа, безусловно понимаете, что просто так Государь такое не делает. Надеюсь, вы согласны, что ваш вклад в разоблачение и неминуемый провал этой… — он споткнулся, не находя нужного слова, раздраженно дернул губами и даже сильно сжал кулаки, — гнусной интриги и мерзости оценен им по достоинству. Но Государь надеется, что вы, господа, еще послужите дальше и не откажетесь участвовать в египетской экспедиции. Мерзкая интрига теперь, благодаря вам, вне всякого сомнения, надеюсь, разрешится быстро, и Государь уверен, что королева сама предложит нам услуги своего флота. Что будет очень правильным. У египетских берегов не должно пролиться ни капли русской крови.

Генерал замолчал и опустил голову. Он еще при императоре Александре Павловиче командовал лейб-гвардии Егерским полком, и Василий его очень уважал и рассказал мне о генерале. В частности, что свое первое ранение Евгений Александрович получил еще под Аустерлицем, где в чине майора сражался в рядах Фанагорийского гренадерского полка.

Затем участвовал в составе своего полка в турецкой войне. Стал его командиром и отличился на Бородинском поле. Затем были Заграничный поход, очередная война с Турцией, Польская кампания и вот теперь проклятая Кавказская война. Так что про пролитую русскую кровь генерал знал не понаслышке.

Евгений Александрович поднял голову и высказал наверное одно из самых животрепещущих для него:

— Не без причины, господа, очень надеюсь, что турецкие и европейские ручонки будут урезаны, и это поспособствует скорейшему окончанию войны на Кавказе. А за своих подопечных, — генерал улыбнулся, — можете не беспокоиться. Всем велено оказывать им помощь и ни в коем разе не провоцировать. Для этого Теберда выделена в особый район или округ, еще не знаю, как это точно будет называться, и там будет специальный обер-офицер Отдельного корпуса жандармов. Особое внимание будет уделяться Аслану, сыну Гирея-ходжи, и молодому чеченцу, брату его невесты. Он ведь пока не покинул вас?

— Нет, — ответил Василий.

Рамазан, брат Фатимы, невесты Аслана, шел вместе с нами. И пока он ехал молча, ни на шаг не отходя от сестры. Я даже ни разу не слышал его голоса. Своего отношения к происходящему он никак не выказывал.

— Есть надежда и серьезные резоны, что он оценит наше отношение к тем, кто сложил оружие и перешел на нашу сторону, — генерал улыбнулся и сменил тему разговора. — Государь надеется, что вы, Александр Георгиевич, свои таланты проявите здесь и приложите ваши с женой капиталы в процветание этого края. Я лично очень бы такое приветствовал. Кстати, ваше письмо о просьбе подполковника Судакова, я полагаю, что фельдъегеря уже доставили Государю.

Нынешний Командующий Отдельным Кавказским корпусом и главноуправляющий гражданской частью и пограничных дел в Грузии, Армении и Кавказской области был не только боевым генералом, но и мудрым, на мой взгляд, администратором. Он много делал для развития вверенных ему территорий, в частности три года назад заложил порт Новороссийск, будущий советский город-герой и южные ворота России. Поэтому его пожелания не просто так, а по поводу.

А фраза о моем письме, которое на самом деле не моё, а Василия, вообще песня. Это надо же, какой я фигурой стал: мои письма Государю фельдъегеря доставляют.

Интересно, в какую «гнусную интригу и мерзость» мы с Василием умудрились вляпаться? Судя по всему, это как-то связано с поездкой наследника цесаревича Александра в Европу в поисках невесты. У него, оказывается, и это абсолютно точно, был очень бурный роман с уже королевой Викторией, но еще незамужней. И эта история, оказывается, имела, видимо, очень нехорошее продолжение.

В Ставрополе мы пробыли целых два дня. Наши друзья-горцы получили всё им необходимое и, не веря в случившееся, в сопровождении жандармского офицера, какого-то капитана Орлова, отправились в долину Теберды.

Жандарм произвел на меня впечатление человека, приговоренного к расстрелу как минимум три раза в неделю. Он с ужасом смотрел на горцев и, похоже, совершенно не понимал, что ему делать. Когда к нему кто-то обращался, он бледнел и почти падал в обморок. Но я заметил, что в себя приходил достаточно быстро и решал то, что от него зависит, по существу.

А мы задержались из-за наших нижних чинов, освобожденных вместе с Василием. У них, видать, веры в незыблемость царских милостей тоже маловато, и они все как один попросили взять их с собой. И мало того, все сказали, что желают служить мне у нас в Калужской области. Калужских среди них двое. Один из Боровского уезда, который севернее нашего Малоярославского, другой из Жиздринского. Мы с Василием посмеялись: надо же, один с севера, другой с юга губернии. Южанин, кстати, о купцах Колесниковых слышал.

Я удивился, правда, что Василий не знал этого раньше, но он сказал, что не того было.

— Возможно, кто-то и говорил об этом, да только у меня голова была занята другим. Я ведь за Османом начал охотиться с первого дня. У нас поначалу даже приличного оружия не было. Они, гады, наглели, лезли на рожон. Как мы потерь избежали, вообще не понимаю. Все — и наши, и эти — сидели по норам да саклям и только осторожно ночью выходили, например, за водой, — Василий закрыл глаза, видимо, мысленно возвращаясь к тому времени.

Думаю, что это мысленное возвращение не принесло ему радости. Черты лица заострились, лоб прорезала глубокая скорбная поперечная морщина, крепко сжатые губы стали тоненькой полоской, а в глазах мелькнуло что-то страшное, звериное.

— Мы почти сразу же поняли, что один из турок не горит желанием с нами сражаться. Вроде бы тоже стреляет, но только чтобы его не трогали. У него позиция была отличная, наверное, самая лучшая, но потом мы разглядели, что и самая уязвимая. И в одну из очень темных ночей мы втроем пошли его брать. Я и двое пластунов: офицер и один урядник. Из нижних чинов он был один из казаков. Турка мы взяли, добыли литтихский штуцер. Вот только урядник погиб. А мы свет белый увидели. У нас в России таких штуцеров еще нет. Да и этих было всего два. Второго стрелка я через неделю подстрелил, он его выронил, и тот упал со скал. Мы за ним ночью сходили. Мы с этими штуцерами не давали туркам и голову поднять. Они после этого у нас даже никого не ранили, а я как раз из него Османа и подловил.

И, конечно, причина задержки — что из-за какой-то длительной бюрократической процедуры мы никак не могли дождаться своих орденов. Генерал Головин, а предполагалось торжественное вручение им лично, в итоге срочно уехал в Тифлис, и с ним умчались все их превосходительства, и нам их буднично вручил какое-то высокородие, который почему-то реально трясся от страха.

Своих Георгиев получили и сербы, Милош, кстати, как и Василий, два. Его четвертая степень почему-то застряла в Петербурге на целых полгода и в итоге он избавлен от больших расходов.

Наградная система нынешней России не такая как мне в СССР. Тут награжденный получает грамоту или диплом для высших степеней ордена и указ или рескрипт для низших. После этого награжденный мог обратиться в Капитул российских императорских и царских орденов с просьбой об изготовлении знака ордена. Платил установленную сумму и ждал несколько месяцев.

Многие ограничивались просто орденской лентой в петлице мундира — это было дешевле и тоже указывало на наличие награды. Полный орден, если он был, надевали в торжественных случаях. Указ или грамота были главным, что сразу получал награждённый, — это был официальный документ, дававший право на орден. Пока у Капитула орденов монополия на изготовление орденов, но уже идут разговоры, что скоро это будут делать и частники.

Остальные господа офицеры должны будут немного задержались для получения орденов, их еще только везут из столицы. Когда ужасы плена позади, а впереди неплохие выплаты за перенесенные страдания, то жизнь кажется немного в другом свете и каждый офицер предпочел подождать свой знак ордена, заработанного такой ценой.

История с орденами кажется немного странной, но если подумать, то очень логичной. В Собственной Его Императорского Величества канцелярии отлично знали о нашем походе и подготовились к его успеху. Но чтобы не афишировать его, а скорее всего чтобы не «спугнуть мерзопакостную англосаксонскую птичку», постарались максимально дистанцироваться от этого дела. И просто не знали точное количество потребующихся орденов. Вручение самого знака ордена — тоже монаршая милость, и у царя-батюшки их в заначке на сотни и даже не десятки.

Но вот наконец-то все позади, и мы седьмого мая на рассвете выехали из Ставрополя и устремились в милые нашему сердцу калужские пределы.

У меня опять психологическая и нервная разрядка, я просто засыпал в седле, и поэтому уже в Новочеркасске Василий решает купить карету, и меня в лежачем положении и почти всегда в сонном состоянии везли до Одоева.

Кое где я все таки просыпался, например, опять в той же усадьбе под Воронежом. Предлагающей интим девки не было и это единственное, что я запомнил из повторной остановки у них.

Неприятным, относительно конечно, итогом моего сна было то, что если туда мы потратили три недели на всё, то теперь двадцать три дня, чтобы доехать до Одоева. А уж от него прямым ходом без задержки до милой нашему сердцу Сосновки.

К переправе через Оку мы подъехали часа за три до заката. Последний день мая — это, конечно, уже лето и скоро летнее солнцестояние.

Паромщики, увидев нас, сразу же все поняли, тем более что на переправе был полицейский унтер-офицер с двумя подчиненными. Несмотря на появление третьего парома, желающих попасть на другой, городской, по сути, калужский берег было много.

Но унтер быстро оттеснил всех и, изогнувшись в низком поклоне, предложил мне:

— Будьте любезны, Александр Георгиевич, начать переправу.

В это время из очереди желающих выскочил какой-то полковник и с ходу начал качать права:

— Унтер-офицер! По какому праву этот господин с какой-то непонятной… — он замялся, похоже, подбирая нужное слово и скорее всего пооскорбительней, — ватагой непонятно каких чуть ли не голых оборванцев переправляется впереди почтенной публики?

Мы действительно были уже похожи на оборванцев. За неполных два месяца всё истрепалось, особенно за те несколько дней, что мы были в горах. Я даже удивился, как быстро износилось наше обмундирование. Огнестрельное оружие, кроме пистолетов, и сабли мы сдали в Ставрополе. Нам прозрачно намекнули, что так будет лучше. Я не возражал, тем более его фактически купили. Мы за него получили несколько тысяч рублей, а это, как ни крути, приличные деньги. Неизвестно, как у Анны дела.

Свои штуцера оставили только я с Василием и сербы, но они были не на виду. Наши штуцера были литтихские, и, естественно, и речи не было чтобы их сдавать. У нас четверых было и холодное оружие, но не сабли, а купленные в Ставрополе шашки. Наше казачество уже переходило на них, и мы решили последовать этому примеру.

Но шашки, как и штуцера, ехали, можно сказать, в обозе, на наших вьючных лошадях. Подаренные горцами кинжалы Василий тоже приказал убрать, от греха подальше. А вот револьверы мы прятать не стали, и они в кобурах были на виду.

Василий перед переправой почему-то решил немного вооружиться и достать свою шашку. Это же сделали и сербы. Но именно в тот момент, когда полковник открыл свой рот, они только подъезжали ко мне, и он их не видел.

День был не жаркий и уже вечерело. Несмотря на свой «полусонный» марш, чувствовал я себя не очень, меня начинало морозить, как было все предыдущие вечера, и был в бурке.

Услышав сзади гневный вопль, я резко повернулся и этим движением сбросил её с плеч, намереваясь узнать в чем дело.

Но моё вмешательство не потребовалось. На Василии был потрепанный майорский мундир, который он при отъезде купил у какого-то вояки в Ставрополе. На груди у нас была куча орденов, одни Георгии чего стоили, а шашки и портупеи с револьверными кобурами были заключительным штрихом.

— Вопросы, господин полковник? — своей наглой манере общаться с представителями всякой российской власти Василий, похоже, и здесь решил не изменять.

Покрасневший как рак полковник только безмолвно раскрыл рот, и мне даже показалось, что его правая рука непроизвольно дернулась, чтобы отдать нам честь.

Толпа на пристани, готовая присоединиться к «праведному» возмущению, ахнула, и наступила тишина, в которой я услышал женский шепот. Какая-то дама узнала меня.

Надо отдать должное её проницательности, уму и наблюдательности. Она сообразила, кто такой майор в потрепанном мундире, и тихо говорила своим спутникам:

— А этот оборванец-майор, вероятно, его брат Василий, о котором говорили, что он пропал на Кавказе.

Её шёпот услышали все, в том числе и Василий, который тут же повернулся в седле, изобразил поклон, а потом приказал нашим людям:

— Грузимся на паром и, пожалуйста, быстрее, господа казаки.

Подъехав ближе ко мне, Василий громко, так чтобы все слышали, сказал:

— Этот толстый полковник — тыловая крыса, который ни разу за все годы на Кавказе не слышал как пули свистят нал головой. Но часто изображает из себя чуть ли не наполеоновского ветерана. Вот ты бы или наши господа офицеры, — Василий махнул рукой назад в сторону сербов, — за такое на дуэль вызвали. А эта крыса забьется в своё имение и будет там трястись, боясь выехать даже в Калугу. А вдруг опять там встретится сумасшедший отставной майор. он ведт даже на меня губернатору не пожалуется.

Когда мы начали грузиться, я увидел, как на другом берегу кто-то поднял лошадь на дыбы, а затем сразу в карьер помчался в город.

Василий тоже это увидел и, подъехав ко мне, прокомментировал:

— Наверное, знает, что твоя Анна Андреевна в Калуге. И рассчитывает на большую награду. Ведь твоя супруга, думаю, не поскупится.

Я ничего не ответил, только сердце забилось гулко и сильно.

Переправа заняла почти час. Наступающая разрядка ситуации, несколько недель державшая всех в напряжении, внезапно накрыла почти всех. Движения стали становиться вялыми, и появились ошибки: двое казаков чудом не упали вместе со своими лошадьми в воду.

Паромщики, наверное, хорошо помнившие нашу первую переправу, только головами качали, видя, как мы неумело переправляемся в этот раз.

На ожидающих переправу наши неумелые действия и ошибки произвели, похоже, тоже большое впечатление. Все стояли молча и ждали.

Уже переправившись, я услышал, как две бабы, видимо, устав ждать, начали делиться своими впечатлениями:

— Смотри, как они родненькие, устали. На себя не похожи.

— А ты что, Нюра, знаешь их?

— А как же не знать? Приход-то один, этих-то вот сербов или как они там, не знаю. А наших русских — почти всех. Я вон гляжу, среди них чужие есть. Видишь, вон солдаты, как с креста снятые.

— Да они все такие.

— Не скажи, наши да эти сербы — худые, всё на них висит. А эти — смотри какие: худые и страшные. Такого где-нибудь встретишь вечером, не дай Бог, страху натерпишься. До них хоть и далеко, а посмотри, глазищами как сверкают, ужас.

— А господ-то знаешь?

— Знаю, конечно. Младший, еще когда из Парижу вернулся, дюже изменился. Ему поперек дороги все стали опасаться вставать, а сейчас сама видишь какой, страсть божья. А мужиков никогда не обижал. Василий и раньше-то был гроза, а теперь…

Сообразив в этот момент, что я слышу их разговор, бабы стушевались и предпочли от греха подальше смешаться с толпой.

Ничего такого я в наших людях и нижних чинах и, тем более, в себе не замечал. А то, что касалось Василия, мне не ведомо. Правда стало понятно почему толстый полковник так возмутился.

Мы уже заканчивали переправу, я, Василий и Милош стояли на калужском берегу, а Драгутин переправлялся с последней партией, когда увидели, что из Калуги во весь опор скачет карета, запряженная четверкой до боли знакомых лошадей.

— А это, Саша, твоя ненаглядная, — тихо, но с болью в голосе сказал Василий. — Как я завидую тебе.

— Не переживай, брат, я почему-то уверен, что и на твоей улице будет праздник.

Глава 2

Василий угадал, это действительно была Анна. Она стремительно вышла из кареты и тут же попала в мои объятья.

Я обнимал свою супругу и не знал, что сказать; она тоже молчала, и так, обнявшись, мы простояли несколько минут.

Затем Анна немного отстранилась и сказала прерывающимся голосом:

— Наконец-то.

После этого она обратила своё внимание на Василия и офицеров сербов.

— Здравствуйте, господа офицеры. Безумно рада видеть вас живыми и в добром здравии. Особенно вас, Василий Георгиевич.

Господа офицеры ответили дружно и радостно, а Василий громче всех.

— Здравствуйте, Анна Андреевна, — отдали ей честь как старшему по чину.

Это со стороны выглядело немного комично, но я удержался от смеха.

— Я полагаю, господа, мы все сейчас дружно едем в Сосновку. Там вас очень ждут. Елизавета Николаевна успела не только получить твое, Саша, письмо, но и ответить. Хорошо, когда корреспонденцию доставляют фельдъегеря, но лучше, когда это делается обычным порядком.

— А что она написала? — голос Василия немного задрожал.

— Написала, что очень рада вашему спасению и собирается принять Сашино предложение. Из Ярославля она должна была выехать неделю назад. Если это так, то ей с девочками вполне можно ожидать в ближайшее время.

Милош что-то спросил у Драгутина, подошедшего в момент приезда Анны, и сообщил:

— Все наши люди переправились. Можно ехать дальше.

— Тогда по коням и вперед.

Я, конечно, поехал в карете с Анной. Главный признак беременности уже виден. Да она и не предпринимает ничего, чтобы скрыть свой начавший увеличиваться живот. Самочувствие у неё прекрасное. После той истории с Каневским больше никаких токсикозов. Вполне возможно, что причиной этого является груз ответственности, который был на ней до этого момента.

Когда закрылась дверь кареты, как по щелчку пальцев, волевая, решительная и деловая Анна Андреевна исчезла и появилась простая русская женщина, истосковавшаяся по мужу, которой хочется быть слабой в домике, который называется широкой мужской спиной, за которой как за каменной стеной.

Руки Анны обвили мою шею, и она стала целовать меня, но не страстно, как делала это раньше, с каким-то даже исступлением, а долго и мучительно.

Так пьют воду, когда уже кажется: всё, ты никогда даже не увидишь полный стакан воды, и вдруг перед тобой озеро или даже море чистейшей хрустальной воды.

Поцелуй Анны был таким долгим, что я уже начал задыхаться, а она всё никак не могла оторваться.

— Обещай мне, что ты больше никогда без меня из дома не уедешь больше чем на пару дней, — Анна наконец-то оторвалась от моих губ и даже немного отстранилась, и, прищурившись, наклонила голову.

Я засмеялся и, обняв её, крепко прижал к себе.

— Я, конечно, буду стараться, но не обещаю. В Египет поплывешь со мной?

— Куда позовешь, туда и поплыву, — Анна прижалась ко мне так, что у меня чуть не вырвалось, что надо быть осторожнее со своим животиком.

— Боюсь, что это произойдет в ближайшее время. Не удивлюсь, если через месяц примчится фельдъегерь с повелением ехать в Севастополь. Очень хочется, чтобы на этот раз нам каштаны из огня таскали господа англичане, а не как обычно мы им.

— А такое возможно?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Время покажет.

— Я была так рада, когда пришло твоё письмо, — начала рассказывать Анна без всякого предисловия. — У нас ведь всё время, пока вас не было, стояла почти гробовая тишина. Даже дети не играли и не шумели на улице. Все притихли и ждали известий: мыслимо ли, без войны, столько молодых мужчин поехали за тридевять земель воевать с какими-то горцами.

— А сейчас? — улыбнулся я.

— А сейчас ждут, чтобы начать готовиться к празднику. Как письмо получили, сразу начались посиделки. Половине деревни оказывается есть что рассказать. В Торопово вообще оказалось, живет дед Моисей, который с Суворовым через Альпы шел. А уж про то, как Наполеона били, каких только рассказов я не понаслушалась. А два каких-то деда даже затеяли спор, кто больший орел, ты или Василий. Решили, кстати, что ты.

— Ну, а что дворня и наши деревенские говорят про Василия? — меня этот вопрос очень интересовал. Как ни крути, а какая-то ревность всё равно есть. Возможно слово ревность тут немного не подходит, но суть от этого не меняется.

— Рады. Слышала, как Тихон говорил кому-то, Василий Георгиевич еще тот гусь, и под руку ему лучше не попадаться, дюже тяжелая бывает. Но орел, и непонятно, как его могли в плен взять.

— Ты знаешь, он на эту тему ничего не говорил. А вот под горячую руку ему, наверное, действительно лучше не попадать, тем более он сейчас, с головой, думаю, немного не дружит. И слабо представляю, как он тут в отставке жить будет. Особенно если у него с Елизаветой Николаевной не сладится.

— Сладится, не переживай. Она меня еще в глаза не видела, а умудрилась в письме душу излить. Ждет не дождется его.

— Надо же, как бывает, два родных брата, а женщина одна, — покачал я головой.

— Бывает, Сашенька, наверное, и не такое. А как этот твой отставной подполковник погиб?

— Как настоящий русский офицер, в бою с турками. Он перед смертью попросил похоронить его там, где погиб, а меня попробовать отыскать и приютить его сына. Так что, понимаешь, египетской экспедиции мне никак не избежать. Хотелось бы, конечно, чтобы поскорее и за государев счет.

— А ты представляешь, — оживилась Анна, — Соня письмо прислала. Они в Лондоне. Сразу после Пасхи обвенчались. Она ведет жизнь светской львицы, а супруг неустанно колесит по Англии.

— А в Россию не планируют вернуться?

— Я так поняла, что пока нет.

— Ну, пусть живут и радуются там, главное, чтобы на здоровье. А теперь, Анечка, расскажи, как дела обстоят с нашими предприятиями, как визит Рахманова?

— О, прекрасно! Я даже опасалась, что для него это плохо кончится. Он попытался попробовать всё наше меню и кое-что просил повторить.

— И что именно?

— Твой вариант «Оливье» и, конечно, бекон и сливочное масло. Ему бекон подали в таком разнообразии, что я даже ахнула. Надеюсь, ты не будешь отрицать, что Серафим превзошел тебя в этом деле, — я кивнул в знак согласия, — и плохого и невкусного он не делает. Но в этот раз щечки были вообще какие-то особенные, и конечно яичница с беконом. Так, конечно, вообще никто приготовить еще не может, для этого надо иметь не только бекон, но и сливочное масло не хуже нашего.

— А где ты его принимала, в общем зале или…?

— Конечно, или. Появляться мне без тебя в ресторане все равно как-то, — Анна поморщилась и покрутила пальцами, — дискомфортно.

— Ну, это естественно, но неужели он не слышал наш оркестр?

— Как можно это не слышать? Ты же знаешь, что можно всегда незаметно выйти в общий зал и послушать. Что он и сделал, притом дважды. Второй раз правда больше оценивал барную стойку.

— И каково было его резюме?

— Предложение открыть такое заведение в Первопрестольной.

— И что ты ему, Анечка, ответила?

— Я, Сашенька, ответила, что у меня есть все права и полномочия, чтобы решить. Но ресторан — это целиком и полностью твое детище. Там нет даже следа от моего мизинца и нет ни одного человека из моего имения. Поэтому этот вопрос может решать только мой муж после своего возвращения. А если честно, я, Саша, устала и очень боюсь начинать еще что-нибудь.

— А чего ты так боишься? — немного недоуменно спросил я.

— Соня написала, что ей очень хотелось бы со мной поговорить и рассказать, на что способно оскорбленное женское достоинство. Я долго думала над её словами, а потом мне пришла в голову мысль: а где сейчас отвергнутая жена генерала Чернова? Ведь она же по любому считает тебя виновником всех её бед. И ты не станешь отрицать, что не беспочвенно. А если она вдруг действительно любила твоего негодяя управляющего?

То, что Анна заговорила об этом, не было для меня неожиданностью. Просто был немного неподходящий момент, на мой взгляд. Я во время дороги иногда прерывал свой сон и много размышлял о природе и погоде, в том числе и об этом.

— Не волнуйся, добраться до нас сейчас будет сложновато. Охрану имения я увеличу, люди есть. А за этой дамой надо будет организовать присмотр. Я подумаю, как это сделать. Главное, были бы деньги.

— С этим у нас, я думаю, всё в порядке. Вильям купил соседний дом и начал перестраивать его под гостиницу. Там в глубине сада тоже есть флигель, и Матвей Филиппович попросил отдать его под контору. Я разрешила, и сейчас ты там в любую минуту можешь узнать обо всех наших делах, кроме сосновских и тороповских.

— Интересно, а их ты почему решила выделить? — удивился я.

— А помнишь, ты мне как-то сказал, что не надо все яйца складывать в одну корзину.

— А у тебя что, появились основания предполагать, что он нечист на руку?

— Нет. Но береженого Бог бережет. А самое главное, сапоги должен тачать сапожник, а пироги печь пирожник.

— Тоже верно.

Мы выехали на дорогу на Малоярославец, и мое сердце просто запело. Я еду домой, к себе домой.

На границе нашего имения нас встречали, наверное, все жители наших имений и сербы. Ликование было всеобщим. Все, абсолютно все, вернулись живые и здоровые и помогли своему барину спасти брата.

Потом была великолепнейшая баня, такой же поздний ужин, счастливые Пелагея с невесткой и радостная и счастливая Ксюша. Она быстро подружилась с Василием, и они на пару неожиданно устроили такие бега по нашему флигелю, что я всерьез опасался за его судьбу.

Наша спальня, которая была отремонтирована и переделана так, что ничего не напоминало об инциденте с Каневским, показалась мне раем на Земле, когда я наконец-то оказался в постели.

За время дороги домой я основательно выспался, хотя и говорят, что это нельзя сделать про запас. Но у меня как раз было именно такое чувство, по крайней мере, спать совершенно не хотелось.

Анна со счастливой и безмятежной улыбкой спала у меня на груди, а я лежал и анализировал всё услышанное и увиденное за последнее время.

Мне вдруг вспомнились слова Анны, что Соня, то есть Софья Павловна, нынешняя жена генерала Чернова, написала, что ей очень хотелось бы поговорить и рассказать, на что способно оскорбленное женское достоинство.

Анна сразу же подумала об отвергнутой жене генерала Чернова, но это понятно — у кого что болит. Анна резонно опасается какой-то мести мне со стороны этой неизвестной ей женщины.

Я вообще-то её тоже не знаю и гарантированно не узнаю, если встречу.

Но Софья Павловна сейчас в Лондоне и ведет там образ жизни, как об этом отозвалась Анна, светской львицы.

И она, конечно, в курсе всех великосветских сплетен лондонских салонов. Я читал, а самое главное, слышал уже здесь, в XIX веке, про любовную интригу уже королевы Виктории и нашего цесаревича Александра. И что там все зашло достаточно далеко, по крайней мере, в чувствах.

Об этом косвенно свидетельствует отказ королевы от своего первого имени Александрина, данного ей при крещении в честь императора Александра Первого. Англичане тогда еще тепло относились к России, всего каких-то неполных пять лет назад избавившей их от корсиканского чудовища.

А что, если эти слова относятся к королеве? К её оскорбленному женскому достоинству? Возможно, что наш цесаревич говорил или даже обещал что-то такое, от чего мужчина не может отказываться ни при каких раскладах, если он конечно настоящий мужчина, а не производитель.

В Лондоне он был, естественно, в гвардейском мундире, и оскорбленная женщина, получившая теперь власть, мстит, но не существу, а всего лишь форме, в которой было это существо.

Хотя насчет гвардейцев это могло относиться к предыдущей теме. Тут я вспомнил о депрессии, которая была у королевы после рождения сыновей, понял, что немного запутался и решил, что пора спать.

Но сон не шел. Вот хоть ты тресни. Поэтому через какое-то время мои мысли вернулись к той же теме.

Итак, что мы имеем. Несколько лет назад, а конкретно меньше десяти, на Кавказе, в районе, где идет нынешняя война с горцами, стал появляться турецкий паша, который покупал у горцев попавших в плен русских офицеров, раньше служивших в гвардии.

Война, она любая это большущая мерзость и грязь и в первую очередь человеческая. А тут всё идет уже не один десяток лет и не видно ей конца и края. Обе стороны давно уже переступили кучу всяких красных линий, ничему не стоит уже удивляться.

Набрав десяток-полтора пленных, исчезал, а затем появлялся вновь. Как выяснилось, пленных русских офицеров он отвозил на продажу в Александрию посланцам Солиман-бея.

Кто такой этот Солиман-бей? Я этого не знал даже приблизительно, а вот Милош очень подробно и рассказал её мне и Василию.

Это на самом деле не египтянин, а французский офицер, участник наполеоновских войн, Жозеф Севе, или полковник Жозеф Сельва.

Он вроде бы принимал участие в Трафальгарском сражении, моряком естественно. Потом, сойдя на берег, воевал в гусарах в Италии, Германии, России и участвовал в битве при Ватерлоо полковником у маршала Нея.

Оказавшись, как многие французы после окончательного падения Наполеона, на мели, красавчик Жозеф попытал свое счастье в качестве альфонса, затем крестьянина и торговца. Даже пытался жениться, но везде терпел фиаско. И в итоге покинул Францию и поступил на службу к Мухаммеду Али Египетскому.

А вот на новой службе дела у полковника Сельва пошли очень удачно. Он сброд из молодых вчерашних феллахов, кочевников и негров сумел превратить в регулярную армию, в которой старшими офицерами были выходцы с Кавказа. Эта армия показала высокую эффективность и стала опорой правителю Египта.

Христианское вероисповедание Жозефа Севе стало затруднять его карьерный рост, поэтому он принял ислам, став Солиман-беем или иначе Сулейман-беем.

Вероятно, он и его офицеры из кавказских горцев были высокого мнения об офицерах русской гвардии, а так как в средствах Солиман-бей не был особо ограничен, то нашел беспринципного турецкого пашу, который начал выполнять его скользкие поручения.

И если это так, то есть все шансы разыскать русских офицеров, оказавшихся в Египте, и спасти. Вернее, попытаться это сделать. Они наверняка там в качестве каких-нибудь иностранных инструкторов у Солимана, и некоторые наверняка пошли по его пути.

В последней войне с Турцией, закончившейся совсем недавно, полгода назад, Мухаммеда Али хорошо прогнули европейцы, в том числе и русские. Он фактически потерпел поражение, и поэтому последняя партия пленных офицеров Солиману не нужна, и здесь неожиданно на сцене появляются англичане.

Потрясающе рабочая версия, в которой фактически пока нет изъянов. Теперь надо пришить к ней мерзопакостных жителей туманного Альбиона с бабской обидой их королевы. Происхождение её обиды лежит на поверхности и скорее всего так и есть. На поганом острове последние лет двести всегда можно найти тех, кто есть не будет от желания поднасрать России-матушке. Причем даже тогда, когда мы вроде бы союзники.

После своей фактической капитуляции перед «европейским оркестром» Мухаммеду Али пришлось не только вернуть часть завоеванного и возобновить выплату дани Стамбулу, но и пустить к себе тех же англичан, которым предприимчивый Солиман-бей предложил последнюю партию пленных русских гвардейцев.

А вот тут самое интересное. С какой целью англичане это сделали.

Генерал Головин, а он, я полагаю, полностью в теме, сказал о гнусной интриге и мерзости. Судя по тому, как работает «рог изобилия», это все имеет прямое отношение к нашей российской венценосной семье. Строки из письма Софьи Павловны — лишнее подтверждение, что здесь замешана мерзкая бабская натура нынешней английской королевы. В эту канву хорошо ложится история её взаимоотношений с мужем и депрессии после рождения сыновей. Она скорее всего стала не только русофобкой, но и мужененавистницей.

Гнусность интриги, например, в этом. А вот для мерзости такое раздолье, особенно учитывая, что для англосаксов все, кто не с южной и средней части их поганого острова, совершенно не люди и даже чаще всего хуже их любимых домашних животных.

То, что я придумал, объясняет всё. Всякие рабочие детали не существенны. Раз тут затронуты самые высочайшие интересы российской императорской фамилии, то в бой пошли лучшие силы спецслужб нашего Государя императора.

А у него сейчас всегда под рукой самый совершенный в нынешнем мире инструмент на этом поприще: Третье отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии. В котором восходит звезда одного из самых страшных и эффективных охранителей Государя Николая Павловича — звезда Леонтия Васильевича Дубельта.

Я когда-то читал, что его можно ставить в один ряд с Фуше и Берией. Причем впереди них.

А если это так, то моя версия объясняет абсолютно всё и также требует поставить точки в некоторых неумных изысканиях, типа как можно было организовать, например, «приключение» с медведем. Можно, Саша, и даже легко. И делайте, сударь, из всего этого правильные выводы.

Первый правильный вывод я сделал тут же и он был самым простым, самым житейским, а самое главное правильным с сложившейся обстановке — я заснул, глубоко и спокойно.

Глава 3

Утром первого дня лета года 1841 от Рождества Христова я проснулся, и меня почти сразу же огорошили двумя новостями: рано утром приехала Елизавета Николаевна Нестерова, вдова моего покойного старшего брата Петра с двумя маленькими дочками, и они вшестером: Анна Андреевна, Елизавета Николаевна, Василий Георгиевич и девочки — поехали кататься по окрестностям, совершенно наглым образом бросив меня досыпать.

Вторая новость была не менее интересной. Елизавету Николаевну в Сосновку привез лично их высокоблагородие главный калужский жандармский штабс-офицер полковник Дитрих.

Он, естественно, кататься не поехал, а сидел в столовой, пил чай и, ожидая моего пробуждения, беседовал с Пелагеей!

Увидеть такую картину я никак не ожидал. Все-таки при моем самом глубочайшем уважении к этой женщине, она — крепостная баба. А он — голубая кровь. Но полковник этим своим действием только подтвердил мое мнение о нем.

— Мой визит к вам, Александр Георгиевич, совершенно частный, — широко и открыто улыбаясь, начал говорить Дитрих после обязательных взаимных дежурных приветствий. — Я бы даже одел что-то цивильное, но не имею под рукой. Конечно, я совместил приятное с полезным и познакомился с вашим братом и Елизаветой Николаевной. Анна Андреевна сказала, что вы предложили своей невестке переехать к вам, и, на мой взгляд, это очень правильно и честно.

Полковник коротко и резко наклонил вперед голову, демонстрируя свое отношение к моему решению.

— Вы не будете против, если я, Александр Георгиевич, присоединюсь к вашей утренней трапезе, — спросил он после этого. — Вы, возможно, не поверите, но я отказался от предложенного завтрака, так как уже завтракал рано утром в Калуге. А сейчас только думал, когда вы выйдете к столу, когда поплыли запахи самого восхитительного утреннего блюда ваших заведений — яичницы с беконом.

— Конечно нет, господин полковник. Вы мне даже льстите такой оценкой простой яичницы с беконом.

— Простая яичница с беконом, — хмыкнул полковник. — Если даже сам главный гурман и обжора России потребовал повторить, то это явно не простая яичница. Я на вашем месте в меню так и написал бы: непростая простая яичница с беконом. И, возможно, добавил бы: по-нестеровски.

Я даже немного растерялся от такого предложения, но тут же подумал, что в нем есть очень рациональное зерно. Такое на самом деле достаточно сильный маркетинговый ход, особенно если я действительно решу работать в Первопрестольной.

Пока мы болтали, Пелагея действительно подала яичницу с беконом на сливочном масле. И я действительно в это прекрасное июньское утро на завтрак хотел именно ее.

— Я был безмерно вчера рад, когда мне доложили о вашем возвращении. У меня, не буду скрывать, на рабочем столе лежит подробнейшее описание вашей экспедиции и характеристики на тех, кого вы дополнительно с собой привезли. Эта парочка мужиков подполковника Судакова, Ефрем и Ефим, будет вам чрезвычайно полезна. То, что они будут служить вам, сэкономит мне лично кучу времени и нервов. Я буду почти спокоен за безопасность вашей семьи.

Услышав такое, я чуть не подавился куском бекона, который в этот момент тщательно пережевывал. Полковник заметил это и еще раз хмыкнул.

— Я очень хорошо разбираюсь в людях, Александр Георгиевич, и у меня очень много работы. Меня ведь не просто так послали в Калугу. У меня непосредственно перед поездкой был инструктаж у Леонтия Васильевича Дубельта. Он сказал мне, что моя главная задача — личная безопасность помещика Нестерова и его семьи. И что за это я буду отвечать своей головой перед Государем Императором. А понаблюдав за вами, я пришел к выводу, что с вами надо общаться с открытым забралом.

Покончив с яичницей, полковник тут же уехал, а я остался в столовой в гордом одиночестве размышлять над его словами. И когда через какое-то время «великолепная» шестерка вернулась с прогулки, я еще раз обдумал слова полковника и решил не терзать свой мозг, пытаясь понять непостижимое для меня, по крайней мере сейчас. А конкретно: почему личная безопасность помещика Нестерова и его семьи имеет такое значение для императора. Имеет и имеет. Естественно, у него на это есть свои очень весомые причины, и будем надеяться, что они не исчезнут.

Хотя это вполне естественно, ожидаемо и не может быть иначе. Происшествие, случившееся со мной, это не рядовое явление или событие, не знаю, как правильно. Возможно, это первый раз в истории человечества. Поэтому вам, Александр Георгиевич, как главному действующему лицу, надо прекратить ломать голову в бесплодных попытках понять непостижимое и заниматься делом, делом, сударь.

Например, срочно своими имениями. В Торопово начали привозить детали пятидесятисильной паровой машины, и там уже началась тихая паника. Это мне успела доложить Пелагея до момента возвращения «великолепной» шестерки.

Войдя в столовую, Анна обняла меня, не обращая внимания ни на кого, опять чуть не задушила меня своим поцелуем, а потом резко оттолкнула, так что я от неожиданности сел на стул и, подперев руками бока, встала передо мной, изображая гнев.

— Вы, сударь, потрясли меня нынешним утром до глубины души. Я целых полчаса пыталась всяческими способами пробудить вас, но вы совершенно никак не реагировали на свою супругу и её усилия.

Высказав всё это, Анна села рядом со мной и другим тоном и голосом продолжила.

— На самом деле я, Сашенька, сидела над тобой целых полчаса, боясь спугнуть твой сон.

В этот момент в столовую вошли Василий и Лиза, и мне одного взгляда на них было достаточно, чтобы решить, что у них уже все сладилось.

— Сашка, пока ты дрых как сыч, мы все обсудили и решили, — без «здрасте» и доброго утра начал говорить Василий, — Анна Андреевна сказала, что ты будешь не против, если мы с Лизонькой и девочками поселимся в Торопово. Я бы, конечно, предпочел Сосновку, но в сложившейся ситуации права выбора не за мною. В твои дела с имениями я влезать не имею никакого права, особенно учитывая мой предыдущий личный вклад в финансовое благополучие семьи. И мы будем тебе признательны за то, что ты сочтешь возможным выделить нам из своего дела. Я предполагаю…

Дальше мне слушать Василия совершенно не хотелось, и я постарался как можно мягче прервать его.

— Хватит, Василий. Ты рассказал Елизавете Николаевне о наших ближайших южных перспективах?

— В первую очередь, — Василий сразу же изменился в лице и весь подобрался как-то по-волчьи.

— Когда вернемся, тогда и будем всё это обсуждать. А сейчас живите в Торопово и не забивайте себе голову ничем, кроме, конечно, одного. Я полагаю, вам надо безотлагательно обвенчаться.

— Конечно, — кивнул головой Василий. — Мы этим начнем заниматься завтра же. К египетским берегам я хочу пойти женатым человеком.

— Вот и отлично. Я только могу поприветствовать твое решение.

Короткое утреннее напоминание о предстоящей египетской экспедиции тут же всколыхнуло в памяти мои ночные размышления, и я решил, что всеми делами, требующими моего вмешательства, заняться тут же и до обеда, решил съездить в Торопово.

С Александровского завода уже начали поступать все заказанные нами паровые машины, но, естественно, с нарушением сроков и непонятно в каком порядке. Хорошо хоть не путают лево с правым и адреса.

Я еще на стадии переговоров подверг сомнению слова инженеров завода о сроках и комплектации поставок. Из их слов я понял, что такой объем работ и в такие сжатые сроки завод еще не выполнял. Но заказ был уж больно выгодный, особенно сейчас, когда в России достаточно серьезный очередной финансовый напряг: идущая денежная реформа и продолжение неурожая прошлого года.

На этом фоне мало кто может вот сразу оплатить такой большой заказ.

Помещики Нестеровы могли, и их заказу — зеленая улица. Конечно, с нашей стороны тоже не шло речи о полной предоплате, а всего лишь о хорошем авансе и оплате уже поставленного в течение двух-трех недель. Но пока с нашей стороны сбоев оплаты нет, и на заводе, думаю, довольны сотрудничеством.

Полностью выполнены все обязательства по двум машинам: на шахте и в Воротынске. Они двадцатичетырехсильные и уже работают. Остальные четыре — в процессе. Реальный срок выполнения заводом всех своих обязательств — конец лета или даже начало осени.

Анна, конечно, уже высказала свое «фи» инженерам завода, командированным к нам, но на самом деле это для нас даже неплохо.

Печатного станка у нас под рукой нет, а финансы — это физическая субстанция, сродни весеннему снегу: вот оно было, и нету.

Затраты на все проекты, которые запущены в работу, просто огромные, и текущие поступления за ними не успевают. Все заначки уже в деле, и уже маячит перспектива делать займы.

Поэтому если некоторые обязательные платежи будут переноситься немного вправо, то это будет очень и очень хорошо.

По причине наметившегося дефицита дензнаков Анна не сразу решила начать строить элеватор, но поставки для тороповской паровой машины неожиданно пошли в каком-то ударном темпе, и ей пришлось поменять очередность осуществления некоторых планов.

Тем более что Силантий нашел в Москве инженера, который с полуслова понял, что от него требуется. Хотя правильнее, на самом деле, сказать, Силантия нашли.

Когда в Воротынске начались работы по установке и монтажу паровой машины, Силантий занялся поисками первых металлообрабатывающих станков.

В России сейчас всего несколько заводов, которые выпускают отечественные металлорежущие станки. Отечественные они, конечно, относительные, так как используются английские лекала. Но тем не менее они есть.

В пределах нашей досягаемости это опять Александровский завод, еще два столичных: Берда и Илиса, и Тульский оружейный.

С туляками Силантию и удалось в конечном итоге решить вопрос о поставке первых трех станков для мастерской в Воротынске.

После Пасхи Силантий поехал на завод, чтобы окончательно обо всем договориться и по-купечески ударить по рукам. Все у него состоялось, и он уже собирался уезжать, можно сказать, уже ногу поднял, чтобы поставить ее на подножку почтовой кареты, как к нему с просьбой уделить несколько минут обратился потрепанного вида человек лет сорока.

По-купечески по рукам ударяли в одном из тульских трактиров, и рядом с горя спускал последние деньги этот человек, решивший с горя утопиться. Он услышал часть разговоров, ведущихся за соседним столом, и решил еще раз попытать счастье в этой жизни.

Его звали Кондрат Иванович Кузин, один из инженеров Тульского оружейного завода. Первый мастеровой из его рода начинал в Туле вместе с Никитой Демидовым. Кондрат был первым дипломированным инженером в роду, все у него ладилось, пока на заводе не случился страшный пожар, уничтоживший все производственные постройки и оборудование. Вскоре выяснилось, что в огне сгорела и карьера инженера Кузина.

Ему самому было не понятно почему, но после этого все начало валиться из рук, и через какое-то время началась полоса профессиональных неудач. В итоге осенью прошлого года новый командующий оружейным заводом приказал его уволить за, как говорят в двадцать первом веке, профнепригодность.

Силантий находился в великолепнейшем расположении духа и рассказал о некоторых наших планах, и бывший инженер оружейного завода решил подойти к нему и предложить свои услуги.

Силантий сначала решил горемыке дать серебряный рубль, но потом передумал и взял его с собой.

То, что это было правильное решение, стало ясно очень быстро. На новом месте с Кондратом сразу же побеседовала Анна Андреевна и распорядилась отправить его на шахту с испытательным трехмесячным сроком. Ее решение подразумевало выплату аванса, который Кондрат сразу же отправил семье в Тулу.

Его сумма оказалась достаточной, чтобы в семье наступил временный мир, и у господина инженера открылось второе дыхание. Константин Владимирович после этого откровенно поговорил с ним по душам и выяснил, что после пожара инженеру Кузину уменьшили жалование, денег в семье сразу же не стало хватать, он начал из-за этого нервничать и ошибаться. А потом ситуация покатилась вниз по наклонной плоскости.

Выданный Анной аванс вернул ему веру в себя, и у нас неожиданно на службе оказался настоящий гений инженерной мысли. За эти несколько неудачных лет в его голове созрела целая куча всяких инженерных проектов, среди которых был и проект большого хранилища зерна, которое было самым настоящим элеватором.

И строить его инженер Кузин сразу же предлагал в металле. Константин Владимирович был знаком с моей «элеваторной» идеей и сразу же сравнил две идеи и тут же предложил Анне Андреевне поручить Кузину воплотить эту идею в жизнь.

А тут еще в Торопово и детали паровой машины стали подвозить. Так что когда я приехал, то увидел уже начатое большое строительство: элеватора и котельной.

Силантий в Воротынске со своей машиной возился очень долго. На шахте уже начали устанавливать вторую, а у него все никак не могли толком запустить первую.

Но Анна его не торопила и терпела все неудачи и откровенные ляпы, потому что в Воротынске сразу делали три дела: строили и запускали котельную, кирпичный завод и небольшой цементный, мощностей которых должно будет хватать для собственных нужд.

На цементном заводе уже производится наш калужский цемент, технология которого является синтезом всех уже известных: Егора Герасимовича Челиева, к сожалению, уже покойного восстановителя Москвы после пожара двенадцатого года, Джозефа Аспдина и других европейцев.

Крупномасштабное производство цемента я не планировал ни при каких раскладах по одной простой причине: вредности этого производства для окружающей среды. Хотя Константин Владимирович уверял меня, что это не проблема.

То, что это на самом деле не очень большая проблема, я знаю и сам, но главное здесь именно масштабы производства. Кому как не мне знать про всякие цементы и бетоны. Поэтому я и не хочу никакого крупномасштабного производства цемента, только для своих нужд.

В производстве цемента главная экологическая вредность — это производство клинкера. Но его можно и нужно в достаточно больших объемах заменять доменными и топливными шлаками, золой, обожженными глинами, известью и известняком.

Для Силантия я специально в двух толстенных тетрадях подробнейшим образом расписал все известные мне технологии производства различных марок и видов кирпича и цемента, и он это дело начал развивать, опираясь исключительно на мои записи.

Ближайшие к нам районы получения доменных шлаков в товарных количествах — это сохраняющиеся еще пока небольшие заводы и заводики Тульской и юга Московской губерний. И, конечно, сама Тула.

Но уже известны планы Императора Николая прикрыть все эти мелкие лавочки, но на это уйдет не один год, и на наш век хватит, а там видно будет.

Именно поэтому и станки Силантий решил попробовать купить в Туле, совмещая этим приятное с полезным. А когда он со всеми и обо всем договорился, то непосредственными работами купить-продать, привезти-отвезти занялся купец Воронов.

Когда я приехал в Торопово на начавшуюся стройку, то даже ахнул от увиденного. Передо мной была до боли знакомая и уже подзабытая строительная площадка.

Конечно, нет знакомого шума механизмов: тех же машин, кранов и тракторов, и стоящая, на мой строительный слух, тишина даже бьет по ушам.

Но почти та же знакомая и родная мне суета, запахи стройки и самое главное — ее дух.

Я почувствовал, как на глаза набежали слезы, и смущенно сказал Анне:

— Надо же, тут же в глаз что-то попало.

Анна, конечно, за чистую монету приняла мои слова, конечно, поверила мне и молча протянула носовой платок.

В подбегающем человеке я безошибочно признал инженера Кузина по данному мне описанию и характерному внешнему виду и поведению. Это была родная душа — прораб, главный человек на любой стройке, от умения и опыта которого, на мой взгляд, процентов на шестьдесят, а то и больше, зависит успех любого строительства.

И когда он еще подходил, я уже знал, что на этой нашей стройке в моих профессиональных советах особо не нуждаются. Так, по мелочам и совершенно не принципиальным.

Инженеру Кузину моя устная оценка, думаю, тоже не нужна. Он уже на подходе прочитал ее на моем лице и довольно заулыбался.

Я первым протянул ему руку и представился:

— Здравствуйте, Кондратий Иванович. Я Александр Георгиевич Нестеров.

Он не растерялся, сильно и коротко ответил на мое рукопожатие и сказал:

— Здравствуйте, Александр Георгиевич. Очень рад, что вы наконец-то вернулись в отчий дом.

После этого повернулся к стройке и с нотками гордости сказал:

— Принимайте работу.

— Нет, — засмеялся я. — Работу я у вас буду принимать, как говорится, под ключ, когда абсолютно все будет готово и, мало того, запущено в работу. А так не интересно.

— Вон как все обстоит, — с притворной обидой в голосе протянул Кузин, — но ведь этого почти до осени ждать придется.

— Я подожду, не гордый. Вы мне лучше расскажите все-таки о своей страшной тайне — нужна ли вам какая-нибудь помощь?

Глава 4

Кондрат Кузин улыбнулся довольной улыбкой и ответил:

— Вы, наверное, не поверите мне, но у меня другая страшная тайна — мне впервые за многие годы работы не нужна никакая помощь. Я уверен в своих силах и могу ответить на любой вопрос, касающийся дела, который мне могут задать.

— Какова будет вместимость вашего элеватора?

— Надеюсь, около трехсот тысяч пудов, возможно, даже больше.

— Надо постараться, чтобы было больше, причем значительно. И еще вопрос: сколько всего будет зерновых силосов и какова их основная форма? Я не совсем разобрался в чертежах элеватора и так и не понял, сколько там будет отдельных зерновых хранилищ или силосов и какова будет их форма.

Принципиальную схему устройства элеватора, естественно, нарисовал я. Конечно, ей далеко до знакомых мне схем. Зерновые силосы я нарисовал не цилиндрическими, а в виде прямых высоких параллелепипедов, примерная емкость которых должна быть не меньше тридцати тысяч пудов. От их количества зависит емкость элеватора.

А затем — все остальное, что должно быть на нем: весовая, приемное отделение, рабочая башня для очистки зерна, сушильное отделение и отделение отгрузки. Обязательно должны быть лаборатория и пожарная команда.

Вот это все остальное — первая очередь сдачи элеватора в работу. Силосы, естественно, должны строиться параллельно, но сдаваться могут и по одному, во вторую очередь.

— Что успеете построить к началу уборочной?

— Полностью первую очередь и какое-то количество силосов, но точно пока не могу сказать.

— А паровая машина?

Кузин улыбнулся и сделал небольшую паузу, во время которой внимательно осмотрел всю строительную площадку.

— Это, Александр Георгиевич, целиком зависит от заводских господ, от их обязательности.

— Понятно. А как дела с мельницей обстоят? Она будет работать от паровой машины? — Я, да и не только я, а наверное, почти никто на Земле не может точно ответить на массу вопросов, касающихся эксплуатации паровых машин. И только по одной причине: еще слишком мало опыта.

Вот, например, будет ли запас мощности у паровой машины, когда элеватор начнет работать на емкости в триста тысяч пудов? Или её будет не хватать? Ответа не знает никто.

— Думаю, в сезон мощности машины хватать не будет, если, конечно, элеватор будет работать непрерывно. Но только сезон-то будет длиться пару месяцев, а потом, скорее всего, даже избыток будет.

— Поживем — увидим. Если не подведете, то уже этой осенью будем знать ответ. А рабочих хватает?

— За глаза. Во всей губернии больше заработки только у вас в Калуге да на шахте. Поэтому от желающих отбоя нет.

— Хорошо, коли так.

Пока я разговаривал с Кондратом Ивановичем, подъехал Антон. Поздоровавшись, он отъехал немного в сторону и ждал своей очереди.

Всякие севы уже закончились, и уже можно вполне оценивать результаты весны. Краем глаза я видел его нетерпение, наверное, ему очень хочется поскорее показать товар лицом. Анна говорила, что у нас на полях картина — загляденье. Старики говорят, никогда такого не было.

— Что, Антон, не терпится похвалиться? — постаравшись максимально иронично спросил я.

— А чего же не похвалиться, ежели есть чем? — приосанившись, ответил Антон.

— Хвалиться будешь, когда поедем смотреть. А сейчас расскажи в двух словах.

Антон повторил то, что я утром прочитал в общем отчете, который Анна оставила для меня на столике в спальне. Я его сразу же прочитал, как только проснулся.

Резюме положения дел в имении Торопово было коротким: коллективное хозяйство состоялось. Самое главное — земля обрабатывается общим клином. Мы еще зимой с Вильямом расписали всё под четырехполье. Уже без меня он кое-что уточнил, и весенняя посевная прошла так, как он расписал.

Чистого пара у нас здесь нет совсем. Эта часть поля засеяна травами: клевером и вико-овсяной смесью. Посеять столько вико-овсяной смеси, сколько хотелось, не удалось из-за недостатка семян, поэтому налегали на клевер, которого было достаточно. Удалось даже провести его подсев к зерновым.

С этим была небольшая проблема. Мужики сначала ни в какую не хотели этого делать, особенно почему-то на озимых, и только на личном авторитете Вильяму удалось более-менее успешно провести эту кампанию.

Примерно четверть посевов он все-таки оставил без подсева, чтобы было с чем сравнивать.

В этом году увеличены посевы картофеля и других корнеплодов. Часть картофеля пойдет на винокурню, но его основное назначение — стать вторым хлебом.

Я хорошо помню безумное, на мой взгляд, хранение картофеля в буртах в советское время. Я такого не хочу, и поэтому строятся два больших хранилища.

Всё, что сверх этого, пойдет на перегонку и на продажу осенью в Калуге.

В этом году в имениях почти нет отходничества, только один сапожник. Абсолютно всем нашлось дело в нашем хозяйстве.

Строители, которые раньше почти всегда работали на стороне, полностью заняты на стройках нашего «народного хозяйства»: здесь, в имениях, в Калуге у Вильяма и в Воротынске. Соседские помещики даже высказали Анне свое «возмущение» этим «беспределом». К моему изумлению, старший Ракитин, смеясь, использовал именно это слово. Он рассчитывал что-то у себя построить силами нашей строительной бригады, которая имеет самую блестящую репутацию, но не судьба.

У нас самих дефицит кадров, и это несмотря на их резкое увеличение за счет сербов, которые работают везде и постепенно начали расселяться из своих бараков.

Больше всего их уезжает жить на «новые» земли, в наше начавшее бурно развиваться «Общество». Некоторые переселились в Торопово и Сосновку, где теперь нет ни одной пустующей усадьбы, которых образовалось некоторое количество во время предыдущих голодных лет 1833−34 годов, когда это бедствие совпало с эпидемией холеры.

Сербы, кстати, почти взяли в свои руки большие господские сады в Торопово, которые, к моему удивлению, стояли подзаброшенными и почти не приносили дохода. Это, кстати, тоже отдаленные последствия того голода, когда было не до сада.

Домачица Елена решила уехать со всей своей большой семьей пока в Воротынск. Но к осени они на одной из пустошей построят несколько домов, которые дадут начало новому селу. Оно, скорее всего, так и будет называться Сербским. Думаю, что по мере развития «Общества» оно будет расти и успешно развиваться.

К осени бывший военный лагерь должен опустеть, но он не будет заброшен. То, что использовалось для тренировок казаков, так и останется; казаки будут по-прежнему там заниматься, чтобы не утратить свои навыки, к ним будут присоединяться и молодые ребята. Освобождающиеся бараки начнут перестраивать под конюшни. Я хочу завести еще и племенных лошадей.

Вернувшимся со мной казакам дел — и сидеть на завалинке никто из них не будет. Они, конечно, отдохнут немного, а потом вольются в наши дружные трудовые ряды.

Никакой барщины нет, все занятые у нас, в том числе и дворня, получают заработную плату или фиксированное жалование с премиями в качестве поощрения. На оброке только отходники, которых по факту практически нет — один сапожник.

Подушная подать и земские будут выплачиваться с общего дохода имения за тех, кто занят на любых работах. Также и на шахте, и в Воротынске. А работники ресторана и трактира будут платить с заработанного. Против такого решения супруги возражений не было, по крайней мере, открытых.

После короткого устного отчета Антона мы поехали смотреть поля. От увиденной картины у меня даже дух захватило. Ни одной межи, ровные и сильные посевы. Любо-дорого смотреть. Особенно впечатляюще смотрелся клин занятого пара, где дружно взошли клевер и вико-овсяная смесь.

К нему примыкал небольшой клин, засеянный в этом году люцерной. Это было несколько десятин почему-то брошенной земли, поросшей бурьяном. На него махнули рукой, и земля дичала еще больше. По осени его расчистили и вспахали, весной — еще раз и посеяли люцерну. И сейчас было от него глаз не отвести. Антон поля показывал с гордостью, он определенно оценивал свою работу на отлично.

— Порадовал, Антон, ничего не скажешь. Думаю, урожай в этом году будет достойный. Я вот тут вспомнил, как вы переживали, что в Торопово коровники пустыми стоять будут, а сейчас как?

Антон заулыбался. Он, конечно, не поверил мне, что я не знаю, как сейчас.

А сейчас было все хорошо. Пантелей объехал всю губернию и ближайшие уезды Московской и Тульской, куда, по его данным, в последние годы продавались продуктивные животные с фермы генерала Муравьева. Итогом его деятельности стало стремительное увеличение нашего продуктивного поголовья до ста голов и почти пятидесяти перспективных телочек.

Такую прорву скота, конечно, в Сосновке держать негде, и пустующие коровники в Торопово пошли в дело. Молока в итоге у нас хоть залейся, и сепараторы чуть ли не кипят от непрерывной работы.

Настя ждет не дождется, когда их количество будет увеличиваться, но с этим проблема: у кузнеца Василия всего две руки, а кому-либо еще я пока не разрешил их производить.

Кроме КРС, у нас немного развивается свиноводство, пока тоже идут поиски и набор продуктивного поголовья, естественно, овцеводство — куда сейчас в современной России без него? Я хорошо помню однажды услышанную от какой-то мудрой женщины фразу, что овца — это живой холодильник.

И, конечно, в Торопово резко увеличилось поголовье всякой птицы. Пантелей попутно везде, где можно, покупал разную птицу, но особенно налегал на индеек. Это был, можно сказать, его подарок мне. А вишенкой на торте стал приезд к нам на работу семьи московских энтузиастов из Московского общества сельского хозяйства.

Муж с женой, сын с невесткой, еще незамужняя дочь и двое мелких. У них планов громадьё, притом абсолютно верных с моей точки зрения. Но в Московском обществе просто нет денег, и Пантелей сначала переговорил с Анной, а потом, заручившись её полной поддержкой, написал Алексею Николаевичу, главе этой семьи.

Люди они свободные, и он сразу же приехал посмотреть на месте, что им предлагают. И тут же согласился.

Мне толком не удалось с ними поговорить, мужчины еще заняты окончанием переезда, а женщины — обустройством на новом месте, но первое впечатление у меня осталось очень хорошее. Думаю, что я им тоже понравился. А поближе познакомимся, когда они начнут работать. Так что есть не беспочвенная надежда, что скоро удастся полакомиться настоящей бройлерной курятиной и прочей птицей.

Последнее, что я посмотрел в Торопово, был сад. От заброшенности и запустения не осталось и следа. Все обрезано и обработано, все старье и откровенно негодное выпилено, и заложена еще небольшая новая плантация.

В саду всем заправляет двоюродная сестра жены отца Павла, тоже Милица, жизнерадостная хохотушка и болтунья, но в руках у неё все чуть ли не в буквальном смысле горит.

Бригада садоводов — почти полностью молодежь, на три четверти это сербы. Стариков, по их мнению, то есть старше двадцати пяти, всего четверо.

Осмотр тороповского хозяйства поднял мое настроение чуть ли не до небес, а ужин в компании Василия и Лизы, в теперь уже их доме, зацементировал его. Еще бы! Они уже успели посетить отца Павла, и он им уже назначил дату венчания: через три недели. Это на тот случай, если мы внезапно не уедем в Севастополь. А если отъезд состоится раньше, то сразу же, как придет об этом известие.

Анна удивленно посмотрела на них и робко начала:

— А как же брачный… — но Лиза улыбнулась и перебила её.

— А ты, Анечка, помнишь свое письмо о том, куда и зачем поехал Саша? Я ведь знала о чувствах Василия и надеялась. Поэтому заранее обратилась к настоятелю того прихода, где нас окормляли, все объяснила, и он мне не отказал. А отец Павел проверил и сказал «да».

— А ты? — спросил я Василия.

— А что я? Во-первых, я здесь, и все процедуры он успеет провести. А во-вторых, — Василий прищурился, и в его глазах опять блеснул уже знакомый мне волчий оттенок, — слово боевого офицера. Его цену отец Павел знает.

— Да, брат, это весомый аргумент, — я пожал плечами. — Тогда остается только порадоваться за вас и надеяться, что ничего не помешает.

Лиза после второй беременности плохо переносила табачный дым, а мне после выпитого коньяка так захотелось курить, что, образно говоря, того и гляди, уши начнут дымить, поэтому мы вышли в сад. Прекраснейший летний вечер создавал настроение, что жизнь прекрасна и нигде нет ничего плохого: ни боли, ни горя, ни крови.

Но это было не так. Я почему-то вспомнил, что из людей подполковника со мной поехали двое: Ефрем и Ефим, а пятеро попросили разрешения остаться, как сказал один из них, до победы. Когда только она, эта победа, будет?

И тут я внезапно понимаю, что знаю, когда она была в той, моей первой жизни, и что я теперь знаю, кто такой генерал Леонтий Васильевич Дубельт и граф Карл Васильевич Нессельроде. И еще много чего, о чем не имел понятия, когда очухался в вонючей комнате в Париже с оборванной петлей на шее.

Вернее, обрезанной. Я сейчас четко вспомнил, как она выглядела, и непонятно, каким образом этот факт пролетел мимо моего сознания.

Я, конечно, когда-то слышал, читал, видел сюжеты о них и еще о многом. Но с какого-то перепугу почему-то решил в так называемые «святые», по мнению женушки Бельцина (только так его называл один наш старый мастер), девяностые, что эти знания мне не нужны. Я великолепно проживу без них, и у меня просто на раз-два получилось всё это забыть.

Но оказывается, они никуда не исчезли, а просто спрятались в глубинах моей памяти, и вот теперь всплыли.

У Василия, похоже, тоже было какое-то такое настроение, он как-то странно на меня посмотрел и задал мне вопрос, который я уже подспудно ждал от него.

— Тебе не страшно, что мы попали в поле зрения генерала Дубельта?

— Страшно.

— Мне тоже. Я имел удовольствие, — Василия всего перекривило, — лично с ним общаться. Страшный человек. Под стать, а скорее даже и превосходит, всех своих предшественников: князя Федора Юрьевича Ромодановского при Петре Великом или Степана Ивановича Шешковского при Екатерине. На Дубельте у нашего Государя всё сейчас держится. И тайный кукловод с нашей стороны во всей этой истории, куда мы каким-то образом вляпались, — именно Леонтий Васильевич. Я как раз перед отъездом на Кавказ с ним пообщался, думаю, только это мне шкуру мою спасло. Если бы не та история, я бы так буйно не пер бы на всех. Ему обо мне обязательно доложили, иначе и быть не может. Может, хотя бы теперь поймет, что я был прав.

Василий отвернулся от меня и, подняв какой-то камень, размахнулся и запустил его вглубь сада.

— Я, может быть, когда-нибудь расскажу тебе о нашей с ним встрече и о том, как меня в плен взяли. Для этого необходима самая малость — перестать бояться. Мне, Сашка, даже думать об этом страшно, и не знаю, пройдет ли это. Если бы не Лиза, в плену со скалы бы какой-нибудь головой вниз. И всё бы кончилось. Ну и, конечно, ты молодец оказался, вернул мне веру в людей. Спасибо тебе, брат.

Голос у Василия дрогнул, и он как-то неумело обнял меня. Я хотел ему сказать в ответ что-нибудь такое, духоподъемное, но никакие слова не приходили в голову. Я тоже в ответ обнял его и после этого сказал то, что наконец-то пришло в голову:

— Держись, брат.

Анна с Лизой без нас весело чирикали, как старые подруги, и, похоже, были довольны общением друг с другом.

Глядя на них, я подумал: «Вот у меня теперь есть настоящая семья, и это не только жена и дочь, — Ксюша без всякой натяжки стала для меня настоящей моей дочерью, — но и брат со своей будущей женой, которая и так уже моя невестка, и две очаровательных и очень серьезных племянницы. И за них я готов любому перегрызть горло».

Глава 5

Следующий день я решил начать с инспекции Сосновки, потом еще раз окинуть взглядом уже почти пустой бывший военный лагерь, приютивший на зиму сербов, и, если получится, поехать в Калугу.

Солнце уверенно шло к своему летнему солнцестоянию, и вполне можно было успеть выполнить такую программу. Тем более что я поднялся необычно рано и сосновское хозяйство успел осмотреть еще до завтрака.

У нас здесь все организационные вопросы решились еще осенью, земля общим клином была обработана дважды, и это было заметно. В Торопово поля хороши, а здесь даже на глаз видно, что посевы намного лучше.

Агитировать подсевать клевер никого не пришлось. Мое слово и слово Вильяма — закон; раз они сказали «надо», значит, надо.

Вильям хотел оставить контрольный небольшой клин, но мужики подвергли его критике, и делать это не стали. Отдельного люцернового клина тоже нет просто из-за отсутствия свободной земли, но Сидор нашел выход из положения, и на лугах все проплешины были засеяны не только клевером, но и люцерной.

Результат уже налицо: скоро начинать сенокос, и уже видно, что трава просто замечательная, и только непогода может помешать нам заготовить достаточное количество отличного сена.

Но на этот случай мы немного подстраховались: и не только в Торопово, но и в Сосновке построены новые риги и овины, которые в случае погодного форс-мажора позволят сушить сено под крышей. Конечно, это очень и очень сложно, но когда вопрос будет стоять ребром, этот вариант вполне поможет нам избежать катастрофы.

В Торопово практически диктатура Антона, а в Сосновке всё немного иначе. Здесь полевыми работами руководит Сидор, который естественно сопровождал меня, а вот на скотном дворе у него голос совещательный. Тут вообще иногда двоевластие.

Заправляет чаще всего Пантелей. Но иногда вмешивается Степан. Он после моего отъезда остался вроде как не у дел, но буквально на несколько дней. Анна чтобы ей не разрываться на части поручила ему общее руководство имениями. И когда Пантелея заносит, а это у него случается регулярно Степан тут же вмешивается.

Но сегодня его нет. Пантелей купил двух хороших коров, на самом севере губернии и Степан лично поехал за ними.

Скотный двор великолепен. Я застал окончание утренней дойки, и это было впечатляющее зрелище. Ведра, ведра, ведра до краев, наполненные свежим молоком. И без всяких измерений видно, что наши коровы намного продуктивнее обычных для нынешней России. И наши доярки, заканчивая сегодня свою утреннюю работу, с нескрываемой гордостью посматривали на своего барина, как бы призывая оценить их труд.

Наш молодняк, купленный прошлой осенью, производит вообще потрясающее впечатление. Годовалые телки — просто красавицы, на которых хочется смотреть и смотреть, а быки кажутся уже взрослыми и готовыми для работы. Пантелей считает, что в конце осени или в начале зимы можно вполне рассмотреть вопрос с первым покрытием этих телок.

В Сосновке нет ни одной свободной клетки, и весь новенький скот уже несколько недель прямым ходом идет в Торопово.

Здесь тоже есть ударная стройка, и это новые цеха нашего мясо-молочного комбината. Если мы ограничимся только Калугой, то имеющихся производственных площадей, конечно, хватит — тесновато, но пойдет.

Но развернуть серьезную торговлю беконом, например, даже в Малоярославце невозможно, не говоря уже о каких-то первопрестольных перспективах. Поэтому строительство двух новых цехов идет полным ходом.

Коней на переправе я менять не собираюсь, тем более что никаких претензий к Серафиму и Насте у меня нет. Хотя Анна вчера вечером как-то вскользь сказала, что есть желающие сместить Настю.

Я не придал этому значения, но, увидев, что у неё глаза были на мокром месте, сразу же об этом подумал. Настя показала мне свой работающий цех, провела экскурсию по стройке и, не сдержавшись, спросила:

— Александр Георгиевич, а у вас с Анной Андреевной есть претензии к моей работе? — голос её задрожал, и она, судя по всему, готова была разрыдаться.

Я внимательно оглядел её с головы до ног, а потом всех, кто был в этот момент рядом: строителей и настиных работников, мужчин и женщин. Затем заметил некоторые двусмысленные улыбочки и ухмылки, которые тут же спрятали от меня. Мне сразу же стало понятно, в чем дело, и что тут пора в ситуацию вмешиваться самым решительным и радикальным образом.

— Конечно, Настя, у меня к тебе вот прямо сейчас возникли очень большие претензии. Буквально чуть ли не сию секунду. И если так дело пойдет дальше, я буду вынужден прогнать тебя, — Настя побледнела, и мне показалось, даже задрожала.

А те, кто двусмысленно улыбались и ухмылялись, от удивления раскрыли рты. И это были почти исключительно мужики.

— За твоей спиной, а некоторые, я смотрю, и чуть ли не открыто, говорят, что не дело, что бабе здесь всем заправляет. И я хочу спросить у них: а кто остался за меня, когда я уехал на Кавказ? Или вы считаете, что Анна Андреевна слеплена из другого теста, ей можно, а Насте нельзя? Если кто-то так считает, то пусть говорит мне об этом открыто в лицо, а не занимается сплетнями и пересудами. У нас к Насте нет никаких претензий, она на своем месте. Хотя сейчас одна претензия у меня появилась. И я впредь тебя, Настя, прошу не слушать этих людей, а сразу же докладывать нам, кто это делает. Я выражался русским языком и надеюсь, меня все правильно поняли.

Я еще раз оглядел всех стоящих вокруг меня; некоторым явно было не по себе после моих слов. Но это было не всё, что я хотел сказать.

— И последнее, зарубите себе на носу: если кто-то решит Насте сделать гадость, то этим гадость будет сделана в первую очередь мне. И я не прощу и не спущу. Сегодня я прощаю, и последствий ни для кого не будет. Не только сегодня, и это вообще последний раз в наших имениях. Постарайтесь, чтобы эти мои слова узнали абсолютно все и как можно быстрее. А свою вину предлагаю загладить ударным трудом. А теперь все расходитесь по рабочим местам, кроме тебя, Настя.

Все тут же бросились врассыпную. Настя повеселела и вытирала краем платка последние слезы, все набегавшие у неё на глазах.

— Достали они тебя своими сплетнями?

— Да не то слово, барин. А последние дни как с цепи сорвались, только об этом и судачат.

— Я действительно на тебя сердит, что ты до такого допустила. Надо было сразу же докладывать напрямую Анне Андреевне. или в крайнем случае Степану, когда её не было. И на будущее запомни: ты здесь начальник, только с тебя спрос и за всё. И поэтому тебе тут никто не ровня. Но человеческий облик терять никогда нельзя.

Этот инцидент капитально подпортил мне настроение, особенно тем, что впервые за всё время нашего общения мне придется немного выяснять отношения с Анной и спросить у неё, как это могло произойти, что травля Насти достигла уже таких масштабов и вообще как она могла возникнуть.

Но этот разговор произойдет вечером в спальне, а вернувшись в дом, я как раз успел вовремя. Анна и Милош с Драгутином, которым я послал приглашение, как раз садились за стол.

На завтрак была овсянка и почти неизменная у нас яичница с беконом. Это блюдо, похоже, еще никому не надоело, и все его ели с огромным удовольствием.

Закончив завтрак, я внес предложение по нашим дальнейшим действиям:

— Анечка, у меня такое предложение. Ты с Ксюшей собираешься ехать в Калугу, а я с господами быстро навещу почти пустой сербский городок. У меня к ним есть интересное предложение, и мне хотелось бы сделать его на месте.

Возражений не последовало, и через полчаса мы были на месте.

Сербов на этом месте осталось человек тридцать; это была одна из самых малочисленных их семей, и они почему-то все никак не могли определиться со своими желаниями и планами. Молодые ребята ловко перехватили у нас поводья, и мы прошли в пустой конный манеж.

— Господа, чем вы планируете заняться, находясь в отставке?

Милош понимающе улыбнулся и ответил:

— Думаю, тем, что вы собираетесь нам, судя по всему, предложить.

— А что я, по-вашему, собираюсь предложить? — я решил поддержать его и ответил вопросом на вопрос.

— Я думаю, вы, Александр Георгиевич, — подключился Драгутин, — собираетесь предложить нам в этом месте заняться разведением хороших лошадей и возможно даже выведением новых пород.

— Вы, батенька, в корень зрите, и что-то мне подсказывает, что этот вопрос вы уже между собой обсудили.

— Конечно, Александр Георгиевич, и решили, что это для нас был бы идеальный вариант.

— Тогда будем считать, что стороны пришли к соглашению. Только у меня один вопрос и одно, скажем так, предварительное условие. Вопрос такой: как обстоят дела с вашими поисками невест? И условие: если начнете заниматься селекцией, то не только скаковых лошадей, но и рабочих, в частности тяжеловозов.

Милош засмеялся и ответил за двоих:

— Одно другому не мешает. Поиски невест идут по плану, и уже близок финал. А разведение просто хороших лошадей мне лично намного ближе к сердцу.

— Отлично, господа. А кому предложите в первую очередь работать с вами?

— Наверное, семье Петра. Они, похоже, к этому месту прикипели. А дальше видно будет.

— Тогда у меня к вам конкретное предложение. Вы сейчас поговорите с Петром и сразу же возвращайтесь в имение. Начните с беседы с Пантелеем; я уверен, он в своих поисках коров приглядел кое-где и хороших лошадей.

Я тут же вернулся домой, а сербы остались беседовать с домачином Петром.

Анна с Ксюшей, ожидая меня, были, как говорится, на чемоданах, и еще до полудня мы были в Калуге.

Увидев меня, Вильям даже прослезился. Это было так неожиданно, что я даже растерялся, не зная, что ему сказать. Остальные не плакали, но радовались моему приезду, на мой взгляд, искренне и неподдельно. В ресторанах и трактире всё было без видимых изменений, по крайней мере, не хуже, чем когда я был здесь последний раз перед отъездом.

Я сразу же потребовал провести меня в здание нашей будущей гостиницы, и Вильям поспешил это сделать. Работы, конечно, было еще непочатый край, но уже хорошо видны контуры задуманного. Несмотря на большой объем работ, которые предстоит выполнить, вполне реально, что к Покрову гостиница заработает.

Особенно меня порадовало, что параллельно работам в гостинице идет благоустройство территории вокруг, и осенью у нас будет замечательный парк и сад.

— Вильям, ты меня как всегда только радуешь. Даже не верится, что тебя так изменила твоя женитьба и ты стал суперответственным человеком.

— Александр Георгиевич, я каждый день вспоминаю начало нашего знакомства. Мог ли я тогда предположить, что, убегая от тех бюргеров, я бегу навстречу своей судьбе и своему счастью. А ваш удар мне под глаз? Как вы только тогда догадались так меня замаскировать?

— Ты знаешь, Вильям, я даже не могу объяснить, как мне это пришло в голову, это было какое-то озарение. И я тоже, конечно, не каждый день, как ты, но вспоминаю частенько начало нашего знакомства. Со стороны это наверное выглядело достаточно комично.

— Да-а, — протяжно согласился Вильям, — особенно когда они выталкивали вашу карету.

— Спору нет, это был пикантный момент. Ну что ж, я увидел всё, что собирался, поэтому отправляйся на своё рабочее место. Мы сейчас к Матвею Филипповичу, а вечером, если мы не уедем, ждем тебя с Маней в гости. Ей когда рожать?

— Говорят, через пару недель.

— В любом случае, передай ей привет. Надеюсь, до вечера.

Матвей Филиппович уже ждал нас; этот второй флигель — его рабочее место и одновременно дом, где он живет. Большой личный кабинет сообщался со служебным, и он, наверное, работал день и ночь. Но когда мы пришли к нему, то Матвей Филиппович не работал, а ожидал нас в своей небольшой, но уютной столовой, где был накрыт обед на четыре персоны. Ксюшу он очень любил, и она за столом получила полноценное взрослое место.

Ведение дел Анны, а теперь и наших общих, — это для старого приказчика не только дело всей жизни, но и сама жизнь. Ничего другого у него в жизни уже не осталось, и поэтому разговор во время обеда все равно был о наших делах. И пока мы неспешно обедали, Матвей Филиппович дал полный отчет о состоянии наших дел.

Резюме, которое он сделал, было очень коротким: у нас практически нет свободных средств. Многочисленные проекты, которые мы осуществляем, съели всё практически до копейки. Подробно, на что идут деньги в наших имениях, он не знает, но Анна регулярно представляет ему отчеты о совершаемых финансовых операциях, и Матвей Филиппович вносит их в свои итоговые финансовые отчеты.

Последний платеж за поставленные паровые машины, как пылесос, вымел последнее, что оставалось у Анны, и теперь необходимо остановиться. Наши еженедельные доходы очень существенные: ресторан, трактир, торговля на рынке и шахта дают почти три тысячи ежедневной прибыли.

Но от них остается свободными не больше двух-трех сотен. А в начале июля предстоит большой платеж Александровскому заводу. Конечно, у нас в этом году пока не намечается никаких крупных затрат на что-то новое, и самые большие платежи — это за паровые машины. Подати мы будем платить уже по итогам сельхозгода, и там не должно быть никаких проблем.

Конечно, у нас есть еще неприкосновенный резерв: остатки того, что было выделено на кавказскую экспедицию, но я не знаю еще, что там осталось, и, конечно, будущий доход от торговли зерном.

Но на эти деньги рассчитывать не стоит, это самое последнее НЗ. И с учетом сложившейся ситуации Матвей Филиппович предложил нам план жесткой экономии.

Смысл его предложений — никаких дополнительных затрат в буквальном смысле слова. И это позволит нам из текущих прибылей в течение лета как минимум каждый день откладывать в копилку по тысяче рублей, и тогда мы сможем к осени выплатить все платежи за машины. Если, конечно, удастся увеличить доходы, то будет еще лучше.

Мы переглянулись с Анной. Ведь у нас впереди бракосочетание Василия и Лизы и возможно египетская экспедиция, которая неизвестно в какую копейку нам станет. Поэтому режим экономии должен быть еще жестче. Вообще никаких лишних затрат, и даже многие нынешние текущие придется урезать.

Когда обед заканчивался, Анна сказала, что нам, вероятно, придется изменить свои планы и вернуться в Сосновку. Она, скорее всего, решила не откладывать ничего в долгий ящик и завтра, а вернее сегодня вечером, начать наводить экономию.

И первое, что просто напрашивается, — урезать себя в питании. Например, отказаться от ежедневной яичницы с беконом, по крайней мере, нам. А глядя на нас, Пелагея и других ограничит.

Это не значит, что он исчезнет на нашем столе. Просто это будут только обрезки от товарных кусков. Причем они тоже со скидкой хорошо продаются Саввой. И думаю, что Анна за вечер найдет много такого, от чего можно отказаться или что урезать.

Мои размышления прервал посыльный от Вильяма. Он принес совершенно сногсшибательное известие.

Из Петербурга прибыл фельдъегерь с целой кипой императорских повелений, рескриптов, указов и распоряжений. Они затрагивали многие стороны жизни, в том числе и нашу. Например, теперь губернская комиссия продовольствия становится постоянно действующим органом. Ей становятся подотчетны все продовольственные магазины, в которых должен быть каждую минуту неприкосновенный запас зерна, и не важна их форма собственности.

И еще многое другое, причем, как всегда, Николай Павлович перегибает палку и вводит ненужный мелочный контроль.

Но самое главное, что привело меня в крайнюю степень изумления, было известие о получении Иваном Прокофьевичем Волковым следующего классного чина — статского советника. И назначение его калужским вице-губернатором с сохранением за ним руководства комиссией продовольствия.

Глава 6

Посыльный от Вильяма принес еще и письмо от нового вице-губернатора.

Иван Прокофьевич спрашивал, планируем ли мы сегодня задержаться в Калуге, он хотел бы нанести нам визит, когда освободится. Точное время назвать, естественно, не может, так как это зависит не от него, а от губернатора, который встречу назначил после четырех.

«После четырех» — это, конечно, очень точно. Пять минут пятого и без пяти двенадцать ночи — это одинаково «после четырех». Но есть небольшая разница.

Лицо посыльного показалось мне очень знакомым, и я немного сосредоточился и вспомнил: Петруха.

— Как жизнь, молодая? Не жалеешь, что к нам приехал?

— Что вы, Александр Георгиевич, — заулыбался Петруха, довольный, видимо, тем, что я его узнал. — Здесь я человек, Петрухой никто не кличет, Петром, а некоторые уже и Петром Сидоровичем. Я ведь тут не половой, а у господина Тэтчера помощник. Он ведь меня к вам послал потому, что надо было письмо от их высокородия. А записку, — Петр показал на послание Вильяма с известием о назначении Ивана Прокофьевича, — любой половой мог принести. Об этом сейчас все собаки в Калуге брешут.

— Ступай, Петр. Да велите послать за Никифором, пусть ко мне придет и ждет.

Теперь новоиспеченный вице-губернатор не будет нуждаться в съеме жилья у меня, его жилищные проблемы — это прерогатива калужских властей, так как Калуга — это один из немногих губернских городов, где служебное жилье есть и у вице-губернатора.

Несколько лет назад один из представителей старинного и богатого княжеского рода был здесь вице-губернатором и имел свой дом. Он уступал губернаторской резиденции, но был вполне ничего. И когда сей князь покидал Калугу, то подарил его губернской администрации конкретно под резиденцию вице-губернатора. Дом, конечно, не супер-пупер, но вполне соответствует статусу.

Поэтому апартаменты в нашем доме в ближайшее время будут свободными, и я уверен, что желающих снять их будет достаточно. Но у меня на них свои планы, и я заранее хочу проинструктировать Никифора, чтобы никто зря не обнадеживался.

— Вот видишь, Анечка, — с сожалением развел я руками, — как в одночасье могут меняться планы. Не судьба нам сегодня вернуться в Сосновку.

— Тогда мы с тобой ранним утром поедем на Куровскую, а затем к Силантию, — Анна, похоже, совсем не расстроена изменением наших планов.

— А Ксюша? Как-то не хочется её так рано поднимать.

— Да, Александр Георгиевич, отстали вы, сударь, от жизни, отстали, — Анна со смехом щелкнула меня слегка по носу. — Наша Ксения утром подскочит быстрее тебя, стоит ей сказать с вечера, что завтра у нас поездка на шахту. Ты не представляешь, какое на неё она произвела впечатление, когда мы с ней там побывали. Она, кстати, уже успела спросить, возьмем ли мы её с собой, когда поедем на шахту и когда это будет.

— Тогда нет вопросов у матросов, — развел я руками.

Но день неожиданных известий на этом не закончился, и мы не успели даже встать из-за стола, как в звонок на двери опять запел, извещая об очередном посетителе.

Лакей, а это был старинный слуга Матвея Филипповича, который у него был всем, кроме кухарки и уборщицы, да и то кабинеты он убирал, почтенно протянул очередное письмо, доставленное только что.

Посмотрев на почерк, Матвей Филиппович сменился в лице и дрогнувшим голосом распорядился:

— Зови.

В кабинет вошел усталый и весь в пыли мужчина лет тридцати, в сапогах и костюме для верховой езды. Видно было, что он пытался вытряхнуть пыль из себя, но достаточно безуспешно. Не обращая ни на кого внимания, он бесцеремонно прошел и плюхнулся в свободное кресло.

— Прохор, голубчик, сними сапоги и принеси чего-нибудь выпить, только не крепкого, а вина.

После этого он обратил внимание на нас.

— Здравствуйте, господа, прошу простить за бестактность. Полагаю, что, вы сударь, Александр Георгиевич Нестеров, супруг, — он уронил голову на грудь, вероятно, это означало поклон наклоном головы, — уважаемой Анны Андреевны. Я почти четверо суток не вылазил из седла. Знаете, столица империи немного далековато от Калуги. Совершенно не понимаю царя Петра с его идеей перенести столицу на край света.

— Анатолий, я знал, что вы нахал, но не настолько же, — слова и выражение лица Матвея Филипповича не соответствовали друг другу, а Анна готова была рассмеяться и с трудом сдерживалась.

Анатолий дождался своего бокала вина, вытянул освобожденные от сапог ноги и только после этого продолжил.

— В такие моменты понимаешь, как мало надо человеку для счастья. Я сейчас избавляюсь от письма, предназначенного вам, уважаемый Матвей Филиппович, зову Прохора, и он отводит в то место этого гостеприимного дома, где меня, я уверен, уже ждет мягкая постель.

Анатолий достал из глубин своих одежд небольшой пакет и протянул его Матвею Филипповичу. Дождавшись его исчезновения в кармане адресата, он тут же позвал:

— Прохор, — а когда тот вошел, распорядился, — уводи меня и скорее уложи спать.

Прохор подхватил начавшего тут же засыпать Анатолия и потащил его из столовой, успев при этом доложить:

— Марфа ему в гостевой постель разобрала.

Матвей Филиппович молча махнул рукой и встал из-за стола.

— Вынужден вас покинуть на несколько минут.

Его не было действительно несколько минут, за которые Анна быстро ввела меня в курс дела.

Анатолий — внук старинного товарища Матвея Филипповича. Когда-то они вместе начинали заниматься коммерцией, но потом их пути разошлись, но отношения остались. Ипполит Никанорович, так звали товарища, лет десять назад перебрался в Москву, а затем и в столицу.

Анна познакомилась с ними год назад, когда дед привозил Анатолия на сватовство. Тот женился на внучке другого старинного приятеля. Матвей Филиппович был в этой троице самым младшим.

Именно с Ипполитом Никаноровичем поделился Матвей Филиппович полученной от Анны информацией о следующем шаге денежной реформы в России. О её источнике он не спрашивал, также как и Анна не интересовалась тем, кто и как в Петербурге распорядится ею. Я так вообще знал об этом примерно в общих чертах.

И это было совершенно правильно. То, что уже чиновник достаточно высокого ранга поделился со мною такой конфиденциальной информацией, уже нехорошо, а её использование в коммерческих целях — это преступление.

А в нашем случае найти даже концы достаточно сложно, можно только что-то предполагать. А вот достоверно узнать не получится. Это надо, чтобы целая куча народа всё выложила как на духу. Тем более, я достоверно знаю, что российская казна и сам царь-батюшка от этого не пострадают. Какие-то операции должны проводиться среди частных лиц и различных финансовых организаций, не имеющих к казне и Государю никакого отношения.

Так что наш уважаемый господин Дубельт, единственный, кто по большому счету имеет шансы до чего докопаться, в это дело не полезет. Он охранитель Государя, венценосной семьи и империи, а не кого-нибудь из её частных лиц. Но тем не менее, береженого Бог бережет.

Матвей Филиппович вернулся очень быстро, и его вид характеризовала очень правильно фраза — «рот до ушей». Именно так он довольно улыбался.

— Поздравляю, господа. Ваша информация сработала, — Матвей Филиппович отлично знает, что у нас нет тайн друг от друга, но я могу быть просто в курсе дела, но не быть источником информации. — Мои озабоченности некоторой шаткостью наших финансов в прошлом. Единственно, что надо решить, как вы распорядитесь полученными деньгами.

— А насколько значительна сумма? — быстро спросила Анна.

— Достаточно значительна. Сейчас почти сто тысяч, а затем в течение года еще столько же. Можно было бы, конечно, иметь много больше, но…

Что «но» — я отлично знаю. Это мое требование: никакого риска. Это кстати еще одна гарантия, если вдруг кто-то о чем-то начнет догадываться. На таких делах делаются миллионы, а тут вдруг раз и остановились. Так в мире «дознавателей» не бывает, поэтому они придут к единственному выводу, логичному с их точки зрения: ребятам просто повезло, а всё остальное — совпадение.

Анна посмотрела на меня, вероятно, предлагая мне решить, как нам распорядиться этими внезапно свалившимися деньгами. Но я отрицательно покачал головой и почти беззвучно шепнул:

— Сама решай.

Анна прочла мое решение по губам и отлично поняла меня. Я могу в любое время опять уехать и достаточно надолго, поэтому лучше будет, если этими деньгами будет распоряжаться она.

— Я думаю, вариант наличными для нас сейчас самый предпочтительный, — решила супруга и посмотрела на меня, согласен ли я. Я медленно закрыл глаза в знак согласия.

В программе нашей поездки в Калугу значится поход на рынок, в мясные ряды, где продается не только бекон, но и масло с творогом сосновского производства, а рядом на дровяном — уголь. Туда мы зашли в первую очередь. Я не поверил своим глазам, когда Матвей Филиппович показывал мне таблицу цен на нашу продукцию.

Тридцать-тридцать пять копеек за фунт угля, и разметается за полдня всё, что привозится. Фантастика!

Всей торговлей заведует Савва, с ним не удалось толком побеседовать, он весь в делах, и даже вечером будет занят, ему надо обязательно съездить на шахту и завтра к утру привезти две тонны угля. Это заказ губернского правления, и отказать им ну никак нельзя.

Анна, похоже, не горела желанием кого-либо принимать, и поэтому предложила господина вице-губернатора принять в отдельном кабинете ресторана. Я согласился с ней, у меня почему-то тоже было такое же желание. И поэтому теперь уже мой посыльный помчался к господину Волкову с вопросом, на который тут же пришел положительный ответ и уточнение времени: около восьми вечера.

Наш ужин не был каким-то деловым мероприятием, просто у Ивана Прокофьевича было желание увидеть кого-нибудь из приятных ему людей в такой знаменательный для него день.

Его супруга с детьми ехали к её родителям в Малоярославец, старики очень соскучились по внукам и попросили её приехать, сами они, выражаясь языком будущего, не мобильны: тесть господина вице-губернатора после инсульта, или как говорят сейчас, удара, не ходит.

Поэтому мы просто посидели втроем в отдельном кабинете, естественно, поели и как-то по-человечески поговорили о жизни.

То, что жены нет, для Ивана Прокофьевича даже плюс. Оказывается, вице-губернаторский дом стоит пустым, и он за неделю планирует въехать в него, что будет для супруги и детей большим сюрпризом. В Малоярославец уже послан человек с предложением жене не спешить и погостить у родителей, тем более, что у него на новой службе все пока достаточно сложно. Хотя в реальности было всё не так.

Решение о назначении нового калужского вице-губернатора принято было несколько недель назад, и Иван Прокофьевич уже дней десять как принимал дела. Руководство губернской комиссией по продовольствию остается за ним. И Государь после подведения «итогов», если уместно использование этого слова в данном контексте, голода последних двух лет очень впечатлился деятельностью наших калужских властей, которые еще сумели помочь и соседям, что решил все-таки создать постоянно действующую императорскую продовольственную комиссию, пока в рамках министерства внутренних дел. Её возглавляет сам министр, но реальным руководителем будет являться управляющий делами, которым назначен наш знакомый господин Андрей Григорьевич Иванов.

На местах появятся постоянно действующие губернские и областные продовольственные комиссии, фактическое руководство которыми возложено как раз на вице-губернаторов.

Эти комиссии обязаны контролировать все продовольственные магазины, фонды и прочее. Частные, то есть помещичьи, напрямую им подчиняться не будут, но обязаны отчитываться о своих запасах, обязательно их иметь, а в случае объявления чрезвычайного положения из-за очередного голода выполнять их распоряжения. При этом до половины этих запасов могут быть просто изъяты. Правда, в этом есть небольшой нюанс: помещики за это получат деньги.

У меня даже пропал дар речи, настолько такое не вписывалось в известную мне картину мира времен императора Николая Павловича. Видать, Андрей Григорьевич — гений не только по административной линии, но еще и, наверное, какой-нибудь гипнотизер. Надо будет с ним обязательно как-то встретиться и попросить его убедить императора отменить крепостное право. Глядишь, прокатит, и в истории он останется не Палкиным, а Николаем Освободителем.

Андрей Григорьевич уже разослал на места циркуляр, что система должна быть создана и отлажена за два предстоящих года, и осенью 1843 года будет её проверка. Контролировать выполнение его циркуляра будут местные жандармские штабс-офицеры.

Да не шуточную власть за какой-то год получил мой квартирант, а уж про космический взлет господина Волкова вообще сказать нечего, просто нет таких слов.

Год назад внеклассный чиновник, который на моих глазах в полном смысле слова выклянчивал у приказчика бутылку дешевого вина, а сейчас статский советник, то бишь гражданский чин пятого класса и вице-губернатор.

На следующее утро, едва рассвело, мы отправились на Куровскую шахту. Признаюсь, я ехал с каким-то трепетом в душе. Это моё первое, можно сказать, завершённое предприятие, производящее материальные блага будущего. Такого угля нет больше нигде в России.

Конечно, у меня есть бекон и сливочное масло, но бекон есть в Англии, а масло такого качества, возможно, уже производят в США. А вот такого угля нет ни у кого. Эта мысль согревала душу и в то же время наполняла чувством ответственности.

За два месяца чуда, конечно, не произошло, и работы здесь непочатый край. Строительство идёт полным ходом — реально ничего не достроено до конца. Просто ни-че-го. Но всё строится одновременно и основательно: везде, где нужно, — кирпич, добротные бетонные полы, прочные перекрытия.

На полную мощность работают две паровые машины. Лошадей нет совсем — везде, где только можно, пар трудится вместо человека. Ритмичное постукивание механизмов, шипение котлов, лязг металла — всё это создавало особую симфонию индустрии, которая звучала для меня как музыка прогресса.

Даже в забое начинают испытывать паровой отбойный молоток — настоящее чудо техники. Угольный пласт по-прежнему превосходен, и выданный на-гора уголь даже в необработанном виде выглядит замечательно. Чёрные блестящие куски часто правильной формы — словно специально отобранные природой.

А кучи доработанного угля на складе готовой продукции просто завораживают. Они возвышаются чёрными пирамидами, отливающими на солнце матовым блеском. На шахте уже есть своя лаборатория, которая постоянно контролирует размеры и влажность готового угля. На мой взгляд, он просто идеален: предельно низкая влажность и размер кусков от двух до пяти сантиметров. Как на подбор.

На шахте нет работающих моложе восемнадцати — это железное правило. Женщины заняты только в столовой. У тех, кто работает наверху, скользящий обеденный перерыв, а в забой еду спускают специальные подготовленные и обученные люди — только мужчины, крепкие и проворные.

Шахта уже выдаёт просто фантастические двести — двести пятьдесят пудов каждую смену. И это только товарного, сухого, калиброванного угля, который можно смело продавать. А ведь есть ещё внутришахтные нужды и уголь для самих шахтёров. Он, как правило, не совсем кондиционный, но для собственных нужд подходит идеально и складируется отдельной горкой.

Наш уголь на рынке продаётся наравне с английским по фантастически высокой, на мой взгляд, цене — тридцать пять копеек за фунт. Когда я вчера увидел эту цифру, то не поверил своим глазам. Но это факт. Теперь наша главная задача — не снижая качества, увеличить добычу.

Константин Владимирович доволен своей шахтой — это видно по всему: по уверенной походке, по тому, как обстоятельно он отвечает на вопросы рабочих, по спокойному прищуру, когда он смотрит на работающие механизмы.

А мне не верится, что ещё несколько месяцев назад здесь ничего не было и я слушал нашего управляющего вполуха. Более того, у меня возникают почти галлюцинации наяву — настолько ярко я представляю себе будущее.

Я представляю, как здесь всё будет достроено, как территория будет вымощена камнем — материала для этого уже добыто достаточно. На территории шахты появятся цветочные клумбы и декоративные деревья. Почему бы и нет? Промышленность не должна быть уродливой.

Мечтать не вредно, вредно не мечтать. Я окидываю взглядом кишащую работой площадку и задаю управляющему животрепещущий вопрос:

— Константин Владимирович, — начинаю я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри меня бурлит азарт, — наши внутренние потребности в угле скоро составят от тысячи двухсот до полутора тысяч пудов в сутки. Сможет ли ваша шахта обеспечить такие потребности?

Глава 7

Мечтать не вредно, вредно не мечтать. Я окидываю взглядом кишащую работой площадку и задаю управляющему животрепещущий вопрос:

— Константин Владимирович, — начинаю я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри меня бурлит азарт, — наши внутренние потребности в угле скоро составят от тысячи двухсот до полутора тысяч пудов в сутки. Сможет ли ваша шахта обеспечить такие потребности?

Управляющий на секунду задумывается, что-то прикидывая в уме, затем быстро и уверенно отвечает:

— Без проблем вне всякого сомнения.

— Что вам для этого нужно? — задаю я уточняющий вопрос..

— Сейчас ничего особенного, — пожимает плечами Константин Владимирович после некоторого раздумья. — Просто нужно всё доделать, довести до ума. Отладить механизмы, организовать работу как часы. Еще раз проверить как организован сам процесс.

— И когда это станет возможным?

— Полагаю к зиме, — отвечает он, глядя на дымящиеся трубы паровых машин.

На самом деле я задал, наверное, совершенно идиотский вопрос. Полторы тысячи пудов в сутки — это двадцать четыре тонны угля. Много это или мало? Это на самом деле вообще-то акая-то абстрактная цифра. Я её откровенно взял с потолка, потому что даже примерно не знаю реальных потребностей — да, скорее всего, и никто еще не знает. Уголь, тем более бурый и такого качества… Кто вообще с таким сталкивался?

Я решаю копнуть поглубже:

— А вообще, что вы можете сказать о нашем предприятии? Ведь, скорее всего, такого больше нигде в России нет.

Константин Владимирович нахмурился, обвел внимательным взглядом территорию шахты и, помолчав, медленно произнес:

— Паровые машины однозначно слабоваты. То, что их две, — хорошо, но было бы лучше, если бы они были пятидесятисильными. Если одна выйдет из строя, вторая не справится с нагрузкой.

— То есть вы хотите сказать, что нам нужно установить здесь более мощные машины? Или ещё одну в дополнение?

— Ещё одна не помешает на случай аварии, — начал рассуждать управляющий, смотря куда-то вдаль. — А насчёт большой мощности я не уверен. Конечно, если менять, то на пятидесятисильные машины — это без всяких сомнений. Но заводские инженеры утверждают, что даже эти машины можно улучшить, сделать более надёжными и увеличить их мощность раза в полтора.

— А что для этого нужно? — моё любопытство разгорелось всё сильнее.

Тем более, что совершенно неожиданная простановка вопроса. Мне, честно скажу, такая постановка вопроса даже не приходила в голову.

— В первую очередь грамотные, квалифицированные кадры, — весомо отвечает Константин Владимирович. — Инженеры, техники, мастеровые. Соответственно станки металлообрабатывающие. обязательно другие котлы. Заводские инженеры говорят, что конструкция машин и их качество на заводе сейчас улучшаются практически непрерывно, чуть ли не каждый день. Так что вполне возможно, что модернизация машин окажется нам по силам.

Я киваю, собираясь с мыслями:

— Значит, для этого нам нужен собственный мощный технический отдел и производственная база, чтобы многое можно было делать своими силами.

— Что-то вроде того, — соглашается управляющий.

Я не унимаюсь и продолжаю гнуть своё:

— А каковы наши возможности при нынешнем положении дел? Я имею в виду, когда вы закончите строительство, всё наладите и у вас будут только нынешние рабочие?

— В любом случае на поверхности не хватает рабочих, — качает головой Константин Владимирович. — В забоях их достаточно, особенно если заработает паровой отбойный молоток. А на поверхности откровенно мало — нужны люди для сортировки, погрузки, обслуживания механизмов.

— И какой суточной добычи вы можете добиться? И когда?

— Две с половиной тысячи пудов к весне, — уверенно говорит управляющий.

Две с половиной тысячи пудов — это сорок тонн! Это только на первый взгляд много. если мне не изменяет память, то в двадцатом веке шахта давала на пике несколько сотен тонн ежедневно. Конечно она была совершенно не такой и коллектив был несколько сотен человек.

Я достал записную книжку и просмотрел свои расчёты, сделанные ещё тогда, когда мы решили открыть шахту. О таких объёмах добычи и ценах мы даже и не мечтали. Матвей Филиппович во время обеда сказал, что наш уголь легко будет продаваться по сорок копеек за фунт. Это значит, что килограмм будет стоить рубль, а пуд — шестнадцать рублей. Те расчеты кажутся даже смешными, одна цена реализации, которая фигурировала в них чего стоит: десять копеек за фунт, а влажность пятнадцать процентов. сейчас даже смешно читать. И удивительно как далеко мы шагнули от того времени.

Посчитаем на ходу: берём за основу пятьсот пудов, их рыночная стоимость составляет восемьсот рублей. В день! Две с половиной тысячи пудов — это четыре тысячи рублей в день!

Сейчас, когда шахта только запускается, прибыли от неё копеечные. Но когда она заработает на полную мощность, то в буквальном смысле может стать для нас золотым дном. А если ещё и начать наращивать её мощности…

— Что вам понадобится для дальнейшего увеличения добычи? — спрашиваю я, пряча свои записи.

Константин Владимирович задумчиво смотрит на забой:

— Пока ничего конкретного. Я ещё недостаточно владею хорошо ситуацией и не совсем понимаю, с чем мы имеем дело. Я ознакомился с некоторыми отчётами коллег, ведущих разведку угольных месторождений здесь, в Центральной России. И у меня сложилось впечатление, что нам просто очень крупно повезло — мы сразу наткнулись на такой уникальный пласт. Конечно, уже найдены и более богатые пласты, есть места, где можно даже вести открытую добычу, но нигде ещё не описывалось такое высочайшее качество угля. Наш уголь не сильно уступает углю Новороссии и почти такой же, как английский. Но неизвестно, весь ли пласт такой или это просто мощное вкрапление. К следующей весне я смогу дать вам точный ответ на этот вопрос.

— Отлично! — не скрываю я своего удовлетворения. — К тому времени мы, надеюсь, научимся работать с паровыми машинами, у нас появится необходимый технический отдел, а вы подготовите необходимый персонал для расширения шахты. Пока же ваша цель — стабильная добыча сначала тысячи пудов, затем полутора, двух и, наконец, двух с половиной. Вас устраивают мои требования? Точнее, их реально выполнить, как вы сказали, к весне?

— Да, — коротко и ясно отвечает управляющий.

Я задаю последний, но очень важный для меня вопрос:

— И ещё. Лично вы и ваши инженеры довольны получаемым жалованьем?

Ответ на этот вопрос для меня критически важен. Я хочу, чтобы наши сотрудники воочию видели прямую связь между своим усердным и правильным трудом и личным материальным благополучием.

Константин Владимирович довольно улыбается, и я почему-то представляю себе кота, стоящего перед миской с густой сметаной. Не могу объяснить, откуда взялась эта странная аналогия, но она меня забавляет.

— Довольны, — коротко и однозначно отвечает господин управляющий, и в его голосе звучит искренняя удовлетворённость.

Он делает паузу и упреждая мой следующий вопрос продолжает:

— Наши рабочие полагаю тоже. Я абсолютно достоверно знаю, что у губернии есть помещики, которые имеют годового дохода меньше, чем наши шахтеры, работающие в забое.

Я догадывался об этом, но достоверно не знал и только собирался об этом навести справки. А Константин Владимирович молодец, не поленился и навел справки. Аргумент кстати убойнейшей силы против тех, кто рано или поздно начнёт жаловаться Государю, также как и «за» в дебатах об отмене крепостного права, которые вовсю идут в секретных комитетах, созданных царем.

— Тогда будем считать, что мы с вами нашли общий язык, — заключаю я, протягивая руку для рукопожатия.

Общий язык с шахтёрами мне найти проще простого. Те жалованья, зарплаты, цены и объёмы добычи, которые мы рассматривали в начале работы шахты, остались в прошлом. Сейчас шахтёры получают больше, чем изначально полагалось управляющему. Жизнь превзошла самые смелые ожидания, а я не собака на сене и считаю, что не обижаю наших работяг.

Теперь у нас, кстати, всё везде рассчитывается в серебре — от ассигнаций нужно уходить, от них одна путаница. Тем более сейчас, когда в оборот вводятся кредитные билеты. И было бы замечательно, если бы власть пошла на форсированное изъятие из оборота этих обесцененных денежных знаков.

НО это моё, частное, мнение и ни кто меня о нем не спрашивает. А жаль.

Пока мы беседовали, из Воротынска пришел огромный обоз со стройматериалами: кирпичом и цементом. Тяжело нагруженные телеги скрипели под тяжестью ноши, а возчики для порядка покрикивали на лошадей. Обратно в город в это время отправился почти такой же обоз — только с углём, аккуратно упакованным в мешки и ящики.

Такая картина — настоящий бальзам на душу. Жизнь бурлит, механизмы работают, люди трудятся, товар идёт. Картина маслом одним словом.

В Воротынске тоже всё было более чем неплохо — дела тоже шли своим чередом, размеренно и основательно. Заканчивалось строительство кирпичного и цементного заводов. Над землёй уже возвышались красные стены цехов, крыши были покрыты, оставалось лишь установить последнее оборудование и запустить основное производство.

Оно конечно уже есть, но частично в тестовом режиме, а по большей части по временным схемам. Покупать кирпичи цемент на стороне большая глупость, когда возможет такой вариант, пусть и хлопотный.

Предварительные расчеты показывают кстати, что эти производства могут стать у нас одними из самых прибыльных.

Почти все проблемы с работой первой паровой машины уже были решены — после долгих мучений с настройкой механизмов инженеры наконец добились стабильной работы. Котельная для второй машины уже готовилась принять своё железное сердце.

Мы ждали поставки станков из Тулы — их обещали доставить к концу месяца. А пока строили жильё для тех, кто уже приехал, и для тех, кто прибудет в ближайшее время. Новые деревянные дома вырастали один за другим, пахло свежей смолой и стружкой.

Особенно бурное строительство в нашей слободе на окраине Воротынска. Глядя на открывшуюся передо мной картину, я неожиданно подумал:

«Интересно когда у властей возникнет очередной административный зуд и они решат повысить статус Воротынска? Вполне можно будет сделать уездным его или вообще скроить новый. Ведь это же отличный повод подоить вас, сударь. Надо будет поговорить при случае с Иваном Прокофьевичем, мне такая дуристика совершенно ни к чему. Вполне устраивает настоящее положение дел».

Заштатный уездный город Воротынск быстрыми темпами начинает становиться индустриальным сердцем губернии. Здесь к концу года будет две паровые машины, два завода, при чем цементный наверняка единственный в своем роде в России и механические мастерские, которые думаю быстро превратятся в завод.

И первой его серийной продукцией будут сепараторы, их пока кустарным способом клепает брат Степана кузнец Василий, который уже с семьей живет в нашей слободе.

А дальше будет производиться еще много чего, в соответствии со списком, который у меня в записной книжки уже занимает целую страницу. Через Воротынск естественно в своё время пройдет железная дорога.

Сразу же за его восточной околицей начинаются земли нашего «Общества», большая часть которых пока в длительной аренде. Я изначально всякие скотные дворы предполагал размещать ближе к Оке и только по одной причине — близость к воде. Но потом передумал и сейчас они уже закладываются южнее слободу, на берегах живописной речушке Высса. На самом деле именно это место почти идеальное, так как в пойме этой речушки великолепные заливные луга.

При необходимости на ней поставим запруды и создадим искусственные пруды для устойчивого водо снабжения Воротынска.

Купленные прошлой осенью пустоши уже преобразились до неузнаваемости — они были засеяны клевером, вико-овсяной смесью и люцерной. Там, где ещё ранней весной была голая земля, а осенью в лучшем случае какой-нибудь репейник, теперь колыхалось зелёное море молодых всходов. Легкий Ветерок гнал по полям волны изумрудной травы, и сердце радовалось этому зрелищу.

Сербы быстрыми темпами строили своё село, которое так и решено было называть — Сербское. Работали они споро и дружно, с утра до вечера слышался стук топоров и пение пил.

От села рукой подать до наших будущих скотных дворов и сербы там тоже в первых рядах их строителей.

Но в Сербском будут жить не только сербы — русские семьи тоже уже там появились. Это те, кого из своего имения вывепа Анна и семьи нижних чинов пришедшие с нами с Кавказа. Поэтому осенью планируется начать строительство двух храмов: православного и сербского.

— Два храма в одном селе? — удивился я, когда Силантий рассказывал мне об этих планах. — Не многовато ли?

— Каждому народу — свой дом Божий, — невозмутимо ответил он. — Пусть молятся, как привыкли. А жить будут рядом, по-соседски. Это правильно.

И я согласился — против такой мудрости не попрешь.

Жители Сербского станут первыми крестьянами на наших землях «Общества». А Воротынск будет его индустриальной базой, кузницей и мастерской, откуда будут выходить кирпичи, цемент, механизмы.

Если удастся выполнить все планы этого лета, то уже осенью возможно будет начать строительство первых помещений скотных дворов «Общества», второго после ТОропово элеватора и паровой мельницы. Я уже представлял себе эти просторные коровники и овчарни, где разместятся породистые коровы и овцы. Представлял бочки со сливками, круги сыра, тюки шерсти… Явственно услышал шум, который избают жернова при перемалывании зерна.

Возможно, мне надо было бы активнее вмешаться в происходящее в Воротынске и в нашем «Обществе», но не было ни желания, ни смысла.

Желания не было потому, что пришлось бы что-то менять в решениях Силантия, а меня больше устраивало, что он там всем заправляет. Он знал своё дело, работал добросовестно и с умом — чего ещё желать? Зачем вмешиваться в отлаженный механизм?

А смысла не было потому, что у нас сейчас не было свободных денег. Каждый рубль был на счету и уже распределён. Пусть всё там постепенно делается, без спешки и авралов, а самое главное — мы понемногу вносим тот капитал, который внести должны. Не рывками, а методично, как и положено разумному хозяйству.

Соблазн конечно велик: нагапрячься и сделать все необходимые вложения. Но это можно сделать только на заемные средства. А это я делать не хочу: это по любому какая-нибудь от кого-нибудь или чего-нибудь зависимость.

— Главное — не торопиться, — сказал я Анне ещё утром, когда мы обсуждали дела. — Лучше медленно, но верно, чем быстро и криво.

— Ты прав, — не сразу же, но в конечном итоге согласилась Анна. — Спешка хороша только при ловле блох.

Я от удивления сначала открыл рот, а потом рассмеялся — надо же Анна знает такую народную мудрость.

День был очень длинный, и мы успели ещё засветло вернуться в Калугу. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в нежные розовые и золотистые тона. Город встретил нас вечерней тишиной и предвкушением предстоящей ночи. уб.

Анна неожиданно предложила:

— Может, всё-таки не останемся в городе, а поедем в Сосновку? День такой чудесный, и вечер будет еще дообещает быть тёплым.

Я посмотрел на небо, на розовеющий закат, и сразу согласился:

— Отличная мысль. В Сосновке и воздух чище, и душе легче. Поехали!

Она улыбнулась, довольная моим решением, и мы тронулись в путь. Впереди нас ждал тихий вечер в усадьбе, вдали от городской суеты, и эта мысль наполняла сердце приятным предвкушением покоя.

Глава 8

Потянулись однообразные и спокойные, похожие друг на друга летние дни. Я был в восторге от этого — это было как раз то, что было необходимо нам с Василием.

В назначенный срок они с Лизой обвенчались. Как и у нас всё было очень скромно и аскетично, без какой-либо пышности.

Платье Лизы было еще строже и скромнее, чем у Анны. Не было никаких украшений, кроме строгих сережек с жемчугами. Василий был в новеньком мундире, специально пошитом для этого дня мундире и естественно при орденах.

Со стороны Лизы никого не было, её брат буквально накануне отъезда упал с лошади и лежал в Ярославле, страдая от болей вызванных сломанными ребрами. Поздравления и подарок он сестре конечно прислал, десять тысяч серебром.

Наш дядя тоже прислал поздравления и подарок, но не десять конечно, а пятьдесят тысяч и очень красивую золотую брошь с бриллиантами.

Венчание очень благотворно сказалось на самочувствии Василия. Последнею неделю перед венчанием Лиза дважды со слезами жаловалась Анне, что Василий иногда целыми ночами не спит, а сидит у окна и о чём-то думает, глядя в темноту.

Однажды я оказался невольным свидетелем этого и мне это было очень неприятно.

— Он почти не закрывает глаз, — громко шептала она, утирая слёзы. — Сидит, смотрит в темноту и молчит. Я боюсь за него…

Анна успокаивала её, гладила по волосам:

— Дай ему время, милая. Война — это не простуда, которая за неделю проходит. Душевные раны заживают медленнее. А тем более такие, как у него.

И действительно, сразу после венчания Василий начал успокаиваться. В один прекрасный момент Лиза, сияя от счастья, сказала нам:

— Он спит! Всю ночь проспал, не вставая. Господи, какое это счастье!

Это совпало со знаменательным событием, на которое все обратили внимание: Василий стал выезжать за пределы Тороповской усадьбы — в окружающие леса и поля. Он катался верхом по утрам, возвращался порозовевший, с ясными глазами.

Ни в какие хозяйственные дела он не лез, только где-то в конце июня написал и отправил целую пачку писем в Петербург, Москву и на Кавказ. О чём они были, не говорил, но я и не спрашивал.

Мне о многом надо было успеть с ним поговорить перед тем, как нам придётся ехать в Севастополь, но пока я решил не спешить. Пусть окрепнет душой.

В начале июля Анне привезли из Москвы сто тысяч рублей серебром наличными. Шестьдесят тысяч были новенькими кредитные билеты, только что отпечатанные и еще пахнувшие типографской краской. Все они были сторублевого достоинства.

А сорок тысяч были тоже новенькими серебряными рублями, золотыми империалами и полуимпериалами, соответственно достоинством в десять и пять рублей и достаточно редкими уникальные платиновые шести рублевыми монетами. Тяжёлые мешки с монетами произвели очень сильное впечатление на нас — такую внушительная сумма монетами мы еще не видели.

Половину полученного мы решили тут же пустить в дело, чтобы к Покрову всё намеченное на этот год было построено. Пятьдесят тысяч — это серьёзный задел, которая вне всякого сомнения ускорит все наши работы.

Оставшиеся средства стали нашим самым неприкосновейшим запасом, который предназначен исключительно на египетскую экспедицию.

Свои расходы мы, как и наметили, упорядочили и резко сократили. И очень быстро торговля, ресторан и трактир начали приносить нам тысячу рублей чистой прибыли ежедневно. Из этих денег мы пополнили до тридцати тысяч частично потраченную сумму, которая в своё время была отложена на кавказскую экспедицию.

Сейчас эти деньги тоже предназначались на египетскую — если она, конечно, состоится. Но пока об этом ни слуху, ни духу.

Пятьдесят тысяч, вложенные в дело, резко ускорили все наши работы абсолютно везде: в Торопово, на шахте, в Воротынске и Сербском.

Милош с Драгутином поучили пять тысяч на ремонт и перестройку будущих конюшен и старые здания на глазах стали преображаться. Они предлагали сделать это на свои деньги, но мы решили, что пусть они лежат до лучших времен, а вернее до осени, когда наконец-то наши господа сербы собираются жениться.

Пантелей ещё раз объехал округу и на этот раз искал не только коров, но и хороших рабочих лошадей.

Незаметно подошло время «собирать камни», и первым таким камушком стал начавшийся сенокос.

Я с трепетом в душе ждал его начала, хотя и видел, что трава везде заглядение. Вид участков, где были подсеяны клевер, вико-овсяная смесь и люцерна, иногда вызывал даже какой-то ступор у наших мужиков. Они замирали, глядя на высокую сочную траву, и было видно, что ждут начала сенокоса с такими же чувствами, что и я.

— Батюшки, — качал головой старый Сидор, — сроду такой травы не видывал. Как лес стоит!

— И правда, — поддакивал Антон. — Чуть ли не в пояс кое-где будет, не меньше.

Погода нас не подвела, и сенокос даже начался немного раньше обычного.

Через неделю у Антона и Сидора началась тихая паника. Сена уже было заготовлено столько, что все имеющиеся сеновалы и построенные новые оказались забиты под завязку.

— Барин, — подошёл ко мне Антон, почёсывая затылок, — а куда ж мы ещё сено девать будем? Сеновалы все полны.

Наша «подсевная» кампания дала блестящий результат: продуктивность угодий, где всегда заготавливали сено, резко увеличилась, а коллективный труд повысил его общую производительность.

Я посмеялся над его растерянностью:

— А что, раньше вы всегда готовое сухое сено хранили только на сеновалах? В полях стога не ставили?

— Конечно ставили, — ответил Сидор, — но в этом году вроде от этого решили отказаться. Сеновалов то сколько понастроили.

— Вот видите, выходит мало и теперь придётся вернуться к старому, — улыбнулся я.

Стога стали ставить ровными рядами возле скотных дворов — ровные и аккуратные, как солдаты на параде.

На бывших пустошах пока ни сеновалов, ни скотных дворов не было, и стога сена там стали ставить, конечно, в поле. Они тянулись длинными цепочками, радуя глаз.

— Когда ляжет снег, вывезем оттуда всё, — объяснил я Антону. — А может, и продадим в соседние усадьбы и деревни. Спрос на такое сено будет.

— С руками и ногами оторвут, только дай, Мужики вон только и говорят, что такого сена ни в жисть у нас не было, — согласился со мной Антон.

Перед началом уборочной выдалось несколько дней отдыха. Мужики, довольные итогом сенокоса, готовились так же дружно и организованно начать и быстро провести уборочную.

Погода пока не подводила, и год обещал быть очень удачным — по крайней мере, для нас. Наверняка где-то были летние природные катаклизмы, но в наших краях была тишь да благодать. Как по заказу прошли очень нужные теплые дожди, после которых все забушевало, особенно много было грибов и ягод.

Я не раз вспомнил одного своего товарища, который приезжая от родителей, а две недели летом провести в родном гнезде у него было святое, каждый раз смеялся над теми, кто удивлялся и восторгался его юхному загару в любой год.

Он в отличии от меня, большую часть года работавшего под открытым небом, трудился к кабинете, где почти все его оффисные товарищи за загаром ездили на юга. А он к родителя в деревню средней полосы. На вопросы как он умудряется это делать во время, например, сплошных летних дождей, о которых с огорченным видом каждый день по телевизору вещуют метеогуру профессора Вильфанд и Беляев, мой товариш заразительно смеялся о отвечал:

— В нашей деревне место заколдованное, везде холодище и дожди, а у нас тепло и солнечно.

Однажды во время большой праздничной пьянки, которые стали называть корпоративами, он на честном глазу и с совершенно трезвым видом, рассказал, что его родной деревне Гадюкино, точное название я не помню, почти не бывает природных катаклизмов.

Слово почти означает, что если например, у них идут сильные обложные дожди, то у них они тоже есть, но крайне редко чтобы весь день. Такого, чтобы дождь лил не переставая сутки или вообще больше мой друг вообще не помнил. Везде в округе льет, а у них раз-два и солнышко выглянуло, подсушило, скрылось и опять дождь. Если жара и сушь, то наоборот. Я как и все посмеялся, но на следующий год напросился в гости и убедился, что так и есть.

Вот инаши сосновско-тороповские земли оказались тоже именно такими. Даже поздние весенние заморозки не сильно подпортили нам, хотя в некоторых местах они были не шуточные, а в одном из уездом севера губернии были даже и первого июня.

Задачу заготовить в этом году грибов и ягод по максимуму я поставил Пелагеи еще весной. Она умница умеет варить варенье и прочее вкусности не только по традиционным рецептом, например, с медом, но и уже с сахаром, который конечно сейчас продукт еще не дешевый и для многих пока не доступный. Но он есть и я распорядился не экономить на его закупках.

Когда пошли ягоды: земляника, клубиника, смородина и конечно малина, я напомнил ей о своем распоряжении. И все наши мелкие, кроме тех кто занят в поле и на скотном дворе, буквально от зари до захода проводят в лесах и полях, а потом на дальнейших сортировках, переборке, сушках, варках и прочих заготовках этих богатств.

Каждый день на столах у нас и наверное у всех деревенских различные грибные блюда. Я, например, просто объедаюсь любимыми белопольскими и конечно рыжиками, которые я ставлю на самые первые места в своей шкале ценностей этих даров природы.

Ни каких потрясений с банальной нехваткой еды в этом году не ожидается, но я не совсем понимаю как это вообще может быть с такой частотой в наших местах, где в любом случае в полях и лесах бывает урожай хотя бы чего-то. Я объяснение этому вижу только в одном: сволочизме, другого слова я подобрать не могу наших господ помещиков, которые например запрещают своим крестьянам ходить по господским лесам и полям.

Буквально на третий день после открытия нового финансирования наших проектов Кондрат Кузин запросил помощи. Он сразу же оценил резкое изменение ситуации и открывающиеся перспективы. Первая очередь элеватора безусловно была готова к началу уборочной, а вот со строительством зерновых силосов будет на просто отставание, а самый настоящий провал.

Я, честно говоря, особо в этом году на зерновые силосы не надеялся, дай Бог все остальное успеть, но Кондрат уверенно заявил, что дополнительные финансовые вливания могут резко изменить ситуацию, но при одном непременном условии: у него резко, буквально по щелчку пальцев, увеличится количество занятых на его стройке.

И речь должна идти не просто о каких-то абстрактных работниках, а о профессионалах, занятых на других стройках.

— Не успеваем, — признался он мне откровенно, когда я по его просьбе срочно приехал на стройку. — Людей не хватает, а работы — непочатый край. Помощь срочно нужна.

А потом, он мне популярно на пальцах объяснил какая именно. Я, не долго думая, решил временно остановить абсолютно все строительные работы на всех наших объектах и перебросить всех затребованных работяг в Торопово.

Мало того, я решил сам принять участие в этой нашей, без всякой натяжки, ударной и всенародной стройке. И пока народ подтягивался с шахты и из Воротынска я на бумаге написал и нарисовал свое видение того, как нам надо всё сделать.

— По моему мнению, это должно дать нам возможность к середине сентября построить минимум шесть силосов, — сказал я, разворачивая план. — А первые два, к тому времени, когда пойдет первое зерно.

Кондрат просветлел лицом:

— Вот это дело! С такой подмогой мы горы свернём.

Первые силосы фактически началу уборочной может быть и немного перебор, его есть куда убирать на хранение. А вот когда пойдет то, что сверху обычного, а я в этом не сомневаюсь, они будут как раз. Тем более, что уже некоторые соседи проявили интерес и закидывали удочки: не возьму ли я на хранение зерно со стороны.

А тут еще и уважаемый Иван Прокофьевич прислал письмо в котором написал, что мой элеватор он обязан поставить на учет в своем ведомстве. В нем были даже некоторые извиняющиеся нотки которые меня позабавили. Я на самом деле считал, что именно сеть элеваторов, которая должна быть возведена по всей России позволит решить проблему регулярно возникающего в России голода. Конечно еще должна быть и правильная работа и требовательность власти.

Так что на моем элеваторе всегда будет какой-то неприкасаемый запас зерна, который будет ежегодно обновляться каждую уборочную. А все здания старых хлебных магазинов, которые конечно есть в Сосновке и Торопово, я найду как использовать. Самое простое хранить в них не обязательный запас зерна, а тот, который пойдет в текущую работу: например, для корма животным или на мельнице.

Я стал помогать Кондрату и практически, целыми днями пропадая на стройке. Моя душа пела — я, оказывается, так любил своё строительное дело и как по нему соскучился! Руки сами тянулись к чертежам, к инструментам, к этому благословенному строительному хаосу, из которого рождалось нечто стройное и величественное.

Через какое-то время у нас сложилось двоевластие на строительной площадке, Кондрат быстро оценил мои профессиональные навыки и все решения мы с ним принимали коллегиально. С рабочими вообще не было никаких проблем, мою головушку иногда посещали мысли, что если бы у меня была такая производственная дисциплина на стройках двадцать первого века, то я при жизни стал бы гением строительства всех времен и народов.

Это собственно не удивительно. Я для всех на стройке не только человек выполняющий функции прораба, а в первую очередь барин, хозяин всех и всего. Почти жизнь каждого из них в буквальном смысле в моих руках. Нынешняя Россия это конечно не тот ужас, ужас, ужас, который о ней писали в СССР. здесь есть законы, которые надо соблюдать.

В 1833 году царь-батюшка осчастливил своих подданных «Сводом законов о состоянии людей в государстве». И там написано, что помещик не имел права на жизнь крепостного — крепостной оставался подданным империи. Поэтому убийство крепостного формально считалось преступлением и помещик не мог подвергать крепостных пыткам. И даже существовали ограничения на жестокость наказаний. Но они формальные и по сути только чисто теоретические.

Были конечно случаи когда смерть крепостного в результате наказания могла повлечь за собой расследование и теоретически помещик подлежал уголовному преследованию и наказанию в виде лишение прав, конфискации имущества и даже ссылки, например, в Сибирь. Но это все было превращено в дырявую тыкву положением николаевских законов о том, что крепостные не могли жаловаться на помещика в суд. И тем что в реальности их свидетельские показания почти не принимались во внимание.

Это очень мне напоминает один французский фильм, который я смотрел перед попаданием, когда суд присяжных в после Второй Мировой судит молодую француженку за то, сто она своему мужу-садисту подпалила его «бубецы». Но суд ни какие показания в её пользу во внимание не принял. Наказание было запредельно жестоким. И причина была одна: присяжные были все мужчины, которые сочувствовали садисту, а не его жертве, которая от безысходности пошла на страшное, спасая в том числе и своего малолетнего сына. Так и в нынешней России, кто его посадит родимого, он же памятник.

По этой причине мое слово на стройке даже не закон, а руководство к действию подлежащее немедленному и безусловному исполнению, причем делать это надо с огоньком и блеском в глазах. Это на мой взгляд не сложно, так как оно, руководство, еще и умное, да и барин человек хороший.

Лето неожиданно закончилось и наступил сентябрь. Слово «неожиданно» это не фигура речи и реально отражало моё мироощущение. Всё произошло действительно чуть ли не по щелчку пальцев: стоял жаркий август, правда после Ильи-пророка начались утренние туманы, а тут вдруг первые прохладные ветра принесли с собой запах увядающей листвы и предчувствие настающей осени.

Моё непосредственное участие в стройке закончилось точно первого сентября, как я и планировал. Первая очередь элеватора и один их зерновых силосов построены и сделано это на отлично, наша с Кондратом строжайшая проверка не нашла никаких недоделок и огрехов.

Мы с ним на практике все проверили и первые пуды ржи нового урожая, подготовленные для хранения по самым строгим требованиям нынешнего времени уже засыпаны в первый зерновой силос. Контроль за урожаем нового года это теперь не моя забота, а специально обученных людей.

Императорское московское общество сельского хозяйства по моей просьбе командировало к нам до Рождества целых двух агрономов. Во время уборочной они заняты конечно на этих работах, а затем займутся осенними работами и сделают тщательное исследование всех наших земель, в том числе и арендованных.

Я жду от них подробных рекомендаций как правильно работать с землей, чтобы и отдача повышалась и качество земли, то есть её естественное плодородие.

Здесь у меня есть желаннейшее знание, полученное во времена моего прорабства. История неорганических минеральных удобрений началась летом 1842 года в Англии, когда Джон Беннет Лоус получил поервый в мире патент на свой изобретенный им, или правильнее сказать открытый, суперфосфат. Сейчас он еще не сэр и английским баронетом станет только через много-много лет. Также я знал и имя французского ученого, который не меньше Лоуса достоин считаться отцом неорганических удобрений. Его имя Жан-Батист Буссенго, а также имя немца Юстуса фон Либиха. Эта могучая тройка счоздадут через несколько лет новую науку агрохимию, которая через несколько десятков лет позволит начать решать проблему страшного бича человечества — голода.

У меня, да и у них тоже, пока нет времени беседовать на эту и другие темы. мы только познакомились. Они, Александр и Андрей Петровичи Серовы, приехали. мы поздоровались, я прочитал их рекомендательные письма и предложил тут же, без какой-либо раскачки, начать работать. Все умные разговоры потом, после окончания уборочной. На наших полях урожай уродился такой, что непростительный грех его потерять.

Итогом моего руководства стройкой была ликвидация отставания в строительстве зерновых силосов и второго сентября я распорядился всем дополнительным строителям вернуться на свои объекты.

Как раз тридцать первого августа Александровский завод наконец-то полностью выполнил наш заказ, и в Сосновке тоже начался монтаж паровой машины — последней из заказанных нами. Все остальные уже работали, ритмично постукивая и наполняя воздух запахом угля и масла.

Глава 9

Вечером первого сентября я возвращался домой, закончив свой последний трудовой день на стройке. Как бы мне не хотелоть и дальше заниматься этим милым моей душе делом, но другие наши предприятия требовали моего вмешательства и принятия некоторых решений.

Уборка урожая подходила к успешному завершению, везде уже начали пахать под озимые. Земля ложилась под плуги жирными чёрными пластами, обещая будущий урожай. Господа агрономы сегодня могут уже устроить себе первый отдых от непрерывного многодневного труда от зари до самого позднего вечера и у нас должен состояться первая настоящая ознакомительная беседа и возможно даже ужин при свечах. Всё зависит от того как пойдет.

Федор затопил баню, приготовил свои знаменитые отвары и готов во все оружие попарить барина и господ-агрономов. Анна безумно рада, что наконец-то она будет регулярно видеть мужа не только в темное время суток.

Федор как всегда выше всех похвал. Я конечно устал за эти недели работы без проходных и выходных, но я все-таки хотя бы более-менее спал, а вот господа агрономы в буквальном смысле слова еле переставляли ноги, когда пришли в баню.

Один из них, я правда не понял кто именно, так как несмотря на свои сорок, они как настоящие близнецы были не только на одно лицо, но и одинаковой комплекции, даже мог сам раздеваться и насколько раз пытался засыпать. Андрею даже пришлось ему в этом помогать.

Но чудесник и мастер своего дела Федор сотворил чудо. Через два часа в столовой за стол с накрытым поздним ужином сели двое преобразившихся и помолодевших господина.

Восторгов по поводу вкусности поданного особых не было, за уже проведенное у нас время, господ-агрономы хорошо усвоили, что в этом доме кормят очень хорошо и необыкновенно вкусно. Пелагея подала свежие напитки приготовленные из ягод урожая этого года и конечно грибы. Она хорошо усвоила, что белопольские и рыжики я могу есть каждый день и в том или ином виде подавала их каждый день.

Но сегодня гвоздь программы молодое малиновое вино, которое я в своей покинутой первой жизни готовил используя обычную резиновую перчатку. Здесь у меня такой возможности нет и пришлось вернуться к технологии с использованием водяного затвора. я долго думал, как это сделать и решил попробовать два способа.

Про первый можно сказать, что голь на выдумки хитра. Я решил сначала попробовать использовать обычное оконное стекло, но потом подумал и заказал тонкое лабораторное. Сейчас это достаточно серьезная проблема, его еще надо найти. Но у меня получилось — из Москвы мне привезли то, что нужно. Я взял и его просто положил на сверху на горловину стеклянной четвери. И это у моему изумлению сработало.

Стекло ровно и плотно лежало на горловине и не позволяло воздуху проникать в бутыль. Когда там повышалось давление, то оно немного поднимало стекло и лишние газы стравливались.

Второй способ был сложнее, но столь же эффективным. Кузнец Василий сделал мне металлический затвор и я приготовил две четверти используя оба метода.

К началу ужина подъехали молодые супруги и мы его начали с дегустации моих изделий. Пелагея конечно уже попробовала и мне поднесла по глотку, но одно дело глоток, другое полноценно употребить.

Анна нам не товарищ, поэтому употреблять будем впятером. Мы конечно не профессиональные дегустаторы, которые сделав по глотку тебе расскажут о вине все, к том числе и о традициях, которые которые усвоил от своих пра-пра, даже если и никогда о них даже не слышал. Но Василий был на самом деле знатоком, а Петр превосходил его на голову.

Все таки Лейб-гвардии Преображенский полк по-гвардеистей чем Лейб-гвардии Егерский. Да и службе господин преображенец уделял меньше внимания. Так что Лиза вполне может тоже хорошо разбираться в винах. Василий пробу снимал первым.

— Александр Георгиевич, не знаю что будет потом, но первое впечатление — великолепно.

По возвращению с Кавказа, он Сашкой называл меня только тет-а-тет, при супругах и Пелагее Сашей, во всех остальных случаях Александром Георгиевичем.

Вино, приготовленное по моему рецепту, особенно виноградное, в молодом состоянии имело коварнейшее свойство: голова светлейшая, а ноги не идут, а деталь организма используемая для сидения вообще прорастает стул и не желает с ним расставаться.

Часов в десять Василий с супругой покинули нас, Анна тоже решила идти отдыхать, у неё последние пару недель начался токсикоз второй половины и она вечерами предпочитает ложиться пораньше. Я хотел последовать за ней, но она супруга наклонилась ко мне якобы для поцелуя, а сама тихо на ухо прошептала:

— Сашенька, не откладывай дела на завтра, неизвестно каким оно будет.

Проводив Анну в спальню, я вернулся к господам агрономам и решил сразу же взять «быка за рога».

— Господа, вы знаете, кто такой Джон Беннет Лоус и чем он занимается в своем поместье Ротамстед? А также кто такие Жан-Батист Буссенго и Юстус фон Либих.

Господа агрономы переглянулись и Александр Петрович, я как-то резко научился в бане их различать, ответил:

— Знаем. А вы где? — что где я, он не договорил, но оно было понятно.

— Я, господа, во-первых, окончил Московский университет, во вторых некоторое время жил во Франции, — братья дружно кивнули головами, типа понятно.

Я с таким вопросом и тем более ответом сильно рисковал, понятия не имею, как Джон Лоус относится к своим работам, вполне возможно, что только через год, летом 1842 года, мир должен узнать о деле всей его жизни. По этой причине я не назвал второго имени, Джозефа Генри Гилберта, сотрудничество которых началось только в 1843.

Хотя конечно буквально накануне утром я спросил о нем у Вильяма и сказал, что его он слышал, но ни о каких работах не знает. А вот о поместье Ротамстед наслышан. Соседние фермеры наблюдали за впечатляющими урожаями на его полях.

А вот с немцем и французом намного легче, они уже много публиковалось. А труды Михаила Григорьевича Павлова, профессора Московского университета, умершего в апреле 1840 года, неожиданно пришли мне два месяца назад.

Мне как Александру Георгиевичу Нестерову, выпускнику Московского университета, стыдно не знать его имя. Он оказывается создал еще в 1820 возглавил кафедру минералогии и сельского домоводства, которой руководил до своей смерти. Знаменитый Бутырский хутор Императорского московского общества сельского хозяйства создал тоже он и был его первым директором.

Оказалось, что его работы перед самой смертью заказал мой родитель Георгий Петрович Нестеров буквально за день до своей смерти. и вот они пришли в Сосновку почти больше чем через год после его смерти вместе со всеми номерами связи с изменением характера печатного органа и по просьбам самих членов «Земледельческого журнала» Императорского московского общества сельского хозяйства и его продолжения с 1840 года «Журнала сельского хозяйства и овцеводства». Причем были присланы все номера по июнь нынешнего года!

Это все бесценнейший источник информации и я уже заказал перуанское гуано!

Чтобы обозначить наши позиции я начинающимся разговоре я рассказал всё это господам-агрономам: про пришедшую мне литературу, которую я уже успел по диагонали просмотреть, про Вильяма и конечно сочинил историю, что про Лоуса слышал в Париже как говорится из уст в уста. И что якобы побывал на ферме француза ферме в Бешельбронне в Эльзасе.

Мой ответ господ-агрономов не только удовлетворил, но и впечатлил. Они даже сразу продолжили разговор. И я для развязывания языков налил еще малинового вина, которое оказало нужное действие на языки агрономов.

— Мы, Александр Георгиевич, — начал говорить второй брат, — теоретически в этом вопросе подкованы не намного лучше вашего. Но из Европы за несколько дней перед нашей поездкой к вам вернулся из научной командировки однофамилец и возможно даже какой-то родственник Михаила Григорьевича Павлова, только Афанасий Гаврилович, который как раз в курсе всего, что вы нам сейчас рассказали.

Интонации зазвучавшие в голосе Андрея Петровича моментально удалили все признаки легкого опьянения и я почувсьвовал, что сейчас услышу что очень и очень важное.

— Если бы он поступил в университет после начала уваровских реформ, то он никогда бы в него не поступил. Михаил Григорьевич Павлов каким-то чудом смог отправить его в научную командировку, — господин агроном сделал паузу и когда продолжил я отлично понял почему. — Солдатский сын, даже очень талантливый в России почти не имеет шансов пробиться куда-либо. Мы успели с ним поговорить и он не знает, что ему делать, университетское начальство посоветовало ему искать благодетеля, который возьмёт его на работу и самое главное возместит расходы университету на его командировку.

— А сколь велики эти расходы? — у меня даже зачесались руки от предчувствия неимоверной удачи.

— Затраты университета на самом деле не так уж велики, пять тысяч серебром, всё остальное были личные средства Михаила Григорьевича, — с горькой усмешкой ответил мне другой брат.

Я сделал жест рукой чтобы братья остановились и поднял звонок, чтобы позвать Андрея.

— Андрей, перо и бумагу, — распорядился я. — И позови Ефима.

Андрей тут же принес мой письменный прибор и я предложил братьям.

— Пишите, господа, письмо своему товарищу. Я заплачу за его командировку и предоставлю ему работу. Если он согласится, мои посыльные ему тут же передадут пять тысяч рублей. Условия для работы у него будут не хуже чем у месье Буссенго.

у меня даже было впечатление, что братья даже не сразу поняли что я им сказал, а когда до них дошло они начали писать в две руки. Выглядело это довольно комично и я еще чуть-чуть и засмеялся, но в столовую вошли Андрей и Ефим.

— Ефим, необходимо срочно отвезти письмо в Москву и деньги. Ефрема с Андреем отпустить не могу, — хотя полковник Дитрих и заверил меня, что нам теперь никто и ничто не угрожает, но бережёного Бог бережет.

А эта троица сейчас самые вернейшие мне люди, поэтому отпустить могу только одного. Ефим с Ефремом ненавязчиво постоянно по очереди находятся при моей супруги, дополняя и цементируя её охрану.

— Тогда разрешите сейчас же съездить к господину Милошу и взять двух людей у него, больше мне не надо. А Тихон пусть нам через час подаст шесть верховых. Андрей покажет ему каких лошадей надо взять.

— И когда ты будешь в Москве?

— А где надо быть? — уточнил Ефим.

— Около Кремля, — тут же ответили хором Серовы, они закончили писать и в интересом наблюдали за происходящим.

— Это примерно верст сто сорок, — Ефим прищурился и задумался. — Часов за двенадцать, может за четырнадцать управимся.

Кого из сербов-казаков возьмёт с собой Ефим я знаю, так же как и каких лошадей назовет Тихону Андрей. Сотня лошадей, на которых мы закончили свой марш с Кавказа, совершив бросок из Одоева, остались естественно у меня. Пока они все стоят в Сосновке и Торопово. Два часа разницы, которые назвал Ефим, это не проблема выносливости людей или лошадей, а например, внезапного ухудшения погоды, банального летнего ливня или того же града.

Не знаю где подполковник Судаков купил их, эта одна из тайн к сожалению унесенных им в могилу, но десятка полтора из них отличались поразительной выносливостью, которую летом Милош с Драгутином трижды проверили совершив на них практически безостановочные двенадцати часовые переходы по сто верст.

А здесь одна лошадь будет половину маршрута без седока и поэтому Ефим говорил о вполне реальном раскладе. Конечно это звучит совершенно не реально — сто сорок верст за двенадцать часов без смены лошадей на почтовых станциях. И господа-агрономы слушают на с раскрытыми от удивления ртами.

Большая часть лошадей от Виктора Николаевича пойдут к Милошу и Драгутину, когда они откроют свои конюшни. Я считаю, что лучшего поголовья для начала серьёзной селекционной работы и желать сложно. Конечно необходимо подобрать еще лошадей для выведения другой линии: наших русских тяжеловозов. Но это совсем другая история.

— Хорошо, Ефим. Я не лягу, пока ты не уедешь. Деньги перед отъездом.

За несколько минут до полуночи Ефим в сопровождении двух сербов, уезжает в Москву.

Господам-агрономам я предложил наш серьёзный разговор отложить до возвращения Ефима. Если незнакомый мне Афанасий Гаврилович согласится приехать к нам и окажется именно тем специалистом которого мне как воздуха не хватает для начала настоящей аграрной революции хотя в пределах моих поместий.

Конечно существует вероятность, что пять тысяч рублей окажутся просто выброшенными на ветер если сей господин окажется пусты местом. Но мне не верилось, что опытные и грамотные агрономы, а именно такое мнение уже сложилось о братьях Серовых, не разглядели бы пустоту этого человека. Ввергать меня в такие никчемные расходы с их стороны был бы явный перебор за который придётся отвечать.

Ефим вернется скорее всего к утру третьего сентября и ожидая его, самое разумное с моей стороны хотя пролистать еще раз все книги и журналы привезенные недавно из Москвы.

Но этим я займусь после полудня, вернее когда вернусь с нашего хозяйственного двора в Сосновке.

Как обстоят дела на скотном дворе я знаю и даже не в общих чертах, а достаточно подробно. Через день как минимум, пусть и проездом на стройку в Торопово, но обязательно заглядывал на него.

Почти всегда это был момент окончания утренней дойки и вид ведер до краев наполненных парным молоком наполнял мою душу каким-то умилением, чувством гордости и радости.

У нас есть буренки рекордистки. Это потомство уникальной, а это действительно так, коровы Степаниды и неожиданно таковыми оказались еще две. Одна из купленных в Бутырках, а другую Пантелей привез из какой-то дыры на севере губернии. За неё он отвалил две цены и я не пожалел об этой переплате.

До коровы Степаниды ей далеко, но она должна будет, со слов Пантелея, со следующего пятого отела дать максимум своей продуктивности и он должен будет составить в пересчете на литры, от семи до восьми тысяч. Среди нашего стада в восемьдесят с небольшим коров это будет абсолютный рекорд. Его возможно через пару лет превзойдут дочери коровы Степаниды.

Уверенность Пантелея зиждется на тщательнейших расспросах прежних хозяев, который он провел перед покупкой. Будущая рекордистка сразу же, после обязательного карантина, была переведена им на получения рацион для продуктивных животных и чуть ли не на следующий день стала прибавлять.

Гуляла она уже у нас и покрыл её любимец Пантелея, бык Кудряш. Не знаю какой будет продуктивность его потомства, первый результат у нас должен быть в конце зимы, но телята от него получаются как на картинке.

Пригласить стоящих специалистов, хорошо разбирающихся в животноводстве и ветеринарии пока почему-то не получается. Всех кандидатов отметал Пантелей, который был знатоком-самородком и можно сказать классическим примером как сословность империи не дает шансов для талантов из простых крестьян.

И пока мне приходится ориентироваться на его знания и умения, Степаниды и Вильяма. Но после беседы с господами-агрономами я твердо решил, что займусь поиска столь необходимых специалистов в ближайшее время.

На коровниках, в Сосновке и Торопово, ведется строжайший учет. И получается, что на мой взгляд простейшее улучшение кормления и содержания животных уже дало поразительный результат. У нас все! абсолютно все коровы дают больше двух тысяч литров, а в среднем две двести восемьдесят.

Они еще все продолжают немного прибавлять, конечно кроме тех, которые должны идти в запуск.

У нас сейчас нет недостатка в кормах, которые в моем двадцать первом веке называют сочными и концентрированными. Вильям долго пыхтел пока весной рассчитал сколько, чего и как необходимо посеять и вырастить, чтобы у нас уже имеющееся поголовье и его уже плановый прирост до будущего урожая был обеспечен этими кормами.

По сену мы превзошли все ожидания и его можно будет давать всем животным в волю. По зерну и всяким сочным кормам у нас должно быть тоже перевыполнение всех планов, особенно по соломе, её просто огромное количество по сравнению с прошлым годом. Окончательная картина станет ясной к Покрову, но вне всяких сомнений ситуация с кормами позволит нам кормить предстоящими зимой и весной как положено, в моем понимании конечно.

Глава 10

Больше всего я люблю смотреть на мои первые приобретения для нашего коровника, сделанные в Бутырках. Скоро этих телочек тоже можно будет начинать крыть и пока мы не решили подпускать к ним Кудряша или еще придется немного подождать пока наши молодые бычки тоже начнут работать. Наш основной производитель на их фоне пока еще кажется вообще гигантом, хотя эти телочки на мой взгляд внешне эталон.

Остальное на скотном дворе тоже радует. Поголовье свиней пока конечно не достаточное, но свиноматки отобраны самые лучшие из пока доступных и уже по сути начата племенная работа.

Тут конечно я вне конкуренции и много раз добрым словом вспоминал тех, кто в своё время попил у меня крови требуя зачастую от нас, строителей, невозможного. Но как же это помогает мне сейчас!

К моему удивлению проведенного в свое время мною чуть ли на набегу краткого курса селекционной работы в птицеводстве оказалось достаточно и на птичнике она ведется, без всяких натяжек, самая что ни наесть настоящая. Если так дело пойдет и дальше, то через пару лет можно будет сказать, что у нас получены уже первые результаты в выведении бройлерных пород птицы, в первую очередь кур и индеек.

Глядя на то как идут дела во всех наших предприятиях, я каждый раз не устаю удивляться получаемым результатам и объяснений этому у меня целых два.

Первое: наши люди работают на себя, а не только на своего хозяина и от результатов этого труда напрямую зависит их благополучие. Это одна сторона медали.

Другой является моё отношение к крестьянам. И вполне возможно это второе даже самое главное, потому что на самом деле из него проистекает первое, а не наоборот. В итоге мы имеем поразительные результаты в любых моих начинаниях.

Со скотного двора я вышел в великолепнейшем настроении и напевая что-то бравурное, отправился проверять беконный и молочный цеха.

Настя мой инспекторский пыл немного притушила, попросту ни куда особо не пустив. Я посмотрел со стороны как у неё люди работают с молоком и всё.

Услышав в ответ на моё высказанное желание пройтись по цеху её тихое, но решительное «Нет», я в первый момент подумал, что ослышался, а когда до меня дошло, что она сказала, то удивленно окинул её взором с ног до головы. Настя похоже сама от себя такой прыти не ожидала, побледнела и сжалась в комочек.

Несколько минут я молча смотрел на неё как будто первый раз видел. А потом рассмеялся.

— Как твоего батюшку звали? — такого вопроса она явно не ожидала и ответила неуверенно и дрожащим голосом.

— Иваном кликали.

— Молодец, Анастасия Ивановна, определенно молодец. Одобряю. Но смотри, — я покачал головой, погрозил большим пальцем и развернувшись, направился к Серафиму.

В беконном цеху тоже было на что посмотреть. Не меньше двадцати различных видов. Конечно по большому счету не всякий продукт сделанный по этой технологии является беконом, но мы все равно называем его говяжьим, куриным и индюшиным. И все это имеет очень шикарный вид и потрясающе изумительный вкус, позволяющий угодить любому.

Так что совершенно не удивительно, что у Саввы все это вместе с молочкой идет в лёт и каждый день бешенные выручки. Первое время некоторые его собратья по цеху посмеивались, считая, что из нашей затеи ничего не выйдет и в глаза называли её баловством. Но сейчас думаю все они локти кусают и завидуют Савве.

Еще бы не кусать и не завидовать. Ходовой товар привозят тебе прямо на рынок. Продается всё и всегда под ноль. Выручки, а соответственно и зарплата у Саввы такие, что некоторым такие прибыли и не снились. Не торговля, а мечта.

Нашлись умники, что забрасывали удочки, не желаю ли я нанять еще кого-нибудь. Правда подкатывали к Вильяму, а не ко мне. Господин Тэтчер в ответ подкатывал глаза и пожимал плечами. Он знал, что я не собираюсь пока это делать, Савва вполне меня устраивает с любой стороны.

Обрезков после «окультуривания» кусков бекона много, они внешне вполне достойно смотрятся и идут на господские столы, офицерские и инженерные, конечно работников цеха, шахтерские и всех остальных наших крестьян и работников.

И все наши люди знают его вкус и очень многие, как и я, по утрам предпочитают яичницу с ним и чай с бутербродом всему другому. Кстати кому хочется лопать его больше других, то пожалуйста, покупайте напрямую у производителя. Это дешевле чем на рынке, разница как раз транспортные расходы.

Всё это же такая вкуснота: кусок запашистого черного хлеба с маслом и кусочком бекона сверху. А когда еще и чай будет с сахаром, то вообще за уши от стола не оттащишь.

Сидор в этом году посадил две опытных десятины сахарной свеклы. Её семена привезли из Варшавы в последние дни сева. В этом году задача самая скромная: научиться её возделывать и в первом приближении понять, как получать сахар. Если всё сложится, то один из следующих строительных объектов будет сахарный завод. По крайней мере Силантий уже землю в этом направлении роет.

До полуночи мы с Анной читали последние привезенную нам литературу, делая выписки самого важного и главного. Уставшая супруга уже давно спала, а я все читал и читал, продолжая делать выписки.

Спать мне совершенно не хотелось, даже появился какой-то спортивный азарт: сколько я за один присест перелопачу этих журналов, газет и книг.

Если бы не яти, но процесс наверняка шел бы быстрее, но я почти сразу же понял, что эта еще не совсем привычная орфография и не всегда понятные выражения на самом деле способствуют лучшему пониманию прочитанного. Ведь мне иногда приходится останавливаться и вдумчиво разбираться в прочитанном, чтобы просто понять смысл.

Конечно говорить, что всё прочитанное того стоить не приходится. Есть откровенный бред и чушь, которые я сразу же отметаю чтобы не тратить на это драгоценное время. Быстро, действительно по диагонали, просматриваю то, что для меня прописные истины. А вот процентов двадцать пять вдумчиво, разбираюсь и делаю выписки.

Выписки Анны я тоже быстро просмотрел и использовал, сократив их для себя примерно на половину.

Уже утром я начал ждать возвращения Ефима и не сильно ошибся: почти ровно в полдень пятеро уставших и запыленных верховых въехали во двор нашей усадьбы в Сосновке.

Набежавший народ перехватил поводья и поймал падающих из седел двух незнакомых мужчин, сербам помогли это сделать, а железный Ефим спрыгнул на землю так, как будто и не проскакал за полтора суток почти триста верст.

— Александр Георгиевич, пришлось еще одного господина взять с собой, ну никак Афанасий Гаврилыч не соглашался ехать один.

— И кто этот довесок? — с интересом спросил я.

— Вместе говорит в Европах науки осваивали, а здесь тоже не нужен.

Я подошел к двум приехавшим господам и представился:

— Александр Георгиевич Нестеров, местный помещик. Господа, — я показал на своих посланцев, — ездили в Первопрестольную по моему поручению.

Приехавшие немного покачивались, но на ногах стояли уверенно и выслушав меня, заулыбались.

Они были примерно одного возраста и чем-то похожи: открытые чисто выбритые лица, коротко стриженые темно-русые волосы и спокойные пытливые взоры широко открытых карих глаз.

У стоявшего немного впереди и чисто внешне выглядевшего по старше на левой кисти был старый шрам. Он мне сразу же напомнил такой же у моего отца в том покинутом времени, полученный им в молодые годы. У него в руках взорвалось что-то нехорошее, когда во время службы сапером, участвовал в разминировании наследия Третьего Рейха.

«Наверняка он и есть Павлов», — подумал я и не ошибся.

— Афанасий Гаврилович Павлов, — гость со шрамом на руке представился с легким поклоном головы. — Химик и агроном.

— Петр Сергеевич Лукин, ветеринар и… — его товарищ запнулся, подбирая слово.

— Вашу вторую специальность, наверное, скорее всего можно и нужно назвать зоотехник, — пришел я ему на помощь. — Кто Афанасий Гаврилович я знаю, а вы? По фамилии можно предположить, например, ваше родство с Петром Илларионовичем Лукиным.

— Ваше предположение совершенно правильное. Я его родственник и крестник. Петр Илларионович полностью на свои средства выучил меня здесь в России и оплатил мою командировку в Европу. Мы с Афанасием последние полгода вместе набирались уму-разуму в Эльзасе у господина Буссенго. Вместе вернулись и… — он развел руками. — Я хотя бы никому не должен за учебу и командировку.

— А разве переданной мною суммы не хватило, чтобы заплатить долг Афанасия Гавриловича? — недоуменно спросил я.

— Хватило, — смутившись ответил Павлов.

Я был почти уверен, что мои посланцы вернутся сегодня и распорядился приготовить баню. Лучше средства для снятия усталости на мой взгляд просто не существует. И пока мы разговаривали Федор уже подал мне знак, что всё готово.

— Ну тогда будем этот гнилой вопрос считать решенным. И предлагаю вам, господа, посетить нашу баню. Гарантирую, что выйдите из неё как новенькие. Федор, забирай господ.

Услышав мои последние слова, Ефим усмехнулся, когда наши гости пошли следом за Федором.

— Эти господа, Александр Георгиевич, не сегодня завтра по миру пошли бы. В голь перекатную уже превратились, все распродали кроме своих книг, — Ефим показал на одну из свободных лошадей навьюченную большими зашитыми мешками. — Четыре мешка одних книг и тетрадей. Весь гардероп на них, нет ни одной сменной сорочки. Они уже продали всё что было. Еще бы пара дней и быть беде.

— А в чем же проблема была. Непонятно. Неужели никакого дела найти не могли? — удивился я.

— Так в долге все дело было. К ним приставили даже квартального, чтобы не скрылись.

— А второй разве тоже должен был? — удивился я еще больше. Вроде бы Лукин сказал, что у него долгов не было.

— Так кто же таких голодранцев слушает? Плохо у них дело было, добром не кончилось бы, — Ефим неожиданно хитро улыбнулся, и я решил задать ему наводящий вопрос, чтобы ускорить это интереснейшее повествование.

— И как же ты с этим делом разобрался, тебя же выслушали и всё решилось?

— Нет, Александр Георгиевич, я бы там сам ничего не решил. Меня и самого чуть не забрали. Я когда понял, чем дело пахнет, послал Душана к Евдокии Семеновне. Она приехала тут же, её имение недалеко, считай сразу же за городской заставой. Да еще и не одна приехала. С ней приехал её друг Дмитрий Васильевич, очень серьёзный дяденька. К их приезду как раз появилось полицейское начальство, чин какой-то аж от самого городского полицеймейстера и начальство из университета.

А у Ефима оказывается талант. Всю эту историю он рассказывает так, что я живо представляю, как всё происходило. Даже не понятно, как у него это получается, вроде бы говорит обычные слова, а получается очень образно.

— Я уж грешным делом стал подумывать, что всё это плохо кончится и я крупно подвел вас. Это меня волновало больше всего и тут вдруг появляются Дмитрий Васильевич и Евдокия Семеновна. Полицейский чин даже затрясся, увидев его. А он как зашел, оглядев всех и всё вокруг и аж позеленел и как-то по-змеиному спрашивает, что тут происходит? Эти стоят молча и трясутся. У наших господ тоже слов не нашлось, а решил помолчать, очень мне интересно стало чем всё кончится. Дмитрий Васильевич берет у меня письмо, читает его и отдает Афанасию Гавриловичу. Тот быстро читает письмо и что-то тихо товарищу, как-то странно одними губами, а потом громко так мы — принимаем предложение господина Нестерова и готовы ехать к нему сию минуту. Дмитрий Васильевич тут же говорит мне, Ефим, голубчик, езжайте с господами к Александру Георгиевичу. А я тут решу все вопросы и пришлю человека со всеми нужными бумагами, что у господ Павлова и Лукина нет ни перед кем не исполненных обязательств. Деньги Александра Георгиевича отдай Евдокии Семеновне. Господа ученые тут же подхватили свои тюки, и мы сразу же уехали.

— Значит моя теща со своим другом подстраховали вас. Это собственно не важно. Дело сделано и это самое главное.

Господа ученые из бани вернулись как новенькие. Была правда небольшая, но неожиданная проблема, которую пришлось решать в пожарном порядке. У них действительно весь гардероб состоял из того, что было на них.

Пришлось предпринять экстраординарные усилия и с миру по нитке одевать их для начала просто в чистую и свежую одежду. Из-за этого немного задержался обед и соответственно все беседы после него.

Бесед собственно было две. Одна с господином начинающим агрохимиком в главной роли, другая с его товарищем ветеринаром и зоотехником.

Еще во время обеда состоялся обмен мнениями и все с нетерпением ждали момента, когда со столов будут убраны столовые приборы и можно будет на них разложить книги, всякие рисунки и схемы.

Анна чувствовала себя еще хуже, чем вчера и сразу же ушла отдыхать, а мы всемером, к нам присоединились еще и сербы, остались в столовой.

Афанасий Гаврилович действительно был в курсе всех фактических достижений европейской российской науках. Надо сказать, что здесь мы однозначно плетемся в хвосте научно-технического прогресса. Наш товарищ конечно сумел совершить настоящий научный подвиг и был в курсе всех достижений мировой науки и технике, но этого на самом деле недостаточно. Его знания преимущественно чисто теоретические и их надо еще проверить на практике.

У меня тоже есть знания в этой области, и они даже кое в чем более глубокие, например, о влиянии калийных солей и где надо копать, чтобы их получить. Это пока реально во всем мире знаю только я. Но в любом случае все, абсолютно все знания надо зафиксировать на бумаге, затем систематизировать и расписать как мы их проверим.

А это время, деньги, оборудование лаборатории, подбор или подготовка персонала и только после этого проведение экспериментов, подтверждающих имеющиеся у нас знания. И никак обогнать того же Лоуза не получится. Так что приоритет останется за ним.

Я собственно к этому не стремлюсь. Достаточно будет того, что первые результаты у нас будут получены более-менее одновременно. Это позволит нашей России, не оглядываясь на англичан, параллельно с европейцами начать получать и широко применять минеральные удобрения, получив для этого отечественную привилегию.

Но пока мы в следующем сельхоз сезоне наведем окончательный порядок в наших хозяйствах, устраним все недостатки, которые уже углядели господа-агрономы, а их оказалось не так уж и мало.

Если успеем, то весной внесем в землю перуанское гуано, вся проблема, что его еще надо купить и привезти в нашу губернию. Вопрос о покупке в самом Перу я естественно не рассмотривая, а вот у господина Буссенго можно и попробовать.

На наших полях должна будет появиться костная мука. В передовых хозяйствах России она уже есть и используется по примеру английских фермеров. Но таких примеров в нашем Отечестве еще мало.

Про костную муку я подумал еще весной, когда вспомнил о ней. И вернувшись с Кавказа сразу же заказал кузнецу Василию костомолку, которая сначала будет работать на конной тяге, а потом и на пару.

Костей, особенно КРС, и у нас, и в округе, хватает. Есть конечно и скотомогильники, которые мы конечно трогать не будем. Но безобразий с этим делом еще хватает и когда кузнец сдал мне под ключ свою установку, то с сырьем проблемы не было.

К началу осенней вспашки её уже было заготовлено достаточно и рассчитав нормы внесения, я распорядился это делать. Не понятно почему в моей голове образовалась такая дырка, ведь это же была первая подкормка, используемая мною на даче. Но лучше поздно, чем никогда.

Вот в выполнении моего указания господа агрономы и углядели много недостатков. Перебора они ни где не углядели, а вот халатного внесения было предостаточно.

Сначала я рассвирепел и хотел тут же принять административные меры, но потом подумал и решил, что лучше подожду, а жизнь сама научит следующей осенью, когда все воочию увидят разницу.

Но на простом внесении костной муки мы решили в этом году не останавливаться. Была выбрана делянка с самой низкой урожайностью в этом году и туда будет внесена не просто костная мука, а обработанная серной кислотой. В результате должен получиться суперфосфат, самое настоящее минеральное удобрение. Его уже научился получать господин Лоус в своем поместье Ротамстед расположенном севернее Лондона.

Свои результаты он начнет публиковать через год, но я достоверно знаю, что на русский язык его первые публикации не были переведены. Я этот недостаток обязательно восполню, а о работах и достижениях Джона Лоуса наш господин агрохимик знает из уст тех, кто бывал на полях Лоуса.

Господа агрономы должны к Рождеству составить мне еще одну важнейшую программу — программу механизации нашего сельского хозяйства. Им в этом помогут господа ученые, которые сумели сделать бесценнейшую для нынешней России вещь: они собрали практически всю максимально доступную всеобъемлющую информацию о достижениях в сельском хозяйстве к началу весны 1841 года. И в том числе и в США.

Когда я это понял, то мне стали понятны чувства господ-революционеров, мечтающих снести наших Государей и иже с ними. Молодые люди, а для меня того из двадцать первого века, они реально именно таковыми и являются, по собственной инициативе, на чистейшей воды энтузиазме, делают совершенно бесценнейшую и крайне нужную для развития страны титаническую работу. И им за это следует тут же благодарность. И от кого? От светоча российской науки и образования: Московского университета.

В ваших услугах никто не нуждается и более того, на одного из них еще и вешают материальный долг: пять тысяч серебряных рублей.

Надо отдать должное господам ученым и их товарищам агрономам: хвост по ветру они держать умеют, обид на жизнь не держат и мгновенно ориентируются в изменениях различных ситуаций вокруг них.

И когда я заканчивая наши посиделки, хотел уже сказать, что на этом, господа, на сегодня всё, Петр Сергеевич Лукин, ветеринар и зоотехник, скромно покашлял и предложил:

— Не сочтите за наглость, Александр Георгиевич. Мы были в на ферме Бешельбронн Жана-Батиста Бусссенго в Эльзасе. Это первая в Европе и в мире ферма, где занимаются наукой и внедрением её достижений в сельское хозяйство. По слухам такие примерно мысли есть у господина Джона Лоуса в отношении его поместья в Ротамстед. Оно расположено для этого почти идеально, в нескольких милях севернее Лондона и по-моему мнению будет просто обречено на успех. Я хочу предложить вам, Александр Георгиевич, сделать тоже самое у нас в России, в ваших имениях.

— Я вас понял. Идея очень интересная, и мой ответ таков — я подумаю.

Глава 11

Мужики уже начали забрасывать удочки по поводу очередного праздника урожая.

— Барин, — подошёл как-то Антон, — а когда гулять будем? Урожай-то знатный, грех не отметить.

— Отметим, Антон, непременно отметим, — заверил я его. — Как только всё в закрома уберём.

Все наши нижние чины, приехавшие с Кавказа вместе с нами, перевезли свои семьи и поселились в наших владениях. Воротынске и Сербском. В Торопово обосновался только один унтер — его жена стала у Василия с Лизой кухаркой, а он сам — камердинером или денщиком у Василия. Не знаю, как это правильнее называть, но Василию явно было спокойнее с надёжным человеком рядом.

В двадцатых числах сентября у меня появилось какое-то физическое чувство надвигающихся событий. Словно в воздухе повисло предчувствие перемен, и оно не давало покоя.

Я вызвал Степана и распорядился:

— Срочно подготовь подробный отчёт о положении дел в имениях. Мне нужны все цифры, все детали. Если какие-то проблемы, то попроси помочь господ-агрономов.

— Срок какой, барин? — спросил управляющий, доставая записную книжку, которую завел по моему примеру.

— Неделя. По моему мнению, самое время подводить итоги. В первую очередь меня интересуют результаты уборочной.

Такие же поручения я дал Антону, Пантелею и Сидору. Каждый должен был отчитаться по своему участку работы — подробно, с цифрами и перспективами.

Что-то подсказывало мне, что скоро всё изменится. И к этим переменам надо быть готовым.

В первую очередь я почему-то жду каких-то известий от Василия, не просто так же он написал и отправил кучу писем.

Подготовку к Празднику Урожая я поручил Степану, как управляющему нашими поместьями Сосновкой и Торопово.

Предложение Петра Сергеевича Лукина создать на базе наших имений научно-опытной фермы очень заманчивое и перспективное. Мне на самом деле хотелось сказать ему да прямо сразу же.

Но есть маленький, а на деле огромный и самый существенный момент — кто этим делом будет заниматься в моё отсутствие?

Кандидат способный на все сто заменить меня безусловно есть. Это моя жена, друг, единомышленник, помощник по всех моих начинаниях и прочее, прочее, прочее Анна Андреевна Нестерова. Которая еще и моя любимая женщина, а также мать моего будущего ребенка, который должен появиться на свет ориентировочно с двадцатого по тридцатое октября. У неё сейчас очень сильный токсикоз и я не могу рисковать, да и просто не имею на это никакого права дополнительно на её хрупкие плечи взвалить еще одну обузу, которых и так может оказаться вагон если вдруг появится фельдъегерь и сообщит, что мне с Василием надо ехать, например, в Севастополь.

От египетской экспедиции, а она обязательно состоится, я железно уверен в этом, зависят жизни нескольких десятков русских офицеров, оказавшихся в рабстве почти на другом краю света. И если встанет серьёзно вопрос ехать мне до её родов, Анна конечно скажет: «Да». Я в этом не сомневаюсь, но организация и начало работы научно-опытной фермы слишком серьёзное, хлопотное и ответственное дело, чтобы моя супруга начала еще и им заниматься в своем нынешнем положении в случае моего экстренного отъезда.

Поэтому я даже не стал с ней обсуждать эту тему, а решил поговорить сначала с Силантием и Матвеем Филипповичем.

Научно-опытную ферму по-хорошему надо организовывать не на базе наших имений, вернее не только на их базе, а в первую очередь в «Калужском сельскохозяйственном обществе». Даже его название за это.

Конечно на первый взгляд ферму надо организовывать надо в Сосновке и Торопово. Но это только кажется. Все преимущества заключаются с их большей освоенности и наличии уже налаженного сельского хозяйства.

Но очень скоро многое, а вернее почти всё надо перестраивать и переделывать. А там практически всё надо делать с нуля и это с точки зрения создания такой фермы плюс. Мы сразу же делаем как надо и это будет работать несколько десятилетий.

Следующий момент — наличие мощных водных ресурсов. Там Ока здесь Суходрев. Почти всегда сто пятьдесят в Рядово и в лучшем случае сорок метров в отдельных местах рядом с нашими имениями, а Песочня в наших местах вообще мизер нет и десяти метров.

Транспортное плечо от шахты до нас по прямой около тридцати верст, а реально по дорогам все шестьдесят наверное, там до Воротынска меньше десяти и можно даже всерьез рассмотреть через несколько лет строительство своей железки.

Перспективы роста угодий несравнимы и их качество. У нас только клочок в Сосновке и частично в Торопово, там природное плодородие намного выше.

Теперь то, что уже есть в Воротынске. Уже достаточно мощная промышленная база и это очень много значит. А также как и то, что там только появляются необходимые нам рабочие руки и соответственно население. Это в данном конкретном случае плюс.

Сложившиеся мощные крестьянские общины или общества, или как говорят некоторые мир, это хорошо в очень многих случаях.

Но только не при создании опытно-научной фермы. Здесь часто будут нужны даже простые добросовестные исполнители, например, в проверках каких-то провальных в итоге идей и технологий, работы на контрольных полях и многое другое. В наших имениях половина этого не прокатит.

Поэтому сначала беседа с Силантием, затем с Матвеем Филипповичем, от которого будет во многом зависит финансовая сторона дела на начальном этапе, пока не заработают более-менее другие проекты.

А с Анной только после её родов, когда у неё элементарно начнут работать её мозги. Сейчас я вижу, что она абсолютно всё оценивает только с одной точки зрения: мне сейчас тяжело и не тревожьте меня без нужды, ударение на «у», моему ребенку от этого плохо, он требует покоя.

Я для себя всё на самом деле решил и уже собрался на день вырваться из дома, я после того памятного разговора с учеными сижу в Сосновке безвылазно, Анна ничего не говорит мне, но по глазам вижу как она не хочет, чтобы я отлучался из дома, как неожиданно её поддержал Василий.

Он после первого сентября безвылазно сидит в Торопово, опять прекратил выходы из усадьбы, Антон докладывает, что только прогулки по саду. Кроме Лизы и девочек Василий общается только со своим денщиком и его женой кухаркой. Я догадываюсь, что всё дело в том, что брат ждет ответа на свои письма и подспудно понимаю, что это, наверное, сейчас самое важное.

И это оказалось именно так. За три до Покрова Вильям прислал человека с письмом для Василия, прочитав которое он тут же послал за мною.

— На Покров, примерно в полдень, нам с тобой надо быть в Москве, у твоей тещи. Там нас с тобой будет ждать наш общий знакомый по Кавказу и мой товарищ по гвардии, — Василий был непривычно возбужден и начал говорить без какого-либо предисловия и даже не поздоровавшись.

— Полагаю, что это наш гусар Николя? — другого кандидата у меня просто не было.

— Да он был в Петербурге и возвращается на Кавказ. В Москве Николя всего лишь на один день.

— Что он знаком с Евдокией Семеновной? — поинтересовался я. Положительному ответу кстати был бы не удивлен.

— Нет, это моё предложение. Я знаю, кто такой Дмитрий Васильевич Куприн и там мы можем безопасно встретиться и поговорить.

— А мне обязательно ехать? — вопрос скорее всего глупый, но мне очень не хочется оставлять Анну, она наверняка будет очень волноваться.

— Пока мы с тобой тут разговариваем, Лиза поехала к Анне, и она я думаю сама скажет тебе, чтобы ты обязательн о ехал. У меня какое-то предчувствие, что от этого визита зависит, когда мы поплывем в Египет.

— Тогда нет вопросов, — я соглашаясь, я развел руками и пожал плечами, — Как ты предполагаешь добраться до Москвы?

— Мы конечно не такие железные как твой Ефим, но часов за пятнадцать справимся. Выезжаем с ним в девять вечера. А Милош с сербами пусть в полдень с запасными лошадьми и на каждой почтовой станции мы будем их менять. Нам главное неожиданно в Москву приехать, — Василий улыбнулся своей неприятной змеиной улыбкой, а в глазах мелькнуло уже хорошо мне знакомое волчье выражение.

— А обратно? — я решил уточнить для правильности понимания ситуации.

— Обратно спешить я уверен, будет только одна причина: твоя супруга. Ты кстати хотел итоги по имениям подвести. Думаю, самое время.

Не знаю, что там Анне сказала Лиза, но, когда я вернулся, они довольные и веселые сидели в столовой и пили чай с моими любимыми бутербродами, и на столе стояли розетки с тремя видами варенья, которые еще вчера супруга не переносила: малиновое, из крыжовника и черной смородины.

— Саша, ты представляешь Лиза вылечила меня от токсикоза, — у меня, наверное, был совершенно идиотский вид, потому что они дружно рассмеялись. — А чтобы быть в этом уверенной я решила, что тебе нужно согласиться с твоим братом. А теперь давай присоединяйся к нам.

После с разговора с Василием у меня было дикое желание срочно затребовать пред свои светлые очи Степана с сотоварищами с надеюсь уже подготовленными отчётами, но спорить с беременной женщиной на последних неделях, это, во-первых, настоящее безумие, во-вторых, большая подлость, в-третьих, демонстрация, того, для подсчета перечисления чего не хватит пальцев рук и ног. И все это будет про меня, про то какой, я одним словом редиска самых различных сортов. Поэтому я молча сел за стол и присоединился к уничтожению горы бутербродов.

Правда надо отдать должное моей прозорливости — распоряжение Андрею вызвать Степана и всех остальных я отдал еще перед входом в столовую, сразу же как мы с ним покинули Торопово.

Глядя на Анну, полную сил и веселья, я ломал себе голову, что же такого ей сказала Лиза, что это не только изменило ей настроение, но и как рукой сняло все проявления токсикоза.

Вот и верь после этого глупцам, которые утверждают, что базис определяет надстройку.

Ровно через час Лиза встала из-за стола и отправилась к себе. Я был максимально собран всё это время и поймал её оценивающий взгляд, когда Анна начала лакомиться вареньем.

Все три вида относились к тем, даже запах которых Анна не переносила последние недели. А тут она с ними начала расправляться за обе щеки.

Почему это было так важно для Лизы мне не понятно совершенно, но кто их женщин поймет, когда они ждут ребенка и тем более собираются произвести его на свет божий можно сказать со дня на день.

Самое интересное было в том, что я чувствовал, что отгадка этой большой тайны мироздания, и самой важной для меня в данный момент времени, лежит на поверхности и мне достаточно понять самую малость, чтобы в этом разобраться. Но она, эта малость почему-то ускользает от меня.

Лиза очень довольная чем-то, по-прежнему не понятным мне, встала из-за стола, мило попрощалась с нами и оставила нас вдвоем. И тут меня осенило!

— Анечка, а у тебя был токсикоз в первую беременность? — спросил я свою супругу, готовый тут же задать следующий, который у меня вертелся на языке.

Но Анна поняла мою мысль и ответила так развёрнуто, что он стал не нужен.

— Твоя мысль, Сашенька, мне понятна, и ты совершенно прав. У меня конечно был токсикоз, когда я носила Ксению, но он был совсем другой. А вот сейчас мой токсикоз один в один с теми, которые были у Лизы. И причина, как ты понимаешь не в нас с Лизой, а в вас, отцах, которые являются родными братьями и мы с ней уверены, что родиться девочка.

И это был действительно ответ на мои вопросы, которые я хотел задать Анне. И понятно почему Лиза ждала, когда Анна попробует все три вида варенья.

А вот последние слова супругу для меня полная неожиданность. Я-то уверен почти на все сто, что будет мальчик, но скорее всего родится действительно девочка. И для этого есть еще одна веская причина, догадка о которой мелькнула у меня в голове, но я её тут-же усилием воли прогнал. О ней я скажу Анне когда мы с Василием вернемся из Египта.

Я настолько погрузился в свои мысли, что даже упустил нить происходящего и испытал даже некоторое замешательство, когда вошедший Андрей доложил, что Степан пришел и сидит, ожидая вызова, в прихожей.

Анна меня опередила и улыбаюсь привычно и знакомо, а не вымученно как последние недели, сказала:

— Ты, Саша, если тебе надо иди работай, а мне позовите Пелагею, я хочу обсудить некоторые вопросы кулинарные и кондитерские проблемы, — она показала на остатки бутербродов и почти пустые розетки с вареньем.

Андрей пошел приглашать в кабинет Степана, а Пелагея сама вошла в столовую, она, наверное, хорошо слышала на кухне слова Анны.

Что они начали обсуждать, я уже не слышал, так как стремительно направился в кабинет. У меня вдруг появилось острое желание поскорее узнать итоговые цифры нашего второго сельскохозяйственного года.

Увидев цифры Степана, я не поверил своим глазам и не сдержался, чтобы вслух выразить своё удивление:

— Степан, ты уверен в своих цифрах?

Самый старый и верный мой слуга от моих слов даже потерял на какое-то время дар речи. мне даже стало стыдно, что ему так сказал.

Степан ведь действительно, не по возрасту, а по продолжительности служения, мой самый слуга и ни разу не дал даже малейшего повода усомниться в своей верности. А тут вдруг барин заявляет ему такое.

— Александр Георгиевич, — он начал он отвечать на мою претензию, с обидой в голосе и с трудом сдерживая слезы, — да как вы могли такое подумать. Я три раза сам все проверил и пересчитал, господ-агрономов попросил помочь. Мы все вмести каждую цифирку чуть ли не руками потрогали.

Не сердись, старина, — мне реально было неловко перед простым мужиком за свои сомнения, — но пойми и ты меня. Я же наизусть помню цифры нашего прошлого года и предыдущие.

За два года урожайность ржи и пшеницы, которой у нас немного, но есть, а также гречихи, овса и ячменя у нас существенно увеличилась. И это в сочетании с по настоящему рекордным урожаем всяких тыкв, картофелей, свекол, реп и прочих турнепсов и без всякой натяжки вольным сеном, которое мужики говорят девать будет не куда. А ведь еще есть солома м мякина, которую в этом году мы пока вообще никак не рассматриваем как корм.

Поэтому предстоящими зимой и весной, мы везде в наших имениях и предприятиях будем сыты. И все наше поголовье животных и птиц тоже.

Конечно в моем понимании и знании двадцать первого века это самые низкие показатели нормального кормления. интенсивных технологий

Я слышал про «ужасы» содержания животных лет пятьдесят назад в конце прошлого восемнадцатого века, когда доходило до того, что сухое дерьмо одних животных мешали с соломой и мякиной и давали другим. Но по простоте душевной считал это пропагандой, вот мол что творилось при страшном царизме и самодержавии.

В истории про голод с трудом, но верилось, потому что встречал еще стариков, помнящих своё детство времен коллективизации.

Но оказавшись в реальной России девятнадцатого века я неожиданно узнаю, что то, что считал пропагандой, оказывается правда, притом реальность бывает еще страшнее. Незабываемый вкус французской булки и упоительные российские вечера, тоже правда.

Такую благостную картину портит правда одна небольшая натяжка. Нашего урожая зерновых хватит на наше потребление при одном важнейшем условии, абсолютно всё, до последнего зернышка, пойдет на потребление.

Мы добились такого результате не только благодаря моему организационному «гению», сумевшему перестроить на ходу перестроить организацию работы хозяйств. Это конечно главная причина нашего успеха. Но есть другие, пусть и менее важные.

Вторая причина — это Анна Андреевна, обеспечившая через своих зерновых компаньонов, первоклассные семена. И если она сумеет это еще раз сделать, то даже теоретически у нас не должно быть проблем. А без этого будут сложности.

Третья причина общая и это отличная погода. Но она благоприятствует всем, а отличный результат только у нас.

И это тот фундамент, опираясь на который мы должны с помощью достижений науки и техники шагнуть еще дальше.

Глава 12

— Хорошо, Степан, — я решаю на этом завершить отчет управляющего и перейти к поручениям, которые он сейчас получит. — Анна Андреевна уверен обеспечит нас хорошими семенами и на следующий год, но наша задача поскорее начать производить зерно в таких количествах, чтобы семена были полностью свои. Имей это в виду и никогда об этом не забывай. У меня к тебе есть еще масса вопросов, но это всё будет потом.

Степан мужик умный и из всей нашей дворни знает меня лучше всех и поэтому сразу же насторожился.

— Хочу тебя огорчить, но гулять на Покров будите без меня и Василия Георгиевича. Мы с ним должны в полдень срочно быть в Москве. С нами едет только Ефим. Из Сосновки мы выезжаем в девять вечера тридцатого. А в полдень должен выехать господин Бишович с сербами и сменными лошадьми, так чтобы на каждой почтовой станции мы их меняли на свежих. Что и как с Милошем разберетесь сами, до он Москвы поедет с нами.

— Это получается первая смена лошадей должна быть уже в Малоярославце, — быстро сориентировался Степан, — и дальше вы до самой Москвы едете вчетвером?

— Именно так, правильно мыслишь, — похвалил я Степана. — А теперь слушай меня очень внимательно и запоминай. Об этой нашей поездки не должна знать ни одна душа, кроме нас четверых, тебя и Анны Андреевны с Елизаветой Николаевной. Даже Андрей как видишь не входит в число посвященных, ты ему лично расскажешь о нашей поездке в полночь. В Москве мы должны быть к полудню, и вот тут уже никаких тайн. А до этого за её сохранение вы с Андреем отвечаете, не своими головами конечно, но задницами точно. Если что лично на конюшне пороть буду. Понятно?

— Понятно, — с обидой в голосе и даже каким-то отчаянием ответил Степан. — Да разве мы, когда….

— Пока ни разу, а насчет конюшни я для порядка сказал, — усмехнулся я. — Давай, действуй. К Милошу сам лично езжай. Жду его как можно быстрее.

Степан с Милошем всё организовали так, что никто даже не заметил, как сербы чуть ли не с целым табуном лошадей отправились куда-то на север губернии. Чтобы не проколоться, вдруг у некоторых любопытных господ-товарищей в наших имениях появились глаза и уши, я решил посвятить в это дело еще Драгутина с Ефремом и они нашими надежными людьми перекрыли с утра тридцатого все дороги, тропы и тропиночки из наших имений.

Мы втроем как ни в чем не бывало занимались текущими делами, с Василием заносили хвосты женам, а Ефим с Андреем занялся чисткой моего гардеропа перед завтрашним праздником.

Всю подготовку к предстоящему отъезду Ефим уже завершил, потратив на это половину прошедшей ночи.

В семь часов вечера, вернувшись с вечерней службы в храме, мы вчетвером сели ужинать. Анна была сама невозмутимость и ничем, ни словом, ни жестом, не выдала ни себя, ни нас с Василием.

Лиза оказалась немного не такой железной и пару раз смахнула слезинки и все с каким-то напряжением посматривала на большие часы в нашей столовой.

Ровно в половине девятого, мы с Василием быстро встали из-за стола и быстрыми шагами направились в мой кабинет. Там нас ждали разложенные для быстрого переодевания наши дорожные костюмы, ордена и оружие.

Василий конечно облачился в свой военный мундир. Право на его ношение находясь в отставке было одной из наград императора. Я облачился в строгий, но очень удобный в дороги, цивильный костюм.

Ровно без пяти двенадцати мы готовые отправиться в путь зашли в столовую, молча поцеловали своих жен и тут же вышли. Как не странно, но этого никто не заметил, так Степан все отлично организовал, дав буквально за пять минут до нашего появления различные поручения всем, кто был в доме.

Вместе с Ефимом он подвел к крыльцу наших лошадей и мы, тут же вскочив в седла, шагом покинули нашу усадьбу. Проехав так с полверсты, мы перешли на рысь, а затем пошли галопом.

Большую часть пути нам предстояло проехать ночью, но проблемы в этом не было. Во-первых, опыт, а во-вторых, заходила не по-осеннему ясная лунная ночь.

Ни каких Милош форс-мажоров не случилось, ни погода, ни природа, и тем более люди нам не помешали в начале двенадцатого дня первого октября мы вчетвером въехали в ворота усадьбы Евдокии Семеновны.

На дворе первое октября, один из самых почитаемых православных праздников — Покров Пресвятой Богородицы.

Всё утро мы видели и слышали как Подмосковье шло в храмы на праздничную Божественную Литургию. На нас особо никто внимания не обращал и вообще нигде не задали лишнего вопроса:

Трое дворян, двое из которых офицеры, при оружии, а самое главное при боевых орденах, в праздничный день так спешить в Москву могут только по очень серьёзному поводу.

У Евдокии Семеновны нас ждали. Набежавшая дворня тут же увела наших уставших лошадей, с нас быстро стряхнули дорожную пыль, почистили и помыли нам перышки и ровно в полдень мы втроем вошли в столовую, где нас ожидали двое мужчин и две женщины, одна из которых оказалась довольно таки молодой особой, очень смутившейся при нашем появлении.

Мужчины это известный мне гусар Николя и Дмитрий Васильевич Куприн с которым я еще не знаком, но легко узнал его по описанию Анны и Ефима.

Евдокию Семеновну я естественно ожидал увидеть, а вот присутствие за столом молодой особы было полной неожиданностью. Тем более, что она определенно смутилась при виде нашего Милоша.

Евдокия Семеновна представила её как свою крестницу Ольгу Григорьевну Кострову, дочь адъютанта её покойного мужа, беспоместного владимирского дворянина и вдовца, живущего на свою небольшую пенсию.

Теща явно в её отношении имела какие-то виды на Милоша, так как быстро увела их с собой оставив нас вчетвером для решения «великих» дел.

Василий своё нетерпение никак не демонстрировал, но я уже хорошо изучил своего брата и видел, что весь в напряженном ожидании.

В тот момент, когда мы дамы и Милош нас покинули, буфетчик наполнял наши бокалы вином. Дождавшись когда он выйдет, Василий нетерпеливо повернулся к николя и коротко и повелительно спросил:

— Привез.

Николя молча достал из своей ташки, кожаной гусарской сумки, немного помятый пакет и протянул его Василию.

Тот внимательно осмотрел его совсех сторон, особенно три сургучовые печати, которыми и он был запечатан, даже проверил их на запас и только после этого решительно разломал их и достал два листа бумаги, исписанных мелким убористым почерком, вероятно на французском.

Быстро просмотрев их, Василий удовлетворенно констатировал: — Да, это те письма, — и погрузился в их внимательное чтение.

Дмитрий Васильевич ничем не выдал своего интереса к письма в руках Василия, но когда он взял бокал вина его рука немного дрожала.

Закончив читать, Василий медленно и аккуратно вложил письма обратно в конверт и столовым ножом тщательно счистил сургуч.

— Спасибо, Николя. Ты был единственным человеком кому Вера Андреевна могла доверить своё сокровище. Я, честно говоря, на такое дпже и не рассчитывал. Самое большое, прочитать снятые с писем копии.

— Я был удивлен не меньше твоего. Она собственноручно сделала две копии, одну оставили себе, другую отправили неизвестному мне лицу, возможно кому-то из бывших сослуживцев покойного мужа. остались у неё, — Николя встал, надел свою ташку и закончил. — На этом, господа, разрешите откланяться. Мне настоятельно было рекомендовано в Первопрестольной не задерживаться и ни каких визитов не совершать.

— Да, да, Николя, езжай, — Василий торопливо встал и отрывисто обнял гусара. — Прощай, брат. Ты же знаешь, я никогда не ошибаюсь. А моё предчувствие говорит что больше мы на этом свете не свидимся. Кто из нас скоро сложит свою буйную головушку, — Василий еще раз обнял гусара, на этот раз крепко и продолжительно. — Прощай.

Голос Василия дрогнул, и он отвернулся к окну. Николя молча сделал короткий головной поклон, развернулся и быстро вышел.

— Полковник Дубельт в свою бытность командиром Старооскольского полка состоял в членах нескольких масонских лож и был вероятно видным деятелем среди этих господ, — начал рассказывать Василий без всякого предисловия. — Когда император Александр Павлович запретил в России масонские ложи он дал, как было велено Государем, письменные показания что состоял членом целых трех. Служа на юге, где будущих господ декабристов был пруд пруди, было трудно избежать знакомства с многими из них. Поэтому не удивительно что и на полковника Дубельта написали донос, который попал в поле зрения Следственной Комиссии и он был вызван в Петербург, где был привлечён по делу декабристов. Но неожиданно Комиссия оставила обвинения против него «без внимания» и он вернулся в полк.

Василий рассказывал о делах дней минувших так, как будто был их участником и свидетелем и скорее можно даже было сказать, что он читает заранее заготовленный текст.

— У многих это вызвало недоумение, поговаривали что был не простой донос, а с приложенными к нему письмами, подтверждающими обвинение. Но при рассмотрении дела Комиссией их почему-то не оказалось. Я лично полагаю, что они были изъяты одним из членов Комиссии. И первое имя которое приходит на ум, это адмирал Мордвинов, родная племянница которого Анна Николаевна Перская вышла замуж за господина Дубельта. Писем как видите два, одно полковника Пестеля Дубельту, другое его ответ.

Я обратил внимание, что Василий всесильного жандармского генерала называет как угодно но не по имени-отчеству. Это скорее всего невольная демонстрация его отношения к Дубельту.

— Когда у меня произошла совершенно дурацкая стычка с этим господином, я даже не знал кто это такой и представьте моё состояние, когда я узнал. Возможно, что это имело бы какие-то последствия для меня, но вскорости уехал на Кавказ и скажу откровенно эта ссора поспособствовала принятию мною такого решения. Перед самым отъездом в действующую армию, одна из дам неожиданно обмолвилась, что гарантией моей безопасности от господина Дубельта может быть моё знание содержания этих якобы исчезнувших писем. Я написал ей, и она как видите ответила. На подлинники я совершенно не рассчитывал, полагал достаточно будет знать их содержания или иметь в руках копии.

— Как эти письма оказались в распоряжении этой дамы? — поинтересовался Дмитрий Васильевич.

— Даже не могу предположить, — развел руками Василий. — Но факт остается фактом.

— А вы, Василий Георгиевич, уверены с их подлинности? — с некоторой нотой сомнения продолжил задавать вопросы друг Евдокии Семеновны.

— Абсолютно. Я случайно стал свидетелем окончания разговора Веры Андреевны с каким-то невзрачным господином. Вот знаете бывает так, что говорил с кем-то, а потом не можешь о собеседнике ничего вразумительного сказать. Как будто это было пустое место. Так вот это пустое место попыталось угрожать своей собеседнице. И Вера Андреевна заявила, что только благоразумие господина начальника штаба может являться гарантией непопадания этих писем в руки Государя.

— Смелая женщина, — в голосе Дмитрия Васильевича прозвучало невольное уважение к даме, скорее всего ему незнакомой.

— Не то слово, — подтвердил Василий.

— И вы не беспочвенно опасаясь какой-то мести со стороны такого всесильного человека решили перестраховаться?

— Конечно, императорская милость вещь непостоянная, мало ли что, вдруг дурная кровь родителя и брата взыграют.

— Какого мы, однако оказывается мнения о покойных Государях, — с нескрываемой иронией проговорил Дмитрий Васильевич. — Это уже знаете ли, сударь, нехорошо.

— Так ведь я же не на Сенатской площади нахожусь, — улыбнулся Василий.

— Тоже верно, — Дмитрий Васильевич парировал выпад в свой адрес такой же улыбкой. — Что вы собираетесь сделать с этими письмами?

— Ничего. Это всего лишь гарантия спокойного существования моей семьи и меня лично. Господин начальник штаба Корпуса жандармов и управляющий Третьим отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии является верным псом нашего Государя и является всего лишь проводником и исполнителем монаршей воли. Обвинять его в чем-то это все равно, что предъявлять претензии тому что видишь стоя перед зеркалом.

— И это правильное решение. Тут с вами не поспоришь.

Всё это время я молча сидел и просто слушал, не переставая удивляться как это Василий сумел в такое вляпаться и что каким замысловатым образом сюда вплелась и моя судьба. Хотя неизвестно как бы все сложилось в моем случае при другом раскладе.

— Хорошо, — удовлетворенно подвел итог беседы Дмитрий Васильевич. — С этим делом всё понятно и думаю не стоит на него тратить наше время. Теперь, господа, поговорим о другом. Скажите, ваше решение не изменилось, и вы по-прежнему настроены принять участие в экспедиции в Египет для спасения пленённых и проданных в рабство господ гвардейских офицеров?

Василий резко сменился в лице и вопросительно посмотрел на меня. Я в ответ кивнул.

— Вне всякого сомнения.

— Хорошо, — Дмитрий Васильевич внимательно окинул нас взором и продолжил. — Ситуация, господа, такова. Сначала о том, чего благодаря вмешательству брата, избежали вы, Василий Георгиевич и ваши товарищи по несчастью. Звучит невероятно, но факт. Венценосная особа оказалась простой мстительной…

Дмитрий Васильевич сделал паузу и дернул губами. На языке у него похоже было грубое и непристойное слово и ему стоило некоторых усилий сдержать себя.

— Одним словом, королева Великобритании оказалась настолько оскорбленной тем, что наш Цесаревич отверг её, что дала согласие на организацию покушения на великокняжескую чету. Главной целью являлась Мария Александровна, Цесаревич как получится. Исполнителями должны быть кто-то из вас Василий Георгиевич. В идеале не один, чем больше тем лучше. Как господа англичане собирались склонить на такое преступление группу русских офицеров мне совершенно не понятно. Всю эту аферу разоблачил наш общий знакомый генерал Чернов и предполагаю, что главной скрипкой была его новая супруга небезызвестная вам, Александр Георгиевич, Софья Павловна.

Я увидел как от удивления округлились глаза у Василия и полагаю, что мои были такие же. Всё что говорил нам Дмитрий Васильевич звучало как форменный бред даже для меня человека двадцать первого века, знающего об суперподлостях истории человечества времен двух мировых войн и последующей эпохи.

Но это явный перебор, тем более для нынешнего девятнадцатого века.

— Не верится, господа, в то, что слышите? Так вы не одни, в такое просто сложно и страшно поверить. Но Софья Павловна — это не только всё узнала, но и каким-то образом получила письменные доказательства. Какие я не знаю, но они неопровержимые и у господ англичан большие проблемы. Наш Государь рвет и мечет. Великобритания получила несколько ультиматумов, которые я полагаю, будут приняты. Два из них можно сказать уже выполнены. Первый это организация англичанами экспедиции в Египет с целью освобождения наших офицеров. Вам предлагается участие в ней в качестве контролеров. Очень вероятно, что экспедиция начнется еще в этом году, но не раньше декабря. И второе, в ближайшие недели, максимум месяцы, Кавказская война завершится. Великобритания и Турция прекратят вмешиваться в наши дела и более того проложат максимальные усилия для её скорейшего завершения.

То, что Софья Павловна главное действующее лицо всего этого мне не удивительно. И я уверен, что она даже своему генералу не изменяла. Её женского искусства более чем достаточно чтобы добиться своего и без постельных утех только за одни благосклонные взгляды её прекрасных глаз.

Но мне на самом глубоко по барабану как она это сделала. Для меня самое важное другое: ужасная война на Кавказе закончится и в этот прекрасный край придет мир и тишина. Надеюсь, что все поймут, что надо договариваться и жить в мире и дружбе. места там всем хватит. Огромные пространства стоят там пустыми и незаселенными, потому что кто туда только не сует свой поганый нос. И в итоге веками идут войны всех против всех.

И еще я подумал, что последнее, предсмертное желание подполковника Судакова будет выполнено. И его сын, если он конечно еще жив, вернется в Россию.

Глава 13

Я ничего не имел против того чтобы немного задержаться у тещи, тем более что очень хотелось поближе познакомиться с господином Куприным. Но закончив обсуждение наших дел, он сам в очень категоричных выражениях заявил, что мне желательно как можно скорее возвращаться.

Подготовленная специально для этого его личная карета уже ждала нас и сразу же после такого неожиданного окончания нашего разговора по существу мы были вынуждены заявить, что готовы оправиться в обратный путь.

Мне лично было не совсем понятно, как обстоят дела с переговорами тещи с нашим Милошем, я на все сто уверен, что она решила сосватать ему свою крестницу, несмотря на достаточно приличную разницу в возрасте. Всё-таки такие дела должны решаться немного по-другому, по крайней мере не за такое короткое время.

Но я недооценил дипломатических способностей Евдокии Семеновны.

Лакей отправился к ней с известием о нашем решении срочно возвращаться, и она буквально на раз-два быстро вернулась в столовую. Сзади шли смущенные Милош и Ольга. Молодая особа просто пылала от смущения.

— Господа, — торжественно начала говорить Евдокия Семеновна, — господин Милош Бишович попросил у меня руки Ольги Григорьевны, и мы приняли его предложение.

Она многозначительно посмотрела на своего друга, и он улыбнувшись опустил глаза. Милош с Ольгой это конечно не видели.

«Понятно, — подумал я, от меня эта игра взглядов не ускользнула, — это естественно домашняя заготовка, не удивлюсь если они еще и поспорили».

Я в первое мгновение подумал, что ослышался, но увидев улыбку, мелькнувшую на губах юной особы, осознал, что не ослышался. Но когда?

И тут я вспомнил, что Анна мне как-то говорила, что её матушка интересуется нашими господами сербами и спросила, буду ли я возражать если её матушка поищет им невест среди русских барышень?

Я был весь в строительных проблемах и ответил, что если Анна хочет вместе со своей матушкой выступить в роли свах, то пожалуйста. И вот оказывается у них первый же выстрел точно в десятку.

— Я искренне рад за Милоша Николаевича и Ольгу Григорьевну. И если нет никаких препятствий, то желательно, чтобы они обвенчались как можно скорее. Господина Бишовича я буду просить принять участие в одной иноземной экспедиции в ближайшие полтора-два месяца.

Эта новость была похоже для дам большой неожиданностью. Ольга растерянно посмотрела на свою крестную, а та в свою на своего друга, который, подтверждая мои слова, невозмутимо кивнул головой.

— Это вопрос чести для любого русского офицера, а господин Бишович таковым и является, несмотря на его отставку. Что подтверждается его русскими орденами Святого Георгия. Это предложение я официально делаю от своего имени и полагаю мой брат Василий Георгиевич присоединяется ко мне.

— Да, — коротко и односложно подтвердил Василий.

— Если господин Бишович принимает наше предложение, и оно ни коим образом не отразится на его намерениях и вашем решении сударыни, — я, сделав короткую паузу, взглядом показал кого из сударынь я имею в виду, — то сразу же по возвращению в Сосновку, он через пару дней вернется в Москву. А мы с Василием Георгиевичем через несколько минут вынуждены вас покинуть, нам необходимо как можно скорее вернуться домой.

Через полчаса мы покинули усадьбу Евдокии Семеновны. Я лишний раз убедился в справедливости русской поговорки: яблоко от яблони недалеко падает.

Известие о предстоящей нам зарубежной экспедиции было для неё полнейшей неожиданностью, хотя можно было предположить, что она должна быть в курсе этого. Но похоже её друг не имеет привычки путать божий дар с яичницей, и Евдокия Семеновна считает, что так и должно быть.

По крайней мере она ничем не выказала своего неудовольствия, что не знает об этом, хотя вполне возможен и вариант очень искусной игры. И может быть Анина матушка один на один и выскажет своему другу какое-то неудовольствия, но не в нашем присутствии.

Окончательным решением было подтверждение Милошем своего предложения и наш уговор, что он через день-два возвращается в Москву вместе со своим товарищем Драгутином Петровичем. По реакции Евдокии Семеновны я предположил, что Драгутину тоже последует предложение взять в жену русскую барышню. Их похоже в запасе у моей тещи достаточно.

В Сосновку мы возвращались в карете Дмитрия Васильевича, как говорится, со всеми удобствами удобно расположившись в её просторном четырехместном салоне.

Ефиму я предложил расположиться с нами, но он отрицательно помахал головой и расположился на козлах вместе с кучером.

Обратно мы ехали с какой-то черепашьей скоростью, потратив на дорогу целые сутки. Наше возвращение, да еще в сопровождении такой кавалькады казаков, которые ожидали нашего возвращения на почтовых станциях, произвело фурор уже в Малоярославце, а дома вообще была сцена из «Ревизора». Степан с Андреем оказались такими жуками, что почти никто не понял, что нас с Василием почти двое суток не было дома.

Хотя это совершенно не понятно. Как они так умудрились объяснить моё отсутствие на покровском празднике? Чудеса какие-то или массовое помешательство. В крайнем случае групповой гипноз.

Анна была безумно рада моему возвращению. Она смахнула набежавшую слезу и тихо сказала:

— Сашенька, как хорошо, что вы так быстро вернулись. Не оставляй меня одну, ты в ближайшие дни станешь отцом.

Полковник Дитрих несколько дней назад известил нас, что в Калуге пару месяцев будет гостить столичный доктор преподаватель столичного «Императорского Института повивального искусства» Прокопий Антонович Соловьев, которого называли наследником «отца русского акушерства» Нестора Максимовича Амбодик-Максимовича.

Я сразу же послал ему приглашение, и он в полдень пятого октября приехал к нам. У нас в Торопово есть повитуха Марфа Радионовна Степанова, но портить отношения с главным жандармом губернии совершенно ни к чему.

Марфа Радионовна знаменита тем, что у неё в родах ни разу не было страшного бича нынешнего девятнадцатого века — родильной лихорадки.

Я отлично знал и понимал в чем дело. Чтобы полностью убедиться в справедливости своих предположений мне оказалось достаточно расспросить о том, как она принимает роды саму повитуху и её пациенток.

Сразу же Марфа Радионовна не хотела быть со мной откровенной. Она почему-то решила, что я что-то имею против неё. На заре своей повивальной деятельности лет тридцать назад двадцатилетняя повитуха получила вольную от старика Торопова.

И мои расспросы она сначала истолковала превратно, но когда все-таки разобралась и поняла, что причина моего интереса совершенно другая, то честно сказала, что такой блестящий результат у неё — это чистые руки.

Марфа с малолетства была очень брезгливая и её было неприятно, работать с грязными руками, поэтому она перед и после своих повитушных манипуляций с женщинами и детьми тщательно мыла руки с мылом. И причем не просто мылом, а дегтярным.

Наличие дегтярного мыла сейчас в России меня удивило, я всегда полагал, что оно появилось где-то в конце девятнадцатого века. Но оказывается оно кустарно в России уже производится.

Чтобы связать эти два факта: чистые руки и отсутствие родильной горячки, ума большого не надо. Просто надо обладать хоть каким-то критическим мышлением.

Но когда она стала говорить об этом своим коллегам по цеху, то это только вызвало неприязнь с их стороны и насмешки. И только защита хозяина имения, в котором она осталась жить уже в вольном состоянии, спасла её от неприятностей.

В один прекрасный момент Марфу просто оставили в покое, но вот явных последователей у неё не оказалось. Хотя судя по всему кто-то и задумался, потому что материнская смертность в нашей округе была намного ниже, чем например, в Калуге.

Я умную тетку, Марфе было около пятидесяти, начал обхаживать сразу же после покупки Торопово, но окончательно завоевал её расположение, когда предложил ей взять в обучение несколько молодых девок и одного юношу.

Это предложение было встречено первоначально в штыки, но когда мы с Марфой окончательно подружились, она выполнила мою просьбу.

Сама Марфа предпочитала отмалчиваться на мои настойчивые вопросы, но вода и камень точит. В один прекрасный момент я в лоб ей сказал, что причина её везения элементарная — её неприятная для окружающих привычка по любому поводу мыть руки.

Вот тут-то она и раскололась, и рассказала, что сколько себя помнила, всегда мыла м мыла руки по мельчайшему поводу. И она сама считает, что причина её «везения», так считали другие повитухи и дипломированные лекари, именно эта её привычка.

Несколько раз Марфа помогала другим повитухам, которые призвали её на помощь именно при родильной горячке и четыре случая из пяти были у повитух, которые стали помогать рожать другим во время своих месячных. Сама она никогда не помогала рожать во время своих женских дел. Сейчас для неё это уже не актуально, чисто по физиологическим причинам.

Во многих губернских городах уже есть повивальные школы или курсы, где-то уже работают лекари, выпускники Повивального института. Но у нас в Калуге ничего этого нет, вот материнская смертность ниже.

И моя версия объяснения этого интересного факта очень простая, в Калуге нет еще ни одного родильного отделения, которые реально сейчас рассадники родильной горячки. А отдельные вспышки это чаще результат деятельности повитух и лекарей, когда они после большой женщины попадают сразу к другой.

Марфа женщина грамотная и когда я завоевал её абсолютное доверие, показала мне своё бесценное сокровище — записи обо всех родах, когда она принимала их сама или помогала другим. В этих записях были и все случаи горячки у других повитух.

Периодически у Марфы случались войны с коллегами, особенно с дипломированными. И моя покупка Торопово состоялась как раз в самый разгар очередных «боевых» действий. Причем в этот раз за неё взялись очень серьёзно.

Я сразу же заявил этим «умникам», чтобы они оставили её в покое и в моих владениях роды будет принимать только она или в крайнем случае тот, на кого она покажет.

На меня конечно сразу же пожаловались губернатору, но тот только пожал плечами и сказал, что помещику Нестерову он в этом вопросе не указ. Тем более, что я сразу же нанес удар ниже пояса и спросил, сколько у Марфы было смертей от родильной горячки, а сколько у тех, кто жаловался на неё. Эта история была последней в череде событий, изменивших её отношение ко мне.

Отказывать жандармскому полковнику, проявившему на мой взгляд совершенно не нужную инициативу, я не стал. Но решил направить столичного лекаря на путь истинный.

Больше десяти лет в Европе и у нас в России уже используют «лабарракову воду» для обычной дезинфекции и дезодорации уборных, канализаций, рынков, скотобоен, анатомических театров и моргов. Она с успехом используется в больницах, лазаретах и еще много где. Очень успешно, например, при лечении карбункулов крупного рогатого скота. Но вот решающий шаг для обработки рук и медицинских инструментов сделать все никак не получается.

А вот неграмотная, с точки зрения дипломированных лекарей, деревенская повитуха его сделала. Она не смогла ответить от кого слышала про «лабарракову воду», но начала её использовать именно так как надо: обрабатывать руки, свои инструменты и кожные покровы женщин в родах. У неё кстати обращению с хлоркой, а это и есть лабарракова вода', научилась и Пелагея, методом тыка успешно заменившая её водкой.

Так как Анна еще в ближайшие часы рожать не собиралась, а Марфа уже постоянно с была с ней, я решил поговорить на эту тему с лекарем Прокопием Антоновичем Соловьевым. Он произвел на меня впечатление умного думающего человека.

Нашу беседу я начал с того, что дал господину лекарю почитать дневник нашей повитухи. По моему приказу с него была снята копия и Прокопий Антонович получил именно её.

Своё отношение к начавшемуся разговору он особо и не скрывал, только обещанное хорошее вознаграждение удерживало его от отказа вести со мною эту, наверняка на его взгляд, глупую дискуссию с молодым и самонадеянным барином.

Но по мере чтения записей Марфы, а они были очень грамотными и профессиональными и видно было как неуклонно повышался её общеобразовательный и профессиональный уровень, лекарская спесь стала слетать с господина Соловьева.

Когда он прочитал отдельно выписанные случаи родильной горячки у других повитух, то не выдержал и отложив в сторону дневник Марфы, с нескрываемым раздражением спросил:

— Неужели вы, Александр Георгиевич, человек закончивший Московский университет, всерьёз относитесь к писанине полуграмотной деревенской бабы?

Меня и тон, и смысл его выражения очень покоробили.

— А в чем конкретно проявляется её полуграмотность, позвольте спросить? — скрывать своё раздражение я тоже не стал. — Насколько я понимаю, она очень грамотно использует медицинские термины, даже встречается латынь. Знает например кто такой Антуан Лабаррак и демонстрирует знание его работ. Я был у неё дома, она живет в моем селе, и видел её личную библиотеку. Вы много знаете дворян, кто ответит на вопрос, кто это француз? Я таких знаю очень мало. Несколько месяцев назад я со своими людьми совершил за полтора месяца марш-бросок на Кавказ и обратно. У нас было много мелких травм и прочих неприятностей. Но следуя её рекомендациям применять хлорку и спирт для обработки мелких ран, у нас не было ни одного случая гнойного заболевания. Или вы, как многие другие, будите утверждать, что всё это совпадение и везение с её стороны?

Господин лекарь явно не ожидал от меня такого напора. Он, наверное, полагал, что я предложил ему ознакомиться с копией дневника Марфы для очередного разоблачения её «везения».

— Но теория миазмов… — начал возражать господин учёный лекарь.

Про теорию миазмов мне лучше не говорить, но господин Соловьев этого явно не знал и нарвался на гневную отповедь с моей стороны.

— Теория миазмов — это господин Соловьев, очень большая глупость. И она не имеет ни одного строго научного подтверждения. Неужели вы считаете серьезными аргументами работы Гипократа и Галена. Почему бы не поискать реальных возбудителей болезней используя, например, микроскоп для исследования воды или почвы. Но конечно проще придумывать сказки о миазмах, флюидах и эфире. Причем никто еще не обнаружил их реального наличия.

Ученый лекарь явно был озадачен моими речами. Возможно он никогда ничего подобного не слышал.

— Практика — критерий истины, уважаемый Прокопий Антонович, и если мы какой-то практический результат не можем объяснить, то это означает только одно, что мы просто глупы и не образованы. Но отнюдь не повод ставить под сомнения результат, прибегая зачастую к не очень добросовестным приемам. Вот, например, вы же не будите отрицать, что родильная горячка бич родильных отделений где большие скопления рожающих женщин.

— Это невозможно отрицать, — согласился со мной Прокопий Антонович.

— Так же как-то, что, например, в Англии родильная горячка не является проблемой, а в Европе это бич. А причина на мой взгляд проста — английские врачи считают необходимой идеальную чистоту инструментов, рук и одежды персонала, всех внутрибольничных помещений и изоляцию заболевших. Вот здесь, в объяснении этого факта необходимо искать причину родильной лихорадки. При том, что еще в конце прошлого века шотландец Александр Гордон доказал инфекционный характер этого заболевания, но ему коллеги помешали довести его работы до логического финала.

Я, когда листал дневник Марфы, вдруг вспомнил как однажды читал какую-то научно-популярную книжку, где было написано о работах Гордона в шотландском Абердине. И в памяти всплыли мои эмоции и возмущения в адрес его коллег, помешавших успешному окончанию работ.

— А вы разрешите мне взять копию дневника вашей повитухи? — спросил Прокопий Антонович.

Услышав его просьбу, я про себя облегченно вздохнул. Слава Богу он не обиделся, с моей стороны был явный перегиб с обличительством.

— Это надо у Марфы Радионовны спрашивать, а не у меня. Она хозяйка этих записей.

— А разве она, — Прокопий Антонович явно хотел спросить меня не является ли наша повитуха моей крепостной.

— Нет, Марфа Радионовна свободный человек. Волю ей дал еще кажется дед прежнего хозяина имения. Я выступаю просто в роли её ангела-хранителя, оберегая от через чур ретивых полуграмотных лекарей, постоянно бегающих с жалобами к губернатору. Думаю, что всё дело в тех доходах, которые идут мимо их карманов.

Глава 14

Загадывать что-либо, когда жена на сносях, — это действительно последнее дело, что должен загадывать любой благоразумный семейный человек. В этой простой житейской истине я убедился совершенно неожиданно для себя, причём самым драматичным образом, когда поздно вечером седьмого октября у моей Анны внезапно и стремительно начались роды, полностью посрамив всех присутствовавших медицинских специалистов. Все они в один голос единодушно уверяли меня с утра до вечера, что в ближайшие часы ничего подобного точно не произойдёт и беспокоиться совершенно не о чем, можно спокойно спать.

В итоге моя любимая Аня посрамила абсолютно всех присутствовавших специалистов и справилась практически без их непосредственной помощи, героически и самостоятельно родив нашу долгожданную первую доченьку к шести часам утра следующего дня. Меня особенно сильно удивило и поразило то обстоятельство, что она практически совсем не кричала во время родов, держалась необыкновенно стойко, мужественно и достойно. Когда всё наконец благополучно закончилось и Марфа Родионовна наконец милостиво разрешила мне зайти в спальню к своей жене, я увидел совершенно измученную тяжёлыми родами, но при этом безмерно счастливую женщину.

Анна, резко и заметно похудевшая после родов, с тёмными глубокими мешками под глазами, осунувшаяся и изможденная, как после выполнения тяжёлой изнурительной физической работы, устало, но в то же время безмерно счастливо и нежно улыбнулась мне. В этот волнующий и трогательный момент она впервые в жизни кормила грудью нашу новорождённую крошечную девочку, прижимая её к себе с невероятной материнской нежностью и осторожностью.

— Сашенька, милый мой, как ты хочешь назвать нашу доченьку? — совсем тихо и слабо спросила она, не отрывая восхищённого и полного любви взгляда от младенца.

— А ты сама как хочешь, любимая моя? Я хочу это важное и почётное право предоставить именно тебе, как матери. А мне пусть достанутся имена наших будущих многочисленных сыновей, когда они у нас появятся, — ответил я максимально мягко и нежно, осторожно присаживаясь рядом с ней на край постели.

Анна совершенно неожиданно для меня засмеялась слабым, едва слышным, но при этом искренним и счастливым смехом:

— Я ещё толком не успела прийти в себя после этих тяжёлых родов, а ты уже настойчиво требуешь от меня рожать тебе многочисленных сыновей. Разве так можно поступать с женщиной?

Я тут же мгновенно понял, что выразился несколько неуклюже и бестактно. Действительно, если хорошенько подумать и осмыслить ситуацию, получается, что моя жена не успела толком перевести дух и хоть немного прийти в себя после родов, а я уже активно требую продолжения семейного банкета, да ещё и делаю совершенно конкретные заказы на будущее многочисленное потомство.

Видимо, я выглядел крайне озадаченным и совершенно растерянным, потому что Анна внезапно и резко перестала улыбаться и самым серьёзным и торжественным тоном, пристально глядя мне прямо в глаза, твёрдо сказала:

— Сашенька, послушай меня сейчас очень внимательно. Я обязательно рожу тебе столько здоровых сыновей, сколько ты только пожелаешь и захочешь. Вот увидишь сам, дальше у нас будут рождаться одни мальчики, я тебе это торжественно обещаю.

Теперь уже я от души рассмеялся в ответ на её решительные слова. Действительно, не успели мы толком сказать «А» и как следует осознать рождение нашего первого ребёнка, как уже скороговоркой и наперегонки проговариваем весь алфавит до конца, активно планируя многочисленное потомство и большую семью.

— Давай, Аня, милая моя, мы всё это подробно и обстоятельно обсудим значительно потом, когда ты как следует хорошенько отдохнёшь и полностью придёшь в себя после родов. Всё-таки тебе было действительно тяжело и непросто носить ребёнка все эти долгие девять месяцев.

— Не слушай абсолютно никого из окружающих нас людей, милый, ничего особенно тяжёлого и непереносимого в этом не было, искренне поверь мне на слово. Ты же сам никогда не говоришь и не жалуешься окружающим, что тебе было невыносимо тяжело рисковать жизнью, спасая своего старшего брата, а теперь ты совершенно не хочешь отказываться выполнять священную просьбу-завет своего трагически погибшего боевого товарища. Это твой тяжёлый крест, нелёгкий крест настоящего мужчины, надёжного защитника и храброго воина, а мой женский крест — всем сердцем и душой любить своего мужа и рожать ему здоровых детей. А нашу первую доченьку я хотела бы непременно назвать Машенькой. Ты не против такого прекрасного имени?

— Конечно, нет, любимая, разве можно быть против такого прекрасного, нежного и милого имени, — совершенно искренне ответил я ей.

Мария с давних пор была одним из моих самых любимых и почитаемых женских имён. Я всегда твёрдо считал его самым лучшим, благозвучным и красивым именем из всех существующих. И в моей первой, давно прошедшей жизни с этим замечательным именем были неразрывно связаны исключительно положительные, светлые и тёплые воспоминания о прекрасной половине человечества.

Пока моя любимая Аня рожала нашу долгожданную первую дочь, столичный опытный и образованный врач долго и обстоятельно беседовал с нашей местной деревенской повитухой, и она, судя по всему и по его словам, произвела на этого столичного специалиста очень сильное и неизгладимое впечатление своим высоким профессионализмом. Да и как было совершенно не впечатлиться и не восхититься от души, когда тебе практически без лишних слов наглядно демонстрируют высший профессиональный пилотаж повивального древнего искусства.

Марфа Родионовна пришла к нам в дом не одна, а с двумя своими молодыми помощницами — способными и старательными девицами, которых ей крайне необходимо было тщательно обучить сложному и ответственному искусству повитухи. Но особенно всех присутствующих поражал и сильно впечатлял их безукоризненный и аккуратный внешний вид. Одеты они были так опрятно и чисто, как будут одеваться профессиональные сёстры милосердия лет через пятьдесят или даже больше. Даже маленькие переднички были идеально белыми и безупречно тщательно отглаженными, а длинные волосы наглухо и аккуратно были забраны большими белоснежными платками.

Так что общий вид у них троих был просто потрясающий, образцовый и внушающий безусловное доверие, а идеально чистые и прекрасно ухоженные руки с коротко подстриженными ногтями сразу же бросались в глаза абсолютно любому внимательному наблюдателю. Прокопия Антоновича, столичного врача, наша замечательная повитуха и её старательные помощницы наповал сразили уже одним своим профессиональным и опрятным видом, а всё остальное их впечатляющее мастерство было уже как бы в приятный и существенный довесок к общему впечатлению.

При окончательном расставании с нашей искусной повитухой Прокопий Антонович получил в драгоценный и памятный подарок от неё аккуратно и разборчиво переписанный её собственной рукой подробный журнал многолетней успешной профессиональной деятельности опытной деревенской повитухи, что было бесценно.

Никакие посторонние наёмные кормилицы моей Анне совершенно не нужны и не требуются, она вполне современная и прогрессивная женщина для всех времён и народов. Она твёрдо и непоколебимо считает, что ребёнка должна обязательно грудью кормить родная мать, а не какая-то чужая левая наёмная кормилица за деньги.

Но это важное обстоятельство никоим образом не отменяет того существенного факта, что она всё-таки барыня по положению, и естественно практически сразу же появились две опытные и проверенные няни, которые будут старательно помогать ей по очереди днем и ночью заботиться о нашем новорождённом ребёнке.

Ровно через неделю после благополучных родов отдохнувшая и выглядевшая уже привычно для меня супруга начала активно и с интересом вникать во все наши многочисленные дела и заботы. Она была твёрдо и непоколебимо уверена, что императорский фельдъегерь из Петербурга может появиться в любую минуту с какими-нибудь Высочайшими повелениями, и поэтому крайне необходимо быть всегда морально готовыми немедленно ехать в далёкий Севастополь.

На тридцатое октября мы твёрдо и окончательно наметили важную и необходимую поездку в Куровскую и Воротынск — это должно было неизбежно стать последним завершающим штрихом в нашей тщательной и всесторонней подготовке к предстоящей опасной Египетской экспедиции.

Вечером двадцать восьмого октября из Москвы совершенно неожиданно для всех нас с молодыми жёнами радостно приехали Милош и Драгутин. Я оказался совершенно прав в своих предположениях и догадках: второму господину сербу моя заботливая и предусмотрительная тёща тоже нашла достойную и хорошую девицу из знакомых семей, и они в один торжественный день обвенчались в приходском храме Евдокии Семёновны с благословения.

Вместе с нашими храбрыми сербскими друзьями к нам в гости также неожиданно приехал господин Куприн. Увидев его степенно и важно выходящим из кареты, я сразу понял и интуитивно почувствовал, что буквально с минуты на минуту надо ожидать прибытия императорского фельдъегеря из столицы с важнейшими документами.

Анна, Василий и Лиза, похоже, были уже морально готовы к тому серьёзному обстоятельству, что в буквальном смысле со дня на день нам неизбежно придётся покинуть уютный любимый дом и отправиться за тридевять земель в опасное и долгое путешествие. Они все трое, в отличие от меня, ничему особенно не удивлялись и держались на удивление спокойно и собранно.

Я же находился в совершенно разобранном и крайне растерянном душевном состоянии, и мне было просто жутко и страшно не хочется покидать любимую Сосновку и оставлять совершенно одних мою жену и нашу новорождённую крошечную беззащитную дочь на долгое время.

Но я прекрасно и отчётливо умом понимал, что надо делать и как следует поступить правильно в данной ситуации, и поэтому не стал возражать и активно спорить, когда наш по сути праздничный семейный ужин плавно и естественно начал трансформироваться в серьёзное и деловое производственное совещание с повесткой дня «Мы едем в Египет».

Наши дамы вскоре тактично и своевременно удалились в просторную уютную гостиную обсуждать чисто женские интимные дела и подробно обговаривать то, как они будут жить без нас, своих мужей, всё это долгое время.

Лиза категорично и твёрдо заявила всем присутствующим, что молодые жёны наших храбрых сербов в их длительное и неопределённое отсутствие будут жить вместе с ней в огромном просторном тороповском доме, где места естественно хватит абсолютно всем желающим с большим запасом.

Молодые приятные дамы, как выяснилось, оказались родными кровными сёстрами: Ольга — жена Милоша была старшей сестрой в семье, а Татьяна — младше её ровно на два года по возрасту.

Никто из присутствующих мужчин не стал спорить с разумной Лизой и возражать, тем более что её практичное и продуманное предложение было самым разумным из всех разумнейших возможных вариантов решения проблемы.

Мне вообще было совершенно непонятно и загадочно, чем же именно она так сильно не угодила нашему строгому и требовательному дяде: умная, разумная, хозяйственная и верная женщина. Со слов Василия, нашему старшему покойному брату она была абсолютно и беззаветно верна и всегда являлась ему надёжной опорой в непростой жизни. А то обстоятельство, что она бесприданница по рождению, так это дело вполне поправимое и легко исправимое, если усердно и честно работать. Тем более что у её старшего брата в Ярославле дела идут всё не так уже и плохо по нынешним непростым временам. По крайней мере, он вполне достаточно успешен и явно процветает в своих торговых прибыльных делах.

Когда мы наконец остались в чисто мужской дружеской компании без дам, то Дмитрий Васильевич сразу же решительно и без промедления взял инициативу разговора в свои опытные и твёрдые руки.

— Итак, господа присутствующие, я очень надеюсь и рассчитываю, что все здесь собравшиеся прекрасно понимают: не сегодня, так завтра обязательно прибудет императорский фельдъегерь из Петербурга с Высочайшими повелениями. Что именно он привезёт нам, вполне понятно и предсказуемо, весь вопрос только в конкретной точной дате, когда именно нас ждут и ожидают в Севастополе для немедленной отправки. Чтобы ни для кого из присутствующих здесь людей не было неприятной неожиданностью, сразу ставлю всех в известность: одним из главных руководителей экспедиции будет ваш покорный слуга лично. Нас — то есть Александра и Василия Георгиевича, господ Милоша и Драгутина, меня и всех необходимых сопровождающих лиц — должно быть строго не больше пятнадцати человек в общей сложности. Так что давайте сейчас подробно и обстоятельно обсудим, кто именно будут эти сопровождающие необходимые лица.

— А как вообще это всё будет конкретно выглядеть на практике, хотелось бы подробнее знать заранее? — с живым любопытством спросил Василий, и это был, без всяких сомнений, самый первый интересующий всех нас присутствующих важный практический вопрос.

— В Севастополе мы должны будем подняться на борт английского военного корабля, который будет специально ожидать нас в порту. Кроме нас, там будет ещё кто-то из опытных русских генералов, имеющих богатый реальный боевой опыт, десяток офицеров разных званий и десятка два нижних чинов. Офицеры и нижние чины будут, скорее всего, из казачьих частей Кавказского корпуса, проверенные в боях. В Греции мы должны будем присоединиться к мощной англо-французской военной эскадре и следовать вместе с ней прямиком в египетскую Александрию. Если египетский паша Мухаммед Али категорически не выполнит все предъявленные ему серьёзные требования, то союзная эскадра немедленно начнёт массированную бомбёжку города, а затем высадит крупный десант для успешного военного захвата Александрии силой.

От сильного изумления и полной неожиданности я невольно и непроизвольно раскрыл рот. Спасение наших пленных офицеров, конечно, дело благое, правильное и необходимое, но речь фактически и практически идёт о начале очередной серьёзной кровопролитной войны европейских держав с могущественным и сильным Египтом. Иначе оценивать предполагаемый военный захват Александрии просто невозможно находясь в здравом уме и твердой памяти.

Участие Франции в этом крупном международном военном мероприятии было вполне объяснимо, понятно и логично: полковник Сельва, или как он теперь официально зовётся на новый манер — Сулейман-бей, отнюдь не единственный француз на военной службе у могущественного египетского паши. У французов, похоже, совершенно не получается убедительно и правдоподобно сказать: «Мы тут просто случайно рядом проходили мимо по своим делам». Странно только, что турки в этом важном международном мероприятии пока почему-то не участвуют непосредственно.

Дмитрий Васильевич, как только услышал мой недоумённый и вполне резонный вопрос, сразу же дополнил свой подробный рассказ об участниках масштабной международной экспедиции.

— Главной ударной военной силой предполагаемой массированной бомбардировки, безусловно, будут господа англичане с их мощным современным флотом. А вот если дело реально дойдёт до серьёзной полномасштабной десантной операции, то здесь главную скрипку, естественно, будем играть отнюдь не мы, русские. Русских участников будет всего лишь небольшая символическая горстка, строго не больше пятидесяти человек максимум. А вот французский десант будет представлять собой вполне серьёзную и грозную военную силу — не меньше целых пяти тысяч прекрасно обученных и вооружённых солдат. И согласитесь, господа, если этому мощному десанту будет обеспечена серьёзная и эффективная артиллерийская поддержка с моря, то особых серьёзных проблем с успешным захватом города просто не возникнет вовсе. А вот если и это суровое и грозное предупреждение никак не образумит упрямого и своевольного египетского пашу, то тогда в дело незамедлительно вступит турецкий флот, который должен своевременно подойти ровно через двое суток и немедленно начать высадку гораздо более крупного и многочисленного десанта, чем французский.

— Всё это звучит как совершенно невероятная сказка из восточных преданий! С чего бы вдруг трём великим европейским державам так активно и решительно вступаться за каких-то попавших в плен русских офицеров? — с явным недоверием и подозрением прокомментировал услышанное Василий.

— А вот этот резонный и весьма важный вопрос вы, Василий Георгиевич, зададите лично нашему с вами хорошему знакомому — генералу Чернову при встрече. Он недавно вернулся из длительной официальной поездки по Европе, и Государь лично поручил именно ему возглавить всех русских участников экспедиции. Полагаю, что общее стратегическое руководство всей операцией тоже будет за ним безраздельно.

Глава 15

Подбор людей, которые пойдут с нами в египетскую экспедицию, не проблема. Василий берет своего денщика, сербы по два человека, Дмитрий Васильевич своего камердинера, которого сейчас обхаживают наши бабоньки где-то в глубинах дома, и трое моих: Андрей, Ефим и Ефрем. Получается четырнадцать человек.

Милош и Драгутин сразу отправились к себе, забрав по дороге своих жен. Василий естественно к себе, позвав с собой Дмитрия Васильевича, а я, дождавшись прихода Анны, вызвал своих: Андрея, Ефима, Ефрема и Степана.

Воробьи они все уже стреляные, и без слов поняли, что намечается в ближайшее, причем реально ближайшее, время. Поэтому на мой зов пришли очень быстро и сразу же, как зашли, выстроились в шеренгу.

Я сразу же увидел просящиеся глаза Степана, и мне даже стало неловко перед ним. Последнее время все получается Андрей, да Андрей, и ему явно от этого не по себе. Наверняка у него появляются мысли, что он мне неугоден. И по этой причине я начал с него.

— Степан, голубчик. Я вижу, что ты всеми фибрами своей души хочешь пойти со мною и думаешь, что я на тебя сержусь, когда оставляю тебя дома. Но ты глубоко ошибаешься. Дома я тебя оставляю как вернейшего и самого проверенного человека, которому я могу доверить самое дорогое, что есть у меня. Поэтому ты опять остаешься дома как самая правая из правых рук Анны Андреевны. И сейчас тебе как моему управляющему предстоит за ночь выполнить сложнейшее и ответственнейшее поручение: подготовить всё к нашему дальнему походу, который, возможно, начнется завтра.

Степан выпрямился еще больше, и я увидел, как в его глазах загорелся огонек гордости.

— Слушаюсь, Александр Георгиевич! Всё будет исполнено в лучшем виде! — отчеканил он, и я заметил, как напряжение ушло с его лица.

— Знаю, Степан, знаю. Ты меня никогда не подводил, — добавил я теплее. — И сейчас не подведешь.

Я перевел взгляд на остальных:

— А вы, мои дорогие Андрей, Ефим и Ефрем, понятное дело, идете со мной. Если у вас есть возражения или какие-нибудь неизвестные мне препятствия, то говорите сейчас.

Все промолчали. Эта моя тирада была всего лишь почти командой «Вперед!». Они отлично знают, что нас ожидает в ближайшее время, и вся подготовительная работа давно проведена. Вместе со Степаном они всё еще раз проверят и поставят это на ход ноги.

— Ну что ж, господа, — продолжил я, — тогда за работу. Степан, список необходимого у тебя есть?

— Так точно, Александр Георгиевич. Все по вашим указаниям записано и проверено и уже подготовлено.

— Покажи-ка мне этот список.

Степан достал из кармана сложенный лист бумаги и протянул мне. Я пробежал глазами по строчкам: провизия, теплая одежда, оружие, боеприпасы, медикаменты, деньги на расходы…

— Всё вроде учли, молодец. А лошади?

— Лошадей, Александр Георгиевич, знамо дело отобрали самых выносливых. Кузнецы их всех проверили, подковы новые поставили где надо. Седла, и сбруя — всё в лучшем виде и проверено.

— Отлично. Андрей, — обратился я к старшему из моих людей, — ты возьмешь на себя оружие и боеприпасы. Проверь еще раз все до единого патрона.

— Слушаюсь, Александр Георгиевич!

— Ефим, Ефрем — вы отвечаете за провизию и снаряжение. Чтобы ничего не забыли, чтобы всё было уложено правильно и надежно.

— Будет исполнено! — хором ответили они.

— Вот и славно. Проверяете все, помогите при необходимости Степану с последними приготовлениями, а потом отдыхайте.

Мужики ушли, и мы с Анной отправились в свою спальню. Супруга отпустила няню, Ксюша уже давно спала, и мы остались наконец-то вдвоем с нашей малышкой.

Нам очень хотелось поговорить перед долгой разлукой, уверен, что фельдъегерь прибудет завтра, но, посмотрев на безмятежно спящую Машеньку, я сказал Анне:

— Анечка, я очень тебя люблю, и мне невыносима мысль о нашем очередном расставании. И мне хочется сидеть рядом с тобой и всю ночь о чем-нибудь говорить. Но наша доченька не должна страдать, и поэтому тебе надо отдохнуть. Не сердись на меня за мои такие слова.

Анна положила голову мне на плечо и тихо произнесла:

— Как же я могу на тебя сердиться? Ты прав, конечно. Только обещай мне, что будешь осторожен.

— Обещаю, моя радость. Обещаю вернуться к тебе и нашей крошке целым и невредимым.

— Ты всегда обещаешь, — в её голосе послышались слезы, — а я каждый раз умираю от страха, пока тебя нет.

Я обнял её крепче:

— Анечка, милая моя. Я понимаю, как тебе тяжело. Но ты же знаешь — это мой долг. Государь…

— Знаю, знаю, — перебила она. — Государь, долг, честь…

Анна вздохнула и кивнула, утирая слезы:

— Прости меня. Просто… просто возвращайся скорее.

Мы еще немного посидели в тишине, глядя на спящую дочь, а потом Анна уснула у меня на плече. Я осторожно уложил её в постель, укрыл одеялом и еще долго не мог заснуть, думая о предстоящем путешествии.

Но полноценно отдохнуть не получилось. Фельдъегерь прибыл на рассвете, и не один, а в сопровождении дам: Евдокии Семеновны и Софьи Павловны. То, что теща обязательно приедет, я не сомневался, но генеральша Чернова свалилась как снег на голову и очень вовремя.

— Сонечка! — воскликнула Анна, бросаясь к подруге. — Какая радость! Я так надеялась, что ты приедешь!

— Моя дорогая, — обняла её генеральша, — разве я могла пропустить такое событие? Крестины твоей малышки!

Анна надеялась на её приезд и мечтала, что она станет крестной Машеньки, а в крестные она неожиданно для меня решила пригласить полковника Дитриха. Этим она изрядно меня озадачила.

Я лично предполагал пригласить на эту роль брата. Но Анна сказала, что Василий как боевой офицер будет крестным нашего первого сына.

— Но, Анечка, — начал было я, когда мы на минуту остались вдвоем, — Василий же…

— Нет-нет, — перебила она меня с улыбкой, — я всё обдумала. Полковник Дитрих — человек чести и достоинства. Он будет прекрасным крестным для нашей девочки.

— Но почему не Василий? Он мой брат, мой ближайший друг…

— Именно поэтому, — мягко сказала Анна. — Василий — боевой офицер, храбрый воин. Такой человек должен стать крестным нашего сына, когда Господь пошлет нам мальчика. А для девочки нужен человек мудрый, рассудительный, который научит её не только храбрости, но и осторожности.

Я задумался над её словами и понял, что она права. Тут же Анна послала человека к отцу Павлу, и, получив его согласие окрестить Машеньку сегодня же, мы отправили гонца в Калугу к Дитриху.

Всеми этими делами занимались Анна с прибывшими дамами, а я сразу же отправился к Василию и его гостю. О прибытии императорского фельдъегеря они уже знали и ждали меня, сгорая от нетерпения.

— Ну что, брат, — встретил меня Василий с порога, — небось государевы бумаги привезли?

— Именно так, — кивнул я. — Сейчас узнаем, что нам светит.

Получателем большого пакета, опечатанного как положено кучей сургучных печатей, на которых была выдавлена личная печать императора, был обозначен Александр Георгиевич НЕстеров. Поэтому без какого-либо трепета в душе, можно даже сказать равнодушно, я сломал печати и разорвал пакет. В нем была естественно целая кипа бумаг: Высочайшие повеления, указы, приказы, какие-то карты и схемы.

Первым делом я решил прочитать Высочайшие повеления. Их было целых три. И все они были о присвоении следующих чинов: полковнику Куприну, майору Нестерову и мне. Государь решил, что негоже мне в очередную опасную экспедицию идти гражданским человеком, и произвел меня сразу же в поручики.

— Ну вот, — усмехнулся я, разглядывая бумагу, — теперь я военный человек.

— Поздравляю, господин поручик, — Василий протянул мне руку. — Теперь мы с тобой братья не только по духу, но и по службе.

— А меня Государь соизволил произвести в подполковники, — добавил Василий, когда я передал ему соответствующий документ.

Дмитрий Васильевич молча взял свое повеление и, пробежав глазами, кивнул:

— Генерал-майор, надо же. Что ж, придется соответствовать.

Это было очень на самом деле логично. Как дворянин, имеющий высшее образование, я в случае решения пойти служить сразу же должен стать прапорщиком или корнетом. У меня два ордена, каждый из которых дает мне право претендовать на следующий чин. Один орден — подпоручик, другой — поручик.

Василия Государь произвел в подполковники, а Дмитрия Васильевича в генерал-майоры. Высокий чин господина Куприна для меня был не удивителен, странно было бы его отсутствие. Нас с Василием на период экспедиции император повелел считать состоящими на военной службе. А новоиспеченный генерал по всей видимости с неё и не увольнялся.

Потом я достал два именных поздравления: Василия и Дмитрия Васильевича. Оба они были по одному и тому же поводу: с прошедшими венчаниями.

— О, смотри-ка, — я передал бумагу Василию, — Государь изволил поздравить тебя с венчанием.

Василий покраснел, что для него было редкостью:

— Ну да, я вроде как женился…

Евдокия Семеновна — женщина замечательная. О своем состоявшемся несколько дней назад венчании с ней господин Куприн проинформировал вскользь, как бы между делом. Похоже, для них это почти ничего не значило, констатация факта о событии, которое оказалось неизбежным в силу каких-то неизвестных мне обстоятельств.

Я быстро прочитал все эти бумаги и протянул их адресатам:

— Поздравляю, господа.

Пока Василий и Дмитрий Васильевич знакомились с Высочайшими повелениями, я достал все остальные бумаги и разложил их по предназначению: указы, приказы и различные служебные и вспомогательные.

Главным был приказ нам быть в Севастополе через десять дней. Там нас ждут господа англичане на своем военном корабле и наши русские товарищи.

— Десять дней, — задумчиво произнес Василий, откладывая бумагу. — Это значит, выезжаем завтра?

— Завтра с утра, — подтвердил я. — Тянуть нельзя. По моим прикидкам, при хорошей погоде и удаче мы как раз успеем.

— А если погода не задастся? — поинтересовался Василий. — Тогда придется ехать день и ночь, меняя лошадей на станциях. Но я думаю, до этого не дойдет.

— Согласен, — кивнул Дмитрий Васильевич. — Дорога предстоит неблизкая, а погода в это время года переменчивая. Но если выедем завтра на рассвете, то запас времени у нас вполне достаточный.

— Вы там раньше бывали, Дмитрий Васильевич? — спросил Василий.

— В Севастополе? Бывал, и не раз. Прекрасный город, отличный порт. Да и люди там особенные — моряки, военные. Знают свое дело.

— А что нас там ждет, кроме англичан и их корабля?

— Насколько я понимаю из этих бумаг, — Дмитрий Васильевич постучал пальцем по столу, — там уже собрана небольшая группа наших офицеров, которые тоже поедут в Египет. Плюс переводчики, знатоки местных обычаев.

— То есть нас будет больше? — уточнил я.

— Человек пятьдесят, не меньше. А может и даже поболее того.

По факту ничего нового мы с Василием не узнали, всё нам вчера подробно и исчерпывающе рассказал Дмитрий Васильевич. Кроме одного: даты нашего прибытия в Севастополь.

Учитывая опыт нашего кавказского марш-броска, оказаться в Севастополе через десять дней совершенно реально. Но тянуть с отъездом явно не стоит, это всё-таки не до Москвы доехать. И даже не до Санкт-Петербурга. По прямой примерно тысяча сто верст, а реально по дорогам еще двести, и на дворе стоит уже поздняя осень. Так что завтра утром мы должны покинуть наши гостеприимные и милые сердцу имения.

Куча всяких бумаг была адресована генералу Куприну. Секретом для нас с Василием они не являлись, но лично у меня к ним не было никакого интереса. Он будет руководителем нашей миссии наравне с генералом Черновым, на которого Государь возложил все военные вопросы экспедиции.

Несмотря на нашу малочисленность, вполне возможно, что непосредственное освобождение наших соотечественников ляжет на наши плечи. И вне всякого сомнения пленников окажется намного больше, чем мы предполагаем. И вот тут-то в дело должен будет вступить генерал Куприн. Государь открытым текстом написал, что наша задача разыскать и освободить не только господ офицеров, но и максимально всех православных, оказавшихся в неволе в Египте.

— Задача не из легких, — заметил Дмитрий Васильевич, просматривая инструкции. — Государь требует найти всех. Всех православных в египетском плену.

— А их там, по вашему мнению, сколько может быть? — поинтересовался Василий.

— Тысячи, — коротко ответил генерал, — и в этом никто не сомневается. Наверняка особенно много женщин, которые продолжают быть украшением гаремов всех этих многочисленных восточных владык и их приспешников.

Как эту проблему будет решать Дмитрий Васильевич, я даже не представляю.

Еще были карты, какие-то схемы и планы. Они у меня даже почему-то вызвали отвращение. И я даже не собираюсь любопытствовать, что это такое, когда понадобится, тогда и буду в них вникать.

В Сосновке дым стоял коромыслом, когда мы приехали из Торопова. Женский персонал имения и все приехавшие гости готовились к крестинам. К моему удивлению, из Калуги уже успел приехать полковник Дитрих и принимал деятельное участие в подготовке.

С Дмитрием Васильевичем полковник Дитрих друг друга поприветствовали как добрые старые знакомые, и это меня совершенно не удивило. Странным выглядело бы противоположное.

— Дмитрий Васильевич! Сколько лет, сколько зим! — воскликнул Дитрих, тепло пожимая руку генералу.

— Карл Оскарович, рад видеть вас в добром здравии, — ответил тот с улыбкой.

В крестинах в двадцать первом веке я участвовал и не раз. И мне было очень интересно, насколько они сейчас отличаются от знакомых мне. Оказалось, что практически один в один, только, наверное, немного другой текст молитв. Я внезапно понял, что в покинутом мною времени о здравии императора никто не молится.

Анна была, наверное, абсолютно счастлива в тот момент, когда нашу девочку на руки взяла Софья Павловна. Это была её мечта, чтобы крестной матерью нашей девочки стала её подруга.

По возвращении из храма Степан доложил мне, что к очередному дальнему походу всё и все готовы. Как говорится: кони напоены, хлопцы готовы. Я еще раз проверил нашу подготовку сам и согласился со Степаном: в очередной поход можно выступать в любую минуту.

Но у нас оставалось еще одно важнейшее дело: выслушать рассказ Софьи Павловны о заграничном вояже генеральской четы Черновых, и после ужина в столовой остались мы с Анной, Василий и Дмитрий Васильевич. Ну и конечно виновница торжества — несравненная Софья Павловна.

— Ну что ж, Софья Павловна, — начал я, когда слуги удалились и мы остались одни, — расскажите нам о вашем путешествии. Мы все сгораем от любопытства.

— О, это была весьма интересная поездка, — начала Софья Павловна, и я сразу заметил, как она тщательно подбирает слова.

Мои ожидания, что я сейчас услышу что-то очень интригующее и захватывающее, неожиданно не оправдались. Софья Павловна оказалась просто никаким рассказчиком, да еще и надо было следить, чтобы не сболтнуть лишнего. По любому всё откровенно она не имеет права нам рассказать.

В её устах всё было буднично и обыденно. В Англию они должны были ехать через Брюссель и Париж. Но неожиданно первая настоящая ниточка к неизвестному клубку событий, интриг и намерений тайных и явных оказалась у них в руках уже в Брюсселе. У господ британцев на континенте более чем достаточно врагов, у которых даже исчезает аппетит, когда появляется возможность подгадить обитателям «любимого» острова. Примерно таких же «любителей» прекрасной Франции в новой европейской стране тоже предостаточно. И всё произошло как в дешевом детективе двадцать первого века.

— Представьте себе, — продолжала Софья Павловна, — мы уже собирались выезжать в Париж, когда произошла эта странная встреча.

— Какая встреча? — не выдержал Василий.

— Сейчас расскажу. Мы с моим благоверным выходили из отеля, когда мы поймали за хвост жар-птицу.

Всё произошло, конечно, немного не так, но когда генеральская чета, не солоно хлебавши, собиралась отправляться в Париж, к ним на улице подошел какой-то старикашка совершенно нищенского вида и естественно попросил милостыню.

Его вид был таким несчастным, что Софья Павловна тут же расчувствовалась и подала большую сумму денег. И вдруг, к их огромному изумлению, старикашка на чистом русском заявил:

— Господа, это перебор, такую сумму я принять не могу, — и вкладывает в руку генерала сдачу, который сразу же сообразил, что здесь нечисто.

— Вы представляете наше удивление? — Софья Павловна всплеснула руками. — Нищий старик говорит по-русски!

— И что было дальше? — поторопил я её.

— А дальше… Дальше мой генерал разжал ладонь и обнаружил записку.

Сдачей была в том числе и записка, что в Париж им ехать не за чем, а всё интересующее они узнают в Лондоне. И был написан адрес и имя с фамилией того, к кому надо обращаться.

А тут еще этот лондонский господин оказался совершенно неравнодушным к женскому полу, несмотря на свои седины. И за красивые глазки генеральши Черновой и простое её разрешение посидеть подле своих прекрасных ножек старый развратник выложил всё на блюдечке с золотой каемочкой.

— Софья Павловна, — не удержался я, — неужели вы…

— Что я? — она лукаво улыбнулась. — Я всего лишь позволила старому джентльмену поухаживать за мной. Ничего предосудительного.

— И он всё рассказал? — уточнил Василий.

— Абсолютно всё. О том, что англичане попали в очень неудобное положение, о том, что им позарез нужна помощь России, о том, какую цену они готовы заплатить… Даже передал нам документы.

Когда Черновы разобрались, в чем дело, то, со слов Софьи Павловны, у них было острейшее желание поскорее бежать за ближайший угол, настолько всё это было мерзко. Предъявленный ультиматум господа англичане, надо отдать им должное, приняли с достоинством, совершенно не торговались и молча приняли все условия.

Кроме содействия в освобождении русских пленников в Египте, они обязались посодействовать в скорейшем окончании Кавказской войны, дали честное джентльменское слово России больше не гадить и посодействовать в развитии промышленности.

— То есть они согласились на всё? — переспросил я. — Просто так?

— Не просто так, — вмешался Дмитрий Васильевич. — У них не было выбора. Информация, которой мы теперь располагаем, может их так скомпрометировать, что страшно даже думать о последствиях. Все таки на кону стоит королевская честь.

— А французы? — поинтересовался Василий.

— А с французами, — подхватила Софья Павловна, — всё оказалось еще проще. Гордые сыны Альбиона сами взялись решить этот вопрос.

Как англичане договаривались с французами, осталось за кадром, но те в итоге вообще были сама любезность и обещали полнейшее содействие. Но меня в Сонином рассказе больше всего заинтересовало вскользь упомянутая первая жена генерала. Она неожиданно отошла в мир иной.

— Простите, Софья Павловна, — осторожно начал я, — вы упомянули о первой супруге генерала Чернова.

Повисла неловкая пауза. Софья Павловна взяла паузу и затем закончила свой рассказ.

— Да, — тихо сказала она. — Это была трагедия. Совершенно внезапная смерть. Врачи говорили о сердце, но… — она не договорила.

— Но? — не удержался Василий.

— Но были определенные обстоятельства, которые заставляют задуматься, — неожиданно тему закончил Дмитрий Васильевич. — Впрочем, это уже в прошлом.

Разговор явно зашел на опасную территорию, и я поспешил сменить тему:

— Что ж, господа, завтра нас ждет долгая дорога. Предлагаю разойтись и хорошенько отдохнуть перед путешествием.

Глава 16

Египетская кампания началась рано на рассвете следующего дня. Самый сложный участок маршрута — это его начало. Нам надо как можно скорее достичь Орла. У нас есть подорожные, которые нам везде предоставят зелёную улицу, но хороших лошадей на почтовых перегонах Калуга-Белёв-Болхов-Орёл просто нет. И поэтому мы первый день едем привычным способом: сменные лошади бегут рядом, и мы просто их меняем.

Чтобы не возникло ненужных проблем с возвращением домой, до Орла нас будут сопровождать подчинённые нашего кума, калужские жандармы. Их командир, ротмистр Семёнов, человек опытный и надёжный, лично проверил всё снаряжение перед выездом.

— Лошади отличные, ваше превосходительство, — докладывал он генералу Куприну. — До Орла спокойно дойдут, это точно. Дальше уж как велено будет.

— Главное — без приключений, Семёнов, — ответил Дмитрий Васильевич. — Нам спешить надо, очень спешить.

Я за первый этап нашего маршрута беспокоился больше всего. Его надо преодолеть за сутки. Задача далеко не тривиальная. Почти двести вёрст от нашей Сосновки до Орла. Верхом никто из нас не едет, все в четырёх каретах.

— Успеем? — спросил Василий, устраиваясь в карете напротив меня.

— Должны, — ответил я, поправляя дорожный плед. — Иначе весь график сорвётся.

— А что будет, если не успеем? — в голосе Василия слышалось беспокойство.

— Тогда вся египетская экспедиция может сорваться. Пароход не будет нас ждать вечно. Да и англичане терпеть не любят, когда их заставляют простаивать.

Трезво оценив ситуацию, я понял, что уложиться в оставшиеся девять суток очень сложно. Поэтому на первые сутки нам надо, как говорили некоторые в моей первой жизни, кровь из носу проехать двести вёрст до Орла.

Ещё не зима, но местами уже выпадал снег, и дорога намного сложнее и тяжелее кавказской. Пора самая унылая, и за окном кареты пейзажи такие унылые и тоскливые, что не хочется даже смотреть в окно. Голые поля, чёрная земля, кое-где припорошённая снегом, серое низкое небо, редкие деревни с покосившимися избами — всё дышало тоской и безнадёжностью русской осени.

— Господи, какая тоска, — пробормотал Василий, глядя в окно. — На Кавказе хоть горы были, красота. А тут…

— Зато дома, — улыбнулся я. — Родные места.

— Родные-то родные, да невесёлые.

Как это ни удивительно, но мы следующим утром были в Орле, и дальше дела пошли веселее. Генерал Куприн предъявлял на почтовых станциях такие подорожные, что смотрители были готовы идти на взлёт, чтобы только угодить. Один из них, увидев печати и подписи, побледнел и едва не упал в обморок.

— Сию минуту, ваше превосходительство! Лучших лошадей! Сейчас! Эй, Сидор, Петька, живо свежих лошадей!

И день и ночь мы, не покидая карет, мчались на юг России. Останавливались только на станциях, чтобы сменить лошадей и наскоро перекусить. Спали урывками, прямо в каретах, качаясь на ухабах. Кости ломило, спина затекала, но мы продолжали путь.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивал я у Василия на третьи сутки.

— Как мешок с костями, — морщился он. — Но держусь. А ты?

— Да так же. Зато мы почти половину пути прошли.

Через пять суток мы увидели Днепр, когда лошади вынесли нас на его крутой берег в славном городе Екатеринославе.

Днепр встретил нас во всём своём величии. Широкая река катила свои воды степенно и спокойно, отражая в своих тёмных водах осеннее небо. Берега его были круты и обрывисты, поросшие редким кустарником, уже почти полностью сбросившим листву. Вода казалась почти чёрной в пасмурный день, лишь изредка проблёскивая серебром там, где пробивались сквозь облака лучи солнца. Река дышала древностью и силой, напоминая о том, сколько веков она несёт свои воды к морю, видя на своих берегах и скифов, и греков, и запорожцев.

— Вот это река! — восхищённо произнёс Василий, выйдя из кареты и разминая затёкшие ноги. — Не то что наша Угра.

— Это ещё не всё, — сказал я. — Погоди, пороги увидишь. Вот где настоящее зрелище.

— А что, опасно? — насторожился он.

— Сейчас — очень. Воды мало, пороги обнажились. По воде не пройти. Будем обходить по суше.

За спиной большая часть маршрута. Но предстоящие пятьсот вёрст по Новороссии намного сложнее. С дорогами здесь намного хуже, хотя стоит ещё тёплая и сухая осень. Мы уже все устали от непрерывной пятисуточной езды. Лица у всех осунулись, глаза покраснели от недосыпа, офицерские мундиры помялись.

Но неожиданно наши планы резко меняются. Нас встречают, и генералу Куприну вручается пакет с каким-то приказом. Курьер, запылённый и усталый, отдал честь и подал запечатанный конверт с сургучными печатями.

Дмитрий Васильевич невозмутимо читает его и с улыбкой поворачивается к нам.

— Вы знаете, господа, а в Севастополь мы не попадём, по крайней мере в этот раз. Нас ждут в назначенный час в Херсоне, и туда нам предписано следовать достаточно оригинальным маршрутом. До Никитина Носа, это пристань ниже порогов, идём прежним порядком. На пристани пересаживаемся на ожидающий нас речной пароход и — в Херсон. А там поднимаемся на борт знаменитого английского парохода «Грейт Вестерн».

— А чем он так знаменит, этот «Грейт Вестерн»? — спросил Василий. — Я, например, далёк от всего этого.

— Это сейчас самый знаменитый пароход. Краса и гордость Британии, — пояснил генерал, складывая бумаги. — Первый пароход, который регулярно ходит через Атлантику. Чудо инженерной мысли, господа.

— Неужели они отправили его сюда? — удивлённо произнёс Милош. — Это же их флагман!

— Видимо, наши дипломаты постарались, — усмехнулся Дмитрий Васильевич. — Или у нас есть что-то, что им очень нужно.

— Интересно, что именно? — задумчиво произнёс Драгутин.

— Узнаем, господа, всему своё время, — отрезал генерал.

Я знаю, что это за пароход. Похоже, сильно спесивым сынам Альбиона прищемили хвост, раз они сняли с коммерческой линии свой самый знаменитый пароход и отправили его в Россию. Что же такого важного в этой египетской экспедиции, что англичане готовы на такие жертвы?

Мы вдоль Днепра спускаемся к его порогам и, обогнув их по суше, въезжаем на пристань Никитин Нос. Дорога была ужасной — местами почти непроезжей. Кареты трясло так, что казалось, они вот-вот развалятся. Уровень воды в Днепре сейчас достаточно низкий, и опасные пороги полностью выступили из воды. Пройти их по воде сейчас совершенно нереально. И те, кто это пытается, — самоубийцы.

Пороги представляли собой жуткое зрелище: чёрные каменные гряды торчали из воды, словно зубы древнего чудовища, а между ними пенилась и бурлила вода, образуя водовороты и буруны. Грохот воды был слышен издалека, и становилось понятно, почему это место издревле внушало страх речникам.

— Боже мой, — прошептал Василий, выйдя из кареты и глядя на пороги. — Как же здесь страшно! И люди через это проходят?

— Проходят, когда вода высокая, — ответил я. — Но и тогда это смертельно опасно. Лоцманы здесь особые нужны, знающие каждый камень.

— А сколько судов здесь погибло?

— Не счесть. Тут на дне целое кладбище кораблей и лодок.

На пристани нас ожидает наш речной казённый пароход «Брат». Небольшой, закопчённый, с трубой, из которой валил чёрный дым, он тем не менее выглядел надёжным и крепким.

Он небольшой, с тесными маленькими каютами. Но все рады и этому. Предстоящую ночь мы будем стоять около пристани и только утром следующего дня отправимся вниз по Днепру до Херсона.

— Наконец-то можно будет нормально выспаться! — обрадовался Василий. — В постели, а не в карете!

— Не обольщайся, — усмехнулся я. — Каюты тесные, койки жёсткие. Но всё равно лучше, чем в карете.

Капитан парохода, старый речной волк с седой бородой и проницательными глазами, встретил нас на трапе.

— Добро пожаловать на борт, господа офицеры! Каюты готовы, ужин будет подан через час. Завтра на рассвете отправляемся.

Херсон встретил нас осенним ненастьем. Море штормило, низкое небо было затянуто плотной облачностью, и срывались редкие крупные холодные капли. Ветер свистел в такелаже стоящих на рейде судов, волны с шумом бились о причалы.

Город показался мрачным в этой погоде. Низкие каменные дома прижимались к земле, словно пытаясь укрыться от ветра. Пристань была почти пуста — только несколько рыбацких лодок качались у причалов, да одинокая фигура рыбака в промокшем тулупе маячила у сарая с сетями. Запах моря, смешанный с речной водой и дождём, пропитывал всё вокруг. Где-то вдали, сквозь пелену дождя, угадывались очертания крепостных стен и колокольни. Город казался затаившимся, замершим в ожидании перемены погоды.

— Вот уж не думал, что на юге может быть так холодно и мерзко, — поёжился Василий, натягивая воротник шинели.

— Это ещё что, — отозвался один из офицеров, встречающих нас. — Зимой здесь бывает такое, что хуже нашей средней полосы.

На пароходе нас ждали. Машины работали на холостых оборотах, и колёса иногда лениво били по воде, возвращая пароход на его законное место. На палубе сновали английские матросы, готовя судно к немедленному выходу в море.

Нас встретил высокий офицер в безукоризненной форме.

— Добро пожаловать на борт «Грейт Вестерн», джентльмены! Капитан просит вас поторопиться с посадкой. Погода ухудшается, и нам лучше выйти в море немедленно.

Мы быстро поднялись на борт легенды английского флота. Тут же раздался свисток, прозвучала боцманская команда «Полный вперёд!». Колёса парохода забили по воде с новой силой, и судно медленно начало отходить от причала. Наша египетская экспедиция началась.

«Грейт Вестерн» сейчас — это самый знаменитый из всех пароходов мира. Его построили для трансатлантических рейсов, и у него на борту просто немыслимый комфорт. Красное дерево в отделке кают, бархатные драпировки, латунные светильники, толстые ковры — всё говорило о том, что это судно создано для пассажиров высшего класса.

— Вот это да! — ахнул Василий, осматривая салон. — Я и не представлял, что на корабле может быть так роскошно!

— Это ещё не самое удивительное, — заметил я. — Посмотри на паровые машины. Чудо техники.

Нам дали возможность переодеться, перевести дух, и после этого пригласили в кают-компанию на ужин. Большое помещение было освещено множеством ламп, за длинным столом, покрытым белоснежной скатертью, уже собирались офицеры. Сидя за столом вместе со всеми господами русскими офицерами, я лениво додумывал думу об отношениях с Великобританией.

Как же сумели наши так прищемить подлый британский хвост, что они даже погнали свою морскую звезду участвовать в нашей экспедиции? Так, глядишь, мы действительно станем союзниками, и англичанка перестанет гадить.

Но это всё гипотетические рассуждения, а сейчас надо попытаться просто поесть и отдохнуть, если, конечно, не откроется морская болезнь.

Почти всех господ русских офицеров, собравшихся в кают-компании, я знаю. С кем-то познакомился на проводах Черновых, а с кем-то на Кавказе. Все они здоровались со мною как со старым добрым знакомым.

Наших генералов с нами нет. Их сразу же к себе пригласил английский капитан.

— Как вам пароход? — спросил сидящий рядом поручик, молодой офицер с умными глазами. Для нынешних времён это без сомнения чудо техники и плод усилий великих конструкторов и корабелов.

— Впечатляет, — ответил я. — Никогда не думал, что доведётся плыть на таком судне.

— Говорят, он через Атлантику ходит быстрее всех, — добавил другой офицер. — Англичане им очень гордятся.

— И не зря, — вмешался третий. — Я читал о нём в журналах. Это действительно выдающееся достижение.

— Интересно, а что будет в Египте? — задумчиво произнёс кто-то. — Нам так ничего толком и не сказали.

— Узнаем на месте, — ответил я уклончиво.

Сразу же после ужина я отправился спать. На пароходе, кроме нас, никого нет, и нас разместили в отдельных каютах по нашему желанию. Я в итоге со своими разместился в двух каютах. Каюта была небольшая, но уютная — с койкой, шкафом, умывальником и круглым иллюминатором, в который било волнами.

Сна неожиданно не было. Я лежал и думал обо всём, что произошло за последнее время, про то, как неожиданно разъяснились все непонятки. Кроме одной, но самой поганой. И имя её — Каневский.

В общем, с этим подлецом всё понятно, не ясны какие-то мелкие детали. Но так как этот персонаж в прошлом, то лучше всего воспользоваться советом полковника Дитриха и забыть.

Заснул я только под утро и почти весь день в результате спал. И, как выяснилось, пропустил много интересного: небольшой шторм, сопровождавших наш пароход дельфинов, пытавшиеся нас сопровождать русские и английские линейные корабли, с которыми мы встретились на траверзе Севастополя.

Но зато когда я появился в кают-компании перед ужином, то был бодр и свеж, в отличие от большей половины наших господ офицеров. На некоторых было просто больно смотреть — так их, страдальцев, потрепала морская болезнь.

— Вы как себя чувствуете? — участливо спросил я одного из особенно бледных поручиков.

— Хуже некуда, — простонал он. — Никогда не думал, что море может так… — он не договорил, поспешно отвернувшись.

— Держитесь, — посочувствовал я. — Говорят, что к морю привыкают дня за три-четыре.

— Боюсь, мы раньше приплывём, чем я привыкну, — простонал несчастный.

Самое удивительное было то, что ночью я спал и проснулся утром, когда наш пароход начал приближаться к Босфору.

Выйдя на палубу, я замер, поражённый открывшимся видом. Чёрное море было совсем не чёрным — оно переливалось всеми оттенками синего и зелёного под утренним солнцем. Волны мерно катились, увенчанные белыми барашками пены. Вода была на удивление прозрачной, и казалось, что видно дно, хотя глубина здесь была изрядная. Воздух был напоён солёным ароматом, свежим и бодрящим. Вдали, на горизонте, уже проступали очертания берегов — это был вход в Босфор. Справа виднелись европейские берега, слева — азиатские. Море здесь словно меняло свой характер, становясь более спокойным, готовясь войти в узкий пролив.

Чайки кружились над водой, их крики разносились в чистом воздухе. Иногда одна из них камнем падала вниз и выныривала с рыбой в клюве. Вдали показалась рыбацкая лодка с коричневым парусом.

Разница между тем, что было в Херсоне, и здесь, в окрестностях Стамбула, просто потрясает. В понятиях человека средней полосы это самое настоящее лето. Солнце грело так, что я скинул шинель и остался в мундире. Воздух был тёплым и влажным, пахло югом и далёкими странами.

Я сразу же вспомнил свои первые поездки в Турцию в моей первой жизни. Они как раз состоялись в начале зимы, и я был потрясён контрастом между нашей зимой и турецкой.

В Турцию я, кстати, перестал ездить после того, как два раза подряд попал под их климатический катаклизм.

Оба раза это были резкие похолодания с заваленной снегом страной. Один раз это была осень, когда у нас в Москве она была моей любимой золотой, а второй раз — весной. Опять же в России уже вовсю всё таяло, и даже в середине дня можно было загорать.

Стоя на палубе, я смотрел, как быстро приближается турецкий берег, и гадал, как мы будем проходить Босфор. Остановка и тем более досмотр парохода крайне нежелательны. Наверняка у турецкого паши есть уши, и утечка информации совсем нехороша.

— Вы думаешь, турки нас остановят? — спросил подошедший Василий.

— Не знаю, — ответил я. — Но англичане наверняка всё предусмотрели. У них здесь связи хорошие.

— А если всё-таки остановят?

— Тогда могут быть большие неприятности. Экспедиция конечно не сорвется, но…

Но англичанин просто буром попёр через Босфор, и турки только посмотрели вслед нашему пароходу. Видимо, у капитана были какие-то бумаги или договорённости, потому что турецкий катер, вышедший нам навстречу, только немного прошёл рядом и отвернул к берегу. И мы без проблем вышли в Мраморное море и на всех парах устремились к другому черноморскому проливу — Дарданеллам.

Когда мы шли по Босфору, я стоял на палубе и жадно рассматривал такой знакомый и в то же время совершенно чужой город.

Стамбул открывался передо мной как сказка из «Тысячи и одной ночи». Город расползался по холмам обоих берегов, и повсюду вздымались минареты мечетей, тонкие и изящные, словно стрелы, нацеленные в небо. Купола сияли на солнце — золотые, серебряные, покрытые свинцом. Белые и охристые дома карабкались по склонам, спускаясь прямо к воде, где у причалов теснились сотни судов всех мастей — от роскошных европейских пароходов до крошечных турецких каиков. Воздух был напоён запахами: моря, специй, дыма от жаровен, цветов из прибрежных садов. Слышались крики чаек, гудки пароходов, далёкий гул огромного города. Над всем этим высилась громада собора Святой Софии, переделанного в мечеть, — величественное напоминание о былом величии Византии. Дворец султана на мысу Сераль выглядел как город в городе, окружённый высокими стенами, за которыми угадывались сады и башни. По берегам виднелись деревянные особняки — ялы, некоторые совсем ветхие, другие — свежеокрашенные и нарядные. Босфор был полон жизни: паромы сновали от берега к берегу, рыбацкие лодки покачивались на волнах, торговые суда стояли на рейде.

Узкий пролив был настолько тесен, что казалось — можно с одного берега увидеть лица людей на другом. Течение здесь было сильным, вода в некоторых местах бурлила и пенилась. Наш пароход шёл медленно, осторожно, капитан лично стоял на мостике и отдавал команды.

Я хорошо знал Стамбул двадцать первого века, полностью турецкий город. А сейчас передо мной — город, в котором через его турецкие черты ещё явственно виден Константинополь, великий город, столица такой же великой империи.

— Красиво, не правда ли? — раздался рядом голос Василия.

— Потрясающе, — согласился я. — Видел многое, но это… Это особенное.

— Жаль, что не остановимся, — вздохнул он. — Говорят, базары там — просто чудо. Шёлк, пряности, ковры…

— Ещё вернёмся, — ответил я, не отрывая взгляда от панорамы города. — Обязательно вернёмся.

— А ты правда веришь, что вернёмся?

— Верю. Если эта экспедиция удастся, будет ещё много дел в этих краях.

Разница в целых двести лет, и они совершенно изменили город, вернее, доделали то, что началось неполные четыреста лет назад, когда этот великий город, как перезрелое яблоко, упал к ногам новых владык — османов.

Я стоял на палубе и смотрел, как медленно уплывает за корму эта жемчужина Востока, этот перекрёсток миров и культур. И думал о том, какие тайны и приключения ждут нас впереди, в далёком Египте, в стране пирамид и фараонов.

Глава 17

Пройдя без проблем Дарданеллы мы вышли в Эгейское море. В этих местах: в самой Греции, на островах и на эгейском побережье Турции я бывал неоднократно. Как большинство постсоветских внезапно обнаруживших у себя в перестроечные и последующие времена в карманах шальные деньги, которые им ветром нанесло, я в своё время заграницу тоже начал осваивать через эти благословенные места.

Корабли как известно по моря и океанам ходят, а не плавают. Вот и мы идем максимально быстро, никуда не заходя и уклоняясь от встреч с другими судами. И это на мой взгляд просто прекрасно.

Ничто и никто не мешает наслаждаться красотами легендарного моря. Конечно хочется зайти на какой-нибудь легендарный остров где всё дышит древней историей. Но стоит только представить тот ужас, который оставили после себя турки после подавления восстаний во времена греческой войны за независимость, как это желание тут же улетучивалось. Прошло больше десяти лет, а многие острова по-прежнему лежат в разрушениях и жители покинули их. Поэтому вперед и только вперед.

На двенадцатый день наших странствий по морским просторам наш пароход решительно направился куда-то на восток и через шесть часов мы подошли к знаменитой Наваринской бухте, куда прямо на наших глазах начала заходить англо-французская эскадра.

Я уже несколько дней перед ломал голову пытаясь придумать что-то подходящее для объяснения странностей нашего похода. Почти две недели огибать Балканский полуостров, когда это явно можно было сделать дня за три-четыре максимум. Наши генералы безвылазно находились в своих каютах и даже не выходили в кают-компанию. Наш пароход, как черт от ладана, шарахался даже от простых рыбацких лодок, е говоря уже о каких-то более крупных кораблях. Несколько раз мы даже поднимали паруса и шли под ними, заглушив машины. У меня всё это начало вызывать подозрение, а не замыслили ли господа англичане что-то нехорошее и не превратится ли наш «освободительный» поход в добровольное путешествие в ад.

Похоже, что такие же мысли появились и у других наших офицеров, так как по пароходу все стали передвигаться только группами не меньше четырех человек, постоянно при оружии и в сопровождении наших нижних чинов.

Но все эти опасения ушли в прошлое, когда наш пароход встал на якоря, а на палубе появились наши генералы при полном параде и вместе с английским капитаном стали наблюдать как в бухту нашей совместной военно-морской славы заходит мощная союзная эскадра.

Я вместе со всеми другими офицерами тоже наблюдал эту картину и никак не мог избавиться от мысли, что это явно избыточно для выполнения такой задачи, которая официально стоит перед нами.

Похоже державы наших людей будут освобождать попутно выполнению другой более глобальной задачи. И скорее всего это будет добивание Мухаммада Али и передел его владений. Интересно мы будем участниками этого или простыми статистами?

Подобные мысли возникли не только у меня. Один из русских офицеров с которым я познакомился только на пароходе, капитан Овечкин, стоя рядом со мной, внимательно разглядывал в свою подзорную трубу строй кораблей заходящих в бухту.

Закончив это занятие он любезно предложил Василию воспользоваться его прибором и обратился ко мне:

— Прошу заранее простить меня за возможно бестактный вопрос, но вы, поручик, знаете историю Наваринского сражения? — вежливость капитана была на мой взгляд чрезмерной. Я реально знал эту страницу историю на два балла с минусом.

— Извиняться вам, господин капитан, не за что. Я действительно практически не знаю историю этого славного сражения.

Капитан Овечкин оперся локтями на поручень и задумчиво посмотрел на входящие в бухту корабли. Было видно, что он подбирает слова, чтобы не показаться занудным педантом, но при этом донести важную информацию. Ветер трепал волосы, и в профиль он напоминал тех морских волков, что украшают страницы приключенческих романов.

— В нашем случае интересен только один факт. Мы видим восемь линейных кораблей заходящих в бухту: четыре английских и четыре французских. В том славном деле участвовало десять линейных кораблей, причем английских и французских если я не ошибаюсь было по три. Получается, что державы отрядили сюда примерно такой же по силе флот, как и в те времена. И что интересно у англичан тот же флагман: двухдечный линейный корабль 2-го ранга «Азия».

Я невольно перевел взгляд на указанный капитаном корабль. Даже не будучи знатоком морского дела, нельзя было не восхититься его величественным видом. Два ряда орудийных портов, высокие мачты, на которых развевались многочисленные флаги, безукоризненно выкрашенные борта — всё говорило о мощи Британской империи. Этот корабль был не просто военным судном, это был символ, плавучее напоминание о том, что Британия правит морями.

— И что вы, капитан поэтому поводу думаете? — спросил Василий опуская подзорную трубу.

— Думаю, что задачи этой эскадры немного шире, чем просто освобождение наших офицеров. И мы тут будем не простыми статистами, а активными участниками.

Капитан показал нам на шлюпку, которую команда парохода уже спустила на воду и на наших генералов, которые явно готовились к небольшому путешествию на ней. Генерал Куприн поправлял свой мундир, проверял все награды, словно готовился не к деловой встрече, а к параду перед самим Государем. Генерал Чернов стоял рядом, держа в руках кожаный портфель с документами, и его лицо выражало напряженную сосредоточенность человека, которому предстоит решить вопрос первостепенной важности.

Капитан поднял к глазам подзорную трубу и через несколько минут с усмешкой протянул её мне.

— Взгляните, на английском флагмане выстраивается почетный караул. И думается мне, встречать они готовятся наших генералов.

Я взял протянутую мне подзорную трубу и навел её на верхнюю палубу английского флагмана.

Интересная картинка открылась моему взору. Для встречи наших генералов англичане действительно выстроили почетный караул, но моё внимание привлек единственный гражданский среди английских офицеров. Высокий, в темном костюме отличного покроя, он выглядел несколько неуместно среди морских мундиров, но держался с таким достоинством и уверенностью, что сразу становилось понятно — это человек большой власти и влияния.

— Интересно кто это? — вопрос я задал в пространство совершенно не рассчитывая получить на него ответ. Но капитан криво ухмыльнулся и просветил меня:

— Это Джордж Гамильтон-Гордон, 4-й граф Абердинский, нынешний министр иностранных дел её королевского величества королевы Виктории. Министром он стал этой осенью и это наверное его первое такое серьезное поручение королевы. Не позавидуешь, ему такое… — капитан хотел откровенно высказать своё мнение о поручении королевы, но почему-то передумал, — деликатное дело улаживать.

— Ты, Евгений Дмитриевич, наверное в ведомство господина Нессельроде собрался переходить. Учишься политесы соблюдать, — иронично спросил подошедший преображенец Светлов. Он вероятно где-то сумел проявить себя, потому что был с эполетами штабс-капитана. — По мне так надо называть вещи своими именами, четвертому графу поручено разгребать королевское дерьмо.

— Вы, штабс-капитан, со словами то поосторожнее. Это знаете ли почти государственная тайна.

Светлов рассмеялся и показал на английских матросов копающихся с чем-то на палубе.

— Это вон для них тайна. А для нас всего лишь показатель воспитанности, а точнее брезгливости. Вся Европа знает почему мы здесь. А вот подробности этой истории, другое дело. Тем более что никто не требовал с меня дать слово дворянина и офицера молчать обо всем этом.

— Ну вам виднее, — примирительно сказал капитан. — Вы собственно правы. Все присутствующие великолепно знают и понимают о чем идет речь.

Я протянул капитану его подзорную трубу и буркнул себе под нос «Да», соглашаясь с ним. Мы еще некоторое время наблюдали за приготовлениями англичан. Матросы на шлюпке проверяли весла, боцман что-то выкрикивал, суетясь вокруг снаряжения.

Над бухтой стояла та особенная тишина, которая бывает перед важными событиями, когда даже море словно затихает в ожидании. Солнце клонилось к закату, окрашивая воды в золотисто-розовые тона, и военные корабли на этом фоне выглядели почти нереально, как декорации к какой-то грандиозной постановке.

Генералы вернулись с английского флагмана сияющими как начищенный медный чайник. Они сразу же собрали офицеров и генерал Куприн рассказал о визите на английский флагман.

— Господа офицеры! Мы только что вернулись после переговоров с министром иностранных дел Великобритании. И считаем своим долгом поставить вас в известность о достигнутых договоренностях, тем более что они касаются каждого из нас.

Генерал окинул взглядом собравшихся, и я заметил, как его глаза остановились на каждом из нас, словно он оценивал, достаточно ли у нас мужества и решимости для того, что нам предстоит услышать.

— Государем Императором Николаем Павловичем перед нами поставлена задача возвращения всех православных оказавшихся в неволе у басурман. Думаю вы все понимаете насколько сия задача трудно выполнима. Но Государем её безусловное выполнение выдвинуто в качестве первого условия урегулирования кризиса в отношениях России и Великобритании. Генерал Чернов это требование Государя услышал из его уст перед самым отъездом из Петербурга, а правительство Великобритании получило соответствующую ноту. Господин министр предложил решить этот вопрос следующим образом. Город Александрия будет объявлен свободным городом с экстерриториальным статусом, для того чтобы со временем все христианские, — генерал голосом подчеркнул слово христианские, — пленные и лица обращенные в рабство из Египта и окрестных стран могли там получить укрытие и помощь в возвращении на родину. Особенно это касается женщин оказавшихся в положении наложниц. Им будет предоставлена возможность нахождения в Александрии до момента совершеннолетия детей появившихся у них в неволе.

В кают-компании стояла звенящая тишина, которую я лично физически ощущал когда Дмитрий Васильевич делал паузы. В услышанное мне лично верилось с трудом. Было ощущение нахождения в состоянии какого-то сна и наваждения, вот сейчас меня ущипнут и все рассеется, настолько невероятные вещи говорил русский генерал.

Я украдкой оглянулся по сторонам — на лицах других офицеров читалось то же самое изумление. Кто-то непроизвольно приоткрыл рот, кто-то сжал кулаки, кто-то побледнел. Масштаб того, что нам предстояло, начинал доходить до каждого.

— Мужчины, пытающиеся удержать христианских женщин в противоестественном рабском состоянии, будут наказываться, вплоть до смерти. Этот статус Александрии будет сохраняться до тех пор пока на Востоке не будет искоренено рабство.

Генерал сделал паузу и усмехнулся.

— То есть постоянно. Думаю все понимают, что рабство и Восток понятия неразрывные.

— А паша на это пойдет и что скажет султан? — спросил кто-то из офицеров.

— А кто их будет спрашивать, — с усмешкой ответил генерал Чернов.

Воцарилась тишина. Все офицеры сидящие в кают-компании молча переваривали совершенно невероятную информацию услышанную только что. Решив, что пора продолжать генерал Куприн кашлянул и начал говорить дальше.

— Всей полнотой власти в Александрии будет обладать союзная комиссия из девяти комиссаров, по три от каждой из держав: Великобритании, России и Франции. Председателем комиссии будет её десятый член, русский генерал. По необходимости комиссия будет создавать департаменты, чиновников которых директора будут подбирать по своему усмотрению. Военный департамент и полицейский будут возглавлять только русские офицеры. Первым председателем Комиссии будет генерал Чернов, нашему Государю будет предложено раз в два года утверждать нового председателя. Вопросы, господа?

— Надо полагать собравшийся флот должен это довести до сведения египетского паши, а нам всем будет предложено немного послужить в этой Комиссии? — первым задал вопрос Василий.

— Именно так, Василий Георгиевич, мы с генералом надеемся на вас господа офицеры, и я сразу же заявляю, что служба в Комиссии будет исключительно добровольной.

За окнами кают-компании уже опустилась южная ночь. Средиземное море, которое днём играло всеми оттенками синего и бирюзового, теперь стало тёмным, почти чёрным, но не мрачным — звёзды отражались в его спокойных водах тысячами серебряных искр. Где-то вдали, на берегу, мерцали огни, и казалось, что само древнее море, видевшее столько войн и сражений, теперь затаив дыхание следит за тем, что задумали державы в его водах. — Господа, — продолжил генерал Куприн, — мы отдаём себе отчёт в том, насколько необычна эта миссия. Но именно от нас зависит, смогут ли тысячи христиан обрести свободу и вернуться к нормальной жизни. Это не просто военная кампания и не дипломатическая миссия в обычном понимании. Это попытка изменить саму ткань жизни целого региона, бросить вызов устоявшимся за века порядкам. Да, это дерзко. Да, это беспрецедентно. Но разве не для таких дел мы носим офицерские погоны и служим нашему Государю и Отечеству?

— А каковы сроки нашей службы? — поинтересовался один из молодых офицеров.

— Минимум два года, — ответил генерал Чернов. — Но желающие смогут продлить срок. Жалованье будет увеличено вдвое, плюс особые выплаты от союзных держав. Кроме того, служба в Комиссии будет засчитываться с повышающим коэффициентом при выслуге лет, и Государь обещал, что особо отличившиеся не останутся без внимания при награждениях и продвижении по службе.

Офицеры переглянулись. Предложение было заманчивым, но и ответственность колоссальной. Я видел, как каждый мысленно взвешивал все за и против, прикидывал, что его ждёт — слава или бесславная смерть в далёкой африканской земле.

— Подумайте до утра, — закончил генерал Куприн. — Утром ждем ваших решений. Личного состава для нашей миссии недостаточно и надо срочно посылать известие в Петербург с просьбой о подкреплениях. Но начинать придётся тем, кто здесь. Мы будем первопроходцами, и от того, как мы справимся, зависит успех всего предприятия.

Мы вышли на палубу. Ночное Средиземное встретило нас прохладным бризом, напоённым ароматом соли и далёких берегов. Звёзды сияли так ярко, как не сияют нигде, кроме этих южных широт, а Млечный Путь протянулся через всё небо серебристой рекой. Вода тихо плескалась о борт корабля, и в этом мерном ритме чувствовалось что-то вечное, неизменное.

На палубе уже собралась небольшая группа офицеров, все курили и негромко переговаривались. Светлов стоял у борта. Закурив трубку, он молча и и задумчиво смотрел на огни английского флагмана. Капитан Овечкин прохаживался взад-вперед, заложив руки за спину, явно обдумывая услышанное. В воздухе витало напряжение — каждый понимал, что завтра утром придётся принять решение, которое может изменить всю дальнейшую жизнь.

— Красиво здесь, — тихо сказал Василий, стоя рядом со мной у борта. — И страшно подумать, сколько крови пролито в этих водах за всю историю.

— И сколько ещё прольётся, — добавил я, глядя на тёмные силуэты военных кораблей, стоящих на рейде.

Море молчало, храня свои тайны. Только звёзды отражались в его тёмных водах, как отражались они тысячи лет назад, когда по этим же водам шли триремы греков и римлян, и как будут отражаться ещё тысячи лет спустя, когда о нас не останется даже воспоминаний.

Глава 18

Не знаю, как другим офицерам, но нам с Василием не спалось. Он пришёл ко мне и заявил, что не хочет ночевать в одиночестве. Мне тоже было как-то дискомфортно, и мы решили провести ночь вместе в моей каюте.

Почти всю ночь Василий рассказывал мне о своей службе на Кавказе, как он, раненый, очнулся в плену у паши, как они совершили побег. За иллюминатором плескались волны, свеча в медном подсвечнике бросала неверные тени на переборки. Василий говорил тихо, но в его голосе слышалась такая страсть и боль, что я невольно поёживался.

— Знаешь, Сашка, — сказал он, глядя в темноту за иллюминатором, — когда лежишь связанным в турецком плену, начинаешь понимать цену свободы. Каждый вздох, каждое движение — всё это дар, который мы не ценим в обычной жизни.

Я кивнул, наливая ему ещё рюмку коньяка.

— А как вы бежали?

— Долго, — усмехнулся Василий. — И страшно. Но об этом потом. Сейчас скажу главное.

Уже был рассвет, за иллюминатором начало сереть небо и слова произнесенные Василием меня не удивили, я был уверен, что услышу что-то такое или наподобие.

— В Александрии я оставаться не хочу.

— Догадываюсь, — признался я.

— У меня две причины, — продолжил он, потирая усталые глаза. — Первая — это Лиза. Я хочу вернуться поскорее к жене и родить детей. Вторая причина — я сам, вернее, моё отношение к туркам. Никакой разницы между ними и египтянами для меня нет. И тех, и других я, мягко говоря, не люблю. И банально опасаюсь, что нормально общаться с ними не смогу. Знаешь, я боюсь, что в один прекрасный день просто не выдержу и наделаю глупостей.

Утром Дмитрий Васильевич в кают-компанию пришёл раньше всех, и господа офицеры по одному подходили к нему и с глазу на глаз говорили о своём решении. Большинство решило остаться и послужить делу освобождения христиан. Мы с Василием были в числе немногих, кто решил вернуться в Россию.

В полдень новенький русский почтовый пакетбот вышел из Наваринской бухты и на всех парах отправился в Афины, где заберёт почту и пойдёт в Севастополь. Его капитан везёт доклад наших генералов и расчёт потребности в личном составе будущей русской миссии в Александрии.

Эскадра встала на якорь в Наварине и начала готовиться к будущей осаде Александрии. Англичане не сомневаются, что её придётся брать с боем. Мы сошли на берег, и, несмотря на нашу малочисленность, тоже начали готовиться к участию в будущем штурме города. Перспектива этого дела меня лично пугала.

Александрия не является какой-то сверхукреплённой крепостью, но их на её территории две. Первая — это средневековая крепость, построенная султаном Кайтбеем в середине XV столетия на месте древнего Александрийского маяка. При Мухаммаде Али цитадель была значительно модернизирована.

После того как британский флот серьёзно повредил её стены в начале XIX века, Мухаммад Али провёл реконструкцию укреплений и оснастил крепость современным оружием, включая мощные береговые пушки. Если её гарнизон начнёт сопротивляться, то штурм будет непростой задачей.

Вторая — это строящийся дворец в форме крепости, чтобы он служил резиденцией паши в Александрии, подобно Каирской цитадели. Строится он по проекту французских инженеров. Конечно, огневая мощь египетских укреплений не даёт им шансов устоять против восьми европейских линейных кораблей, но крови они попортят прилично.

Союзники, похоже, не считали поход под стены Александрии лёгкой прогулкой и провели две мощных учебных бомбардировки, после которых с пришедших вместе с ними транспортов пополнили использованный боезапас.

Грохот орудий во время этих учений был таков, что казалось, само море содрогается. Я стоял на берегу рядом с капитаном Овечкиным и наблюдал, как столбы воды взмывают к небу там, где падают ядра и бомбы

.— Видите, поручик, — говорил Овечкин, не отрывая подзорной трубы от глаз, — англичане не зря считаются владычицей морей. Посмотрите на их стрельбу! Каждое ядро ложится точно в цель. Вот это выучка!

— А как вы думаете, капитан, египтяне смогут противостоять такому огню? — спросил я.

Овечкин опустил трубу и задумчиво посмотрел на меня.

— Противостоять — нет. Но дорого продать свою жизнь — безусловно. Не стоит недооценивать противника, Александр Георгиевич. Мухаммад Али не зря создал современную армию и флот. Его артиллеристы обучены французами и турками, у них отличные пушки. Они вне всякого сомнения будут сражаться. и полагаю очень ожесточенно. Ведь из по сути дела обманули.

Стоянка в Наварине длилась неделю, и первого декабря, на двадцать второй день после нашего ухода из Херсона, эскадра вышла в море и направилась к берегам Египта.

Кроме красы и гордости британского и французского флотов — восьми линейных кораблей — с нами шли ещё три английских парохода и один французский. На всех пароходах, кроме нашего, находился какой-то гражданский персонал, а один из английских точно был госпитальным.

Перед самым выходом эскадры к нам присоединился русский почтовый пакетбот, пришедший из Афин. Он принёс известие, что турки рвут и мечут, но против держав выступить не решатся, даже несмотря на поддержку Австрии и Пруссии.

Все эти новости нам с Василием сообщил Дмитрий Васильевич. Он старается не выделять нас из общей среды русских офицеров, но все же не дураки и знают, кто его «молодая» жена, как и то, куда поехала в гости несравненная жена генерала Чернова. Он, кстати, при первой же возможности заставил нас с Василием подробно рассказать всю нашу кавказскую эпопею.

Мы сидели в его каюте до глубокой ночи. Генерал слушал внимательно, изредка задавая вопросы. Когда мы закончили, он налил нам по рюмке и сказал — Господа офицеры, вы оба проявили себя героями. Но именно поэтому я согласен с Дмитрием Васильевичем и в свою очередь не могу взять вас в Александрийскую миссию.

Мы переглянулись с Василием. наше решение вернуться в Россию было не окончательным, чувство долга для нас не пустой звук.

— Почему, Сергей Андреевич? — спросил я.

— Потому что вы уже отдали долг сполна, — ответил генерал. — Вы заслужили право вернуться домой, к своим семьям. В Александрии нужны люди, готовые служить годами, а не те, кто мечтает о родных полях и любимых жёнах. Я вижу в ваших глазах эту тоску. Не обижайтесь, но я принципиально не желаю видеть вас в числе своих будущих подчинённых.

Так окончательно решился вопрос о нашей с Василием возможной службе в Александрии. Не знаю, как к этому отнёсся Василий, а я был таким генеральским вердиктом даже обрадован. Я сплю и вижу Сосновку, жену с девочками, наши поля и просторы. И своих коров — вот реально каждую ночь мне снится не только моя семья, но и моё хозяйство. Видимо, я всё-таки больше помещик, чем военный.

В наши ряды влились пять офицеров, пришедших с почтовым пакетботом. До Александрии мы шли долгих две недели. Шторма, шквалистый встречный ветер сделали наш поход не приятной лёгкой прогулкой по Средиземному морю, а суровым морским походом.

Первые дни море было относительно спокойным. Эскадра шла стройным строем, линейные корабли со всеми поднятыми парусами представляли собой величественное зрелище. Но на третий день погода резко переменилась. Небо затянуло свинцовыми тучами, поднялся ветер, волны стали расти.

— Держитесь крепче, господа! — прокричал боцман нашего парохода. — Сейчас нас качнёт как следует!

И действительно, началось. Волны ходили высокие, корабль то взлетал на гребень, то проваливался в пучину. В каютах всё, что не было привязано, летало из угла в угол. Многих офицеров укачало. Я и Василий, к счастью, оказались крепки желудком и даже находили какое-то мрачное удовольствие в этой стихии.

— Напоминает мне переход через перевал в Грузии, — криво усмехался Василий, держась за поручень. — Только тогда нас швыряло по горам, а теперь по волнам.

Шторм бушевал три дня. Эскадра потеряла строй, корабли рассеялись по морю, каждый боролся со стихией самостоятельно. На четвёртый день ветер стих, море успокоилось, и началось мучительное собирание эскадры воедино. К счастью, все корабли уцелели, хотя некоторые получили повреждения.

— Вот и первое боевое крещение, — шутил капитан Овечкин, которого я встретил на палубе. — Правда, врагом была природа, а не египтяне.

Дальше шли под постоянным встречным ветром. Приходилось лавировать, и путь наш значительно удлинился. Команды устали, все мечтали о твёрдой земле под ногами. Ни о какой внезапности появления под стенами второго города Eгипта естественно речи даже не было. И поэтому, когда эскадра подошла к африканским берегам, она открыто легла в дрейф и начала готовиться к предстоящему штурму крепостей.

Я стоял на палубе и смотрел на берег. Александрия предстала перед нами в утреннем свете — белые стены домов, минареты мечетей, и над всем этим возвышались мрачные стены цитадели Кайтбея. Крепость выглядела грозно и неприступно.

Египтяне сразу же показали, что ни о каких переговорах не может быть и речи, и в первый же день обстреляли из своих мощных береговых орудий пошедший на разведку французский корвет. Разыгравшийся бой показал дальнобойность их пушек и продемонстрировал отличную выучку бомбардиров.

Я наблюдал этот бой вместе со всеми нашими офицерами с палубы нашего парохода. Французский корвет шёл под парусами, приближаясь к крепости. Вдруг с крепостных стен блеснули вспышки, и мы увидели, как столбы воды взметнулись рядом с кораблём.

— Началось! — воскликнул кто-то из офицеров.

Корвет попытался ответить огнём, но его пушки не доставали до крепости. Египетские же ядра продолжали падать опасно близко. Одно угодило прямо в корпус корабля. Мы увидели, как с корвета взметнулись щепки и обломки.

— Отходит! — крикнул Василий, указывая на корвет, который начал разворачиваться. Корабль ушёл из-под огня, оставляя за собой след — видимо, получил пробоину ниже ватерлинии. Бой закончился так же внезапно, как начался.

Результат этой стычки посеял некоторое уныние среди нас. Всё-таки была надежда на мирный исход нашей экспедиции, но правитель Египта Мухаммад Али, похоже, поднимать руки вверх не собирался и без раздумий отверг предъявленный ультиматум.

— Ну что ж, — сказал капитан Овечкин, опуская подзорную трубу, — значит, будем брать их силой. Египтяне выбрали путь сопротивления, и это их выбор.

По просьбе наших генералов бомбардировка крепостей Александрии началась на следующий день после нашего православного Рождества и длилась почти непрерывно неделю.

Картина, развернувшаяся перед нашими глазами, была поистине апокалиптической. Восемь линейных кораблей встали полукругом на расстоянии пушечного выстрела от берега и начали методичный обстрел. Грохот был такой, что казалось, небо раскалывается на части. Облака порохового дыма окутали эскадру, сквозь них прорывались вспышки выстрелов. Ядра со свистом летели к крепости, поднимая фонтаны песка и пыли при попадании в стены.

Египтяне отвечали яростно. Их береговые пушки били точно и хлёстко. Я видел, как одно ядро пробило борт английского линкора, другое снесло мачту на французском корабле. Крепость была окутана дымом от собственных орудий, но огонь не прекращался.

— Смотрите! — крикнул Василий, указывая на цитадель. — Они не сдаются!

День за днём продолжалась эта адская симфония. Утром корабли вставали на позиции и начинали обстрел. К вечеру, когда стволы пушек раскалялись докрасна, давали передышку. Ночью крепость и эскадра замирали, залечивая раны.

Все эти дни капитан Овечкин комментировал для меня развернувшийся на наших глазах артиллерийский бой египетских крепостей и союзного флота. Оказалось, что он артиллерист и отлично разбирается в тонкостях происходящего.

— Видите, Александр Георгиевич, — говорил он, наблюдая в трубу, — главная опасность для нас — это возможность вступления в сражение египетского флота, который наверняка стоит где-то неподалёку. Если вдруг на линкорах начнут кончаться боеприпасы, то вступление в бой египетского флота окажется смертью для союзной эскадры. Но, судя по всему, пока до этого далеко — транспорты не производят впечатления пустых.

— А у египтян есть шансы? — спросил я.

— Только если нашим кораблям не чем будет стрелять. При любых других раскладах для них — смерть, — ответил Овечкин. — Да и то, сомнительно. Недаром Англия носит титул владычицы морей. Их флот был грозной силой ещё несколько лет назад во времена последней войны с Турцией, особенно когда весь флот османов перешёл на сторону Мухаммада Али. Но европейские державы заставили правителя Египта принять их ультиматум и вернуть флот османскому султану, а свой собственный резко сократить. И у египетского флота теперь только гипотетический шанс на победу при столкновении с нашей эскадрой, и только если линейным кораблям будет нечем стрелять.

На пятый день появились первые серьёзные результаты непрерывной бомбардировки. Одно за одним стали замолкать мощные дальнобойные пушки цитадели Кайтбея, и стало понятно, что подавление её артиллерии — вопрос нескольких дней.

Я наблюдал, как участок за участком крепостной стены превращается в руины. Там, где ещё вчера грозно торчали жерла пушек, теперь зияли пробоины. Дым над цитаделью стал реже — орудий оставалось всё меньше.

— Они держатся молодцами, — признал Овечкин, — но это конец. Ещё день-два, и им придётся сдаться или погибнуть под обломками своей цитадели.

Вечером первого января над цитаделью Кайтбея был поднят белый флаг. От набережной Александрии тоже под белым флагом отвалил катер и на вёслах пошёл к английскому флагману. Капитан Овечкин опустил подзорную трубу и повернулся ко мне.

— Финита ля комедия, Александр Георгиевич. Я, честно говоря, полагал, что египтяне продержатся немного дольше. Хотя у них изначально не было никаких шансов. Но сопротивлялись они достойно.

Два повреждённых линейных корабля и один потопленный корвет — таковы были потери союзной эскадры. Госпитальное судно приняло на борт несколько десятков раненых моряков. И сразу же после прекращения огня на союзных кораблях начали предавать морской пучине погибших моряков. Наши офицеры, наблюдавшие за этим ритуалом, насчитали не меньше двадцати погибших среди союзников.

Я стоял на палубе парохода, сняв фуражку и молча смотрел, как тела, завёрнутые в парусину, один за другим уходили в тёмную воду. Это были храбрые люди, отдавшие жизни за дело, в котором, возможно, даже не до конца разбирались. Но они исполнили свой долг до конца. Василий стоял рядом со мной, тоже с непокрытой головой.

— Война, — тихо произнёс он. — Даже такая, относительно лёгкая победа стоит человеческих жизней. И пожирает людей. Ненавижу войну и надеюсь что больше не придется даже со стороны наблюдать как умирают люди, большинство которых даже не понимает почему и зачем это происходит.

Я кивнул. Да, мы одержали победу. Да, Александрия теперь станет свободным городом, где христиане обретут защиту и помощь. Но какой ценой? Сколько ещё крови прольётся на этой африканской земле, прежде чем мир установится?

Наступил вечер. Море успокоилось, дым рассеялся. Над Александрией, над её разрушенными стенами и израненными крепостями, зажглись первые звёзды. Война закончилась. Началось нечто новое — непонятное, сложное, требующее не пушек и ядер, а мудрости и терпения.

Я смотрел на огни города и думал о том, что скоро, очень скоро, мы отправимся домой. В Россию. В Сосновку. К жене и дочерям. К моим коровам и полям. И эта мысль грела душу больше, чем африканское солнце.

Глава 19

Второго января с половины кораблей союзной эскадры началась высадка десанта для захвата Александрии. По сути, это было началом оккупации второго по величине города Египта. Весь город сразу захватывать не стали — он был слишком большим и густонаселённым. Главной целью союзников был остров Фарос, соединённый с материковой частью города широкой дамбой, насыпанной ещё воинами Александра Македонского более двух тысяч лет назад.

На острове, почти в его центре, возвышался недостроенный дворец Мухаммеда Али — Александрийская цитадель. Массивные стены из светлого камня уже поднялись почти на половину проектной высоты, башни по углам торчали, как обломки зубов, а строительные леса опутывали сооружение густой паутиной. Цитадель достроят, и сделают это те же люди, которые начали возводить её для нынешнего египетского паши: французские инженеры. Они здраво оценили ситуацию и решили переждать военную грозу, резонно рассудив, что вряд ли кто-то предъявит им претензии — все они поступили на службу к правителю Египта с разрешения своего правительства.

Французы, ко всему прочему, ещё и убедили не разбегаться местных рабочих — египтян, нубийцев, греков. Союзники почти не обстреливали строящуюся цитадель: пару раз для порядка пальнули в её сторону — и всё. Самое пикантное заключалось в том, что это сделал один из французских линейных кораблей.

Строители не понесли потерь, и с высадившимися отрядами оккупантов — а это опять были французы — вели себя вежливо и беспрекословно подчинялись. Чтобы на острове не воцарилась анархия, генерал Чернов, который сразу же начал руководить всем и всеми, приказал инженерам немедленно возобновить работы по строительству цитадели.

— Господа, — обратился генерал к собравшимся французским инженерам, — работы возобновляются с завтрашнего утра. Считайте, что у вас новый заказчик. Все расчёты будут произведены в полном объёме.

Старший из инженеров, седовласый месье Дюбуа, почтительно поклонился:

— Будет исполнено, mon général. Большая часть цитадели уже построена, бомбардировка не нанесла ей существенного ущерба.

И генерал уже к вечеру объявил, что цитадель станет его резиденцией. Рядом с ней располагался один из портов Александрии — порт Эвност, небольшая, но хорошо защищённая гавань. В неё сразу перешёл русский почтовый пакетбот — быстроходное судно, оснащённое несколькими пушками.

На пакетботе и в цитадели разместился русский экспедиционный отряд. Мы с Василием и Дмитрием Васильевичем, вместе с нашими людьми, расположились на пакетботе. Тесно, но относительно безопасно — вокруг вода, а на палубе установлены орудия. Остальные разместились вместе с генералом Черновым в цитадели, где уже были готовы несколько просторных залов с каменными сводами.

К вечеру десанты союзников заняли весь остров Фарос. Французский отряд занял позицию у начала насыпной дамбы, выставив пикеты и полевые орудия. На развалинах почти полностью разрушенной непрерывной бомбардировкой древней крепости Кайтбей, некогда грозного бастиона мамлюков, высадились англичане, методично расставляя свои палатки правильными рядами и окапываясь по всем правилам военной науки.

Завтра с утра английские отряды высадятся и займут позиции восточнее Александрии, у исторических ворот Ипподрома, и западнее, у так называемых ворот Луны — древних городских ворот, сохранившихся ещё со времён Птолемеев.

Ночью мне было очень тревожно. Сон не шёл, мысли метались, словно птицы в клетке. В Египте творится множество ужасных вещей с точки зрения европейца, но как ни крути, то, что сейчас происходит, — это чистейшей воды вероломство и грязная игра. Мы пришли сюда с оружием, бомбардировали город, и теперь занимаем его, прикрываясь высокими идеями и благими намерениями.

И самое интересное — во всём этом активно участвуют французы. Они сейчас почти воины света, борются с ужасными варварами, которые продолжают жить в цивилизованном девятнадцатом веке работорговлей и рабством. Другие, не менее цивилизованные люди лишь недавно соизволили отменить в своих владениях рабство, причём рабовладельцам выплатили компенсацию за потерю «собственности». А мы, русские дворяне, в большинстве своём имеем крепостных. И это ненамного лучше рабства — те же цепи, только прикрытые законом и традицией.

Египтяне, к большому удивлению большинства наших офицеров, оказали достаточно упорное сопротивление при многодневной бомбардировке их цитадели. Наши генералы не стали скрывать потери, понесённые союзниками, и мы знали точные цифры: от ответного огня у нас погибло ровно тридцать человек — двадцать французов и десять англичан. Раненых было значительно больше, почти пятьдесят человек.

Капитан Овечкин, участник последней турецкой кампании, сказал мне вечером у борта:

— Не ожидал таких больших потерь с нашей стороны, поручик. Египтяне оказались крепким орешком. Артиллеристы у них хорошо обучены — бьют точно и быстро перезаряжаются.

Потери египтян были значительно больше — наверняка свыше тысячи убитых и раненых. Древняя цитадель Кайтбей, возведённая на фундаменте легендарного Фаросского маяка, в буквальном смысле была артиллерийским огнём союзников почти разобрана на кирпичи. Массивные стены, простоявшие века, рухнули под градом ядер. Как серьёзное оборонительное сооружение крепость перестала существовать — остались лишь груды обломков и покореженные пушки.

Уже затемно египетские военачальники запросили пардона. При свете факелов, разгонявших южную ночь, во французском передовом лагере начались переговоры. Языки пламени плясали на ветру, отбрасывая причудливые тени на лица участников. Французские офицеры в парадных мундирах принимали египетских эмиссаров с подчёркнутой вежливостью.

Но уже к утру стало ясно, что переговоры — это одно, а реальные бои сторон, развернувшиеся уже под покровом ночи, — совершенно другое.

У нас все офицеры и нижние чины — народ обстрелянный и опытный, привыкший доверять в боевой обстановке только себе и своим товарищам. Поэтому благодушным заверениям французских офицеров, привезших нам известия о начавшихся переговорах, никто не поверил. Генерал Чернов перед убытием на переговоры собрал старших офицеров:

— Господа, не расслабляться! Египтянин хитёр и коварен. Усилить бдительность. На пакетботе вахту нести тройками: офицер и двое нижних чинов. Порох держать сухим, оружие под рукой.

В четыре часа ночи на вахту заступил я, Ефим и Ефрем. Ночь стояла душная, южная, звёздная. Море тихо плескалось о борт пакетбота. На небе висела огромная луна, то скрываясь за облаками, то вновь выплывая и заливая всё вокруг мертвенным серебристым светом.

Минут через пятнадцать после начала вахты я вдруг почувствовал, что кто-то тихо и осторожно трогает меня за плечо. Прикосновение было настолько лёгким, что я сначала подумал, будто мне показалось.

Резко обернувшись, я увидел Ефима. Его лицо было напряжённым, глаза блестели в лунном свете. Он быстро приложил палец к губам и жестом показал, что мне надо идти за ним. Сердце моё забилось сильнее — опытный солдат никогда не станет тревожить офицера без серьёзной причины.

Осторожно прокравшись на корму нашего пакетбота, стараясь не производить ни малейшего шума, я присел вместе с ним в тени шлюпки, закреплённой на палубе, и вопросительно посмотрел на своего караульного.

Ефим протянул мне подзорную трубу и жестом показал, куда смотреть. Я несколько минут ломал глаза, пытаясь разглядеть хоть что-то в кромешной темноте, стоявшей над морем. Облака затянули небо плотной пеленой, и видимость была никудышной. Когда я уже хотел опустить трубу, внезапный порыв свежего морского ветра в одно мгновение разнёс облачность над морем. На небе вновь засияли звёзды, а прямо передо мной возник огромный диск луны, яркий и холодный.

Ефим нетерпеливо ткнул пальцем в нужном направлении. Через несколько мгновений я чётко разглядел головы людей — их было много, они осторожно, но достаточно быстро плыли в нашем направлении. В зубах у некоторых были хорошо видны ножи, блеснувшие в лунном свете.

У нас была заранее отработанная система: как жестами изобразить боевую тревогу, не производя шума. Ефим моментально понял мою беззвучную команду и скользнул в темноту разбудить товарищей.

Через несколько минут ко мне приползли Василий и один из офицеров пакетбота, лейтенант Забелин. Брат наклонился к моему уху и тихо прошептал:

— Все на боевых постах, ждут твоей команды.

Я уже без всякой трубы видел, что по воде к нам приближается не меньше двух десятков пловцов, вооружённых, как минимум, кинжалами и длинными кривыми ножами — характерными египетскими хопешами, — которые каждый из них держал в зубах. Они плыли бесшумно, опытно, явно не в первый раз совершая подобную атаку.

Сигнал к организованному началу боя должен был дать вахтенный начальник, которым в данный момент был я. Когда это делать, мне было понятно, и что делать — тоже.

Я достал из кобуры револьвер, тихо взвёл курок и положил его под руку. Металл был холодным и успокаивающе тяжёлым. Затем я как можно тише вытащил из ножен шашку — в нашем отряде все уже перешли на этот вид личного холодного оружия — и положил её рядом так, чтобы её можно было быстро и удобно схватить.

Небесные светила были на нашей стороне. Я отлично видел приближающихся пловцов, освещённых луной, а вот они наверняка ничего и никого не видели на тёмной палубе пакетбота, где мы притаились в глубокой тени.

И это стало совершенно ясно, когда они начали подниматься к нам на борт. Их движения были неуверенными, осторожными — они явно ожидали сопротивления, но не знали, где именно его встретят.

Самые ловкие и проворные уже были на нашей палубе. Их было шестеро, все мокрые, с ножами наготове. Они явно растерялись и не знали, что делать дальше. Палуба казалась пустой, ни звука, ни движения. Я спокойно прицелился в ближайшего — молодого египтянина с повязкой на голове, который растерянно крутил головой, — и громко скомандовал:

— Огонь!

На нашей палубе в этот момент находилось шесть вражеских пловцов, которые уже успели подняться из воды, и ещё несколько десятков подплывали к борту.

Наш залп получился дружным, метким и результативным. Грохот выстрелов разорвал ночную тишину, вспышки осветили палубу ярким оранжевым светом. Шестёрку противника словно ветром сдуло за борт. Но на воде были хорошо видны другие пловцы, стремительно приближавшиеся к нашему пакетботу. Они уже не скрывались и плыли быстро, понимая, что внезапность потеряна.

Очень быстро стало понятно, что абордажного боя не избежать. Через пару минут я, разрядив пистолеты в плывущих и уже поднимающихся на борт противников, взялся за шашку. Холодная сталь привычно и удобно легла в руку.

Очень быстро у меня оказалось уже двое противников, а затем и трое. Они яростно наступали, крича «Аллах акбар!» и размахивая своими изогнутыми клинками. Я сразу понял, что превосхожу их в умении вести бой холодным оружием — уроки сербов последующая практика не прошли даром. Но численное превосходство сводило на нет мои умения. Приходилось постоянно вертеться, отбивать удары со всех сторон, отступать, чтобы не дать себя окружить.

Первую результативную атаку провёл молодой египтянин, который последним вступил в бой со мной. Я сразу понял, что из троицы, сражающейся со мной, он — самый умелый и подготовленный боец. Он прекрасно владел саблей — его движения были точными, экономными, профессиональными. Несколько раз он пытался обезоружить меня, проводя сложные финты. И оба раза я вспоминал Милоша и его уроки. Серб, кстати, сражался рядом со мной, тоже с тремя противниками, и ругался по-сербски, что было хорошим знаком — значит, держится.

Численное превосходство в конце концов сыграло свою роль, но отрицательную для наших врагов. У них оказалось достаточно много хороших фехтовальщиков, и всё быстро закончилось бы для нас печально, если бы не одно обстоятельство.

Сражаться в тесноте они умели намного хуже нас с Милошем. Мы специально готовились к скученным боям в тесных пространствах — штурмам редутов и схваткам в узких траншеях. Я с трудом, но сумел отразить ещё одну попытку оставить меня безоружным. В этот момент один из нападавших сумел прорваться сбоку, и я получил скользящий удар по правому плечу. Боль обожгла огнём, но адреналин заглушил её.

Серб в момент моего ранения провёл какую-то хитрейшую результативную атаку и сильнейшим ударом почти отрубил одному из своих противников правую кисть. Египтянин взвыл от боли, его сабля со звоном упала на палубу, а из культи хлынула чёрная в лунном свете кровь.

Мой главный противник всё это видел и на секунду потерял контроль над нашим поединком. И мне этого хватило. Я перехватил шашку в левую руку — правая уже плохо слушалась — и просто резко, коряво пырнул его клинком, куда попало.

Этот «пырок» угодил ему в грудь. Египтянин захрипел, из горла вырвался булькающий звук, и он начал падать назад, роняя саблю.

Потеря сразу двух бойцов переломила ход боя на нашем локальном участке. Милош тут же заколол ещё одного своего противника — удар был молниеносным и точным, прямо в сердце. Другой египтянин, бросив саблю, стремительно прыгнул за борт.

За ним тут же попыталась последовать и моя парочка оставшихся противников. Но удачливым оказался только один — он ловко перемахнул через фальшборт и камнем ушёл в воду. Второго мы с Милошем зарубили одновременно, с двух шашек, когда он уже замахнулся для прыжка.

В этот момент кто-то из экипажа пакетбота сумел распалить аварийный масляный прожектор, который ярко осветил идущий на палубе бой. Резкий яркий свет залил всё вокруг, и ситуация стала предельно ясна всем участникам схватки. И самое главное — все увидели, что мы с Милошем всё ещё стоим на ногах и озираемся по сторонам, решая, где и кого атаковать дальше. Наши мундиры были в крови, лица искажены яростью боя, в руках окровавленные шашки.

Эта внезапно возникшая картина боя оказала деморализующее воздействие на наших противников. Они явно были не новички в военном деле и сразу поняли, что всё — бой проигран. Охрана поднята по тревоге, засада не удалась, потери велики.

Мы с Милошем, не сговариваясь, бросились в атаку на ближайших к нам противников. Моя шашка лишь трижды просвистела в воздухе — египтяне уже прыгали за борт. Сербу повезло чуть больше, и, кажется, он успел задеть кого-то из прыгающих — раздался короткий вскрик.

Бой на палубе закончился. Я тяжело дыша огляделся по сторонам и прислушался к звукам, доносившимся с берега. Адреналин постепенно отступал, и я вдруг почувствовал, как сильно болит плечо.

Со стороны недостроенной цитадели доносились редкие выстрелы и крики, полные боли и злобы. Два пушечных выстрела прогремели с той стороны, где в начале дамбы должен был стоять французский караул. Затем оттуда начали доноситься ружейные выстрелы — залповые и одиночные. Видимо, там тоже шёл бой.

Ко мне, прихрамывая на левую ногу, подошёл Василий. Его мундир был разорван на боку, и я с ужасом увидел тёмное пятно крови.

— Сашка, брат, ты жив, — с облегчением сказал он. — Я уж грешным делом подумал, что тот молодой египтянин тебя сейчас заколет. А я вот…

Он застонал, пошатнулся и начал падать навзничь. Подбежавший Милош подхватил его и осторожно уложил на палубу.

Тут же откуда-то выскочил плачущий денщик Василия, и бросился перед барином на колени.

— Ваше высокородие! — громко завопил он, но всхлипывания не помешали ему действовать быстро и умело.

Опытный денщик мгновенно распорол на Василии мундир и обнажил сабельную рану на левом боку. Кровотечение было довольно сильным — из длинного неглубокого пореза сочилась алая кровь. Но верный слуга брата был опытным и умелым воином. На боку у него висела кожаная сумка, из которой он быстро достал металлическую фляжку и чистые, аккуратно нарезанные широкими полосами белые холщовые полотна.

Денщик делал всё быстро, короткими расчётливыми движениями. Обильно смочив холщовые бинты содержимым фляжки — оттуда шёл резкий запах спирта и каких-то трав, — он наложил их на рану и крепко прижал.

— Надо перенести Василия Георгиевича в каюту, — всхлипывая, сказал он мне. — Я там как следует его перевяжу и дам настойки, чтобы он заснул и не мучился.

Денщик показал мне ещё одну фляжку на дне своей сумки — в ней, судя по запаху, была опиумная настойка с еще чем-то.

Через несколько минут Василия запеленали, как маленького ребёнка, туго обмотав грудь и живот бинтами, и влили ему в рот две больших ложки достаточно противно пахнущей жидкости из второй фляжки. Он поморщился, закашлялся, но проглотил. Заснул брат практически мгновенно — опиум действовал быстро и надёжно.

— Пойдём, брат, на палубу, умоешься, — подошёл к денщику Ефрем, держа большой кувшин с водой.

Денщик вышел, и я услышал, как Ефрем спрашивает его:

— Где ты этому делу научился? Ловко как у тебя получилось, словно лекарь настоящий.

— Это мне Фатима показала, — ответил денщик, и в голосе его слышалась гордость. — И дала целый мешок своих трав. Обещала ещё дать, если удастся к ним съездить.

— За таким делом обязательно съездишь, — сказал я, выходя из каюты. — Ты брата спас, солдат. Спасибо тебе.

Приняв свои две ложки той же настойки от денщика — плечо болело нестерпимо, — я отправился спать вместе с Василием.

Около полудня я проснулся. К моему удивлению, чувствовал себя совершенно здоровым — только плечо ныло, но терпимо. С некоторым недоумением посмотрел на свою забинтованную руку.

Вспомнив, что произошло ночью, я быстро встал, с помощью верного Андрея, дремавшего рядом на стуле, оделся и вышел встречать Дмитрия Васильевича, который на шлюпке подходил к пакетботу.

Звуки боя стихли, и пришло время подводить итоги.

Генералу уже всё доложили, и он, поднявшись на борт, лишь спросил меня, глядя на мою перевязанную руку:

— Как Василий Георгиевич?

— Думаю, всё будет хорошо, — ответил я. — Рана неглубокая. Ребра вроде целы. Клинок просто скользнул по ним. Кровь остановили и перевязали, сейчас он спит.

— А вы как? — Дмитрий Васильевич кивнул на мою забинтованную руку.

— Нормально. Неприятно, конечно, но, думаю, ничего страшного. Плечо работает.

Генерал тяжело вздохнул и присел на ящик со снаряжением:

— Вот вам и подтверждение поговорки: человек предполагает, а Бог располагает. Теперь вы в любом случае поедете в Россию, как только представится возможность вас отправить. Ранение есть ранение, поручик. Вам положен отпуск для лечения.

— Мне бы всё-таки хотелось сначала узнать о судьбе штабс-капитана Судакова, — возразил я. — Мы же за ним сюда приехали.

— Узнаете, — успокоил меня генерал. — Четвёртый граф рвёт и мечет. Эти ночные нападения были самым глупым поступком, который мог совершить Мухаммад Али. Он подписал себе приговор.

Египетский паша совершенно не ожидал нападения союзной эскадры и не опасался его. Он был уверен в своей силе, в неприступности Александрии, в лояльности европейских держав. Меры предосторожности, предпринятые державами, как ни удивительно, сработали на отлично.

В итоге александрийская кампания для Мухаммеда Али оказалась очень короткой и катастрофической. Недельная бомбардировка и сегодняшний штурм острова Фарос поставили египетского пашу перед пропастью. Он понял, что сопротивляться нечем и некому. Армия деморализована, серьёзный флот давно уничтожен, союзников нет. И он решил договориться, пока это ещё возможно.

На переговоры, начавшиеся в полночь в недостроенной Александрийской цитадели, прибыли сын и наследник Мухаммеда Али — Ибрагим-паша, грозный военачальник, покоритель Аравии, и герой, он же виновник случившейся заварушки, — Сулейман-бей, полковник Жозеф Сельва, которого также знали как Жозефа Севе.

Кому пришла в голову «супергениальная» идея напасть на русских и французов во время переговоров, осталось тайной. Возможно, это была личная инициатива кого-то из младших командиров, жаждавших славы и мести. Возможно, приказ отдал сам Мухаммед Али в порыве отчаяния. Так или иначе, этот шаг стал роковым.

Генерал Чернов был в таком бешенстве, и его целиком и полностью поддержал четвёртый граф Абердин, что казалось — ещё мгновение, и бренная земная жизнь египетских переговорщиков закончится прямо здесь, в этом зале с недостроенными сводами.

— Вероломство! — гремел генерал Чернов, хромая по залу. — Мы ведём переговоры, а они нападают на спящих! Это не война — это разбой!

Ибрагим-паша и Сулейман-бей сидели бледные, понимая всю серьёзность положения. Англичане откровенно держали руки на эфесах сабель.

Но Дмитрию Васильевичу каким-то чудом удалось успокоить разъярённого русского генерала и английского министра. Он долго говорил с ними по-английски, иногда переходя на французский. Постепенно страсти улеглись.

А потом Дмитрий Васильевич продиктовал свои условия капитуляции, которые египетские переговорщики безропотно приняли. Выбора у них не было.

Нападение на нас, вообще-то, было не такой уж и глупостью, как это казалось с первого взгляда. Мы обнаружили пловцов противника очень своевременно. Если бы бой начался на несколько минут позже, то ещё неизвестно, как бы всё обернулось. Они могли захватить пакетбот, перерезать спящих, поднять панику.

Только внезапная пальба со стороны моря помешала нападавшим застать врасплох недостроенную цитадель. И всё решили секунды и метры, которых не хватило египтянам. Мы их опередили буквально на волосок.

Так что я, новоиспечённый русский поручик, оказался, по словам генерала, настоящим красавцем, спасшим всю избушку, которую враги уже почти подожгли.

Надо сказать, что наибольшие потери в ту ночь понесли именно русские: двадцать человек убитыми — восемь офицеров и двенадцать нижних чинов. Цифры были ужасающими для такого короткого боя. Из офицеров только двое не получили ранений: капитан Овечкин и Милош. Светлову прострелили грудь, и неизвестно, выживет ли он. Драгутин получил такое же ранение, как и я, — скользящий удар по плечу.

Были ранены даже генералы: у Чернова пуля прошла навылет через левое бедро, а Куприн получил удар чем-то тяжёлым по всему огранизму сзади и передвигался медленно и осторожно, придерживаясь за затылок.

Ибрагим-паша и Сулейман-бей не только подписали продиктованный генералом Куприным текст капитуляции египетского паши, но и были арестованы до выполнения её условий. Их поместили под охрану в одном из помещений цитадели.

Условия были суровыми. Александрия отходила от Египта не на время выполнения условий капитуляции, а навсегда, в совместное владение Великобритании и России. Александрийский патриархат переходил под покровительство российского Государя. Точные границы и размеры отходящего от Египта Александрийского генерал-губернаторства будут определены позднее, после выполнения всех условий.

Специальные уполномоченные генерал-губернатора будут объезжать все владения Мухаммада Али, и если будут обнаружены насильно удерживаемые христиане или следы работорговли, виновные будут расстреливаться тут же без суда и следствия.

На территории генерал-губернаторства будут действовать свои законы. Позднее, в рабочем порядке, их разработает специальная англо-российская комиссия.

После выполнения условий капитуляции будет разработано и подписано трёхстороннее экономическое соглашение. Естественно, англо-египетско-российское.

Первым генерал-губернатором будет назначен генерал Чернов. И у него будет просто уникальный статус: его добровольное согласие будет обязательным условием для замены на этом посту. Фактически это пожизненное назначение, если он сам не захочет уйти.

Но больше всего меня поразило полное отстранение от дележа шкуры убитого медведя потомков гордых галлов. Французы остались ни с чем. Как Дмитрию Васильевичу удалось это сделать, он мне подробно не рассказал, только намекнул, бросив как бы невзначай фразу:

— Дураков и провокаторов нужно наказывать, Александр Георгиевич. Французы слишком много себе позволили в этой истории.

Судьба штабс-капитана Судакова обсуждалась отдельно. Адъютант Сулейман-бея оказался очень сообразительным человеком и сразу же, чуть ли не с порога, выложил список всех русских офицеров и солдат, оказавшихся в Египте. Всё оказалось очень просто.

Сулейман-бей, будучи наполеоновским офицером Жозефом Севе, был очень впечатлён русской армией, особенно её гвардейскими частями. Битва под Лейпцигом и взятие Парижа произвели на него неизгладимое впечатление.

Став организатором новой египетской армии, он решил привлечь к этому делу русских офицеров и нижних чинов, чтобы обучать египтян по русскому образцу. Поскольку добровольцев найти не удалось — мало кто из русских захотел бы служить мусульманскому правителю, — он придумал оригинальный способ решения этой проблемы. Проще говоря, он организовал похищения.

Но он всё же решил проявить гуманизм. После пятнадцати лет службы у него русским была обещана свобода и хорошее денежное вознаграждение. Но не все соблазнились этой морковкой, и примерно треть похищенных за отказ служить сидела в египетских тюрьмах. Среди них был и штабс-капитан Судаков, который категорически отказался обучать «неверных» и предпочёл заточение.

— Завтра утром, — сказал мне Дмитрий Васильевич, — вы с Василием Георгиевичем отправитесь в Каир. Найдете Судакова и всех остальных наших соотечественников. Это теперь первоочередная задача. Генерал Чернов предоставит вам конвой и все необходимые документы.

Так закончилась Александрийская операция. Город был взят, условия продиктованы, пленные захвачены. Мы победили, но эта победа оставляла странный привкус во рту. Слишком много крови, слишком много вопросов, на которые не было ответов.

Впереди нас ждали Каир, где я надеясь найти живым штабс-капитана Судакова. И наверное там будут новые приключения в этой загадочной, жестокой и прекрасной стране. Хотя всё это мне уже прилично надоело.

Глава 20

Третье января продолжило приносить потрясающие новости и известия. Мухаммад Али, похоже, совершенно утратил чувство реальности и сделал нам огромный подарок. Хотя возможно, это было дело рук его генерала Сулеймана-бея.

Но на самом деле было непринципиально, кто это сделал. Несколько частей египетской армии нового строя — так мы, русские офицеры, оказавшиеся в Александрии, стали называть части египетской армии, в своё время были сформированы этим франко-египетским военным деятелем.

Они на практике оказались намного боевитее и эффективнее старой египетской армии, на наш взгляд, только за счёт одного. Сулейман привлёк для обучения и командования личным составом иностранцев, которые сами были хорошими воинами и понимали значение воинской дисциплины и внутреннего корпоративного духа армии.

Он молодец — добился безусловного внедрения в жизнь своей новой армии одного из главных армейских принципов: приказ начальника — закон для подчинённого. И сумел создать офицерский корпус, верный египетскому паше и себе лично.

И вот ирония судьбы для него и Мухаммада Али оказалась в том, что части этой новой египетской армии, которая в принципе могла бы оказать серьёзное сопротивление союзникам, начавшим оккупацию Александрии, за неделю бомбардировки были стянуты ко второму городу Египта с расчётом всё-таки попытаться нанести поражение оккупантам.

И когда Ибрагим-паша и Сулейман-бей приехали на переговоры, они, наверное, держали в уме возможность атаки этими частями союзников, когда те начнут дальнейшее продвижение в глубь города. И поэтому, возможно, и подписали условия капитуляции — вернее, помахали не глядя и безропотно пошли садиться под замок.

Расчёт их был прост: приказы командирам частей были отданы заранее, в их верности паше и лично Сулейману-бею сомнений не было, то, что у союзников личного состава для сухопутных действий кот наплакал, они увидели отлично. Так что шансы, по их мнению, были железнейшие.

Но они не учли один маленький фактор — личность русского генерала, который на непродолжительное время стал фактическим руководителем всей операции союзников, Дмитрия Васильевича Куприна.

Дмитрий Васильевич был профессиональным военным историком и разведчиком, действующим всесторонним профессионалом военного дела. Я уже успел убедиться в его невероятной проницательности и способности просчитывать события на несколько шагов вперёд. Когда другие видели лишь поверхность происходящего, он умел заглянуть в самую суть, раскрыть скрытые мотивы и предугадать действия противника.

Пока англичане и французы пуляли свои бомбочки, самодовольно любуясь разрушениями и считая дело уже сделанным, он организовал несколько разведрейдов казаков-пластунов, оказавшихся в нашей миссии, для изучения окрестностей Александрии.

Эти ребята были настоящими профессионалами своего дела. Бородатые, жилистые, с глазами, привыкшими видеть в темноте, они умели двигаться бесшумно, как тени, и выведывать всё, что нужно. Они не только выявили появление и сосредоточение этих частей новой египетской армии, но и установили контакты с их командованием, проникли в египетские лагеря, разговаривали с солдатами, подслушивали офицеров, составляли карты позиций.

И вот к своему огромному изумлению Дмитрий Васильевич узнаёт, что там есть части, где костяком, на котором всё держится, являются наши служивые, попавшие в плен на Кавказе и проданные в рабство.

— Представляете, Александр Георгиевич, — говорил мне генерал Куприн, когда мы сидели в его кабинете в цитадели, — там целые роты, где командирами наши офицеры! Они обучают египтян русскому строю, русской тактике. Их насильно заставили служить, но они остались русскими офицерами в душе.

Дальше всё остальное было делом техники. Пара бесед по душам — и у него на столе лежали рапорты наших офицеров о подлой «морковке» Сулеймана-бея и согласии почти всех командиров, выходцев из Российской империи, искупить вину своей службы басурманам. К тем кто даже теоретически мог отказаться это сделать даже и не подходили, но их было не больше десятка.

Эти рапорты были написаны дрожащими от волнения руками, чернила местами расплывались — то ли от влажности египетского воздуха, то ли от слёз авторов. Офицеры подробно описывали свой плен, издевательства, выбор между смертью и службой, свой стыд и надежду на искупление. Читать эти строки было тяжело.

И когда Ибрагим-паша и Сулейман-бей подписывали капитуляцию, треть частей, сосредоточенных ими в окрестностях Александрии, фактически перешли уже на сторону не союзников, а конкретно русских.

Это оказалось неприятным сюрпризом не только для египтян, но и для англичан с французами. Лица английских офицеров вытянулись, когда они увидели, что целые батальоны египетской армии строятся под русскими знамёнами. Французы же были просто в шоке.

Совершенно неожиданно у генерала Чернова в его непосредственном подчинении оказалось не горстка русских офицеров и нижних чинов, а несколько тысяч человек — хорошо обученных и дисциплинированных воинов, которые уже к вечеру третьего января полностью взяли под свой контроль всю Александрию и её окрестности.

И это были не все сюрпризы от генерала Куприна. Скандал, связанный с судьбой русских офицеров, сильнее ударил по Франции, причём настолько сильно, что французы не только не приняли участие в дележе александрийской добычи, но и промолчали при решении судьбы города, отдав это на откуп Англии и России. Это было на самом деле предательство своего союзника, но Франция как известно всегда на стороне сильного.

Дмитрий Васильевич отлично понимал, что долго держать англичан в узде, используя часть этого скандала, оставшуюся в тени, не получится.

— Пройдёт время, — говорил он мне за чашкой кофе в своём кабинете, где мы часто беседовали по вечерам, — эти господа проморгаются, случится масса других событий, и эти неприглядные дела станут всего лишь историей, небольшим тёмным пятнышком на блистательном английском мундире. И британцы опять начнут гадить. Такова их природа — они не могут не интриговать, не могут не стремиться к господству.

Он отпил кофе, задумчиво посмотрел в окно на залитую лунным светом Александрию и продолжил:

— Поэтому нужно действовать быстро. Использовать момент, пока они напуганы и готовы на уступки. Пока скандал свеж и может разгореться с новой силой, если мы захотим.

Время, проведённое в море, он использовал с большой пользой и вник во все ближневосточные проблемы.

Для этого он использовал огромную библиотеку парохода, которую англичане существенно пополнили тематической литературой, и ознакомился с содержимым трёх больших портфелей генерала Чернова, которые были доставлены ему из Петербурга. Я видел, как он сидел ночами при свечах, изучая карты, документы, донесения агентов, книги по истории и экономике региона.

И генерал Куприн придумал, что надо предложить англичанам, чтобы они хотя бы стали не искренними долгосрочными союзниками России, а прекратили бы гадить.

Идея строительства современного Суэцкого канала будоражила европейское общество ещё со времён похода генерала Бонапарта в Египет. И французы, несмотря на поражение, продолжали свою ползучую экспансию в эту страну. Они посылали инженеров, учёных, дипломатов. Они изучали местность, составляли проекты, налаживали связи.

Дмитрий Васильевич решил воспользоваться ситуацией и предложил английскому министру хитрый ход: перехватить инициативу и самим заняться строительством этого перспективного канала на четверых — Египет, Турция, Великобритания и Россия.

Безусловно, главную скрипку должна в этом деле играть Англия. Её доля в проекте будет составлять сорок процентов, остальные трое — по двадцать. А вот распределение будущей прибыли будет другим. Номинальные хозяева канала — турки и египтяне — получат по десять процентов, русские пятнадцать, а остальное — англичане. Для России бонусом будет патронаж над Александрийским патриархатом.

— Видите ли, Александр Георгиевич, — объяснял мне Дмитрий Васильевич, разворачивая на столе карту Египта, — канал через Суэцкий перешеек изменит всю мировую торговлю. Путь в Индию сократится на тысячи миль. Кто контролирует канал — тот контролирует торговлю между Европой и Азией. Англичане это прекрасно понимают. Они боятся, что канал построят французы, и тогда Франция получит огромное преимущество. Но если предложить им самим возглавить строительство, да ещё и с большей долей прибыли…

Он провёл пальцем по карте, показывая будущий путь канала:

— Они не смогут отказаться. Это слишком заманчиво. А мы получим свою долю и, что важнее, гарантию, что англичане не будут мешать нам на Кавказе. Это наша плата за их согласие.

Предыдущий министр иностранных дел Великобритании Генри Палмерстон был противником строительства канала, считая, что это приведёт к ослаблению позиций Британии на Востоке и, возможно, даже к потере Индии.

Но это при условии, что канал всё-таки построят французы. А если англичане — то это будет совсем другое дело.

Это всё Дмитрий Васильевич рассказал мне, так сказать, по-родственному. Он ещё хотел просветить меня, почему это выгодно России, начал рассказывать о торговых путях, о влиянии на Балканах, о противостоянии с Османской империей. Но мне это, честно говоря, было совершенно не интересно, по крайней мере сейчас и поэтому слушал его в пол-уха.

Для меня достаточно, что англичане поспособствуют скорейшему окончанию Кавказской войны и освобождению всех православных пленных, надеюсь, не только в одном Египте. Соответственно, мы с Василием скорее вернёмся домой, и я очень рассчитываю, что больше никакие великие дела никогда не омрачат мою тихую и скучную жизнь обыкновенного русского помещика. Я мечтал о своём имении, о тихих вечерах на террасе, о конных прогулках по полям, о рыбалке на пруду.

Судя по тому, как пошли наши дела в Александрии, англичане приняли предложения генерала Куприна, и пятнадцатого декабря я с большим конвоем, состоящим наполовину из уже освобождённых русских невольников, ехал в Каир.

Вторая половина были были солдаты, которыми командовали у Сулейман-бея наши соотечественники. Они пошли за своими командирами, которым как оказалось верили больше чем беям и паше.

Мухаммад Али понял, что ему надо переориентироваться на других европейских покровителей, и принял предъявленный ультиматум, подтвердив своё согласие с подписанным его сыном Ибрагимом-пашой документом. Но чтобы не произошло конфликта, в первую очередь с русскими, он уехал куда-то на юг. Там со слов знающих людей нет русских пленных и правитель Египта уверен, что не столкнется с нами.

За свою власть и просто рухнувший в пропасть авторитет после моего расстрела изверга-паши, Мухаммад Али не переживает. Он уверен, что его новые хозяева хорошо знают, что лучшее враг хорошего и не позволят никому отнять у него власть.

С нами едет шустрый адъютант Сулеймана-бея. Он оказался тоже французом, как и его хозяин. Невысокий, юркий, с быстрыми глазками и угодливой улыбкой. Но этот человек принадлежит к категории людей, которые считают, что вовремя предать — это значит предвидеть. И вот этот месье, а нам он представился уже снова как месье, как раз это и сделал. И сдал Сулеймана-бея с потрохами.

— В Каире достаточно много тюрем, где содержатся строптивые русские, — объяснял он мне монотонным голосом, словно читал заученный урок, когда мы ехали по дороге. — Содержать их в одном месте арабы боятся. Неприятный для них опыт уже имеется. Была попытка собрать всех в одной крепости — так они подняли бунт, перебили охрану и едва не сбежали. С тех пор не больше пятнадцати человек в одном месте. Это правило Сулеймана-бея.

Он говорил спокойно, деловито, словно речь шла о складировании товара, а не о людях.

Я уже вполне здоров, но разговаривать о чём-либо со своими сопровождающими желания нет. Тем более с этим господином «Во время предвидеть». Его с моей лёгкой руки у нас так и зовут: господин «Во время предвидеть».

Когда я повторил эту фразу полностью, она всем понравилась, и француза сразу же стали называть именно так. Он, кажется, даже не понял, что его прозвище — насмешка. Или сделал вид, что не понял.

Каир мне был знаком. Когда мы ездили смотреть пирамиды, то побывали и в этом огромном городе. И я был потрясён, что сейчас, в девятнадцатом веке, мне довелось увидеть почти то же самое, что будет и через двести пятьдесят лет.

Это, конечно, не касается нового современного города, а старого исторического Каира, в который нам организовали экскурсию в прошлый раз.

Древняя столица Египта встретила нас удушающим зноем и невообразимым смешением красок, запахов и звуков. Солнце стояло в зените, безжалостно палило, и воздух дрожал от жары, словно над раскалённой сковородой. Узкие улочки старого города, где наши лошади с трудом протискивались между глинобитными домами, были забиты толпой — нищие в лохмотьях, с протянутыми руками и заунывными воплями, богатые купцы в шёлковых одеждах и расшитых золотом жилетах, закутанные в чёрное женщины, из-под покрывал которых иногда сверкали любопытные глаза, уличные торговцы, выкрикивающие на очень многих языках свой товар, погонщики верблюдов и ослов, беспрестанно понукающие своих животных.

Над всем этим хаосом возвышались минареты мечетей, стройные, изящные, украшенные арабской вязью. С них доносились призывы муэдзинов, призывающих правоверных к молитве. Воздух дрожал от жары и был напоён тысячей запахов — пряностей с базара, корицы, кардамона, шафрана, навоза от бесчисленных животных, гниющих отбросов, которые валялись в канавах, благовоний из лавок парфюмеров, жареного мяса с уличных жаровен, где готовили кебабы и кофту, одного из любимейших и традиционных блюд в Египте…

Старый Каир был настоящим лабиринтом кривых переулков, где дома нависали друг над другом так, что почти смыкались крышами, оставляя лишь узкую полоску раскалённого неба. В полдень в этих переулках царил полумрак, жара здесь была чуть меньше, и местные жители прятались в тени, сидя на пороге домов или в лавках. Стены домов были покрыты пылью веков, облупившейся штукатуркой, местами виднелись древние камни, помнившие, возможно, ещё фатимидских халифов. Из-за резных деревянных решёток машрабий, этих характерных эркеров, выглядывали любопытные лица — женщин, детей, стариков.

На каждом углу — фонтан или водонос с бурдюком из козьей кожи, предлагающий прохожим воду за мелкую монету, торговцы сладостями — пахлавой, рахат-лукумом, финиками, — и лепёшками, нищие, протягивающие руки и бормочущие молитвы, слепые старики, которых вели мальчики-поводыри, дервиши в потрёпанных одеждах, с горящими фанатичным огнём глазами.

Базары поражали воображение — это был отдельный мир, город в городе. Бесконечные ряды лавок под навесами из парусины и пальмовых листьев, защищающих от солнца, где торговали всем, чем можно: от золотых украшений, инкрустированных драгоценными камнями, до живых кур в плетёных клетках, от персидских ковров, развешанных так, что образовывали целые коридоры из шерсти и шёлка, до рабов, которые стояли на специальных помостах, пока покупатели оценивали их зубы и мускулы. Крики торговцев, зазывающих покупателей и расхваливающих свой товар, звон медных изделий, когда медники стучали молотками, придавая форму подносам и кувшинам, запах кожи из кожевенных лавок, специй из лавок пряностей — всё это сливалось в единую оглушительную, пёструю, пахучую какофонию восточного города.

Я видел, как торговцы коврами разворачивают свой товар перед покупателями, рассказывая историю каждого ковра — где он соткан, сколько месяцев работы в него вложено. Видел, как ювелиры взвешивают золото на миниатюрных весах, придирчиво рассматривая каждый грамм. Видел, как торговец попугаями учит своих птиц произносить приветствия на арабском и турецком. Видел продавца змей, который доставал из корзины кобру и заставлял её танцевать под звуки флейты.

Но сейчас у нас не экскурсия, а выполнение поручения генерала Чернова.

Мы уже осмотрели с десяток тюрем, где содержались непокорные русские, но среди освобождённых, штабс-капитана Судакова всё не было.

Каждая тюрьма была по-своему ужасна. В одной узники сидели в яме под открытым небом, без крыши, под палящим солнцем днём и холодом ночью. В другой — в узких клетях, где невозможно было встать в полный рост. В третьей — в полной темноте, без единого проблеска света. Мы освобождали изможденных, полубезумных людей, которые, увидев русские мундиры, не сразу верили, что это не галлюцинация.

Всех, кого мы вызволяли из темниц, отправляли в сопровождении нескольких солдат из числа перешедших в Александрии на нашу сторону полков «нового строя» Сулеймана-бея в наш военный лагерь. Его мы разбили перед Каиром, рядом с дорогой на Александрию. Лагерь быстро рос — палатки, костры, повозки. Там освобождённых кормили, отмывали, одевали, лечили.

Новости о случившемся быстро распространялись по стране, и в наш лагерь уже потянулись бывшие невольники со всего Египта, которых хозяева уже не решались удерживать. Каждый день приходили новые люди — пешком, на ослах, на верблюдах. Кто-то один, кто-то целыми семьями.

Особенно после одного случившегося у меня инцидента в одном из поместий, в тридцати верстах от Александрии на побережье Средиземного моря.

Я чувствовал себя уже более-менее здоровым, в отличие от Василия или того же Светлова, который продолжал бороться со смертью. Брат всё ещё был бледен и слаб, рана заживала медленно. Светлов же находился в забытьи, лекари качали головами, не давая никаких прогнозов. С кадрами у наших генералов ситуация с каждым днём становилась всё напряжённее: количество людей в их распоряжении увеличивалось ежедневно, но и объём работы нарастал стремительно.

Поэтому, когда я сказал Дмитрию Васильевичу, что вполне в состоянии выполнять его небольшие поручения, он обрадовался и поручил мне съездить в одно египетское поместье, на хозяина которого поступила жалоба, которую надо быстро рассмотреть.

— Александр Георгиевич, — сказал он мне серьёзно, — там удерживают наших людей. Хозяин — влиятельный паша, связи при дворе. Но закон есть закон. Разберитесь. Если жалоба подтвердится — действуйте по обстановке. Вы понимаете, что я имею в виду?

Я понимал. Это в наших реалиях означало только одно: в поместье есть невольники, и хозяин не собирается их освобождать. Я взял поступивших к нам на службу солдат, естественно, свою троицу — Ефима, Ефрема и Андрея — и поехал в это поместье.

Всё подтвердилось. Поместье было роскошным — большой дом в мавританском стиле, фонтаны, сады с апельсиновыми деревьями. Но за этой красотой скрывался ужас. И мало того, выяснилось, что этот достаточно высокопоставленный паша ещё и приказывал наказывать «провинившихся» физически — бил их палками и плетьми. Нам показали орудия пыток, показали подвал, где избивали непокорных.

Когда я убедился, что наши информаторы не лгут и сам увидел следы побоев на спинах русских пленников — кровавые полосы, вздувшиеся рубцы, синяки, — я вызвал пашу.

Он пришёл надменный, в расшитом золотом халате, с холёным лицом и презрительным взглядом.

— Ты кто такой, чтобы вызывать меня? — спросил он по-французски через переводчика.

— Я тот, кто исполняет волю российского Государя, — ответил я. — По условиям капитуляции все русские пленные подлежат немедленному освобождению. Ты нарушил это условие. Более того, ты избивал их.

— Это мои рабы! Я купил их! Заплатил деньги! — начал кричать паша.

— Русских людей вы не можете не продавать, не покупать, тем более офицеров и нижних чинов, — сказал я холодно. — Они свободные и служат только своему Государю и Отечеству.

— Я пожалуюсь! У меня есть связи! Мухаммад Али…

Я достал револьвер и просто приказал:

— Расстрелять.

— Вы уверены, ваше благородие? — спросил меня один из египетских офицеров, перешедших на нашу сторону, бледнея. — Это важный человек. У него связи…

— Именно поэтому, — ответил я жёстко, глядя в расширенные от ужаса глаза паши. — Чтобы все поняли: связи больше не помогут. Законы изменились. Время произвола кончилось. Исполнить приказ.

Паша начал кричать, молить о пощаде, обещать деньги. Но я был непреклонен. Его вывели во двор и расстреляли там же, у стены его собственного дома.

Расстрел произвёл эффект разорвавшейся бомбы. Новость разнеслась по округе за считанные часы, обрастая подробностями и домыслами. Говорили, что русские безжалостны, что они не смотрят на положение и богатство, что они карают беспощадно. И после этого случая никто больше не пытался удерживать русских невольников.

Лагерь приказал разбить я, когда мы подъехали к Каиру. В нём осталось два десятка человек из моего сопровождения.

Двенадцатой в списке, который мне представил месье «Во время предвидеть», была настоящая тюрьма. Больше половины предыдущих так называемых тюрем были просто подвалами, где содержались в скотских условиях непокорные пленники, которых рассчитывали сломить таким способом. Среди них, кстати, были не только русские, но и, например, армяне и представители других народов.

Я не разбирался, кто есть кто, и всех приказывал освобождать и сопровождать в наш пересыльный лагерь.

Сопротивления мне никто не оказывал — египтяне уже поняли, что это бесполезно, и все знали, каким будет наказание. Достаточно было произнести: «Помните пашу из прибрежного поместья?» — и все сразу становились покорными и услужливыми.

Эта тюрьма располагалась в самой старой части города, в здании, которое, судя по массивным стенам из тёсаного камня и узким бойницам, когда-то было крепостью или караван-сараем. Снаружи оно выглядело вполне невинно — просто старый дом с глухими стенами, без окон на нижних этажах, с массивными воротами, окованными железом. Ничто не выдавало, что внутри — настоящий ад.

В этой тюрьме узники содержались в цепях в подвалах, из которых их выводили на прогулку раз в месяц, и то не всех. Когда мы спустились по узкой грязной лестнице в кромешную тьму, каменные ступени были скользкими от влаги и плесени, меня ударил в нос невыносимый смрад — смесь нечистот, гниения, плесени и человеческих страданий. Это был запах смерти, медленной и мучительной. Я достал платок и прижал к носу, но это мало помогало. Факелы, которые несли мои люди, осветили мрачное зрелище.

Подвал был низким, со сводчатым потолком, покрытым копотью от факелов и плесенью — зелёной, чёрной, влажной. По стенам тянулись цепи, толстые, ржавые, к которым были прикованы изможденные фигуры в лохмотьях. Некоторые сидели, прислонившись к стене, некоторые лежали. Пол был земляной, покрытый грязью и нечистотами, в которых копошились насекомые. В углах копошились крысы — жирные, наглые, они даже не боялись света факелов. Воздух был настолько спёртым и тяжёлым, что дышать было трудно, казалось, что лёгкие отказываются принимать эту гниющую массу.

На стенах висели орудия пыток — плети, цепи с грузами, какие-то железные клещи. По углам валялись кости — человеческие или животные, я не мог разобрать в полумраке.

Когда мы вошли, несколько фигур пошевелились, повернули головы к свету. Глаза у них были безумные, воспалённые, запавшие глубоко в глазницы.

Я услышал, как кто-то начал читать стихи Пушкина. Голос был хриплым, надломленным, словно человек долго не разговаривал, но в нём звучала несгибаемая гордость, последний остаток человеческого достоинства:

— Во глубине сибирских руд Храните гордое терпенье, Не пропадёт ваш скорбный труд И дум высокое стремленье.

Несчастью верная сестра, Надежда в мрачном подземелье Разбудит бодрость и веселье, Придёт желанная пора:

Любовь и дружество до вас Дойдут сквозь мрачные затворы, Как в ваши каторжные норы Доходит мой свободный глас.

Оковы тяжкие падут, Темницы рухнут — и свобода Вас примет радостно у входа, И братья меч вам отдадут.

Голос читавшего несколько раз останавливался — человек кашлял, собирался с силами, чтобы продолжить. Но он дочитал до конца, не сбившись ни на слове. Когда он закончил, под сводами темницы прозвучал другой такой же хриплый, усталый голос:

— Вы, Александр Викторович, по-прежнему верите, что нас не забыли и кто-то в России пытается узнать о нашей печальной судьбе?

— Вне всякого сомнения, Филарет Степанович, — ответил первый голос с непоколебимой уверенностью. — Я знаю как минимум одного человека, кто никогда не забудет и до гробовой доски будет пытаться разыскать нас. Мой отец… он не из тех, кто сдаётся. Он найдёт способ. Я верю в это.

— Ваш отец… — в голосе второго узника прозвучала нежность. — Подполковник Судаков. Да, это настоящий офицер. Но что может сделать один человек против всей этой машины?

— Вы, штабс-капитан, наивны, как юный кадет, — вступил в разговор кто-то третий. В его голосе не было ни нотки надежды и оптимизма, только горечь и усталость. — Я охотно верю, что ваш батюшка пытается разыскать вас и даже поверю, что ему удастся что-то узнать о нас. Но он не сможет никого из сильных мира сего сподвигнуть предпринять какое-нибудь, даже минимальное, действие. Мы брошены. Забыты. Для России нас больше не существует. Мы — призраки, тени. Мы умерли в тот день, когда попали в плен.

— Нет! — с неожиданной силой воскликнул Александр Викторович. — Не смейте так говорить! Мы живы! Мы русские офицеры! И пока мы дышим, пока можем читать Пушкина, пока помним Отечество — мы не умерли!

Я попробовал набрать в лёгкие как можно больше воздуха, хотя он был ужасным, попробовал унять сердце, пожелавшее вырваться из груди от волнения, и громко, чтобы все услышали, чтобы каждое слово отозвалось под этими проклятыми сводами, выдохнул:

— Ошибаетесь, господа!

В подвале воцарилась мгновенная тишина. Даже крысы замерли. Все повернулись в сторону лестницы, откуда лился свет факелов. Я видел расширенные глаза, приоткрытые рты, застывшие в изумлении лица.

— Я, русский офицер поручик Нестеров, — продолжил я, спускаясь в подвал, и мой голос звучал твёрдо и уверенно, — прибыл сюда по приказу Государя Императора Николая Павловича для того, чтобы освободить вас и препроводить в город Александрию, перешедший несколько недель назад, а конкретно второго декабря сего тысяча восемьсот сорок первого года, под совместное управление британской и российской корон. В ближайшее время из нашего Отечества должны прийти русские военные корабли, на которых все желающие будут доставлены в Россию. Вы свободны, господа. Россия не забыла вас. Россия пришла за вами.

Несколько секунд стояла гробовая тишина, а потом раздался чей-то истерический смех, тут же перешедший в рыдания. Его почти сразу же заглушили громкие крики радости и изумления. Кто-то начал молиться, голос дрожал: «Господи! Господи! Слава Тебе!» Кто-то плакал навзрыд, как ребёнок. Кто-то пытался встать на ноги и не мог — цепи не давали, ноги не держали.

— Господи! Господи! — кричал кто-то, протягивая руки к нам. — Это правда? Это не сон? Не галлюцинация?

— Братья! Братья пришли за нами! — вторил другой голос, и в нём была такая радость, что у меня самого к горлу подступил комок.

— Русские! Наши! — кричал третий.

Напуганные тюремщики, которые стояли у входа в подвал с побелевшими лицами, дрожа от страха, по моему приказу бегом бросились открывать замки цепей. Руки у них тряслись, ключи звенели. Пока они это делали, мои люди привели в подвал двух кузнецов, которых мы взяли с собой специально для этой цели. Это были опытные мастера, с могучими руками и тяжёлыми молотами. Они тут же, не теряя времени, начали сбивать оковы с узников.

Звон молотов по железу, лязг падающих цепей, крики освобождённых — всё это наполнило мрачный подвал невероятным шумом, который отражался от сводов и становился оглушительным. Несчастных поднимали, выносили на руках к свету. Многие не могли идти сами — ноги отказывались служить после месяцев в цепях, мышцы атрофировались. Их несли на руках солдаты, бережно, как детей.

Несчастных оказалось тридцать пять человек: десять русских офицеров, двенадцать нижних чинов, а остальные — христиане из других стран и армяне.

Я приказал освободить не только их, но и двенадцать египтян, которые оказались в этой тюрьме из-за произвола, творимого властями. Один из них просидел в этом подвале три года без единой прогулки, три года в полной темноте, в цепях. Его преступление заключалось в том, что он не отдал свою юную дочь-красавицу за бея, старого местного развратника, которому было за шестьдесят.

— Благословен час вашего прихода, эфенди! — целовал он мне руки, плача, его борода была мокрой от слёз. — Аллах милостивый послал вас нам! Моя дочь… моя Фатима… она жива? Он не убил её?

— Мы узнаем, — пообещал я, помогая ему встать. — Если она жива, мы её найдём. Даю вам слово.

— Да благословит вас Аллах, эфенди! — повторял он. — Да хранит вас и вашу семью!

Штабс-капитан Александр Викторович Судаков действительно оказался сыном нашего героически погибшего подполковника. Он еле держался на ногах. На нём был почти истлевший русский офицерский мундир — когда-то он был тёмно-зелёным, с красными обшлагами, теперь превратился в серые лохмотья. Через лохмотья было видно, что он крайне истощён — рёбра выпирали, кожа обтягивала кости, и всё тело в синяках и кровоподтёках — свежих и старых, жёлтых и багровых.

Его за строптивость и непокорность последнее время били почти ежедневно. Он отказывался признавать власть паши, отказывался склонить голову, отказывался просить о пощаде. И за это платил кровью. Если бы не наше появление, то за прочитанные стихи он был бы опять сегодня же избит палками по стопам — любимая пытка местных тюремщиков, — и, возможно, сегодняшний день стал бы для него последним.

Когда с него сняли оковы, которыми он был просто прикован к стене за руки и за ноги, тяжёлые железные оковы, натёршие кровавые раны на запястьях и лодыжках, штабс-капитан не смог стоять на ногах и без сил опустился на земляной пол, покрытый чуть ли не сплошь продуктами жизнедеятельности грызунов.

— Господин поручик… — прохрипел он, глядя на меня снизу вверх воспалёнными, покрасневшими глазами. Губы его были потрескавшимися, в уголках рта запеклась кровь. — Это правда? Или я умер и это уже… там? Или это лихорадка? Я схожу с ума?

— Это правда, штабс-капитан, — ответил я, опускаясь перед ним на колено, не обращая внимания на грязь. — Вы свободны. Ваш отец… Ваш отец не забыл вас. Он отдал жизнь, пытаясь вас найти. Он геройски погиб, но перед смертью передал мне приказ — найти вас. И я выполнил этот приказ.

Судаков закрыл глаза, и по его изможденному, заросшему нечёсаной бородой лицу потекли слёзы. Они текли по щекам, оставляя чистые дорожки на грязном лице.

— Отец… — прошептал он. — Я знал. Я верил. Я знал, что он не оставит меня. Даже здесь, в этой преисподней, я верил…

Он попытался подняться, но сил не было. Я обнял его за плечи и помог встать.

— Месье, — обратился я к продажному французу, который с побледневшим лицом наблюдал за происходящим, прижавшись к стене, словно боясь, что гнев освобождённых обрушится на него, — распорядитесь, чтобы кузнецы заковали и посадили на цепи всех, кто охранял наших людей. Пусть почувствуют, каково это — сидеть в цепях в собственной грязи. Хотя бы одну ночь. Пусть поймут, что творили.

— Слушаюсь, господин поручик, — пробормотал француз, и по его лицу я увидел, что он боится. Боится, что та же участь может постичь и его.

Такого отношения к русским пленным я больше не встретил нигде. В некоторых местах к ним относились вполне прилично: не били, нормально кормили и разрешали гулять. Видимо, хозяева рассчитывали, что когда-нибудь смогут получить выкуп.

Штабс-капитана на руках вынесли на свет божий. Когда он увидел небо, яркое египетское солнце, голубое, бездонное, он зажмурился и застонал — глаза, привыкшие к темноте, к тусклому свету факелов, не могли сразу выдержать яркий свет. Слёзы потекли из-под сомкнутых век.

— Солнце, — прошептал он. — Я забыл, каково это — видеть солнце…

С нами был лекарь с пакетбота, опытный человек, немец по фамилии Шмидт, видавший многое — и на войне, и в госпиталях. Он быстро осмотрел Судакова, пощупал пульс на запястье, прислушался к дыханию, заглянул в глаза, оттянув веки, и его лицо стало серьёзным, озабоченным.

— Этому человеку нужен немедленный уход и покой, — сказал он мне тихо, по-немецки, чтобы больной не слышал. — Истощение крайнее. Обезвоживание. Признаки цинги — зубы шатаются, дёсны кровоточат. Раны гноятся. Ещё неделя-другая в этих условиях — и было бы поздно. Вы вовремя пришли.

Затем он громко распорядился, уже по-русски:

— Дать чистой свежей воды с небольшим количеством уксуса и немного красного вина. Совсем немного, чайными ложками. Ничего другого ему сейчас давать нельзя — желудок не примет, будет рвота. Потом понемногу давать бульон, только бульон, без мяса. Потом жидкую кашу — рисовую или овсяную. К нормальной еде переходить постепенно, в течение недели. Поторопитесь — и убьёте человека.

Я приказал тут же отправить штабс-капитана в наш лагерь и охранять как самую важную особу.

— Двое человек всегда рядом с ним, — приказал я сержанту. — Лучшая еда, лучшее место в лагере — не на земле, а на настоящей кровати. Лекарь постоянно наблюдает. Он должен выжить. Понятно?

— Слушаюсь, ваше благородие! — отозвались мои люди, отдавая честь.

— Этот человек — сын героя, погибшего за Россию, — добавил я. — Мы в долгу перед его отцом. Позаботьтесь о нём, как о родном брате.

К концу этого очень долгого дня осмотр каирских тюрем был закончен. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые цвета. Мы освободили почти три сотни православных, из которых только треть были офицерами, человек пятьдесят армян, столько же примерно других христиан, среди которых преобладали сербы и греки, и почти две сотни египтян, большинство — по просьбам наших офицеров и нижних чинов, которые говорили: «Этот человек делился с нами едой», «Этот приносил воду», «Этот защищал от охранников».

Из Каира с нами ушла почти сотня женщин, которые были наложницами у состоятельных египтян. Больше половины вели с собой своих детей, рождённых в неволе, которых ждала в большинстве своём рабская доля. Эти дети — с тёмной кожей, с огромными чёрными глазами — цеплялись за юбки матерей и испуганно смотрели на происходящее.

— Мы свободны! — кричали освобождённые, выходя из города вереницей. — Мы едем домой! В Россию! На родину!

Длинная вереница измождённых, но счастливых людей потянулась по дороге к нашему лагерю. Над колонной стояло облако пыли, поднятое сотнями ног. В воздухе звучали молитвы — православные, армянские, католические и мусульманские, — плач и смех одновременно. Женщины голосили от радости, мужчины пели. Кто-то затянул «Боже, Царя храни», и голоса подхватили гимн, он разнёсся над пустыней.

Я ехал во главе колонны на лошади и думал о том, что вот оно — настоящее дело, ради которого стоило приехать в этот далёкий жаркий край. Не политические игры, не дележ территорий, не торг о процентах в будущем канале, а спасение людей, возвращение их к жизни и свободе. Вот ради чего стоит рисковать, воевать, терпеть лишения.

Штабс-капитан Судаков ехал в повозке, укрытый от солнца парусиной, на мягких подушках, окружённый заботой. Рядом с ним сидел лекарь, то и дело проверяя пульс. Он был жив. Мы успели. Ещё немного — и было бы поздно. Но мы успели.

И это было для меня самое главное.

Глава 21

Штабс-капитан Судаков выжил и на удивление быстро поправился. Причём так быстро, что уже через две недели начал активно работать в администрации генерал-губернатора Александрии генерала Чернова его адъютантом.

Выздоровление Александра Викторовича было почти чудесным. Лекарь Шмидт только руками разводил, не понимая, как человек, находившийся буквально на пороге смерти, сумел так быстро вернуться к жизни. Возможно, дело было в молодости — Судакову едва исполнилось тридцать. Возможно, в железной воле и желании жить. А может быть, просто в том, что он наконец обрел свободу и смысл существования после долгих лет в цепях.

— Не понимаю, — говорил лекарь генералу Чернову, показывая на Судакова, который уже ходил по цитадели, хотя и с трудом. — Две недели назад я не дал бы за него и медного гроша. А сейчас смотрите — уже на ногах, уже работает. Это против всех законов медицины.

— Это не против законов медицины, герр Шмидт, — ответил генерал с улыбкой. — Это просто русский офицер. У нас таких много.

Судаков буквально за пару дней заменил генералу потерю его любимого адъютанта Светлова, который вроде бы сумел выжить после тяжелейшего ранения в грудь, но в строй вернётся не скоро, если вообще вернётся.

Светлов всё ещё лежал в лазарете, бледный как полотно, с трудом дышащий. Рана заживала медленно, начиналось воспаление. Лекари боролись за его жизнь, не давая никаких гарантий. Генерал Чернов навещал его ежедневно, и каждый раз выходил из лазарета с мрачным лицом.

— Держись, штабс-капитан, — говорил он, сжимая холодную руку адъютанта. — Ты нужен мне. Ты нужен России. Держись, голубчик.

Но Светлов только слабо кивал, не в силах ответить.

И вот в этот момент появился Судаков — такой же преданный, такой же понимающий с полуслова, такой же готовый служить до последнего вздоха. Генерал Чернов, человек суровый и не склонный к сентиментальности, принял его как дар судьбы.

— Александр Викторович, — сказал он в первый день, когда Судаков, ещё слабый, но уже твёрдо стоящий на ногах, явился к нему в кабинет, — ваш отец был моим другом. Я не смог спасти его тогда. Но я спас вас. Будете служить при мне?

— Буду, ваше превосходительство, — ответил Судаков, и голос его был твёрд. — Буду служить до последней капли крови. Я в неоплатном долгу перед вами и перед Россией.

* * *

За эти две недели произошло два поистине эпохальных события, решивших окончательно судьбу Александрии.

Когда союзная эскадра подошла к берегам Египта, один из английских пароходов, лишь немного уступающий в скорости английскому паровому флагману, отправился в Россию. И в тот самый день, когда я приказал расстрелять изверга-пашу в его прибрежном поместье, этот пароход вернулся обратно.

Он привёз просто ошеломительное известие: Государь придаёт такое большое значение нашей экспедиции, что для максимально быстрого получения известий от нас и передачи своих повелений и приказов приехал в Севастополь и будет там находиться до окончательного исхода нашей экспедиции.

Когда эта весть дошла до генералов, они переглянулись с таким выражением лиц, что я невольно содрогнулся. Я видел, как побледнел генерал Куприн, как сжал челюсти генерал Чернов.

— Он здесь, — тихо сказал Куприн. — Государь в Севастополе. Значит, он получит наше донесение через неделю. Максимум через десять дней.

— И через две недели мы получим его ответ, — добавил Чернов. — Дмитрий Васильевич, вы понимаете, что это значит?

— Понимаю, — кивнул Куприн. — Мы либо герои, либо…

Он не договорил, но договаривать было и не нужно.

После принятия нашего совместного с англичанами ультиматума египетской стороной наши генералы отправили своё донесение Государю и стали ждать ответа с немалым трепетом в душе.

Я это знал лучше всех после них самих. Особые отношения, волею случая и судьбы сложившиеся у меня с ними обоими, открывали мне дорогу к их душам, и они, страдая от одиночества, делились со мною самым сокровенным.

Это было для меня очень удивительно. Если бы я достоверно не знал этого, то никогда не поверил, что такие люди могут быть такими ранимыми и одинокими. Для всех они были несокрушимыми твердынями — генералы, герои, командиры. Но наедине со мной они становились просто людьми, со своими страхами, сомнениями и болью.

Чернов самым форменным образом мучился без своей Сонечки — так он, оказывается, ласково называл свою жену. Софья Павловна, генеральша Чернова, осталась в России, и каждый вечер, оставаясь один в своём кабинете, генерал доставал её миниатюрный портрет и долго смотрел на него.

— Ты, Александр Георгиевич, сам знаешь, что мы с Сонечкой вместе всего ничего, — говорил он мне однажды, когда мы сидели за бутылкой хорошего французского коньяка. — Но я без неё как без рук. даже не знаю, как я жил раньше. Вот сижу здесь, командую, распоряжаюсь, а сам думаю только о ней. Как она там? Здорова ли? Не слишком ли волнуется?

Он помолчал и продолжил, глядя в окно на ночную Александрию:

— Знаете, что самое страшное в разлуке? Не то, что скучаешь. Не то, что хочется видеть любимое лицо. А то, что боишься. Боишься, что с ней что-то случится, пока тебя нет рядом. Боишься, что не успеешь вернуться. Что последние слова останутся несказанными.

А для Куприна моя тёща, Евдокия Семеновна, оказывается всю жизнь была светом в окошке, и он не один десяток лет страдал и мучился без неё, вынужденный отдавать себя служению Государю и Отечеству.

Дмитрий Васильевич был ещё более скрытен в своих чувствах, чем Чернов. Но однажды вечером, когда мы остались вдвоём в его кабинете и разговор зашёл о семье, он вдруг раскрылся.

— Ваша тёща, Александр Георгиевич, — сказал он, и в голосе его была такая тоска, что у меня сжалось сердце, — это единственная женщина, которую я когда-либо любил. Я полюбил её, когда мы были очень юные и глупые. Она была так прекрасна, так умна, так… недосягаема.

Он налил себе коньяку, выпил залпом и продолжил:

— Она вышла за вашего покойного тестя. Хороший человек был, ничего не скажу. Достойный. А я… я остался служить на своей секретной службе. Потому что какой смысл был возвращаться в Россию, когда я не мог быть рядом с любимой женщиной. Служба стала тем способом, который позволял мне не думать постоянно о ней.

— Но вы же все равно интересовались и знали о событиях её жизни… — начал было я.

— Это немного другое, — кивнул он. — Как я мог этого не делать. Я вмешался в ситуацию когда её брат вернулся из Индии, помог ему найти свое место и закрепиться на нем. Мы с ним вместе решили, что это должно касаться только нас двоих. И возможно, что я так и не появился бы снова в жизни Евдокии Семеновны, не случись несчастья в жизни Анны. Я понял, что ей нужна помощь чтобы поддержать дочь в трудную минуту.

Это было просто что-то невероятное: эти два внешне очень суровых и решительных человека частенько изливали мне свои души. Я стал для них кем-то вроде младшего друга, почти сына, которому можно довериться.

Повод для переживания у них был очень даже весомый. Соглашение, заключённое с английским министром, на мой взгляд, было для России очень выгодным. Они поступили в соответствии с поговоркой: куй железо, не отходя от кассы.

— Видите ли, Александр Георгиевич, — объяснял мне Куприн, расхаживая по кабинету, — мы находились в уникальной ситуации. Англичане были напуганы скандалом с пленными офицерами. Французы были скомпрометированы своим участием в этом деле. Египтяне были разгромлены. У нас была полная свобода действий, но — и это самое важное — только на очень короткий срок.

Он остановился у окна, посмотрел на море и продолжил:

— Через месяц другой ситуация начала бы изменяться. Через полгода, максимум год — мы бы вернулись к прежнему положению дел. Надо было действовать немедленно. И мы действовали.

— И правильно сделали, — поддержал его Чернов. — Другого шанса не будет. Никогда.

Но есть один нюанс. И он называется самодеятельность и, возможно, не нужная и чрезмерная инициатива. Проще говоря, они вышли за пределы обозначенных им полномочий и взяли на себя смелость заключать, по сути дела, межгосударственное соглашение, что являлось прерогативой одного единственного человека в Российской империи — императора Николая Павловича.

— Дмитрий Васильевич, — сказал как-то Чернов, и лицо его было мрачным, — мы можем оказаться в Сибири. Вы понимаете это?

— Понимаю, — спокойно ответил Куприн. — Но если Государь одобрит наши действия, мы дадим России то, чего она не имела со времён Петра Великого — реальное влияние на Востоке и союз с Англией. А если не одобрит…

— Если не одобрит, то хотя бы мы попытались, — закончил Чернов. — И совесть наша будет чиста.

Они пожали друг другу руки, и я видел, что оба они готовы принять любое решение Государя.

* * *

Николай Первый, Император и Самодержец Всероссийский, находясь в своём временном рабочем кабинете, срочно оборудованном ему в штабе Черноморского флота, в который раз читал и перечитывал донесение, доставленное ему из Александрии Египетской английским пароходом.

Кабинет был просторным, но аскетично обставленным — так, как любил император. Большой письменный стол из дуба, несколько стульев, карта мира на стене, портрет покойного императора Александра Павловича. Из окна открывался вид на Севастопольскую бухту, где стояли корабли Черноморского флота. Зима была суровой в этом году, даже здесь, на юге. Море начинало покрываться льдом у берегов, что случалось редко.

Ему надо как можно скорее послать туда своё повеление, но он всё никак не может определиться со своим мнением и отношением к прочитанному.

Император встал из-за стола, прошёлся по кабинету, снова вернулся к столу, снова взял в руки донесение. Листы шелестели в его руках. Почерк генерала Куприна был чёткий, разборчивый — почерк человека, привыкшего к точности во всём.

Первоначальное чувство гнева и ярости, захлестнувшее его при первом прочтении, ушло. И императору было даже неприятно вспоминать свою первую реакцию, когда он, дочитав донесение, с силой ударил кулаком по столу и воскликнул:

— Да как они посмели⁈ Что возомнили о себе⁈

Дежурный адъютант, стоявший за дверью, вздрогнул от этого крика. Все знали, что Государь был суров, но такие вспышки гнева случались редко. Значит, что-то очень серьёзное.

Но это было в первые минуты. Потом император успокоился, приказал никого не пускать и снова стал читать донесение — медленно, вдумчиво, анализируя каждое слово.

Аргументы, приведённые генералом Куприным, были слишком весомыми, чтобы можно было отмахнуться от его мнения и решить, что он слишком много на себя взял.

«Ваше Императорское Величество, — писал Куприн, — осмеливаюсь доложить о совершённом и обосновать причины, побудившие меня превысить полномочия…»

Далее шло подробное изложение ситуации, анализ расстановки сил, оценка настроений союзников и противников. И предложение — смелое, дерзкое, но логичное.

Николай Павлович ещё лучше генерала знал, что долго на этой хромой кобыле — форменной глупости, которую сотворила королева Виктория, — далеко не уедешь. То, что англичане сделали, заглаживая этот бзик обиженной женщины, хоть и венценосной, — это первая и просто эмоциональная реакция на ситуацию. Но как только они трезво и с холодным расчётом всё это проанализируют, то поймут, что, собственно, ничего не случилось, и быстро зададутся вопросом: а был ли мальчик?

Император остановился у окна, посмотрел на серое зимнее море. Волны разбивались о молы, чайки кричали над водой. Холодный ветер пробирался через щели в раме.

«Женщина, — подумал он, — даже на троне остаётся женщиной. Виктория обиделась на сущую мелочь для нас королей и императоров, раздула из мухи слона. А теперь её министры должны расхлёбывать последствия её женской истерики».

И вот тут-то у России-матушки могут начаться такие проблемы в отношениях с ними, что прежним только позавидуешь.

Когда император успокоился и начал трезво анализировать сделанное генералом Куприным, он начал понимать, что тот, находясь в Александрии и не имея возможности быстро сообщаться с ним, российским Государем, похоже, сумел из ситуации выжать всё, что только можно, и даже более.

Находясь в одиночестве в своём кабинете, Николай Павлович сумел, наверное, впервые честно посмотреть со стороны на внешнюю политику, проводимую им.

И выводы, к которым он начал приходить, были очень неутешительными. Они ложились на душу тяжким грузом, признавать их было больно, но он был достаточно умён и честен перед собой, чтобы не отворачиваться от правды.

В продолжающемся противостоянии с Великобританией на Ближнем Востоке и на Балканах он начинает терпеть поражение. Выгоднейшие положения Ункияр-Искелесийского договора заменены положениями Лондонской конференции, и это проигрыш России и победа Великобритании. Как это ни печально признавать, но это первая ласточка, и за ней последуют другие.

«Мы проигрываем, — думал император, сжимая и разжимая кулаки. — Медленно, но верно проигрываем. И если не переломить ситуацию сейчас, то через десять лет Россия окажется в полной изоляции».

Россия не в состоянии противостоять Великобритании и Франции, которые поддерживают Турцию в её соперничестве с Россией. Тем более что только слепой может не видеть, как многолетний и ещё недавно верный союзник, Австрийская империя, становится врагом.

«Австрийцы, — с горечью подумал Николай Павлович. — Мы спасли их во времена Бонапарта, вернули всё ими утраченное. И как они отплатили? Начали интриговать против нас на Балканах. Неблагодарные швабы».

Англичане в первую очередь торгаши, и если это им будет очень выгодно, они даже мать родную продадут. И генерал Куприн как раз предлагает им такую сделку.

Гипотетический Суэцкий канал — наверное, самое выгоднейшее дело, что вообще может быть сейчас на Земле. И всё идёт к тому, что его начнут строить французы.

Император вернулся к столу, развернул лежавшую там карту Египта и Суэцкого перешейка. Провёл пальцем по узкой полоске суши между Средиземным и Красным морями.

«Здесь, — подумал он. — Здесь пройдёт канал. И кто будет его контролировать — тот будет контролировать торговлю между Европой и Азией. Кто контролирует торговлю — тот контролирует мир».

Сомневаться в том, что французы его построят, не стоит. Это даже не вопрос денег, а только вопрос времени. Британцы очень упирались, чтобы помешать этому, особенно министр иностранных дел Генри Палмерстон, который считал, что постройка канала подорвёт позиции Англии на Востоке и может поставить под вопрос даже её господство в Индии.

«Палмерстон, — поморщился император. — Этот человек ненавидит Россию всеми фибрами своей души. Он готов на всё, лишь бы нам навредить».

Палмерстон был, есть и всегда будет ярым русофобом. И император не питал в отношении него никаких иллюзий. Очень хорошо, что в немалой степени из-за глупого скандала à la королева Виктория он отстранён сейчас от кормушки, но наверняка временно. Этот человек как феникс — падает и снова возрождается.

«Он вернётся, — думал Николай Павлович. — Обязательно вернётся. И тогда всё начнётся заново. Если только… если только мы не успеем создать такую ситуацию, при которой Англии будет выгодно дружить с нами».

Император встал из-за стола и прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. Это была его привычка — так он думал, так принимал решения.

Непонятно откуда, сейчас посреди зимы — а в Севастополе сейчас стоял минус, и даже море начинало замерзать, — здесь, в его кабинете, появилась муха. Она была маленькая, но ужасно противная: всё жужжала и жужжала. И непонятно, где она находилась — то ли за портретом, то ли в складках портьеры.

Император попытался её поймать, но безуспешно. Махнул рукой.

Но это мушиное жужжание каким-то образом помогло Государю трезво оценить ситуацию. Иногда именно такие мелочи — назойливая муха, скрип половицы, звук падающей капли — помогают сосредоточиться и увидеть главное.

«Потеря всех позиций и сокрушительное поражение на Ближнем Востоке и, возможно, даже на Балканах — вопрос времени, — думал император, продолжая ходить по кабинету. — И это неизбежность, страшная и жестокая. Коту под хвост вся пролитая русская кровь. Все жертвы, все усилия — напрасны».

Эта мысль была нестерпима. Николай Павлович остановился, закрыл глаза, глубоко вздохнул.

«Но есть шанс. Один-единственный шанс».

А генерал Куприн предлагает то, что неожиданно для всех просто опрокидывает эту великую шахматную доску, и игру придётся всем начать заново.

Суэцкий канал, если его построят англичане, а не французы, укрепит их позиции на Востоке и сделает совершенно незыблемыми. Но предлагаемый генералом вариант позволяет России поучаствовать в этом деле, и не простым статистом, а активным игроком.

Император снова подошёл к карте, снова посмотрел на узкий перешеек.

Во-первых, этим вбивается клин, вернее, даже клинище в англо-французские отношения. Британцы это, конечно, понимают, но уж очень жирный кусок пирога предлагается им. Отказаться от такого просто немыслимо.

«Сорок процентов доли в проекте, — считал про себя император. — Шестьдесят пять процентов прибыли. Для англичан это слишком заманчиво. Они не смогут отказаться. А французы останутся ни с чем — и это разрушит их союз».

Во-вторых, и реализация, и последующее удержание канала будет просто немыслимо без России. Рано или поздно Турция или Египет, а возможно, они вместе и при безусловной поддержке Франции, попробуют сделать на их, взгляд, неизбежное — отодвинуть от канала Англию. И только от позиции России будет зависеть исход этого противостояния.

«И тогда англичане будут нуждаться в нас, — продолжал думать Николай Павлович. — Не из любви, конечно. Из расчёта. Но разве это не лучше, чем вражда?»

Поэтому это будет не ситуативный союз, а имеющий глубокие корни, затрагивающий очень важные интересы двух стран. И выгода России будет тут многогранной: невмешательство в идущую уже не один десяток лет кавказскую войну, сразу же появляющаяся заинтересованность в экономическом сотрудничестве, возможность заключения какого-либо взаимовыгодного династического брака и ещё многое другое.

«Династический брак, — подумал император. — Интересная мысль. Что, если…»

Но эти мысли были уже на будущее. Сейчас надо было решать главное.

А переход под патронаж России Александрийского патриархата вообще трудно даже оценить. Это сразу позиции России на Востоке поднимает на немыслимую высоту.

«Александрийский патриархат, — император почти улыбнулся. — Один из древнейших. Основан самим апостолом Марком. И теперь под покровительством России. Это… это просто блестяще».

Решение созрело. Николай Павлович вызвал своего дежурного адъютанта и приказал:

— Срочно пригласите господина Нессельроде. А потом Александра Христофоровича.

Интонация, с которой были произнесены эти два имени, была разной. «Господин Нессельроде» прозвучало сухо, почти с раздражением. «Александр Христофорович» — тепло, доверительно.

Адъютант, стреляный воробей, понимающий малейшие интонации императора, немного не поспешил исполнить приказ императора, как обычно.

«Господин Нессельроде и Александр Христофорович, — подумал корнет Бибиков, направляясь исполнять приказ. — Это для меня всё равно что открытым текстом сказано, чьё мнение будет выслушано с раздражением, а чьё — в любом случае благожелательно».

Он, как и многие русские офицеры, на дух не переносил непотопляемого министра иностранных дел и сделал сейчас всё от него зависящее, чтобы император испытал ещё большее раздражение в адрес своего министра.

Адъютант специально зашёл сначала к графу Бенкендорфу, шефу жандармов, поговорил с ним, передал приглашение, убедился, что тот сейчас же отправится к императору. А уже потом, не спеша, отправился к Нессельроде.

Нессельроде в итоге, по мнению Николая Павловича, непростительно задержался и в кабинете императора оказался даже позже шефа жандармов, который уже заканчивал читать донесение Куприна.

Граф Александр Христофорович Бенкендорф, высокий, статный мужчина с выправкой гвардейского офицера, сидел в кресле и внимательно изучал документ. Его лицо было непроницаемым, но император, знавший его много лет, видел, что донесение произвело на него впечатление.

Когда в кабинет вошёл запыхавшийся Нессельроде, император бросил на него холодный взгляд.

Карл Васильевич Нессельроде, министр иностранных дел Российской империи, был немцем по происхождению, человеком умным, но осторожным до трусости. Он на самом деле очень спешил — адъютант передал, что император требует его немедленно, — и поэтому не заметил императорского раздражения, когда тот протянул ему донесение:

— Читайте, Карл Васильевич, — Бенкендорф успел уже прочитать половину донесения из Александрии и первая часть лежала на столе, ожидая следующего читаттеля.

Нессельроде взял листы дрожащими руками — он боялся императора, как все боялись Николая Павловича, — и начал читать.

Нессельроде тут же допустил ещё одну ошибку. Он был потрясён и возмущён тем, что какой-то выскочка — а он именно таковым считал Дмитрия Васильевича — смеет лезть в высокую политику.

— Ваше Величество! — воскликнул он, прочитав первые два листа. — Это… это же самоуправство! Это превышение полномочий! Генерала Куприна надо немедленно отозвать и предать суду!

Император холодно посмотрел на него:

— Продолжайте читать, Карл Васильевич.

Император не считал нужным посвящать своего министра в истинное положение генерала Куприна в прилично запутанной иерархии ведомств и в положении отдельных людей. А вот шеф жандармов в силу своей профессиональной деятельности это знал и не спешил с выводами, когда читал.

Бенкендорф молчал, дочитал последние листы до конца и только тогда поднял глаза на императора. Их взгляды встретились, и в этом взгляде было понимание.

Министр иностранных дел быстро прочитал донесение до конца и всем своим видом демонстрировал готовность ответить на вопросы императора. Он стоял, выпрямившись, руки по швам, как солдат перед начальством.

— Карл Васильевич, что вы по этому поводу думаете? — спросил император, и голос его был обманчиво мягким.

Обычно Нессельроде говорил то, с чем Николай Павлович соглашался и считал сказанное как минимум не глупым. Но не сейчас.

— Ваше Величество, — начал Нессельроде, — считаю, что генерал Куприн вышел за рамки своих полномочий. Он не имел права вести переговоры от имени Российской империи. Он не имел права заключать соглашения с иностранными державами. Это прерогатива исключительно Вашего Величества и министерства иностранных дел. Предлагаю немедленно дезавуировать все достигнутые договорённости, отозвать генерала и…

— Достаточно, — оборвал его император.

Всё, что начал говорить Нессельроде, шло вразрез с мыслями императора, и тот быстро решил это закончить.

— Александр Христофорович, — обратился он к Бенкендорфу, — ваше мнение?

Граф встал, подошёл к столу и сказал спокойно:

— Ваше Величество, генерал Куприн поступил очень смело, но разумно. Он воспользовался уникальной ситуацией и заключил соглашение, которое выгодно России. Конечно, формально он превысил полномочия. Но если мы утвердим это соглашение, то получим больше, чем могли бы получить годами дипломатических переговоров. А если не утвердим — потеряем всё.

Император кивнул. Это было именно то, что он хотел услышать.

— Спасибо, господа. Я хорошо услышал ваше мнение. Можете идти.

Нессельроде открыл было рот, желая что-то добавить, но император повторил жёстче:

— Можете идти, Карл Васильевич.

Оба вышли. Бенкендорф — с довольным видом, Нессельроде — с кислым.

Когда император остался один, он ещё раз быстро прочитал донесение, сел за стол и решительно придвинул к себе письменный прибор.

Николай Павлович составил своё окончательное мнение о действиях своих генералов и решил собственноручно ответить им.

Он взял перо, обмакнул в чернильницу и начал писать крупным, размашистым почерком:

'Генералу Чернову. Генералу Куприну.

Господа!

Получил ваше донесение. Читал его трижды. Первый раз — с гневом. Второй — с удивлением. Третий — с одобрением…'

Император писал своё повеление не обычным канцелярским языком принятым в его царствование, человеческим живым языком, так как уже писали в России девятнадцатого века. Как писали Пушкин и Лермонтов с своих частных письмах, да и все грамотные люди огромной империи. В том числе и он сам Николай Первый, Император и Самодержец Всероссийский, когда ему приходилось писать обыкновенные частные письма человека, а не функции.

Перо скрипело по бумаге. За окном сгущались сумерки. Император писал долго, тщательно подбирая слова. Это был не просто ответ на донесение и Высочайшее повеление. Это было решение, которое изменит судьбу России на Востоке на многие годы вперёд.

Глава 22

Двадцать третьего января из Петербурга пришло Высочайшее повеление с оценкой Государем сделанного нами в Александрии. Ответ императора я сразу же прочитал на лицах генералов, когда пришёл к ним по их срочному вызову.

Адъютант штабс-капитан Судаков встретил меня у дверей кабинета генерала Чернова в цитадели. Лицо его было непроницаемым, но глаза блестели каким-то особенным блеском. Он молча распахнул передо мной дверь и также молча отступил в сторону.

Я вошёл и замер на пороге. Оба генерала, Чернов и Куприн, стояли у окна, их лиц я не видел, понял всё по тому, как они держались: плечи расправлены, головы высоко подняты, осанка победителей.

— Александр Георгиевич, — обернулся ко мне генерал Чернов, и я ахнул.

Они оба просто светились от радости. Лица их сияли, глаза горели, улыбки были такими широкими, что казалось, ещё немного и они расхохочутся, как мальчишки.

— Государь… — начал было генерал Куприн, но голос его дрогнул от переполнявших эмоций.

— Государь одобрил, — закончил за него Чернов, и голос его звучал торжественно. — Всё. Полностью. Без единого замечания.

Он протянул мне несколько листов бумаги, я узнал характерный почерк императора, размашистый и властный.

— Читайте, Александр Георгиевич, — сказал Дмитрий Васильевич, подходя ко мне. — Читайте и радуйтесь вместе с нами.

Я начал читать, и с каждой строкой сердце моё билось всё быстрее. Император не просто одобрил действия генералов, он восхвалил их, назвал примером мужества и дальновидности, образцом служения Отечеству.

— «Действия ваши, господа генералы, — читал я вслух, — есть пример того, как истинные сыны России должны служить православной Вере, своему Государю и Отечеству. Вы проявили не только храбрость и решительность, но и государственную мудрость, сумев в критический момент принять решения, которые укрепили позиции России на Востоке на многие годы вперёд…»

— Дальше ещё лучше, — улыбнулся генерал Чернов, наливая три бокала коньяку. — Читайте дальше.

Я продолжил:

— «…Особо отмечаю вашу заботу об освобождении православных пленников и невольников. Это дело, угодное Богу и людям, и оно будет помнимо в веках…»

— За Россию! — поднял бокал генерал Куприн. — За нашего Государя! За то, что он сумел разглядеть в наших действиях не самоуправство, а служение!

Мы выпили, и коньяк показался мне слаще мёда.

— Вы представляете, Александр Георгиевич, — говорил генерал Чернов, расхаживая по кабинету, — ещё три недели назад мы не знали, что нас ждёт. Награды или Сибирь. Благодарность или позор. А теперь…

Он развёл руками, и в этом жесте было всё: облегчение, радость, гордость.

Не меньше, а возможно, даже больше был рад английский министр. Он не превысил свои полномочия и был вправе заключать подобное соглашение, но если бы Государь дезавуировал решение своих генералов, для него, как министра Её Королевского Величества, всё было бы кончено.

Я даже не ожидал, что получение одобрения наших действий произведет такое впечатление на английского лорда. с него слетела пресловутая британская невозмутимость и поговорка, что у трезвого на уме, у пьяного на языке, наиболее точно отражала его состояние. Только не в меру болтливым он в этот раз оказался в трезвом состоянии, ну или возможно немного, самую малость принявши на грудь.

Мы с ним увиделись немного позже, но в тот же день, когда генералы пригласили его в цитадель для совместного обсуждения дальнейших действий. Четвёртый граф Абердин вошёл в зал с таким видом, словно ему только что сообщили о выигрыше в лотерею.

— Господа! — воскликнул он по-французски, обращаясь к генералам. — Позвольте поздравить вас с триумфом! Я только что получил депешу из Лондона. Её Величество королева Виктория и кабинет министров выражают полное удовлетворение достигнутыми договорённостями!

Он говорил быстро, взволнованно, и я видел, как дрожат его руки, когда он разворачивает документы.

— Вы понимаете, что это значит? — продолжал он, переходя на английский. — Это значит, что мы создали прецедент! Англия и Россия истинные и искренние союзники! Впервые за многие десятилетия!

Генерал Куприн кивнул:

— Да, милорд. Но давайте будем реалистами. Это союз по расчёту, а не по любви. Мы оба это прекрасно понимаем.

— Конечно, конечно, — согласился министр. — Но разве имеет значение, что привело нас к союзу? Важен результат! А результат… — он развёл руками, — результат превосходит все ожидания!

А о последствиях было даже страшно думать, если бы всё сложилось иначе. Оказаться у разбитого европейского корыта, окончательно погубленные отношения с Россией, испорченные почти до такой же степени отношения с Францией, сразу же возникшая неопределённость с Австрией. Одним словом, ужас.

— Представьте, — говорил мне позже Дмитрий Васильевич, когда мы остались вдвоём, — что было бы, если бы Государь нас не поддержал. Англичане остались бы в дураках. Их министр иностранных дел был бы вынужден подать в отставку, была бы кончена не только его карьера, но и наверное жизнь. Франция торжествовала бы. Австрия немедленно использовала бы это для ухудшения наших позиций на Балканах. Турция почувствовала бы себя в безопасности и возобновила бы притеснения христиан. А мы… мы были бы в полной изоляции.

Он налил себе ещё коньяку и продолжил:

— Но Государь оказался мудрее нас. Он увидел дальше. Он понял, что иногда нужно рискнуть, чтобы выиграть. И он выиграл. Мы все выиграли.

Все опасения остались в прошлом. И все теперь на коне, правда, каждый на своём.

Императорское одобрение действий генералов и выраженная участникам Александрийского дела. Высочайшая благодарность вдохновили всех в буквальном смысле на подвиги, тем более что складывающаяся ситуация требовала именно этого.

На следующий день после получения императорского одобрения генерал Чернов собрал всех офицеров в большом зале цитадели. Мы стояли, выстроившись по ранжиру, и ждали.

Генерал вышел, держа в руках императорское Высочайшее повеление, и его лицо было торжественным.

— Господа офицеры! — начал он, и голос его звучал твёрдо и громко. — Государь Император удостоил нас Своей милостью. Наши действия в Египте получили Высочайшее одобрение. Это не просто награда нам лично. Это признание того, что Россия может и должна отстаивать свои интересы на Востоке. Это признание того, что православные пленники не забыты своим Отечеством!

Зал взорвался радостными и приветственными возгласами. Офицеры бросали вверх фуражки, обнимались, поздравляли друг друга. Я видел слёзы на глазах седых офицеров и как молодые офицеры не могут сдержать восторга.

Для всех оказалась полнейшей неожиданностью просто огромное количество православных женщин, которые сплошным потоком пошли к нам, спасаясь от страшной участи наложниц и рабынь в Египте и сопредельных странах.

Первые женщины появились уже через неделю после взятия Александрии. Я помню тот день очень отчётливо, когда стоя на стене цитадели вдруг в подзорную трубу увидел, как по дороге движется странная процессия.

Женщины шли группами и поодиночке. Многие были в лохмотьях, многие босиком. Некоторые несли на руках младенцев, другие вели за руку детей постарше. Они шли медленно, с трудом, явно измученные дорогой. Но шли упорно, не останавливаясь.

— Господи, — прошептал стоявший рядом со мной офицер, — да их же сотни!

И это были только первые. С каждым днём их становилось всё больше и больше.

Они шли по одиночке, но чаще всего со своими детьми, родившимися в неволе. Редко кто из хозяев признавал этих детей своими, и их участь была печальной, участь человека, никогда, даже в момент своего рождения, не знавшего, что такое свобода. Участь человека, который всегда обречён быть вещью.

Я говорил с некоторыми из этих женщин. Одна из них, молодая гречанка по имени Мария, рассказала мне свою историю. Ей было лет двадцать пять, но выглядела она значительно старше. На руках она держала девочку лет трёх, а за юбку её держался мальчик лет пяти.

— Меня захватили пираты, когда я ехала к родственникам на Крит, — рассказывала она тихим, монотонным голосом, глядя в землю. — Это было восемь лет назад. Продали в Александрию, в дом богатого египтянина… Он… он делал со мной что хотел. Дети его. Но он их не признаёт. Говорит, они рабы, как и я. Когда вы начали обстрелы, нам приказали уйти и спрятаться. Но когда ваш офицер застрелил его родственника, наш хозяин испугался и убежал.

— Теперь вы свободны, — сказал я ей. — Вы и ваши дети.

Она подняла на меня глаза, большие, тёмные, полные слёз:

— Свободны? Я уже забыла, что это значит. Я даже не знаю, как жить свободной.

Другая женщина, русская, из какого-то села под Астраханью, рассказала, как её вместе с десятком других девушек захватили хивинцы и продали в Египет.

— Нас было двенадцать, — говорила она, и губы её дрожали. — Все молодые, все красивые. Эти специально искали таких. Десять продали в гаремы. Две умерли в дороге от болезни. Я одна осталась… я одна дожила до этого дня…

Некоторые, но их было очень и очень мало, приходили со своими мужьями, такими же рабами, как и они. Подобного никто не ожидал, и все были этим сильно озадачены.

Один такой случай особенно запомнился мне. Пришла относительно молодая пара, он лет тридцати, крепкий, загорелый, она чуть моложе, с младенцем на руках. Оба были армяне.

— Мы вместе уже десять лет, — рассказывал мужчина, по имени Ованес. — Хозяин разрешил нам пожениться. Сказал, что рабы будут лучше работать, если у них есть семья. Мы работали в его поместье, на полях. Жили в сарае. Но мы были вместе. И когда услышали, что русские освобождают всех христиан… мы сразу пошли. Хозяин пытался остановить, но мы ушли ночью.

— И правильно сделали, — сказал я им. — Теперь вы свободны. Оба. И ваш следующий ребёнок родится свободным гражданином.

— Уже родился, — улыбнулась женщина, и это была первая улыбка, которую я увидел на лице освобождённого невольника. — Три дня назад. В дороге. Но он родился свободным. Потому что мы уже шли к вам.

Но наши генералы быстро увидели в этом очень положительный момент для ситуации в Александрии.

— Посмотрите на это с другой стороны, — говорил генерал Чернов на одном из совещаний. — Да, у нас проблема, тысячи беженцев, которых нужно кормить, одевать, размещать. Но это и огромная возможность!

— Какая именно? — спросил один из английских офицеров.

— Население, — ответил Чернов. — Лояльное население. Люди, которые будут благодарны нам до конца жизни. Люди, которые станут опорой нашей власти здесь.

И он оказался прав. Среди приведённых этими несчастными женщинами своих детей было достаточно много уже почти взрослых юношей крепких, здоровых парней пятнадцати-восемнадцати лет, рождённых в неволе, но мечтавших о свободе. Мужчин, пришедших вместе с ними, было тоже не так уж мало, несколько сотен, может быть, даже около тысячи.

А самое главное, очень быстро бывшие солдаты Сулеймана-бея, перешедшие на нашу сторону, стали находить себе среди этих женщин спутниц жизни.

Это началось стихийно, само собой. Я помню, как однажды увидел в лагере, как молодой египетский солдат, один из перешедших на нашу сторону, разговаривает с молодой женщиной. Она была гречанкой, он мусульманином. Они говорили на ломаном арабском, перемежая его жестами, и оба улыбались.

Через неделю они пришли к александрийскому православному священнику просить благословения на брак.

— Отец, — сказал солдат, — я хочу жениться на этой женщине. Я принимаю её веру. Я хочу креститься. Я хочу быть христианином, как она.

Священник был в замешательстве и пошёл за советом к генералу Чернову.

— Крестите его, — сказал генерал без колебаний. — И венчайте их. Пусть будет счастлив. Чем больше таких браков, тем крепче наша власть здесь.

И браков становилось всё больше. Сулейман-бей не поощрял создание семей своими солдатами, он считал, что женатый солдат хуже воюет, что семья отвлекает от службы. А здесь новые власти приветствовали подобное, так как это только укрепляло позиции генерал-губернатора.

— Видите, Александр Георгиевич, — объяснял мне Дмитрий Васильевич, — женатый солдат с семьёй это не просто солдат. Это человек, у которого есть что терять. Он будет защищать не просто власть, а свой дом, свою жену, своих детей. Он будет драться до последнего, потому что знает, если мы проиграем, его семья снова станет рабами.

Население Александрии росло буквально не по дням, а по часам. Все вновь пришедшие были очень лояльны новым властям и готовы были отдать свои жизни в знак благодарности.

К концу января в городе и его окрестностях, по подсчётам штаба, находилось уже более двадцати тысяч освобождённых невольников, и это только взрослых.

Возникли огромные проблемы с размещением и снабжением, но генералы пока справлялись.

— Где разместим новых? — спрашивал я генерала Чернова, глядя на очередную группу прибывших.

— Где придётся, — отвечал он. — В палатках, в караван-сараях, в заброшенных домах. Главное, накормить и дать работу. Голодный человек— опасный человек. А работающий человек — спокойный человек.

Самой острой проблемой скоро будет нехватка хлеба, и если недели через две-три мы её не решим, то начнется самый настоящий голод. Но Государь заверил нас что в ближайшие две недели из России начнут приходить корабли с зерном.

Надо сказать, что старое, египетское население города не проявляло никакой враждебности к новым повелителям, которые значительно облегчили их участь, избавив от непосильных налогов и бесчеловечного отношения к ним.

Я разговаривал с многими александрийцами. Один старый торговец на базаре сказал мне через переводчика:

— Эфенди, при Мухаммаде Али мы платили такие налоги, что не могли прокормить семьи. Его сборщики приходили и забирали всё. Если не мог заплатить, то били палками, сажали в тюрьму. Моего брата убили за то, что он не смог отдать последнее. А теперь… теперь налоги справедливые. Нас не бьют. Суд справедливый. Это хорошо, эфенди. Очень хорошо.

Власти Мухаммада Али славились и тем, и другим: и непосильными налогами, и жестокостью сборщиков.

Другой александриец, владелец небольшой мастерской, где делали глиняную посуду, рассказывал:

— При старой власти я должен был отдавать половину всего, что заработаю. Половину! Как я мог жить? Как кормить детей? А если не отдашь, придут солдаты, разобьют всё, что сделал. Теперь я плачу четверть. Это справедливо. Я могу жить. Я могу кормить семью. Я даже могу откладывать деньги.

Итогом всего этого было то, что у генерала Чернова, генерал-губернатора Александрии, оказалось не менее пяти тысяч отлично обученных и дисциплинированных солдат и командиров, которые за новую власть и его лично готовы кого угодно разорвать в клочья, и несколько десятков тысяч рабочих рук.

На одном из совещаний генерал подвёл итоги:

— Господа, давайте посчитаем, что мы имеем. Пять тысяч обученных солдат это почти полноценная бригада. Десять тысяч мужчин трудоспособного возраста, огромная рабочая сила. Пятнадцать тысяч женщин и детей, будущее население, лояльное нам. Местное население в двадцать тысяч, не выказывает враждебности, а во многом даже поддерживает нас. Итого, мы контролируем город с населением не меньше шестидесяти тысяч человек, если считать детей. Это больше, чем многие губернские города в России!

— И что мы будем со всем этим делать? — спросил английский офицер.

— Строить, — ответил Чернов. — Строить новую Александрию.

Приложение рабочим рукам уже есть. Это требующий срочных восстановительных работ канал Махмудия. Построенный совсем недавно, канал был открыт всего лишь двадцать лет лет назад, он уже успел заилиться и не функционировал нормально. И без него в Александрии уже были проблемы, в первую очередь с питьевой водой.

Я видел этот канал вскоре после нашего прибытия в Александрию. Когда-то это был широкий, полноводный водный путь. Теперь он превратился в мелкую, заросшую тростником канаву, по которой едва текла мутная вода.

— Смотрите, — показывал мне инженер-француз, — здесь должна быть глубина в два метра. А что мы видим? В лучшем случае полметра. И то в середине. У берегов сплошной ил. Баржи не могут пройти. Даже лодки с трудом идут.

— Сколько времени нужно на очистку? — спросил я.

— При нормальных условиях, год-полтора, — ответил инженер. — Но если привлечь много рабочих рук и работать в три смены… может быть, месяцев шесть-восемь.

Поэтому генерал Чернов организовал срочные работы по его очистке. Он созвал всех инженеров: французских, английских, русских, итальянских, которых здесь оказалось неожиданно много и провёл совещание.

— Господа, — обратился он к ним, — канал Махмудия — это жизнь Александрии. Без него город умрёт от жажды. Мне нужен план работ. Мне нужны сроки. Мне нужно знать, сколько рабочих потребуется.

Инженеры совещались три дня. Потом главный инженер, англичанин Томпсон, представил доклад:

— Ваше превосходительство, для полной очистки канала на всём его протяжении в семьдесят два километра нам потребуется не менее десяти тысяч рабочих. Работы займут от шести до восьми месяцев при условии работы в две смены. Стоимость работ составит…

— Стоимость меня не интересует, — оборвал его генерал. — У нас есть деньги. Меня интересует срок. Можно ли сократить его?

— Если работать в три смены и увеличить число рабочих до пятнадцати тысяч… возможно, четыре-пять месяцев, — ответил Томпсон.

— Отлично. Делайте.

Рабочих рук вполне хватало на месте, а инженерные кадры это уже прибывшие из Англии и России соответствующие специалисты. Английский пароход привёз не только Высочайшее повеление, одобряющее наши действия, но и русских инженеров и лекарей.

Я встречал этих людей в порту. С парохода сходили молодые и пожилые мужчины в европейских костюмах, с чемоданами и сундуками. Многие были с жёнами.

— Господа! — обратился я к ним. — Добро пожаловать в Александрию. Генерал Чернов ждёт вас в цитадели.

Один из инженеров, молодой человек лет двадцати пяти, подошёл ко мне:

— Поручик, простите, но что здесь происходит? Нам в Севастополе сказали только, что нас направляют в Александрию для работы на строительных проектах. Но никаких подробностей не дали.

Я улыбнулся:

— Здесь, господин инженер, строится новый город. Под российским и английским флагами. И вы будете одним из его строителей.

Инженеры успели прибыть как из самой Англии, так и европейские. В числе прибывших были и французы, деньги, как известно, не пахнут. Вдобавок непосредственно в Египте и так работало много европейских инженеров, которых нанимал Мухаммад Али для своих проектов. Многие из них теперь с радостью переходили на службу к генералу Чернову, где платили лучше и обращались гуманнее.

Англичане, кстати, уже присматривались к местным условиям, и генерал-губернатору поступили первые предложения о создании первых производств, которые будут приносить доход александрийской казне.

Одно такое предложение было сделано в моем присутствии. Пришёл англичанин, мистер Джонсон, толстый краснолицый джентльмен в безупречном костюме.

— Ваше превосходительство, — обратился он к генералу Чернову, — я занимаюсь текстильной промышленностью в Манчестере. И я вижу здесь огромный потенциал. Египетский хлопок один из лучших в мире и его вывозят сырьём в Европу. Почему бы не построить здесь, в Александрии, ткацкие фабрики? Мы будем производить ткань на месте. Это даст работу тысячам людей. Это принесёт прибыль в казну.

— Интересно, — кивнул генерал. — Продолжайте.

— Я готов вложить свои деньги. Я готов построить первую фабрику. Взамен я прошу льготных условий на первые пять лет и гарантий защиты моей собственности.

— Это вы безусловно получите, — ответил Чернов. — Готовьте детальный проект.

Таких предложений поступило за две недели около десятка. Англичане чуяли выгоду, как акулы чуют кровь.

Пока проблем с деньгами не было Зверства по отношению к непокорным христианским пленным, с которыми столкнулись союзники, так их возмутили, что единогласно было принято решение наказать виновных и финансово. И в итоге Мухаммада Али и его приспешников ободрали как липку.

Это решение было принято на совместном заседании союзнической комиссии. Присутствовали генералы Чернов и Куприн, все члены с английской и французской сторон и египетские переговорщики. Французы фактически были отстранены от реального управления, но их представители регулярно пока присутствовали на заседаниях. Но все уже знали, что со дня на день с последним французским пароходом, они покинут Александрию, передав свои полномочия в пропорции два к одному нам и англичанам.

— Господа, — обратился к египтянам английский министр, — то, что мы обнаружили в ваших тюрьмах и поместьях, шокировало цивилизованный мир. Люди, содержавшиеся в нечеловеческих условиях. Пытки. Избиения. Это недопустимо.

Египетские представители молчали, опустив головы.

— Поэтому, — продолжил министр, — было принято решение о наложении контрибуции. Мухаммад Али обязан выплатить компенсацию в бюджет Александрии за всех невольникам, уже освобождённым и тех кто только ожидает свободы. Сумма составляет…

Он назвал цифру, и египтяне побледнели.

— Это невозможно! — воскликнул один из них. — Таких денег нет!

— Тогда вы заплатите золотом, серебром, драгоценностями, — жёстко ответил генерал Чернов. — У вашего паши полны сокровищницы. Пусть опустошит их.

Золота и прочих ценностей в Александрийскую цитадель привезли такое огромное количество, что, по мнению Дмитрия Васильевича, этого хватит лет на десять.

Я видел, как начали привозить эти сокровища. Караван из двадцати верблюдов, нагруженных сундуками. Каждый сундук охраняли вооружённые солдаты. Когда сундуки открыли в присутствии комиссии, глаза у всех разбежались.

Золотые слитки, мешки с золотыми и серебряными монетами, драгоценные камни: изумруды, рубины, сапфиры, жемчуг. Ювелирные изделия: ожерелья, браслеты, кольца, тиары. Древние артефакты: статуэтки, вазы, украшения времён фараонов.

— Господи, — прошептал стоявший рядом со мной офицер, — да здесь состояние царя!

— Не царя, — поправил его Дмитрий Васильевич, который тоже присутствовал при этом. — Здесь состояние целого государства. Мухаммад Али грабил Египет десятилетиями. Теперь хоть часть этого вернётся людям.

Помимо расчистки канала быстрыми темпами началось восстановление разрушенной крепости Кайтбей и продолжилась быстрая достройка Александрийской цитадели.

Крепость Кайтбей представляла собой печальное зрелище. Некогда могучие стены были пробиты ядрами, башни разрушены, внутренние помещения завалены обломками. Но генерал Чернов приказал восстановить её в кратчайшие сроки.

— Это символ, — объяснял он. — Кайтбей стоит на входе в гавань. Восстановленная крепость покажет всем, что мы здесь всерьёз и надолго.

Работы шли круглосуточно. Тысячи рабочих разбирали завалы, укрепляли стены, восстанавливали башни. Инженеры не только восстанавливали старое, но и улучшали: делали стены толще, башни выше, амбразуры удобнее для современной артиллерии.

Александрийская цитадель, которая была резиденцией генерала, также быстро достраивалась. Французские инженеры, начавшие её строить для Мухаммада Али, теперь заканчивали для Чернова.

— Месье Дюбуа, — спрашивал я у главного инженера, — сколько ещё времени потребуется?

— Два-три месяца, месье поручик, — отвечал он. — Мы работаем быстро. У нас много рабочих, много денег, много материалов. Всё, что нужно для быстрого строительства.

Но главной стройкой стало восстановление Александрийской верфи.

Ещё несколько лет назад на ней кипела жизнь, и она была самой значимой в судостроении Восточного Средиземноморья. Там строились большие военные корабли для флота Мухаммада Али: линейные корабли, фрегаты, корветы, бриги. Там работали тысячи мастеров: корабельных плотников, конопатчиков, парусных мастеров, канатчиков.

Но поражение Египта во второй войне с Турцией поставило на верфи крест, и её подлежало закрыть, так как Мухаммаду Али было запрещено строить корабли. По условиям мирного договора египетскому паше вообще не разрешалось иметь даже небольшой флот для береговой охраны и тем более строить новые корабли.

За прошедший год с небольшим верфь, конечно, ещё не была уничтожена полностью. Стапеля остались, большинство зданий и мастерских тоже. Но всё было заброшено, зарастало травой, разрушалось от времени и непогоды.

Генерал Чернов мечтал её восстановить как можно скорее, резонно полагая, что её успешная работа станет залогом финансового благополучия Александрии.

— Смотрите, — говорил он, когда мы с ним и несколькими офицерами осматривали верфь, — здесь можно строить большие корабли. Военные и торговые. Мы будем строить их для России, для Англии, для любого, кто заплатит. Это принесёт огромные деньги. Это даст работу тысячам людей.

Он был прав. Восстановление верфи началось немедленно. Английские корабельные мастера прибыли через две недели. Русские чуть позже. Они осмотрели верфь, составили планы, начали работы.

Тридцатого января прибыл очередной пакетбот из Севастополя, и он принёс много интересного. Главным были многочисленные Высочайшие повеления о производствах в следующие чины и жаловании орденами.

Пакетбот пришёл рано утром, и уже через час нас всех, офицеров русского экспедиционного отряда, созвали в цитадель. Мы стояли в большом зале, переглядывались, гадали, что нас ждёт.

Вошёл генерал Чернов. За ним генерал Куприн. Оба в парадных мундирах и очень торжественные.

— Господа офицеры! — громко объявил Чернов. — Государь Император Всероссийский удостоил наградить отличившихся!

Адъютант подал несколько листов и генерал начал читать. С каждым прочитанным именем зал взрывался аплодисментами и криками «Ура!».

Следующие чины получили наши генералы и многие офицеры. Василий был произведён в полковники, я через два чина в капитаны, а Судаков сразу в подполковники. Через два чина были произведены Светлов и наши сербы. Все остальные офицеры в следующий чин.

Когда объявили о моём производстве в капитаны, я был ошеломлён. Через два чина сразу, это почти неслыханно в мирное время! Только за выдающиеся боевые заслуги такое бывает.

Василий, услышав о своём производстве в полковники, сначала не поверил.

— Это ошибка, — прошептал он мне. — Не может быть. Я же всего несколько месяцев назад был простым обер-офицером. А теперь полковник?

— Может быть, брат, — ответил я. — Ты это заслужил. Кровью заслужил.

Судаков, когда узнал о своём производстве в подполковники, не мог сдержать слёз. Он стоял, закрыв лицо руками, и плечи его тряслись.

— Отец… — шептал он. — Отец был бы горд…

Не поскупился Государь и на ордена. Абсолютно все офицеры получили своих Георгиев, кто первых, а кто следующих. Таким образом, я получил третью степень, а Василий вообще вторую!

Орден Святого Георгия третьей степени! Это был малый крест на шейной ленте и ежегодная пенсия в несколько стен рублей. А Василий получил вторую степень, звезда на левой стороне груди и большой крест на шейной ленте, и пенсия в два раза больше.

Меньше чем за год из безвестного обер-офицера, которых в России огромное множество, он стал очень известным полковником, грудь которого украшает редкостный иконостас: три ордена Святого Георгия четвёртой, третьей и второй степеней.

— Брат, — говорил я ему вечером, когда мы сидели вдвоём, — ты понимаешь, что ты теперь один из самых награждённых офицеров в армии? Три Георгия! Да таких в России по пальцам можно пересчитать!

— Я понимаю, — кивнул он серьёзно. — И это меня пугает, Сашка. Государь открытым тестом предложил мне служить дальше.

Ещё более потрясающе будут смотреться три Святых Георгия на мундире Милоша. Для сербского беженца, ещё несколько лет назад лаптем щи хлебавшего, это вообще фантастический взлёт.

К нему я подошел сразу же после церемонии.

— Милош, поздравляю!

— Александр Георгиевич! Капитан… простите, поручик… нет, теперь вы капитан, — он запутался в чинах и рассмеялся. — Я не знаю, что сказать. Я, бедный серб, у которого ничего не было… и вдруг три Георгия. Три! Мой отец был простым крестьянином. Мать умерла от чахотки. У меня не было ничего. А теперь…

Он не договорил, но я всё понял.

На взгляд генерала Чернова, Василию и Милошу надо будет продолжить свою безупречную службу, глядишь, и в полные Георгиевские кавалеры выйдут.

— Господа, — обратился генерал к ним, Василию и Милошу, — у вас есть все три младшие степени ордена Святого Георгия. Вам осталось получить только первую степень, чтобы стать полными кавалерами. Это величайшая честь. В России таких людей единицы. Продолжайте служить так же доблестно и я уверен, вы достигнете этой вершины.

Такого же мнения и Государь Император, написавший об этом в своём Высочайшем повелении. Но сначала отпуска для того, чтобы поправить здоровье от полученных ран.

На эту тему он издал отдельное Высочайшее повеление.

На ушедшем в Англию «Грейт Вестерне», после его возвращения, которое ожидается в ближайшие недели, в Россию срочно должны отбыть генерал-лейтенант Куприн и абсолютно все получившие ранения. Отдельно выделены братья Нестеровы, Светлов, Милош и Судаков.

— То есть мы уезжаем? — спросил Василий, и в голосе его была растерянность.

— Да, — кивнул генерал Куприн. — Таков приказ Государя. И, замечу, очень мудрый приказ. Вы все ранены. Вам нужен отдых, лечение, восстановление. Здесь, в Египте, в этой жаре, вы не восстановитесь нормально. Вам нужен русский климат, русские лекари, русские условия.

Всем раненым Государь запретил оставаться в Александрии самым категорическим образом, вплоть до эвакуации силой.

— Вот так, — усмехнулся генерал Куприн. — Государь не оставил ни вам, ни мне выбора. Даже если бы мы хотели остаться, нам это запрещено. И правильно, добавлю я. Все мы нуждаемся в отдыхе.

На пакетботе, пришедшем из России с последними Высочайшими повелениями, в Александрию приехала несравненная Софья Павловна, жена первого союзного генерал-губернатора Александрии.

Её прибытие стало событием. Когда пакетбот причалил и она сошла на берег, на причале собралась целая толпа.

Генерал Чернов стоял, вытянувшись в струнку, и на лице его была такая радость, что я невольно улыбнулся. Когда Софья Павловна приблизилась, он шагнул вперёд, и они обнялись, не обращая внимания на окружающих.

— Сонечка, — шептал он, прижимая её к себе. — Сонечка, ты приехала. Ты здесь. Я не верю…

— Верь, милый, — отвечала она, и голос её дрожал от слёз. — Верь. Я здесь. И я с тобой. Теперь я всегда буду с тобой.

Генерал был на седьмом небе от счастья и готов был не ходить по земле, а летать чуть ли не в буквальном смысле.

В тот вечер он устроил приём в честь прибытия супруги. Были приглашены все русские офицеры, английские представители и офицеры. Зал был украшен цветами, играла музыка, подавали вино и закуски.

— Господа! — обратился генерал к гостям, подняв бокал. — Позвольте представить вам мою супругу, Софью Павловну. Она проделала долгий и трудный путь, чтобы быть со мной.

Все зааплодировали. Софья Павловна, улыбаясь, кланялась гостям.

А генерал Чернов сидел рядом с ней, держал её руку и не сводил с неё глаз. И в этот момент он выглядел просто счастливым мужем, который вновь обрёл свою любимую жену.

И я подумал: вот оно, настоящее счастье. Не награды, не чины, не слава. А любимый человек рядом, в минуты триумфа и в дни испытаний.

Когда наконец-то все улеглось и успокоилось, мы смогли спокойно поговорить с Софьей Павловной и узнать все наши домашние новости. Ничего плохого и даже просто такого, что могло расстроить нас с Василием, она нам не сообщила. Нас любят, верят и ждут.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Помещик 4

Content

Михаил Шерр, Аристарх Риддер
Помещик 4

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Nota bene