Олег Таран

Массинисса. Из заложников – в цари. Книга первая. По дороге в Карфаген

© Дмитрий Иванов, 2025

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2025

Вступление

Эта книга рассказывает о событиях, которые произошли в конце III и начале II веков, когда две сверхдержавы Древнего мира – государство Карфаген и Римская республика – вступили в долгую кровопролитную войну, названную Второй Пунической. Военный конфликт охватил земли Европы и Африки и способствовал возвышению Рима, не принеся тому, впрочем, окончательной победы. И все же могущество Карфагена было тогда окончательно подорвано.

Большую роль в этом сыграл главный герой данной книги – Массинисса, царевич Массилии, а затем царь объединенной Нумидии – государства, располагавшегося на северных территориях современных Туниса и Алжира. Ныне это забытый герой, а в те времена он был яркой личностью на исторической арене, и от него многое зависело, особенно в финальных событиях Второй Пунической войны. Массинисса прожил долгую, и хоть и непростую, но интересную жизнь. Он создал из разоренных многолетней войной земель сильное успешное государство.

Пролог

Летом 149 года до н. э. на главной площади Цирты, столицы Нумидии, строились войска, собирались горожане и представители племен из всех провинций страны. В тот жаркий июльский день глашатаи, объехавшие улицы, объявили всем, что состоится важное событие.

На площади стоял гул от тревожных разговоров, в которых обсуждались возможные причины общего собрания. Поглядывая на стройные ряды войск, многие сходились во мнении, что предстоит новая большая война с Карфагеном – других серьезных врагов у нумидийцев уже просто не было. К тому же пунийцев – так еще называли жителей Карфагена – нумидийцы больше боялись. После побед царя Массиниссы и римлян над этой бывшей «столицей мира» от ее былого величия осталась лишь бледная тень.

Кроме гула множества человеческих голосов на площади слышалось звонкое позвякивание металлического снаряжения воинов, ржание коней, которым передавалось волнение их всадников. Этот шум периодически заглушал тревожный рев Аркара – любимого слона царя. Обычно этот элефант был молчаливым и флегматичным, будто осознавал свое привилегированное положение, но сегодня что-то его тревожило. Он периодически тревожно трубил своим хоботом, упрямо качал головой, невзирая на все попытки погонщика успокоить животное. Это было странно, непривычно и пугающе.

Вдруг все разом стихло: на балкон трехэтажного царского дворца вышел сам Массинисса. Высокий седовласый старик в богато украшенной короне и золоченых одеждах, медленно шаркая сандалиями, подошел к перилам и приветственно поднял свои смуглые руки.

Поглядев на многочисленные морщины на руках, царь вдруг грустно подумал: «О боги! Какие же они старые и страшные!»

И вдруг все быстро-быстро замелькало перед его глазами: эта городская площадь, ряды воинов и толпы горожан, бескрайние нумидийские степи и высокие испанские горы, лазурное Средиземное море и шумные улицы Карфагена.

А затем все потемнело…

Глава 1

Тревожное пробуждение

«О боги! Неужели у меня такие страшные руки?!» – подумал юный царевич Массинисса и проснулся весь в поту. Поднял ладони, посмотрел на них и, убедившись, что это руки не старика, а пятнадцатилетнего подростка, облегченно вздохнул:

– Значит, это был всего лишь сон! И площадь Цирты, и слоны, и люди…

За открытым окном поднималось яркое африканское солнце и утренние птицы торопливо допевали свои звонкие песни, прежде чем спрятаться от жары и умолкнуть.

В царском дворце было так привычно тихо и безмятежно. И Массиниссе очень не хотелось менять родное жилище, свою уютную комнату на жизнь в чужом городе. Но он был не властен изменить волю царя Гайи, его отца, а тот, в свою очередь, не мог отказать Карфагену.

– Эх, ладно! Не нужно грустить в последнее утро перед моим отъездом из Цирты, – сказал юноша сам себе. – А то еще, чего доброго, подумают, что я боюсь!

Он откинул покрывало и уже собирался встать с ложа, как вдруг услышал какие-то странные звуки – словно скрежет костей о каменный пол его комнаты. Никогда ничего подобного, пугающего и зловещего, ему слышать еще не доводилось. Тем более здесь, в месте, где он всегда чувствовал себя в абсолютной безопасности.

Массинисса повернул голову и увидел, что к его ложу ползет небольшая серая змея. Двигалась она очень странно – резко выбрасывала голову, а затем пружинисто подтягивала за нею свое туловище. Змея его видела и, уставившись на царевича своими большими глазами с узкими зрачками, целенаправленно направлялась к нему, и явно с недобрыми намерениями.

Юноша инстинктивно вскочил, закрывшись от нее своим легким покрывалом, как щитом. Но тут же он сообразил, что, добравшись до ложа, змея так же пружинисто прыгнет на него и запросто прокусит его тонкую защиту. Честно говоря, в рептилиях царевич не разбирался, и о них ему никто никогда особо не рассказывал. Однако даже если бы непрошеная гостья была и неядовитой, сам вид ее внушал страх и отвращение.

Змея приблизилась к ложу и изготовилась к прыжку. В тот момент, когда она уже полетела к нему, Массинисса так же инстинктивно набросил на нее покрывало, в котором рептилия запуталась. Спрыгнув с ложа, он рванулся к дверям. Однако те почему-то не открывались. Двери не могли быть заперты, потому что с наружной стороны вход охраняла стража, но что-то мешало ему открыть их изнутри.

Тогда Массинисса забарабанил ладонями по деревянным створкам, украшенным нумидийским орнаментом, отчаянно крича:

– Стража! Откройте двери!

Ему показалось, что он услышал с другой стороны сдержанный женский смешок, и голос был вроде очень знакомый… Однако времени вспоминать, кто это, не было – двери не открывались, а змея, яростно ворочаясь в покрывале, уже освободила из-под него свою голову и выбиралась наружу. Сомнений не оставалось: она оказалась здесь не просто так и пришла, точнее сказать приползла, за его жизнью.

Массинисса отбежал в противоположный угол комнаты и огляделся, ища взглядом, чем бы ему воспользоваться как оружием. Вообще-то оно у него было – над кроватью висел в ножнах короткий меч, подаренный отцом. У этого оружия была очень удобная рукоять, которая идеально подходила для его руки. Если бы сейчас меч был с ним, что ему эта змея?..

А еще под подушкой остался небольшой кинжал, подаренный наставником, телохранителем и лучшим старшим другом по имени Бодешмун. Он велел не расставаться с этим подарком нигде и никогда, говоря о том, что это хорошее средство или спастись, или избежать позорной участи. И вот ученик при первой же реальной опасности не выполнил его завет. «Стыдно-то как!.. Впрочем, если змея меня убьет, не все ли равно?..»

Отчаяние горячей волной пробежало по телу и словно парализовало его. Однако спустя миг уже другая мысль поразила его: «Но ведь если это случится, отец не сможет выполнить условия договора с Карфагеном! И тогда война! Погибнут тысячи наших подданных – только потому, что я не смог справиться с этой змеей! Я, человек, которого учил сражаться лучший воин Массилии!»

Когда змея прыгнула на пол с громким костяным стуком, Массинисса, внутренне пристыдив себя, уже пришел в себя.

– Нет, страшилище! Я не сдамся тебе без боя!

Он еще раз огляделся по сторонам, но рядом был только пустой ночной горшок. Его Массинисса и схватил в руки, думая, как ловчее огреть этим сосудом приближающегося противника. Немного смущали костяные звуки, которые издавала ползущая змея. «Хватит ли глиняного горшка, чтобы пробить ее кожу? Такое чувство, что она в костяном панцире! Ладно! Ударю, а там будет видно, что произойдет… Она все ближе! Вот сейчас… Сейчас!»

Змея была небольшой, не длиннее метра, но ее глаза казались Массиниссе огромными, и черточки их зрачков полыхали какой-то необъяснимой ненавистью и яростью. «Кто ж тебя так разозлил?» – подумал царевич, не в силах отвести взгляда от рептилии. Он слишком поздно сообразил, что нельзя долго всматриваться в парализующие зрачки змеи, и подпустил ее слишком близко к себе…

Вдруг двери резко, с шумом распахнулись, и в комнату буквально влетел огромный мужчина в кольчуге и шлеме. Это был Бодешмун. Массивный и с виду неповоротливый, он обычно был не очень многословен, но к его редким словам во дворце прислушивались все. Наставник казался добродушным, тем не менее серьезно злить его не решался ни его ученик, ни даже сам царь Гайя. Повелитель Массилии отчасти немного завидовал могучей внешности своего воина – густая грива волос, мощное телосложение, громкий голос. За глаза Бодешмуна называли «царский лев», и это было почетно, поскольку именно изображение царя зверей украшало знамя царя массилов.

На тренировочных занятиях по обращению с мечом и метанию дротиков Бодешмун обучал Массиниссу, двигаясь довольно медленно, чтобы царевич успевал разглядеть и запомнить все его движения. Из-за этого ученик привык к тому, что его массивный наставник нетороплив, если не сказать медлителен. Но то, что царевич увидел в следующий миг, буквально потрясло его.

Бодешмун быстро оглядел комнату царевича и заметил рептилию. В этот миг добродушный здоровячок превратился в грозную боевую машину: он одним прыжком настиг змею, наступил ей на хвост, крепко вдавив его в каменный пол. Одновременно воин выхватил короткий меч и, когда, зашипев от боли, разъяренная змея обернулась, чтобы поразить обидчика, быстро отсек ей голову. В следующий момент Бодешмун оказался рядом с Массиниссой и прикрыл его собой. Какое-то время они оба глядели, как на полу дергается обезглавленное тело змеи, забрызгивая все вокруг кровью. Затем рептилия затихла.

Наставник оглянулся на Массиниссу, все еще сжимавшего в руках горшок. Кивнув на него и чуть улыбнувшись, наставник поинтересовался:

– Надеюсь, он хотя бы пустой? Иначе, боюсь, эту бедную змею ждали бы очень неприятные последствия.

Царевич, отбросив свое «оружие», прижался к большой груди спасителя. Как же хорошо и спокойно стало ему сейчас, когда он укрылся в объятиях наставника. От него пахло нагретым металлом кольчуги и благовониями одной из его жен.

Бодешмун ласково потрепал черные кудри ученика и не удержался от упрека:

– Говорил же тебе: не расставайся с кинжалом! Ты уже вырос, царевич, и теперь подобные неприятности могут часто появляться в твоей жизни.

Массинисса вздохнул. Вот из-за этого ему так не хотелось «вырастать». В детстве все проблемы и трудности всегда кто-то решает за тебя, стоит только обратиться. А затем, когда ты становишься постарше, все ждут, что ты будешь все делать сам, да еще и чем-то помогать другим. И ничего с этим не поделаешь. Через несколько месяцев ему предстоит пройти обряд посвящения – он станет взрослым, и тогда с него будет совсем другой спрос. Вот только кто проведет для него этот важный ритуал, если он будет в это время в Карфагене?..

– Бодешмун! Не говори никому, что я… Ну, про горшок…

Он потянулся на цыпочках и прикоснулся лбом к шлему Бодешмуна. Это был их тайный знак: они касались лбами друг друга, давая обещание сохранить что-то в секрете. Так повелось еще с малых лет Массиниссы, когда наставник скрывал от царя многие из проделок его сына, непременно наказывая ученика за них сам. Впрочем, эти наказания были в основном такими: царевич подолгу поднимал и опускал тяжелый щит либо массивные доспехи Бодешмуна или бегал на очень большие расстояния. В результате шалун Массинисса со временем стал очень крепким, сильным и одновременно более спокойным.

– Не скажу, сынок, не переживай! – Когда они были вдвоем, бездетный наставник звал его так, и это было еще одной их тайной. Царь, несмотря на то, что тоже любил Массиниссу, обычно звал его по имени или, при всех, царевичем. – Хотя жаль! Вся Массилия гордилась бы тем, что царевич вышел на бой против самой грозной змеи пустыни – песчаной эфы – с одним пустым горшком в руках. Тебя славили бы певцы, и твоей славе завидовали бы лучшие воины.

Бодешмун иногда любил пошутить над воспитанником, но делал это беззлобно, а главное, с глазу на глаз, чтобы об этом никто никогда не узнал. Так что царевич не обижался. Он обожал своего наставника даже за такие не всегда приятные шутки.

– А как она здесь оказалась? – кивнув на змею, поинтересовался Массинисса. – И знаешь, Бодешмун, у меня было такое чувство, что она приползла ко мне уже очень разъяренной. Что я ей мог такого сделать?

– Пустынные змеи не водятся в столице страны, расположенной в Большой степи, и уж тем более не ползают просто так в царских дворцах. – Наставник на его глазах вновь стал очень серьезным. – Ее кто-то сюда нарочно принес и подбросил тебе. И это еще не все… Пойдем!

Они вышли из комнаты царевича, и тот увидел двух стражников, лежавших без движения чуть в стороне от двери.

– Их убили?! – вскричал Массинисса.

– Нет, они крепко спят. Их тела специально привалили к дверям, чтобы ты не смог выбраться и убежать от змеи. Теперь ты понимаешь, что все это было не просто так?

Царевич на мгновение вспомнил короткий женский смешок. Теперь он узнал этот голос! Аришат – гибкая, изящная дочь вождя одного из племени народа гетулов, что жили к юго-западу от Массилии. Гайя в ответ на один из их набегов напал на это племя, победил его и захватил в плен много богатых и влиятельных врагов и членов их семей. Кого-то из них за выкуп вернули, но красавица Аришат оказалась на ложе царя, и ее, как опозоренную, гетульский вождь принимать отказался. Она стала любимой наложницей Гайи, при этом стараясь со временем стать его второй женой. Только вот царица Аглаур, мать Массиниссы, первая жена царя, не давала на это согласия. Из-за того, что ее не любила мама, и сам царевич старался не общаться с гетулкой.

Однако когда они случайно встречались во дворце, он невольно засматривался на эту девушку. И она, словно чувствуя его взгляды, старалась идти, зазывно поигрывая бедрами, и поворачиваться к нему так, чтобы он успевал увидеть, как колышется под одеждой ее большая грудь или рассыпаются по плечам длинные черные волосы. Массиниссе еще было рано думать о женщинах, но природа брала свое…

«Однако зачем Аришат подбрасывать мне змею? Я же этой гетулке ничего плохого не сделал. Мне, наверное, показалось, что я слышал ее голос…»

Проницательный Бодешмун быстро понял, что царевич о чем-то думает, но не хочет ему говорить.

– Массинисса, сынок, сейчас не время что-то утаивать, – наклонился к нему наставник, и теперь уже сам коснулся лбом лба царевича.

Тот вздохнул и рассказал про голос Аришат.

К его ужасу, Бодешмун нисколько не удивился, а разъярился:

– Ах она неблагодарная тварь! Царь оставил ее во дворце, она живет здесь как царица! И тут же гадит?!

– Может, это не она? – сделал робкую попытку защитить наложницу Массинисса, уже жалея о сказанном. «А вдруг я ошибся, и бедную гетулку накажут ни за что?!»

– А вот это мы сейчас узнаем!

Бодешмун схватил за шиворот обоих спящих стражников и стал их энергично трясти. На шум начали собираться придворные, дворцовые стражники, охранники царя.

* * *

В это время на другом конце Цирты царь Гайя беседовал в полутемном коридоре с Ниптасаном – верховным жрецом храма главного божества Баал-Хаммона, отвечавшего за солнце и плодородие. Повелитель Западной Нумидии был довольно жестким человеком. Даже грубые и резкие, словно вырезанные из камня, черты его обветренного лица говорили о том, что это скорее воин и охотник, а не дворцовый правитель. Но сейчас, в стенах величественного храма, он, укротив свой нрав, являл собой сдержанность и покорность.

– Вы принесли все нужные жертвы? Вы спросили все, что я хотел узнать? – вопрошал правитель Массилии. – Ниптасан, надеюсь, пророчества будут честными и ты не привнесешь в них ничего личного? Не забывай, что Массинисса не только мой сын, но и твой племянник.

Верховный жрец, блеснув бритой лысиной при свете факела, вскинул голову и произнес:

– Я простил тебе то, что ты насоветовал Наргавасу передать власть тебе, а не, как это положено у нас, нумидийцев, своему старшему брату, то есть мне! Я смирился с тем, что прекрасная Аглаур когда-то предпочла тебя, хотя, как показало время, ты оказался явно недостоин ее любви! Но мне не дает покоя то, что ты и дальше нарушаешь наши законы и волю предков в том, кто должен наследовать царскую власть! Зачем ты при всех объявил, что следующим царем Массилии будет твой младший сын Массинисса? Ты же знал, что ему предстоит отъезд?

Гайя стоял перед братом слегка смущенный. Только один этот человек во всей Массилии мог безбоязненно говорить ему в глаза такие неприятные вещи. И, что самое плохое, во многом он был прав.

– Ты же знал, брат, что Массинисса поедет в Карфаген, где ему предстоит быть почетным заложником? Зачем отправлять наследника в заложники? Какой в этом смысл? Ты не боишься, что его постигнет та же участь, что и твоего первенца Мисагена? Карфаген – город больших возможностей, но и город великих грехов!

Гайя поморщился. Мисаген, старший сын, был его непроходящей головной болью. Мало того что родился он не очень здоровым, и это вызвало во дворце нехорошие пересуды, так еще все время был под воспитанием и влиянием матери. С каким трудом отнял он когда-то его у царицы Аглаур, чтобы отправить почетным заложником в Карфаген! А ведь такое условие было в договоре, заключенном после завершения последней войны с этим государством: одной дани пунийцам было мало, они потребовали серьезных гарантий перемирия.

Мисаген уехал туда почетным заложником, пожил немного в этом городе мира, и назад его привезли совершенно другим – больным, развратным, слабоумным. Расстроенный царь велел ему жить в дальнем крыле дворца, где теперь проживала и Аглаур, с которой у него произошла размолвка. Царица как могла опекала их первенца, потому что Массиниссу Гайя с малых лет забрал к себе, отдав на воспитание Бодешмуну. Из младшего должен был получиться толк. Вот только из-за болезни этого хилого неудачника Мисагена, Карфаген, вернув его обратно, теперь требовал прислать более серьезного заложника.

– Я заранее назначил его наследником, чтобы, во-первых, пунийцы поняли, что к ним едет в качестве гарантии мира очень важный для меня и для Массилии человек. А во-вторых, титул наследника гарантирует его жизнь в этом городе, полном опасностей, – пояснил Гайя верховному жрецу свой поступок. – Думаю, пунийцы захотят наладить с ним отношения на будущее, и, когда Массинисса сменит меня на троне, у него будут хорошие связи в Карфагене. Это ему пригодится…

– Для чего?! Чтобы посылать им больше нашего золота и массильских воинов для пунийских войн, которые нам не нужны?

– Для того, чтобы однажды наша Массилия все-таки стала свободной! – вскричал царь. Голос его звонко разнесся не только по коридору, но и под сводами храма, повторившись несколько раз. – Я уверен в нем и думаю, что ему предстоит великое будущее! Поэтому я и попросил тебя и твоих жрецов провести все положенные обряды и выполнить все возможные гадания!

Ниптасан помолчал, затем уже другим, более спокойным голосом произнес:

– Мы сделали все, как ты просил, царь! Баал-Хаммон дал знак, что все у Массиниссы в Карфагене будет хорошо. Ну или почти все… Вот только царем Массилии он все же не станет…

– Ты это мне назло говоришь?! – вскричал Гайя, уже не сдерживая свой гнев и сжимая кулаки.

– Он будет царем объединенной Нумидии… – не обращая внимания на раздражение царя, невозмутимо продолжил верховный жрец.

Царь, открывший рот для очередного крика, удивленно замолчал и задумался, осмысливая услышанное. Ниптасан, довольный произведенным эффектом, снисходительно разглядывал растерявшегося брата. Таким его наверняка никто и никогда еще не видел, а вот ему, верховному жрецу, посчастливилось.

Придя в себя, Гайя снял с пояса небольшой, но увесистый кошель и бросил его к ногам верховного жреца.

– Здесь обещанное золото. Благодарю, брат, – поворачиваясь, чтобы уйти, произнес он. – Хотя это сообщение и неожиданное, но приятное…

– Не спеши радоваться, – тут же предостерег его верховный жрец. – Славное будущее ему предстоит, если только…

– Что – «только»? – напрягся царь.

– Если только он переживет сегодняшнее утро, – закончил Ниптасан предсказание. – Таков был ответ великого Баал-Хаммона на наши вопросы.

– Что?! – вскричал царь, на которого стало страшно смотреть. Гнев и ужас были в его глазах.

– Поспеши во дворец, Гайя! Может быть, ты еще успеешь его спасти…

Воины царской охраны поразились: они едва ли не впервые видели бегущего царя, направлявшегося к ним.

– Скорей во дворец! – крикнул Гайя, вскакивая на коня.

Тем временем Ниптасан дождался, пока стихнет стук копыт, затем быстро нагнулся, поднял кошель и, не глядя, опустил его на поднос бесшумно появившегося рядом личного прислужника.

– Это в мою комнату. И чтобы никто не видел.

Постояв немного у величественной статуи Баал-Хаммона, верховный жрец задумчиво произнес, словно спрашивая представителя высших сил:

– Интересно, чего царь испугался больше: потерять любимого сына или лишить Карфагена заложника и получить неминуемую войну?

Каменное божество безмолвствовало.

* * *

В те дни в столице пунийской державы городе Карфагене заседал Совет тридцати – высший коллегиальный орган сената республики. Здесь обсуждались текущие вопросы внутренней и внешней политики, а также торговли. Одной из рассматриваемых тем был приезд наследника массилов, который должен был вскоре прибыть и жить в городе в качестве почетного заложника.

– Второго щенка этого дикаря Гайи зовут Массинисса, и с ним он что-то не спешит расставаться, – возвестил первый суффет Совета тридцати Бисальт Баркид, высокий худощавый купец, один из богатейших людей Карфагена. – Может, имеет смысл собрать войска и подвинуть их к границе Массилии, напомнив тем самым Гайе о его обязательствах?

Суффеты осуществляли верховную власть и в Совете, и в сенате, но, чтобы она не стала диктаторской и единоличной, их всегда было двое, каждый из которых обладал равными с другим правами.

Тут же подал голос и второй суффет – невысокий крепыш, богатый землевладелец Абдешмун Ганон:

– Вам, Баркидам, лишь бы только воевать, причем неважно где! Вы уже там, в Испании, всех переполошили: с кем-то деретесь, с кем-то роднитесь. Но здесь Африка, и она нам нужна спокойной и верной. Только в этом случае мы сможем вновь начать войну с Римом. Гайя ведет себя правильно, дань присылает исправно, его воины хорошо усиливают нашу армию… Ну а задержка с сыном, я думаю, просто досадная случайность.

В Совете зашумели. Сенаторы разделились на две половины, одна из которых была за то, чтобы предпринять какие-то меры, поторопить царя массилов, а другая – за то, чтобы еще подождать.

В этот момент в зал заседаний тихо проскользнул один из слуг Ганона, который что-то прошептал ему на ухо. Абдешмун поднял руку, требуя молчания.

– Успокойтесь, уважаемые люди Карфагена! Царь Гайя уже назначил дату отъезда: не пройдет и двух месяцев, как Массинисса будет здесь. Я получил эти сведения от надежного источника в Цирте.

Теперь все угомонились, облегченно заговорили между собой. Но одобрительный гул прервал голос Канми Магонида. Пухловатый и с виду изнеженный представитель третьего богатейшего и влиятельнейшего рода в Карфагене, он не производил впечатления опасного человека. А между тем именно Канми отвечал как за разведывательную деятельность за пределами пунийских владений, так и за безопасность внутри страны от всяческих угроз зарубежных противников. Желая подчеркнуть значимость своей деятельности, он частенько излишне пугал сенаторов всякими опасностями, как реально существовавшими, так и предполагаемыми, которые не всегда сбывались. Последних было больше, и это привело к тому, что ко многим выступлениям Магонида в Совете тридцати стали относиться с некоторым предубеждением.

Вот и сейчас Канми произнес то, что мало кто из присутствующих ожидал от него услышать:

– А известно ли кому-либо из вас, что это за щенок, про которого говорил уважаемый Бисальт? Думаете, он такой же слабый и жадный до удовольствий молодой человек, как и его брат Мисаген? Никто не считает, что нам следует опасаться Массиниссу?

Почти все тридцать сенаторов громко засмеялись, наперебой отпуская глупые шутки:

– О-о! Великому Карфагену грозит маленький нумидийский мальчик!

– Войну с Римом пережили, а Массиниссу не одолеем!

– Уважаемый Канми, подскажи: что же нам теперь делать?! Может быть, мы сразу сдадимся Массилии?

Когда все нашутились, Канми невозмутимо продолжил:

– Хоть уважаемый Бисальт и назвал этого мальчишку щенком, боюсь, когда-нибудь нам придется пожалеть, что мы настаивали на его приезде. Этот щенок – достойный наследник льва, царя Гайи. Уважаемый Абдешмун видит правителя Восточной Нумидии лишь как покорного поставщика дани и воинов для нашей армии, и этого ему достаточно. Но многие ли из вас знают, что в массильском городе Ламбаэсси, родине Гайи, он создал учебный центр, где тренируют молодых воинов, готовя их к будущим сражениям? И теперь его люди, которые воюют за нас, чаще выживают в войнах, чем их западные сородичи – массесилы. В отличие от них, большинство массилов теперь возвращаются со службы домой живыми, зачастую невредимыми, с боевым опытом и немалым богатством. Массилия постепенно залечивает раны от предыдущих войн и набирает силу. А что будет, если это укрепляющееся царство со временем возглавит сильный наследник, который к тому же будет хорошо знать наши слабые стороны? Что тогда он предпримет? Не пойдет ли на нас войной?

Только теперь Совет тридцати озадаченно затих.

– И что же ты предлагаешь, уважаемый Канми? – поинтересовался Бисальт.

– Мы должны завоевать его доверие и любовь! – горячо ответил тот. – Наш Карфаген должен стать ему дороже родной Цирты! Если будущий царь Массилии станет поклонником столицы мира и нашим верным союзником, нам не страшны будут никакие враги в Африке!

– Вот уж не думаю, что наше благополучие будет зависеть от нумидийского щенка! – под одобрительный гул упрямо заявил Баркид. – К тому же предстоящая война с Римом в большей степени зависит от того, как пойдут наши дела в Испании. Вот для этого я обращаюсь к Совету тридцати с просьбой поддержать наши действия против враждебных иберийских племен. Я не прошу воинов, мы стравим между собой испанцев. Но на это нужны деньги! Вот на что сейчас нужно тратить средства и обращать пристальное внимание, а не думать о том, чтобы ублажать африканских царьков и их потомство.

Все одобрительно захлопали и согласно закивали головами. Попытки Магонида что-то сказать потонули в оскорбительных выкриках сенаторов.

Обреченно махнув рукой, Канми сел на место.

* * *

В коридор царского дворца, где Бодешмун тщетно пытался привести в чувство сонных стражников, вбежала взволнованная царица Аглаур.

– Массинисса, мальчик мой! Ты жив! Мне только что мои слуги сообщили о покушении…

Она подбежала к сыну и обняла его. Царевич с удовольствием вдохнул давно позабытый материнский запах. Последний раз, когда он обнимал ее, ей приходилось склоняться к нему, чтобы поцеловать. Теперь голова матери лежала на его плече.

– Кто это сделал, Бодешмун?! – с металлом в голосе спросила царица, не выпуская сына из объятий, словно боясь, что на него еще кто-нибудь нападет.

– Это я и пытаюсь выяснить, царица! – ответил тот.

Он бросил одного из стражников и зажал рот и нос другому. Задыхаясь, воин пришел в себя и с усилием открыл мутные глаза.

– Что с вами сделали? Кто это был? Кто пытался пройти к царевичу? Кто хотел его убить? – медленно и грозно спрашивал Бодешмун, с каждым вопросом сильно встряхивая стражника.

– Мы никого к царевичу не впускали. Нам дали попить воды. Душно тут в коридоре. А потом – темнота! – бормотал тот, слабо соображая, что происходит вокруг.

– Кто вам дал попить? И почему вы приняли воду на посту? Вы же знаете, что этого нельзя делать!

– Нам приказали…

– Кто, кроме начальника стражи, мог вам, стражникам, охранявшим царевича, что-то приказать?!

Воин явно смущался. Бодешмун достал меч и приставил к его горлу.

– Не скажешь ты – скажет твой приятель, когда очнется и увидит твой труп! Ну?! Кто вам дал эту воду с сонным зельем и заставил пить?

Стражник вздохнул и произнес:

– Аришат. Как ей откажешь? Она же почти царица во дворце, сами знаете.

– Что?! – отстраняясь от сына, вскричала оскорбленная Аглаур. Ее взгляд, казалось, был готов испепелить незадачливого стражника.

Тот выскользнул из руки Бодешмуна, упал ниц и испуганно заговорил:

– Прости, царица, это не мои слова! Так болтают глупые языки при дворе! Я просто повторил чужие разговоры…

– Что?! – раздался рядом еще один громкий удивленный и возмущенный голос.

Все обернулись и увидели, что это был царь Гайя, подоспевший к разбирательству.

Аглаур, демонстративно сжимая в объятьях Массиниссу, гордо взглянула на него и снисходительно произнесла:

– Посмотри, царь, твоя наложница чуть не убила моего сына! Эта обнаглевшая девка, что делит с тобой наше семейное ложе, уже называет себя царицей, распространяет сплетни и командует дворцовой стражей! Представь себе, что бы произошло, если б Карфаген не получил Массиниссу из-за ее покушения? Война!!! Вот чего она добивалась для тебя и твоего народа! А ведь это ты так распустил свою любимую наложницу, что она теперь думает, будто ей все позволено! Даже покушаться на моего Массиниссу!

– Царица, она покушалась и на моего сына, – примирительно произнес Гайя и грозно добавил: – Так что пощады ей не будет!

Он обернулся к слугам и скомандовал:

– Искать Аришат! Найти ее живой или мертвой! Того, кто доставит ее ко мне, щедро награжу! Провинившихся стражников – в тюрьму!

По дворцу забегали в поисках царской любимицы, но никак не могли ее найти, пока со стороны Капских ворот не приехал гонец и не сообщил, что женщина в любимом плаще Аришат, зеленом, расшитым золотыми нитями, выехала на лошади ранним утром и направилась на юг. За ней послали погоню.

Тем временем царица, не выпуская из рук Массиниссу, отправилась в тронный зал ждать известий. Бодешмун тенью проследовал за ними. Смущенный царь немного постоял и двинулся следом вместе со своим телохранителем.

Аглаур, демонстративно не обращая внимания на Гайю, стала задавать разные вопросы. Пользуясь ситуацией, она постаралась пообщаться с сыном перед отъездом, который теперь явно затягивался. Царь раздраженно вышагивал возле окон тронного зала, периодически бросая взгляд на площадь возле дворца.

Спустя какое-то время со стороны Капских ворот появились несколько всадников, которые сопровождали женщину на коне, закутанную в зеленый плащ с капюшоном, расшитым золотыми нитями.

Царица, увидев, как напрягся Гайя, поднялась, оставила сына, взглянула в окно и с усмешкой произнесла:

– Недалеко же она сбежала… И что ты намерен сделать с этой изменницей? Все-таки как-то накажешь или подождешь, пока она заслужит твое прощение известно каким способом?

Царь укоризненно поглядел на жену, затем вынул меч и, держа его в руке, стал ждать, пока воины приведут беглянку.

Видя, что Массинисса немного испуганно смотрит на отца, которого он никогда не видел таким решительным и грозным, Аглаур снисходительно проговорила:

– Не волнуйся, сын. Стоит твоему отцу увидеть эту гетульскую девку, как вся его злость сразу же пройдет. Он простит ей даже покушение на тебя. Вот увидишь!

Мать говорила ему это вроде шепотом, но таким громким, что его не могли не услышать ни воины, находившиеся в тронном зале, ни сам Гайя. Царевичу вдруг стало так жаль красавицу Аришат, что он уже собрался просить отца помиловать ее, но не успел.

Воины ввели женщину в центр зала, и один из конвоиров резко сдернул с нее дорожный плащ с капюшоном. Царь растерянно опустил руку с мечом.

– Демейя! – вскричала удивленная Аглаур, явно не ожидая увидеть под плащом Аришат свою любимую служанку.

Юная девица была родом из кочевого семейства, что жило в окрестностях города Капсы, на границе Большой степи и Великой пустыни. Ее родители, у которых напавшие разбойники увели весь скот, вынуждены были продать привлекательную дочь купцам пунийского каравана, проходившего мимо их становища, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Карфагеняне, оценив ее природную красоту, думали выгодно перепродать кочевницу в какой-либо дом утех столицы мира: девушки из Большой степи там встречались крайне редко.

Но когда караван шел через Цирту и предлагал здесь свои товары, Аглаур заметила несчастную девицу, смирившуюся со своей незавидной участью. Царица попросила купцов продать несчастную ей, и пунийцы не решились отказать, правда, и цену запросили буквально царскую. Аглаур не торговалась и не прогадала: новая служанка быстро полюбилась ей за исполнительность и верность, которые она демонстрировала в течение года, что жила во дворце. Несколько раз Массинисса замечал, что по вечерам Демейя направлялась в покои его брата Мисагена, причем шла туда явно неохотно и, скорей всего, по приказу царицы.

Царь многозначительно поглядел на супругу: дескать, твоя служанка – ты и допрашивай. При этом он велел воинам опросить охрану других ворот города: не выезжала ли через них его наложница? Видя, как теперь оборачивается дело, Гайя понемногу приосанился и уже не чувствовал себя таким виноватым.

Зато теряющая свои позиции Аглаур буквально вышла из себя. Она быстро подошла к маленькой худенькой Демейе, крепко сжала ее плечи и закричала:

– Как ты, девчонка, которую я спасла от нищеты и позора, могла что-то замышлять против меня?! Почему на тебе плащ этой мерзкой Аришат?! Куда ты в нем направлялась?!

Девушка перепугалась, видя хмурые лица воинов, решительного царя с мечом в руке и разъяренную царицу.

– Прости, госпожа! Но я просто выполнила небольшую просьбу Аришат.

– Какую просьбу?!

– Аришат попросила поменяться с нею плащами, выехать через Капские ворота, покататься вокруг города и отвлечь на себя внимание охранников царя, которые иногда ее сопровождают. Всего-навсего.

– Она объяснила, зачем ей это было нужно?

Демейя чуть смутилась, явно не желая говорить дальше.

– Говори, глупая! Или умрешь!

– Она хотела незаметно выехать из Цирты через Иольские ворота.

Иольские ворота города вели на север и назывались так потому, что через них караваны направлялись в карфагенский город-порт Иол, расположенный на побережье Средиземного моря.

Царь уже с явным превосходством поглядывал на жену. Это пугало и бесило царицу, которую так подставила ее любимица.

– Для чего ей это было нужно? Ты знаешь, что…

Видя, что Аглаур собирается рассказать ей о произошедшем, царь подошел к ним и, выхватив служанку из рук царицы, продолжил допытываться:

– Почему она попросила тебя это сделать и зачем ей нужно было выехать незаметно?

Демейя в руках царя стояла ни жива ни мертва. Ее крупно трясло от страха.

– Если ты расскажешь все как есть, я обещаю сохранить тебе жизнь! – произнес Гайя.

Царица облегченно вздохнула.

Служанка тоже чуть успокоилась и начала рассказывать:

– Несколько месяцев назад она попросила меня об услуге… Ей понадобилась пустынная змея – эфа. Аришат собралась делать какой-то крем, омолаживающий кожу, чтобы больше нравиться царю. Она знает, что я из тех краев, где пустыня неподалеку, вот и обратилась ко мне. Денег дала. Много денег…

Едва успокоившаяся Аглаур испуганно прижала руку к губам, словно стараясь сдержать вскрик. Массинисса, услышав про змею, тоже напрягся.

– Я встретила знакомых торговцев скотом, которые приехали на рынок Цирты, заплатила им, и в следующий свой приезд они привезли мне эфу. Я отдала змею наложнице. Что она с ней делала, не знаю, но сегодня рано утром Аришат пришла ко мне и сказала, будто змею увидел кто-то из дворцовых слуг и у нас обеих могут быть неприятности. Нужно было срочно ее увезти, но так как за Аришат больше следили, чем за мной, она и предложила мне отвлечь охрану, выехав через Капские ворота. Сама наложница выехала бы через Иольские и выпустила бы змею где-нибудь в степи.

– А почему она тебя не попросила увезти змею из дворца, чтобы выпустить ее в степь? За тобой же никто не следил? – сощурив глаза, поинтересовался Гайя. – Ты не подумала?

– Да я как-то не решилась ей возражать. Все во дворце знают, что она любимица царя, и слушаются ее.

Теперь Аглаур метнула гневный взгляд на мужа.

Но тот, уже не обращая на нее внимания, продолжал:

– А все потому, что змею она выпустила не в степи, а подбросила ее царевичу, в его комнату, усыпив охрану! И пока ты отвлекала моих людей, выдавая себя за Аришат, и ехала на юг, виновница покушения спокойно отправилась на север!

В тронный зал вошел один из стражников и что-то прошептал на ухо царю.

– Так и есть! Ее видели выезжавшей через Иольские ворота. Погоня бессмысленна: скоро она будет у пунийцев, – расстроенно проговорил Гайя. Он поглядел на Демейю, и глаза его потемнели от гнева.

Служанка в отчаянии рухнула на колени:

– Царь! Ты обещал мне жизнь, если я расскажу все как было!

Гайя, вложив меч в ножны, задумчиво молчал. Массинисса, пораженный страстями, которые впервые разворачивались у него на глазах, хотел попросить помиловать служанку, но царь уже принял решение.

– Кажется, царица купила тебя на полдороге к одному из пунийских домов утех? Наверное, было бы лучше, если бы ты там и оказалась. Тогда никто не тащил бы в мой дворец ядовитых змей, чтобы подбрасывать их моему сыну!

Последние слова он четко выделил, глядя на царицу. Аглаур виновато отвела глаза.

– Я отправлю тебя с ближайшим нашим караваном в Карфаген и велю караванщику продать тебя в самый захолустный и грязный дом утех, с самыми злыми и жестокими посетителями! Я не отниму у тебя жизнь, как и обещал, но ты очень дорого заплатишь за свою глупость!

Демейя обхватила ноги царя и, целуя их, старалась вымолить милость, но Гайя молчал.

Видя его непреклонность, стражники подошли к плачущей девушке, подняли ее и утащили прочь из тронного зала, где наступила гнетущая тишина…

Глава 2

Отъезд

В это утро впервые за много лет царская семья завтракала вместе. Аглаур сидела рядом с Массиниссой и полными слез глазами неотрывно смотрела на него, из-за чего сыну кусок в горло не лез. Царь укоризненно поглядывал на жену, но та не обращала на него никакого внимания, и делать ей вслух замечание он не стал. Гайя немного отведал жареного мяса и чуть пригубил вина. Зато за всех, шумно чавкая, отъедался их старший сын Мисаген – пухловатый, низкорослый, с неприятным ехидным взглядом, который он иногда бросал на Массиниссу.

Первенец Гайи и Аглаур был явно рад отъезду брата, которого всем сердцем ненавидел. Не любил за то, что с ним приходилось делить любовь матери, и за то, что именно на него сделал ставку отец, провозгласив младшего своим наследником. После этого даже слуги во дворце тихонько посмеивались над положением старшего сына царя, не говоря уже про остальных жителей Цирты. А после того как Мисаген с помутившимся разумом вернулся из Карфагена, его сторонились все, кроме матери. Только она заставляла слуг проявлять к нему должное почтение, и лишь царица находила для него покорных и терпеливых служанок, таких как Демейя, поскольку женить известного своим нездоровьем сына, пусть даже и царского, не представлялось возможным.

Впрочем, в какой-то мере Мисагену и так было хорошо: теперь не нужно было ничему учиться и к чему-то стремиться – живи в свое удовольствие, ешь-пей от души, ласкай по ночам податливых служанок да не попадайся на глаза отцу. Это было все, что от него требовалось. Конечно, даже у него периодически возникали мысли о том, что хорошо бы самому стать царем, только пока ни союзников, ни средств, для того чтобы что-то предпринять в этом направлении, у старшего царевича не было. Была только ненависть к Массиниссе, ради которой он был готов на все.

– Демейя! – по привычке обратилась царица к служанке, стоявшей у нее за спиной, но, вспомнив, что случилось с ее любимицей и еще не запомнив имя девушки, которая ее заменила, неловко произнесла: – Прости, милая! Принеси из моих покоев серебряный поднос с тем, что лежит на нем.

Служанка с поклоном вышла из зала.

– Мама, а где Демейя? – поинтересовался Мисаген.

Долгая тишина была ему ответом.

Наконец покрасневшая Аглаур, собравшись с силами, произнесла:

– Она наказана… За предательство!

Мисаген понял, что подробней ему сейчас ничего не объяснят, и больше не расспрашивал.

Чувствуя напряженность момента, царь раньше всех закончил трапезу, встал из-за стола и ушел в свои покои – слегка отдохнуть перед выездом. Перед этим, проходя мимо Мисагена, он повелительно положил ему руку на плечо, и тот, поняв, что от него требуется, вытер руки о скатерть и нехотя последовал за ним, ревниво поглядывая на царицу.

Массинисса понял, что отец дал ему возможность попрощаться с матерью. Аглаур встала из-за стола, подошла к нему. Царевич поднялся, и они вновь обнялись.

– Прости, сын, что не могу отменить эту поездку, – гладя его кудри, проговорила царица. – Раньше я имела большую власть над твоим отцом, но теперь мое слово ничего для него не значит.

– Мама, а почему вы поссорились? – спросил Массинисса о том, что давно его мучило, но так и не удавалось узнать.

– Когда-нибудь тебе все станет известно, но пока не спеши взрослеть, дождись совершеннолетия. И еще… – Царица заглянула ему в глаза. – Будь осторожен в Карфагене. Там очень много соблазнов, кажущихся выгодными предложений, ярких развлечений. Но ты не забывай: пунийцы – наши враги! Даже если они что-нибудь будут делать для тебя (пусть это и покажется приятным или полезным), то лишь с той целью, чтобы получить с твоей стороны что-то нужное им. Помни об этом! И еще – помни обо мне, сын! Возьми это на память… – Мать сняла с пальца небольшое серебряное кольцо. – На него вряд ли кто-то позарится, а тебе оно напомнит обо мне.

Она протянула кольцо сыну. Тот сразу надел его на один из пальцев и поцеловал украшение.

– И это возьми и спрячь, – протянула Аглаур сыну небольшой кожаный кошель. – Не смотри, что он маленький, в нем только золотые монеты. Это тебе на крайний случай.

– Мама, не надо было, – смутился царевич. – Мне отец и так уже дал денег, еще вчера.

– У тебя, кроме отца, есть еще и мать!

В голосе царицы зазвенел металл, и Массиниссе стало неудобно. Он бережно положил мамин кошель за пояс, рядом с отцовским.

– Прощай, сын! Очень надеюсь, что в мире что-то изменится, ты пораньше вернешься домой и со временем станешь царем Массилии. Думаю, ты будешь править не хуже своего отца. Уважаемый Бодешмун хорошо подготовил тебя как воина. Главное, сохрани в Карфагене светлый разум и любовь к своей стране! Помни, кто ты!

Царевич кивнул и поклонился матери. Она поцеловала его лоб.

– Иди! Пиши мне! Не забывай!

Солнце уже довольно высоко поднялось над нумидийскими степями, когда из Капских ворот столицы Массилии вышел конный отряд. Развевающийся над ним флаг с вышитым изображением льва говорил о том, что это была так называемая царская сотня – отборное подразделение, которое охраняло главу Западной Нумидии.

В отличие от обычных легковооруженных конных воинов-нумидийцев, эти кавалеристы были облачены в кольчуги, самые разномастные, шлемы, тоже разнотипные, а также имели более прочные, чем у соотечественников, щиты. Из-за обилия металлического снаряжения, а кроме того, за стойкость в бою, царскую сотню еще называли железной. Вооружение у них было стандартным для нумидийцев: набор из двух-трех дротиков, меч и кинжал – все более качественное, чем у обычных армейских воинов, хотя и крайне разнообразное. Царь Гайя не жалел денег для оснащения своей охраны, но приобрести единые для всех комплекты доспехов и оружия даже ему было не под силу.

Выезд царской сотни для жителей Цирты означал лишь одно: правитель Массилии покидал столицу с неизвестной им целью. Немногочисленные горожане, в основном жены и взрослые дети воинов царской охраны, сопровождали отряд до самых ворот, а кое-кто из самых шустрых уже взобрался на городские стены. Стражники, дежурившие здесь, им не препятствовали. Только на стрелковую площадку над Капскими воротами детишек не пустили: там стояла царица Аглаур с личной охраной.

Гайя, словно почувствовав ее взгляд, обернулся, нахмурился и пробормотал:

– Зачем она пришла? Ведь она с тобой во дворце попрощалась… Теперь все всё, наверное, поймут…

Царь в общении с супругой не всегда был такой сдержанный, как в последнее время. Со стороны казалось, будто он мстил ей за то, что потерял голову от красоты Аглаур, когда впервые увидел эту мулатку – дочь карфагенского вельможи и ливийской принцессы. Гайя знал, что тогда над его безумствами, совершаемыми во имя ее, втихомолку посмеивались не только во дворце, но и далеко за пределами Цирты. Он преподносил любимой самые роскошные подарки, привезенные из далеких стран, миловал по ее просьбе отъявленных преступников, великодушно отпускал пленных, щедро одаривал городских нищих.

Кроткая и добросердечная Аглаур родила ему двоих сыновей. Первенец рос излишне избалованным матерью красавчиком, любимчиком придворных девочек и со временем стал серьезно раздражать отца. Младший же поначалу был не настолько красив, зато больше походил на отца, был крепким и смышленым. К тому же именно с рождением второго сына у Гайи появились настоящие отцовские чувства. Едва малыша Массиниссу отлучили от материнской груди, он занял свое место на отцовских коленях, на царской лошади, за столом, на охоте.

Аглаур смирилась с таким положением дел, поскольку с годами ее чары меньше действовали на царя, чем прелести его юных наложниц. А кроме того, ее внимание теперь особенно требовалось нездоровому Мисагену, которого Гайя, казалось, совсем не замечал. Нелюбимый старшенький окончательно разочаровал отца, когда после отправки его в Карфаген в качестве почетного заложника он неожиданно перестал писать письма матери. Возвращавшиеся из пунийской столицы гонцы и купцы как-то подозрительно прятали глаза, не решаясь сказать царю всю правду о сыне. Причину происходящего ему открыли пунийцы, которые настойчиво попросили забрать домой заболевшего царевича и прислать другого значимого почетного заложника.

Гайя почти весь прошедший месяц вспоминал тот страшный день, когда ко дворцу подъехала повозка в сопровождении охраны и воины достали из нее безвольное тело старшего сына с пустыми глазами.

«Царевич лишился рассудка, – пояснил сопровождавший Мисагена лекарь-грек по имени Пеон. – Переучился, не рассчитал силы, такое в Карфагене случается. Ну и безмерные возлияния тоже сыграли свою роль. К лекарям обратились поздно, и, прости, царь, не я его лечил. Впрочем, ему бы уже никто не помог…»

Правитель мрачно посмотрел на затрепетавшего эллина, но понял, что карфагеняне специально послали к нему того, кого им было не жалко. «Останься с сыном! Не сможешь вылечить – хоть облегчи его страдания», – велел Гайя Пеону и жестом велел увести старшего царевича с глаз долой.

Когда Мисаген, ведомый под руки воинами, скрылся во дворце, оттуда послышался горестный плач царицы. Царь поморщился, но помимо жалости в его душе бушевали тогда бессильная ярость и отчаяние: приходилось отдавать Карфагену любимого Массиниссу…

Ехавший сейчас рядом с царем младший сын тоже обернулся на ворота Цирты и, увидев мать, прощально помахал ей рукой. Аглаур махнула ему ладонью в ответ и сразу прижала руки к лицу, стараясь остановить слезы.

– Не сердись на маму, – попросил царевич отца. – Ты же знаешь, я и так мало с ней общался. А теперь еще и нескоро ее увижу…

Почувствовав в словах сына справедливый упрек, царь недовольно поморщился и велел железной сотне отправляться в путь.

Когда всадники уже почти скрылись из виду, на стрелковой площадке Капских ворот, рядом с матерью, неотрывно глядевшей в Большую степь, появился Мисаген.

– Мама, ты и вправду так сильно переживаешь за него? – поинтересовался старший царевич. – Ты же его почти не знаешь! Он все детство провел с отцом и Бодешмуном.

Аглаур недовольно покосилась на охрану, жестом руки отправила их с площадки и, подойдя ближе к Мисагену, зло прошипела:

– Прекрати свои козни против Массиниссы! Его уже нет в Цирте, а ты все успокоиться не можешь! Я не могу понять: в кого ты у меня такой злой и вредный?!

Старшему сыну редко говорили неприятные вещи, и материна отповедь вызвала у него полную растерянность и жгучую обиду.

– Наверное, в тебя, мама! От отца ведь мне ничего не досталось! Не то что Массиниссе, правда? – со слезами выкрикнул он.

Аглаур быстро накрыла рукой его пухлые губы и, встряхнув истерившего сына, быстро заговорила:

– Мисаген! Вы оба мои сыновья, моя кровь, и обоих вас я люблю одинаково! Тебе достается даже больше моей заботы и внимания, чем младшему. А потому не надо меня чем-то попрекать! Я делаю для тебя все, что могу, жертвуя даже хорошим отношением ко мне царя. Цени эту жертву!

Мисаген обиженно, по-детски надул губы и громко всхлипывал. Видя это, Аглаур вдруг вспомнила его маленьким и забавным. Каким же хорошеньким ребенком он был! Что же сын так сильно изменился, повзрослев, и далеко не в лучшую сторону?

Царица ласково погладила его по голове:

– Мисаген! Слушай меня внимательно! Пока в Цирте нет Массиниссы, ты должен постараться измениться в лучшую сторону. Хотя бы попытайся… Интересуйся делами государства! Постарайся хоть чем-то помогать отцу. Тогда, глядишь, он может и изменить свое решение насчет того, кто унаследует трон. В конце концов, Массинисса теперь настоящий красавчик. Он может найти себе в Карфагене какую-нибудь богатую пунийку из знатного рода. Глядишь, женится и останется там жить, поступит на службу в армию столицы мира. Некоторые знатные нумидийцы делали там хорошую карьеру…

Слезы мгновенно высохли на глазах Мисагена.

– И тогда я стану наследником?!

– Непременно, – погладив его по щеке, соврала Аглаур.

Уж кому-кому, а ей было известно, что ни при каких раскладах Гайя не назначит полоумного отпрыска будущим царем. Но ей по-матерински было жаль своего непутевого первенца.

– Мама, а где Демейя? Может, ты простишь ее и пришлешь вечером ко мне? Она такая ласковая и покорная, мне хорошо с нею, – заканючил сын, зная, что, когда он так просит мать, она редко отказывает. Этой детской привычкой он в последнее время пользовался часто, что начинало раздражать царицу.

– Демейи больше не будет во дворце! – вскричала Аглаур. – Из-за нее чуть не погиб Массинисса!

Глаза Мисагена блеснули одновременно обрадованно и разочарованно, и он произнес с легкой усмешкой:

– Как жаль, что он чуть не погиб.

Аглаур огляделась по сторонам и, даже убедившись, что охранники стоят достаточно далеко, вновь перешла на шепот:

– Думай, о чем говоришь! Речь идет о твоем брате!

– Вот именно. Мне всегда нравилась Демейя, а после этого случая я ее просто полюбил!

Мисаген вдруг заговорил с каким-то зловещим сарказмом, которого мать у него раньше не наблюдала. Она вглядывалась в лицо сына, и ей начинало казаться, что за привычной маской недалекого, глуповатого парня проглядывает какой-то другой человек.

Но мгновение спустя Мисаген вновь привычно с нею засюсюкал:

– Мамочка, мамочка! Ну, может, можно ей как-то помочь? Ты же царица! Ну попроси отца! Верни Демейю!

Подозрительно поглядывая на эти превращения, Аглаур произнесла:

– Ты полюбил не ту девушку. Убить Массиниссу пыталась Аришат, а Демейя просто достала для нее ядовитую змею.

– О боги! Три змеи не справились с одним мальчишкой! Мой маленький братик поразительно живуч! – вновь как-то непривычно пошутил Мисаген, и царице стало страшновато от этих изменений в сыне.

– Демейю отправят в Карфаген и продадут в дом утех – это воля царя! Все! Идем во дворец. И еще раз прошу тебя: поменьше болтай!

Аглаур взяла сына за руку и повела за собой.

– Вечером я пришлю к тебе свою новую служанку. Надеюсь, она окажется не хуже Демейи…

– А уж как я на это надеюсь, – с невинным видом пошутил Мисаген.

Царица остановилась и внимательно вгляделась в его глаза – взгляд сына из внимательно-насмешливого в одно мгновение вновь стал пустым и безразличным ко всему.

* * *

Конный отряд, охранявший Гайю и царевича, двигался в соответствии с раз и навсегда заведенной традицией. Далеко впереди шла передовая десятка, разведывая ближайшие окрестности. Еще две десятки двигались справа и слева, прикрывая общее построение с флангов. Четыре десятки двигались, окружая непосредственно охраняемых персон, которые, в свою очередь, передвигались, сопровождаемые так называемой ближней десяткой. И еще две десятки прикрывали тыл.

Все эти мелкие подразделения имели свои особенности. Те, что двигались впереди и прикрывали фланги, состояли из самых опытных воинов, которые должны были издалека высматривать опасность и при необходимости вступать в бой даже с превосходящими силами врага, давая возможность спастись царю. Десятки, что окружали правителя, состояли из наиболее крупных и сильных воинов. Они были лучше вооружены и защищены и могли оказать серьезное сопротивление врагу, прорвавшемуся к их построению.

Ближняя десятка включала начальника царской сотни – огромного роста молчуна Стембана, распоряжавшегося чаще движением рук и головы, нежели словами; коренастого Харемона – телохранителя Гайи; уже знакомого читателю Бодешмуна и еще семерых наиболее преданных и отчаянных бойцов. Они были последним рубежом защиты царя, гордились своим приближенным положением и его доверием.

Две тыловые десятки были неравнозначными. Одна из них также состояла из опытных воинов, а одна – из молодых. Молодые были вооружены попроще, чем их старшие товарищи, и на этих парней больше возлагались обязанности прислуги в походе и охраны запасных лошадей сотни. В бой они вступали только в самом крайнем случае.

Нумидийцы не признавали рабства, и для компактности царь не брал в поход слуг. С готовкой пищи и уборкой (мытьем) посуды, чисткой лошадей и присмотром за ними справлялись воины молодой десятки. Такое положение никого из них не унижало и не оскорбляло. Наоборот, попадание в царскую сотню, пусть и в ее молодую десятку, давало своеобразный трамплин любому из парней: со временем он мог занять свое место в старших десятках и прекратить прислуживать более опытным воинам.

Место в боевых десятках освобождалось по разным причинам и необязательно из-за гибели и (или) ранения доверенных людей: кто-то из них уходил по старости и болезни, а кто-то назначался царем командиром в армейских частях и покидал элитное подразделение. Таким образом, царская сотня была не просто охраной царя Массилии, но еще и кузницей командирских кадров. Она давала возможность наиболее способным и верным царю нумидийцам занять более высокое социальное положение в обществе. Будучи в душе больше воином, чем правителем, Гайя искренне любил своих охранников, доверял и всегда благоволил им. Под его командованием они довольно быстро богатели и становились влиятельными людьми. Охранники очень ценили это и, в свою очередь, очень преданно относились к Гайе.

Кроме того, если во дворце и на церемониальных мероприятиях между ним и охранниками выдерживалась положенная субординация, то в походе они могли общаться с царем едва ли не по-дружески. Этому способствовало то, что, по негласному закону, командование в походе (и, соответственно, полная ответственность за все происходящее) передавалось командиру железной сотни Стембану. Тот распоряжался действиями подразделений по своему усмотрению, определяя время и место дневок и ночевок. А царь становился как бы одним из простых, хотя и привилегированных воинов и не должен был своими действиями мешать командиру. Благодаря хорошо продуманной системе охраны, на Гайю еще ни разу не пытались напасть в походе.

Солнце уже было в зените, когда Стембан велел сделать первую дневку. Немного съехав с дороги, сотня в том же порядке, как шла, остановилась и спешилась. Молодые тут же забрали у старших воинов коней и увели их пастись к запасным. Двое из парней накрыли походную скатерть и поставили несколько столовых приборов перед царем и царевичем. Обед их был скромным – он состоял из особой каши, называемой «зумита», нескольких кусков сушеного мяса, фруктов и воды с медом. Вино в походе было под запретом, пока сотня не оказывалась за стенами города или крепости, в надежном, защищенном от внезапного нападения месте.

Зумита – это особым образом приготовленное ячменное зерно, каша из которого получалась очень вкусной. Для приготовления достаточно было залить крупу водой, пусть даже и теплой. Чтобы она нагрелась, приходилось держать ее в тонком кожаном бурдюке, нагревавшемся с одной стороны от солнца, а с другой – от тела лошади, к которой он приторачивался. Седел нумидийцы не признавали, но для перевозки грузов на лошадях использовали особые сумки. Для питья же использовались другие сосуды, с двойными стенками, которые сохраняли воду прохладной.

– Зумита – походная пища воинов, – шустро работая ложкой, говорил царь.

На свежем воздухе аппетит его разыгрался, и он с удовольствием поглощал пищу, которую редко доводилось вкушать во дворце. К тому же позавтракал он неважно и теперь наверстывал упущенное. Не отставал от него и Массинисса, уплетая теплые рассыпчатые комочки крупы.

– А почему мы не остановимся на подольше, не разведем костры и не зажарим мяса? – поинтересовался царевич.

В таких дальних военных походах ему бывать еще не доводилось, а на охоте всегда жарили добытую птицу или дичь. Зумита зумитой, но хорошо запеченному на костре куску мяса она не конкурент, а тонкие пластинки вяленой баранины приходилось подолгу разжевывать, к тому же их обильно солили, чтобы они не портились, и после них очень хотелось пить.

Евший неподалеку Стембан насторожился и посмотрел на юношу недовольным взглядом. Ему явно не нравился этот вопрос и то, что может за ним последовать. Вдруг Гайя захочет напоследок побаловать наследника и вместо дальнейшего движения затеет охоту, отдых посреди открытой степи, и поставит едва начавшийся поход под угрозу? Стембан очень ревниво относился ко всем, кто претендовал на его нынешнюю почти безграничную власть. Его не так давно назначили на эту должность, почему-то переведя из города Чамугади в Цирту. Воины еще недостаточно хорошо знали своего нового начальника, и ему было с ними непросто.

Царь не стал ждать, пока командир сотни что-то объяснит, а сам спокойно ответил сыну:

– Причин много, царевич. Во-первых, за дневное время мы должны покрыть как можно большее расстояние, найти удобное для обороны место, чтобы потом спокойно отдыхать там ночью. Во-вторых, дым от костров, разведенных днем, может выдать неприятелю наше передвижение. Мы сейчас в своих владениях и не боимся здесь никого, но, согласись, неразумно не предпринимать меры предосторожности. Это к тому же еще и тренировка действий в настоящем военном походе или набеге. И в-третьих, легкий обед одновременно поддерживает силы и позволяет нам сохранить подвижность для отражения внезапного нападения по дороге. Ты сейчас и подкрепился, и не перенасытился, не так ли?

Царевич согласно кивнул.

– Поэтому скоро поедем дальше. У нас с тобой будет увлекательная поездка. Я покажу тебе все самые большие города нашего царства, и ты узнаешь об их особенностях.

Глаза Массиниссы обрадованно заблестели. Быстро облизав ложку и запихав в рот несколько кусочков вяленого мяса, он проговорил:

– Я готов ехать дальше…

Гайя посмотрел на Стембана, которому уже подвели коня.

Командир взобрался на него и зычно крикнул сотне:

– Выступаем!

Воины сели на подведенных к ним коней, дождались, пока молодая десятка быстро уберет остатки пиршества. Затем маленькое войско, соблюдая прежний порядок, двинулось дальше.

А еще Массиниссе понравилось в этом походе то, что в ближнюю десятку входил Балганон, молодой, но начитанный парень, который считался неофициальным историком и архивариусом, причем не только железной сотни, но и всей дворцовой канцелярии. Гайя велел, чтобы, пока они двигались по Массилии, историк рассказывал царевичу все, что знал об истории Нумидии.

Во дворце царь старался этого не делать из опасения, что какие-то сведения о подобном обучении попадут в Карфаген и вызовут там неудовольствие. Любые исторические сведения, которые рассказывали о непростых отношениях пунийцев и нумидийцев, карфагеняне не приветствовали. Они опасались, что тем самым Гайя будет готовить будущего наследника к противостоянию столице мира. Потому грек-лекарь Пеон учил царевича безобидным наукам – математике, письменности, литературе, языкам. Но здесь, в кругу своих верных воинов, царь мог не опасаться, что кто-то донесет на него пунийцам.

Балганон поведал царевичу о том, что Нумидия была некогда большим единым государством, которого боялись соседние страны Ливия и Мавретания, опасались племена гетулов и пустынные дикари – гараманты. И когда на побережье Африки появился Карфаген, нумидийцы, не чувствуя опасности, наладили отношения с этим городом-государством и даже защищали его от нападок недружественных соседей. Но после того как пунийцы набрались сил, они стали создавать наемные армии и завоевывать новые территории. В Африке под их власть попала Ливия.

Не решаясь в открытую напасть на воинственную Нумидию, карфагеняне спровоцировали конфликт между братскими племенами массилов и массесилов. Это вызвало раскол страны на два царства. Вражду и недовольство друг другом среди нумидийцев пунийцы разжигают до сих пор. Массилы в течение нескольких веков не раз пытались выступить против карфагенян, но те привлекали на свою сторону массесилов, и западные нумидийцы били в спину соплеменникам.

– А с тех пор как у пунийцев появились боевые слоны из Индии, а также тяжеловооруженная наемная пехота и сильная кавалерия, победить их ни разу не удавалось, – грустно проговорил Балганон. – Тяжелая пехота, защищаясь от дротиков нумидийцев крепкими доспехами и прочными щитами, всегда остается несокрушимой на поле боя. А из-за длинных копий пехотинцев их почти невозможно достать нашими короткими мечами. Пунийские слоны пугают наших коней одним запахом и видом, не говоря уже о том, что на них есть вражеские воины-стрелки. И если с тяжелой конницей карфагенян мы еще можем как-то справиться, то вот с их доспешной пехотой и слонами пока никак…

Массинисса подумал и вдруг спросил царя:

– Отец, а почему бы и нам не завести у себя тяжелую пехоту? А слоны и в наших степях водятся – наловим их и научим драться с чужеземными!

Воины ближней десятки заулыбались и ободряюще закивали.

Царь тоже усмехнулся:

– Как ты хорошо и быстро все это придумал, царевич! Трудность только в том, что у нас не хватит денег, чтобы вооружить и обеспечить доспехами тяжелую пехоту. А еще некому учить ее воевать, как это умеют карфагенские наемники, ливийцы или римляне. Да и со слонами у нас никто не может управляться. Так что пока мы не можем на равных противодействовать пунийскому войску.

Тягостное молчание последовало за этими словами царя.

– Я что-нибудь придумаю! – громко пообещал царевич своим звонким голосом, и его услышали все.

– Массинисса! – ободряюще закричала ближняя десятка, не столько веря словам юноши, сколько стараясь сделать приятное отцу.

– Массинисса! – крикнул еще раз со всеми и царь, выражая восхищение сыном.

Сотня продолжала путь по, казалось бы, нескончаемой степи. Окрестности были наполнены пением птиц и жужжанием насекомых. Только животные, своим звериным чутьем ощущая опасность, исходившую от этого небольшого, но грозного отряда, предпочитали не попадаться его воинам на глаза.

За интересным рассказом незаметно прошла вторая половина дня, и ближе к вечеру по команде Стембана сотня, выбрав место в стороне от дороги, на небольшом холме, принялась готовиться к ужину и ночевке. Ближняя десятка расположилась посреди построения, остальные – несколькими кругами вокруг них.

Молодые воины разнесли всем дрова и продукты. Вскоре на разожженных кострах зашкварчали жареные барашки, а на расстеленных походных скатертях появились вареные яйца и сыр, овощи и фрукты. На ночь нумидийцы наедались от души. Не отставал от воинов и налегавший на мясо царевич.

Глядя на его аппетит, Стембан склонился к царю и проговорил:

– Уж не знаю, насколько хорошо его наставник учит царевича воинскому ремеслу, но ест он по-бодешмунски – много и беспощадно! Эту науку своего учителя Массинисса прекрасно усвоил.

Гайя усмехнулся:

– Ну что же, хороший аппетит – уже неплохо!

Бодешмун, краем уха услышав, что говорят о нем, недобро покосился на Стембана, но ничего не сказал.

Когда с едой было покончено, чуть отдышавшись, воины стали подниматься и делать различные упражнения. Молодые шустро унесли скатерти. Вместе с царем поднялся и Массинисса.

Стембан вдруг скомандовал:

– Бой!

Наевшиеся воины поднялись, выстроились попарно, достали мечи и принялись рубиться друг с другом. Схватились за оружие и царь с сыном. Правда, Массинисса, держа в одной руке меч, из второй не выпускал кость с недоеденным мясом.

– Защищайся! – крикнул отец, и его меч замелькал так быстро, что царевич вскоре увидел острие у своего лица.

– Отец, я не доел! – возмущенно вскричал царевич. – И сейчас не настроен сражаться.

Гайя ударил его лезвием меча плашмя по плечу.

– Во-первых, в походе – не отец, а царь! А во-вторых, нумидиец всегда должен быть настроен на бой! Враг не будет спрашивать, когда тебе удобней с ним сражаться! Он может напасть в тот миг, когда ты этого не ждешь! Защищайся!

Массинисса, вяло отмахиваясь мечом, поинтересовался:

– Но почему после такого обильного ужина нельзя просто отдохнуть?

– Тут много причин. С одной стороны, мы не заплываем жиром, с другой – немного утомляемся, чтобы крепче спать. Дополнительная тренировка совсем не лишняя, а кроме того, человеческое тело «запоминает» движения перед сном. И если нас внезапно разбудят из-за нападения, мы даже сонные будем готовы дать отпор. Да сражайся ты, наконец!

Царь вновь пошел в атаку, но Массинисса вдруг крикнул:

– Лови! – и подкинул отцу баранью кость.

Гайя всего на миг отвлекся на нее, и в следующий миг острие меча Массиниссы было у его горла.

Царь в восхищении развел руками:

– Ты победил!

Сражавшийся рядом с ними Стембан произнес:

– Надо же, какой хитрец! Не сможет победить силой – возьмет верх изворотливостью!

– Это называется «наука по-бодешмунски», – проговорил противостоявший ему наставник царевича.

Бодешмун изрядно утомил командира отряда, и тот, утерев со лба пот, подал долгожданную для многих команду:

– Отдых!

Так как поединщик не «одолел» его в их импровизированной схватке, Стембан не удержался от колкости в адрес телохранителя Массиниссы:

– А ты, Бодешмун, оказывается, не так хорош, как о тебе рассказывают.

– Старею, видимо, – равнодушно пожал плечами тот.

Однако, услышав это обидное замечание, к ним стали подтягиваться другие воины железной сотни и недовольно переговариваться. Стембан растерянно завертел головой, не понимая, что происходит. Зато Гайя, сообразив, что его ветераны обиделись за товарища, который просто не захотел ронять авторитет начинающего командира, быстро придумал способ, как решить проблему, никого не обидев.

– Бо-деш-мун! Бо-деш-мун! – громко хлопая в ладоши, стал он призывать его продемонстрировать свое искусство.

Стембан уже устраивался на своем лежбище, и поэтому это не выглядело для него как вызов на новый поединок. Царь просто просил старого воина показать, что он умеет.

Все вокруг поняли задумку Гайи и тут же подхватили:

– Бо-деш-мун! Бо-деш-мун!

Тот нехотя вышел в круг, ловко поймал брошенный ему кем-то щит и вновь вынул свой меч из ножен…

Конечно, после случая со змеей Массинисса понимал, что неспроста его наставника считают лучшим воином Восточной Нумидии, но то, что он увидел в этот раз, было поразительным. Бодешмун начал размеренно, с нескольких выпадов и ударов, при этом быстро и ловко защищая свое крупное тело довольно маленьким щитом. После он стал двигаться все быстрее и быстрее, и при этом не делая лишних, ненужных движений. Поступь его была то мягкой, словно он подкрадывался, то решительной и грозной, словно он добивал врага. Короткий нумидийский меч так часто поблескивал при свете костра, что казалось, будто наставник жонглирует какими-то огоньками.

Воины сотни восхищенно смотрели на все его движения, а Массинисса невольно попытался их повторять, чтобы хоть что-то запомнить. Гайя ободряюще похлопал его по плечу: дескать, правильно делаешь, сын, учись.

Наконец Бодешмун завершил свое выступление, более походившее на некий танец, под громкие одобрительные выкрики.

– Повезло же нашему Стембану, что он уже лежит, – послышались приглушенные насмешливые высказывания.

– Ну да, против такого Бодешмуна он бы все равно долго не выстоял.

– Если бы он дрался в бою, с полсотни врагов положил бы, не меньше!

Стембан, неотрывно следивший за воинским искусством наставника царевича, уже пожалел, что подшучивал над ним. Ничего не говоря, он укрылся с головой покрывалом, делая вид, что не слышит неприятных слов в свой адрес.

После тренировки молодые воины положили прямо на траве небольшие, но плотные покрывала для царя и царевича и набросили на них звериные шкуры.

– Устраивайся! – велел царь. – И укрывайся, ночью может быть холодно. Это тебе не в шатре ночевать! Это самый настоящий отдых воинов.

Остальные сами устроили себе небольшие лежбища и расположились вокруг своих костров головой к огню. У костров остались по два караульных от каждой десятки.

– А почему мы ложимся головой к огню? – спросил, зевая, Массинисса.

– Если на нас нападут враги или дикие звери, то мы, поднимаясь, не ослепнем от света огня и сможем сориентироваться, чтобы сражаться. Все, спи, царевич! За один вечер всю воинскую науку тебе не преподашь.

Из телохранителей первым лег спать Харемон, а Бодешмун, заботливо прикрыв почти сразу уснувшего Массиниссу, чуть погладил его кудри.

Глава 3

Бодешмун

Проснувшись утром, царевич с деланой бодростью в голосе поинтересовался:

– Царь, а достаточно ли мы взяли людей для охраны? Особенно с учетом того, что на меня и так уже покушались в Цирте? Нас ведь здесь всего сотня, а я слышал во дворце разговоры, что местные разбойники для нападений на караваны собираются в банды по триста-четыреста человек.

Гайя многозначительно оглядел воинов: дескать, вот какой у меня предусмотрительный сын. Но, видя, что бойцы царской сотни еле сдерживают улыбки, серьезно пояснил:

– Знаешь, Массинисса, это хорошо, что ты заботишься о безопасности. Из тебя получится хороший царь. Но пусть разбойники тебя не беспокоят. Дело в том, что впереди нас идет двухтысячный авангард полководца Муттина с приказом очищать от них окрестности. А с тыла нас прикрывают три тысячи воинов арьергарда под командованием полководца Залельсана. Они стараются быть незаметными для нас, но их конные разъезды приглядывают за нами и, если что, придут на помощь.

Массинисса удовлетворенно кивнул, но отец продолжил:

– А кроме того, ты же знаешь, что в царской сотне – лучшие воины Массилии, каждый из которых превосходит по силе и воинскому мастерству трех-четырех разбойников, вместе взятых. Ну а твой наставник, славный Бодешмун, стоит десятерых, судя по его хорошему аппетиту.

Послышался одобрительный смех, и Массинисса вместе со всеми посмотрел на своего телохранителя. Наставник не обижался на услышанное, сочтя слова Гайи похвалой. Он понимал, что этим дружеским подтруниванием царь пытается слегка сгладить вчерашнюю напряженную ситуацию со Стембаном. Командир сотни проснулся хмурым и командовал как-то неуверенно, чувствуя, что воины стали относиться к нему немного по-другому.

Когда царь с Массиниссой отъехали немного вперед, царевич не удержался и спросил:

– Отец, а почему ты назначил командиром твоей сотни Стембана? Я вижу, что его не очень уважают наши воины. К тому же он гораздо слабее Бодешмуна.

Гайя чуть призадумался. С одной стороны, рановато было царевичу вникать в дворцовые интриги, но с другой – он уже почти взрослый и многое начинает подмечать.

– А ты молодец, что заметил это, – улыбнулся сыну царь. – Да, Стембан, возможно, не лучший командир для моей личной охраны. Но он очень верный и надежный человек, пусть и не из нашего рода – не из ламбаэсси. Он чамугади, которого соплеменники отвергли из-за того, что Стембан, по их мнению, был чересчур предан мне. Ему грозила смерть, останься он в родных краях, и просто бежать он не мог – это навлекло бы на всю его семью несмываемый позор. Вот я и повысил его до начальника охраны моей сотни. Тем самым я под благовидным предлогом забрал этого человека оттуда, где его могли убить, и дал ему высокий статус, который защищает его от нападения. А одновременно приобрел человека, который мне всем обязан и предан. Это очень хороший способ заводить верных людей, Массинисса.

– А то, что он не очень хороший командир, тебя не смущает?

– Ну, в моей железной сотне все опытные воины и сами знают, что делать, так что им и командир-то не особо нужен. Но все-таки я думаю, что со временем они научатся уважать Стембана. Может, он не очень умелый руководитель, но старается. А еще он смелый воин, и, самое главное, я ему верю.

– И все же Бодешмун был бы гораздо лучшим командиром сотни, чем Стембан, – недовольно пробурчал царевич.

Гайя слегка потрепал кудрявую шевелюру сына:

– Ах ты упрямец! – И, чуть понизив тон, шутливо проговорил: – Знаешь, сын, открою тебе небольшую тайну: Бодешмун был бы гораздо лучшим командиром сотни, чем все мы, включая даже меня. Но если бы я назначил его командиром, кто тогда учил бы всем воинским премудростям моего сына?

* * *

Выбор Бодешмуна в качестве учителя царевича оказался очень удачным, поскольку мудрый телохранитель не старался заменить Массиниссе вечно занятого отца, а скорее дополнял его, преподавая ему то, чему не успел научить Гайя.

Так, если царь неоднократно давал наследнику уроки метания дротиков, то наставник изготовил для мальчика небольшую пращу и обучил ее использованию. Гайя показал сыну приемы фехтования мечом и нет-нет да и устраивал с ним неожиданные скоротечные «поединки». До поры до времени он неизменно в них «побеждал», но при этом демонстрировал сыну секреты мастерства, каждый раз новые. А Бодешмун научил подопечного метать нож и обращаться с этим оружием в рукопашном бою. Показал он и некоторые хитрости…

Однажды, когда во время очередной «схватки» отец выбил из рук Массиниссы меч и приблизился к нему, демонстрируя намерение «добить» обезоруженного, сын выхватил припрятанный в поясе небольшой кинжал и так быстро приставил к горлу отца, что тот растерялся.

Гайя посмотрел на присутствовавшего здесь Бодешмуна, смущенно потупившего взор, и проговорил:

– Да, сынок, ты с твоим наставником время даром не терял.

Закончив «бой», Гайя подошел к телохранителю сына и одобрительно похлопал его по плечу рукой, которую Бодешмун, нисколько не стесняясь, тут же поцеловал. Массинисса тогда удивился этому, но что-то спрашивать у наставника не решился.

Царь рассказывал сыну о сражениях, в которых участвовал, и тактике действий нумидийцев, а Бодешмун обучил его верховой езде. Любимого коня – белоснежного жеребца Эльта – царевичу выбрал именно наставник. Кони белой масти были редкостью в массильском войске, воины традиционно предпочитали черных и гнедых лошадей: их легче было спрятать, они не так выделялись на фоне вечно зеленой растительности Большой степи. Это было важно для воинов, которые частенько отправлялись в разведку, где малозаметный конь был для них серьезным преимуществом. Из-за этого Эльт долгое время был без хозяина и, стоя в конюшне, с тоской поглядывал на своих сотоварищей, резво носившихся с седоками на спине.

– Не обращай внимания на его расцветку, важнее характер животного и ваше с ним взаимопонимание, – говорил Массиниссе Бодешмун, подводя ученика к белоснежному жеребцу. – Какая тебе разница, какого цвета будет конь, который спасет тебя от смерти?

Некоторое время Эльт присматривался к новому хозяину и неохотно выполнял его приказы. Но когда почувствовал крепкую руку и заботу царевича, который каждое утро не забывал приносить ему что-либо вкусненькое, проникся уважением и любовью к своему первому хозяину.

Для нумидийца лошадь – очень значимая часть его жизни, и найти верного, доброго коня для него очень важно. Эти животные были не такими высокими и статными, как жеребцы и кобылы, на которых разъезжали родовитые карфагеняне. Пунийцы могли позволить себе лучших коней мира, которых везли к ним из Европы и Азии. Однако нумидийские лошадки были очень быстрыми и выносливыми. А еще из-за своих коротковатых ног они очень хорошо маневрировали на поле боя, и если враги на своих длинноногих лошадях догоняли их, то настигнуть петляющих, как собаки, массильских коней им было не под силу.

Бодешмун продемонстрировал Массиниссе несколько приемов, как уходить от вражеской погони, и царевич довольно успешно освоил этот опыт. А еще наставник показал ему, как забираться на коня, если ты ранен и упал с него в пылу битвы. Нумидийская лошадь никогда не оставит своего седока, пока он живой. Коня приучали ложиться на землю рядом с раненым воином, чтобы человек смог закинуть ногу на спину лошади. После этого четвероногий друг поднимался и выносил хозяина из схватки.

Бодешмун велел Массиниссе изучить этот трюк. Царевичу так жалко было, что на тренировках его белоснежный Эльт становится или серым от пыли, или зеленоватым от травы, но делать было нечего – важный элемент надо было осваивать. Благо самому коню это тоже нравилось. Он аккуратно укладывался рядом с лежащим Массиниссой и, повернув голову, нетерпеливо поглядывал на него: мол, давай забирайся скорей.

Зато потом они направлялись к Циртке – небольшой речушке, протекавшей рядом с городом Циртой и отчасти давшей столице Массилии ее название, – и окунались в прохладные воды. Здесь Массинисса тщательно, со старанием, отмывал своего верного друга, пока тот не приобретал свой прежний цвет. Царевича забавляло, что Эльт при этом очень смешно фыркал, когда вода попадала ему в нос, и качал головой, пытаясь тряхнуть мокрой гривой.

А потом они летели стрелой по степи, чтобы просохнуть, не дожидаясь, пока их высушит жаркое африканское солнце. Массиниссе было по душе ощущение скорости и свободы, которое давали эти скачки. Нравились они и Эльту, который, казалось, был неутомим и мог унести своего седока туда, куда тот пожелает, – хоть на край земли.

Но вскоре такие поездки пришлось значительно сократить. Царевича, по приказу царя, стал учить чтению, письменности, математике, географии и языкам уже упоминавшийся лекарь-грек Пеон, который оказался еще и неплохим учителем. Массинисса и Бодешмун в тот период еще сильней сблизились во взглядах, считая, что все эти науки – бесполезное занятие.

Массиниссе хорошо давались языки: он довольно сносно освоил греческий, мог немного изъясниться по-пунийски и даже чуть-чуть изучил латынь. Все остальное его не прельщало, но открыто выступать против царского повеления он не решался и покорно ходил на уроки, сидя на них со страдальческим видом. Энергичному мальчишке очень не хотелось учиться, он частенько жаловался Бодешмуну, и тот его понимал. Старый воин прекрасно прожил свои годы без всех этих знаний и поддерживал мнение Массиниссы, считавшего, что ему не понадобится многое из того, что преподавал нудный Пеон.

И кроме того, ученик и наставник, как уже говорилось, знали друг о друге тайны, которые нерушимо хранили ото всех…

Как-то давно, когда царевич был довольно мал, он, едва научившись ходить, частенько настойчиво следовал по дворцу за Мисагеном, прося взять его с собой поиграть. Тот быстро убегал и дразнил братишку, который никак не мог его догнать. А однажды и вовсе, спрятавшись за углом, подождал, пока младший подбежит, и подставил ему подножку. Массинисса, споткнувшись, пролетел приличное расстояние и основательно приложился лбом о каменный пол. Мальчик громко заревел, а старший брат принялся над ним еще и посмеиваться.

Заметив это, Бодешмун разулся и, быстро подбежав к месту действия, основательно наступил на ногу Мисагена, которую тот не успел убрать. Теперь братья-царевичи разревелись в два голоса, и на этот дружный громкий хор стали собираться слуги дворца. Прибежала и царица, подхватившая на руки старшего. Младший тут же привычно вскарабкался на руки Бодешмуна и почти сразу успокоился, обхватив учителя за шею.

Аглаур же, прижимая к себе первенца, тщетно пыталась прекратить его непрекращающийся рев. Тогда она не удержалась от язвительного замечания:

– Может, тебе и первого нашего сына взять на воспитание, Бодешмун? Вон как ты с Массиниссой ловко управляешься. Интересно, а у царя на него время бывает или он все время с тобой?

– У царя всегда находится время для общения с сыном, – не моргнув глазом, соврал Бодешмун. – А Мисагена, я думаю, ты, царица, и сама сможешь хорошо воспитать, если только будешь с ним построже…

Аглаур вспыхнула от гнева, но взяла себя в руки. Глядя, как доверчиво и по-хозяйски Массинисса обнимает своего учителя, она почувствовала ревность и сожаление оттого, что муж не позволяет ей общаться с младшим сыном.

Помолчав, она спросила:

– Массинисса напоминает тебе твоего Агхата?

Приветливо улыбавшийся ей Бодешмун вмиг посуровел:

– Я бы не хотел говорить об этом, царица…

– А кто такой Агхат? – тут же заинтересовался Массинисса.

– Я тебе потом расскажу, – хмуро пообещал учитель.

– И почему ты снова не женишься? – поняв, что попала по больному месту, продолжала доставать его Аглаур.

Ей нравился этот добродушный здоровяк – и как мужчина, и как человек, который достойно воспитывал ее сына. Но он всегда при виде ее сохранял невозмутимость, в отличие от почти всех других мужчин дворца, которые тайно буквально пожирали глазами красавицу-царицу. Такое преувеличенное внимание она могла простить, но равнодушие по отношению к ее прелестям – никогда!

Аглаур продолжила:

– Любая женщина Восточной Массилии была бы счастлива, если бы лучший воин царской армии привел ее хозяйкой в свой дом. Почему же ты этого не сделаешь?

Бодешмуну явно не нравились эти расспросы. Он из последних сил сдерживался, чтобы не ответить царице какой-нибудь грубостью. Все мышцы на его лице напряглись, и руки, державшие Массиниссу, стали твердыми, как железо.

Царевичу стало неуютно и даже страшновато в его объятиях. В наступившей звенящей тишине он вдруг тихонько попросил:

– Бодешмун, отнеси меня в туалет…

– Прости, царица, в другой раз договорим. – И наставник быстро унес прочь Массиниссу, прошептав ему по дороге: – Спасибо, сынок! Ты меня здорово выручил!

– И просьба – не наступай больше Мисагену на ногу! Помни, что он тоже царевич! – едва успела крикнуть ему вслед раздосадованная Аглаур.

– Да, мамочка! Мы так хорошо играли с Массиниссой, а этот Бодешмун пришел и испортил нам всю игру, – вновь захныкал слегка упокоившийся Мисаген, почувствовав материнскую поддержку. – Скажи отцу, пусть его накажут!

– За что накажут?! За то, что ты Массиниссе сделал подножку, а его телохранитель за него заступился? – неожиданно жестко спросила мать, которая все видела собственными глазами. – Прекрати реветь и помалкивай об этом! Если царь узнает, то накажет тебя и меня, а не Бодешмуна!

– Но почему?! – искренне возмутился Мисаген, явно не чувствуя никакой своей вины.

Царица внимательно посмотрела на него и вздохнула:

– И в кого же ты у меня такой?

Вражда братьев не прекращалась. Точнее, поводы для ссор искал неугомонный в этом плане Мисаген.

Несколько лет назад, когда Массиниссе было уже десять лет, Мисаген, тогда еще живший в Цирте, подговорил старших мальчишек, болтавшихся по улицам города, не брать младшего играть с ними, а когда тот стал настаивать, ему, ничего не объясняя, задали хорошую трепку.

Измазанный в крови, в изодранной одежде, Массинисса прибежал к Бодешмуну, который возился с доспехами, надраивая металлические пластины и подтягивая кожаные ремешки.

Царевич закричал:

– Убей их! Они подняли руку на сына царя!

Бодешмун, не задавая лишних вопросов, взял меч и с грозным видом зашагал к мальчишкам.

Испугавшись его суровой решимости, Массинисса вцепился в руку наставника:

– Ты что, и вправду их убьешь?

– Конечно, – остановившись, сказал тот. – Только, знаешь, заодно придется убить и их родителей за плохое воспитание детей. Кажется, среди них конюх, ухаживающий за твоим любимым конем, и твоя няня, растившая тебя с младенчества. А что мне делать с царевичем, который, видимо, и подговорил их всех проучить тебя? Помнится, он твой старший брат. После того как я убью и его, твой отец велит казнить меня и будет прав. И вот так из-за твоей прихоти погибнет куча народа. Ты этого хочешь, сынок?

Массинисса насупился. Потом, решительно смахнув слезы, пробурчал:

– Ладно, не убивай никого. Я сам виноват, что лез к старшим. Но ведь я хочу с ними играть, а Мисаген все время подговаривает их против меня. А еще мне не нравится, когда меня бьют.

– Для того чтобы с тобой играли, ты должен или заинтересовать их как-то, или заставить себя уважать.

– Но они сильнее…

– Это неважно. Давай с тобой договоримся: сегодняшнее происшествие мы оба сохраним в тайне…

Массинисса с готовностью кивнул. Тогда впервые Бодешмун приложился своим лбом к его лбу, что с тех пор стало их тайным знаком.

– А за это я приглашу тебя к себе в гости и научу драться, – пообещал учитель.

Царевич даже обрадованно подпрыгнул на месте, забыв про все свои неприятности. Хотя дом Бодешмуна располагался неподалеку от дворца, наставник никогда еще не приглашал его к себе. Впрочем, он вообще никого не приглашал. Во всяком случае, из разговоров воинов царской сотни охраны Массинисса ни разу не слышал, чтобы кто-то бывал дома у Бодешмуна.

Когда они пришли, на пороге хозяина встречали три женщины: степенная худенькая ливийка, пухленькая мавретанка средних лет и юная гибкая чернокожая нубийка.

– Займитесь царевичем, – велел Бодешмун, протягивая доспехи и пояс с оружием.

Все это приняла у него нубийка и унесла в спальную комнату, игриво двигая бедрами. Наставник задумчиво засмотрелся на нее, но тут же обратил взор на Массиниссу, который вошел следом в большую прихожую. Царевича тут же взяли в оборот две пары женских рук. Ливийка занялась стиркой и починкой одежды, а мавретанка принесла большую купальню, налила в нее теплой воды, усадила туда мальчугана и принялась смывать с него кровь и грязь. Массинисса переносил боль стойко, и Бодешмун, устроившись неподалеку на ложе, даже похвалил его за это.

Тем временем вернулась нубийка и принялась неторопливо накрывать на стол. При этом дочь пустыни, привыкшая ходить почти обнаженной, умудрилась так надеть на себя непривычное ей нумидийское одеяние, что оно больше показывало ее прелести, нежели их скрывало. И, раскладывая пищу на маленьком столике, негритянка демонстрировала все это не только хозяину, но и мальчугану, впервые увидевшему такое зрелище.

Правда, заметив его живой интерес, объемная мавретанка загородила собой эту картину и принялась мыть голову царевича с мылом, отчего тот сразу зажмурился. Мыло все равно попало в глаза, и он раздосадованно заойкал. Женщина тут же вылила на него кувшин теплой воды, тщательно промыв ему лицо.

Бодешмун, снисходительно наблюдая за этим, все же пожурил девушку:

– Зита, не устраивай представление. У нас в гостях царевич. Он еще ребенок…

– Но ему все равно когда-то предстоит становиться мужчиной. Пусть уже сейчас учится ценить женскую красоту, – кокетливо сверкнула белозубой улыбкой нубийка.

– Ему это предстоит в будущем, – сказал наставник и добавил твердости в голосе: – И не в моем доме. Ты поняла?

Обиженно поджав губы, красотка Зита поклонилась и молча вышла.

– Правильно, хозяин, – смывая мыло с царевича, сказала мавретанка. – Нубийка не знает меры ни в шутках, ни в бесстыдной одежде.

– Ни в постели, – поддержала ее ливийка, которая принесла широкое полотенце и помогла мавретанке заворачивать в него Массиниссу. – Она так громко кричит, когда бывает с вами по ночам, что не уснуть…

– За то и держу, – сердито проговорил Бодешмун. – Ну-ка, прикусите языки! Усаживайте царевича за стол и оставьте нас.

Теперь насупились и другие две женщины. Они отнесли мальчишку к столу, усадили на ложе и удалились.

Бодешмун угощал Массиниссу фруктами и водой с медом. Будучи сладкоежкой, тот уплетал все с жадностью, по ходу дела интересуясь:

– А почему Зита кричит по ночам?

Бодешмун поперхнулся вином, и царевич впервые увидел, как старый воин чуть покраснел.

– Ей, наверное, снятся страшные сны? – предположил мальчуган. – Мисаген иногда тоже кричит. Просыпается весь потный и рассказывает страшные истории, которые видит во сне.

Братья некоторое время жили в одной комнате по просьбе Аглаур. Она надеялась хоть так примирить их и наладить отношения между ними. Ни к чему хорошему это не привело, и вскоре их вновь вернули по своим отдельным спальням.

– Да, сны, наверное… страшные, – торопливо поддержал его Бодешмун и тут же сказал: – Царевич, ты обещал никому и ничего не рассказывать о том, что увидел и услышал здесь. Я никого и никогда не зову к себе в дом, ты мой первый гость.

– А эти женщины – твои жены?

– Нет, они служанки. Ты знаешь, рабов нумидийцы не заводят. Эти женщины свободны, и, если захотят уйти к другому мужчине, я не буду их держать. Но они не уходят.

– Почему?

– Я стараюсь одинаково хорошо к ним относиться: защищаю, говорю им хорошие слова, дарю подарки, забочусь об их будущем.

– А почему не женишься и не заведешь детей?

Массинисса повторил слова, которые он помнил из разговора матери с учителем. К тому же совсем недавно он случайно услышал, как об этом же болтали воины царской сотни.

Наставник помрачнел, выпил большой бокал вина и, помолчав, проговорил:

– Моя жена и сын погибли, попав с караваном в засаду. На них напали разбойники под городом Чевеста. Напавшие узнали, чьи они родные, и, убив их, отомстили мне за то, что я уничтожил немало их товарищей. Я не знал тогда, что родные едут ко мне, иначе сам бы их встретил и защитил. Или погиб бы вместе с ними… С тех пор я поклялся богам, что больше не женюсь и не буду заводить детей. Я не хочу, чтобы мое сердце еще раз разрывалось на части от горя.

– Как звали твоего сына? – поинтересовался Массинисса, у которого от жалости к наставнику навернулись слезы.

– Агхат. Он был похож на тебя, и поэтому ты мне очень дорог, царевич. И еще я благодарен твоему отцу за честь, которую он оказал мне, сделав твоим телохранителем.

Массинисса прильнул к крепкому плечу наставника:

– Ты мне тоже дорог, Бодешмун. Ты мне как второй отец.

– Спасибо, царевич, – улыбнулся тот и добавил: – Только не говори никому об этом, иначе царь узнает и может обидеться.

– А почему ты поцеловал ему руку? – наконец решился задать мучивший его вопрос Массинисса.

– Потому что я уважаю и люблю твоего отца, – серьезно сказал Бодешмун. – И, если будет нужно, умру за него, не задумываясь.

– Почему?

– Потому что он хороший царь. Он думает о стране, старается сделать ее лучше, сильнее. Он заботится о воинах. Ну и другим людям при нем неплохо живется. Как его не любить?

Массинисса, довольный тем, что хвалят отца, кивнул. Потом он спросил:

– А как эти женщины попали к тебе в дом?

Бодешмун отхлебнул вина и ответил:

– Ливийка находилась в том же караване, где были мои жена и сын. Она единственная спаслась, потеряв в той резне всех своих родных. Ее привезли ко мне, она все рассказала. Нас с нею связало общее горе… На женитьбе она не настаивала, так и живет у меня с тех пор.

Мавретанка – жена моего друга, погибшего на войне. Умирая, он попросил забрать ее к себе, потому что она чужестранка и ее не любили в его семье. А у них с другом была большая любовь. Вернувшись с войны, я отдал ей его деньги и предложил отвезти ее на родину, но, по их мавретанским законам, возвращение замужней женщины в свою семью – позор. Ее обязаны были бы убить свои же родные. Тогда я предложил ей остаться у меня, и со временем она очень сдружилась с моей ливийкой.

– А как к тебе попала Зита?

– О-о, это долгая история! Погоди, я налью себе еще вина.

Заинтересованный Массинисса еле дождался, пока Бодешмун неторопливо наполнил свой бокал и продолжил:

– Как-то мы сопровождали наших купцов в портовый город Иол. Те продали там свои товары, остались ночевать. Ну и мы, сопровождавшие их караван воины, решили потратить свои деньги в одной из таверн.

– А на что потратить? – поинтересовался Массинисса.

– Ну… там много чего интересного бывает… Вырастешь, сам там побываешь и все поймешь! Не перебивай, а то не расскажу, что было дальше! – немного рассердился наставник.

Массинисса умоляюще сложил руки – мол, больше не буду, – и Бодешмун смягчился.

– Там танцевали девушки. Одна из них и была Зита. Она плясала лучше всех, и к ней многие лезли…

«Зачем?» – едва не спросил царевич, но, вспомнив об обещании, на всякий случай даже зажал себе ладошкой рот.

– Обидеть пытались, – по-своему объяснил наставник. – Пунийские моряки затеяли драку за нее и в этой толчее саму Зиту едва не раздавили. В общем, я решил за нее заступиться, моряков тех успокоил. Она потом только для меня весь вечер танцевала в благодарность. Видя это, хозяин таверны стал уговаривать забрать ее, то есть купить. А то из-за этой красотки у него чуть ли не каждый вечер драки, сломанные столы-стулья, побитая посуда, неприятности с властями.

Я предложил девушке уехать со мной, и она тут же согласилась. Хозяин таверны, хитрый торгаш, увидел, что Зита мне нравится и я готов на все условия, и тут же затребовал за нее очень большую цену. У меня с собой столько не было, но все мои верные товарищи вывернули свои кошельки и добавили перстни и браслеты. В общем, хватило. Я парням потом все долги отдал, разумеется. А Зита теперь в моем доме! И танцует только для меня. Любуюсь ею и думаю: не зря я ее у целой команды моряков тогда отбил!

Массинисса потеребил задумавшегося учителя за рукав:

– А когда ты меня научишь так драться?

– Да прямо сейчас! Мы с тобой уже изрядно выпили: я – вина, ты – воды с медом. Сейчас самое время выяснить, кто из нас сильнее. Так ведь делают все воины в тавернах и на пиршествах в военных лагерях, – пошутил Бодешмун.

После этого в большом зале он продемонстрировал мальчугану несколько приемов борьбы: захваты, подножки, удушение, броски. Проверил, как ученик усвоил эти уроки и только после этого отвел его во дворец.

Впоследствии наставник еще не раз втайне обучал Массиниссу рукопашному бою, а на вопрос, почему они не делают это открыто, внушал ему, что его соперникам незачем знать о новых навыках царевича.

– Тогда на твоей стороне будет неожиданность, – пояснял он при этом. – Это называется «военная хитрость». Противник не будет ожидать опасности с твоей стороны и за это поплатится.

Впрочем, неожиданно для наставника царевич нашел другой способ утвердиться в глазах мальчишек. Он совершенно случайно узнал, что родители двух самых дерзких подростков попали в сложное положение – задолжали выплаты по налогам. Это были его конюх, к которому он хорошо относился, и любимая бывшая няня. Старые слуги теперь меньше работали во дворце и, соответственно, получали более скромную оплату.

Массинисса взял свои деньги, которые подарил ему отец к недавнему дню рождения, пришел к должникам и предложил помощь.

Няня плакала и опасалась брать его монеты, но еще сильнее она боялась, что за долги у нее отберут дом и ей с сыном негде будет жить.

Царевич едва успел спрятать за спину свои руки, которые пожилая женщина хотела поцеловать, и вскрикнул:

– Няня! Ты же меня растила! Я просто благодарю тебя за твою доброту и внимание! Это всего лишь деньги! Не унижайся. Тем более отдавать их не надо, это моя тебе благодарность, о которой никто не узнает!

При этих словах женщина рухнула перед ним на колени, захлебываясь в рыданиях и причитаниях. Тогда Массинисса помог ей подняться, вложил в ее руки кошель с деньгами и побежал к конюху.

Пожилой мужчина держался с достоинством и долго отказывался от дара царевича, но его жена, услышав их разговор, выбежала и стала ругать мужа, требуя, чтобы он согласился. Конюх упрямо качал головой, и тогда второй кошель с монетами мальчишка отдал женщине.

Спустя несколько дней Массинисса, поднатаскавшись в борцовских приемах, пошел самоутверждаться в излюбленное мальчишками Цирты место – неподалеку от дворцовой ограды. Подходя туда, он увидел, как Мисаген, показывая на него пальцем, что-то со смехом говорит окружавшим его ребятам. Изготовившись к драке, Массинисса подошел к ватаге и, как учил Бодешмун, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, чтобы унять волнение и перебороть страх.

– А я не буду больше обижать младшего царевича, – сказал вдруг сын конюха и, отделившись от всех, встал с ним рядом. Он был самым крепким в компании.

– Я тоже, – встал около Массиниссы и сын няни. Этот мальчишка был почти такой же здоровый, как и сын конюха.

С таким серьезным подкреплением царевич мог теперь не бояться других ребят, которые потрясенно молчали, не решаясь что-то предпринять.

– Жалкие трусы! – вскричал Мисаген и сам пошел на брата, надеясь собственным примером спровоцировать общую драку и вовлечь в нее остальных.

Однако, хотя он был старше и крупнее Массиниссы, тот, благодаря науке Бодешмуна, да еще и вдохновленный поддержкой двух старших мальчишек, легко справился и повалил брата на землю.

– Массинисса! – ободряюще закричали сыновья конюха и няни, и остальные подхватили его имя.

Мисаген, поднявшись с земли и отряхнув тунику, вдруг вынул скрытый за поясом маленький нож и пошел на царевича. Все оцепенели от страха, и помешать разъяренному старшему брату никто не решился. Массинисса был без оружия и в отчаянии оглядывался по сторонам, ища палку или камень. Но ничего подобного поблизости, как назло, не было, а как противостоять вооруженному противнику без оружия, Бодешмун его еще не научил.

«Что же делать?» – понемногу отступая, лихорадочно соображал царевич. Выход представлялся только один – бежать. Погрузневший Мисаген вряд ли бы догнал его. Но так не хотелось заканчивать позорным бегством этот день, когда он только что одержал такую внушительную победу.

– Я бы не советовал покушаться на будущего наследника трона, царевич, – вдруг раздался голос Бодешмуна. Телохранитель появился неожиданно и закрыл своим мощным телом ученика. – И если мне придется остановить тебя даже ценой твоей жизни, думаю, царь меня простит.

Мисаген, вертя в руках нож, оценивающе поглядывал на Бодешмуна. Тот был без доспехов и без оружия. Но это был лучший воин Массилии. Он и с пустыми руками выглядел уверенно и грозно.

Мисаген не решился нападать. Его губы обиженно затряслись, он побагровел от бессильной злобы и бросился бежать ко дворцу.

– Нажалуется матери, – расстроенно пробормотал Массинисса.

– Ничего, царица Аглаур – мудрая женщина, она все правильно поймет. А ты успешно усвоил один из наших уроков, царевич, решив побеждать врагов не только силой, – ободряюще похлопал его по плечу наставник.

– Что ты имеешь в виду? – недоуменно спросил тот.

Бодешмун кивнул на сыновей конюха и няни, которые поддержали Массиниссу.

– Я просто помог людям, которые много сделали для меня! – горячо стал уверять наставника царевич.

– И правильно сделал! Даже если бы эти ребята не перешли на твою сторону, твое доброе дело – это то, что угодно богам. Оно и тебе самому дает приятное ощущение, не так ли?

– Ну да. Только мне не понравилось, когда хотели руки целовать.

– Это от избытка чувств и искренней благодарности. Когда люди ниоткуда не ждут помощи и вдруг она появляется, они теряют голову от счастья. Не стоит их винить в благодарных порывах. Я горжусь тобой, сынок! Ты тайно помог верным людям, завоевал доверие своих врагов, сделав их друзьями, и сумел лично справиться с главным противником. – Бодешмун заглянул в глаза ученика: – Из тебя получится очень хороший царь, Массинисса.

Это было самой приятной похвалой от наставника.

– Но кое-что мы с тобой упустили в нашей учебе…

Царевич недоуменно посмотрел на учителя.

– Защиту от нападения вооруженного противника, когда у тебя никакого оружия нет, – пояснил Бодешмун. – Попрощайся с новыми друзьями, и идем тренироваться.

* * *

Второй день похода прошел без происшествий, и воины стали устраиваться на ночлег.

– Бодешмун, а ты не обижаешься на шутки отца? Над тем, что над тобой иногда посмеиваются? – поинтересовался перед сном царевич, переживая за самомнение наставника. – Хочешь, я скажу отцу, чтобы он больше так не делал? Нехорошо смеяться над самым уважаемым воином царской сотни, да к тому же еще и моим учителем!

Наставник повернул голову в его сторону:

– Это хорошо, что ты переживаешь за близких тебе людей, Массинисса. Постарайся сохранить в себе это качество. Оно поможет тебе в жизни. А царю говорить ничего не надо, он сам знает, как шутить. В походе без шутки нельзя: воины всегда в напряжении, ведь они отвечают за жизнь царя своей жизнью, и немного расслабиться им не помешает. Понял?

Массинисса кивнул.

– К тому же твой отец прав. Я что-то в последнее время и вправду серьезно поправился, – задумчиво проговорил Бодешмун, погладив свой живот. – А на правду, сынок, не обижаются. Ладно, спи!

Глава 4

Мятеж в Чамугади

С первыми лучами солнца дозорные последней смены стали будить воинов. Царь с сыном поднялись последними. Пока они умывались, молодые воины быстро накрыли походный стол, на который выставили овощи и сушеное мясо, орехи и фрукты.

– Завтрак должен быть неплотным, но сытным, – поучительно сказал Гайя, глядя, как Массинисса торопливо расправляется с пищей. – Впрочем, силы нам сегодня могут очень понадобиться! Так что ешь как следует.

Сам царь завтракал без аппетита. Казалось, его мысли где-то далеко-далеко, и это не ускользнуло от внимания сына. Но вопрос он задал, когда сотня тронулась в путь.

– Что тебя беспокоит, царь?

– Сегодня к вечеру мы будем в одном примечательном городке – Чамугади, родине нашего Стембана. Его правитель уже давно вызывает у меня подозрения. Дело в том, что этот город стал центром земель, где обитает и род чамугади – известные в свое время разбойники. Со временем их удалось приучить к ремесленничеству и торговле, но многие из этих людей хотят жить как встарь: кочевать, заниматься скотоводством и грабить караваны. Год назад я дал правителю Чамугади целый талант серебра для того, чтобы горожане воздвигли стены вокруг своего города. Это важно для обороны нашей западной границы от возможных вторжений массесилов. Но чутье подсказывает мне, что стен этих мы не увидим. Ходят слухи, что правитель не спешит тратить средства на их постройку…

– Если ты сомневаешься в этом человеке, почему не отстранишь его от власти? Ты же царь!

– Да, отстранить его в моих силах. И все же у меня должна быть слишком серьезная причина для того, чтобы лишить власти самого уважаемого члена их рода. Если я сделаю это лишь на основании подозрений, то кое-кто из других правителей начнет беспокоиться за свое место и искать где-нибудь защиты – или у Карфагена, или, что еще хуже, у царя массесилов Сифакса. Тот спит и видит, как бы к своей и без того большой стране присоединить еще несколько наших областей. Сифакс не очень-то развивает свои города, за исключением нескольких, да и то только затем, чтобы его в Карфагене совсем за дикаря не принимали. Вот чамугади и поглядывают на запад, подумывая: а не уйти ли к массесилам? Поэтому мне приходится до поры до времени терпеть потенциальных изменников рядом с собой и ждать удобного случая, чтобы разоблачить их.

Во время обеда к царю приехали командиры авангарда и арьергарда Муттин и Залельсан, с которыми он долго о чем-то совещался в стороне от царской сотни. А когда дело шло уже к вечеру, Гайя что-то тихо сказал Стембану, и тот остановил сотню.

Царь в сопровождении царевича и телохранителей поехал к небольшой каменной гряде в стороне от дороги, где их ожидал мужчина в плаще с надвинутым на голову капюшоном, не дававшим рассмотреть его лицо. Приблизившись, Гайя велел телохранителям остановиться, и к незнакомцу он подъехал только с царевичем.

– Приветствую тебя, царь! Добрый вечер, царевич! – поклонился всадникам человек в плаще.

Массинисса удивился тому, что незнакомец знает его, но спросить: «Откуда?» – не успел.

– Здравствуй! Рассказывай! – велел царь, нарочно не называя его имени.

– Твои опасения подтвердились. Деньги, выделенные тобой на строительство стен города, правитель Чамугади Абдосир пустил в торговлю, а на получаемые доходы закупает дополнительное оружие. Среди семей поговаривают о том, что лучше бросить город и откочевать в Массесилию. И вроде как Абдосир уже тайно ездил к Сифаксу и договорился, чтобы нашему роду выделили земли на границе с Массилией. А массесильский царь обещал всех защитить от тебя, если наш правитель открыто откажется подчиняться тебе, поднимет бунт и призовет западных нумидийцев на помощь. Все свои деньги, в том числе и доходы от средств на так и не построенные стены Абдосир хранит у себя во дворце. Он думает отдать их тем, кто гарантирует безопасность ему и его семье в том случае, если замысел будет раскрыт и придется бежать.

– Значит, он и боится, и не уверен в успехе своего дела, но все равно предает, – грустно усмехнулся царь. – А кто в городе больше всех поддерживает правителя? И много ли их?

– Да особенно никто. Все понимают, что Сифакс мог просто подкупить Абдосира и тот не просто так мутит воду. Однако его сын Оксинта, хотя и молодой, но отличный воин, имеет влияние на большинство воинов чамугади. Его побаиваются, и отец пользуется авторитетом сына.

Гайя задумчиво посмотрел на Массиниссу и быстро спросил:

– А что за человек этот Оксинта? Я помню его ловким, но в общем-то безобидным мальчуганом.

– Он вырос, царь, и стал очень опасен: умен, хитер, смел. По-хорошему, ему бы самому быть правителем Чамугади, а не помощником слабовольного отца. Абдосиром, кстати, по сути, управляет вся его семья – и капризная жена, обожающая роскошь, и избалованная дочь, которая думает, что ее красота заставляет всех вокруг ею восхищаться и ее слушаться. А еще на Абдосира влияют его многочисленные родственники, на которых он тратит деньги города. Так что в основном они во всем поддерживают его, но только пока у него есть нынешнее положение и большие средства. А вот Оксинта искренне и бескорыстно любит и уважает своего отца и никому не дает его в обиду. Если будет бунт, то опасаться в первую очередь следует именно Оксинту, – посоветовал собеседник царя. – Лучше было бы его сразу убить, это стало бы уроком для других и обезопасило обстановку в городе.

Гайя достал из походной сумы кошель с деньгами и протянул незнакомцу:

– Благодарю тебя! Будь осторожен сегодня. Я придержу пока свою сотню, чтобы ты успел незаметно вернуться в город. Поспеши.

– И я благодарю тебя, царь, – взвесив в руке кошель и ощутив приятный солидный вес, проговорил собеседник и, поклонившись, пошел к своей лошади.

– Кто это? – поинтересовался царевич.

– Это мои глаза и уши в неспокойном городе. Его имя ты со временем узнаешь. У тебя самого должны будут появиться такие доверенные люди. А пока запоминай, как общаться с подобными людьми. Работая на меня, они, по сути дела, изменяют своим соплеменникам и поэтому очень ранимы и обидчивы. Тебе не нужно выказывать по отношению к ним высокомерие, но при этом ты должен соблюдать с ними определенную дистанцию. Не надо подпускать их к себе близко, чтобы эти люди не решили, что они твои друзья и тебе можно внушить что угодно. Ты лишь получаешь от них сведения, а оценивать их и принимать решение, исходя из услышанного, необходимо тебе самому, какие бы с виду прекрасные и мудрые советы они ни давали.

Нередки бывают случаи, когда соглядатаи своей информацией пытаются свести счеты с личными врагами. Или они знают не все о том, что рассказывают, додумывают что-либо, приукрашивают, и потому их слова не могут быть до конца достоверными. В идеале нужно иметь несколько соглядатаев, но это не всегда возможно. Правда, что касается Чамугади, у меня сейчас есть еще Стембан, от которого я получаю дополнительные сведения. Представляю, как он волнуется, возвращаясь в родной город…

Царь посмотрел в сторону командира сотни, потом спохватился и вернулся к разговору о лазутчиках:

– И все же, общаясь с ними, нужно показать, что тебе очень дорога их жизнь и важно то, о чем они рассказывают, пусть это и окажется в конечном итоге пустяками. Иногда за кажущимися мелочами, которые они передают, скрывается нечто настолько важное, что даже сами эти люди не могут в полной мере оценить. А потому благодари и вознаграждай своих соглядатаев в любом случае, ведь не исключено, что однажды они скажут тебе такое, что может окупить с лихвой все твои расходы. Со мной такое неоднократно случалось, и поверь, я знаю, что говорю. Ну а теперь, сын, поедем и сами посмотрим, что же творится в этом замечательном городе.

– Отец, а ты полностью доверяешь этому человеку из Чамугади? – поинтересовался Массинисса, когда они подъезжали к телохранителям.

– Конечно! Он меня еще ни разу не подводил. Это очень надежный источник информации и верный человек, – ответил Гайя.

– Он любит деньги?

– Очень. А еще он любит своих родителей, которые живут у нас в Цирте в гостевом домике Стембана под присмотром верных людей. И если этот человек нас подведет, то их старость будет не слишком долгой и незавидной.

«Значит, не я один почетный заложник, – с грустью подумал Массинисса. – Выходит, это распространенная практика!» Не то чтобы ему стало намного легче от этой мысли, но пришло понимание того, как делаются некоторые дела в этом взрослом мире.

Сотня добралась до Чамугади еще засветло. Походным строем двинулись к воротам. На невысоких стенах стояли караульные воины.

– А стены-то все-таки есть, – заметил Массинисса, многозначительно посмотрев на отца.

У царя на лице появилось замешательство.

– Неужели?.. – проговорил он и умолк.

Они уже проезжали привратную стражу, чтобы направиться к главной площади города. Там их уже ожидали правитель, его свита и жители Чамугади.

Неожиданно Гайя оглянулся на стены и усмехнулся:

– Глянь-ка, царевич!

Выкрашенные снаружи в серый цвет камня стены состояли из «кирпичей», сделанных из глины и соломы и выложенных в один тонкий слой. А воины стояли на деревянных «лесах», прилегавших к этому хлипкому строению. Такие стены вряд ли бы защитили город от серьезного нападения.

Массинисса заметил, как городские мальчишки, кружившиеся возле сотни, почему-то презрительно плюют под ноги коня Стембана. Тот покраснел, но делал вид, что не замечает. Воины сотни, ехавшие рядом с ним, грозными криками отогнали ребятню, но на самого командира глядели с явным недоумением.

Тем временем царь приблизился к поклонившимся горожанам и поздоровался с людьми. Правитель Чамугади – худой, тщедушный черный мужчина средних лет – начал говорить ему дежурные фразы о том, как все рады видеть у себя в городе царскую персону.

Массинисса обратил внимание на высокого смуглого мулата, выглядевшего весьма представительно и значительно возвышавшегося над отцом. Широкие плечи, руки с хорошо развитыми мускулами, крепкие ноги. Из-за широкого пояса, подпоясавшего его серую тунику, чуть выглядывала рукоять кинжала.

– Послушай, Абдосир, – прервал речь правителя Гайя. – Поясни мне одно: почему вместо каменных стен, на которые я дал тебе приличные деньги, вокруг города эта декорация из крашеной глины? Чамугади должен стать главным торговым центром на западе страны, ведь он находится на самом оживленном караванном пути, который ведет в Массесилию и дальше, в Мавретанию. Но кто будет иметь с вами дело, если в вашем городе нельзя надежно укрыться от разбойников или врагов? Что помешало тебе исполнить мое распоряжение? Наверняка не отсутствие средств?

Правитель как-то беспомощно оглянулся на своих помощников и силился что-то сказать в ответ, но ничего подходящего не приходило на ум.

И тут Массинисса увидел, что молодой человек за спиной Абдосира сделал какие-то знаки. Мальчишки, которые были на площади, разбежались по домам и вскоре стали возвращаться, не сильно пряча у себя за спиной мечи и дротики. Они весело переговаривались в предчувствии захватывающего зрелища.

– Неужели решатся напасть? – тихо спросил царевич Бодешмуна, находившегося рядом с ним.

– Возможно. Чамугади – это решительные люди, и храбрости им не занимать. А может, они просто пытаются напугать царя и всех нас. Во всяком случае зря они это затеяли, – сказал телохранитель царевича таким голосом, что по спине парня пробежал легкий холодок.

Одновременно Массиниссе стало немного легче, не так волнительно. Он вспомнил, как сражается Бодешмун, и ему очень не хотелось увидеть своего учителя в настоящем деле. Но видимо, к этому все шло.

Краем глаза царевич заметил, как воины царской сотни стали незаметно готовиться к предстоящему бою: кто-то удобней располагал сумку с дротиками, кто-то положил руку на рукоять меча. Воины, чуть тесня толпу, стали выстраиваться вокруг царя, причем ближняя десятка охватила Гайю, Абдосира и стоявшего рядом с ним мулата.

– Объясни же мне, любезный Абдосир, отчего ты не выполняешь волю своего царя? – спокойно, но с легкой угрозой в голосе вопрошал Гайя, глядя на хмурящегося правителя. – Или, может быть, ты уже не считаешь меня своим царем?

– Послушай, Гайя, – наконец решился и заговорил тот, и в царской сотне послышался угрожающий ропот: обращение к царю по имени означало, что говорящий действительно не признает его больше своим повелителем. – Долгие годы ты пытаешься сделать из нас, вольных кочевников чамугади, привязанных к стенам жалких горожан. Но мы никогда не будем такими, как ливийцы и уж тем более пунийцы. Не надо нам уподобляться им! Нам нужно оставаться вольными нумидийцами, как наши предки. Тогда не придется и дань платить Карфагену, и делать другие неприятные вещи, – кивнул правитель в сторону царевича.

Массиниссе отчего-то стало неприятно, что человек, ради которого в том числе его отец, по сути дела, жертвует им, этого не только не ценит, но еще и попрекает этим Гайю. Теперь в царской сотне уже послышались грозные окрики воинов, которые готовы были броситься на мятежного правителя.

– Ты еще скажи, что нам нужно брать пример с Сифакса, который не особо развивает свои города, – раздраженно предложил царь, жестом успокаивая своих людей.

– А почему бы и нет? Чем это не пример успешного и мудрого царя? Он-то почему-то не платит такую большую дань Карфагену, как мы…

Пока Абдосир переговаривался с Гайей, женщины и старики неторопливо отходили подальше, а впереди толпы постепенно оказались мужчины – люди в возрасте и совсем молодые юноши. В первых рядах стояли те, кто прятал под туниками мечи, а те, что стояли за ними, готовили дротики.

Массинисса почувствовал, как в горле пересохло. Он еще никогда не участвовал в настоящем бою. Конечно, подстреливать мелких животных на охоте метким броском дротика ему доводилось, но это было совсем другое. Теперь он оглаживал рукоять меча, стараясь унять легкую дрожь в пальцах и не думать о том, что ему предстоит убивать людей.

– Держись рядом, сынок, – чуть слышно прошептал ему Бодешмун. – И ничего не бойся! Я за тебя весь этот Чамугади вырежу!

Эта грубая поддержка вместе с уверенным голосом царевичу тоже помогла. И Массинисса уже сам начал ждать, когда же начнется схватка.

В этот момент командир царской сотни слез с коня и пошел прямо в толпу, стараясь успокоить людей. Он смело встал прямо напротив целой группы юношей, которые явно рвались атаковать царя, и не давал им приблизиться к нему.

– А Стембан не трус! – кивнув на него, одобрительно проговорил Бодешмун. – Может, он и не лучший командир, но отважный мужчина и настоящий воин, который не боится смерти.

– А еще отец говорил, что он верный человек, – добавил Массинисса.

– Это хорошо! Если выживет сегодня, надо будет наладить с ним отношения.

Царевич с тревогой смотрел, как Стембан, широко расставив свои длинные руки, пытался остановить самую опасную группировку заводил бунта. Они были готовы напасть и на него самого, но как-то опасливо косились на его панцирь с царским гербом – львом. Убить командира царской сотни в таком облачении означало нанести смертельную обиду самому царю.

– Но если они решили бунтовать против отца, то почему до сих пор не напали? – поинтересовался Массинисса, у которого прошел первый страх и которому уже передавались нетерпение всей сотни и ее желание вступить в бой.

Бодешмун пожал плечами, не отрывая взора от бушующей толпы.

Тем временем царь продолжал допрашивать Абдосира, который, видя, что его люди не решаются напасть, стал волноваться и заметно дрожать.

– И что же ты решил? – задал главный вопрос Гайя, глядя прямо в глаза правителя, причем сделал он это неожиданно спокойным тоном.

Эта перемена царского настроения обескуражила Абдосира, и тот, почувствовав подвох, умолк.

Но тут вмешался стоявший за ним мулат:

– Мы хотим уйти от тебя, Гайя! Уйти к тому царю, который поддерживает нумидийские обычаи и кочевой дух нашего народа. Чамугади не хотят жить в городах!

Немногочисленные возгласы одобрения раздались на площади. Часть толпы начала угрожающе надвигаться на царскую сотню.

Гайя вздохнул и спокойно снял свой шлем, утерев пот со лба. Этот необычный жест заставил всех удивленно ахнуть и остановиться в задумчивости. Царь редко обнажал голову в присутствии народа. Если это было мирное собрание, он должен был быть в короне; если это были война или поход, как сейчас, царь носил шлем. То, что он сделал сейчас, говорило, что Гайя готов к самым решительным и неожиданным действиям. Но каким?

Царская сотня уже обнажила мечи, а кое-кто из воинов даже приготовился к броску дротика…

«Сейчас начнется!» – понял Массинисса и потащил свой меч из ножен. Делал он это суетливо, и оружие никак не удавалось достать. Царевичу стало стыдно: он подумал, что сейчас его оплошность увидят и свои воины, и чамугади, и это вызовет смех.

Однако внимательно следивший за всем Бодешмун положил свою руку на его, задвинув меч Массиниссы обратно в ножны. После этого он неожиданно ободряюще ему подмигнул, прошептав:

– Не спеши, сынок…

Несколько чамугади нацелились дротиками в так и остававшегося без оружия Стембана, который уговаривал их успокоиться. Мулат, прикрыв собой отца-правителя, полез за кинжалом. Харемон отодвинул в сторону лошадь царя и приготовился биться с Оксинтой. Мальчишки на площади радостно загалдели, приветствуя схватку, которая вот-вот должна была разразиться…

И вдруг с окрестных холмов раздались громкие сигналы атаки множества боевых рогов. Их звуки тут же заглушили весь шум на площади Чамугади. Горожане стали глядеть по сторонам и увидели, что город окружен большими конными отрядами, спускавшимися с окрестных холмов и направлявшимися к воротам, – это подошли тысячи авангарда и арьергарда. На воротах Чамугади, скрутив часовых, уже находились шустрые разведчики, и армейские отряды стали беспрепятственно входить в притихший город, окружая площадь.

Перемена настроения в народе произошла мгновенно. Вновь в толпе замелькали шустрые мальчуганы; правда, на этот раз они быстро, хотя и довольно заметно, уносили оружие, передаваемое им мужчинами. Когда армейские части окончательно оцепили площадь, это движение прекратилось.

Гайя кивком головы поприветствовал Муттина и Залельсана и, все еще держа в руках шлем, укоризненно сказал:

– Чамугади, а ведь мне не приходилось обнажать голову даже перед карфагенянами! Но вы заставили меня это сделать! И кому-то за это придется дорого заплатить!..

Он надел шлем на голову и пристально посмотрел на Абдосира и стоявшего рядом с ним мулата, игравшего желваками на лице. Кинжал мулат бросил себе под ноги, почувствовав, как сзади в шею уперлось острие меча одного из воинов Муттина. А прямо перед ним продолжал стоять вооруженный Харемон, так что шансов что-либо предпринять не было.

Поняв, что они проиграли, правитель вышел вперед, прямо к лошади царя, и, преклонив оба колена (высшая степень покорности у нумидийцев), попросил:

– Царь, пощади семью!

– Ах, значит, теперь я для тебя все-таки царь? – издевательски поинтересовался Гайя. Затем он оглядел притихших горожан: – Еще кто-нибудь соизволит признать меня своим повелителем?

Все горожане преклонили колено, что означало признание. Стоять остался лишь молодой мулат.

– Оксинта! – повернулся к нему правитель.

Тот ненавидяще глядел на Гайю и, казалось, готов был с голыми руками наброситься на царя.

– Я велю тебе, сын! Преклони колено перед нашим царем!

Стараясь ни на кого не глядеть, тихо шепча губами ругательства, Оксинта исполнил волю отца. Харемон, который уже был готов пронзить строптивца дротиком, с видимым сожалением опустил свое оружие. Царь довольным взглядом оглядел приведенный к покорности род и, выдержав внушительную паузу, разрешил всем подняться. По рядам послышались оживленные переговоры: все надеялись, что раз обошлось без крови, то и наказание за мятеж будет не таким уж суровым.

– А теперь слушайте меня, мои беспокойные подданные! Завтра я забираю всю семью Абдосира с собой в Ламбаэсси, где они будут жить под охраной. Их имущество переходит в государственную казну. Деньги, что были даны на сооружение стен, оставлю новому правителю. Каменные стены вы воздвигнете за пару месяцев. Не успеете, не сможете – заставлю их строить уже за ваш счет! И свыкнитесь вы с мыслью, что я не дам вам уйти к Сифаксу и снова разбойничать. Живите ремеслом и торговлей, иначе я подумаю о том, а стоит ли вам вообще жить… Лишнее оружие, которым вы мне и моим людям так опрометчиво угрожали, сдать новому правителю! Им я назначаю брата Абдосира – Батия.

В толпе послышался встревоженный гул. Названный толстяк удивленно закрутил головой и хотел что-то возразить.

Однако царь продолжил:

– А чтобы вы опять не взбунтовались, я оставлю новому правителю пятьсот своих воинов, содержать которых вам придется за счет повышения налогов. Теперь расходитесь по домам и радуйтесь, что ваш царь – злой Гайя. Потому что добрый и желанный для вас Сифакс года два назад вырезал половину населения массесильского города Аузия. И сделал это «добряк» Сифакс только потому, что они просто не доплатили часть налогов за год. Неужели вы не слышали эту историю?

Кое-что об этой резне было известно и в Массильском царстве, и уж тем более в Чамугади, расположенном не так далеко от несчастного городка массесилов. Сочтя, что они легко отделались, горожане Чамугади довольно быстро разошлись по домам. Вскоре на площади, кроме воинов Гайи, осталось только семейство правителя.

– Мужчин – под охрану. Женщины пусть соберут одежду и продукты, – распорядился Гайя. – Разместите их в разных помещениях и предупредите: если кто-то из них убежит, то кого-то из их семейства мы казним, причем эту жертву я выберу по своему усмотрению.

Массинисса увидел, что на площади одиноко стоит расстроенный Стембан. Он продолжал глядеть вослед разошедшимся по домам горожанам. Царевич подъехал к нему. Высокий командир сотни был ростом почти с него, сидевшего на коне.

– Стембан, ты очень храбрый человек! Не каждый решился бы выступить с голыми руками против вооруженной толпы, – похвалил его царевич. – Тебя же могли убить!

Стембан грустно поглядел на него.

– Если бы мудрый царь не предусмотрел того, что случилось, наверное, мы бы с тобой не разговаривали. В какой-то момент мне показалось, что их дротики уже полетели в меня. Но мне не страшно было умереть за своего царя. Я боялся, что обманутые люди нападут на него, и пытался докричаться до них и объяснить, что они ошибаются.

– Почему ты пошел против своего рода? – поинтересовался Массинисса.

– Я не против моих чамугади пошел! Я против этого обманщика Абдосира, который долгое время изображал верноподданного слугу царя Гайи, а получив от него большие деньги, решил сыграть в свою игру! Да еще и народ подбил на бунт, чтобы не одному отвечать за все. А наши чамугади что? Привыкли разбойничать, кочевать… Гайя их с трудом к городу приучил. Здесь больше младенцев стало выживать, люди писать-читать научились, а не только лошадям хвосты крутить! У людей в городе спокойное будущее появилось, когда не нужно каждый день трястись за свой скот: доживет ли он до следующей весны, если будет малотравье или слишком жаркое солнце иссушит большинство рек и родников?

Стембан погладил гриву Эльта.

– Знаешь, что самое обидное, царевич? Ведь мои чамугади не нужны Сифаксу, он и своих-то массесилов не очень жалеет. Западных нумидийцев почти вдвое больше, чем восточных. Зачем им еще и наши люди? Только с одной целью: чтобы их было меньше в Массилии, чтобы было меньше подданных у царя Гайи, чтобы ослабить наше царство. Да, он кого-то переманит, кого-то примет, но большинство потеряют и свою землю, и свой скот, и все имущество на чужбине! Я столько раз пытался объяснить это людям моего гордого рода, но некоторые из них так обижены на то, что царь Гайя заставляет их жить в городе и развивать столицу своей провинции, что готовы рискнуть и попытать счастья, уйдя под управление Сифакса.

Стембан усмехнулся.

– Таких людей не очень много, но они самые крикливые, и за ними идут. Идут, хотя и понимают, что потом пожалеют. Такие цари, как Гайя, – это большая удача для народа: он переживает за свой народ, за всех массилов, не деля их на роды и невзирая на то, как они к нему относятся. Я хвалю его не потому, что он твой отец, а потому что только при нем Массилия начала хоть немного приходить в себя после череды междоусобных войн, постоянных походов вместе с пунийцами против кого-либо или против самих пунийцев. При нем стало меньше погибать наших воинов, в спокойной стране развилась торговля, оживились караванные пути. Мы уже можем платить дань Карфагену, не так сильно напрягаясь, как раньше. Ну почему люди не ценят то, что они уже имеют, вспоминая времена, когда всего этого не было и о нынешнем достатке лишь мечтали?..

Массинисса пожал плечами. Он немного растерялся: молчун Стембан, оказывается, мог говорить долго, много и интересно. А еще выяснилось, что он не только верный царю человек, но и переживает за своих людей, даже несмотря на то, что некоторые из них настроены против царя. Это все не укладывалось пока в голове царевича: этот поход слишком быстро погрузил его во взрослую жизнь, в которой и люди постарше не всегда разберутся.

Тут к ним подъехал Бодешмун, ведя под уздцы коня Стембана.

– Садись, командир, нас ждут. Ты сегодня многих своих сородичей спас от верной смерти. Надеюсь, они хоть немного благодарны тебе за это. Ну чего ты такой грустный?

– Среди тех, кого я остановил, были и мои сыновья. Они слушают свою мать, которая во всем согласна с Абдосиром. Сегодня мои мальчики были готовы пронзить меня дротиками только за то, что я защищал царя, а не встал рядом с ними, – взбираясь на коня, мрачно проговорил Стембан. – Для них я был и остаюсь предателем…

Бодешмун ободряюще похлопал его по плечу и, не зная, какими словами утешить сотника, проговорил:

– Все наладится, все рано или поздно изменится к лучшему.

Едва они выехали с площади на одну из улиц, как в наступающей темноте просвистел камень из пращи и едва не сбил со Стембана шлем. Тот досадливо оглянулся.

Бодешмун хотел броситься искать стрелка, но сотник не пустил его:

– Не нужно! Это не нападение, а жест презрения. Хотели бы убить – выстрелили бы в лицо, а не по шлему. У нас в Чамугади очень хорошие пращники…

Сотня вместе с царем и Массиниссой разместилась во дворце правителя. Они сняли доспехи, умылись с дороги и затем отправились на вечерний пир в дом нового правителя Чамугади.

Глава 5

По дороге в Ламбаэсси

Батий, отмечая назначение, устроил в своем доме пир для царя и его ближайшего круга. Столы ломились от угощений, музыканты услаждали слух гостей веселыми мелодиями, возле столов кружились в танце гибкие танцовщицы. Хозяин дома старался делать вид, что это обычный праздничный вечер, стремясь уловить каждое движение и исполнить любое пожелание царя.

На него с неприязнью поглядывали воины ближней десятки царя, сидевшие за столом: на фоне пусть и трусоватого, но осмелившегося бросить вызов Гайе Абдосира льстец Батий смотрелся очень контрастно и не вызывал своим поведением и каким-то фальшиво-угодливым смехом ни доверия, ни уважения. Воины царя и ели как-то неохотно. Зато родственники нового правителя, сидевшие за столом напротив ближней десятки, наслаждались пиром и шумно поддерживали все высказывания Батия.

Массиниссе, как и другим воинам, было не очень приятно видеть, как угождает его отцу этот толстяк, который, судя по его хитрому лицу, совсем не производил впечатления верного царю человека. Тем не менее Гайя относился к нему благосклонно и очень по-дружески с ним беседовал.

Чтобы не показывать своего раздражения, царевич, слегка утолив голод, с разрешения отца покинул пир. Он решил пройтись по городу, который никогда прежде не видел. Ему еще не доводилось видеть города Массилии, и было интересно посмотреть, как здесь все устроено.

Бодешмуна царь еще в начале пира отправил с каким-то поручением, так что никто царевича не сопровождал. Впрочем, в городе было полно патрулей из армейских воинов той полутысячи, которых оставили Батию для усиления. Они строго следили за порядком, особенно в эту первую после бунта ночь, так что нападения Массинисса не опасался.

Царевич вышел из ворот ограды дома Батия и увидел, как в этот момент воины вывели из почти опустевшего дворца бывшего правителя нескольких женщин и девушек с узелками и повели их к зданию городской тюрьмы. «Женщины из семьи Абдосира», – понял он.

Вдруг одна из них, самая юная, увидев Массиниссу, отделилась от всех и, прежде чем ее задержали, быстро подбежала к нему и проговорила:

– Царевич, меня зовут Фия. Я дочь правителя Абдосира. То есть бывшего правителя. Могу я поговорить с тобой?

Он с восхищением оглядел эту стройную красавицу с длинными вьющимися волосами и, не в силах вымолвить ни слова, согласно кивнул. Потом, собравшись с силами, дрогнувшим голосом предложил:

– Покажи мне ваш город, а я выслушаю то, что ты хочешь мне сказать.

Она кивнула, но вопросительно поглядела на подбежавших конвоиров.

– Отпустите ее, – велел Массинисса. – Дочь правителя пойдет со мной! Я сам потом приведу ее в тюрьму.

Конвоиры повиновались. Девушка отдала свои вещи родственницам и повела царевича по улицам притихшего Чамугади. Массинисса был с мечом и кинжалом, а потому чувствовал себя уверенно, несмотря на то, что Бодешмуна рядом с ним не было. Вот только прогуливаться с девушками, да еще такими красивыми, ему не доводилось, и он не знал, как себя вести.

Дочь правителя быстро поняла, что ее красота – сильное оружие в общении с неопытным юношей, и старалась использовать это по максимуму. Она сама взяла его за руку. Массинисса удивленно посмотрел на нее, но, будучи не в силах выдержать долгого прямого взгляда ее прекрасных глаз, тут же отвернулся.

Фия сделала небольшую паузу, наслаждаясь моментом, а затем без лишних предисловий попросила:

– Царевич, поговори с царем о судьбе моего отца. Поверь, он не собирался его предавать. Просто очень многие семьи рода чамугади давили на него. Они не соглашались давать людей, чтобы строить стены, и не выделяли лошадей, чтобы привозить камни. Мой отец – благородный человек, он просто не захотел выдавать их. Вот за это мы сейчас и ответим вместо тех, кто действительно подтолкнул его к неповиновению, а сами остались в стороне.

Массиниссе стало немного неприятно, что дочь правителя вызвалась с ним прогуляться только для того, чтобы решить свои трудности. Однако она очень ему понравилась, и царевич готов был простить ей эту хитрость. Но и уступать в важных вопросах и идти у нее на поводу он тоже не собирался.

– Однако мятеж был, и я видел все своими глазами. Я слышал речь твоего отца, когда он говорил, что готов отречься от царя Массилии и уйти в Западную Нумидию. Твой брат с кинжалом готов был броситься на своего царя. Я уже молчу про остальных горожан, которые вооружились и были настроены явно воинственно. Если бы наши войска не подоспели к городу, ваши чамугади наверняка напали бы на нас. Разве нет?

Массинисса посмотрел на нее, откровенно любуясь этой красавицей. Ему было очень непросто говорить ей неприятные вещи вместо комплиментов, но обстановка к иному общению не располагала, да и рановато было ему думать о женщинах. «И все же как она прекрасна даже в этом простеньком дорожном плаще с капюшоном!» – думал он. Увидев, что она смущенно отвела взор, теперь уже он не сводил с нее своих глаз.

– Конечно же нет. Люди просто хотели немного напугать вас и настоять на своем мнении. Ну очень упрямые и горячие у меня сородичи, что же тут поделаешь? Царевич, неужели ты всерьез думаешь, что, если бы чамугади настроились воевать, их остановили бы ваши войска?

Эти слова Фия говорила дрогнувшим голосом, глядя прямо перед собой и слишком часто моргая своими длинными ресницами. Она словно сама себя убеждала в том, что говорит правду, но ее реакция на эти слова выдавала состояние красавицы с головой. Видимо, врать ей приходилось нечасто и делать это как следует она не умела.

Царевич понял, что девушка пытается обмануть его, но у нее это плохо получается.

– Тебя ко мне твоя мать подослала? – спросил он.

Фия густо покраснела и кивнула.

– Хорошо, что ты мне честно ответила. Я поговорю с отцом о смягчении участи твоего отца, – пообещал царевич.

Глаза красавицы радостно сверкнули.

– Но если царь что-то решил, то переубедить его не смогу даже я, – честно предупредил Массинисса.

– Спасибо тебе за то, что ты хотя бы попытаешься. У нас больше нет никаких возможностей как-то изменить положение нашей семьи, – честно призналась Фия. Вдруг, как-то хитро улыбнувшись и закусив губу, она поинтересовалась: – Скажи, царевич, а вот если бы не было всех этих событий и мы с тобой только познакомились, ты хотел бы взять меня в жены?

– Конечно! – не раздумывая, ответил Массинисса. – Но мой день взросления еще не наступил, и мне рано о таком говорить…

– Ох, прости, прости! Но ты для своих лет очень силен, у тебя такой умный взгляд, и ты так красив. Я очень сожалею, что, когда придет день твоего взросления, меня не будет рядом.

Фия проговорила это с неподдельной грустью и оглядывая его таким томным взглядом, что царевич тут же забыл про недавний неприятный разговор и почувствовал непривычное волнение. Если бы он знал, что юноши делают с девушками в таких ситуациях, возможно, его бы не остановили принятые в нумидийском обществе запреты, которые он свято соблюдал до этого дня. Однако что предпринимать и как себя вести в такой ситуации, ему никто не рассказывал, а решиться сделать что-то самому и выглядеть при этом смешным в глазах нравящейся девушки ему было страшно: не хотелось опозориться. Тогда, чтобы достойно выйти из положения, он погладил другой рукой ее ладонь, лежавшую в его ладони, и предложил:

– Показывай город, а то когда еще я смогу здесь побывать?

Последние слова он произнес с нескрываемой грустью.

– А куда ты сейчас направляешься? – зашагав вперед и увлекая его за собой, поинтересовалась девушка.

– В Карфаген, и надолго.

Фия, видимо, все поняла, и вопросов больше не задавала. Она вела его по улочкам Чамугади и по дороге рассказывала о том, в какой очередности они появились и кто здесь в основном проживает.

Город больше напоминал разросшееся становище кочевников, которое окружило центр, где были небольшая площадь, двухэтажные дома правителя и нескольких самых богатых людей из рода чамугади, храм и тюрьма. Больше ничего значительного здесь не строили, только небольшие хижины из глины и соломы, которые отчасти напоминали шатры нумидийцев. Чувствовалось, что люди не вкладывают душу в свой город, да и вряд ли они считали его своим. А те немногочисленные двухэтажные строения Гайя буквально заставил построить местных богатеев, чтобы они, потратившись на них, пожалели их бросать, уходя кочевать из города.

Здесь были небольшие кварталы кожевников, занимавшихся выделкой кож и изготовлением из них снаряжения, обуви и других изделий. Особняком стояли несколько дворов, где жили кузнецы. Но они ковали мелкие детали для упряжи, гвозди, запасные части для телег. Ни хорошего оружия, ни доспехов кузнецы чамугади делать не умели, так что большинство металлических изделий горожанам приходилось покупать.

Немного лучше обстояло дело с гончарами. Хорошей глины в окрестностях было полно, так что наряду с посудой мастера изготавливали игрушки для детей, но главный доход им приносили глиняные кирпичи, в которые для крепости добавляли солому. Делать их было несложно, но кочевники-чамугади в основной своей массе мало ассоциировали себя с ремесленниками. Им проще было выменять что-либо нужное на выращиваемый ими скот или на добычу, которую они захватывали в войнах или тайных разбойничьих набегах на караваны.

Фия изящным движением руки показывала на тот или иной квартал, а Массинисса смотрел не на дома, а на ее тонкую руку, украшенную узким серебряным браслетом. А еще у нее был невероятно чарующий голос, и царевич очень жалел, что скоро они расстанутся и вряд ли он когда-либо еще услышит его. Массиниссе очень не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался.

– Будет лучше, если ты отведешь меня к моим родным, – попросила Фия, когда они, не торопясь, уже возвращались к дому Батия, где слышались песни, крики, музыка.

Вскоре им попались двое пьяных родственников нового правителя, которые в наступившей темноте узнали Фию и обрадованно вскричали:

– О! Кто это у нас тут? Надо же, первая недотрога Чамугади! Так поздно – и одна, без своего бешеного братика! Иди к нам, красавица! Теперь ты узнаешь, что теряла, так долго лишаясь нашего общества.

Царевич вышел вперед, закрыв девушку:

– Она со мной. Вам лучше оставить ее в покое.

– Царевич Массинисса! – сдержанно поклонился один из них. – Почему ты защищаешь предателей?! Она и ее родственнички готовы были натравить на вас сегодня своих людей! Они платили им деньги, чтобы убедить их выступить против нашего царя. И она, и ее брат помогали в этом своему отцу, предателю Абдосиру. Разве не так, о прекраснейшая Фия?

Говоривший это приблизился к ней и попытался взять ее за подбородок. Массинисса перехватил его руку и выкрутил, как учил его Бодешмун. Когда второй мужчина хотел прийти на помощь приятелю, царевич выхватил меч и, направив на него, предупредил:

– Я благодарен вам за эти сведения и за вашу верность моему отцу. Но девушку вы не получите, она под моей защитой! Вам лучше уйти…

– Пойдем, друг! Видимо, у царевича на нее свои планы, – понимающе ухмыльнулся второй мужчина и повел приятеля в сторону, опасливо оглядываясь по сторонам.

Фия пристыженно проговорила:

– Они говорили правду, царевич.

Эта неожиданная стычка разрушила романтичное настроение и вернула их обоих к суровой действительности.

Массинисса вздохнул:

– Что ж, очень жаль. Тем труднее будет что-то для вас сделать. Но я тебе обещал и попытаюсь…

– Почему?

Она вновь подняла на него глаза. Красавица хорошо понимала причину благосклонности царевича, но ей важно было услышать это признание от него, чтобы лишний раз убедиться в своей неотразимости. Это дало бы ей шанс попробовать надавить на влюбленного юношу и что-либо получить от него.

– Потому что…

«Ты мне очень нравишься», – едва не произнес Массинисса, что было правдой. Но эту правду он сказать не успел, потому что неподалеку от них послышалось многозначительное покашливание.

Из полумрака переулка вышел высокий мужчина в плаще с капюшоном и хорошо знакомым царевичу добрым голосом с жесткими нотками проговорил:

– Уже поздно, царевич! Давай проводим девушку к ее родным и отправимся во дворец правителя. Нам нужно хорошо отдохнуть перед завтрашним походом.

– Хорошо, Бодешмун, – со вздохом проговорил Массинисса.

Прощаясь с Фией у ворот тюрьмы, царевич вновь почувствовал легкое сожаление о том, что их встреча так быстро подошла к завершению.

Когда они с наставником уже возвращались обратно, царевич спросил:

– Правда, дочь правителя – хорошая девушка?

– Да, она красива, у нее прекрасный голос и манеры, – кивнул Бодешмун.

Массинисса напрягся. Он хорошо знал, что, если прежде чем хвалить кого-либо, его наставник произносит фразу «Да», то последующие за этим хорошие слова будут обесценены аргументами против этого человека. Как же ему хотелось, чтобы в этот раз было по-другому.

Однако Бодешмун был верен себе:

– Но она дочь своего отца, и если ты себе что-либо намечтал о ней, то лучше сразу забудь про это, потому что сегодняшний мятеж всегда будет стоять между вами. Пойми, ты для нее сейчас – лишь возможность повлиять на царя и улучшить положение ее опальной семьи, не более того. А ты, очаровавшись ее прелестью, воспринимаешь Фию как «хорошую девушку» и неосознанно приписываешь ей лучшие качества, которыми она может не обладать. Она, случаем, не говорила с тобой о женитьбе?

– Откуда ты знаешь? Ты следил за нами все это время?

– К сожалению, нет.

– Вообще-то мне еще рано думать о девушках, не говоря уж о женитьбе, – постарался увести разговор в сторону Массинисса. Ему не хотелось слушать неприятные вещи о девушке, которая ему так понравилась. Он даже немного обиделся на учителя, думая, что тот просто не успел узнать Фию с хорошей стороны.

– Это ты вовремя вспомнил, – усмехнулся Бодешмун. – Запомни мои слова на будущее, царевич: дочери предателей не могут быть верными женами. Их отцы всегда будут стоять между вами, и счастья такая женитьба не принесет.

Они какое-то время шли молча, затем Массинисса спросил наставника:

– А куда ты пропал из дома Батия?

– Царь узнал, что чамугади как-то раскрыли его соглядатая и могли под благовидным предлогом убить его, когда мы уйдем. Твой отец велел позаботиться о его спасении, что я и сделал.

– Но ведь здесь остается править Батий, которому отец доверяет, и с ним пятьсот наших воинов. Почему они не защитят этого человека?

– Лазутчиков не любят нигде, и Батию тоже ни к чему, чтобы в Чамугади был человек, который будет сообщать царю о событиях, которые правитель захочет скрыть. Ты же сам видел, что это за человек. Не знаю, почему царь так доверяет этому скользкому типу.

Когда на рассвете царская сотня выехала из Чамугади, царь был угрюм. Ни обильный вечерний ужин, ни ласки бывших наложниц Абдосира, которых ему любезно предоставил новый правитель города, не скрасили разочарование от произошедшего бунта, пусть и неудавшегося.

Массинисса знал это состояние отца и постарался до поры до времени не попадаться ему на глаза. Он быстро перестроился в хвост колонны и теперь двигался неподалеку от мятежного семейства. Иногда царевич ловил брошенные украдкой неприязненные взгляды Оксинты, и это его слегка тревожило. Было что-то такое во взгляде этого мрачного смуглого парня, что заставляло царевича опасаться, даже несмотря на то, что он был без оружия, а у Массиниссы – и дротики, и меч, и кинжал, да еще в придачу и праща со свинцовыми пулями. Правда, праща эта была еще детская, со времен, когда он еще мальчишкой осваивал стрелковое дело. Однако с его умением даже таким оружием можно было если не убить, то покалечить человека. Ну и самое главное – рядом с ним возвышался Бодешмун, с которым ему было ничего не страшно.

Телохранитель, в отличие от царевича, был очень мрачный, весь в расстроенных чувствах. С одной стороны, он сегодня даже радовался, что удалился от недовольного царя, – мало ли? А вот с другой стороны, его печалило небольшое ночное происшествие.

Среди ночи его разбудил царский телохранитель и сказал, что Гайя требует его к себе. Массиниссу в отведенных ему покоях охранял караул из надежной первой десятки, и Бодешмун безбоязненно пошел за Харемоном, предупредив воинов у дверей спальни царевича, что он уходит, и велев тщательней беречь сон царского сына.

В покоях правителя они застали следующую картину: голый царь возлежал на широком ложе с весьма расстроенным видом. Возле него расположились три обнаженные девицы – две смуглые ливийки и черная нубийка, – ласкавшие Гайю и изо всех сил старавшиеся привести его в «боевое» состояние. Однако то ли государь перенервничал, то ли годы брали свое, но его «оружие» в этот раз подвело.

О царском позоре не должен был знать никто, поскольку подданные могли посчитать это первым признаком его ослабления, начать высмеивать и так далее… Особенно важно было не допустить утечки такой информации в городе, в котором только что подавили попытку мятежа. Телохранители царя были верными ему и очень молчаливыми. Впрочем, они знали о Гайе и не такое. А вот насчет девок, что были с ним… Можно было не сомневаться, что они рано или поздно проболтаются о произошедшем, как их ни пугай и сколько им ни заплати.

Наложницы даже не повернулись на скрип открываемой двери, с удвоенной энергией продолжая свои тщетные попытки. Перепуганные девицы, видимо, догадались, что пришли по их души.

Расстроенный царь, увидев своих верных людей, раздраженно махнул им рукой. Харемон с Бодешмуном быстро и ловко связали оцепеневших от испуга красоток и запихали в их рты кляпы, чтобы те не кричали. Царский телохранитель подхватил обеих ливиек, а его товарищу досталась нубийка. Девушек вытащили во двор, уложили на коней и вывезли за город в заросли росшего неподалеку кустарника.

Здесь Харемон со словами: «Чего добру пропадать?» – изнасиловал одну из несчастных. Насытившись, он свернул обеим ливийкам шеи. Правда, сделал это немного неловко, отчего жертвы умерли не сразу, смертельно испугав хрипом и стонами последнюю оставшуюся живой наложницу.

Затем он спросил немного замешкавшегося Бодешмуна, который все никак не решался убить нубийку:

– А ты будешь?..

Тот смотрел в большие перепуганные черные глаза и невольно вспоминал свою любимицу Зиту. Желания не было, и единственное, что Бодешмун мог сделать для своей жертвы, – это убить ее быстро, так что она ничего не успела почувствовать.

Когда они с Харемоном отъезжали, услышали в кустарнике звериное рычание – хищные обитатели степей позаботились о телах несчастных.

Возвращаясь в город, Бодешмун заметил, что в тюрьме, в которой под охраной находилось семейство Абдосира, в одном из окон мелькнула тень. «Не спят, предатели, – раздраженно подумал тогда телохранитель Массиниссы. – И зачем только царь даровал им жизнь?» Присматриваться и выяснять, кто стал свидетелем их ночной поездки, времени не было. Да и чего было опасаться телохранителям царя и царевича?

Когда они вернулись и зашли к царю доложить об исполнении его приказа, тот мрачно расхаживал по спальне с серебряным кубком, из которого потягивал вино. На столике у спального ложа стояли еще два таких же фиала и кувшин, а рядом лежала пара серебряных браслетов изящной работы.

– Спасибо, – не дожидаясь их слов, сказал царь. – Браслеты ваши. Давайте выпьем за то, чтобы эта тайна умерла вместе с этими неумелыми девками!

Телохранители напряженно переглянулись: им обоим вдруг пришла в голову мысль, что Гайя может и их отправить вслед за наложницами. Немощь царя – серьезный повод расправиться с теми, кто стал ее свидетелем, какими бы верными они ни были. Бодешмун с Харемоном слишком давно служили при дворе и хорошо знали, что порой избавлялись от самых преданных людей, если от них могла быть какая-либо угроза.

Однако, с другой стороны, зачем тогда царю их одаривать? Чтобы отвлечь внимание? Впрочем, особого выбора у воинов – пить или не пить – не было. Если бы царь им не верил и захотел от них избавиться, он мог запросто сделать это хоть сейчас, хоть в любой другой подходящий момент.

Бодешмун первым решительно взял кубок:

– Благодарю тебя, щедрый царь!

Его примеру поспешил последовать и Харемон. Три кубка стукнулись, объединяя мужчин еще одной кровавой тайной.

– Отдыхайте, воины, – добрым голосом сказал своим самым верным людям Гайя, поставив кубок на столик и приобнимая их за плечи. – Завтра у нас с вами большой переход.

Облегченно вздохнув, телохранители разошлись по своим комнатам.

Спал Бодешмун в эту ночь плохо, ворочался с боку на бок и тяжело вздыхал: черные глаза молоденькой нубийки, умолявшие о пощаде, снились ему до самого утра. Так что хорошо, что сегодня он, невыспавшийся, ехал подальше от царя и мог себе позволить слегка подремать на коне.

Вот только беспокоил его ехавший неподалеку Оксинта: было такое чувство, что он что-то задумал. Конечно, у этого парня не было никакого оружия, но он явно был опытным воином и мог выхватить у зазевавшихся молодых охранников меч или кинжал. Оксинта был бойцом с открытым характером, а потому скрывать свою решимость и ненависть не умел.

«Вон и Массинисса занервничал, – подумал Бодешмун, заметив встревоженное состояние ученика, и мысленно похвалил его: – Молодец царевич! Несмотря на то, что у него еще нет никакого боевого опыта, он уже чувствует опасность, исходящую от врага. Хорошим царем Массилии он станет со временем! И полководец из него получится отменный!»

Однако сейчас следовало предпринять меры предосторожности.

Телохранитель подъехал к Фие, которая вместе с остальными женщинами семейства следовала с Абдосиром и Оксинтой к месту ссылки. Бодешмун заметил, с какой заботой и любовью относился к сестре брат: старался уберечь от попыток молодых воинов младшей десятки с нею познакомиться, помогал взобраться на коня и сойти с него, первой приносил ей пищу и подавал воду.

Старый воин провел рукой по волосам Фии и нарочито громким голосом, чтобы слышали все, поинтересовался:

– Скажи, красавица, а твой брат – хороший воин?

– Он лучший в Чамугади, – отстраняясь от его руки, гордо ответила та.

Бодешмун уважительно покачал головой:

– Ну, я, конечно, не так хорош… Но знаешь что? Если твой братец только попытается сделать что-то нехорошее – напасть на кого-то или сбежать, – сильная рука воина мгновенно ухватила тонкую девичью шею, – я убью вначале тебя, а после – ваших родителей. И, поверь мне, сделаю это быстро, хоть я и не лучший воин в Чамугади. Ты мне веришь?

– Да-а… – прохрипела Фия, пытаясь своими слабыми пальчиками разжать железную хватку телохранителя царевича.

Брат ее дернулся было на помощь девушке, но встрепенувшиеся от происходящего конвоиры успели его удержать.

Бодешмун посмотрел на рвущегося к нему Оксинту и, спокойно выдержав его полный горящей ненависти взгляд, сказал:

– Пообещай-ка мне, братец, не безобразничать в походе, иначе я тоже начну вести себя очень плохо. Например, отдам твою сестричку этим молодцам. Они еще не женаты, а кто-то из них еще и не знал женщины. Ты представляешь, каково придется твоей Фие, когда они до нее доберутся?

– Лучше убей меня! – крикнул Оксинта, вырываясь из рук воинов молодой десятки.

– Да я бы с радостью, – мечтательно проговорил телохранитель. – Страсть как не люблю предателей. Но у царя на тебя какие-то другие планы, велено тебя пока не трогать. А я привык слушаться своего повелителя, в отличие от тебя, мятежник! Только вот про Фию никаких распоряжений не поступало, а потому…

И, видя, что разъяренный мулат не успокаивается, Бодешмун еще сильнее стиснул пальцы, отчего задыхающаяся девушка стала терять сознание.

– Оксинта!!! – требовательно и испуганно закричали в один голос бывший правитель Чамугади и его жена.

Мулат был вне себя от злости, снова рванулся из крепких рук воинов, но тщетно. Тогда он покорно опустил голову, чуть слышно ругаясь.

Массинисса немного растерялся от происходящего, впервые видя, каким жестоким и страшным может быть его добрый наставник. Одновременно царевич понял, что Оксинта попал в очень непростую ситуацию: унижаться сын бывшего правителя явно не привык, но и сестру ему было очень жаль. В душе у мулата кипели противоречивые чувства – гордость и страх за Фию, ненависть и отчаяние от собственного бессилия.

Тогда Массинисса решил вмешаться. Подъехав к наставнику поближе, он положил ему руку на плечо:

– Бодешмун, я думаю, ее брат все понял и впредь будет вести себя как следует. Отпусти бедную девушку! С нее достаточно.

Наставник покосился на Оксинту, который больше не поднимал голову и не сверлил его ненавидящим взглядом. Бодешмун разжал пальцы. Девушка, почти без чувств, едва не свалилась с лошади, но царевич подхватил ее и бережно передал подоспевшим родителям.

Наставник при этом веско произнес:

– Вот и договорились, Оксинта. А за это я обещаю тебе, что твоя семья доберется до Ламбаэсси в целости и сохранности.

После этого он как ни в чем не бывало наклонился к Массиниссе и тихонько, по-заговорщицки, ему прошептал: – Молодец, царевич! Ты вовремя вмешался. Думаю, он это оценит…

– Кто – «он»? – не понял Массинисса.

Бодешмун кивнул на мулата:

– Оксинта, сын бывшего правителя. Хороший парень – смелый и верный. Если тебе удастся с ним подружиться, он будет тебе самый лучший друг.

Массинисса усмехнулся:

– Ну, подружиться мне с ним теперь – пара пустяков, учитывая, что мой телохранитель и наставник едва не придушил его сестру, а мой отец лишил его семью положения и имущества. Трудно придумать более подходящий повод для дружбы.

Бодешмун одобрительно похлопал его по плечу:

– А ты растешь, сынок, и уже изысканно шутишь. Но тебе в будущем предстоит заниматься и серьезными делами, особенно когда ты займешь место отца. Возможно, придется вступать в союз со злейшим врагом, делая его при этом другом. И, поверь, Оксинта для тебя сейчас – хорошая возможность в этом потренироваться.

Массинисса призадумался над его словами, поглядывая на мулата, которого отпустили и который ехал теперь рядом с тихо плачущей от боли и унижения сестрой, стараясь ее успокоить. Девушка старалась не смотреть в сторону царевича, явно боясь встретиться взглядом с Бодешмуном, который ехал рядом с ним.

Когда Фия немного пришла в себя, она замотала шею шарфом, одолженным ей матерью, чтобы скрыть синяки, и, обняв брата, что-то ему прошептала. Он немного отстал от нее, оставшись с родителями, а девушка нерешительно приблизилась к Массиниссе. Опасливо покосившись на Бодешмуна, разговора долго не начинала, демонстрируя явное нежелание говорить при нем.

Телохранитель царевича, заметив это, отъехал чуть дальше. Вдруг, заметив, что выехавший из строя командир сотни смотрит в их сторону, он шлепнул коня и поскакал к нему, в начало колонны.

Девушка сразу поравнялась с Массиниссой.

– Благодарю тебя за помощь, царевич! Хорошо, что этот страшный человек тебя слушается.

– Он вовсе не страшный, – возразил Массинисса. – Добрее его нет во всей царской сотне!

Фия потрогала шарф, скрывавший синяки на шее, и с легкой улыбкой проговорила:

– Возможно… Значит, мне сегодня просто не повезло. Но я хочу поговорить о другом, царевич. Ты выручил нас сегодня, и я хочу отплатить добром. Постарайся убедить царя, что Батий не самый лучший вариант правителя Чамугади. Именно он больше всех выступал за переход к массесилам. Именно Батий ездил договариваться об этом к их царю Сифаксу. Он очень хитрый и коварный человек. Пока в городе будут находиться ваши воины, он затаится, но рано или поздно они уйдут, и тогда Батий тайно продолжит делать то, что мой отец хотел совершить открыто. Поверь мне!

Глядя в эти очаровательные большие глаза, царевич был готов поверить во что угодно. Но предостережения Бодешмуна, всплывшие в его памяти, разрушили магию слов красавицы. Массинисса искоса поглядел в сторону ее семьи и увидел, что все они – и родители, и брат девушки – с напряжением поглядывают в их сторону.

– Тебя снова прислала ко мне твоя мама? Или на этот раз отец? – с улыбкой поинтересовался он.

На глазах у красавицы даже выступили слезы обиды.

– А ты можешь быть очень жестоким, царевич! Впрочем, чему удивляться, если у тебя такой «добрый» наставник?

Она повернула коня и вернулась к семье.

Массинисса в душе стал ругать себя за то, что своими неловкими словами расстроил такое приятное общение. Ему не хватало опыта в обращении с девушками. Внимание Фии, конечно, льстило, но немного напрягало то, что она каждый раз старалась говорить с ним о каких-то делах. Массиниссе очень не хотелось стать игрушкой в руках этой красавицы и идти у нее на поводу.

«Ну а вдруг она и вправду хотела помочь из благодарности за спасение? – стал подгрызать царевича червячок сомнения. – Ну не может же такая красавица был хладнокровной обманщицей?»

Массинисса искоса посмотрел на Фию, которая, казалось, теперь и не смотрела в его сторону. Однако при этом она очень грациозно держалась на коне, периодически поправляла свои пышные волосы изящным движением красивой руки, а подол ее туники чуть задрался, открывая красивые ноги девушки почти до колен.

Царевичу очень захотелось подъехать к ней и вновь затеять дружеский разговор, но его остановил неприязненный взгляд Оксинты. Не то чтобы Массиниссу это напугало, но ругаться с Оксинтой при его сестре не лучший способ вернуть внимание девушки.

В расстроенных чувствах царевич ехал один, мучительно думая, как исправить ситуацию.

Бодешмун приблизился к царю и склонил голову.

– Как там это змеиное семейство? – поинтересовался Гайя.

– Вряд ли раскаиваются в содеянном, – усмехнулся Бодешмун. – Скорее сожалеют о не сделанном. Царевичу очень понравилась дочь правителя. Мать Фии, заметив это, старается подослать девушку к Массиниссе и подбрасывает через нее разные идеи.

– Что сын?..

– Массинисса – молодец! Ему, конечно, льстит внимание этой красотки, но парень соображает, что интересует ее лишь как царевич, а не как привлекательный молодой человек.

– Молодец! – улыбнулся царь. – Чем раньше он поймет, какая опасность может грозить со стороны женщин, тем лучше.

Вспомнив Аришат, Гайя помрачнел. Насколько ему нравилась когда-то эта веселая, разбитная и ласковая наложница, настолько сейчас он ненавидел ее и готов был убить своими руками.

– И ты молодец! – похвалил Бодешмуна Гайя. – Я видел, какое представление ты устроил, чтобы Массинисса вмешался и хорошо выглядел в глазах Оксинты. Как думаешь, он оценил поступок царевича?

– В глубине души наверняка. Но Оксинта слишком долго был нашим скрытым врагом, чтобы быстро изменить свои взгляды.

– И как ты его оцениваешь? Он подойдет для того, что мы с тобой задумали?

– Подойдет, царь! Именно такой человек понадобится Массиниссе.

Царь остановил коня, Бодешмун встал с ним рядом, и они дождались, пока вся сотня проследовала мимо них, включая конвоируемое семейство бывшего правителя Чамугади. Гайя внимательно посмотрел на Оксинту, тот спокойно выдержал взгляд царя и отвел глаза, лишь когда проехал вперед.

– Да, он не гиена, он гепард! А гепард может стать хорошим другом моему львенку, – задумчиво проговорил царь.

Бодешмун согласно кивнул.

Царь и телохранитель царевича поторопили своих коней и вскоре вернулись в голову колонны.

Глава 6

Город воинов

Воины царской сотни с удовольствием глядели на Гайю, который по мере приближения к своему любимому городу Ламбаэсси буквально преображался. Царь терял свою обычную степенность, его глаза радостно блестели, он весело шутил с охранниками и громко смеялся. Гайя искренне радовался возвращению в город своей юности, в центр своего родового племени, самую верную провинцию его царства.

И еще у него был повод для волнения и приятного предвкушения: некоторое время назад Гайя в полной секретности начал осуществлять здесь одну из своих идей. Конечно, ему письменно доносили об ее реализации и достигнутых успехах, но царю не терпелось взглянуть на все это своими глазами.

Очертания его любимого города появились на горизонте только под вечер. Гайя остановился, и с его лица не сходила благостная улыбка.

– Ламбаэсси, – проговорил он довольным голосом и, оглянувшись, только сейчас заметил, что рядом нет наследника. – Вы только послушайте, как красиво звучит это слово – Лам-ба-эсси!..

Воины, большинство которых были соплеменниками царя, согласно кивали. Впрочем, и те из них, что представляли другие роды массилов, тоже не возражали, чтобы не расстраивать Гайю. К его чести, отдавая дань верным людям из своего племени, он приближал к себе не только их.

– Массинисса! – позвал он негромко, и воины быстро передали по рядам призыв царя.

Царевич выбрался из построения и галопом примчался в голову колонны.

– Сегодня ты увидишь город, который стал делом всей моей жизни, – пообещал сыну царь.

– Это же обычный приграничный городок. Что в нем примечательного, кроме того, что это столица провинции, где живет наш род? – пожал плечами Массинисса.

– Видишь, сын, даже ты ничего не слышал о нем, потому что историю и истинное предназначение Ламбаэсси знают очень немногие.

Царь провел рукой по густой бороде, что являлось показателем самого лучшего расположения духа.

– Ламбаэсси – город воинов, – начал свой рассказ Гайя. – Знаешь, царевич, когда-то давно я призадумался: для чего карфагеняне просят, чтобы мы присылали им в войско самых юных воинов? Те отвечали: дескать, они более быстрые и послушные. Поначалу мы думали, что это правильно: юноши в пунийской армии набираются боевого опыта и с добычей возвращаются в свои семьи взрослыми, уважаемыми людьми. Ну, если возвращаются, конечно.

Однако получалось так, что, с одной стороны, слишком мало их приходило с войны живыми и здоровыми, потому что неопытные, но честолюбивые юнцы часто и не по делу рисковали, стремясь быстрее достичь славы или богатства. С другой стороны, воины постарше, средних лет и крепкие, но в годах, остававшиеся в Массилии, начали роптать: отчего их не берут в карфагенское войско? Кое-кто из них стал самостоятельно отправляться искать военной удачи – кто в далекую Испанию, кто в Египет, кто в глубину Африки. Стало ясно, что неспроста пунийцы уничтожают нашу молодежь и сеют недовольство среди опытных зрелых воинов.

И тогда, чтобы исправить такое положение дел, мы решили обучать молодежь в специальном месте – учебном лагере. За образец взяли то, что слышали от наших купцов о том, как устроено военное обучение в Спарте и Риме. Лагерь этот мы решили устроить в Ламбаэсси. Он находится вдали от караванных путей, зато по окрестным равнинам конные отряды отсюда легко могут выдвинуться на помощь или в Чамугади и далее на север – в Цирту, или на юг – к золотому городу Капсе, куда мы тоже потом отправимся.

Ламбаэсси был тогда в упадке, но вложенные в него деньги позволили отстроить и крепкие стены, и добротные дома, и военный городок. Я собрал здесь лучших воинов Массилии, самых опытных военачальников, и велел им обучать молодежь военным премудростям. Причем сразу ввел в закон такое положение: прошедшие обучение воины, вернувшиеся из похода, вносят часть добычи в казну Ламбаэсси и непосредственно своему наставнику.

Я велел привозить в город оставшихся без семей и попечения старых, немощных и покалеченных воинов. Здесь молодые ухаживают за ними, а те в благодарность рассказывают им о военных хитростях, о противниках, с которыми приходилось сражаться. Одним словом, это своеобразное дополнительное военное обучение. И знаешь, царевич, с тех пор наши потери в войнах стали значительно меньше, а умелые воины-массилы теперь ценятся среди карфагенян выше, чем бестолковые, но многочисленные массесилы. Даже эти наши беспокойные соседи по-своему признают воинское искусство Ламбаэсси, потому что уже лет пять на нашей с ними границе относительно спокойно.

– Отец, – пользуясь тем, что рядом был лишь Бодешмун, позволил себе вольность Массинисса, – а почему бы во всех городах страны не сделать подобное? Тогда наша военная сила возросла бы еще больше!

Гайя грустно усмехнулся:

– Хороший вопрос, сын. Но не все так просто. Ламбаэсси – это наш родовой город. Здесь живут самые верные нам массилы. А ты представляешь, что бы с нами было в мятежном Чамугади, будь у них такой же учебный лагерь и такие же воины? Цирта как столица страны и так достаточно укреплена, восточные города Челепта и Чевеста еще не оправились от карфагенской мести за свое участие в восстании наемников. Ну а Капса… Впрочем, что это за город, ты сам вскоре увидишь.

Царь помолчал, затем добавил:

– Кроме того, выпускники учебного центра Ламбаэсси – это элита нашей массильской армии. А элиты не может быть слишком много. И еще мне дорог этот город тем, что по моему зову он может быстро выслать большое войско в любую часть страны. И при этом здесь останется достаточное число боеспособных ветеранов и юношей-учеников для его защиты. А еще здесь поселим семейство бывшего правителя Чамугади. Это надежное место, в котором с ним ничего не случится, а сам Абдосир никого здесь не сможет взбунтовать. Ну а Оксинта поедет с нами дальше.

Массинисса оглянулся на сына мятежного правителя, но тот напряженно разглядывал стены Ламбаэсси. Здесь они были настоящие, из камня, такие же крепкие, как и в Цирте.

Пользуясь случаем и тем, что пока они еще не въехали в город, царевич решил все-таки спросить отца:

– Скажи, отец, а ты доверяешь Батию?

Гайя грустно посмотрел на Бодешмуна:

– Кажется, кто-то перехвалил своего воспитанника?

Тот смущенно опустил голову, а Массинисса, не зная об их разговоре, недоуменно смотрел то на одного, то на другого.

– Неужели малознакомая красотка лишь несколькими сладкими речами способна заставить моего сына сомневаться в правильности действий его отца? – неожиданно строго спросил сына царь. – Ты часто видел, чтобы я совершал глупые, опрометчивые поступки? По-твоему, я настолько наивен, чтобы оставить во главе мятежного города кого попало?! Хорошего же ты мнения о своем царе!

– Я просто хотел уточнить… – начал было Массинисса, удивленный и сконфуженный такой негативной реакцией отца.

Но тот жестко перебил его:

– Массинисса! Запомни: женские чары – очень сильное оружие в умелых руках! Бойся их! Чтобы закрыть эту тему и успокоить тебя, скажу: да, я доверяю Батию! В какой-то мере… Тем, что я назначил его, брата Абдосира, правителем, я рассорю эту мятежную родню между собой. Батию перестанут доверять и не будут его поддерживать. Он сможет опираться только на пятьсот наших воинов и надеяться лишь на мою помощь. Со временем это приведет к тому, что из потенциального бунтовщика он станет нашим верным союзником. Все это лишь определенная хитрость, но – моя хитрость! А твоя подружка из Чамугади хочет с твоей помощью попытаться испортить мои планы.

Царевич ошеломленно замолчал. В его голове никак не могло уложиться, как такая красивая девушка с таким ясным взглядом и певучим голосом, нисколько не стесняясь, обманывала его. «Неужели она настолько коварна?! Нет, скорее всего, это ее отец надоумил. Он понял, что царь может перетянуть на свою сторону Батия, которого Абдосир считает виновником своего провала, и через дочь хотел повлиять на ситуацию. Хорошо, что царь такой мудрый! А стану ли я когда-нибудь таким?..»

– Не грусти, сын! Все мы иногда совершаем ошибки! Главное – делать из них правильные выводы! – словно угадав мысли погрустневшего Массиниссы, приободрил его отец.

Когда царская сотня приблизилась к городу, уже начинало темнеть. И вдруг почти одновременно на городских стенах вспыхнули огни факелов, а затем эта дорожка огней потянулась из ворот навстречу приближающимся всадникам, словно указывая им проезд.

Вскоре показались и всадники почетного караула города, встречавшие царя за воротами. Первый увидевший царскую сотню воин радостно вскричал:

– Гайя!

И сотни голосов перед воротами и на стенах Ламбаэсси подхватили царское имя, а затем, казалось, весь город буквально на всю степь стал кричать то же самое. «Гайя! Гайя!» – разносилось над округой. Смолкли ночные птицы, прочь бежали охотившиеся хищники, которых вспугнуло это громкое радостное приветствие людей, чествовавших своего любимого царя.

Массинисса посмотрел на отца и при свете факелов увидел, как блестят его глаза. Когда сотня в сопровождении почетного караула въехала в город, то, несмотря на наступающую ночь, практически все население собралось на площади, шумными криками выражая уважение и радость.

Навстречу царю, почтительно прижимая руку к сердцу, вышел правитель Ламбаэсси – Исалта. Невысокий, но коренастый, в доспехах, с непокрытой головой, он подошел к царю и, поклонившись, сказал:

– Город воинов приветствует нашего царя! Да продлятся твои дни и да приумножатся твои богатства!

Гайя, сойдя с коня, под восторженные крики горожан по-дружески обнялся с правителем. Это была демонстрация высшей степени царского благоволения к нему и повод для гордости горожан.

Растроганный Исалта радушным жестом пригласил царя, Массиниссу и ближнюю десятку в свой дворец. Затем он отдал распоряжение командиру городской стражи позаботиться об остальных воинах царской сотни. Некоторые из них, получив разрешение, уже направились к своим родственникам, радостно их приветствовавшим и уводившим по своим домам. Массинисса отметил, что здесь ни царь, ни Стембан не отдавали никаких приказаний по поводу охраны. Гайя всецело доверял не только Исалте, но и всем горожанам Ламбаэсси и не тревожился здесь за свою безопасность.

– Царь, ты вовремя как никогда! В городе недавно побывал караван из мавретанского городка Тингис. Они хорошо нам заплатили, и мои воины сопроводили их от Чамугади до нашего города. Здесь купцы отказались от наших услуг: дескать, в ваших краях и в Капсе, куда они направились, все спокойно, разбойники давно не объявлялись. Они больше наших соседей чамугади, честно говоря, опасались, вот к нам и обратились. Перед отъездом я их и так и этак отговаривал ехать без нашего сопровождения, даже цену за охрану снижал. Но они пожадничали. В общем, ушли они со своим слабым сопровождением: там десятка два конных и пеших воинов. Ну и ладно… Так вот, их груз – вино, рабыни, морепродукты и ткани, – рассказывал по дороге Исалта. – Мы у них кое-чего прикупили…

– Я уже даже догадываюсь чего, – усмехнулся Гайя, зная неумеренность старого друга в питье и утехах. Когда-то они с Исалтой были неразлучными друзьями, и им было что вспомнить из их бурной молодости…

– Ты прав, царь! – воскликнул правитель. – Ты все это скоро сам увидишь и попробуешь! Потом Исалта многозначительно оглянулся на Массиниссу: – Может, пора и царевичу приобщиться к немногочисленным мужским радостям? Это можно устроить.

– Исалта! – В голосе царя зазвенел металл. – Мне лучше знать, к чему стоит приобщаться моему сыну. Твое предложение преждевременно!

Правитель понимающе кивнул и быстро перевел разговор на более нейтральные темы.

После омовения все прошли в большой зал, где были расставлены низкие столы и разложены мягкие подушки. Меню правителя Ламбаэсси не отличалось разнообразием, но короткие ножки столов буквально ломились от обилия еды. Здесь были целиком запеченная дичь, жареные барашки, отварная птица. Возле царя, царевича и правителя, сидевших во главе стола, стояли несколько чаш с приготовленной рыбой, устрицами и моллюсками.

Однако пир начался с того, что быстрые служанки подали каждому гостю небольшие чашки с горячей зумитой.

– Отдадим должное пище воинов! – предложил правитель Ламбаэсси.

Все участники пира с удовольствием отведали каши – неизменного спутника всех военных походов нумидийцев. Отношение к этому продукту было особым: без мешочка такой крупы воина не брали в поход, что, в свою очередь, считалось позором для его семьи. Так что в воинских коллективах Массилии стало уже традицией начинать большие пиры именно с этой каши.

– А теперь слово царю! – возвестил Исалта.

Сидевший рядом с царевичем Бодешмун едва успел поймать тонкое горлышко кувшина с вином, из которого бойкая служанка хотела наполнить кубок Массиниссы.

– Девочка, ты ошиблась посудой, – строго сказал он при этом и подвинул ей свой бокал.

– Но это вино совсем слабое, молодое. Оно не повредит царевичу, – с кокетливой улыбкой настаивала девушка.

– Зато оно может повредить тебе, – начал сердиться телохранитель и взглянул на служанку таким взглядом, что она больше не подходила к ним до конца пира.

Тем временем царь поднялся с места и долго собирался с мыслями, чтобы сказать приветственную речь. Он явно волновался, и Массинисса впервые видел отца таким.

– Ламбаэсси мои! Я искренне благодарен вам за теплый прием! Я всегда знал, что родное племя не подведет своего царя!

– Гайя! – разнесся под сводами зала восторженный отклик соплеменников.

Исалта под одобрительные возгласы сказал, что дарит царю тройку лучших скакунов города. Царь отдарился оружием, украшенным драгоценностями. Исалта с восхищением оглядел богатую рукоять меча и от избытка чувств поцеловал блестящий клинок, всем своим видом показывая, как он рад такому царскому подарку. Не меньшую радость у него вызвал и небольшой кинжал, который был похож на маленькую копию меча, только лезвие его было не широким, заострявшимся к концу, а узким, тонким и острым, чтобы им можно было легко проткнуть кольчугу. Обычно таким оружием пользовались воины-разведчики, которым приходилось снимать вражеских часовых.

Прозвучало несколько тостов, в которых люди Исалты благодарили царя за любовь к Ламбаэсси, а воины ближней десятки желали процветания этому гостеприимному городу.

Вскоре пришло время боевой пляски. Воины встали между столами и, пританцовывая под звуки барабанов, стали размахивать над головой короткими мечами, периодически наклоняясь в разные стороны. По мере ускорения ритма ударов быстрее становились движения и мечей, и самих танцующих.

Массинисса недоуменно и вопросительно посмотрел на Бодешмуна: таких движений он еще не видел.

– Они не просто танцуют, – тихо пояснил тот. – Это отработка движений для воина, который лишился в бою лошади и вынужден отбиваться от конных врагов. В бою подобные навыки спасают жизнь. Такой танец не только учит воевать, но еще и немного выветривает хмель из головы.

После пояснения Массинисса стал смотреть на эту боевую пляску с особым интересом. Увлекшись, он стал немного повторять их движения, но за столом было особо не развернуться. Поглядывая на него, кое-кто из воинов стал улыбаться, но царевич не обращал на это внимания.

После танца уставшие воины вернулись на свои места, пошли тосты за царя и царевича, а затем начались воинские песни. Большинство из них были протяжными и грустными. В этих песнях, которые воины обычно пели в походах, они вспоминали свой далекий дом, родных, которые ждали их возвращения, и товарищей, погибших в бою.

Исалта, заметив, как загрустили все присутствующие и помрачнел сам царь, решил быстро исправить эту ситуацию и хлопнул в ладоши. Тут же заиграла веселая музыка, и перед гостями закружились гетульские и мавретанские танцовщицы в своих ярких национальных одеждах. Правитель Ламбаэсси неотрывно глядел на царя и, когда заметил, что тот внимательно следит за двумя девушками, подозвал своего помощника и что-то прошептал ему на ухо. Участники пира взбодрились, восхищаясь грацией танцовщиц и их красивыми плавными движениями.

Когда пир подошел к завершению, Харемон проводил царя в спальню, предоставленную правителем. Войдя первым в комнату, он увидел, что на постели лежат обе понравившиеся царю красотки, полностью обнаженные.

Телохранитель вопросительно оглянулся на Гайю, но тот уже шел к девицам, довольно улыбаясь и приговаривая:

– Ай да Исалта, ай да старый лис! Все видит и умеет угадывать желания царя.

Пока девицы, переговариваясь на ломаном нумидийском наречии, принялись раздевать Гайю, Харемон оглядел комнату, проверил окно, прощупал снятую одежду девушек – нет ли там опасных предметов? – и только после этого вышел. Расположившись у дверей, он сел, прикрыл глаза, но напряг слух, вслушиваясь в происходящее в спальне.

Вскоре к нему присоединился Бодешмун, дождавшийся, пока царевич уснет в одной из комнат по соседству с отцом. Он спросил Харемона:

– Что там?

Товарищ, услышав притворно страстные стоны одной из девиц, ответил:

– Да вроде все как надо. Хотя царь был невоздержан с вином. Так что пока не уходи. Мало ли…

Бодешмун помрачнел, поняв, на что намекает телохранитель царя, и со вздохом устроился рядом. Они еще немного поговорили, обсуждая пир Исалты, как вдруг двери спальни распахнулись и появились обе одевающиеся на ходу танцовщицы со словами:

– Какой забавный старик! Слабенький, правда.

– Да, жаль, что он совсем немного с нами успел.

И обе заливисто рассмеялись.

Вдруг они испуганно умолкли, разглядев в полумраке телохранителей.

– Держи их! – крикнул Харемон и, вскочив, бросился в спальню.

Железные пальцы Бодешмуна ухватили шеи обеих девиц:

– Если что с царем, придушу!

Но тут вернулся телохранитель Гайи и успокаивающе кивнул:

– Спит.

Бодешмун чуть ослабил хватку. Телохранители переглянулись. Просто так отпускать этих болтливых девиц, которые завтра могли растрепать обо всем случившемся, было чревато. С другой стороны, убивать их было не за что, как-никак царя позабавили, да и не хотелось старым воинам душегубничать без веских причин.

Хорошенько оглядев соблазнительные формы обеих танцовщиц, телохранители поняли, как решить этот непростой вопрос.

– Что же, придется доделать за царя то, что он не успел. – Харемон снял с себя пояс с оружием и привлек к себе высокую гибкую мавретанку. Ему было не впервой провожать случайных посетительниц царской постели. – Тем более, гляжу, и награду вы уже от него получили, а отработать ее как надо не соизволили.

Он говорил о серебряных кольцах с эмблемой льва на пальцах девушек. Такими кольцами царь иногда награждал понравившихся ему женщин.

Бодешмун, разоружившись и пожав плечами, заграбастал маленькую пухленькую гетулку. Расстелив плащи и устроившись так, чтобы приглядывать за дверьми спальни, где громко храпел Гайя, телохранители приступили к делу. Начавших громко вскрикивать девушек предупредили:

– Если разбудите царя, свернем шеи.

Дальнейшее происходило почти в полной тишине, если не считать приглушенных женских стонов сквозь зубы.

Телохранитель царевича завершил свое дело первым. Он немного увлекся и при этом навалился всем большим весом на распластавшуюся наложницу. Из-под него тут же послышался испуганный приглушенный вскрик гетулки.

Харемон, остановившись, поинтересовался:

– Дружище, ты там не раздавил ее?

Бодешмун, не вставая с девушки, ущипнул ее за бок, и та пискнула.

– Живая, – сказал он. – Гетулки вообще очень живучие. У них там, в их пустыне, климат очень суровый.

У Харемона процесс затянулся. Он уже принялся менять позы, но долгожданное наслаждение не приходило. Мавретанка, догадавшись, в чем дело, на свой страх и риск принялась вскрикивать в такт его движениям, и царский телохранитель с протяжным рыком все-таки финишировал.

– Может, не будем отпускать их до утра? – предложил Бодешмун, не поднимаясь со своей красотки.

– Да-а, так бы лежал и лежал, – в шутку поддержал его товарищ.

Из-под воинов послышались испуганные всхлипы.

Тогда Бодешмун поднялся и, приведя в чувство свою гетулку, сказал:

– О том, что было сегодня ночью, молчок! Это царь вас так замучил – так и скажите Исалте. Иначе нам придется это все с вами повторить.

– Не надо! – хором вскричали невольницы, торопливо размазывая слезы и согласно кивая. – Мы все поняли.

– Бегите отсюда, – хлопнул Бодешмун девушку по мягкому месту.

Харемон отпустил свою мавретанку. Потрепанные девицы не заставили себя долго ждать.

– Да-а, тяжела ты, служба телохранителя… – глубокомысленно проговорил, глядя им вслед, Бодешмун, утирая пот со лба.

– Ой тяжела… – шумно дыша, поддержал его Харемон, и, переглянувшись, оба воина тихо рассмеялись.

С утра пораньше Гайя проснулся в великолепном расположении духа. Впервые за несколько ночей в походе он спал крепким глубоким сном, зная, что он в абсолютной безопасности. Даже, судя по измятому постельному белью на его ложе, довольно весело провел ночь. Только жаль, не помнил, как это было и с кем он веселился. Ну и ладно.

Царь оделся и, выйдя из спальни, увидел довольно бодрого Харемона. Они с Бодешмуном, меняя друг друга у дверей, успели немного выспаться.

Царь с Харемоном вошли в зал дворца правителя, где слуги уже накрывали завтрак. Здесь же стоял и правитель Ламбаэсси. Гайя, вспомнив про мятежную семью, стал рассказывать ему о том, какие меры охраны следует предпринять, как разместить в городе этих людей и как к ним относиться.

Исалта, мучаясь головной болью, несколько рассеянно слушал указания царя насчет семейства Абдосира.

– Понял тебя, царь! – подытожил правитель Ламбаэсси. И с деланой бодростью в голосе проговорил: – Не обижать, не упустить, приглядывать. Не волнуйся, царь, все сделаем в лучшем виде. Постараемся перевоспитать, переделать из мятежных чамугади в верных ламбаэсси – таких, как мы с тобой.

– Такими, как мы с тобой, нужно родиться, – поправил его Гайя. – Нас воспитывали воинами, верными не только своему роду, но и своей стране, нашей Массилии. Нам говорили, что наше дело – защищать ее где бы то ни было: в степях провинции Чамугади или на стенах Цирты, на рубежах Челепты и Чевесты или в песках под Капсой. А эти готовы предать свою страну только потому, что им, видите ли, просто не хочется жить в городе! И ты, Исалта, думаешь, что сможешь изменить этих изменников?

Тот задумчиво помолчал, затем с легкой усмешкой произнес:

– Ну, старого Абдосира с его женой я вряд ли изменю к лучшему. А вот их дочь Фию, думаю, можно попробовать склонить на нашу сторону. Говорят, что она очень хороша собой.

– Знаю я, к чему ты собрался ее склонять, – раздраженно проговорил Гайя. – Моя личная просьба: ни ты сам, ни кто-либо другой не должны касаться этой девушки! Ни одного волоска не должно упасть с ее головы! Можешь даже считать это приказом!

– Я понял! – снова стал серьезным Исалта.

Он вдруг подумал, что, возможно, царь сам положил глаз на красотку из Чамугади. В этом случае ее честь – это уже дело большой важности для охраняющего ее правителя Ламбаэсси. «Может, она даже потеснит в Цирте царицу Аглаур. Многим известно, что у царя давно испортились отношения с женой», – подумал Исалта.

– Мне нужно, чтобы семья Абдосира получила у тебя достойный приют и хорошее отношение, – продолжал говорить царь. – И важно, чтобы они сообщали об этом в письмах своему сыну Оксинте. Он поедет с нами.

– А зачем ты забираешь с собой их парня?

– Когда они не вместе, они более уязвимы.

– Мудро, царь! Может, в дорогу еще выпьем вина?

– Благодарю тебя, друг мой! Но накануне большого перехода я лучше воздержусь, – отказался Гайя. – Мало ли что ждет нас по дороге в Капсу.

– Как прикажешь! Только в нашей провинции мы давно извели всех разбойников. Я тренирую на них молодых воинов, прошедших обучение. Схватки с разбойниками – хорошая практика перед большим делом. И насчет семьи Абдосира я все понял. Сделаю, как ты велишь, царь!

После этого разговора Гайя велел привести к нему Оксинту и приказал всем оставить их одних.

– Твоя семья останется здесь! – объявил ему свое решение царь. – У нее всего будет в достатке, пока ты…

Оксинта напряженно слушал его слова.

– …Будешь жить вместе с царевичем в Карфагене и во всем поддерживать его! Я мог бы заставить тебя стать его слугой и даже рабом, но моему сыну на враждебной чужбине нужен будет верный мудрый друг, а не прислужник. Что скажешь, Оксинта?

Мулат криво усмехнулся.

– Друзей выбирают сами, а не назначают по прихоти царя. Нас с царевичем ничто не связывает, у нас разный возраст и жизненный опыт. Как мы будем дружить, если мне пока не за что его уважать, а он не доверяет мне, зная, чей я сын?

– Ты задаешь очень смелые, но правильные вопросы, Оксинта! – неожиданно добродушно проговорил царь, не обращая внимания на дерзкий ответ. – Твоя открытость и честность лишний раз убеждают меня в том, что ты тот, кто ему нужен. Смирись, что жизнь твоя изменилась раз и навсегда! И помни: твоя дружба с царевичем станет залогом хорошего отношения к твоей семье здесь, в Ламбаэсси. Твой отец сможет заняться здесь торговлей, когда-то у него это неплохо получалось. Он был одним из лучших разводчиков лошадей. Твоя сестра сможет хорошо выйти замуж и обеспечить свое будущее. Твоим родным тоже найдется применение сообразно их силам и способностям. Их никто не обидит и ни в чем не упрекнет. Ты можешь быть за них спокоен. Ну а ты должен будешь помочь моему сыну пережить разлуку с родными краями и выжить в Карфагене, пока я не смогу его оттуда вызволить.

Парень немного подумал и сказал:

– Мы договорились, царь! Я сделаю для Массиниссы все, что в моих силах, чтобы он был в безопасности и смог приспособиться к взрослой жизни на чужбине. Надеюсь, и моя семья в Ламбаэсси ни в чем не будет нуждаться.

Царь согласно кивнул, потом сказал:

– А теперь иди попрощайся с ними. Когда ты их теперь увидишь, неизвестно.

Едва мулат ушел, Гайя воздел глаза к небу и мысленно обратился с благодарностью к богам. Когда в Карфаген отправляли Мисагена, с ним не было никого из наставников, кто помогал бы ему там – таково было условие пунийцев. С Массиниссой же туда отправлялся нумидиец, который выглядел как простой слуга. И в этом парне пунийцы вряд ли заподозрят угрозу их замыслам влиять на царевича. Да, Оксинта – сын мятежника, но он настоящий воин и истинный нумидиец. Гайя очень надеялся, что этот парень, пусть и вынужденно, но сможет преодолеть все свои обиды и будет наставлять Массиниссу на верный путь, станет ему хорошим другом.

Затем царь с сыном отправились в военный городок, где молодые воины под руководством ветеранов осваивали военную науку. Старики приободрились и громко покрикивали на учеников, стараясь обратить на себя внимание царя. Особенно им льстило, когда Гайя обращался к своим бывшим боевым соратникам по имени, разговаривал с каждым, вспоминал с ними былое. Царевичу было приятно, что все здесь так любят и уважают отца. Эта теплая дружеская обстановка так непохожа была на ту, что они наблюдали в Чамугади.

– Запоминай, царевич, все, что видишь, – тихо сказал ему Бодешмун. – То, что придумал твой отец, сохранило жизнь многим сотням массилов, которые вернулись живыми из походов. Знаешь, как трудно было ему поначалу заставить людей выполнять его волю? Кое-кто поплатился за свое упрямство: одни не хотели учить, другие не собирались учиться. Но Гайя смог убедить и тех и других!

Наставник сказал это с такой мрачной усмешкой, что стало ясно: судьба колеблющихся была явно незавидна.

– Быть царем непросто, сынок, – продолжил он. – Порой приходится решать вопрос малой кровью, чтобы не допустить большого кровопролития. Зато теперь все довольны: молодые учатся военному искусству и отлично воюют, старые получают от своих учеников не только слова благодарности, но еще и часть их добычи, что позволяет совсем немощным достойно дожить до конца своих дней. А трон твоего отца никто в Массилии больше не оспаривает, зная, что у него за спиной такая сила, как Ламбаэсси.

– А что, были те, кто оспаривали? – заинтересованно посмотрел на Бодешмуна царевич.

Тот, поняв, что сказал лишнее, смутился и, ничего не объясняя, произнес:

– Понаблюдай внимательно за воинами, у них есть чему поучиться!

Массинисса смотрел на сотни молодых парней, осваивавших бой на мечах и метание дротиков, приемы, движения на коне и многое другое. Где-то юноши просто бегали и поднимали тяжести, в другом месте учились быстро и ловко забираться на стены. И везде слышались громкие крики подгонявших, подбадривавших или ругавших их наставников.

– Исалта! Готовьте своих парней хорошенько, – обратился к правителю города Гайя. – Грядет большая война: Карфаген не успокоится, потеряв Сицилию и другие острова. Пунийцы не простят этого Риму. Наша конница им очень понадобится, и, когда эти воины отличатся в сражениях, я смогу поднять вопрос о возвращении своего сына. Возможно, нам удастся избавиться от всех унизительных условий последнего мирного соглашения. Вот что стоит на кону!

Исалта кивнул. А у Массиниссы стало немного тревожно на душе. Получается, для того, чтобы ему вернуться к отцу, многим из тех парней, что сейчас обучались воинскому искусству, предстояло умереть в боях. Он помрачнел, и от царя это не укрылось.

– Тебе не нравится, что кто-то из них погибнет, чтобы ты перестал быть заложником?

– Не слишком ли это высокая цена за мою свободу? У них ведь тоже есть отцы и матери, которые ждут их в родных домах.

– Не слишком! – вскричал Гайя. – Не забывай, что ты мой наследник! Наследник, которого я выбрал вопреки принятым у нас обычаям и желаниям многих влиятельных семей в Массилии. Кроме их претендентов есть еще твой неразумный братец, который, я думаю, тоже не прочь стать царем, и кое-кто желал бы видеть на троне именно его – слабого, легко управляемого, трусливого! Ты представляешь, сколько крови может пролиться, если в нашей стране начнется борьба за власть между всеми этими людьми?! Тогда будут гибнуть не только подготовленные воины, но и беспомощные старики и дети, а женщинам придется оплакивать не только их жизни, но и свои сгоревшие дома. Сюда придут массесилы с запада, гараманты с юга и пунийцы с востока! От нашей Массилии ничего не останется, если у власти не будет сильного и мудрого царя, понимаешь?! Мне очень нужно вернуть тебя, сын, и передать тебе власть, чтобы ты продолжил мое дело, когда придет время и я навсегда покину этот мир!

Массинисса тихо сказал:

– Я все понял, отец. Прости мою слабость!

Царь похлопал его по плечу:

– Ничего, сынок! Это не слабость, просто у тебя еще доброе, мягкое сердце. Но жестокость этого мира, трудные жизненные обстоятельства и коварные предательства будут постепенно заставлять тебя становиться твердым и невосприимчивым ко многим вещам. Наслаждайся возможностью быть более человечным, чем твой суровый отец! Когда-то ты лишишься этой привилегии.

Царевичу вдруг стало жалко отца, ему захотелось обнять его, но на глазах у всех он этого сделать не решился. К тому же послышались звуки боевого рога, сзывавшего воинов царской сотни в поход.

Глава 7

Логово разбойников

Когда царская сотня вновь отправилась в путь, то после Ламбаэсси ей предстоял самый большой переход между городами за все время путешествия. После того как они заехали на земли провинции Капса, чтобы как-то разнообразить длинный путь, царь разрешил устроить небольшую тренировку для молодых воинов. На охране запасных лошадей и имущества сотни сменила одна из старших десяток.

– А ну-ка, юноши, проверим ваше мастерство наездников! – возвестил Гайя.

После этого он глазами указал царевичу, чтобы тот занял место среди молодых воинов. Рядом с ним расположился Оксинта. Бодешмун остался в основном строю.

– Скачите вон до тех гор и обратно! – указал царь на синеющие вдали небольшие горные хребты. Расстояние было приличным. – Победителю – царский подарок!

По команде всадники рванулись с места. Эльт, верный скакун Массиниссы, резвый белый жеребец, легко ушел от менее породистых лошадей воинов. Царевич даже стал понемногу сдерживать скакуна, который недоуменно поворачивал голову назад и словно старался сказать: «Хозяин, ты что делаешь?» Массиниссе было немного неудобно перед соперниками, потому что его Эльт был явно породистей и лучше их коней. Состязание было заведомо неравным.

Самым близким к царевичу оказался Оксинта, но все же и он отстал, и, удерживая его на довольно значительном расстоянии, царевич через некоторое время оказался неподалеку от небольших гор. Здесь он притормозил, решив дождаться всех отставших, чтобы стартовать отсюда всем вместе. Это показалось ему справедливым.

Пока было время, он стал смотреть на небольшие горы, которые от времени растрескивались на большие валуны и образовывали небольшие ущелья. Когда-то, много тысяч лет назад, здесь были приличные вершины, но время и природные стихии очень сильно сгладили их. Теперь они причудливо возвышались над скудной растительностью здешних степей. В этих краях уже отчасти чувствовалось дыхание постепенно надвигающейся пустыни, но здешняя природа пока как могла противостояла поползновениям песчаной стихии.

Чуть полюбовавшись непривычным для Большой степи горным пейзажем, царевич стал ждать приближающегося Оксинту, собираясь предложить ему свою идею – дождаться всех и стартовать еще раз. Вдруг внимание его привлек странный дымок из глубины небольшого горного хребта. «Что это? Вроде вулканов у нас в степи не наблюдается», – с усмешкой вспомнил он уроки географии старого грека Пеона. Но появились новые клубы сизого дымка, и это было довольно необычно для этих явно безлюдных мест.

Он показал рукой в сторону увиденного дыма подъехавшему Оксинте и громко спросил:

– Смотри! Что это?

Массинисса ожидал, что тот несерьезно отнесется к его находке, и был готов к насмешкам более опытного воина. Однако Оксинта как-то настороженно оглядел вершины, достал из сумки-чехла дротик, взял его на изготовку и прошептал:

– Тише, царевич!

Его тревога передалась и Массиниссе. Когда к ним подъехали оставшиеся молодые воины, все очень удивились, что лидеры скачки задержались у горной гряды.

– Что случилось? Почему вы остановились? – поинтересовался десятник.

Он сделал жест рукой, приказывая всем остальным прекратить состязание и собраться вместе. Негласно теперь командир молодой десятки отвечал за жизнь Массиниссы, и он очень обрадовался, увидев его в полном порядке.

– Я думаю, царевич нашел логово разбойников, – предположил Оксинта. – У нас в Чамугади всегда стараются уничтожать этих людей, как только находят их. Мы с царевичем видели дым, возможно, от их костра. Он был вон там…

Все посмотрели в ту сторону, куда показал мулат. Однако с гор подул легкий ветерок, и от дыма не осталось и следа.

– Может, вам показалось?

Десятнику очень не хотелось рисковать жизнью царевича и лезть в логово разбойников, если оно там было. С другой стороны, его задели слова Оксинты «у нас в Чамугади», и он недовольно отметил:

– Вообще-то у нас в Ламбаэсси этих людей тоже не жалуют.

– Тогда давай проверим это место и, если это разбойники, уничтожим их! – предложил Оксинта.

Его горячо поддержали все остальные воины, но командир сомневался.

Массинисса пристально вглядывался в вершины гор и сказал десятнику:

– Там был дымок, я его точно видел. Давай проверим?..

Места эти казались довольно дикими, пустынными и неудобными для обитания, и потому десятник с большим сомнением вновь поглядел в ту сторону, куда указал рукой царевич. «В конце концов, скорее всего, там никого нет. Почему бы не разрешить царевичу и всем остальным сходить на разведку?» – подумал он. Ему не хотелось в глазах всех остальных выглядеть трусом, и он уже собрался согласиться…

Вдруг Массинисса неожиданно побледнел.

– А сейчас я услышал приглушенный крик! Будто человек пытался закричать во всю силу, но ему не дали. Давайте все-таки посмотрим, что там?

Командир десятки ничего не видел и не слышал. Но он рассудил, что лучше повиноваться царевичу и проверить его слова, а после в случае неудачи тихонько посмеяться над ним, чем отказать, рискуя навлечь неудовольствие царя или, что еще хуже, гнев Бодешмуна.

В руке десятника появился меч, который он поднял, и окружавшие их воины, весело переговаривавшиеся, тут же приумолкли. Сигнал означал боевую готовность.

Оставив двоих парней охранять лошадей, десятник с сомнением взглянул на царевича.

– Я пойду! – упрямо заявил тот. – Я первым это увидел и имею право знать, что там! В конце концов, я ваш царевич!

– Только будь осторожен, царевич, – досадливо поморщившись, попросил десятник.

– Я буду рядом с ним, – пообещал ему Оксинта, вызвав неподдельное удивление царевича.

Ни Массинисса, ни десятник не были в курсе замыслов царя в отношении этого мулата, но обоим пришлось рисковать, доверяя недавнему пленнику. Командир вздохнул и скомандовал идти вперед. На всякий случай одному из воинов он все-таки велел приглядывать за Оксинтой и царевичем. Остальным скомандовал взбираться наверх.

Когда они вскарабкались на хребет невысоких гор с большим, отдельно стоявшим камнем, Массинисса первым наткнулся на дремавшего в нише этого валуна дозорного разбойника. Это был невысокий щуплый парень, вооруженный лишь каким-то кривоватым коротким копьем. Видимо, в этой шайке он был самым забитым и слабым человеком, которого постоянно заставляли караулить, да еще и вооружили чем попало.

Царевич вынул кинжал, приблизился к нему и… замер: убивать людей ему еще не доводилось. Не внушал опасности этот плохо одетый человек с измученным от недосыпания лицом. Его и убивать было как-то жалко…

Колеблющийся Массинисса с кинжалом в руке неловко потоптался на месте, и из-под его ног с легким шуршанием посыпались вниз мелкие камушки. Разбойник то ли услышал этот шум, то ли почувствовал взгляд Массиниссы, резко открыл глаза и, неожиданно ловко подхватив копье, ткнул им в царевича, едва не поразив его. Массинисса едва увернулся и испуганно уставился на острие копья, блестевшее на солнце. Теперь справиться с караульным он вряд ли бы смог: кинжалом не достать, а вынимать меч не было времени. К тому же разбойник уже открыл рот, чтобы предупредить остальных об опасности.

«Сходили на разведку! Все пропало! И эта неудача из-за меня!» – с сожалением успел подумать Массинисса.

Тут что-то вылетело у него из-за спины, просвистело над ухом, и в горло караульного вонзился дротик. Одним большим прыжком ловкий мулат подскочил к падающему телу и помог ему бесшумно опуститься на камни. Оксинта действовал быстро, легко и грациозно, почти как Бодешмун. Массинисса даже залюбовался его ловкими, отточенными движениями.

– Благодарю! – прошептал царевич.

Оксинта с ободряющей улыбкой кивнул ему и повлек за собой вниз, к остальным.

Убедившись, что других дозорных здесь нет, молодые воины стали окружать небольшую ложбинку с пещерой. У входа в нее стояли несколько десятков караванных лошадей с тяжелой поклажей. Десятник и Массинисса переглянулись. Обычно такой большой караван охраняла довольно многочисленная стража, и, чтобы уничтожить ее и захватить имущество, понадобился бы немалый отряд разбойников. В пещере их могло быть несколько десятков человек.

– Позовем подкрепление? – спросил командир царевича.

Тот, растерявшись, пожал плечами.

Зато зашептал Оксинта:

– Лучше напасть на них сейчас и застать врасплох, пока они не стали менять дозорного. В караване, скорее всего, были вино и невольницы, так что разбойники натешились и наверняка крепко спят.

Десятник согласно кивнул головой. Он приказал самому ловкому воину пробраться в пещеру на разведку. Тот, отдав товарищам дротики и меч, с одним кинжалом бесшумно скользнул внутрь.

Вскоре он выбрался наружу, одновременно показывая знаками, что нужно соблюдать тишину и можно заходить.

– Они все какие-то вялые и почти не шевелятся. Я двоих самых крепких зарезал, когда они пришли в себя и пытались сопротивляться.

По приказу десятника двое воинов остались снаружи вместе с Массиниссой, охраняя его и держа дротики наготове, на случай если кто-то из разбойников все же вырвется из пещеры. Остальные, включая Оксинту и командира, с мечами наголо последовали за разведчиком.

Массинисса не стал напрашиваться идти с ними, памятуя про свой конфуз с дозорным. Стоя с двумя воинами у входа, он сжимал вспотевшей ладонью дротик и терзался мыслями. С одной стороны, царевич хотел реабилитироваться за свою растерянность, уничтожив лично хоть одного разбойника, а с другой – в глубине души думал: хорошо бы, если б сегодня ему никого не пришлось убивать.

Боги услышали его мысли, и воины десятки вскоре вышли из пещеры, вытирая кусками материи окровавленные мечи. Оксинта нес на руках израненную девушку в изорванной и окровавленной одежде.

– Закололи совсем недавно, – пояснил Массиниссе десятник. – Видимо, натешились и решили избавиться, чтобы не кормить. Ее крик, наверное, ты и услышал, царевич…

Девушку положили на тюки с богатыми тканями, не обращая внимания на то, что она пачкает их своей кровью. Нумидийцы всегда были довольно равнодушны к предметам роскоши, предпочитая им хорошее оружие, верного коня и красивую женщину.

Кто-то из воинов подал Оксинте кувшин с водой. Он поднес тонкий носик сосуда к разбитым губам девушки. Невольница, жадно отпив несколько глотков, приоткрыла глаза. Мулат аккуратно смыл кровь с ее лица и убрал растрепанные волосы.

И вдруг стоявший рядом десятник потрясенно вскричал:

– Аришат?! Ее же вся Цирта искала! Думали, она у пунийцев в Иоле, а она, оказывается, здесь!

Массинисса, услышав это, подошел поближе и убедился, что истерзанная красотка – действительно бывшая любимая наложница царя и его, Массиниссы, несостоявшаяся убийца. Жалость, испытанная им при виде ее растерзанного тела, тут же уступила место ненависти в его сердце. Перед глазами царевича ярко всплыла картинка нападения змеи. Вспомнились тогдашние страх и отчаяние при виде немигающего взгляда рептилии.

– Зачем ты пыталась убить меня, Аришат? – наклонившись к девушке, спросил он.

Та едва открыла глаза, узнала, и в ее угасающем взоре было столько ненависти, что царевич невольно отшатнулся.

– Мне до тебя не было никакого дела… Но твой отец обещал подумать о нашей женитьбе… Я даже хотела подарить ему нового наследника. Решила, это его обрадует… Но он сказал: «У меня есть только один наследник – Массинисса!» – и велел своим лекарям сделать так, чтобы лишить меня моего ребенка… – с трудом проговорила бывшая наложница. – Раз так, я решила и царя оставить без его любимого наследничка!

Аришат закашлялась, и на ее скривившихся губах запузырилась кровь.

– Это была моя ошибка… Тебя, наверное, берегут боги, – проговорила девушка. – Иначе ты бы не смог спастись от самой страшной змеи Великой пустыни… Я принесла ее в кожаном мешке и усыпила охрану, а прежде чем подбросить эфу тебе, ударила ее несколько раз об пол. Змеи этого не любят… Она очень разозлилась и не успокоилась бы, пока не укусила бы первого попавшегося ей в этот момент. Если бы не твое проклятое везение, от разъяренной эфы тебе было бы не уйти…

– Зачем ты втянула в это дело Демейю? Неужели не могла выбрать кого-либо другого?

– Ах, вы уже и про нее знаете… Сама виновата: слишком верно служила твоей мамаше. Вот я и захотела заодно и Аглаур отомстить – лишить ее любимой служанки.

– Тебе ее совсем не жалко?

– А чего мне ее жалеть, эту подстилку твоего братца Мисагена? У нее нет ни чести, ни гордости, а только слепая животная покорность своей царице.

– Как ты оказалась здесь? Ты же выехала на север через Иольские ворота. Почему оказалась на юге, да еще и в такой компании?

– Что мне было делать в Иоле? Нумидийкам без денег там один путь – в дом утех. Я хотела пробраться в Капсу. В этом Золотом городе умеют ценить красивых и умных женщин… Нашла бы какого-нибудь богача, вышла бы за него замуж… Я какое-то время действительно ехала на север в сторону Иола, а потом резко свернула, сделала крюк вокруг Цирты и поехала на юг. Эту глупышку Демейю уже должны были поймать и разоблачить, так что искать меня на юге уже не стали бы.

Она попросила еще воды и, отпив пару глотков, продолжила рассказ:

– Обогнув Ламбаэсси, я вскоре нагнала караван купцов из Тингиса. Мавретанцы разрешили ехать с ними при условии, если я буду готовить им еду. Один из следовавших в караване слуг предложил мне для готовки какую-то редкую, очень вкусную приправу. Я подсыпала ее в общий котел, и почти все караванщики и большинство стражников после еды крепко уснули. Тут на нас и напали разбойники… В живых оставили того, с приправой, это был их человек, и меня, сами понимаете зачем…

Меня насиловали много раз, пока везли сюда, затем часто насиловали здесь… Когда поняла, что живой мне отсюда не уйти, хотела отравиться ядом, который был у меня с собой при нападении, но тогда я не успела им воспользоваться. Однако потом решила, что уж лучше отравлю моих мучителей. Отравы этой оказалось мало, чтобы убить их всех… Кто-то из разбойников, кто послабее, сразу слег, а другие, оказавшиеся покрепче, догадались об отравлении и принялись меня бить, потом ударили мечом… Так я расплатилась за свои грехи…

Голос ее становился все тише, затем взгляд широко раскрытых глаз остановился. Оксинта прикрыл их ладонью.

Десятник отправил одного из воинов к царю – сообщить обо всем произошедшем. Тем временем остальные, выставив дозорных, принялись выносить из пещеры разбойничью добычу.

Когда в ложбинке появился царь с ближней десяткой, остальные воины железной сотни окружили близлежащие высоты кольцом. Они приготовились к отражению возможных нападений сообщников разбойников – на тот случай, если какая-то их часть осталась в живых и могла вернуться к логову.

А воины молодой десятки все выносили и выносили из пещеры караванные тюки с товарами, а также имущество и оружие разбойников, запасы пищи. На отдельно развернутый большой кусок дорогой ткани выкладывались различные монеты и драгоценности. Здесь были серебряные деньги испанской чеканки и золотые монеты из Египта, привычные нумидийцам пунийские монеты и редкие медяки-оболы из Рима. Попались даже несколько талантов – слитков серебра, были мешочки с золотым песком. Еще более внушительным был ассортимент украшений: браслеты наручные и те, что красотки надевают на щиколотки ног, диадемы и ожерелья из жемчуга, простенькие кольца из серебра и дорогие золотые перстни со сверкающими камнями, серьги маленькие и большие, с изумрудами и рубинами. Было несколько комплектов богато украшенного оружия, вроде того, что Гайя подарил Исалте.

Судя по разнообразию и количеству найденных сокровищ, разбойничья шайка, их добывшая, довольно давно и успешно промышляла в этих краях. Все стоявшие вокруг восхищенно переговаривались, глядя на растущую гору ценностей.

Когда последний воин вынес из пещеры большой, еще теплый котел с мясом и вывалил отравленную пищу на землю, он возвестил:

– Всё. Теперь там только мертвецы…

– Пусть там и остаются без погребения! – велел царь. – Пусть эта пещера пропитается болезнями и запахом гнили, чтобы никто не вздумал здесь больше скрываться и разбойничать!

Затем он подошел к бездыханной Аришат. Посмотрев на свою бывшую любимицу, царь велел воинам занести ее в пещеру к разбойникам.

– Она натворила достаточно, чтобы остаться в этой преступной компании! – сказал он при этом.

Массинисса, встретившись с отцом взглядом, согласно кивнул, поддерживая его решение.

После этого приступили к более приятной церемонии. Гайя подошел к драгоценностям, лежавшим на земле, оценивающе поглядел на них и громко спросил молодых воинов:

– Кто первым заметил логово разбойников?

– Массинисса! – хором прокричали воины молодой десятки. – Он первым увидел дым от их костра и услышал крик из их пещеры!

Гайя с довольной улыбкой выбрал самый крупный перстень, с зеленым изумрудом, и протянул сыну:

– Держи, царевич. Это твоя первая военная награда за удачную разведку. В походе очень важно быть внимательным и полагаться на зрение и слух!

Воины царской сотни одобряющими криками поддержали решение царя.

Затем Гайя продолжил награждать украшениями, спрашивая, кто и как отличился: кто первым вошел в пещеру, кто больше убил разбойников, кто выручил товарища…

– Оксинта! – тут же крикнул Массинисса. – Он спас мне жизнь, убив разбойничьего караульного.

Гайя поначалу нахмурился, но затем понимающе кивнул и, выбрав среди драгоценностей массивный золотой браслет, протянул его сыну мятежного правителя со словами:

– Я строго караю отступников, но по справедливости ценю воинское мастерство. Спасти своего товарища – это достойный и важный поступок, и неважно, царевич он или простой воин. В следующий раз спасенный тобой может спасти тебя!

По рядам воинов прошел восхищенный гул: такой дорогой браслет был не только ценной, но и уважаемой наградой. Все поняли, что сын мятежного правителя прощен царем и этим поступком переводится в категорию доверенных людей.

Оксинта, заметно волнуясь, сдержанно поблагодарил. При этом он с видимым удовольствием тут же надел царскую награду и бережно погладил браслет. Массиниссе понравилось, как скромно, с достоинством вел себя при этом его новый товарищ. Еще сильней царевич обрадовался, когда Оксинта посмотрел на него и благодарно кивнул.

Когда награждение завершилось, оставшиеся драгоценности собрал в свои безразмерные сумки царский казначей. Этот человек следовал вместе с царской сотней и считался одним из воинов ближней десятки. Однако в сражениях его главной задачей было сберечь царскую походную казну, куда входили монеты на текущие расходы и украшения для награждения отличившихся воинов. Как звали казначея, никто толком не знал. Он отзывался на должность и был доволен, когда именно так к нему и обращались.

Тем временем Гайя перешел к большой куче монет, которую он мечом разделил на четыре равные части.

– Добытчики! – возвестил он.

Молодая десятка взревела от восторга. Их десятник вышел из строя и, взяв указанную часть добычи, тут же на глазах у всех поделил ее между молодыми воинами, не забыв отсыпать часть монет Оксинте и Массиниссе.

– Сотня! – вновь раздался голос царя.

Теперь радостные крики издали все остальные воины. Вторую четверть разобрали командиры десяток, которые тоже распределили ее между своими людьми.

Это был непреложный закон царской сотни: никто никогда и ничего не утаивал от товарищей. Люди, непосредственно добывшие деньги или ценности, всегда получали свою четверть, невзирая на их количество, даже если это был один человек. Еще четверть делилась между всеми остальными в царской сотне, чтобы ни у кого не было обид и зависти, а вырабатывалось чувство единства и появлялось желание совместно добывать новые средства. Две другие четверти шли в казну и лично царю. Здесь тоже ни у кого не было никаких обид, потому что все знали: из своей доли царь частенько награждал отличившихся, а из казны они регулярно получали жалованье.

Оглядев большое количество стоявших у пещеры лошадей с грузами каравана из Тингиса, Гайя сказал:

– А это мы продадим в Капсе и поддержим жителей Челепты и Чевесты.

Менее восторженный возглас сотни явно показал, что этой новости воины радовались гораздо меньше, но, разумеется, с царем никто не спорил.

– Девятая десятка поможет молодой, – скомандовал Стембан, видя большое количество охраняемого имущества.

Царь одобрительно кивнул: ценности требовалось хорошо охранять.

Когда царская сотня, отягощенная добычей и пополнившаяся лошадьми каравана, двинулась далее, Массинисса спросил отца:

– А почему не все воины были в восторге оттого, что ты поддерживаешь наши пострадавшие города?

– Людей можно понять, – ответил царь. – С одной стороны, они лишаются той части добычи, которую могли бы получить сами, а с другой – очень многие были недовольны тем, что роды чевеста и челепта поддержали восстание наемников против Карфагена.

– А что это было за восстание? – поинтересовался Массинисса.

– Балганон! – позвал царь историка и, когда тот появился рядом, велел ему: – Просвети царевича насчет восстания наемников!

– Это было в тот год, когда ты появился на свет, – начал свой рассказ Балганон. – В то время, после неудачной войны с Римом, у Карфагена не оказалось достаточно средств для того, чтобы рассчитаться с большой армией наемников. Кто-то из пунийцев, явно не очень умный, придумал собрать их в лагеря неподалеку от главного города страны, чтобы проще и быстрее было доставлять им деньги. По мере появления средств у властей Карфагена предполагалось начинать рассчитываться с наемниками. Тех, кому уже заплатили, собирались небольшими партиями поскорее отправлять кораблями в их родные края: иберийских пехотинцев – в Испанию, балеарских пращников – на их острова в Средиземном море, гоплитов-спартанцев – в Пелопоннес и так далее. Проще было с ливийцами: их родина была неподалеку, но они, как подданные подчиненной Карфагену страны, могли и потерпеть…

Только средств у проигравшей страны появлялось не так много, потому что те, кто платил ей дань, почувствовали слабость пунийцев и решили на этом сыграть – либо вовсе ничего не платить, либо отправлять мало денег, ссылаясь на различные трудности. Наемники начали роптать: расчет происходил слишком медленно.

И тогда кто-то в Совете тридцати, который правит пунийцами, предложил сказать наемникам, что раз война Карфагеном проиграна, то им заплатят меньше, чем обещали. Дескать, раз вы сражались хуже воинов вражеской армии, то и условия контракта меняются в худшую сторону. О том, что проигравшими наемными воинами руководили их бестолковые полководцы и благодаря их непутевому руководству в основном и была проиграна война, пунийцы почему-то не вспоминали…

Зато это очень хорошо помнили наемники, которые после унижения от военного поражения видели, что их еще и норовят обмануть с оплатой. Это взбесило воинов. У них появились вожаки, которые повели их на Карфаген. А у пунийцев тогда не было достойной армии, чтобы справиться с этими закаленными в боях ветеранами, пережившими несколько сражений. Карфаген оказался в очень большой опасности, можно сказать смертельной… Вся надежда была на его высокие стены и городское ополчение, которое по численности могло сравниться с войском восставших.

Совет тридцати позвал помощь из всех союзных и подвластных земель, но ее еще следовало дождаться, а восставшие уже осадили столицу мира. Штурмовать только не спешили: стены Карфагена уж очень высоки и крепки, на них полно метательных машин, а граждане – мастера бросать дротики и стрелять из пращи. Только что пережившим войну наемникам не очень хотелось гибнуть от их сильного стрелкового огня. Они решили взять Карфаген измором.

В городе этому только обрадовались. Совет тридцати надеялся, что вскоре к ним подойдут союзники и помогут снять осаду. И они подошли! – с многозначительной интонацией произнес Балганон. – В восточных провинциях Массилии решили поддержать наемников и вместе с ними разграбить столицу пунийцев. Это были племена чевестов и челептов. Восстали против карфагенян не только кочевники, но и их города, центры провинций – Чевеста и Челепта. В них перебили пунийских купцов и сборщиков дани, там собрали отряды и направили их на поддержку армии наемников. Однако бунтовщики просчитались: пунийцы нашли способ перехитрить восставших, разделить их, разгромить по частям и наемников, и пришедших к ним на помощь массилов.

В Карфагене тогда очень испугались всех этих событий и страшно разозлились на всех массилов в целом. Они могли даже уничтожить наше царство полностью. Но глава нашего рода ламбаэсси, Наргавас, выступил в то время на стороне Гамилькара Барки – пунийского полководца, подавившего восстание, и очень выручил его. Тем не менее карфагенский полководец в отместку за бунт все-таки разорил Челепту и Чевесту и основательно пограбил наши восточные владения. Остановился он, лишь вняв настойчивым просьбам Наргаваса о милости к уцелевшим бунтовщикам и их семьям.

После этого, узнав о наших бедах и трудностях, к границам Массилии подступили с запада наши соплеменники, массесилы, а из южных пустынь пришли племена гарамантов. Атакуй они нас в тот момент – и мы бы не устояли против их натиска с нескольких сторон. Царство бы пало…

Балганон потянулся к глиняной походной фляге, смочил водой пересохшее горло и продолжил:

– Пунийцы нас тогда ну не то чтобы пожалели… Просто в Карфагене предпочли, чтобы с ними по-прежнему граничили мы – вменяемые и спокойные массилы, нежели горячие и непредсказуемые массесилы и уж тем более дикие и кровожадные гараманты. Пунийцы назначили нам очень большую дань, но при этом царь Западной Нумидии и вожди гарамантов были предупреждены, что мы под защитой Карфагена. Соседи сразу же отвели свои войска от наших границ. И именно тогда пунийцы вменили нам в обязанность отдавать Карфагену важных заложников…

– Одним из которым теперь буду я? – горько усмехнувшись, завершил его рассказ царевич. – Хорошо же мне удружили эти Челепта и Чевеста!

Балганон опасливо посмотрел на царя и умолк. Ехавший рядом и все внимательно слушавший Гайя тяжело вздохнул и тоже потянулся к фляге с водой.

Сделав знак, чтобы Балганон их оставил, царь сказал:

– Массинисса, я не в силах изменить то, что тебя ждет. Ты, безусловно, имеешь право обижаться на меня за то, что твои лучшие молодые годы пройдут вдали от родных мест и любимых людей. Тебе обидно, что именно ты рассчитываешься за глупость и жадность челептов и чевестов, и можешь затаить на них обиду, и это тоже справедливо: плохо, когда за ошибки одних отвечают другие. И все же постарайся понять: то, что ты царевич, не только дает тебе определенные преимущества и положение в обществе, но и налагает обязанности, в том числе и неприятные. Одна из них – стать почетным заложником для исполнения важного договора. В этом нет ничего зазорного, так поступают во многих странах, если хотят сохранять мирные отношения. Жаль, конечно, что эта доля выпала именно тебе: ты бы мне очень пригодился в Массилии, особенно сейчас, когда почти вырос и многое понимаешь…

Царь произнес это с такой грустью, что Массинисса пожалел о том, что его фраза показалась отцу упреком и он был вынужден оправдываться. Царевич уже хотел сказать, что все понимает и не обижается, как Гайя продолжил:

– А еще, честно говоря, я очень надеюсь, что ты сможешь обратить время пребывания в Карфагене на пользу, причем не только себе, но и всей Массилии. Как это сделать? Очень просто. Внимательно изучай и хорошо запоминай, в чем сила этого города: как они ведут дела, почему им удается сохранять силу и могущество в самые трудные для них времена, какие в политике и торговле Карфагена есть слабые места. Возможно, с помощью всех этих сведений, добытых тобой, нам когда-нибудь удастся избавиться от очень невыгодного союза с пунийцами. Только для этого все равно придется обращаться за помощью к другой, более сильной стране: сами мы войну с Карфагеном не осилим. Кто станет нашим будущим союзником в противостоянии со столицей мира, я пока не знаю…

Пунийцы не дают нам возможности выстраивать отношения с другими странами Средиземноморья – ни торговые, ни политические. Нам разрешено общаться лишь с массесилами, которые с нами враждуют, с гетулами, которые нас не любят, да с гарамантами, которые только и мечтают нас ограбить. О нашей стране мало кто знает в далеких краях. И твое присутствие в Карфагене, Массинисса, может стать нашим шансом рассказать чужеземцам о нашей Массилии.

– Понял, отец. Я постараюсь сделать все, что в моих силах.

Царевич был удивлен словами Гайи, который, по сути дела, будто бы отправлял его на важное задание в неприятельский город. Оказывается, его поездка имеет очень большое значение для Массилии, и отец честно говорит ему об этом, возлагая на сына определенные надежды.

Если были минуты, когда Массинисса немного жалел себя и очень не хотел уезжать из Цирты, то теперь у него появились другие чувства и тревоги: «А справлюсь ли я со всем, что отец мне поручил? Я же буду один в чужом городе – без наставников и без людей, на которых могу положиться…» С другой стороны, он видел, как трудно отцу управлять страной, где не все были довольны его властью, как Гайя расстраивается и переживает за все свои неудачи. Царевичу не хотелось нагружать отца еще и собственными сомнениями и опасениями. «Справлюсь как-нибудь сам! Я же его сын! Отец справляется, значит, и я смогу!» – решил он для себя.

Большое количество лошадей с грузом разбойничьего добра и товарами каравана несколько замедлили движение царской сотни, и поэтому путь к Капсе занял гораздо больше времени, чем рассчитывали. Количество дневок и ночевок увеличилось. Однако, благодаря запасам пищи, захваченным у разбойников, на рационе воинов это никак не сказалось. Среди них нет-нет да и слышались довольные разговоры:

– А хорошо, что с нами такой зоркий воин, как царевич Массинисса! И с питанием дела еще лучше пошли, да и столько денег без боя заработали!

Царевичу было приятно это слышать. Теперь Массинисса чувствовал себя полноправным членом этого дружного воинского коллектива. Он поучаствовал в настоящей вылазке, пусть и не совсем удачно. Зато, благодаря ему, воины вскрыли разбойничье логово и обогатились. Да и его денежные запасы пополнились.

А еще он заметил, что неподалеку от него теперь почти всегда находился Оксинта. Он не приближался слишком близко, не говорил ему ни слова, только всегда устраивался на ночлег или для приема пищи так, чтобы держать в поле зрения Массиниссу. Свой наградной золотой браслет мулат больше на руке не носил, спрятав его в походную сумку.

– Почему он так изменился? – как-то на привале спросил Бодешмуна царевич.

– Он благодарен царю за то, что тот милостиво обошелся с его семьей. А тебе он обязан своей наградой, и только его гордость мешает ему подойти к тебе и поблагодарить.

Массинисса помолчал, а потом, покраснев, шепотом честно рассказал о том, как Оксинта спас ему жизнь, убив караульного разбойника. Царевич ожидал, что наставник расстроится из-за того, что его ученик не смог уничтожить врага и едва не стал его жертвой, однако Бодешмун неожиданно с удовлетворением сказал:

– Значит, он уже делает то, что от него требуется…

– Ты это о чем, Бодешмун?

– Позже узнаешь, и лучше не от меня. Это идея твоего отца, вот пусть сам царь тебе об этом и скажет, – заявил старый воин.

Массинисса понял, что насчет Оксинты у царя какие-то планы, но какие именно, пока не сообразил.

Глава 8

Капса – Золотой город

Спустя несколько дней воины царской сотни увидели на горизонте высокие серые стены города Капсы. Эти стены были настоящей гордостью капсианцев. Богатый город смог организовать доставку сюда огромного количества больших камней за многие сотни миль. Из них лучшие зодчие, приглашенные из Карфагена и даже из Греции, сложили основу стен, на которые из камней поменьше постепенно наращивали продолжение, делая их все выше и выше. А еще стенам придали определенный наклон, так что приставить к ним штурмовые лестницы было теперь проблематично. К тому же зодчие тщательно обмазали камни каким-то хитрым раствором, который на жарком африканском солнце затвердел, стал гладким, скользким, но при этом невероятно прочным.

Сколько денег потратили на это горожане, трудно было сказать, но Золотой город, как называли его в Массилии, да и далеко за ее пределами, мог себе это позволить. К тому же вложения с лихвой оправдались: с момента постройки его легендарных стен, Капсу ни разу не смогли взять штурмом.

Откровенно говоря, ее с тех пор и не штурмовали. В основном к ней подступали гараманты, которые, заскучав в своей Великой пустыне, собирались в большие орды и периодически отправлялись в походы на Массилию или соседнюю Гетулию. Если они шли на Массилию, то первым делом заворачивали к Капсе. Обычно гараманты день-два изображали штурм, теряли сотню-другую воинов, а затем располагались вокруг, демонстрируя осаду.

Однако дожидаться, пока сдастся город, в котором всегда в изобилии были продукты и вода, было глупо, и гараманты, подождав для приличия еще неделю-другую и слопав все свои запасы пищи, начинали переговоры. Захватчики предлагали Капсе рабов, которых у них всегда было в избытке, а взамен просили еду на обратную дорогу в родные края да немного золота в качестве добычи. Капсианцы, как правило, не жадничали, предоставляя и то и другое…

Так обычно и заканчивались эти странные войны, которые тем не менее оказывались выгодны обеим сторонам. Рабы нужны были капсианцам, чтобы добывать золото, ведь свое неофициальное название город получил потому, что располагался на берегу золотоносной реки. Невольники намывали на ее берегах золотой песок.

Царь, ехавший рядом с Массиниссой, сделал жест сопровождающим, чтобы их оставили одних, и пояснил:

– Прежде чем мы отправимся в этот город, я должен кое-что рассказать тебе о нем, чтобы ты не удивлялся увиденному. И тем более не вмешивался, если произойдет что-то необычное.

Отец с сыном не спеша двинулись по дороге в сторону ворот города, и царь начал свой рассказ.

– Капсианцы никогда особо не славились воинственностью. Зато они отличались торговыми способностями и тем, что добывали большое количество золота. И главным здесь был не золотой песок, про который все знают и считают основным источником их богатства. Большое количество этого драгоценного металла они добывают из рудников, вокруг которых и построили свой город. Сколько под Капсой золотой руды, не знает никто, а сами капсианцы об этом не распространяются. Только, как ты видишь, им хватило средств, чтобы возвести лучшие крепостные стены в этих краях, почти неприступные. А это очень дорогое удовольствие – возить камни сюда, за многие сотни миль, на границу Большой степи и Великой пустыни. И, несмотря на это, им хватает золота, чтобы откупаться как от периодически беспокоящих их племен гарамантов, так и от нас…

– Как это – «откупаться от нас»? – не понял Массинисса.

– Когда-то они вообще были вольным городом, жили сами по себе, но лет десять назад попросились к нам в Массилию: дескать, надоели гараманты, притесняют, и городу нужна надежная защита. Принимались они в наше царство на особых условиях: правителя себе назначают сами; вместо того чтобы давать воинов в наше войско, выделяют деньги; в их внутренние дела мы не лезем. Поэтому это единственное место в Нумидии, где процветает работорговля. Капсианцы покупают рабов у гарамантов и отправляют их не только мыть золото на реку, но и на свои рудники. Там работают только невольники, и труд их очень тяжел и опасен из-за частых обрушений перекрытий. Их делают в шахтах из деревьев, а дерево экономят. Сами капсианцы в шахты, как правило, не лезут. Они только руководят невольниками и охраняют добытое ими…

Гладкие зубчатые стены Капсы были уже совсем рядом. Внезапно к царю подъехал один из воинов передовой десятки и протянул ему несколько маленьких листков пергамента.

– Нашел в условленном месте…

Царь благодарно кивнул, отпуская гонца, быстро пробежал глазами все послания, нахмурился и как ни в чем не бывало продолжил:

– И еще. Хотели мы как-то немного ограничить свободы капсианцев, но вовремя узнали от доверенных лиц, что они заключили тайный договор с гарамантами. Смысл его в том, что если мы будем их притеснять, то пустынные племена придут к ним на выручку. За это правитель Капсы, Иехавиелон, уже довольно щедро одарил их вождей. А еще, оказывается, он кому-то из них даже пообещал со временем отдать в жены свою дочь, которая пока еще маленькая. Пришлось нам пока отказаться от своего замысла. При угрозе со стороны массесилов с запада мы не можем начинать войну еще и здесь, чтобы не лишиться даже на время золота Капсы. Без него мы не сможем платить вовремя всю дань Карфагену, а тогда с востока могут напасть еще и пунийцы. Осознавая это, Капса при каждом удобном случае старается продемонстрировать свое особое положение в Массилии. Так что радушного приема здесь, скорее всего, не будет, и нам придется это стерпеть.

Массивные, обитые толстой узорчатой бронзой ворота Капсы широко распахнулись перед царем и его сотней. Хорошо смазанные петли даже не скрипнули. Однако представшая за воротами картина была непривычной: никого из встречающих Гайю, кроме немногочисленного почетного караула хорошо вооруженных стражников, не наблюдалось. Это было очень негостеприимно по нумидийским обычаям, особенно по отношению к царю. Тот многозначительно посмотрел на царевича: мол, понял, о чем я тебе говорил?

Когда царская сотня въехала в город, Массинисса обратил внимание, что все капсианские воины – не только те, что стояли в карауле у ворот, но и которые находились на стенах, – поголовно облачены в добротно сделанные кольчуги и шлемы. В руках у них были большие прочные бронзовые щиты и длинные копья с железными острыми наконечниками, на поясе – короткие мечи и небольшие топорики.

– Отец, – восхищенно разглядывая вооруженных воинов, прошептал он, наклоняясь к царю, – а ты говорил, что у нас нет тяжелой пехоты.

– Во-первых, Капса – это не совсем «у нас», я же тебе объяснял… – досадливо поморщился тот. – Капсианцы никогда не отдадут нам своих воинов, потому что это стража, предназначенная для охраны города и его богатств. А во-вторых, эти парни хороши для того, чтобы сбрасывать со стен штурмующих врагов, но если вывести этих красавцев для полевого сражения, то они не смогут в серьезном бою противостоять даже опытной легкой пехоте и умелым стрелкам из числа карфагенских наемников. Кроме отменного вооружения и надежных доспехов хорошим воинам нужны навыки, боевой опыт, а с этим всем у капсианцев негусто. Так что уж поверь, сын, мне на слово: нам важнее и нужнее золото Капсы, чем ее пусть и хорошо вооруженные, но неумелые пехотинцы.

На пустой центральной площади Гайю встретили помощник правителя, начальник стражи и старейшина купцов. Выглядели они весьма представительно и старались держаться солидно. Однако, судя по вспотевшим лбам всех троих, им было страшновато общаться с царем Массилии вместо того, кто это должен был делать по всем положенным обычаям, то есть вместо правителя города. Вообще-то за такую дерзость Гайя мог приказать своим людям казнить их, и защитить их никто бы не успел.

Почетный караул, сопровождавший царскую сотню, был крайне мал: капсианцы даже в этом постарались унизить царя, ведь по количеству встречающих воинов оценивался ранг высокого гостя. Судя по незначительному количеству стражников, Гайю принимали как какого-то второразрядного посла…

Царь с трудом сдерживал себя, чтобы не нагрубить встречавшим его людям, хорошо понимая, что они лишь исполнители воли автора этого представления. А потому он постарался быть максимально любезным, когда после непродолжительных приветственных слов его сопроводили ко дворцу Иехавиелона.

Тут его ждал еще один повод для раздражения. Дело в том, что правитель Капсы отстроил себе трехэтажный дворец. В Восточной Нумидии было принято не возводить здания выше двухэтажных. Лишь дворец Гайи был трехэтажным, и, таким образом, еще и жилище правителя Капсы само по себе стало дополнительным вызовом царю.

Массинисса видел, что отец сдерживается из последних сил. К тому же за его спиной уже слышались недовольные возгласы воинов царской сотни. Видимо, почувствовав, что перегнул с демонстрацией собственной независимости и значимости, Иехавиелон – полноватый, кудрявый, с холеным лицом и редкой бородкой мужчина, – наконец появился и преподнес дорогому гостю богатые подарки – искусно выполненные местными мастерами золотые украшения для царя и царицы. Гайя чуть смягчился.

Иехавиелон пригласил царя, царевича и сопровождавшую их ближнюю десятку в дом. Последовавший там довольно скромный обед и сдержанное радушие правителя Капсы не располагали к долгим беседам. То и дело повисали долгие напряженные паузы, после чего ничего не значащий разговор продолжался. Гайя, чувствуя неприязненное отношение хозяина дома, переходить к серьезным вещам не решался, а Иехавиелон его не торопил, понимая, что царь будет о чем-то его просить. Правителю Капсы нравилось чувствовать свою значимость и видеть вынужденную сдержанность главы Массилии.

Массиниссе все это быстро надоело. Тихонько спросив у отца разрешения выйти из-за стола, он покинул дворец правителя и в сопровождении Бодешмуна отправился прогуляться по городу.

– Надо признать, что для Капсы Иехавиелон денег не жалеет, – сказал Массинисса, кивнув на вымощенные булыжниками улицы и построенные из камня добротные дома горожан.

– Это да, – кивнул телохранитель. – Только и себя при этом наверняка не забывает. Смотри-ка, царевич, а за нами приглядывают…

Бодешмун показал глазами на нескольких неприметных людей, которые следовали за ними, едва они вышли из дворца правителя. Если бы наставник с царевичем хорошо знали город, можно было бы попытаться оторваться от «хвоста», но преследователи явно ориентировались здесь лучше их.

Миновав кварталы богатых людей Капсы, наставник и царевич попали в район победнее. Здесь были даже брошенные дома из глиняных кирпичей, а вдалеке виднелись строения рудников. «Хвост» неотступно следовал за путешественниками.

Массинисса хотел что-то сказать, как вдруг из-за ограды одного из брошенных домов раздался яростный девчачий крик:

– Я сейчас сама вас всех поубиваю! Без всякого отца!

Царевич бросился на крик, шустро перелез через ограду и увидел, как бойкая девчушка лет семи с камнем в руке носится за мальчишками-сверстниками. Те со смехом разбегались от нее и подначивали обидными шутками. Так и не догнав никого из них, девочка споткнулась, упала и заплакала. Царевичу это напомнило о том, как и он безуспешно пытался уговорить старшего брата играть с ним.

Массинисса подошел к девочке и успокаивающе погладил ее по голове:

– Не плачь! Эти глупцы недостойны твоих слез.

Девочка подняла голову и недоуменно посмотрела на него.

– Ты кто?

– Я Массинисса. – Слово «царевич» он решил не добавлять.

– А меня зовут Роксана. – Девочка смахнула слезы исцарапанными руками и, по-мальчишески шмыгнув носом, пояснила: – Мне с нашими дворцовыми девчонками скучно: они только про одежду и украшения говорят. У мальчишек игры интереснее, но эти дураки не хотят со мной играть. Да еще и попрекают, что пожалуюсь отцу… А я никогда не жалуюсь!

– Знакомая история, – ободряюще улыбнулся Массинисса.

Роксана, засмотревшись на его улыбку, стала поправлять свои растрепавшиеся волосы и отряхивать запыленную одежду.

– Но камнями ты их дружить не заставишь, уж поверь мне, – предупредил царевич. – А вот если ты их чем-то удивишь, обхитришь, заинтересуешь, тогда сможешь это сделать. Кстати, хочешь, я научу тебя стрелять из пращи?

Девочка обрадованно закивала. Царевич, взяв ее за плечи, помог подняться. Это прикосновение неожиданно взволновало его. Единственной женщиной, кроме матери, к которой он прикасался в последнее время, была Фия. Но о ней думать не хотелось: разочарование от ее поступка было сильнее, чем увлечение ее красотой. Но здесь была маленькая девочка… Может, будь у него такая младшая сестренка, а не старший брат, который ненавидел Массиниссу, его детство было бы более интересным и увлекательным. Как быстро он нашел с нею общий язык, даже удивительно…

Но разбираться в своих чувствах ему было некогда: маленькая Роксана выжидающе смотрела на него своими карими миндалевидными глазами. Он достал из походной сумки свою небольшую детскую пращу, которую когда-то сделал ему Бодешмун, затем нашел несколько сухих веток, воткнул их в землю и быстро, почти не целясь, несколькими выстрелами все их посбивал.

Девочка восхищенно вскричала:

– Как ты это сделал?!

Массинисса стал показывать ей, как обращаться с пращой, попутно делясь некоторыми секретами меткой стрельбы. У Роксаны не сразу получилось попасть в цель, и царевич раз за разом терпеливо объяснял, как делать правильно. Она внимательно все слушала, не перебивая, только неотрывно смотрела на него, и это немного смущало царевича.

Тем временем из кустов высунулись любопытные мордашки мальчишек, которые долго с удивлением и завистью наблюдали, как незнакомый юноша обучает девчонку боевому искусству.

Один из них не выдержал и прокричал:

– Жених и невеста!

Роксана вспыхнула, раскраснелась и вдруг неожиданно метко запустила камень прямо в лоб крикуну. Хорошо еще, что пращу при этом не сильно раскрутила. Мальчишка с ушибленной головой с ревом бросился следом за убежавшими товарищами.

– Какая ты меткая, когда сердишься, – усмехнулся Массинисса. – Считай, что это твой первый подстреленный враг. Только пускать оружие в ход против невооруженных людей нехорошо, запомни это.

Девочка, улыбаясь ему в ответ, с готовностью закивала.

– За меткий выстрел тебя следует наградить.

Царевич, покопавшись в походной сумке, достал из нее свою любимую детскую игрушку – небольшого египетского солдатика-лучника, сделанного из серебра. С ним была связана одна памятная история…

Гайя, будучи в гостях у пунийского правителя Иола, купил на местном рынке две таких статуэтки – Мисагену и Массиниссе. Обычно игрушки им дарила мама, а царь предпочитал одаривать деньгами. Тем ценнее стал этот дар для младшего сына. Он трепетно и заботливо относился к своему солдатику, даже клал его под подушку, когда спал. Старший же особо не берег ни то, чем одаривала мама, ни то, что привез ему отец.

Выстроив как-то несколько деревянных и глиняных статуэток воинов и добавив к ним лучника, Мисаген обстреливал их камнями. Делал он это долго, пока не разбил несколько глиняных статуэток и не сломал отцовский подарок. Испугавшись, что царь узнает об этом, он ночью вытащил из-под подушки Массиниссы целого солдатика, а взамен положил своего сломанного. В то время они вдвоем еще жили в одной комнате.

Когда утром младший брат увидел отцовский подарок с изъяном, он расстроился и заплакал. А Мисаген наставительно говорил ему, что игрушки надо хранить в специально отведенном для них месте, а если держать их под подушкой, можно ночью нечаянно сломать. Массинисса переживал, что любящий отец узнает о его «проступке» и расстроится.

Царевич тогда впервые решился обратиться к богам не с просьбой о том, чтобы они дали здоровья и долгих лет его родителям, а чтобы они еще помогли как-то отремонтировать солдатика. И о чудо! Утром его лучник был как новенький, лишь небольшие утолщения заметны там, где рука держала лук с натянутой тетивой. Массинисса долго и горячо благодарил главного бога, Баал-Хаммона, возле его небольшой статуи, стоявшей в комнате у мальчиков.

Лишь несколько лет спустя царевичу случайно стало известно, что о его проблеме узнал Бодешмун и тайно забрал сломанного солдатика. Ночью учитель разбудил лучшего кузнеца Цирты и попросил его отремонтировать игрушку, заплатив за беспокойство и труд хорошие деньги. Затем наставник вернул солдатика под подушку Массиниссы, заставив его поверить в чудо.

А вот Мисагену вновь не повезло. Он играл с тем солдатиком, что украл у брата, на балконе и нечаянно уронил его вниз. На его беду именно в этот момент там ехал сам Гайя, и его конь раздавил копытом упавшего серебряного лучника, превратив его в кучку обломков. Увидев это, царь отругал сына и сказал, что больше старший царевич отцовских подарков не увидит.

Опасаясь, что Мисаген что-либо сделает и с его любимой игрушкой, Массинисса какое-то время носил ее на шнурке на шее под одеждой. А когда их с братом вновь расселили по разным комнатам, история забылась, и статуэтку он больше не прятал.

Конечно, этот солдатик был частью его детства. «Но пора взрослеть, а игрушки пусть дарят радость и счастье другим детям!» – решил Массинисса и вручил статуэтку Роксане.

– Возьми его как награду и на память обо мне.

Девочка с удивлением и восхищением разглядывала такой дорогой подарок. Затем она стала внимательно присматриваться к незнакомому оружию в руках египтянина:

– А что это у него в руках?

– Бодешмун, мой телохранитель и наставник, рассказывал, что на востоке есть такое оружие – лук и стрелы, но у нас им не пользуются. Мы предпочитаем применять дротики.

Роксана, опомнившись, поблагодарила. Подумав, она вдруг схватила Массиниссу за руку и повела к ближайшему руднику. Бодешмун, следивший за ними в отдалении, недоуменно покачал головой, но пошел следом.

У входа стояла вооруженная охрана, человек десять, но маленькая девочка, не обращая ни на кого внимания, провела царевича мимо них. Ни один из воинов не пошевелился и ничего не спросил, словно юноша и девочка были невидимыми. Однако когда следом сунулся телохранитель, предостерегающе выставили копья. Бодешмун остановился и успокаивающе вытянул руки, словно объясняя, что никто никуда уже не идет.

Вход в рудник представлял собой небольшое пространство, освещаемое факелами. Там лежали какие-то вещи, корзины, лежали запасные цепи с кандалами и сидел на маленьком табурете старый хмурый надсмотрщик. Отсюда расходились в разные стороны несколько галерей, из которых доносились мерные глухие звуки – удары горных молотков.

Старый надсмотрщик перебирал при свете факелов самородки, лежавшие перед ним в корзине. Побольше, цокая языком, он отбирал в одну кучку, совсем маленькие – с печальным вздохом в другую.

Роксана подошла к нему и спросила:

– Какой самый большой?

Мужчина, явно знавший ее, без слов показал девочке довольно солидный самородок, похожий на яблоко средних размеров.

Роксана взяла самородок из рук надсмотрщика, едва не уронила, охнув от тяжести, и протянула его Массиниссе:

– И ты возьми это на память обо мне!

Царевич хотел запротестовать, объяснить ей, что это слишком дорого, но довольная Роксана, разглядывая солдатика, уже вприпрыжку направлялась к выходу.

Подал голос и испуганный надсмотрщик:

– Госпожа, правитель будет недоволен вашим поступком!

Девочка остановилась, оглянулась, прищурила глаза и, кивнув в сторону галерей, произнесла, явно подражая кому-то из взрослых:

– Старик, ты хочешь поменяться с ними местами?..

Пожилой мужчина тут же отрицательно замотал головой.

– Тогда правитель ничего об этом не узнает. Верно?

Надсмотрщик согласно закивал.

– Вот и хорошо!

Девочка вновь взяла за руку удивленного всем происходящим Массиниссу и вывела его из рудника. По дороге он положил самородок в сумку, которая значительно потяжелела.

«Кто она? – думал царевич. – Спросить? Неудобно как-то… Я же ей тоже не сказал, что царевич. Но если она не боится правителя города, то…»

– С вами все в порядке? – обрадованно произнес Бодешмун. – Меня не пустили, царевич, извини… Да и, знаешь, честно говоря, спускаться в подземелье мне не очень нравится.

– Так ты царевич?! – восхищенно глядя на него, произнесла Роксана.

Массинисса развел руками, словно показывая: да вот, пришлось.

– Ты очень красивый, и тебе идет быть царевичем, – нисколько не стесняясь, произнесла девочка. – Хорошо, что у меня есть такой друг!

– Хорошо, Роксана, жаль, что ненадолго. Мы скоро уезжаем…

– Но вы же наверняка скоро приедете снова. Золото нужно всем, – снова явно повторяя чьи-то взрослые слова, произнесла девочка.

Он предложил проводить ее домой. Шли неторопливо. По дороге царевич рассказывал ей о Цирте, а она поведала ему все интересное, что мог знать ребенок, о своей родной Капсе.

За разговорами они и не заметили, как стало вечереть и как в сопровождении Бодешмуна и «хвоста» они подошли к дому правителя.

– А царевич зря время не терял, – вдруг раздался голос царя. В этот раз у него был хотя и напряженный, но вроде как шутливый тон. – Сын мой, поздравляю! Ты нашел самую богатую невесту в Капсе. Жаль, что она еще так мала…

Царевич и Роксана увидели, что на лестнице дворца в окружении слуг стоят Гайя и Иехавиелон с бокалами вина в руках. Царь смотрел на сына довольным взглядом, в то время как правитель Капсы глядел на дочь осуждающе.

Разомкнув свои тонкие губы, Иехавиелон наставительно произнес:

– Она действительно еще слишком мала, и ей рано думать о замужестве.

Гайя убрал с лица улыбку.

– Я бы на твоем месте, правитель, не спешил так быстро отказываться от такого выгодного жениха, как сын твоего повелителя. Или ты считаешь, что в шатре какого-нибудь дикого гарамантского вождя твоя дочь будет более счастливой, чем во дворце в Цирте? Не боишься, что там ее просто съедят?! Кажется, эти парни из пустыни, когда голодны, не слишком разборчивы в пище… К тому же их законы позволяют им съедать своих жен, если те им чем-то не по нраву, чтобы освободить место для следующей, более подходящей супруги.

Воины в окружении царя недоуменно и недовольно переглянулись – Гайя по пьяному делу неожиданно выдал важную информацию от своих капсианских соглядатаев. Вычислить их Иехавиелону теперь не составляло труда. И эта непростительная неосторожность говорила только об одном: Гайя находится в крайней степени раздражения. Он держался из последних сил, чтобы не разругаться с правителем Капсы.

Иехавиелон немного растерялся. Однако, поняв, что царю и так многое известно, решил сохранить лицо перед своими подданными и пошел на конфронтацию.

– Эти, как ты выразился, «какие-нибудь гарамантские вожди» находятся неподалеку от моего города и, в зависимости от наших отношений, или прикрывают границы наших владений, или нападают на окрестные кочующие семейства и проходящие по здешним землям караваны. Если я породнюсь с кем-то из их повелителей, то это будет на руку не только мне, но и тебе, царь. Спокойней будет и на твоих южных границах, и у стен моего города… Что же касается твоего сына, то, насколько я знаю, для жениха он еще молод, поскольку не достиг дня взросления. К тому же всем известно, что царевич отправляется в Карфаген, чтобы быть там заложником, так что он еще не скоро будет в Цирте. Да и неизвестно, каким он вернется от пунийцев…

Он говорил эти неприятные вещи медленно, с расстановкой, намеренно наступая на больную мозоль Гайи. И тот не выдержал. Побагровев от едва сдерживаемого гнева, царь потянулся к мечу. Воины ближней десятки приблизились к нему, кладя руки на рукояти оружия. Правителя Капсы окружили стражники и его вооруженные подданные, готовые обнажить мечи.

Массинисса и Роксана переглянулись и, не сговариваясь, бросились к ним. Царевич и дочь Иехавиелона встали между враждебными группировками.

– Отец! – вскричала девочка, обращаясь к правителю. – Нельзя нападать на гостей! Это против законов гостеприимства Большой степи!

– Царь, остановись! – умоляюще посмотрел на отца царевич. – Ты сам говорил, что Капса нам нужна!

Гайя нехотя убрал руку с меча, но не успокоился, негодующе глядя в лицо Иехавиелона.

«Отец?! Так Роксана – дочь правителя! – немного поздновато сообразил Массинисса, которого отвлекли от мыслей о девочке развернувшиеся перед глазами события. – Хорошо, что она еще маленькая, а то, действительно, женили бы меня через полгода…»

Напряженная пауза сохранялась, никто из представителей обеих сторон не хотел делать первый шаг к примирению. И как разрешится ситуация, было непонятно.

И тут из глубин дворца появился иудейского вида купец в дорогих одеждах. Он с поклоном вежливо обратился к Гайе:

– Уважаемый царь славной Массилии! Как хорошо, что я тебя все-таки нашел!

Тот отвлекся от правителя с его людьми и недоуменно посмотрел на незнакомца.

– Ты кто?

– Я купец, хозяин каравана из пунийского города Утика, что находится неподалеку от Карфагена. Меня зовут Аниба. Мы хорошо наторговали в Капсе с уважаемым Иехавиелоном, не правда ли?

Тот в ответ согласно кивнул, не отводя глаз от Гайи и его воинов.

Купец как ни в чем не бывало продолжил, словно находился не между двумя явно враждебными группами людей, а среди своих приятелей:

– Следующим утром мы собирались уходить. Тут меня нашел нехороший человек – посланник местных разбойников. И что вы себе думаете? Этот негодяй потребовал от меня отдать им большую часть дохода, иначе, по его словам, по дороге в Челепту у меня отберут все: деньги, слуг, караван, груз, а может, даже и жизнь… Как вам это нравится? Я проделал такой большой путь, заплатил людям в Чевесте, чтобы меня охраняли до Челепты, в Челепте заплатил, чтобы охраняли до Капсы. Это были очень большие расходы, поверьте мне! И вот мы в Золотом городе, замечательно расторговались, собрались домой, и тут нас так расстраивают…

– Чего же ты от меня хочешь, Аниба?

– Мне и моему каравану нужна хорошая защита, царь! Этот негодяй, что мне угрожал, производит впечатление человека, который слов на ветер не бросает. У тебя в охране, все в Массилии знают, лучшие воины в этих краях. Не согласишься ли ты, смелый, добрый и справедливый царь, чтобы вместе с тобой твои люди совсем недолго поохраняли еще и меня?..

При этом купец так трогательно-умоляюще сложил руки, что это вызвало смех вначале царя и его воинов, а затем и правителя с его людьми.

Вволю насмеявшись, царь посерьезнел и язвительно произнес, глядя на правителя:

– Хорошо же уважаемый Иехавиелон следит за порядком в своих владениях! У него под носом разбойники делают свои дела, пугают уважаемых людей, а он ничего не может с этим поделать. – И, повернувшись к Анибе, добавил: – Ладно, купец! Раз правитель Капсы не в силах обеспечить твою безопасность, придется этим заняться царю. Мы сопроводим тебя до границ с пунийскими землями.

Иехавиелон ненавидящим взглядом посмотрел на купца, но не успел ничего сказать: к нему протолкнулся кто-то из слуг и стал быстро что-то шептать на ухо. Все увидели, как правитель стремительно побледнел.

Затем дрогнувшим голосом Иехавиелон вдруг примирительно забормотал:

– Уважаемый царь, извини меня за мою резкость. Ты все-таки желанный гость в нашем городе. Я хотел бы пригласить тебя на праздничный ужин по поводу твоего приезда. Мои повара расстараются, ты будешь доволен!

Люди Иехавиелона очень удивились перемене настроения правителя, но Гайя, нисколько этим не удивленный, чуть более добрым тоном сказал:

– Что же, Иехавиелон, идем сравним твой ужин с обедом, которым ты нас потчевал. Купец, можешь идти с нами, договоришься с казначеем об оплате. Но помни: царская охрана – дорогое удовольствие!

Аниба понимающе вздохнул и засеменил следом за всеми. К нему тут же деловито протиснулся казначей царской сотни, и они начали горячо шептаться. Их тихие препирательства продолжились даже за столом…

Правитель не обманул: на этот раз угощение было достойным, а Иехавиелон – сама любезность. Вкусная пища и хмельное вино несколько сгладили напряжение дня, и теперь собеседники говорили более ровным и спокойным тоном о насущных вещах. Самым главным было то, что Иехавиелон пообещал увеличить поставки золота для оплаты дани Карфагену, а Гайя в ответ заверил, что его люди доставят в Капсу большие партии скота, чтобы раздать их местным кочевникам. Из-за наступающей пустыни и уменьшающихся пастбищ у них все чаще гибли и лошади, и бараны, и даже выносливые верблюды. Да и приплод с каждым годом становился все хилее, не сравнить с теми тучными стадами скота, что паслись в Чамугади или в Чевесте.

Но царевичу было не до этого. Он сидел расстроенный. Роксану припрятали, и Массинисса в течение вечера ее больше не увидел. Даже не успел попрощаться, когда слуги торопливо увели ее на женскую половину дворца.

Причину изменения настроения правителя царь и его люди увидели ближе к ночи с третьего этажа дворца, откуда открывался обзор окрестностей города за его стенами. Там кругом горели тысячи костров воинов Муттина и Залельсана, которые к вечеру успели подтянуться к Капсе. Царская сотня, за исключением ближней десятки, осталась ждать Гайю у главных ворот, которые она могла с легкостью захватить, чтобы впустить в город армейские подразделения.

Правителю очень вовремя сообщили об изменении в расстановке сил, и он благоразумно постарался сгладить ссору. Начинать сражение внутри Капсы было явно не в его интересах, и он расстарался, чтобы заслужить царское прощение. Понимая, что обычными подарками умилостивить Гайю будет сложно, Иехавиелон преподнес ему целый золотой пояс, каждая бляшка которого была выполнена в виде фигурки льва, а изящную застежку украшал крупный красный рубин. Царь был в восхищении от этой тонкой работы, подарок ему явно понравился.

– А это тебе, царевич, чтобы не забывал свою родину! – возвестил Иехавиелон, вручая Массиниссе небольшой цилиндрический футляр из чистого золота. – Открой, посмотри!

Все заинтересованно глядели, как царевич снял крышку и достал тонко выделанный пергамент, на котором была изображена… карта Массилии – со всеми городами, дорогами, реками и озерами.

Воины ближней десятки восхищенно заговорили:

– Прекрасный подарок!

– Вся Массилия перед глазами!

– Угодил с подарком Иехавиелон!

Массинисса рассыпался в благодарностях, царь одобрительно кивнул правителю: дескать, молодец. И только Бодешмун как-то мрачновато поглядывал на этот всеобщий восторг.

– Гляди, Бодешмун, какая замечательная вещь! – держа в руках пергамент с картой, обратился к нему царевич.

– Замечательный… – тихо произнес учитель. – Только если его готовили действительно для тебя, а не для кого-то еще.

– О чем ты? – не понял Массинисса.

– Возможно, эта карта – для гарамантского повелителя, чтобы дать ему точные сведения о том, как лучше напасть на наши города, минуя Капсу, – шепотом предположил Бодешмун.

– Тогда зачем он вручил ее мне?

– Сейчас Иехавиелону важнее получить прощение царя, в том числе и угодив царевичу. А такую карту он еще сможет сделать…

Массинисса немного расстроился, но, поразмыслив, решил, что учитель прав.

Кроме новых подношений и даров лично царю, Иехавиелон очень выгодно купил все товары тингисского каравана, обеспечил лошадей царской сотни лучшими кормами, а воинам в дорогу выдал большие запасы пищи. Гайю и его ближайших соратников в эту ночь развлекали лучшие наложницы правителя. Более того, видя, как поистерся в походах флаг царя, Иехавиелон велел своим ткачам за ночь сшить точно такой же, только из дорогой ткани и с золотыми нитями.

Когда утром правитель попросил разрешения поменять царские флаги, а себе оставить старый на память в знак уважения, растроганный Гайя, казалось, окончательно простил правителю вчерашнюю грубость. Расстались они очень по-доброму, дружески обнявшись.

Новое знамя царь велел зачехлить и спрятать.

– Не хочу, чтобы дар Иехавиелона растрепался раньше времени. Расчехлим флаг возле границ Карфагена!

Массинисса поспрашивал нескольких дворцовых слуг о Роксане, но никто ничего не смог ему о ней сказать.

В состав охраняемого сотней каравана Анибы включили несколько человек из местных, лица которых скрывали капюшоны. Кто они, царевич спросить не успел.

Глава 9

Битва в пути

Перед отправкой в путь царь велел закупить товары для городов Чевеста и Челепта. Все это было приобретено на деньги от продажи тканей и деликатесов из тингисского каравана. Караванных лошадей Иехавиелону не продавали, поэтому все, что царь велел закупить, погрузили на них. К ним присоединились верблюды с поклажей – это были грузы купца Анибы. Судя по довольно тяжелым, хотя и не очень большим по размерам мешкам, в них везли капское золото. Теперь царская сотня мало походила на грозный военный отряд. Скорее это был большой конвой солидного каравана.

Когда утром эта процессия выдвинулась из Капсы, все увидели за стенами множество дымящихся кострищ. Воины авангарда, под командованием Муттина, и арьегарда, руководимые Залельсаном, специально зажгли за стенами гораздо большее количество костров, чем было нужно, и капсианцы решили, что их намного больше, чем было на самом деле.

Гайя усмехнулся:

– Молодцы наши полководцы! Вовремя подошли к городу! Да еще и напугали количеством костров! Неудивительно, что дерзкий Иехавиелон вдруг стал таким сговорчивым и гостеприимным.

– А что бы было, если бы не подошли или подошли не вовремя? – спросил царевич.

– Ну тогда бы мы и одной сотней натворили в Капсе дел… Другой вопрос – сколько бы нас потом осталось в живых… Так что хорошо, что все закончилось мирно, да еще и с солидной выгодой для нас.

Отец достал из своей сумки кошель с капсианской эмблемой.

– Это извинение Иехавиелона. Возьми, царевич! А это – часть подношения Анибы за охрану, – протянул он сыну кошель попроще, зато потяжелее. Видя, что Массинисса хочет что-то сказать, Гайя добавил: – За наших воинов не беспокойся! Им уже уплачено. А эти средства пригодятся тебе в Карфагене. Это очень дорогой город, и там слишком хитрые люди, которые очень любят деньги… Впрочем, ты сам в этом скоро убедишься.

Массинисса кивнул и переложил к себе в сумку отцовские подарки.

– Отец, а что это за люди, которые, скрывая свои лица, прячутся среди караванщиков Анибы? Я их случайно заметил, когда караван начал строиться. Из-за них у нас не будет никаких трудностей?

– Это у них сейчас трудности… – смутившись, проговорил отец. – Из-за меня. Не нужно было мне сгоряча многое говорить вчера Иехавиелону! Он понял, кто из его людей сообщает мне важную информацию о происходящем в городе. Теперь этим людям и их семьям грозит опасность, если они останутся здесь. Вот я и попросил купца Анибу спрятать их среди своих слуг. Иехавиелон постесняется беспокоить пунийский караван, который к тому же теперь под нашей защитой…

– А что с ними будет дальше?

– Доставим их в Чевесту, там они будут в безопасности. А безбедную жизнь я им обеспечу, они ее заслужили.

– Ты хорошо поступил, отец, что не оставил верных людей в опасности! – с гордостью за него проговорил сын.

– Постарайся и ты так поступать, Массинисса! Нет ничего дороже верных людей! Запомни это! – улыбнулся Гайя, довольный похвалой сына.

Он махнул рукой, и ближняя десятка, державшаяся поодаль во время их разговора, приблизилась к нему. К Массиниссе с обеих сторон подъехали для сопровождения Бодешмун и Оксинта. Царевичу нравилось, что мулат больше не смотрит враждебно на его телохранителя. Кажется, он потихоньку свыкался со своей новой ролью. В свою очередь и Бодешмун старался вести себя с ним как с обычным воином сотни.

Массинисса оглянулся назад и еще раз полюбовался на монументальные городские стены Капсы. Правитель города, несмотря на хорошее вчерашнее общение с Гайей, под предлогом обеспечения безопасности запретил горожанам подниматься на площадки, чтобы проводить царя. Так что, кроме безучастных караульных воинов, никого там не было. Но на мгновенье царевичу показалось, что среди зубцов мелькнула маленькая фигурка. На всякий случай Массинисса помахал ей на прощание рукой.

Отец с удивлением посмотрел на него, но промолчал.

Стембан, подъехав к царю, чуть поклонился и спросил:

– Царь, с твоего разрешения я прикажу арьергарду Залельсана полдня присмотреть за границей с гарамантами. Потом они нас догонят. Я знаю, что Иехавиелон сам не отважится причинить нам какой-либо вред, однако опасаюсь, как бы он не сообщил этим дикарям о том, что мы идем с большим караваном и богатыми дарами в Челепту. Жадные гараманты, решив, что охранять все это будет лишь царская сотня, могут попытаться нас настичь и атаковать. И то, что здесь будет царь Массилии, их не остановит. Воины Залельсана могут охладить пыл гарамантов еще на границе…

– Разумно, Стембан! – кивнул Гайя. – Я тоже не доверяю этому Иехавиелону. Лучше если мы предпримем меры предосторожности, которые ты предлагаешь. Распорядись! Только тогда заодно предупреди и Муттина, чтобы он со своим авангардом внимательней следил за тем, что будет находиться перед нами, пока люди Залельсана не вернутся с границы. А то вдруг разбойничья банда, которую нашел царевич, окажется не единственной в этих краях. Или те, кто угрожал Анибе, решат привести свои угрозы в действие…

Командир царской сотни кивнул и, подозвав к себе двух воинов, отдал им необходимые распоряжения. Один из них отправился вперед, к авангарду, другой последовал в противоположном направлении.

Видя, что царевич слегка загрустил, царь подозвал Балганона и велел ему рассказать о легендах и сказаниях массилов, что тот с удовольствием и начал делать…

Спустя пару дней караван вошел в земли племени челептов и вскоре должен был прибыть в сам город Челепта. В этих краях было много рек. Когда-то все они были глубокими и полноводными. Однако со временем некоторые из них постепенно высыхали на жарком африканском солнце. Теперь они образовывали большие овраги, испещрявшие русла рек, как лабиринты, в которых было удобно прятаться.

Балганон по-прежнему сопровождал Массиниссу, рассказывая ему об истории народа массилов, о его великих воинах. Чуть позади царевича и историка ехали Бодешмун и Оксинта, которые, казалось, совсем помирились. Во всяком случае, периодически они даже о чем-то переговаривались.

Массиниссе нравился молодой историк Балганон, который очень много знал и по дороге даже успел научить его многим пунийским словам. Царевич в Цирте неплохо освоил греческий, и, зная его, ему легче было учить язык, на котором говорили карфагеняне.

– Учить сразу несколько языков гораздо легче. Тебе интересно запоминать, как звучит слово на том или ином наречии, удивляет разница или сходство, и память все это быстрее усваивает, – убеждал царевича Балганон. – Завтра я начну учить тебя латинскому языку, на котором говорят враги пунийцев – римляне.

– Ты и его знаешь?! – восхитился царевич. – Как жаль, что я плохо учился у Пеона. Запоминал почему-то в основном не очень приличные слова…

– Ты не виноват, царевич, ругательства лучше всего запоминаются, – понимающе улыбнулся Балганон, и оба весело рассмеялись. – Но давай на будущее договоримся, что я тебя буду учить только приличным словам!

Массинисса, довольный, кивнул. Ему нравилось учиться у веселого, умного и общительного Балганона. Как жаль, что его нельзя было забрать с собой в Карфаген…

Царевич оглянулся – Бодешмун ободряюще подмигнул ему: дескать, давай учись! Он был вовсе не против того, чтобы Массинисса получал знания от нумидийца, потому что, как и все в царской сотне, уважал Балганона за его глубокие знания.

Оксинта, казалось, был равнодушен к тому, что делал царевич, он просто внимательно оглядывал окрестности. Вдруг мулат вскинул голову и посмотрел на поднявшуюся в небо стаю птиц, которая неожиданно вынырнула из одного из пересохших русел рек. После этого Оксинта очень внимательно посмотрел в ту сторону. Его тревога передалась Бодешмуну, и тот тоже стал поглядывать на подозрительный участок.

Ближе к обеду резкий сигнал тревоги боевого рога прервал их беседу. Воины передовой десятки обнаружили готовящегося к нападению противника. Враг появился внезапно, вынырнув из пересохшего русла реки, на которое глядели Оксинта и Бодешмун. Несколько сотен всадников выбрались оттуда и стремительно понеслись на караван и царскую сотню.

– Это не гараманты! – сказал Стембан, доставая дротики. – Может, местные разбойники?

Царь забрал сумку-чехол у Харемона и тоже достал пару дротиков. Взглянув на Бодешмуна и Оксинту, строго приказал им:

– Вы остаетесь с царевичем! Головой за него отвечаете! Бодешмун, возьми царское знамя! Береги его! Молодая десятка – охранять караван! Остальные – за мной!

Воины, оживленно переговариваясь в предчувствии схватки, стали перестраиваться. Молодая десятка вытянулась в тонкую цепочку вокруг верблюдов Анибы, в то время как все остальные, оставив свое место в походном строю, собирались вокруг Гайи.

– Царь! Разреши и мне… – начал было Массинисса, который почувствовал, что и ему передалось общее боевое настроение. В этот раз он был со всеми, на глазах отца, не то что тогда – один на один с караульным разбойников. Теперь царевичу не было страшно, и он был готов сразиться с врагом. К тому же рядом были верный и надежный Бодешмун и еще Оксинта. С ними он ничего не боялся.

Однако Гайя строго сказал:

– Даже не думай, царевич! Твой долг – живым добраться до Карфагена! Это главное, что бы ни случилось! А навоеваться за свою жизнь ты еще успеешь, уж поверь мне… – Затем, оглянувшись на своих воинов, царь ободряюще улыбнулся им и пошутил: – Парни! Кажется, нам придется отработать деньги уважаемого Анибы! Ну что ж, заодно и разомнемся как следует!

В рядах царской сотни послышался дружный смех. Воины с радостью встречали возможность сразиться с врагом, пусть и более многочисленным. Восемьдесят всадников рванули вперед, на помощь передовой десятке, которая уже вступила в бой, давая возможность основным силам сотни развернуться в боевой порядок. Царский знаменосец быстро передал Бодешмуну зачехленное знамя и бросился догонять остальных. Ускакал вместе со всеми и Балганон.

Атакующие нападали без флага, так обычно делали разбойники, которым не было необходимости себя идентифицировать. Скоро эти всадники приблизились и стали уже различимы. Все они были в темных развевающихся плащах с надетыми на головы капюшонами. Разбойники, атакуя, старались не показывать лиц, ведь некоторые из них потом продавали свою добычу в городах, а выжившие жертвы нападений могли узнать их на рынках. Доспехов под плащами у этих всадников видно не было, у каждого по одному или по паре дротиков. Они явно были хуже вооружены, чем воины царской сотни, но нападающих было втрое больше, и настроены они были решительно.

– Кто это, Бодешмун? – поинтересовался царевич, глядя, как нападающие и железная сотня вот-вот должны были схлестнуться в схватке в степи. Ему стало страшновато при виде того, что врагов было втрое больше. Он начал волноваться за отца, да и за остальных воинов, с которыми уже так сдружился за время своего продолжительного путешествия. Не выдержав, он раздраженно крикнул: – И где люди Муттина, когда они так нужны?!

– Нападают по-разбойничьи… – глядя на манеру действий нападающих, спокойно оценил наставник. Казалось, что его совсем не заботит то, что врагов было больше, чем воинов царской сотни. – Вот только плащи меня смущают: они им больше мешают в бою, но эти люди почему-то не снимают их.

– Они прячут свою одежду и лица, – проговорил Оксинта. – Это, скорее всего, не разбойники, а местные, которые стараются выдать себя за них.

– Похоже, ты прав, – задумчиво сказал Бодешмун и, обращаясь к царевичу, пояснил: – А люди Муттина, видимо, ушли слишком далеко… Но ты не беспокойся! Царь и наши парни справятся с ними. Вот увидишь!

И все же царевич не был так уверен, уж больно грозно выглядели атакующие, которых к тому же было намного больше.

На глазах Массиниссы, его телохранителя, Оксинты и воинов молодой десятки, охранявших караван и имущество сотни, развернулось классическое нумидийское кавалерийское сражение. Две конные лавы неслись навстречу друг другу с дротиками наготове. Когда между противниками оставалось десятка полтора-два метров, воины разъезжались параллельно друг другу, выстраивались в боевой круг и метали друг в друга дротики. Попасть в движущуюся мишень, двигаясь при этом самому, непросто, и потому попадания были не так часты. Однако среди бездоспешных нападающих стали появляться убитые и раненые, в то время как конники царской сотни, лучше защищенные, потерь в этой перестрелке не имели.

Израсходовав метательные снаряды, всадники достали мечи и вступили в рукопашный бой. Зазвенели звонко мечи, клинки которых ярко сверкали на солнце. Среди этого звона раздавались крики раненых, стоны и хрипы умирающих. Зрелище было жутковатое.

– Справятся ли наши? – поинтересовался обеспокоенный Аниба, подъехав к царевичу и Бодешмуну с Оксинтой. – Их ведь гораздо меньше…

– Зато наши сражаются лучше! – раздраженно сказал Бодешмун. – Не бойся, купец! Тебя и твое добро сам царь защищает! Расскажешь потом об этом в своей Утике!

В рукопашной схватке у легковооруженных нападающих шансов победить лучше подготовленных и защищенных доспехами воинов царской сотни было еще меньше. Хотя на каждого бойца Гайи было по три разбойника, эта разница в кровавой беспощадной сече стала очень быстро сокращаться. Было видно, что, в отличие от тренированных и привыкших к долгим сражениям воинов царской сотни, некоторые из их врагов начинали уставать и стали уклоняться от противостояния.

Массинисса впервые видел настоящий бой и чувствовал, как внутри пробегает неприятный холодок. Он представлял себя на месте сражающихся, и ему было немного страшно. А еще он переживал за отца, который бесстрашно бросался в самую гущу схватки. Его верный Харемон тенью следовал за ним, едва успевая спасать царя от ударов в спину.

Царевич покосился на стоявших рядом с ним Бодешмуна и Оксинту. Он поразился, как одинаково вели себя эти опытные воины. Наставник вцепился обеими руками в поводья так, что его смуглые кулаки буквально побелели, и чуть покачивался в седле, словно уворачиваясь от ударов. Его боевому коню передавалось волнение всадника, и он переминался с ноги на ногу, периодически удивленно поглядывал на седока, словно говорил: «Хозяин, что мы здесь делаем? Битва-то вон там!»

Бодешмун наконец обратил на него внимание и успокаивающе провел рукой по конской гриве:

– Не сегодня, приятель…

Оксинта то щурился, словно прицеливаясь перед броском дротика, то поднимал руку, собираясь сказать, где нужно атаковать и на что обратить внимание. Он тоже явно рвался в сражение, и только строгий приказ царя удерживал его рядом с царевичем.

Массиниссе, с одной стороны, было спокойнее находиться рядом с ними обоими, с другой – ему было немного стыдно перед ними. Было неприятно, что у него еще нет боевого опыта и, кроме волнения и страха, он пока ничего не испытывает при виде сражения. «Неужели я трус?» – подумал он и почувствовал, как кровь приливает к лицу. Царевич положил руку на рукоять меча, погладил ее, и бешено колотившееся сердце стало стучать ровнее и медленнее. Он несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, и ему стало немного спокойнее.

Битва и так уже начала склоняться к победе царской сотни, а тут еще неожиданно среди нападающих раздался громкий отчаянный крик на нумидийском языке:

– Окружают! Уходим!

На горизонте появились всадники из арьергарда Залельсана – не все, лишь какая-то часть. Опытный полководец, командир арьергарда, видимо, почувствовал, что опасность царю может грозить не только от границы с гарамантами. Поэтому на всякий случай примерно половину своих людей он отправил следом за караваном.

А с другой стороны поле боя охватывали воины подоспевшего авангарда Муттина, дозорные которого просмотрели засаду разбойников, но хотя бы заметили, когда началось сражение, и успели вовремя предупредить командира авангарда, далеко ушедшего вперед. Теперь две свежие конные лавы полукружьями летели навстречу друг другу, стремясь охватить поле битвы, чтобы никому из врагов не дать уйти.

Поняв их задумку, нападающие стали выходить из боя и рассыпаться по степи. Некоторые попытались уйти в сторону от появившихся подкреплений и скрыться в русле реки, откуда они и появились. Но все было тщетно, подоспевшие армейские части их настигали и пленили. Спастись удалось только тем немногим, кто первыми увидели подходящие войска и заранее по-тихому успели укрыться в ближайших оврагах, увезя при этом часть раненых и убитых.

– На что же эти люди рассчитывали? – поинтересовался взбодрившийся Массинисса, видя полный разгром нападавших. – Они же видели, что наши воины лучше вооружены и более искусно сражаются…

– Наверное, думали взять количеством. А насчет подкрепления… Если знали, наверняка надеялись разделаться с нами прежде, чем подоспеют эти подкрепления. А может быть, и вовсе о них не знали, – предположил телохранитель.

Армейские всадники занялись погоней за одиночными наиболее шустрыми беглецами, а царская сотня организованно вышла из боя и строем стала возвращаться к каравану. Массинисса с тревогой вглядывался в ее ряды, пока не увидел запыленного отца с кровью на доспехах. Увидев испуг в глазах сына, Гайя еще издалека кивнул ему головой: мол, не переживай, все в порядке.

– Сколько потеряли? – спросил царь у Стембана, когда они подъехали к каравану.

– Один убит, с десяток ранены, – сообщил тот, держась за раненую руку и морщась от боли.

– Прикажи усилиться людьми из авангарда, – велел ему Гайя. – Кстати, где их доблестный командир шатался вместе со своими людьми, пока царь тут сражался?! Почему уважаемый Залельсан додумался отправить к нам часть своих людей, которые нас и выручили в самый сложный момент, а тот, кто должен был обеспечить безопасность, где-то прохлаждался?

Подъехал Муттин. Он спешился и, преклонив колено, виновато потупил голову:

– Прости, царь, мои люди не заметили разбойников. Они, наверное, хорошо укрылись в руслах высохших рек.

Царь укоризненно покачал головой:

– Муттин, Муттин… В следующий раз, если я с такой твоей верной службой останусь жив, велю тебя казнить!

Тем временем немногочисленные нападавшие, которые еще продолжали сопротивление, поняли, что спасения нет. Они стали спешиваться, отбрасывать в сторону мечи и кинжалы и становиться, держа лошадь под уздцы и склонив голову, – у нумидийцев это была поза покорности, демонстрирующая сдачу в плен. Разгоряченные воины армейских частей подлетали к ним, грозно размахивая мечами, ругались в бессильной злобе, но не трогали: древний священный закон запрещал убивать сдающихся сородичей. В том, что это были нумидийцы, никто уже не сомневался. Вот только из какого рода? Пленным часто сохраняли жизнь еще и потому, что за некоторых из них можно было получить хороший выкуп.

Вскоре всех сдавшихся связали и большой колонной подвели к царю. Гайя подъехал к ближайшему пленнику и сорвал с него плащ – этот перепуганный парень был в одежде племени челепта. Воины царя поснимали плащи с остальных, и все они оказались соплеменниками. В отличие от них разбойники всегда одеваются так, чтобы по одежде нельзя было определить, откуда они родом.

Все нападавшие были молодыми воинами, многие из них получили сильные ранения и едва держались на ногах. Кто-то, лишившись чувств и сил, безвольно лежал у ног своих товарищей.

– Кто из вас старший? – спросил царь.

– Он погиб в сражении, – ответил один из пленников, крупно дрожа всем телом.

– Легко отделался… Почему же вы напали на своего царя, мои беспокойные челепты? Неужели вы решили объявить мне войну?

– Мы не знали, что это ты, – пояснил дрожавший. – Мы напали на караван этого пунийского купца Анибы. Он не соглашался заплатить за проход через наши земли.

– И вы за это страшно на него обиделись? – усмехнулся царь. – Скажите мне, челепты, почему этот купец должен платить вам, когда он ведет свой караван по землям моего царства? Или челепты уже не мои подданные?

Все пленные горячо стали заверять, что Гайя – их царь и они очень опечалены случившейся ошибкой.

– Царь, если бы ты шел под своим знаменем, мы никогда не атаковали бы своего повелителя! – крикнул кто-то из них.

Гайя задумался, а потом расстроенно сказал:

– Проклятье! А мы ведь и действительно шли без развернутого флага… Ладно, ваше ошибочное нападение на нас я еще могу понять… Но того, что вы разбойничаете, вместо того чтобы заниматься мирным трудом, простить не могу!

Видя, что раненым воинам его сотни лекарь уже перевязал раны, царь велел ему:

– Окажи помощь пленным!

Муттину он приказал, чтобы его люди собрали тела погибших челептов и погрузили на коней.

– Кого мы потеряли? – спросил Гайя Стембана.

Тот опустил голову и тихо сказал:

– Балганона…

– Что?! – вскричал царь таким громким голосом и таким страшным взглядом обвел пленных, что крупно дрожать стали почти все. – Почему погибают самые лучшие?! Где я найду теперь человека, который столько знал и умел читать на разных языках?!

Воины царской сотни смущенно молчали. Они были хороши в бою, но учиться, стремиться к знаниям никогда не рвались. Балганон был единственным «умником» не только в царской сотне. И во дворце в Цирте мало кто мог сравниться с ним по знаниям.

Массинисса почувствовал, как к глазам подступают слезы: ему тоже было очень жаль этого парня, к которому он успел привыкнуть за время похода. Видя отчаяние отца, он тихо сказал:

– Царь, я хорошо запомнил все, что рассказывал Балганон. В Карфагене я запишу на нумидийском языке все истории и легенды, услышанные от него, и пришлю их тебе в Цирту. Его дело не пропадет…

Расстроенный царь грустно улыбнулся:

– Спасибо, сын! Ты еще не успел расстаться с родиной, но уже стараешься ей помочь. Это хорошо!

Подъехав к нему совсем вплотную, он наклонился и тихо спросил:

– Как ты? Не испугался?

– Немного, – честно признался тот. – Больше за тебя, отец.

Царь улыбнулся, обнял сына и сказал:

– Не волнуйся! Мне жрецы нашего главного храма нагадали, что я погибну не в бою. Так что я теперь спокойно сражаюсь в любых битвах…

– У тебя кровь на кольчуге, отец…

– Не волнуйся, это не моя! Тот храбрец, что пролил ее в схватке со мной, почему-то думал, что сможет убить меня ударом в спину. Но ты же знаешь: за моей спиной всегда тот, кто ее прикрывает. Мой славный Харемон, тенью следующий за мной, так испугался за меня, что проткнул нападавшего беднягу своим мечом насквозь. Вот кровь несчастного и оказалась на моей кольчуге… Кстати, Харемон!

Телохранитель приблизился к царю. Гайя снял с пальца один из своих дорогих перстней и вручил его своему спасителю.

– Гайя! – подняв перстень высоко в руке, прокричал Харемон, довольный царской наградой.

– Гайя! – подхватили его клич все остальные воины, выплескивая в нем спавшее напряжение боя и радость от победы, одержанной под руководством царя.

После этого объединенным общим войском, вместе с караваном и колонной пленных, все двинулись в город Челепта. Предстоял непростой разговор с его правителем и жителями.

* * *

Совет тридцати в Карфагене закончил слушания о делах в Испании, где шло планомерное завоевание Баркидами новых земель. Лишившись богатой Сицилии и потеряв еще ряд островов в Средиземноморье, Карфаген решил обогатиться за счет территорий, до которых Рим еще не успел дотянуться. Предстояло не только накопить средства на новую войну с латинянами, но и обзавестись союзниками, чьи войска традиционно обходились пунийской казне дешевле, чем наемники. Горячие испанцы, готовые сражаться где угодно и неважно с кем, прекрасно подходили для войны с Римом.

– Таким образом, через Испанию мы сможем добраться до Рима, не рискуя свои флотом, – возвестил первый суффет Совета тридцати Бисальт Баркид. – Нас поддержит большинство союзных испанских племен, а заплатить наемникам мы сможем серебром испанцев. В их горах его полно!

Все в совете обрадованно заговорили и одобрительно закивали головами.

– Уважаемые люди Карфагена! Спешу вернуть вас с гор Италии на наши африканские равнины! – прервал этот ропот второй суффет Абдешмун Ганон. – Прежде чем начинать войну и отправлять большую армию в поход на Рим, нам нужно знать, что здесь, в наших владениях, все спокойно, не правда ли? Кому будут нужны победы на италийском полуострове, если под нашими стенами окажутся враги?

Члены Совета тридцати обеспокоились.

– О чем ты, Абдешмун?

– Тебе что-то известно?

– Говори, не тяни время!

Абдешмун выбрался из кресла и прошелся перед рядами участников собрания.

– Мои люди сообщают, что Гайя повез к нам сына, но не коротким путем. Он хочет показать ему всю Массилию, и, насколько мне известно, они уже побывали в Чамугади и Ламбаэсси. Думаю, что, когда Массинисса лучше узнает, какую страну ему планирует оставить отец, его вряд ли привлекут красоты и перспективы нашего славного Карфагена. Он может остаться убежденным нумидийцем, и, когда нам придется его отпустить (а это нужно будет сделать, если нам понадобится больше помощи от Массилии), неизвестно, с какими мыслями уедет от нас этот мальчишка.

Ганон повернулся и посмотрел на Баркида.

– С другой стороны, не так давно его пытались убить, так что во дворце царя Гайи не все спокойно… Что будет, если там начнется смута, его отец проиграет, а царем станет какой-то иной, незнакомый нам претендент? Или, что еще хуже, Массилию займет царь Сифакс и, объединив всю Нумидию, начнет играть свою игру? Он уже сейчас отправляет гонцов в Рим, пытаясь заручиться их поддержкой. Мы и так снизили массесилам дань, в отличие от Массилии, только просим Сифакса присылать больше людей в войско, и он пока в этом не отказывает. Но он недавно женился на дочери мавретанского царя, и тот всецело поддерживает своего зятя. Если царь Массесилии взбунтуется, нам будет крайне сложно его утихомирить. И здесь нам понадобится сильная и верная Массилия с царем, который хорошо относится к Карфагену. Мы опять приходим к тому, что нам будет выгодно поработать с Массиниссой, чтобы все-таки привлечь его на свою сторону. Кажется, уважаемый Канми Магонид уже намекал нам на это?

Магонид кивнул.

– Нужно найти слабые стороны массильского царевича и использовать их…

– Не слишком ли много времени уважаемый совет уделяет какому-то нумидийскому щенку? – перебил Абдешмуна Бисальт. – В конце концов, судьба будущей войны будет решаться благодаря походу, который мы готовим в Испании. Царь Сифакс уже обещал нам своих воинов, причем столько, что мы можем обойтись без массилов. И когда мы придем на Апеннинский полуостров и одержим победы над римлянами, кто посмеет подняться против могущественного Карфагена?

Канми поднялся и заговорил:

– Уважаемый Бисальт, всем известны твои теплые отношения с царем Массесилии и что из-за этого ты недолюбливаешь Гайю. Мы понимаем, что тебе приходится так поступать, чтобы надежно обезопасить южные владения в Испании. Но Сифакс ведет себя не всегда разумно… Не так давно его люди пытались поднять мятеж в Чамугади с целью увести эту провинцию в свое и так немаленькое царство. Хорошо, что Гайя довольно быстро подавил это выступление. Карфагену невыгодно усиление любого из нумидийских царств, и для нас абсолютно недопустимо их объединение. Думается, было бы правильным, если бы ты, Бисальт, при очередной встрече с Сифаксом призвал его отложить интриги и направить свою энергию на предстоящую войну с Римом, которая обогатит его. Ну а если ему уже сейчас не терпится воевать, пусть идет на юг и нападает на гетулов – они все равно никому не подчиняются. Правда, у них в пустыне и взять-то особо нечего.

– Я не думаю, что это очень хорошая идея – указывать царю Массесилии, на кого ему нападать. Сифакс хотя и непостоянен, но очень продажен, из-за этого он легко контролируется и управляется. А твой Гайя, Канми, делает вид, что он покорен Карфагену, но готовит и армию, и страну, а к чему – мы можем только догадываться. Останется ли он верным нам, если война придет в Африку? Вот вопрос…

Магонид усмехнулся:

– Кажется, ты только что обещал нам победы над Апеннинском полуострове. А теперь ты допускаешь, что война может прийти к нам в Африку? Даже если это произойдет, то скорее нам будет угрожать Сифакс, чем Гайя: у нас как-никак будет в заложниках его сын. А вот наследник царя массесилов Верика, благодаря твоим договоренностям, Бисальт, имеет право приезжать в Карфаген и уезжать из него, когда ему вздумается. А ведь он такой же почетный заложник, как и Массинисса. Купцы Гайи покупают здесь жилища, подолгу живут и торгуют на нашем главном рынке, а вот торговцы Сифакса обычно стараются здесь не задерживаться: продают свой товар оптом и стараются быстрее уезжать. Почему так?

Баркид пожал плечами:

– Я не имею привычки общаться с чужеземными торговцами!

– И напрасно, уважаемый Бисальт. А я не брезгую пообщаться с ними, когда успеваю застать массесильские караваны в Карфагене. Так вот, за кубком вина у некоторых купцов языки развязываются, и они говорят то, чего никогда не сказали бы в трезвом уме. Массесильские торговцы опасаются, что рано или поздно Сифакс заключит с Римом договор: он поможет италикам победить нас, а те помогут ему захватить Массилию и стать царем объединенной Нумидии.

– Чушь! – вскочил со своего кресла Баркид. – Он готов отправить мне две трети своих воинов. С кем он будет завоевывать царство Гайи?

– С воинами мавретанского тестя, с верными ему людьми из племени чамугади и с наемниками, которых сможет купить с помощью золота Капсы, которое ему предоставит Иехавиелон. Тот ненавидит царя Массилии, – усмехнулся Канми. – У нас под боком нераспутанный змеиный клубок, а мы затеваем войну с сильной страной – Римской республикой, которая находится далеко от нас и пока нам не угрожает. Может быть, вначале разберемся с африканскими делами?

Абдешмун тоже посмотрел на Баркида. В зале совета наступила тишина.

– Может, и стоило бы вначале разобраться со всем этим, – задумчиво проговорил Бисальт. – Только помните: в Риме нашим воинам будет чем поживиться, и они вернутся домой с богатой добычей. А вот что мы получим, если начнем войну с нумидийцами? Их города до сих пор не так богаты, к тому же, если они начнут кочевать по Большой степи, мы потеряем много времени, пока всех найдем и уничтожим. А еще неизвестно, как на это отреагируют упомянутые сегодня гетулы, мавретанцы и гараманты. Одно дело, если они решат урвать себе куски земель от нумидийцев и не будут нам мешать… Но если все они объединятся с массилами и массесилами против нас? В конце концов, это мы здесь пришлый народ, а они тут веками жили рядом друг с другом, много воевали, но и часто мирились.

Мое мнение таково: большой поход на Рим – это возможность отвлечь массесилов от поползновений в сторону Цирты. Самых буйных из них я заберу в Испанию. Когда там начнется большая война, в Африке всем будет уже не до внутренних междоусобиц.

Члены совета зашумели, поддерживая слова Бисальта. Устроить выгодную войну подальше от рубежей владений Карфагена казалось всем более предпочтительной идеей.

Баркид бросил торжествующий взгляд на опустившегося на свое место Магонида и спросил Абдешмуна:

– Так мы в Испании продолжаем подготовку?

Ганон молча кивнул.

Глава 10

Разбирательство в Челепте

Царская сотня с караваном только под вечер добралась до города Челепта. Гайя с сыном оглядели его с высокого холма.

Массинисса удивился увиденному: если мятежный Чамугади был огорожен хотя бы ненастоящей стеной, то город Челепта вообще не имел ограждения. Здесь было несколько уцелевших и вновь отстроенных каменных одноэтажных домов, но в основном стояли шатры, в которых нумидийцы обычно жили во время больших кочеваний. Людей в городе было почти не видно.

– Царь, неужели за столько лет этот город так и не восстановил свои силы? – поинтересовался Массинисса. – Судя по этим шатрам, не всем горожанам под силу построить себе добротные дома.

Гайя тяжело вздохнул.

– К сожалению, это так. И здесь не только их вина… С одной стороны, им действительно крепко досталось: пунийцы очень испугались того, что воинственные и многочисленные челепты поддержали восстание наемников. Армия Карфагена в ответ вырезала здесь почти всех мужчин, сровняла стены города с землей, уничтожила большинство домов, забрала всю городскую казну и все личные ценности челептинцев… Хотели вообще заставить горожан бросить это место. Но Наргавас тогда уговорил их пощадить хотя бы то, что осталось. Карфагеняне пощадили, но в наказание запретили горожанам Челепты возводить стены. Мне даже какое-то время приходилось держать там отряд для защиты от разбойников, пока не подросли их мальчишки, которые могли держать оружие.

– А с другой стороны? – поинтересовался царевич.

– А с другой… Челепты – довольно хитрые люди, такие… себе на уме. При этом они так привыкли к постоянной помощи из Цирты, что почти ничего не делают сами, чтобы восстановить силы своего рода. Конечно, кочевые семьи продолжают заниматься разведением скота, а горожане чуть-чуть приторговывают. Еще они сопровождают за плату караваны по своей территории, иногда ведут их на юг, в Капсу, или на север – в Чевесту. Но плохо, что всему этому чаще всего челепты предпочитают другое… Впрочем, сейчас сам все поймешь…

Массинисса уловил в тоне отца легкое раздражение и поинтересовался:

– Отец, ты говоришь о них так, будто не особо их любишь.

– Ох, Массинисса, доля царя – любить и беречь всех своих подданных, как бы я к ним лично ни относился. Мне нельзя делить массилов по сортам и помогать только тем, кто больше нравится. Это неизбежно приведет к недовольству и внутренним противостояниям в стране, а отсюда прямая дорога к смутам и войнам. Но все же я не только царь, но еще и живой человек и порой не могу скрывать свои чувства – ни плохие, ни хорошие. Да, это неправильно, но поделать с собой ничего не могу. Эти хитромудрые челепты, откровенно говоря, меня бесят! Они даже больше злят, чем прямолинейные бунтари-чамугади…

Когда царская сотня въехала в городскую черту, которая теперь едва угадывалась по остаткам фундамента стен, все воины железной сотни услышали приглушенный женский плач. Затем они увидели на нескольких жилищах вывешенные красные полотнища – символ умершего здесь человека.

– Кажется, мы пожаловали в этот город в не самое подходящее время, – оглядывая многочисленные траурные знаки, проговорил царь.

На центральной площади Челепты стоял одинокий безрукий старик-инвалид – правитель этого города. На его худые плечи была наброшена алая материя.

Не успел Гайя подъехать к нему, как к царю стал пробиваться один из командиров армейских сотен, призывно махая руками и стараясь привлечь к себе внимание царя. Остановленный воинами ближней десятки, он прокричал:

– Царь! Важное сообщение!

Гайя остановился и сделал жест, чтобы этого сотника к нему пропустили.

Тот тихим голосом быстро доложил:

– Мы допросили пленных. Они говорят, что напали на караван купца Анибы по приказу правителя города. Это он велел им выдать себя за разбойников.

– Доставьте пленных к городской черте и по моему сигналу приведите сюда, на площадь, – распорядился царь.

Армейский сотник кивнул и бросился исполнять приказание.

Затем вместе с воинами ближайшей десятки Гайя подъехал к правителю. Выдержав небольшую паузу, глядя в полные откровенной ненависти к нему глаза старика, он сказал:

– Здравствуй, Аштзаф! Я вижу, что сегодня в Челепте не рады своему царю. Никто, кроме тебя, не удосужился меня встретить. А ведь я привез вам свои царские дары, которые вы так любите…

Аштзафа даже передернуло от этой полной плохо скрываемого презрения фразы царя. Тем не менее, не меняя недовольного выражения лица, он ответил:

– Прости, царь, у нас большое горе. Мы потеряли своих сыновей в битве с ливийскими разбойниками.

– Но что делать в вашей небогатой провинции ливийцам? – поинтересовался Гайя. – Они же наверняка знают, что у вас нечего взять!

Правитель молчал: возразить ему было нечего.

– Аштзаф, ты, видимо, наивно думаешь, что твоя очевидная ложь послужит спасением после твоей несусветной глупости? – строго спросил царь. – Зачем ты отправил ваших мальчишек в разбойничий набег? Кажется, я неоднократно говорил тебе о том, чтобы вы, челепты, прекратили разбойничать!

Аштзаф сохранял упрямое молчание.

– Зачем я кормил и одевал вас всех целых пятнадцать лет? Чтобы теперь мои подданные на меня же и напали?! Так сказать, в благодарность?!

Тут правитель сделал большие удивленные глаза:

– Я лишь велел им атаковать пунийский караван, который шел в Чевесту через Капсу… Его хозяин, купец Аниба, сам виноват: он не согласился на нашу охрану, долго торговался и не хотел платить нашу цену. Мы не знали, что твои воины возьмутся охранять его! Если бы не это, то никакого нападения не было бы…

– Ну, извини меня! – издевательски поклонился ему царь. – По-твоему, получается, царь виноват! Не предупредил тебя и твоих головорезов, что взял этот караван под свою охрану. Вот безобразие!..

Гайя выдержал паузу, затем продолжил:

– Но ведь ты же точно знал о моем обещании всем купцам, что мои воины и лично я всегда будем охранять их караваны на территории Массилии. И ты прекрасно понимаешь, для чего я это делал! Мне, царю, приходилось, уняв свою гордость, упрашивать этих торгашей из разных стран, чтобы они пролагали свои караванные маршруты через наши земли, а не сворачивали к пунийцам или, того хуже, не шли через территорию наших врагов и конкурентов гарамантов. Тебе известно, что я крайне заинтересован в развитии торговли, чтобы в казне были деньги, необходимые для помощи нуждающимся, в том числе тебе и твоему городу…

– Чтобы потом попрекать нас этим! – с кривой усмешкой проговорил Аштзаф, явно вызывая царский гнев.

Гайя покраснел и даже положил руку на меч, но, заметив многозначительный взгляд Массиниссы, понял, что сам совершил ошибку, напомнив правителю о своих благодеяниях.

– Я напоминаю, что одним из условий моей помощи Челепте было прекращение грабежей караванов! – продолжил царь. – Ты неоднократно слышал это от меня, обещал мне мир и покой в землях рода челепта. И что?.. Все равно толкнул своих мальчишек на набег!

Правитель понял, что терять ему нечего, и закричал:

– Мы устали жить на твои подачки, царь! Ты хорошо знаешь, что челепты – храбрый и гордый народ! Это наши земли, и мы имеем право на свою часть дохода от всего, что здесь есть! Я лишь хотел, чтобы парни научились быть воинами, добытчиками. Они не собирались нападать на царя, они атаковали караван…

– Ты прав, Аштзаф! Храбрости и гордости вам не занимать! Ума бы еще только где-нибудь раздобыть, – усмехнулся Гайя. – Неужели, увидев, что за воины им противостоят, в каких они доспехах, твои мальчишки так и не поняли, с кем имеют дело? Или ты, старый и мудрый воитель, не научил их, что прежде, чем атаковать, следует разведать силы неприятеля?

– Челепты не привыкли разглядывать врага! Мы атакуем, невзирая на то, сколько их и какие они! – пронзительно вскричал правитель города.

Он волновался и накручивал себя, чувствуя, что терять ему теперь нечего. Теперь ему важно было выглядеть смелым и решительным, чтобы показать и царю с его людьми, и соплеменникам, что он ничего не боится, даже если его поступок сейчас будет стоить ему жизни. От Аштзафа не ускользнуло, что Гайя уже один раз потянулся к мечу, но смерти старик не страшился.

На его громкий крик к городской площади стали подтягиваться челептинцы, преимущественно старики, женщины и дети. Многие из них тоже были в красных траурных накидках. Массинисса обратил внимание, что у некоторых стариков, так же, как и у правителя города, почему-то не было правой руки. Собравшиеся недовольно переговаривались, и на площади стал подниматься глухой гул.

Увидев сородичей, вдохновленный их поддержкой, Аштзаф продолжил:

– Вспомни, царь, как во время неудачного восстания наемников именно Челепта… ну и Чевеста тоже, закрыли собой Массилию от карфагенского вторжения! Мы немало тогда потеряли в этом противостоянии – людей, богатства, жилища, скот, – в то время как все остальные массилы тихо отсиживались в своих городах и множили свои состояния. Мой род многим пожертвовал, так что челепты достойны уважения и лучшей участи, чем быть бедными родственниками в твоем царстве, царь!

Собравшиеся горожане громкими криками поддержали своего оратора. Царь мрачным взглядом, не обещавшим ничего хорошего, медленно оглядел челептинцев, что стояли ближе к нему, и шум на площади сразу стал значительно тише.

– Послушайте меня, мои непослушные и неблагодарные челепты! – обратился к ним Гайя. – Раз у нас здесь вечер воспоминаний, давайте освежим в памяти события тех лет… Хотя твои мальчишки, Аштзаф, убили моего лучшего историка Балганона, я и сам хорошо знаю, что тогда происходило. Начнем с того, почему произошло карфагенское вторжение, на которое ты тут жаловался! Пунийцы пришли к вам после того, как вы примкнули к восстанию наемников, не так ли? К тому же вы не сразу это сделали, а решили поддержать чужеземных воинов только тогда, когда они уже осадили Карфаген. Вы, челепты, почему-то решили, что столице мира конец и можно будет хорошо поживиться в случае падения этого города. Вы влезли в этот конфликт, хотя вас тогда предупреждали, что пунийцы собирают силы и смогут справиться с восстанием…

– Но твой дядя Наргавас тоже примкнул к наемникам! – перебил царя Аштзаф.

Это было правдой. Царь Массилии Наргавас привел к наемникам свои конные отряды, которые очень помогли справиться с полевыми войсками Карфагена.

Гайя досадливо поморщился, но продолжил:

– Да! Но он это сделал в самом начале восстания, понадеявшись, что с помощью наемников удастся избавиться от Карфагена. Царь Наргавас решил, что это шанс всей Африки избавиться от этой… столицы мира. Когда же он увидел, что наемники не собираются уничтожать Карфаген, а хотят лишь получить свои деньги и поскорее убраться домой, то перешел на сторону пунийцев, выпросив прощение для восставших массилов, которые пришли с ним. И тут в войну влезли вы, да еще и вместе с чевестами… Наргавасу тогда еле удалось уговорить карфагенян помиловать вас, ведь пунийцы считали, что вы вероломно нарушили только что заключенный союзный договор, и не собирались давать вам пощады. Дяде едва удалось большими уступками и огромными деньгами повлиять на Карфаген, чтобы там решили простить вас, неразумных бунтовщиков…

– Простить?! Они отрубили всем выжившим мужчинам моего рода правую руку, чтобы мы не могли держать оружие! – Аштзаф протянул царю обрубок своей руки. – Это, по-твоему, прощение?!

– Вообще-то они собирались отрубить вам еще и головы, – напомнил правителю царь. – Ты и с одной рукой успел после этого наделать четверых детей и стать правителем Челепты, разве нет? И после этого жалуешься? А сколько мужчин-челептов расплатились жизнями за вашу глупость?..

В толпе послышались всхлипы женщин, вспоминавших те страшные времена. Сконфуженный Аштзаф умолк.

– Из-за вас, челепты, мы тогда потеряли очень много людей, да и вообще едва не лишились царства и своей земли. Я вынужден теперь отдавать в заложники Карфагену моих детей, мы платим пунийцам большую дань и бесплатно поставляем в их армию воинов. Вся Массилия до сих пор расплачивается за вашу жадность, челепты! И ты, Аштзаф, еще смеешь предъявлять мне претензии?! Я велел вам больше не разбойничать, и ты в прошлом году клялся, что ни один челептинец не пойдет против моей воли. Ты обманул меня и теперь при всех стараешься оправдать свой обман? Ответь мне, правитель: чего заслуживают подданные, которые обманывают, предают и нападают на своего царя?..

– И все равно ты не должен был всех поголовно казнить, – тихо пробурчал упрямый старик.

– Кого это я казнил? – искренне удивился Гайя.

– Те из наших ребят, кто спасся, сказали, что всех остальных, попавших в плен, твои люди по твоему приказу стали убивать.

– Те из «ваших ребят, кто спасся», бежали с поля боя так шустро, что не видели того, что произошло в конце битвы, – раздраженно проговорил царь.

Наступила звенящая тишина. Гайя сделал жест рукой, и сигнальщик царской сотни затрубил в боевой рог.

Вскоре на площадь привезли павших челептинцев, привели раненых и невредимых пленных, поставив их на колени. Увидев своих детей живыми, матери стали сбрасывать траурные накидки и хотели броситься к парням, но воины армейских частей, оцепившие площадь, их не пустили.

– Ваши дети напали на своего царя! – возвестил Гайя. – И без наказания они не останутся…

К стоящим на коленях пленникам подошли воины царской сотни с кинжалами в руках. Испуганные возгласы заполнили площадь Челепты. Помимо ужаса это были крики отчаяния. Дело в том, что провинившихся массилов обычно казнили мечами, что считалось достойной смертью для воина. Умерев таким образом, казненный мог рассчитывать на лучшее положение в загробном мире. А вот умерщвление кинжалом воспринималось в народе как позорная казнь, поскольку это оружие считалось больше подходящим для бытовых нужд. То есть такая смерть считалась унижением для самого казнимого и была страшным позором для его семьи.

У некоторых из коленопреклоненных парней на глазах выступили слезы. Как же они жалели, что не умерли славной и быстрой смертью в бою! Казнь же кинжалом предполагала постепенное и медленное перерезание горла, чтобы казнимый успевал помучиться. Такое страшное наказание полагалось преступникам, разбойникам и мятежникам.

Массинисса встретился глазами с одним из несчастных, самым юным, возможно его ровесником. Царевич увидел такое отчаяние и страх в его взгляде, что ему самому стало страшно. Он потрогал свое горло и представил, что в него неторопливо и неотвратимо врезается холодная острая сталь кинжала. Брр!

«Нужно это остановить! Но как?!» – лихорадочно соображал Массинисса. Нужно было придумать что-то необычное и убедительное…

Решение вскоре пришло на ум. Оно было довольно необычное и рискованное, но стоило попробовать, чтобы потом не жалеть о несделанном.

Царевич быстро спрыгнул с коня, подошел к пленным и, встав на колени в один ряд с ними, обратился к отцу:

– Царь! Подари мне их жизни!

На площади наступила звенящая тишина. Гайя недоуменно смотрел на сына. Видеть его таким же коленопреклоненным, как и пленники, было, с одной стороны, неприятно. С другой стороны, рассерженный царь вспомнил, что пленники – такие же дети для тех, кто сейчас находился на площади. К тому же Массинисса явно неспроста пошел на такое унижение: нумидийцу добровольно вставать на колени можно было, только поклоняясь богам в храме, показывая уважение к родителям и, в исключительных случаях, в знак просьбы о большой милости.

– Зачем тебе эти предатели, царевич? – спросил царь.

– Нам с тобой, царь, предстоит долгая разлука, и мы оба грустим об этом. Это больно, печально, но неизбежно. Представь, что ты сейчас разлучишь этих парней с родителями навсегда, хотя этого можно избежать…

Царь сделал упреждающий жест рукой, и воины с кинжалами замерли.

Обрадованный Массинисса осмелел и решил завершить начатое уместной шуткой:

– К тому же, царь, если ты сейчас казнишь всех молодых мужчин Челепты, то кем же я здесь буду править, когда придет мой черед?..

Сначала Бодешмун, а за ним и другие воины железной сотни одобряюще заулыбались: Массинисса нашел нужные слова, чтобы затронуть сердце царя. Гайя это тоже осознал. А еще он быстро сообразил, что его сын сейчас может стать настоящим героем-спасителем в глазах всех жителей Челепты. И кто знает, может, когда-нибудь в будущем это ему пригодится?..

Выдержав долгую паузу, чтобы каждый пленник прочувствовал холод лезвия кинжала у своего горла, царь сделал рукой жест, отменяющий казнь, и услышал шумный вздох облегчения, вырвавшийся у матерей города.

Массинисса поднялся на ноги.

– Но запомните, молодые челепты! – обратился царь к пленникам. – Ваши жизни теперь в руках моего сына! Клянитесь отдать их за него!

Все пленники посмотрели на царевича, встали перед ним на одно колено и поднесли руку к сердцу.

– Вы поклялись в этом перед небесами, своим царем, своими родителями и народом Массилии! Не забудьте эту клятву! – торжественно проговорил Гайя. – А теперь идите к своим матерям!

Пленные недоверчиво косились на своих конвоиров, которые теми же кинжалами, которыми только что чуть не казнили их, разрезали веревки на их руках и отошли в сторону. Первым встал на ноги тот самый юноша, что встретился с Массиниссой взглядом. Он вновь посмотрел на него, только сейчас в его взоре было столько радости и благодарности, что царевич смутился и лишь кивнул ему в ответ. Парень бросился к толпе и попал в объятия матери и однорукого отца.

Увидев это, вначале медленно, затем все быстрее и остальные пленники стали подниматься, после чего побежали к толпе горожан. Вскоре они буквально растворились среди ликующих мужчин и женщин.

Гайя сделал еще один жест. На площадь тут же привезли товары, закупленные на средства от проданных в Капсе грузов каравана из Тингиса. Здесь были ткани и посуда, зерно и овощи, конская упряжь и хозяйственный инвентарь. Царь старался приучить своих буйных подданных к более мирной жизни через эту бесплатную помощь.

Челептинцы поначалу недоверчиво смотрели на все это, пораженные великодушием и добротой царя. Им поначалу даже не верилось, что он в один день и подарит жизнь их детям, нарушившим царскую волю, и как ни в чем не бывало тут же одарит их нужными в обиходе товарами.

Видя их сомнения, Массинисса вопросительно посмотрел на царя. Тот понял, что хочет сделать сын, и согласно кивнул. Царевич подошел к товарам, взял рулон ткани и мешок с зерном и, подойдя к одному из семейств, буквально вложил все это им в руки. Мужчина и женщина хотели было поцеловать его ладони, но он заблаговременно убрал их за спину. Тогда семейная пара с плачем и словами благодарности принялась обнимать его. К царевичу потянулись руки благодарящих родителей, рядом с которыми находились помилованные сыновья. А еще несколько хорошеньких девушек успели поцеловать его и прижаться к лицу царевича своими нежными щечками…

Тут Массинисса почувствовал, что его ноги отрываются от земли и какая-то сила буквально выдергивает его из этой благодарной толпы. Он повернул голову и увидел, что это Бодешмун с Оксинтой решили прервать его общение с челептинцами.

– Ну зачем?! – возвращаясь к царской сотне, возмущенно проговорил царевич, который был на седьмом небе от счастья при виде облагодетельствованных им людей.

– Опасно! Найдется среди всех хотя бы один недовольный тобой, ударит тебя ножом – и что потом? Вырезать всю Челепту? А после этого воевать с Карфагеном из-за нарушения договора о заложнике? – наставительно проговорил Бодешмун.

Напоминание о том, что скоро он станет не всеми любимым царевичем, как сейчас, а лишь заложником, пусть и почетным, в чужом городе, где никому не нужен, заставило Массиниссу погрустнеть.

– Ну что, не дали тебе насладиться народной любовью? – с усмешкой поинтересовался царь, когда сын приблизился к нему. – Не волнуйся, еще успеешь! А ты молодец, царевич! Сегодня явно твой день!

Царь кивнул на челептинцев, которые после поступка Массиниссы решились, привычно выстроились в очередь и стали получать товары. При этом каждый, проходя мимо Гайи и царевича, горячо и искренне благодарил их. А потом почти все эти люди с лютой ненавистью смотрели на стоявшего поблизости Аштзафа.

– Думаю, тебе лучше будет уехать с нами, – сказал ему царь. – Иначе, боюсь, родственники погибших припомнят тебе твою плохую идею о нападении на караван Анибы.

Заметив, что на некоторых горожанах остались траурные накидки, Гайя подозвал их к себе.

– Примите мои соболезнования! И пусть это хоть как-то скрасит горечь вашей потери!

По приказу царя родителям погибших выдали по несколько серебряных монет. Люди сдержанно поблагодарили Гайю за помощь и сочувствие.

Когда почти все горожане ушли с площади, Аштзаф, взятый под стражу, спросил царя:

– Что теперь будет со мной, царь?

– Поедешь с нами в Чевесту, в гости. Посмотришь, как там и что…

– Чевестинцам хорошо: у них есть и уголь, и руда. Они могут делать металлические вещи. А что у нас здесь, в Челепте, кроме пересыхающих рек?

Гайя посмотрел в глаза старику.

– Я предлагал твоим людям добывать соль, ловить речную рыбу, засаливать ее и продавать в Карфаген. Этот город может поглотить любое количество самых разных продуктов. Там любят рыбу, но она у них в основном морская. Редкая речная рыба из Челепты могла бы составить ей серьезную конкуренцию. А не хотите возиться с рыбой, добывайте одну только соль! У вас же здесь большие ее залежи! Соль тоже нужна Карфагену, там ее всю скупят, сколько ни привези. Почему мне приходится объяснять тебе эти очевидные вещи, Аштзаф?

– Да потому что мы не рыбаки, не ремесленники и не торговцы! – раздраженно проговорил Аштзаф. – Челепты – воины! Почему ты не разрешаешь нашим ребятам наниматься в карфагенское войско? Тогда они возвращались бы домой с добычей и им не приходилось бы грабить караваны!

– Ты же знаешь, старик, что вас не так много осталось после нападения пунийцев! Я так ждал, пока вырастут эти парни, чтобы они женились, завели детей, восстановили численность твоего рода, чтобы челептов стало больше. А ты что же, торопишься отправить их на смерть?

– Война и набеги – это наш образ жизни. Ни мне, ни даже тебе, царь, этого не изменить, – развел целой рукой и обрубком другой Аштзаф.

– Посмотрим. Иди к себе, собирайся! Завтра едешь с нами!

Когда разжалованный правитель Челепты ушел, Гайя снова взглянул на царевича. Понимая, что отец сейчас начнет выговаривать ему за его поступок, Массинисса начал было:

– Царь, прости меня…

– Подожди, Массинисса! – прервал его тот. Спрыгнув с коня и подойдя поближе к царевичу, он тихо проговорил: – Ты меня сегодня здорово выручил, сын! Знаешь, когда этот старик начал злить меня своими упреками, я сгоряча хотел казнить всех пленных на глазах их родителей. Хотелось причинить упрямцу боль, сделать его виноватым, чтобы старика потом убили свои же челепты за то, что он натворил. Я дал волю гневу и из-за этого мог быть несправедливым. Ты не дал царю совершить большую ошибку, и мне радостно видеть, что мой сын оказался сегодня мудрее своего отца!

Он обнял Массиниссу и продолжил:

– Когда мои воины были готовы казнить пленных, я уже почти передумал лишать их жизни… Только как я мог изменить свое решение? Под каким благовидным предлогом? Согласись, царь, который приказывает казнить виновных и тут же отменяет свое решение, выглядит смешно. Я был весь в терзаниях, и тут вышел ты! Получилось и достойно, и красиво! И всем хорошо… Ну или почти всем.

Они отправились ночевать во дворец правителя. Там за ужином Гайя назначил нового правителя Челепты, велев ему похоронить Балганона на городском кладбище и построить погибшему достойную усыпальницу.

– Отец, а где караван Анибы? – спросил у царя Массинисса.

– Я оставил его подальше за городом под охраной Муттина. Наверняка не все в городе считают Аштзафа виновным в том, что произошло с их детьми. Так что лучше ему не раздражать челептинцев своим видом. К тому же Аниба направляется в Чевесту, вот туда мы его и сопроводим, там он пусть и торгует.

Глава 11

Откровенные разговоры

Утром царская сотня покинула Челепту, увозя с собой мятежного правителя. Перед отъездом Гайя несколько раз задумчиво взглядывал на Массиниссу, но ничего не сказал. Однако, когда за городом они объединились с караваном Анибы и отправились в путь все вместе, царь прислал к младшей десятке одного из воинов – позвать сына к себе.

Бодешмун и Оксинта хотели отправиться следом за Массиниссой, но гонец сделал упреждающий знак:

– Царь зовет только царевича, – и они остановились.

Обгоняя караван, Массинисса с тревогой думал, зачем отец его позвал. Вроде в Челепте он был им доволен. Но, может, царевич все же сделал что-то не так?

Когда он поравнялся с царем, Гайя сделал Харемону знак, чтобы тот отстал от них.

– Сын, – начал разговор царь, когда они отъехали подальше от воинов и каравана, – скажи мне честно: есть ли у тебя в сердце обида на меня за то, что отправляю тебя заложником в Карфаген?

По тому, как Гайя спросил это, стараясь не глядеть ему в глаза, царевич понял, насколько тяжело отцу говорить на эту тему.

– Я хочу это выяснить сейчас, а то вдруг потом у меня не будет возможности спокойно переговорить с тобой наедине, – пояснил Гайя. – А то я и так… слишком долго тянул с откровенным разговором.

Массинисса вначале хотел с веселой улыбкой сказать, что вовсе не обижается: в конце концов, ему всего лишь предстоит жить в главном городе земли. Но он понял, что отец ждет от него серьезного ответа.

– Знаешь, отец, я бы соврал, если бы сказал, что мне не жаль расставаться с тобой, мамой, Бодешмуном, Циртой, Массилией… – ответил царевич. – Ты показал мне нашу прекрасную страну, и я уже сейчас знаю, что именно мог бы улучшить в ней, помогая тебе управлять ею… Если бы, конечно, был рядом. Но ты связан договором, невыполнение которого принесет всем нам, массилам, войну, много горя и разрушений. Самое меньшее, что я могу сделать для того, чтобы избежать этого, – стать почетным заложником Карфагена. Пунийцы, зная, что в любой момент смогут убить наследника царя, будут спокойней относиться ко всем изменениям, что ты будешь проводить в стране. Это даст тебе, отец, время сделать Массилию сильной. И в подходящий момент мы перестанем быть данниками Карфагена и вновь обретем свободу. А я, даже будучи на чужбине, постараюсь сделать все, чтобы приблизить это время…

– Ты рассуждаешь совсем как взрослый, хотя до дня твоего взросления еще целых полгода, – с улыбкой сказал царь. – Многое бы я отдал, чтобы быть в этот день рядом с тобой… Но мне не дадут! Пунийцы не зря настаивали на том, чтобы тебя отправили к ним до этого заветного дня, когда ты станешь взрослым массилом, со всеми правами и обязанностями. Эти полгода тебя будут усиленно обрабатывать, стараясь сделать так, чтобы ты вел себя как Мисаген… Не отказывайся от визитов, общайся с пунийцами, но помни одно: они наши враги. И что бы ни скрывалось за их приятными улыбками и сладкими речами – не верь! Не верь их изнеженным мужчинам-торгашам, не верь их ветреным женщинам!

Тебе скажут, что Карфаген – самый величественный город мира! Нет, он просто самый большой! Карфагеняне покупают верность и силу чужих воинов, потому что всего этого уже не хватает в них самих. Да, пунийцы – неплохие ремесленники, хорошие мореходы, повелители слонов… Но с нашей нумидийской конницей их воины не сравнятся. И если когда-нибудь у нас будет сильный союзник, мы еще покажем пунийцам нашу силу! – Отец тронул сына за руку. – Но до поры до времени разговоры об этом ни с кем не веди! Пусть это будет только наша с тобой тайна!

– Да, отец! Я сохраню все это в секрете.

Какое-то время они ехали молча.

– Есть у меня к тебе одна просьба, сын… Возможно, она покажется странной… и даже неприятной…

– Я ее выполню, отец. Скажи, что нужно сделать?

Гайя задумчиво потер подбородок.

– В Карфагене ты можешь встретить Верику – сына царя Сифакса. Вообще-то он такой же заложник, как и ты… Но у него, в отличие от тебя, высокие покровители из карфагенского сената. Если тебе удастся с ним встретиться, попробуй с ним… подружиться, что ли. Хотя Сифакс до сих пор довольно крепок и силен, но он не вечен. Никто не знает, когда он освободит трон для своего наследника, но рано или поздно он это сделает. Если бы тебе удалось как-то наладить отношения с Верикой и мы с массесилами начали бы путь к примирению, это было бы большим делом. Со временем, став союзниками, мы могли бы добиться от Карфагена отмены дани и избавились бы от обязательства поставлять воинов в пунийскую армию. Ну и заложников можно было бы больше не посылать…

– Я понял, отец, постараюсь с ним подружиться.

– Ты-то да… Но вот он… Верика гораздо старше тебя, это очень избалованный и высокомерный парень. Мисаген по моей просьбе пытался найти к нему подход… Тот сделал вид, что принял его в свою молодую компанию, где твой брат только и делал, что пил и развратничал… До серьезных разговоров у них дело так и не дошло.

– Я попытаюсь с ним встретиться и серьезно поговорить с глазу на глаз…

– Ни в коем случае! – перебил его Гайя. – За тобой в Карфагене наверняка будут следить. Если увидят, что ты сам пытаешься встретиться с массесильским царевичем, сразу заподозрят в этом заговор нумидийцев! Так что ваша встреча должна быть абсолютно случайной… И будь осторожен с массесилами: они так сблизились с пунийцами, что, может, даже забыли о том, что они нумидийцы…

Снова последовало молчание. Массинисса понял, что сейчас то время, когда можно задавать все мучившие его до этого неудобные вопросы.

– Отец, скажи, а почему Мисаген вернулся из Карфагена таким… нездоровым?

– Неумеренное питье вина и разгул никого не делают сильным и крепким. А он к тому же пытался одновременно заниматься учебой и выполнять мои задания. И ничего у него толком не получалось, вот он и переживал, боялся… Ну и, как говорит его врач-грек, однажды перешагнул ту грань, которая отделяет светлый разум от безумия.

Массинисса был доволен тем, что отец общается с ним как со взрослым. Он решил заодно выяснить все семейные тайны, раз пошел такой разговор.

– Отец, а почему охладела твоя любовь к матери? Мне рассказывали, что когда-то тебе никто не нужен был, кроме нее… А теперь у тебя несколько наложниц, да еще среди них попадаются такие, как Аришат, которая едва не убила меня. Зачем тебе такие опасные женщины, когда есть моя мать, которая продолжает любить тебя?..

Царь на всякий случай оглянулся и, убедившись, что никто их не слышит, произнес:

– Вообще-то я не могу тебе этого говорить до дня твоего взросления… Да, и кое-что тебе не следовало бы знать вообще. Скажу так: мы с царицей Аглаур оба совершили одну ошибку, за которую нам теперь стыдно друг перед другом. Из-за этого наши отношения охладели… Но она была и будет единственной царицей Массилии, это я тебе обещаю! А что до других женщин… Знаешь, царевич, когда ты станешь мужчиной и познаешь женскую любовь, мне ничего не нужно будет тебе объяснять. Так что просто потерпи…

Массинисса нахмурился: только что начавшийся откровенный разговор с отцом так же быстро и закончился.

Поняв, что это выглядело не очень хорошо, Гайя решил продолжить эту тему, но немного изменил направление:

– Дам тебе такой совет, сын: будь всегда осторожен с женщинами! Они непредсказуемы! Ты можешь положить к их ногам все богатства мира и получить в ответ измену, а можешь беззастенчиво пользоваться их любовью, делать все, как тебе заблагорассудится, изменяя им и обижая их, но они будут оставаться рядом с тобой. Большая удача в жизни, если твоя любовь окажется взаимной! Тогда ты сможешь стать одним из самых счастливых людей на земле. Но так, к сожалению, случается очень редко… Не лучший способ получить женщину, взяв ее силой, если только она для тебя не просто военная добыча. И еще одно: если тебе будет суждено отказывать кому-то из них во взаимности, помни, что ты наживаешь врага, который может ударить тебе в спину в самый неподходящий момент. Моя история с Аришат – лучшее подтверждение этих слов. К сожалению, этот ее удар по мне пришелся на тебя…

Массинисса вспомнил свое противостояние со змеей и поежился.

– Постарайся не покупать любовь женщин. Пойми: подарки тебе в этом не помогут, если ты сам не будешь им интересен. Надоедливый поклонник, у которого нет шансов, но который старается завоевать женское внимание одними лишь подношениями, – очень жалкое зрелище. Научись обрывать ненужные связи! Да, будет больно и обидно, но это необходимо. Терзаясь личными невзгодами, всегда помни о том, что тебя ждет Массилия и когда-нибудь ты непременно станешь ее царем. Это будет тебя поддерживать и поможет преодолеть твои горести. У тебя есть будущее, и я надеюсь, оно будет не просто большим, а великим.

«Сказать ли ему про гадания жрецов? – подумал Гайя. – Наверное, лучше не нужно… Если они не сбудутся, царевич может разочароваться в богах и в самом себе. А вот если сбудутся… Тогда вряд ли он вообще о них вспомнит».

Массинисса, вздохнув, сказал:

– Твои слова, отец, очень вдохновляют… Если не вспоминать о том, что сейчас я еду к чужим людям, которые меня ненавидят и с которыми мне суждено прожить немало лет. Кто знает, когда Карфаген соизволит выпустить меня из своих знаменитых белых стен?

Про белые стены пунийской столицы, которыми она славилась по всему Средиземноморью, царевичу когда-то рассказал покойный ныне Балганон.

– Когда мне суждено вернуться домой? Через десять лет? Через двадцать? И кто будет помнить меня в Массилии, когда… придет мое время царствовать в Цирте? – расстроенно выговаривал он отцу.

Гайя вздохнул. Потом, положив руку на плечо сына, произнес:

– А я почему-то думаю, что тебе не придется жить там двадцать лет! Я верю в то, что ты вернешься гораздо раньше. Грядет большая война между Карфагеном и Римом. Оба этих главных хищника Средиземноморья сейчас копят силы и внимательно следят друг за другом. Они просто выжидают удобного момента, чтобы вцепиться друг другу в горло. И когда начнется их война, пунийцам очень понадобятся и наши деньги, и наши воины. А еще им будет нужен спокойный и надежный тыл здесь, в Африке. Ради этого они станут гораздо сговорчивей. Вот тогда я и потребую тебя вернуть! Иначе…

Последовало многозначительное грозное молчание царя. Царевич взглянул в его глаза.

– И ты думаешь, что в такой опасный для них момент пунийцы согласятся отпустить меня, зная, что ты ненавидишь их? Ведь, вернув меня, ты можешь отказать им в помощи.

– Ты уже рассуждаешь как пуниец, – улыбнулся Гайя. – Как жаль, что твой юный, но острый ум в самое нужное время будет далеко от родины, которой он мог бы принести много пользы… Да, возможно, у них появится такое опасение… Но тут важно будет правильно сыграть на том, что для них важнее будет сохранить наш вынужденный союз любой ценой и согласиться на твое возвращение в Массилию. И дать понять, что их отказ – это риск получить в лице массилов врага в своем тылу в самое неподходящее для пунийцев время!

Царевич положил ладонь на отцовскую руку:

– Спасибо, что ты даришь мне эту надежду!

Они снова ехали какое-то время, не говоря ни слова. Массинисса оглянулся и, увидев мятежного правителя Аштзафа, ехавшего под конвоем, поинтересовался:

– Скажи, отец, а зачем ты везешь этого старика в Чевесту? Чтобы что?..

– Конечно же, переделать его не получится: он вырос строптивым, жил своевольным и умирать будет убежденным в своей правоте… Но я везу его не затем, чтобы он раскаялся, а чтобы помучился, как бы жестоко это ни звучало… Казнить его было бы легче всего: одно мгновение – и человека нет. Однако Аштзаф принес много горестей своим челептам и доставил немало неприятностей всей Массилии. Вот я и хочу сделать так, чтобы он увидел, каким неправильным был его жизненный путь и как много он потерял из-за того, что жил по-своему. Думаю, это будет занятным зрелищем…

– Но ты же сам только что говорил, что это его не изменит!

– Его страдания послужат наглядным уроком тем из чевестинцев, кто сейчас внешне выражает покорность, а мысленно думает об измене. Иногда искренннее раскаяние предателей запоминается людям лучше, чем быстрая казнь.

– Ты не веришь и чевестинцам?

– Верю большинству из них! И особенно верю их правителю – Абасканту. Это порядочный и мудрый человек, такой, как и большинство его соплеменников: работящий, спокойный, мастеровитый. Знаешь, сын, честно признаюсь тебе: будь моя воля, я бы оставил в Массилии только наших воинов-ламбаэсси и тружеников-чевестинцев, а всех остальных разогнал бы по всей Большой степи! Но… Боюсь, в этом случае они бы сразу перебежали к Сифаксу и все вместе тут же пошли на нас войной.

Отец так горестно усмехнулся, что Массиниссе стало жаль его: в очередной раз он ощутил, какой тяжелый груз несет на себе его родитель, которому приходится ежедневно различными путями сшивать разноплеменное государство, да еще и окруженное враждебными странами. «А смогу ли я это сделать, когда придет мой черед? – подумал царевич, но тут же оборвал себя: – Тебе вначале нужно выжить в Карфагене и вернуться оттуда! Там будет видно…»

* * *

Ниптасан сидел за хозяйственными свитками и недовольно хмурился. Молящиеся все реже посещали самый главный храм страны. Раньше, когда на востоке Массилии шла война и всей стране грозило нашествие пунийцев, сюда, под эти своды, спешили почти все богатые и бедные жители Цирты. Всем хотелось услышать слова успокоения из уст верховного жреца и убедиться посредством гаданий в своем благополучном будущем.

А теперь, когда все стало относительно спокойно, вера людям оказалась уже не так нужна. Впрочем, бедняки как ходили, так и продолжали ходить постоянно. Они просили богов о здоровье для близких, о хорошем приплоде скота, молились о том, чтобы выжили их сыновья, отправлявшиеся на военную службу. Но их медные и мелкие серебряные монеты не делали погоды в кассе храма, у которого было так много различных расходов…

Тревожную ситуацию с поступлениями денег от верующих мог бы значительно поправить царский кошель с золотыми монетами. Однако это подношение Ниптасан расценил как свой личный доход и не собирался им делиться с собратьями-жрецами. Если бы кто-то узнал, что верховный жрец Массилии, которого все считали святым бессребреником, тайно копит деньги, то, возможно, не поверил бы этому. Резонный вопрос: зачем они человеку, который занимает третье-четвертое место по положению в стране и живет на всем готовом?

Ниптасан не смог бы толком ответить на это вопрос, потому что конкретных планов на то, что делать с ними, у него не было. Тем не менее деньги он собирал, финансы эти постепенно росли и, по его подсчетам, скоро могли сравниться с казной какого-либо из городов Восточной Нумидии… О его деньгах знали только двое верных слуг, которые были немыми и не владели письменностью. Мысли о том, чтобы поддержать свой храм в трудное время из собственных средств никогда у верховного жреца не возникало.

Его печаль об оскудении храмовой казны прервал один из младших жрецов. Он вошел в его комнату и, поклонившись, сообщил:

– Тебя хочет видеть царица Аглаур.

Верховный жрец бросил на него недоуменный взгляд и спросил:

– Царица?! Здесь?!

Младший жрец кивнул своей наголо бритой головой и, не поднимая глаз, остался ждать распоряжений.

– Сообщи ей, что я сейчас приду в большой зал. Пусть немного подождет, – распорядился верховный жрец.

Когда служитель вышел, Ниптасан поднялся и растерянно прошелся по комнате. Конечно, он очень хотел увидеть эту женщину, но что принесет ему эта встреча? Прекрасная, царственная Аглаур нечасто посещала их храм, а если делала это, то только по великим праздникам и в сопровождении царя. Поговорить с ней наедине Ниптасану никогда не удавалось.

Ну а после того как из Карфагена привезли больного царского сына, ее здесь не было уже давно. А ведь могла бы прийти, обратиться за помощью к богам, заказать все необходимые ритуалы! Глядишь, и помогло бы это, в отличие от бестолковых мазей и эликсиров этого чужеземца-грека. Нет же, то ли гордость не позволила, то ли неверие в силу нумидийских богов! Впрочем, чего можно было ожидать от женщины, которая родилась и воспитывалась не в степях Массилии, а в Ливии?

И все-таки любовь всей его жизни теперь здесь! Он ее не забыл… Впрочем, это не значит, что она сохранила к нему те же чувства, которые когда-то связывали их неразрывно. Как им тогда казалось…

Ниптасан надел свое праздничное облачение, надушился благовониями. Нет, он ничего не ждал от этой встречи, просто ему хотелось показать, что его жизнь без нее не остановилась. К чему ей знать, что за этой яркой благоухающей оболочкой скрывается его сердце, до сих пор кровоточащее от раны, нанесенной ее отказом?..

Царица задумчиво разглядывала величественную статую Баал-Хаммона. Услышав за спиной его шаги, Аглаур неторопливо и изящно повернулась к нему.

«Сколько лет прошло, а она все так же хороша! – подумал он. – А вот я, боюсь, уже не тот прыткий юноша, которого она хотела назвать своим мужем…»

Да, царице было почти сорок лет, но она сохранила гибкость и грацию той девушки, которую привезли из Ливии много лет назад. Тогда она приехала еще ничьей невестой: царь Массилии Наргавас еще не определился, кому из двух братьев отдать трон, а кому жезл верховного жреца – ему или Гайе. Тогда оба они были царевичами и могли претендовать на руку ливийской принцессы. Конечно, Ливия была государством, покоренным Карфагеном, и особой чести родство с нею не сулило. Но с Аглаур прибыло множество сундуков богатого приданого… Впрочем, в то время женитьба на этой смуглой красавице для обоих братьев была бы гораздо большей наградой, чем все сокровища мира.

Юная принцесса быстро поняла, что завоевала сердца юношей, но до поры до времени старалась не отдавать никому из них своего предпочтения…

– Приветствую тебя, верховный жрец, – подпустив царственной интонации в голос, произнесла Аглаур и чуть склонила голову, украшенную богатой диадемой.

Как это сухое приветствие было непохоже на тот ее мелодичный голос, которым она впервые произнесла его имя! Однако они здесь были не одни, и ему приходилось довольствоваться лишь ее официальным тоном.

Он тоже изобразил небольшой поклон:

– Я рад приветствовать царицу в нашем святилище!

– Царь перед отъездом поручил мне побывать в храмах, поинтересоваться их состоянием, узнать, какая необходима помощь, побеседовать о важных государственных делах, – выразительно глядя ему в глаза, вдруг произнесла царица.

Ниптасан понял, что ей необходимо переговорить с глазу на глаз.

– Наш разговор может слышать только великий Баал-Хаммон! – строго сказал он и посмотрел на склонившихся в поклоне жрецов, торжественно выстроившихся в зале в связи с визитом царицы.

Перехватив его взгляд, те быстро и бесшумно удалились из главного зала.

Аглаур поступила проще, повелительно взмахнув рукой. Ее служанки поклонились и засеменили к выходу, недовольно бурча. Видимо, эти любопытные женщины надеялись послушать, о чем будут говорить царица и верховный жрец.

Выждав, пока все удалятся, царица спросила голосом уже прежней Аглаур:

– Ну как ты поживаешь, Ниптасан? Обрел ли душевный покой после нашего расставания?

Верховный жрец грустно улыбнулся.

– Рядом с Баал-Хаммоном я не могу тебе врать, царица. Нет мне покоя до сих пор! Знаю, что жизненные дороги наши определены и никогда более не пересекутся. И все же я бы отдал многое за возможность все изменить и быть с тобой вместе…

– У тебя была такая возможность! – с укоризненной улыбкой произнесла она и подошла к нему. – Если бы ты был чуть решительней не только на ложе любви, но и вне его…

Ниптасан опустил голову.

– Ты вновь бередишь мою незаживающую рану… Зачем, царица? Что это изменит? Ты ведь никогда не простишь мне моего малодушия!

Она положила руку ему на плечо и ободряюще похлопала:

– Не все для тебя потеряно, мой нерешительный друг… У тебя может появиться шанс заслужить мое прощение и вернуть свое душевное спокойствие!

– Скажи – как?! И я все сделаю!

– Не спеши, милый Ниптасан, – обходя вокруг него так, чтобы он полюбовался ее статью и плавным движением бедер, произнесла Аглаур. – Быть может, то, что ты услышишь сейчас, будет тебе не по силам…

– Ты слишком долго идешь к главному, царица, – нетерпеливо произнес Ниптасан.

Глядя на эту зрелую, но обворожительную женщину, к тому же до сих пор им любимую, он начал опасаться, что позабудет о своем священном сане, клятвах безбрачия и, в конце концов, о том, что перед ним жена брата. У него даже в горле пересохло…

Удовлетворившись эффектом, оказанным на своего бывшего возлюбленного, Аглаур вдруг прямо произнесла:

– Я хочу, чтобы ты, верховный жрец, помог мне после ухода из жизни Гайи посадить на трон Мисагена!

Ниптасан, казалось, лишился дара речи. Он удивленно выпучил глаза и, открыв рот, долго ничего не мог произнести.

– Почему ты сейчас обращаешься ко мне с этой просьбой?! Ты что-то знаешь про здоровье Гайи? – спустя некоторое время спросил ошеломленный верховный жрец. – И почему Мисагена? Кажется, в Массилии его, кроме тебя, никто больше не любит! Уж прости, милая Аглаур, но это правда!

Царица вспыхнула от гнева, и в этот момент ее красивое лицо стало еще прекрасней. Взяв себя в руки, она вновь заговорила царственным тоном:

– Гайя, да продлят боги его жизненный путь, еще силен. Тебе это может подтвердить любая из его двадцати наложниц. Но я прошу помощи для Мисагена потому, что царь не оставил никаких распоряжений насчет старшего сына. Наследником он прилюдно назвал Массиниссу, а вот что будет с его братом, главным конкурентом за царскую власть, Гайя так и не сказал.

– Царь будет ждать возвращения нормального наследника, потому что больного царевича массилы в качестве своего правителя не примут. Ты должна была понять за те годы, что живешь здесь, что нумидийцы ценят смелость, силу и воинское мастерство. Вряд ли нездоровый Мисаген когда-либо сможет все это продемонстрировать…

Лицо царицы исказила гримаса боли, на глазах выступили слезы. Но, не замечая этого, отвернувшийся от нее Ниптасан продолжил говорить неприятные для нее вещи:

– Он и мальчишкой-то рос трусливым, слабым и подлым. Карфаген его сделал еще и больным. И ты хочешь, чтобы я, верховный жрец храма Баал-Хаммона, призвал людей принять царем такого человека, пусть даже и твоего сына?

Аглаур смахнула платочком слезы и вдруг тихо произнесла:

– Что ж… Не хочешь поддержать моего сына, быть может, поможешь своему?..

– Что?! – вздрогнув, словно от удара, обернулся к ней Ниптасан. – Что ты сказала, царица?!

– Не кричи так громко! Или твои люди прибегут, или мои служанки… Да, дорогой Ниптасан! Когда Гайю выбрали наследником и моим женихом, то со свадьбой долго тянуть не стали, как ты помнишь. Но я-то уже полюбила тебя… Помнишь, как я тайно пришла к тебе, предложила стать твоей, а потом уговаривала вместе сбежать в Египет или Испанию? К сожалению, тебе хватило смелости только на первое…

– Но я…

– Да, я помню все твои отговорки: «Не могу подвести брата», «Нас все равно догонят», «Может начаться война из-за нашего бегства»… Ты хотел меня, но не собирался подвергать себя опасности! И тебя не волновало, как рисковала я, выходя потом за Гайю замуж не девственницей, да еще и нося твоего ребенка! Ты никогда об этом не думал?!

– Ты же сказала мне тогда, что последствий не будет…

– А что мне оставалось делать? Я тогда увидела, что отдалась не решительному мужчине, готовому для меня на все, а перепуганному мальчишке, который переспал с невестой брата, а потом не знал, как ему поступить. – И, погладив гладкую голову верховного жреца, царица добавила: – Ты вот наутро сбрил свои кудри, которые я так любила гладить, взял жезл верховного жреца, надел одеяние и скрылся от меня в этом храме. А мне нужно было как-то выходить из положения… Я почти двадцать лет тебя ни о чем не просила, Ниптасан, но сейчас прошу! Пойми: если Мисаген не станет царем, его убьют как явного претендента, чтобы не мешал. Помоги своему сыну, верховный жрец! Исправь свой грех правильным поступком!

Ниптасан задумался. Потом, посмотрев прямо в глаза царице, спросил:

– А как же Массинисса?.. Он ведь тоже твой сын. Если Мисаген станет царем, он его не пощадит!

– Я не хотела этого ребенка… Но когда маленький Мисаген стал часто болеть, Гайя настоял, чтобы я родила еще одного сына – «на всякий случай!» Массинисса не просто любимчик царя. Он унаследовал от него все лучшее и, боюсь, все худшее… Впрочем, главное, чему Массинисса научился от отца, – умению выживать. Ты слышал об истории со змеей, которую ему подбросила в спальню наложница царя Аришат?

– Кое-что об этом и до нас доходило.

– Думаешь, если бы ей никто не помогал, она бы так легко проделала свой трюк? Во дворце есть люди, которым не нравится правление Гайи, а также они не в восторге от Массиниссы, который явно будет продолжать править так, как его отец. Если, конечно, получит власть… И эти люди рано или поздно придут ко мне и предложат посадить на трон нашего с тобой сына. А вот когда «подлый», как ты его назвал, Мисаген придет к власти, как, думаешь, он отнесется к верховному жрецу, который палец о палец не ударил, чтобы ему помочь?.. Подумай, Ниптасан! Только недолго. Мне нужно знать, на кого я смогу рассчитывать в будущем.

Царица провела рукой по лицу верховного жреца и, судя по его испуганным глазам, поняла, что уже знает ответ. Аглаур пошла к выходу из главного зала храма и услышала за спиной хлопок в ладоши – Ниптасан звал кого-то из прислужников.

Когда царица ушла, верховный жрец строго посмотрел на подбежавшего к нему служителя:

– Пригласи завтра в храм начальника гарнизона Цирты и главу дворцовой стражи… А то они стали такими занятыми, что я уже не помню, когда последний раз видел их у нас. Надеюсь, это не проявление неуважения к великому Баал-Хамммону?..

Глава 12

Пир в Чевесте

– Но им же запрещено строить городские стены?! – удивленно воскликнул Массинисса, увидев издали нумидийский город. У него явно было подобие каменных стен, которые часто прерывались какими-то странными, очень узкими проходами.

Гайя довольно улыбнулся:

– Чевеста! Этот город – еще один повод для моей гордости! Здесь руководит очень умный и практичный правитель – Абаскант. То, что ты видишь, – это не городские стены. Абаскант предложил начать восстановление почти полностью разрушенного пунийцами города с того, что самые богатые жители построили свои дома по окраинам и обнесли их максимально высокой и крепкой каменной оградой. Между этими строениями минимальное пространство, через которое может протиснуться разве что один человек, и то не везде. Вместо ворот оставили четыре широких проезда, которые охраняет сильная стража. Когда пунийцы увидели все это, повозмущались, конечно, но по сути чевесты не нарушили их запрет: стен вокруг города нет. Но при этом взять город теперь не так просто: наружное ограждение окраинных строений хорошо усилено, и там даже заготовлены деревянные разборные площадки для воинов. Для отражения нападения их можно быстро собрать и использовать для обороны. Узкие проходы, доступные человеку, тоже охраняются. Если враг попытается ими воспользоваться, окажется в ловушке. А при необходимости их можно использовать для вылазок.

– Но противник может ворваться через проезды конницей…

– Может. Поэтому стража закроет их телегами с острыми кольями, которые держат у въездов в город. А тех, кто успеет прорваться, встретит еще один ряд повозок на главной площади города. Абаскант все продумал… В отличие от его глупого предшественника, втянувшего город в войну с Карфагеном. Конечно, против пунийских войск им долго не продержаться, но от набегов ливийских и местных разбойников они успешно отбиваются.

Пока царь рассказывал сыну о Чевесте, караван проследовал мимо них и вошел в город, приветствуемый зрителями, встречавшими его на окраине. Среди них стоял и Абаскант – высокий, крепкий мужчина, мало похожий на предыдущих правителей.

– Когда-то он был лучшим кузнецом города, самым уважаемым в Чевесте и известным мастером на всю Массилию. Он был против участия города в поддержке восстания наемников, но, когда карфагеняне пришли покарать его город, не остался в стороне от его защиты. Во время штурма Чевесты Абаскант до последнего мгновения обороны ковал оружие для защитников – мечи, наконечники, дротики, кинжалы. А когда осаждавшие прорвались, принял бой возле своей кузни… Немало пунийцев нашли свою смерть там, пока они не изрешетили его дротиками и не свалили на землю арканами… Я подоспел вовремя, положил на него шлем, объявив своим пленником, а чтобы разъяренные пунийцы не убили заодно с ним и меня, я принялся разбрасывать вокруг себя серебряные монеты. Считай, выкупил его жизнь… Ладно, поедем, царевич, не будем заставлять нашего друга волноваться, – направился царь к Абасканту, приветливо улыбаясь.

– А как ты оказался тогда в Чевесте? – поинтересовался Массинисса и тут же пожалел об этом.

Улыбка сошла с губ отца, он вздохнул и тихо ответил:

– Я со своим отрядом вместе с пунийцами участвовал в подавлении восстания чевестов… Давай я тебе об этом в другой раз расскажу…

В сопровождении ближней десятки они подъехали к правителю. Тот сдержанно поклонился и тепло поприветствовал высоких гостей.

Прием у него во дворце отличался радушием, а стол – изобилием. Отчитываясь перед царем о доходах и расходах, Абаскант рассказал, что помимо скотоводства в городе занимались различными ремеслами – ювелирным, кожевенным и металлообработкой. В этих краях имелась железная руда, которую добывали выезжавшие в рудники горожане, а иногда там подрабатывали и кочевники-чевестинцы.

Еще въезжая в город, Массинисса заметил, что здесь довольно много больших домов и богато украшенных шатров, люди были хорошо одеты, не истощены и не испуганы, как в Челепте. Теперь за столом он тихонько обратил на это внимание отца, и тот с улыбкой кивнул.

Гайя вспомнил об этом, поднимая кубок в честь правителя.

– Мой сын обратил внимание на то, что твоим людям хорошо живется под твоим правлением. Я тоже доволен твоими делами на благо нашего царства. За это тебя ждет награда. Знаю, что ты всегда был против войн и тебе больше по сердцу твоя кузня, но в душе ты все же воин! А еще ты очень хороший правитель!

Царь хлопнул в ладоши, и воины молодой десятки внесли привезенные из Цирты дорогие доспехи и украшенное золотом оружие греческой работы. Под восхищенные возгласы чевестинцев, понимавших толк в вооружении, царь вручил все это смутившемуся, но довольному Абасканту. Тот тут же надел доспех и прикрепил к своему поясу ножны с мечом. Теперь могучий правитель выглядел довольно грозно.

– Поглядите-ка, какой бравый вояка! Выглядит не хуже нашего Бодешмуна, – усмехнулся царь и поднял кубок: – За тебя, мой дорогой верный Абаскант! Абаскант!!!

– Абаскант!!! – подхватили клич царя довольные за своего правителя чевестинцы, сидевшие за столом, и воины ближней десятки царской сотни.

Поднял свой кубок и Бодешмун, улыбнувшись Абасканту. Наставнику было приятно, что его сравнили с хорошим человеком.

А в это время в конце стола под охраной двух воинов сидел, почти не притрагиваясь к пище, опальный Аштзаф. Он, как и все, увидел, что в Чевесте люди довольны жизнью при правлении простого кузнеца, а ему, сыну правителей Челепты в третьем поколении, так и не удалось завоевать и доли той любви и уважения своих сограждан. И теперь кусок ему в горло не лез, хоть он не ел уже больше двух дней. А уж пить за любимчика царя, этого Абасканта, гордый Аштзаф и вовсе не собирался.

Гайя поймал его взгляд и поднял руку, призывая всех к тишине.

– И еще. Моей милости заслуживает не только правитель города, но и верные и трудолюбивые чевесты. – Царь подозвал к себе тингисского купца. – Аниба, что у тебя осталось из непроданного товара?

– Ткани, пряности, целебные снадобья…

По рядам прошел заинтересованный гул. Абаскант стал было подниматься, чтобы что-то сказать, но царь жестом усадил его на место.

– Купец, я покупаю весь твой нераспроданный товар и дарю его этому прекрасному городу, – возвестил Гайя.

В торжественном зале наступила тишина, которую первым прервал купец:

– Да здравствует щедрый царь Гайя!

– Гайя!!! – восторженно подхватили все чевестинцы и воины десятки.

Казначей, сопровождавший царскую сотню, вопросительно поглядел на царя, и тот кивнул. Купцу принесли небольшой мешок серебра. Теперь за столом были счастливы все, за исключением Аштзафа и, быть может, казначея.

В перерыв между блюдами царь и Абаскант вышли на небольшой балкон дворца правителя. Царевич, подчиняясь жесту отца, пошел за ними.

– Угодил ли я тебе своим подарком? – поинтересовался царь.

– Твое внимание мне дорого, царь, каким бы ни был подарок… – начал было Абаскант, но Гайя перебил его:

– Скажи, Абаскант, твои кузнецы смогут ли выковать что-либо подобное?

Правитель Чевесты вынул меч из ножен, тщательно осмотрел его и, покосившись на напрягшегося телохранителя, Харемона, бесшумно возникшего у него за спиной, спрятал оружие обратно. Затем оглядел доспех и сказал:

– Подобный меч изготовить можно, хотя и не с такой красивой рукоятью и не таким длинным. Ты же знаешь, царь, наши воины предпочитают мечи покороче… А вот такой же доспех мы не сможем выковать. Я пытался зазвать к нам мастеров-бронников, но пунийцы запрещают оружейникам приезжать к нам работать и учить наших кузнецов…

Гайя понимающе кивнул. Затем поинтересовался:

– А как вообще удается торговать оружием?

– На запад и на север для нас хода нет. Только если продаем его пунийским и ливийским купцам задешево… Наши мечи и наконечники дротиков охотно берут на востоке массесилы царя Сифакса, а на юге – гараманты. И я боюсь, что когда-либо все это пустят в ход против нас.

– Если они захотят воевать с нами, то неважно, с каким оружием придут. Зато на их деньги мы сможем лучше подготовить свою армию и страну к обороне, – положив руку на крепкое плечо Абасканта, сказал царь. – Так что торгуй с кем можешь…

– Эх, нам бы выход к морю! С городом Иол пока ничего не получается?

Гайя отрицательно покачал головой.

Массинисса с интересом слушал их разговор. Услышав уже упоминавшееся как-то название города, он хотел расспросить про него, но, пока взрослые продолжали разговор, не решился.

– Жаль, – задумчиво проговорил Абаскант. – Мы тут качественно изготовили несколько металлических сундуков для ливийского купца, чей караван проходил через наш город полгода назад. Его деревянные ящики рассохлись и развалились, товар приходилось пихать в мешки, его вид портился. Наши сундуки ему понравились, и он взял с собой несколько наших торговцев в Египет. Они недавно только вернулись…

– Это хорошее дело! А нельзя ли с этим ливийцем получше задружиться, чтобы он твоих купцов почаще вывозил куда-либо еще?

Абаскант развел руками:

– Увы, пунийцы узнали об этой его вольнице и под страхом смерти запретили ему снова появляться у нас. Мы и так, чтобы нас не обвинили в покушении на привилегии Карфагена, который имеет право торговать от нашего имени, сделали вид, что наши люди ездили в Египет за особым товаром…

– Что ты имеешь в виду? – не понял его царь.

Абаскант покосился на царевича и сказал:

– Разреши, я позже тебе об этом расскажу!

Гайя тоже глянул на сына и, кажется, понял, о чем речь:

– Хорошо, потом. Давай вернемся в зал, кажется, нас ждет интересное продолжение…

– Подожди, царь. Скажи, что мне делать с Аштзафом? – спросил его правитель Чевесты.

– Что захочешь, – усмехнулся Гайя. – Будь у него две руки, ты мог бы взять его к себе в кузню, в подмастерья, а так… Но, согласись, не мог же я его оставить на расправу челептинцам? Хотя он получил бы по заслугам. Кстати, я до конца не верю, что его мальчишки собирались напасть только на караван Анибы. Быть может, под видом этого налета им кто-то приказал убить меня?

– Тогда он и здесь недолго проживет, – сузив глаза и сжав огромные кулаки, произнес Абаскант.

– Не стоит, дорогой друг! Он и так почти ничего не ест, изводя себя своей ненавистью и злостью. Пусть за ним хорошо присматривают, а продолжительность его жизни зависит от милости богов.

– Как прикажешь, царь, – поклонился правитель Чевесты. – Только, к сожалению, боги нередко очень милостивы именно к подлецам, забирая хороших людей слишком рано. Я помню, как пострадали те чевестинцы, которые вовсе не хотели воевать против Карфагена, а вот те, кто затеял тот бунт, вышли сухими их воды…

– Кто мы такие, чтобы судить богов? – примирительно произнес царь.

Он попросил Абасканта приютить своих соглядатаев, которых он забрал из Капсы, и после этого все трое вернулись в зал.

После второго горячего блюда в центре зала появились экзотичные танцовщицы из Египта. В отличие от скромных нумидиек, предпочитавших длинные одеяния, египтянки были одеты в короткие полупрозрачные накидки. Сквозь них довольно хорошо просматривались их смуглые стройные фигурки. Танец девушек был довольно зажигательным. В центре танцевала очень красивая высокая девушка, чья сдержанная грация привлекала всеобщие взоры. Она красиво двигала руками и поводила бедрами, движения ее были плавными и завораживающими.

В этот момент одна из танцовщиц – невысокая, шустрая, – углядев Массиниссу, принялась выплясывать прямо напротив него, демонстрируя свою гибкость и маня белоснежной улыбкой. Сидевший рядом Бодешмун строго взглянул на нее, но египтянка даже бровью не повела. Тогда наставник обратил свой взор на распорядителя, который объявлял танец, и тот все понял. Подскочив к танцовщице, он что-то прошептал ей на ухо, и та нехотя переместилась в сторону других гостей.

– Бодешмун, а мне обязательно так строго ждать до дня взросления? – невинным тоном поинтересовался царевич, продолжая следить взглядом то за высокой красоткой, то за настойчивой маленькой египтянкой.

– Раз ты уже спрашиваешь об этом – да! – твердо сказал Бодешмун. – Пойми, эти законы жили веками. Молодой человек должен достичь не только физической, но и духовной зрелости, прежде чем познать женщин. Смысл нашего с ними союза – в продолжении рода, а не только в приятных развлечениях. Но когда тебе исполнится шестнадцать лет, ты с полным правом познаешь и эту сторону наших отношений. Так что потерпи!

– Да я просто так спросил, – немного смутился Массинисса.

Когда после пира он в сопровождении Бодешмуна отправился в отведенные ему покои, к ним подошел помощник правителя со слугами. Телохранитель напрягся, но чевестинец с поклоном проговорил:

– Уважаемый царевич, мы полны восхищения и благодарности! В знак признательности за твою доброту наш правитель дарит тебе эти метательные ножи…

Один из слуг протянул сверток из ткани, явно тяжелый на вес. Массинисса принял его, развернул и не смог сдержать восхищения.

– Какая тонкая работа!

Рукояти небольших ножей были сделаны в виде стилизованных изображений различных хищных зверей, которые водились в этих краях: волков, лис, львов…

– Правитель изготовил это для вас своими руками, – с гордостью проговорил даритель. – И еще…

Он сделал жест рукой, и другой сопровождавший его слуга протянул ему небольшой кожаный кошель, расшитый золотыми нитями.

– А это – благодарность города за щедрость царя…

Царевич развязал кошель и высыпал на ладонь несколько красивых прозрачных камушков.

– Наши алмазы. Мы нашли их совсем немного. Правитель постеснялся предложить их Гайе, чтобы это не выглядело как услуга за услугу. К тому же наш царь и так богат и щедр, да продлятся его годы! Тебе же, наш царевич, эти алмазы могут пригодиться на чужбине. Не смотри, что их мало, это редкие драгоценности – камни чистой воды. У тебя в руке сейчас целое состояние.

Массинисса растерянно глянул на телохранителя.

Бодешмун ободряюще кивнул:

– Это щедрый дар благодарных подданных. Не обижай отказом!

– Я с благодарностью принимаю ваши дары. И навсегда запомню щедрость Чевесты! – растроганно проговорил царевич и, небрежно ссыпав алмазы в кошель, продолжил с восхищением разглядывать ножи.

Удаляясь, помощник правителя многозначительно сказал:

– Мы желаем тебе приятной ночи, царевич!

Тот, перебирая ножи, даже не обратил внимания на эту фразу, зато нахмурился телохранитель.

– Бодешмун, наверное, алмазы следует отдать отцу? Чевестинцы же его хотели поблагодарить, – с трудом отрывая взгляд от подарка, поинтересовался Массинисса, когда они отправились к отведенной царевичу спальне.

– Все, что они хотели дать царю, дадут, не волнуйся. А то, что у тебя в руках, это твое.

– Но за что?

– Во-первых, ты похвалил правителя и город, что вызвало щедрую милость царя. А во-вторых, чевестинцы – дальновидные люди. Все знают, что Массильское царство Гайя хочет отдать тебе. Так что считай, что это подданные уже начали заранее оказывать знаки внимания, достойные будущего царя. Кажется, пришли. А это еще кто?

У дверей спальни стоял богато одетый мужчина с приторно-слащавым лицом. С трудом выговаривая нумидийские слова, он произнес:

– Я евнух дворца правителя. Меня с девушками привезли из Египта в ожидании визита вашего царя…

«Так вот о каком особом товаре шла речь, – догадался царевич. – Хитрые чевестинские купцы купили в Египте только евнуха и танцовщиц, не желая раздражать пунийцев. Дело в том, что только купцы Карфагена имели право привозить сюда товары из зарубежных стран. А эту пеструю компанию можно было представить как подношение царю».

– Мы приготовили для царевича нашу лучшую девушку. Он будет доволен. Но если царевичу она не понравится, ему будут предложены другие.

– Царевичу еще рано увлекаться девушками. Постой-ка здесь, – велел Массиниссе телохранитель и шагнул в спальню.

Через некоторое время он вышел, неся на плече замотанную в покрывало наложницу и посмотрел на царевича:

– Теперь заходи. – И, поманив к себе двух воинов из царской сотни, велел: – К царевичу никого не пускать! А я пойду проверю, насколько хороша твоя красавица, евнух… – И он похлопал свою ношу по попе, вызвав довольный смех красотки.

– Покажи хоть, чего ты меня лишаешь? – попросил заинтересованный царевич.

Бодешмун нахмурился, затем чуть размотал покрывало, показав ученику красивое лицо высокой танцовщицы, той, что плясала в центре зала.

– Приятной тебе ночи, Бодешмун! – со вздохом проговорил царевич.

Проходя в спальню, он оглянулся и посмотрел на уходящего наставника. Тот, сняв с плеча девушку, взял ее на руки, и распахнувшееся покрывало обнажило стройные женские ножки.

Легкое волнение, знакомое по Капсе, появилось вдруг у царевича, и он поспешил отвернуться.

– Ладно, успею, – буркнул он себе под нос и отправился в спальню.

Впрочем, здесь его ожидал еще один сюрприз – вырезанная из дерева фигура воина в полный человеческий рост. Массинисса принялся кидать в нее ножи, и это занятие так увлекло его, что все посторонние мысли ушли.

Устав, он уже собрался ложиться, как вдруг услышал за окном шорох. Приготовив один из ножей и достав меч, царевич приблизился к окну и заглянул за него.

– Помогай мне! – потребовала на ломаном нумидийском языке девушка, которая еле держалась на небольшом выступе стены.

«Спустилась с крыши и хочет попасть ко мне в комнату. Надо помочь, иначе сорвется и упадет, – подумал он, протянул руку и затащил ее к себе в спальню.

В свете луны он разглядел, что это маленькая египтянка, которая строила ему глазки на пиру. Девушка едва доставала ему до плеча, от нее пахло восточными благовониями.

– Я… твоя… нравится? – кладя руки ему на грудь, спросила она на нумидийском со страшным акцентом. – Мое имя Арсиноя.

Видя, что царевич колеблется, египтянка решительно стащила с себя тунику, оставшись лишь в набедренной повязке. Массинисса уставился на ее обнаженные маленькие груди. Девушка взяла его руки и прижала к ним. Царевич почувствовал сильное волнение и возбуждение, но слова Бодешмуна, словно цепи, удерживали его от любых действий.

– Что… же… ты? – удивленно спросила египтянка. И вдруг ловко стащила с него тунику, расстегнула пояс с ножнами и запустила руку в его набедренную повязку: – Ого! Чего… ты… ждать? Если хочешь… я сделать все сама!

Массинисса почувствовал, как пересохло в горле от предчувствия, что сейчас может произойти то, о чем он имел весьма смутное представление, но что казалось ему одним из высших наслаждений. Но как же тогда его обязательства не делать этого до дня взросления? Неужели ему начинать взрослую жизнь с нарушения?

«Однако кто об этом узнает? – шептал ему другой голос, который вдохновлялся теплыми упругими грудями соблазнительницы. – Вы здесь одни… И это нарушение не предательство своего царя и своей страны!»

Арсиноя положила его руки себе на бедра и тесно прижалась к нему. Сопротивляться природному зову стало еще сложней. Чувствуя, что еще мгновение, и он накинется на эту красотку, Массинисса сделал шаг назад и сказал:

– Я не могу…

Египтянка снова запустила свою руку в его набедренную повязку.

– Это… говорить… другое!

– Нет, нельзя мне… До дня взросления.

– Но я… не может… столько ждать!

– Уходи! – отворачиваясь от нее, чтобы не соблазняться ее видом, проговорил он.

Арсиноя проговорила:

– Давай я дать тебе это… Твои сомнения сразу пройти!

Она достала из своей туники маленький пакетик и протянула его Массиниссе. Царевич даже не оглянулся.

– Попробуй! Ты сразу… забыть о своих правилах!

Ее маленькая ручка вдруг оказалась в большой сильной руке. Это бесшумно вошедший в спальню Бодешмун вмешался в ситуацию.

– Ты откуда здесь? Я думал, ты развлекаешься с той красоткой, – удивленно проговорил Массинисса.

– Ее забрали: твой отец заприметил эту девушку на пиру, и я даже не донес ее до своей комнаты… Зато вовремя успел к тебе. Знаешь, царевич, я думаю: зачем тебе охрана у дверей, если к тебе то змеи заползают, то девушки? – мрачно пошутил наставник.

– И давно ты здесь, Бодешмун?

– Прилично, но вы так увлеклись друг другом, что меня не замечали… Мне было интересно, устоишь ли ты перед таким напором. Молодец! Устоял. А вот теперь скажи мне, красавица: что за снадобье ты хотела подсунуть царевичу? Случайно, не отравить ли его ты задумала? – обратился он к девушке.

– Зачем мне его травить, когда я его хотеть?.. – пожала плечами Арсиноя. – Это афродизиак, чтобы и он меня хотеть!

– Тогда попробуй его сама!

– Но он очень сильный! – попыталась отказаться египтянка.

Бодешмун достал кинжал.

– Или ты его сейчас сама попробуешь, или я тебя убью за попытку отравления царевича!

Почувствовав лезвие у своего горла, египтянка сразу высыпала себе в рот половину пакетика:

– Вот! Видишь?! Я не умереть!

– А теперь подождем, – отпустив ее и сев рядом в кресло, сказал телохранитель.

Глаза девушки заблестели, она стала странно извиваться, а потом заскочила на сидевшего Бодешмуна с криком:

– Если ему нельзя, то тебе – да… Я не могу больше ждать!

Телохранитель вскочил и быстро понес возбужденную девицу прочь из спальни царевича, тщетно уворачиваясь от ее страстных поцелуев.

– Учти, если у тебя отберут Арсиною, у меня больше девушек нет! – сопроводил его шуткой Массинисса.

На душе у него было легко и приятно: он не нарушил своих обещаний.

Глава 13

Неприятные темы

Проснувшись утром, Массинисса вновь занялся метанием ножей. Ему понравился подарок Абасканта: клинки были острыми и блестящими, рукояти хорошо ложились в руку, а фигурки на них выполнены с большим искусством. Причем сделаны были так, чтобы не ломались при падении ножа на пол.

В дверь постучали, вошел дворцовый слуга с бронзовым тазиком, большим глиняным кувшином воды и широким полотенцем. Вместе с ним вошел Оксинта, внимательно поглядывая на слугу.

– Ты уже начал меня охранять? – приступив к умыванию, поинтересовался царевич. – А где мой прежний телохранитель?

– Он еще спит. Очень уж утомила его маленькая египтянка…

Массинисса рассмеялся, потом сказал:

– Как жаль, что я пока не могу помочь в этом деле своему старому учителю.

– Успеется! Поторопись, царевич! Царь уже собирается в большой зал на завтрак. Нехорошо будет опоздать…

Они пришли почти перед царем, встали из-за стола вместе со всеми, приветствуя Гайю, и, получив его разрешение, сели. После вчерашнего обильного пира не многие сохранили хороший аппетит. Налегали на пищу в основном Массинисса с Оксинтой, которые не пили, а также отличился в этом появившийся с опозданием, невыспавшийся и очень измученный Бодешмун. Звуки раздираемых костей с мясом с его стороны были такими громкими и частыми, что туда начали смотреть почти все, сидевшие за трапезным столом.

Увидев устремленные на него взгляды, Бодешмун невозмутимо взял фиал с вином и возвестил:

– За щедрый стол правителя Абасканта и отменное мастерство его поваров!

Все повернули головы и вопросительно посмотрели на царя.

– Старый воин – мудрый воин! – усмехнулся Гайя и тоже взял фиал. – И он прав: мы все очень довольны твоим гостеприимством, дорогой Абаскант!

Правитель Чевесты благодарно склонил голову.

Массинисса чуть придвинулся к своему наставнику и, шутя, спросил:

– Бодешмун, не жалеешь ли ты, что заставил маленькую египтянку съесть афродизиак?

– Подрастешь – расскажу! – вонзая крепкие зубы в мясо, пообещал тот.

Когда завтрак был окончен, царь и его ближняя десятка отправились собираться в дорогу. Бодешмун задержался за столом, Оксинта пошел покормить коней, и Массинисса направился к своей комнате один. Проходя мимо комнаты, где ночевал Бодешмун, царевич заметил, что дверь в нее приоткрыта. Оглянувшись по сторонам – не видит ли кто, – он заглянул в комнату и увидел, что вчерашняя маленькая египтянка, совершенно обнаженная, лежит на ложе и крепко спит. У нее были очень красивое тело, смуглая кожа, непривычно короткая стрижка с прямой челкой, как принято у египтянок. Она так трогательно посапывала, что Массинисса не сдержал улыбки.

Царевич еще не никогда не видел обнаженных женщин. В Нумидии старались делать так, чтобы до совершеннолетия молодые люди не увлекались любовными забавами. Считалось, что это будет отвлекать от занятий физическими упражнениями и военным ремеслом. Юношам внушали, что с детства до шестнадцати лет надо постигать все премудрости воина, а со временем появятся и женщины, и богатство, и уважение. Не было и культа обнаженного тела, который так распространен у греков.

Был случай, когда учитель-грек обучал Массиниссу строению человеческого тела и принес на урок статуэтку обнаженной девушки. Бодешмун, увидев это, статуэтку забрал, расколотил, а учителя слегка побил. Кстати, это был единственный случай, когда царевич даже немного расстроился из-за сорванного урока…

А вот сейчас ничто не мешало ему полюбоваться живой натурой. Это была действительно красивая наложница: несмотря на ее маленький рост, все в ней было пропорционально и привлекательно.

Вдруг царевич буквально почувствовал на затылке чей-то гневный взгляд. «Но ведь за спиной никого не было, и я не слышал, чтобы кто-то подходил», – попытался успокоить себя Массинисса, не в силах отвести взгляд от прекрасной египтянки. Но чувство опасности не проходило, и он все же обернулся. Рядом стоял очень сердитый Бодешмун.

– Да, хорошо, что ты учишься затылком чувствовать опасность, это хорошее качество для воина, – начал, как обычно, с хорошего наставник сдержанным тоном. Потом он схватил царевича за ухо и вытащил из своей комнаты в коридор. – Хуже то, что вид голой женщины не позволяет тебе сразу реагировать на угрозу! И совсем плохо, что ты все-таки разглядываешь ее, когда до дня твоего взросления остались какие-то несколько месяцев! Неужели нельзя потерпеть, сынок?! Поверь, женщины от тебя никуда не убегут. Как бы тебе, красавчик, потом не пришлось от них спасаться…

Последние слова Бодешмун говорил уже не так сердито, по-отечески слегка потрепав его за волосы.

Из комнаты выглянула заспанная девушка. Она была завернута в плащ телохранителя и буквально утонула в нем.

– Я… уже… уходить?

Массинисса с удивлением заметил, что девушка буквально не сводит глаз с Бодешмуна. Тот тоже смотрел на нее каким-то затуманенным взором.

Как из-под земли появился евнух, который поинтересовался:

– Надеюсь, ты остался доволен, уважаемый Бодешмун?

– Очень! – ответил тот.

Телохранитель снял с руки серебряный браслет тонкой работы и протянул его наложнице. Арсиноя надела его на предплечье и прижалась к груди Бодешмуна.

– Я вернусь за тобой, – пообещал телохранитель.

При этих словах евнух оживился.

– Господин хочет выкупить эту девушку? Она очень дорогая наложница!

Бодешмун снял со своего пальца перстень с драгоценным камнем и бросил его евнуху.

– Я заберу ее на обратном пути. Не вздумай больше никому ее предлагать! – предупредил он.

Попрощавшись с девушкой, которая успела в комнате переодеться и вернуть ему плащ, Бодешмун собрал свои вещи. Затем они вместе с царевичем отправились в комнату, где ночевал Массинисса.

Вынимая метательные ножи из деревянной фигуры и складывая их в сумку, царевич спросил:

– А почему ты решил ее купить? У тебя же и так есть три жены.

Бодешмун нахмурился, думая, как бы объяснить причину.

– Потому что она очень красивая? – предположил Массинисса.

Тот, облегченно вздохнув, кивнул.

– К тому же с помощью Арсинои я хочу создать конкуренцию для нубийки Зиты, а то она в последнее время почувствовала себя царицей в моем доме.

– А ты не боишься, что эти две горячие красотки превратят твое жилище в поле брани? – с усмешкой поинтересовался Массинисса.

– Возможно, – задумчиво огладил бороду Бодешмун. – Но, думаю, немного страстей моему тихому дому не помешает.

Когда они вышли из дворца правителя, остальные воины царской сотни и караван Анибы уже ждали их за воротами. Ушлый купец успел выгодно накупить изделий из металла в Чевесте.

После прощания с радушным правителем Массинисса поехал рядом с отцом с явным намерением что-то спросить. Отец понял это и не возражал.

Подъехав к купцу, почтительно поклонившемуся царю, Гайя спросил:

– Аниба, мы обещали сопроводить тебя только до Чевесты. Неужели ты готов платить нам и за твою охрану до границы с владениями Карфагена?

– Но я же не знал, что так быстро распродам свой товар, царь! – развел руками тот. – И я готов оплачивать ваше сопровождение и дальше. К тому же я везу в Тингис ваши нумидийские товары, которые там пользуются спросом.

– Казначей! – позвал Гайя и, когда хмурый слуга появился перед ним, сказал: – Не грусти! Есть возможность вернуть часть потраченных вчера средств. Договорись с купцом! Мы ведем его караван до границы…

Казначей обрадованно кивнул и деловито принялся торговаться с Анибой.

Тем временем Массинисса подъехал к отцу и попросил:

– Царь, мне нужно еще кое-что спросить у тебя… Желательно с глазу на глаз…

Отец, явно догадываясь, что разговор будет неприятным, неохотно буркнул:

– Поехали, по дороге спросишь…

Когда караван и сотня тронулись в путь, царь и Массинисса вновь отъехали подальше и сделали упреждающие жесты своим телохранителям, требуя держаться чуть дальше.

Затем царевич спросил:

– Отец, расскажи, как получилось, что ты участвовал в штурме города Чевеста вместе с пунийцами? И почему чевестинцы, несмотря на это, так радостно приветствуют тебя? Неужели у них нет такой обиды, как у челептов?

Царь вздохнул, потом нехотя стал говорить:

– Да, тема не из приятных… Но уж лучше я тебе расскажу об этом, чем ты узнаешь от кого-то еще…

Гайя оглядел окрестности степи и неторопливо начал свой рассказ.

– Ни я, ни покойный Балганон подробно не рассказывали того, что случилось, когда Челепта и Чевеста поддержали восстание наемников и выступили против Карфагена. Пунийцы нашли способ собрать более сильную армию, разгромить наемников и потом стали разбираться с теми, кто им помогал. В это время мой дядя – царь Наргавас, который был вначале против Карфагена, но затем изменил свое решение и перешел на сторону пунийцев, – предложил им свою помощь в подавлении недовольных.

Пока громили мятежников-ливийцев, особых трудностей не было, но затем карфагеняне пошли в Массилию, чтобы наказать челептов и чевестов. Наргавас велел мне с отрядом сопровождать пунийцев в качестве союзников и проводников. Он дал много денег и попросил меня по возможности спасти как можно больше мятежных подданных.

Честно говоря, когда речь шла о челептах, я не особо старался: ты сам видел, они разбойники и бунтовщики по натуре. Чем больше их уничтожили бы пунийцы, тем легче нам с дядей удалось бы потом взять власть в их землях. До поры до времени… А вот чевестов мне было искренне жаль. Им не повезло с предыдущим правителем, которому было мало того, что его город зарабатывал ремеслами. Этот глупец купился на посулы отца Аштзафа, который вел своих воинов-челептинцев через Чевесту на Карфаген, и примкнул со своими воинами к войску, отправившемуся на помощь наемникам. Им казалось, что столица мира вот-вот падет и они захватят все ее богатства… Наивные!

Нашим нумидийцам повезло при осаде пунийской столицы: когда там изменилась ситуация и восставшие проиграли, массилы на своих быстрых конях успели отступить в свои города. Там и приняли бой…

За чевестов я отдал все деньги, что дал мне Наргавас, и еще свои приплатил, выкупая горожан, которых пунийцы после штурма города хотели забрать в рабство. Мне было стыдно перед ними за то, что я находился в войске их врагов, но эту свою вину я искупил тем, что купил свободу и жизнь для тех, кого смог…

Отец потянулся к фляге с водой и сделал несколько глубоких глотков.

– Ты не представляешь, каково мне было торговаться с этими наглыми карфагенянами за чевестов! Пунийцы специально хотели уничтожить всех ремесленников, и я с трудом уговаривал воинов отдать мне их. Особенно непросто было выкупить Абасканта… Тогда карфагеняне забрали их родных и близких в рабство, и, чтобы их вернуть, мне пришлось от имени Массилии подписать самые унизительные условия договора, поскольку Наргавас к тому времени уже сильно заболел и не мог участвовать в переговорах. Так, спасая семьи челептов и чевестов, я был вынужден пообещать Карфагену прислать в качестве почетных заложников своих сыновей… В Чевесте об этом хорошо помнят, поэтому не удивляйся их хорошему отношению к тебе и их щедрым подношениям. Они очень благодарные и честные подданные, я люблю их почти так же, как наших родных ламбаэсси… А вот у челептов память оказалась короткой. И я очень надеюсь, что их нападение было лишь следствием ошибки, а не чем-то иным.

Понимая, что отцу трудно и неприятно говорить обо всем этом, Массинисса решил перевести разговор на еще одну заинтересовавшую его тему.

– Отец, а что это за приморский город Иол, о котором ты говорил с Абаскантом?

– Хорошо, что ты спросил об этом! – Гайя охотно перевел разговор на другую тему. – Иол – это город-порт на берегу Средиземного моря. Когда-то на его месте была небольшая рыбацкая деревушка массилов. Но потом пришли карфагеняне, стали строить рядом большие дома, нанимать рыбаков матросами на свои корабли… Поначалу это был как бы совместный с пунийцами город, и наши купцы привозили туда свои товары – кожи, конский волос, оружие, диковинных зверей, выловленных в Большой степи, выгодно торговали. Но постепенно их вытесняли с рынка Иола. Затем корабли стали только пунийскими, нумидийцев перестали брать моряками, и они могли работать только грузчиками в порту. А после подавления восстания наемников, когда Карфаген пересмотрел наш с ним союзный договор в сторону ухудшения условий для нас, Иол полностью перешел под власть пунийцев. Теперь, как ты слышал, наши купцы не могут там торговать. Они лишь привозят в город товары и вынуждены продавать его местным перекупщикам, уступая в цене.

Отец вдруг улыбнулся.

– Впрочем, ты знаешь, это, может быть, и к лучшему! Дело в том, что на побережье неподалеку от Иола есть несколько небольших бухт, которые скрывают со стороны моря острова. Там полюбили прятаться пираты, и карфагеняне ничего не могут с ними сделать. Им приходится либо рисковать, чтобы проскочить эти места одиночными быстроходными судами, либо формировать конвои под охраной военных кораблей. Все это приводит к значительному удорожанию их продукции, и ее меньше покупают… Так что пираты, можно сказать, мстят за наших купцов, разоряя иольских. Быть может, это когда-нибудь окажется нам полезным. Учти!

Массинисса кивнул. Ему так нравилось, что отец дает ему важные наставления, как взрослому. Царевичу хотелось думать, что его не отдают чужим враждебным людям в качестве гарантии лояльности Массилии, а отец отправляет его в Карфаген со специальной миссией – вызнать в столице мира все самое нужное и ценное, что может пригодиться их царству.

Словно услышав его мысли, Гайя неожиданно произнес:

– Я бы очень хотел попросить тебя, сын… Конечно, тебе и так непросто будет на чужбине, но, мне кажется, это хороший шанс, чтобы получше узнать изнутри жизнь Карфагена. Его сила держится на мощном флоте, широкой торговле, интригах и больших деньгах, которые позволяют ему нанимать лучших воинов мира, воюющих за интересы пунийцев. Пока это все у них есть, они непобедимы.

Изучай их опыт! Особенно все, что касается флота. Когда-нибудь мы получим выход к морю и сможем торговать с другими странами, предлагая им свои товары и привозя оттуда то, что нужно нам. Но у нас нет ни своих капитанов, ни специалистов по кораблестроению. За те годы, что ты будешь жить в Карфагене, у тебя будет возможность найти таких людей и получить их знания.

Будь осторожен при этом! За тобой там наверняка будут следить, и не следует выпытывать у пунийцев то, чего они не хотят говорить: это будет подозрительно. Используй деньги, вино, женщин – все это хорошо развязывает языки! За деньги не переживай: ты будешь получать их аккуратно, с нашим ежегодным караваном, а возможно, и чаще.

Вникай в строительство! У них многоэтажные дома и очень крепкие городские стены. Постарайся что-либо узнать о том, как им удается все это создавать. Тебе и самому захочется многое перестроить в нашем царстве, когда ты сменишь меня в Цирте. Было бы хорошо, если бы кроме желания ты еще и знал, как это лучше сделать…

– Отец, ты даешь мне такие наставления, словно мы с тобой больше не увидимся! – не выдержал Массинисса.

– Одни боги знают, что уготовано нам обоим, но одно мне известно точно: пунийцы постараются сделать все, чтобы мы с тобой больше не увиделись. Мне не рекомендуется слишком часто посещать Карфаген или оставаться в нем надолго. И все это под видом того, что в моем царстве могут произойти какие-то новые выступления против пунийцев. Они до сих пор не могут простить нам свой страх, когда два наших рода – чевесты и челепты – выступили против них, и поэтому больше благоволят Сифаксу, люди которого не вмешались в восстание наемников. Но есть и иная причина. Карфагеняне наверняка попытаются сделать тебя своим: им нужен будет полностью подконтрольный царь Массилии.

– Им не удастся! – отрицательно покачал головой царевич.

– Сейчас ты в этом уверен, и это хорошо… Но ты еще не видел всего того, что тебе предложит Карфаген. Его нельзя недооценивать! Основательница города финикийская царица Дидона с помощью хитрости смогла на куске африканской земли размером с бычью шкуру выстроить крепость, которая выросла в столицу мира… Так что сделать массильского царевича-заложника своим верным ставленником они точно попытаются.

Массинисса помнил легенду об основании Карфагена, услышанную от Балганона. Финикийка Дидона сбежала из Тира на корабле и, приплыв в Ливию, договорилась с местными, что купит клочок земли, который покроет бычья шкура. Те согласились. Царица разрезала шкуру на тонкие полосы, оплела ими большой холм, названный Бирса, и основала на нем крепость.

– Так это легенда… Но как можно заставить человека выполнять их волю, если он не собирается этого делать?

– Очень просто… Почему я, царь Массилии, везу сейчас своего любимого сына в заложники? Или ты думаешь, что я когда-то собирался это делать?

– Это другое дело! Если бы ты не выполнил условия договора, началась бы война, погибли бы многие люди, пострадало бы целое царство…

– С тобой могут действовать так же… Ну или еще хитрее, изощреннее. Флот, архитектура – дело хорошее, но еще лучше изучай пунийскую хитрость. Узнай, как им удается диктовать свою волю стольким народам?! Почему целая Африка не может собрать силы и смести этот проклятый Карфаген со своей земли в море!!! – Последние слова царь буквально прокричал, чуть ли не со слезами на глазах.

Царевич подождал, пока вспышка гнева у отца пройдет, и поинтересовался:

– Отец, а ты не опасаешься, что эти твои мысли кто-то услышит и донесет пунийцам?

– Нисколько! Они и так знают, что я их не люблю, но вынужден притворяться союзником, платя при этом дань и поставляя в их армию воинов. Карфагеняне меня тоже не любят, и это еще одна причина для запрета моего частого появления в их городе. Мои деньги и мои люди их не раздражают, а моя персона – да. Корыстные лицемеры!

– Ты думаешь, мне придется прожить там лет десять-пятнадцать?

– Не больше… К этому времени я избавлюсь от всех внутренних врагов, постараюсь увеличить казну, укрепить города и армию и оставить тебе сильную Массилию, которую ты, сын, надеюсь, сможешь сделать свободной страной.

– Пятнадцать лет – это очень много… Это почти столько же, сколько мне сейчас! Я, наверное, к тому времени стану таким старым…

– Не болтай ерунду! Мне за сорок, и я пока не чувствую себя старым! – раздраженно проговорил отец. – Постарайся только не налегать на вино и на девок…

– То есть не брать пример с тебя! – с серьезным видом подначил отца Массинисса.

– Да! – машинально кивнул царь, но, поняв шутку сына, схватил его за шею и слегка потрепал. – Никакого уважения ни к моему возрасту, ни к моему званию! Хорошо, что мне уже недолго это терпеть! – тоже постарался отшутиться Гайя, но получилось грустно.

Массинисса остро почувствовал, что всего этого ему будет очень не хватать и что, возможно, это последние дни, когда он видит своего отца таким сильным и властным. Какой будет их следующая встреча? Одни боги это знают, отец в этом прав…

* * *

По залу совещаний карфагенского Совета тридцати ходил взад-вперед раздраженный Канми Магонид. Он попросил слова, но, получив его и спустившись со своего места на площадку перед сиденьями членов совета, казалось, собирался с мыслями.

– Уважаемый Канми, не соизволишь ли ты начать свое выступление? – поинтересовался один из суффетов – Бисальт Баркид.

– Вы, Баркиды, всегда торопитесь! – зло огрызнулся Магонид. – Не так давно ты, Бисальт, был готов отправить в Массилию войска, чтобы Гайя поскорее привез сюда своего сына! Тебе было важно, чтобы Массиниссу привезли раньше принятого у них дня взросления, не так ли?..

– Не пойму твоего раздражения, – удивленно поднял бровь Бисальт. Он привык к тому, что Канми был одним из самых спокойных сенаторов в совете и редко выказывал свое неудовольствие. – Во-первых, своевременная доставка заложника – это обязанность царя Массилии, согласно подписанным им договорам, и ему об этом напомнили. А во-вторых, не ты ли настаивал на том, что нам надо будет переманить щенка Гайи на свою сторону? День взросления у этих дикарей – это настоящий большой праздник, когда каждый нумидиец проникается обычаями своего народа, и это важно для его мировоззрения. Мы лишили Массиниссу этого праздника, он будет обижен за это на своего отца, станет чувствовать себя ущербным и больше начнет ценить преимущества Карфагена. Что не так?

Канми всплеснул руками:

– Значит, ты тем самым хотел помочь Карфагену переманить царевича на нашу сторону? Лишив его важного дня в его жизни? Интересный способ! А знаешь ли ты, что в результате получилось?..

Второй суффет, Абдешмун, видя, как накаляется обстановка, миролюбивым голосом проговорил:

– Уважаемый Канми, мы все знаем, что у тебя есть глаза и уши и в Массилии, и в соседних с нею землях. Что удалось узнать?

Магонид посмотрел на Абдешмуна.

– Ты был прав, уважаемый суффет, эта поездка серьезно повлияла на Массиниссу. Он стал лучше понимать своего отца и то, как обстоят дела в его стране. Думаю, нам теперь будет сложнее обмануть его и навязать свои взгляды. Но проблема не только в этом…

В зале наступила абсолютная тишина, дождавшись которой Канми продолжил:

– Под видом поездки по стране Гайя сделал несколько важных для него дел: подавил мятеж в Чамугади, укротил самостоятельность Капсы и сумел поменять неугодного ему правителя в Челепте. Он укрепил свою царскую власть и убрал людей, которых мы потенциально могли бы использовать против него. Думаю, теперь даже Иехавиелон будет не такой смелый и самостоятельный, как раньше, и его друзья – гараманты с гетулами – притихли, когда Гайя со своими войсками побывал в Капсе. И все это под невинным предлогом – показать царевичу страну! Фактор Массиниссы уже работает против нас, а этот щенок, как ты его назвал, Бисальт, еще даже не доехал до Карфагена!

– Послушай, Канми! Пока моя семья добывает испанское серебро и союзников для будущего похода на Рим, сделай и ты что-нибудь для Карфагена! – взорвался Баркид. – Возьми на себя эту проблему и постарайся ее решить!

– Хорошо! Я готов заняться этим вопросом при условии, что мне больше не будут мешать!

Абдешмун примирительно поднял руки вверх:

– Суффет! Канми! Не пристало двум уважаемым людям Карфагена ругаться из-за нумидийского царевича. Впрочем, если уважаемый Канми вызвался позаботиться о Массиниссе, Совет тридцати не возражает. Баркиды пусть по-прежнему опекают массесильского царевича Верику, а массилами пусть займутся Магониды. У них к тому же есть для этого необходимый опыт…

– Только желательно, чтобы Магониды и этого массильского щенка не свели с ума, как предыдущего, – негромко сказал Бисальт.

Однако Канми услышал и тут же ответил:

– Верика ест у тебя с руки, потому что ему все дозволено в Карфагене. А как мне вырастить из массильского царевича-заложника нашего союзника, если мы ограничиваем его свободу? Да, не все наши методы сработали с Мисагеном, но он был слаб от природы. Неудивительно, что Гайя так легко отдал нам его. Но Массинисса – это совсем другое дело…

– Я полагаю, что этот выскочка Зевксис, твой зять, снова нам поможет, разместив нумидийца в своих владениях, – проговорил Абдешмун. – Этот ушлый ливиец до сих пор надеется стать членом Совета тридцати?

Канми кивнул. Почти все сенаторы в зале громко рассмеялись: попасть в высший орган управления пунийским государством мог только чистокровный карфагенянин. Это не было строго прописано в каких-либо документах, но соблюдалось негласно.

– Вот и пусть старается ради этого! А то, что он никогда не получит здесь кресло, ему знать необязательно, – многозначительно посмотрел на Магонида второй суффет. – И то, что он удачно женился на представительнице твоей уважаемой семьи, не сделает его сенатором.

– Я понял, Абдешмун. Кстати, Зевксис здесь. Если уж ему не суждено сидеть в кресле совета, пусть хотя бы постоит в зале. Это даст ему надежду, а нам – верного исполнителя наших замыслов.

– За что я уважаю тебя, Канми, так это за твое благоразумие и предприимчивость. Зови его!

Канми хлопнул в ладоши, и один из прислужников у дверей зала вышел за дверь и вернулся с низеньким толстячком, одетым в богато расшитую тогу. Он на ходу стирал пот с обширной лысины и круглого лица.

– Совет тридцати приветствует тебя, купец Зевксис! – торжественно возвестил Абдешмун.

Первый суффет даже демонстративно отвернулся в сторону, до того Баркиду претило разговаривать с человеком, который был гораздо ниже его по происхождению. Остальные сенаторы тоже выражали свое недовольство тихим ропотом.

Зевксис начал кланяться, как ему казалось, уважительно приветствуя сенат, но получилось у него это так подобострастно, что даже Канми, приходившийся ему шурином, не смог сдержать недовольной усмешки. Он тихо сказал нелюбимому родственнику:

– Зевксис, прояви больше достоинства! Тут даже слуги не кланяются так старательно, как ты!

Толстяк выпрямился и стал вытирать пот еще чаще.

– Совет тридцати решил доверить тебе особую миссию: именно твой гостеприимный дом вновь примет нумидийского царевича из Массилии!

Купец от растерянности даже выронил платок.

– Уважаемый Абдешмун, но в моем доме уже свихнулся один царевич! Что будет, если что-то произойдет и со вторым? Нумидийцы же тогда убьют меня!

Это выглядело так откровенно трусливо, что сенаторы презрительно захохотали. Канми даже отвернулся от мужа своей сестры и сделал несколько шагов в сторону, чтобы не стоять рядом с ним.

Абдешмун поднял руку, требуя молчания. Дождавшись тишины, он проговорил:

– Насколько нам известно, у массилов нет к тебе претензий по поводу случившегося с царевичем Мисагеном. К его недугу привели разнузданность, пьянство и слабое здоровье этого молодого человека. Массинисса, насколько нам известно, не такой: он гораздо крепче и умнее.

– Но в городе полно прекрасных домов, где можно было бы поселить почетного заложника! Отчего это снова я? – упирался Зевксис.

– У тебя подготовленный персонал, и даже, насколько я слышал, есть нумидийцы в обслуге. Твой дом расположен почти в центре города, и, если Массинисса надумает бежать, ему это будет не так просто сделать. И есть еще несколько причин, по которым тебе лучше согласиться, уважаемый Зевксис, – подпустив металл в голос, проговорил суффет. – В прошлый раз, когда ты согласился принять у себя Мисагена, мы освободили тебя от налогов на торговлю, ведь ты не карфагенянин и должен платить их, как все другие иноземные купцы. Мисаген не живет у тебя уже много месяцев, но налоги ты по-прежнему не платишь. А это большая сумма!

Абдешмун махнул рукой, и один из слуг поднес ему несколько свитков пергамента.

– Даже очень большая сумма, Зевксис! И если к ней еще добавить проценты за просроченное время…

Купец, казалось, лишился дара речи. У него на лице явственно боролись жадность и страх: он и не хотел платить в казну государства деньги, и не желал неприятностей из-за нового царевича.

– Соглашайся, глупец! – не глядя на него, чуть слышно проговорил Канми. – Если будешь дальше упираться, Абдешмун обдерет тебя до нитки, и я ничем не смогу тебе помочь.

– Я согласен! – тут же крикнул Зевксис. – Но, надеюсь, наши договоренности о невыплате налогов остаются в силе?

Суффет вытянул вперед руки и демонстративно порвал долговые записи. Купец облегченно вздохнул.

– Иди и готовься к приезду царевича. Уже скоро, через два-три дня…

Зевксис поклонился и снова гораздо ниже, чем это делают уважающие себя богатые пунийцы, приглашенные в зал совещаний.

– Уважаемый Канми, думаю, именно тебе стоит встретить нумидийцев на границе страны. Пусть Массинисса с первых шагов по нашей земле увидит, что мы проявляем к нему уважение, – проговорил Абдешмун.

Магонид кивнул.

– Как бы этот щенок после такой встречи нос не задрал, – недовольно сказал Бисальт.

– Пусть! Если он глуп, то это только пойдет нам на пользу, а если умен, это озадачит его и, может быть, развеет некоторые предубеждения против нас. А еще мы пригласим вместе с ним в Карфаген его отца! – хитро улыбаясь, сказал второй суффет.

Баркид поморщился, а в зале недовольно зароптали:

– Это еще зачем?

– Тут нечего делать царю дикарей!

– Такой визит может испортить наши отношения с Сифаксом!

Выкрики прервал захлопавший в ладоши Магонид:

– Великолепная идея, уважаемый Абдешмун! Гайя наверняка успел нажаловаться своему сыну на то, что его не любят в Карфагене. А что, если мы устроим ему хорошую встречу, разрешим осмотреть место, где будет жить его сын, позволим попрощаться как следует?.. Царя массилов это все, конечно, не тронет, а вот царевич может засомневаться в том нехорошем, что он ранее слышал о нас. Со временем парень может разочароваться во всем, что говорил ему отец, и тогда Массинисса станет нашим!

– А Карфаген снова станет великим! – с издевательской усмешкой произнес Бисальт. – Слышали бы жители нашего города, сколько времени и внимания мы уделяем массильскому царю и его щенку. Мы про нашу Испанию меньше говорим, чем про этих нумидийцев…

– Это потому, уважаемый Бисальт, что если Испания будет для нас потеряна, то мы лишимся только части земель и какого-то количества денег, – наставительно произнес Абдешмун. – А вот если у нас за спиной, в Африке появятся сильные враги, то Карфагену не спастись. Рим не позволит нам организовать свое государство где-либо еще на берегах Средиземноморья. Так что тут наша земля, и уважаемый Канми очень верно обращает внимание сената на необходимость ее защиты. Свой царь в Массилии – это один из хороших способов сделать положение Карфагена более крепким и устойчивым. Но для этого нужно сделать все, чтобы Массинисса стал нашим.

Баркид разочарованно вздохнул и махнул рукой: мол, делайте что хотите. Сенаторы задумчиво молчали. Им тоже не очень нравилось то, сколько внимания уделяют Абдешмун и Канми нумидийскому царевичу, но второй суффет был очень мудр и влиятелен, а Канми знал многое о том, что делается в Африке. И все же принимать и однозначно поддерживать сторону проафриканских политиков значило ухудшить отношения с Бисальтом, а Баркиды – это поставки в Карфаген серебра, хорошего вина и прекрасных коней. И главное, их Испания – это большой рынок для пунийских товаров, который это семейство контролирует.

В общем, какой-то единой стратегии на этом совещании выработать не удалось.

Глава 14

Дни перед разлукой

Царь в последние дни похода старался больше общаться с сыном, о многом с ним беседовал, давал различные советы. Массинисса слушал внимательно, но ему до конца не верилось, что его такое увлекательное многодневное путешествие по родной стране близится к завершению. Он старался гнать от себя эти мысли, но они не отпускали его, особенно тогда, когда он оказывался один…

Когда до границы с Карфагеном оставался день пути, Гайя приказал сотне и каравану остановиться на дневку. Восьми десяткам воинов было велено охранять Анибу с его лошадьми и людьми. Отправили также гонцов к армейским частям, чтобы они не приближались к границе, а ждали возвращения царской сотни на полпути к Челепте.

– А то если явимся все вместе, карфагеняне решат, будто мы на них напасть собираемся, – усмехнулся Гайя.

После этого царь взял с собой ближнюю и молодую десятки, и они отъехали подальше, остановившись среди холмов. Молодые воины расторопно накрыли удобные мягкие лежанки и стали жарить мясо и готовить зумиту.

– Пирами во дворцах тебя уже не удивить, царевич, – сказал при этом царь. – Возможно, что и в Карфагене тебя будут потчевать диковинными блюдами. Но такой вкусной пищи, как здесь, ты нескоро отведаешь… Постарайся запомнить вкус родной еды, Массинисса! Поверь, нет ничего лучше зумиты перед битвой: она дает сил и не утяжеляет желудок!

Царевич налегал на вкусную кашу. После долгого перехода на свежем воздухе его молодой аппетит разыгрался. Гайя, Стембан, Харемон и Бодешмун пили вино, в этот раз смешивая его с водой.

– Почему вы это делаете? – поинтересовался Массинисса.

– Завтра мы будем уже в карфагенских владениях, и там лучше сохранять голову трезвой, чтобы не лишиться ее, – усмехнулся Гайя. – Помни все, чему я тебя учил! Старайся доверять только тем пунийцам, которые докажут тебе свою верность и честность, а не всем подряд. В их стране обмануть чужестранца – это заслуга и доблесть, а не порок.

Начинало темнеть. За разговорами у костра воины и не заметили, как день стал подходить к концу.

– Царь! Давай исполним для царевича Последнюю песню! – вдруг предложил Стембан. Освободившись от командования, он слегка расслабился и был уже немного навеселе. – Пусть он узнает и об этой нашей традиции!

Гайя оглядел воинов, сидевших вокруг костра, словно спрашивая их мнение. Харемон кивнул, Бодешмун неопределенно пожал плечами, другие ждали, что решит царь.

– Да, сын! Не хотелось бы мне, чтобы ты когда-нибудь слышал и тем более исполнял эту песню перед боем, но знать тебе ее надо! – сказал царь и поднялся.

Встали и все воины ближней десятки. Глядя на них, вскочил и Массинисса.

– Ее поют в самых трудных случаях, когда победить невозможно, а отступать нельзя. Последняя песня дает силу духа, чтобы, раз уж суждено, умереть достойно, не опозорив свое имя, свой народ и свою страну, – рассказал Гайя.

Воины стали слегка раскачиваться, и Стембан первым затянул грустный, но вместе с тем и грозный мотив.

– Оксинта! – вдруг позвал царь парня, сидевшего до этого у костра молодой десятки.

Тот подошел к ним, и царь указал ему место рядом с Массиниссой. Оксинта повиновался. Воины положили руки на плечи друг другу, образовав вокруг костра круг. При этом они продолжали раскачиваться в такт словам, которые произносил Стембан.

В Последней песне говорилось, что как у каждого пути есть свое завершение, так и у любой жизни есть свое окончание. Так решили боги. Бессмысленно бояться того, что когда-нибудь, рано или поздно, случится, важно, какую память ты оставишь о себе. Все твои достойные предки, которые уже ушли в иной мир, теперь готовы принять тебя в свои ряды, если ты сумеешь умереть настоящим воином.

– Нельзя бояться! Нельзя надеяться выжить! Нельзя отступать! – прокричал Стембан припев, и эти слова подхватили все воины круга.

Массинисса смотрел на Оксинту и видел, как тот счастлив, что его удостоили чести находиться в кругу с царем и самыми известными воинами Массилии. Казалось, что он сейчас и тот дерзкий бунтовщик в Чамугади – два разных человека. И Массинисса понял, что теперь доверил бы ему свою жизнь, ведь их объединяла Последняя песня, с которой побратавшиеся нумидийские воины уходили на смерть. После этого он перевел взгляд на отца. Тот неотрывно смотрел на костер, и лицо его было словно окаменевшим.

Когда воины допели песню, царь попросил оставить его у костра вместе с сыном. Ближняя десятка отправилась к костру молодых воинов.

– Сын! Я показал тебе все наше царство. Ты видел его жителей – плохих и хороших, – стал говорить Гайя, когда они остались вдвоем. – Теперь ты знаешь, что тебя ждет, когда ты вернешься в Массилию, чтобы править ею. А может, и не только ею…

– Что ты этим хочешь сказать, отец? – удивился царевич.

– Нет… Не могу… Иначе пророчество может не сбыться. Не буду гневить Баал-Хаммона, объявляя тебе его волю раньше времени. Знай только, что тебе уготовано большое будущее, и постарайся быть достойным этого, Массинисса!

Царевич задумался. Загадочная фраза отца очень его заинтересовала, но расспрашивать было бессмысленно. Взгляд его упал на Оксинту.

– Отец, ты специально поставил его рядом со мной, когда мы пели Последнюю песню? – кивнув на мулата, поинтересовался Массинисса.

– Да. Мы его всесторонне подготовили к тому, чтобы он стал к тебе более лояльным. Бодешмун припугнул парня неприятностями для семьи, я приблизил его к себе, тебе остается с ним подружиться – и у тебя в Карфагене будет верный и надежный человек. Это важно, чтобы ты не чувствовал себя там одиноким.

Они помолчали, глядя на язычки пламени угасающего костра.

– Отец, ты помиришься с мамой?

– Мы с нею вообще-то и не ругались… Просто мне кажется, что она слишком много времени уделяет твоему брату. Это мне не нравится…

– Может, она старается восполнить то, что ты почти не обращаешь на него внимания? – поинтересовался Массинисса и тут же пожалел о сказанном.

Царь хмуро и сердито взглянул на него и резко сказал:

– Твой брат не заслуживает того, чтобы мы о нем разговаривали в наш последний вечер! В тебе еще остались детская мягкость, желание решать все миром, видеть в людях в основном только хорошее… Это все неплохие качества, но тебе они будут только мешать, Массинисса!

Помолчав немного, отец продолжил:

– Сын мой, ты рос с чувством, что к тебе все хорошо относятся, и отчасти это так и было, поскольку ты мой любимый сын и наследник. Твои мелкие детские стычки с Мисагеном, о которых, как ты думал, я не знаю, не в счет. И не думай, что это Бодешмун мне о них сообщил, у меня хватает во дворце своих доносчиков. Полезные, кстати, люди, когда не врут…

Так вот, в Карфагене ты должен измениться и не быть простым добрым нумидийцем с открытым сердцем. Люди должны заслужить твое доверие – помни об этом. Какие бы красивые слова тебе там ни говорили, чем бы ни клялись, помни, что ты, представитель нации воинов, едешь к торгашам, которые за мелкую монету мать родную продадут! Не верь им! Не верь!

С тобой рядом будет только один достойный доверия человек – Оксинта. Не скупись с ним, награждай, но не балуй его. Впрочем, насколько я понял, это скромный и надежный парень. Жаль, что обстоятельства, при которых вы познакомились, были не очень приятными… Однако на первых порах его верность будет обеспечена хорошим отношением к его семейству в ссылке в Ламбаэсси. Дальше все зависит от тебя…

Гайя взял небольшую недогоревшую хворостину и пошевелил затухающий костер, который тут же заискрился. Царь продолжил:

– Завтра я ничего не смогу тебе сказать при пунийцах… Да и ты можешь увидеть какие-то не очень приятные для тебя сцены… Прошу, не реагируй, как бы обидно это ни выглядело. Я уже привык к тому, что в Карфагене меня не любят. Мне вряд ли даже дадут пересечь пунийскую границу. Так что мы обнимемся у пограничных столбов и расстанемся. Не вздумай завтра заплакать: ты совсем скоро станешь мужчиной! Учись быть взрослым, сын!

– Хорошо, отец! – кивнул Массинисса, чувствуя, что ком подкатывает к горлу.

Царь поднялся, сел рядом с сыном и, обняв его, сказал:

– А сегодня еще немного можно… Пока никто не видит!

Царевич чуть слышно зашмыгал носом. Никогда еще отец так долго и искренне не говорил с ним. И тем печальнее было, что теперь очень долго он не сможет так с ним поговорить. А может быть, и никогда. Но об этом думать не хотелось, и Массинисса гнал от себя эту страшную мысль, прижавшись к груди Гайи. Когда он почувствовал, что скупая отцовская слеза упала ему на шею, ему стало совсем невмоготу, и он едва не разревелся. Ему было и хорошо от осознания того, как сильно любит его отец и как горюет из-за расставания с ним, и одновременно плохо, что разлуки не избежать, и немного стыдно, что он не может побороть свою слабость.

– Крепись, сынок! И не переживай из-за слез… Сегодня ночь такая, особенная.

Спать они легли глубоко за полночь. Но оба еще долго ворочались, тяжело вздыхая.

* * *

Рано утром из Нумидийских ворот Карфагена выехал большой конный отряд. В его составе были тяжеловооруженные стражники пунийской столицы, экипированные почти однообразным снаряжением и вооружением, и легковооруженные всадники-ливийцы. Отряд возглавляли Канми Магонид и начальник стражи Карфагена Ютпан – высокий крепкий мужчина с очень недовольным взглядом.

– Послушай, уважаемый Канми, я бы дал тебе своих людей и помощника, но, ради богов, объясни мне, зачем ты еще потащил и меня встречать этого нумидийского царевича? – раздраженно говорил он. – Неужели уважаемые суффеты думают, что у меня нет более важных дел в городе?

Канми с чувством собственного достоинства огладил бородку и ответил:

– Уважаемые суффеты знают, что начальник стражи постоянно занят заботами о безопасности Карфагена. Однако сегодня ты можешь быть гораздо полезнее за его стенами, а не внутри их.

– Это как понимать?

– Мы не просто встречаем Массиниссу, почетного заложника города Карфагена, но пригласим и сопроводим до сената его отца – царя Гайю.

Ютпан остановил лошадь и внимательно взглянул в глаза Магониду:

– Что вы задумали?

– Почему ты так забеспокоился за него? Не переживай, его примут в зале заседаний, объявят волю Карфагена и тут же отправят обратно.

– Гайя – наш союзник. Я штурмовал вместе с ним его мятежные города Челепту и Чевесту при подавлении восстания наемников. Он отменный воин и порядочный человек…

– А еще очень щедрый, не так ли? – перебил Ютпана Канми. Взгляд у него стал острый и пронзительный. – Разве не после этих штурмов один скромный командир отряда пунийской конницы вдруг сумел выстроить себе трехэтажный дом и найти средства для того, чтобы купить высокую должность?..

Ютпан покраснел, оглянулся на ехавших неподалеку воинов и вполголоса сказал:

– Послушай, Канми, если ты будешь распространять про меня всякие сплетни, то и я найду что рассказать совету о твоих делишках…

– Я в этом не сомневаюсь, поэтому и не строю из себя непогрешимого. Но не будем ссориться, главный защитник Карфагена! У нас с тобой сейчас общая задача – торжественно сопроводить царя Массилии и его сына в сенат. Назад Гайя отправится со своими людьми и без нашего сопровождения.

– С ним ничего не случится? – подозрительно глядя на Канми, спросил Ютпан.

– Нет. Это сейчас не в интересах Карфагена. Можешь быть спокоен за своего нумидийского друга…

Магонид вновь поехал вперед, и начальник стражи, догнав его, сказал:

– Зачем же ты взял еще и своих людей? Разве мало моих стражников?

– Какой ты любопытный! Мои люди – это не только охранники и почетный караул, это еще мои глаза и уши. Многие из них знают нумидийский язык и будут прислушиваться к тому, что станут говорить люди Гайи. Нам надо знать их настроения. Кроме того, они запомнят самых верных людей царя, чтобы узнавать их, если они вдруг появятся в Карфагене с личными поручениями Гайи для сына. Ну или по иным каким делам… Наверняка царь Массилии тоже старается разузнать, что делается в столице мира, и, возможно, использует для этого кого-то из своей охраны.

– Ты думаешь, что Гайя такой, как ты, Канми, – усмехнулся Ютпан. – Это не так. Царь Нумидии никогда не обидит своих верных охранников предложением стать лазутчиками: это не в характере большинства массильцев. Гайе проще нанять кого-то из чужеземцев, и платит он так, что люди предпочитают служить ему верно…

– Я не сомневаюсь в твоих познаниях относительно щедрости массильского царя, – не преминул подначить начальника стражи Магонид. – И все же я останусь при своем мнении.

Некоторое время оба молчали: Канми думал о чем-то своем, а Ютпан старался потушить в душе ярость на этого выскочку из знатного карфагенского рода. Встреться они в бою, начальник стражи справился бы с ним даже без оружия, а тут приходилось ехать рядом и терпеть его наглые насмешки. Впрочем, кое-что из сказанного Канми было правдой…

Ютпан вспомнил, как, штурмуя Чевесту, он потерял немалую часть своих всадников, которых спешил и погнал на штурм вместе с пунийской пехотой. Ему хотелось быстрее загасить последние тлеющие угли угасавшего восстания наемников, и упорство сопротивлявшихся чевестинцев безмерно разъярило штурмующих.

Карфагеняне не собирались брать пленных, намереваясь вырезать все население города, но тут Гайя, которому подвели его коня, снял с того две большие кожаные сумки, в которых что-то позвякивало, и бросился к Ютпану:

– Продай мне всех пленных! Я буду следующим царем после Наргаваса. Кем мне править, если вы, пунийцы, уничтожите треть моих будущих подданных?

Ютпан тогда оглядел пунийцев. Те хотя и собирались мстить за своих погибших товарищей, но, во-первых, устали убивать в бою, а во-вторых, их заинтересовали сумки Гайи.

– Что скажете, воины? – спросил он своих конников и командира пехотинцев, который во всем ему подчинялся.

– Погибших не вернуть, а деньги можно будет отдать их семьям, – заговорили те.

– Массилов ведь и в рабство не продашь: из нумидийев плохие рабы, убегают все время!

– А убивать всех – сил уже нет!

И тогда Ютпан честно поделил монеты между воинами и, забрав всех пленных, что взяли пунийцы, отдал их Гайе. Тот, видя, что пунийский полководец не взял себе ничего, захотел его отблагодарить, однако так щедро раздавал свои деньги, что у него ничего не осталось.

Тогда Гайя обратился к воинам массильского отряда с просьбой дать ему взаймы столько монет, сколько они смогут, обещая вернуть вдвое больше. Он снял шлем и протянул его своим людям. Ютпан поразился, что никто из них ни на мгновенье не задумался. Защитный головной убор Гайи тут же наполнился монетами воинов. Сверху командир отряда положил кольцо и перстень, снятые со своих пальцев, и массивный серебряный браслет. Все это Гайя вручил Ютпану в благодарность, и тот принял дар с чистым сердцем.

Впрочем, свои основные богатства он приобрел при захвате Челепты. В этом городе, славившемся в основном своими разбойниками, нашлось множество товаров и ценностей. И тут Гайя особо не мешал ни пунийскому грабежу, ни казням мятежных челептинцев, ни телесным наказаниям восставших. Это тоже укрепило их добрые отношения.

Что скрывать? Поход в Массилию обогатил скромного командира кавалерии, и полученные там средства помогли ему впоследствии убедить некоторых влиятельных людей, что Ютпан сможет стать хорошим начальником городской стражи Карфагена. Многие об этом догадывались, но помалкивали, а вот Магонид мог себе позволить его этим попрекать…

Ютпан положил руку на меч и покосился на тонкую жилистую шею Канми. «Эх, можно было бы – снес бы тебе голову одним ударом! И покатилась бы она по зеленой траве…» – мелькнула у начальника стражи шальная мысль. Боковым зрением он уловил, что двое людей Магонида приблизились к нему и внимательно стали смотреть на его ладонь, лежавшую на рукояти меча. Пришлось убрать руку в сторону…

Словно почувствовав, что за его спиной происходит что-то нехорошее, Канми вдруг резко оглянулся и неожиданно смягчившимся тоном проговорил:

– Послушай, Ютпан, думаю, нам не стоит ссориться, тем более из-за царя Массилии. В конце концов, мы оба отвечаем за безопасность: я – за всю страну в целом, ты – конкретно за столицу. Мне нужно сказать тебе что-то важное…

Он махнул рукой, и его люди, придержав коней, отстали от них. Начальник стражи удивленно и подозрительно посмотрел на Магонида, который из насмешливого высокомерного наглеца в мгновенье ока превратился в доброго приятеля.

– Совет решил немного удивить царевича. Даже, я бы сказал, заронить в нем зерна сомнений. Мы почти уверены, что Гайя жаловался Массиниссе на плохое отношение к нему в Карфагене, и отчасти это правда…

– Отчасти? – недоверчиво усмехнулся Ютпан.

– Допустим, я к нему неплохо отношусь, хотя его затея с учебным лагерем для воинов в Ламбаэсси мне совсем не нравится. Нумидийцы должны воевать на нашей стороне и активно умирать в сражениях во имя Карфагена, чтобы их не накопилось слишком много. Иначе рано или поздно они бросят нам вызов. А хорошо обученные массильцы Гайи погибают гораздо реже массесильцев Сифакса, и поэтому армия Цирты постепенно становится сильней. Но мы отвлеклись… Сегодня мы станем с тобой участниками первого шага по обращению царевича Массиниссы в нашу сторону.

– И как это будет происходить?

– Очень просто. Я от имени сената приглашу царя Гайю в Карфаген, а ты, как его старый боевой друг, выступишь дополнительным гарантом его неприкосновенности, после чего мы сопроводим массильцев с почетным караулом в город.

– Гайя выйдет оттуда живым?

Канми вздохнул.

– Ютпан! Ты делаешь из уважаемых сенаторов каких-то страшных людей! Я даю тебе слово, что он выйдет и из сената, и из Карфагена в полой сохранности. Гайя нам нужен как противовес для сохранения влияния на Сифакса. Массесильский царь в последнее время заигрывает с тайными посланцами Рима. Мы знаем, что они были у него во дворце, но нам неизвестны итоги их переговоров. Наш добрый прием Гайи слегка напугает Сифакса, который непременно об этом узнает. Массесильский правитель поймет, что хотя его и поддерживают Баркиды, но Бисальт – это еще не весь Карфаген и сенат может сделать своим лучшим союзником Гайю. Так что никто его не тронет. Во всяком случае, пока… Можешь, кстати, сам его потом сопроводить до ворот. Обратно провожать его мы не станем. Разрешим, чтобы за стенами царя дожидалась его охрана. Теперь ты спокоен?

Начальник стражи кивнул, но потом поинтересовался:

– И что это даст?

– Буквально с первых своих шагов по пунийской земле Массинисса увидит нашу благосклонность к массилам вообще и к его отцу в частности. Царевич начнет сомневаться в словах Гайи, в их отношениях появится маленькая трещина, а уж мы постараемся, чтобы со временем она превратилась в пропасть. Массинисса должен стать ручным царьком Карфагена, беспрекословно выполнять все, что ему будет приказано, а не укреплять Массилию с какой-то хитрой целью, возможно, против нас.

Отряд приблизился к границе Карфагенской республики и Массильского царства, на которой стояли белые каменные столбы, украшенные пунийскими символами – полумесяцем и солнечным диском. Раньше столбы были деревянные, но кочевники повадились их выкапывать и использовать как топливо для костров, поскольку в Большой степи неважно было с деревьями, а от тонкого хвороста из кустарниковых зарослей жара было немного. Тогда пунийцы решили использовать каменные знаки – их массилы не трогали. Зато столбы облюбовали многочисленные звери и птицы, которые либо терлись о них, либо помечали, либо оставляли иные следы своей жизнедеятельности…

Вот и сейчас, остановившись на дороге у одного из этих столбов, Канми с неудовольствием заметил, что на пограничном знаке скопилась целая куча птичьего помета, вызывающе черневшая на государственных символах Карфагена. Магонид хотел велеть своим людям навести порядок, но невдалеке показалась царская сотня с Гайей и Массиниссой во главе. Торжественность момента встречи была подпорчена. Впрочем, Канми изобразил на своем лице самую любезную улыбку, какую только мог.

Когда массилы приблизились, он начал говорить на хорошем нумидийском языке:

– Приветствую тебя, царь Гайя, самый верный союзник Карфагена! Я очень рад видеть и тебя, дорогой царевич Массинисса! Сенат республики приглашает вас обоих посетить наш город, который будет рад стать гостеприимным домом для наследника массильского царя!

Массинисса, приготовившийся прощаться прямо здесь, на границе, недоуменно посмотрел на отца. Тот тоже растерялся и переспросил:

– Уважаемый Канми, я правильно понял, что не только смогу сопроводить сына до Карфагена, но и предстать вместе с ним перед уважаемым Советом тридцати?

– Так и есть! – торжественно произнес Магонид, явно наслаждаясь удивленным видом царя и царевича.

– Это большая честь! – скорее задумчиво, чем обрадованно проговорил Гайя. Но тут же лицо его засияло. – Ютпан! Ты здесь, мой друг!

– Да, царь Гайя! Как в старые добрые времена!

Царь и начальник стражи, сойдя с коней, крепко обнялись. Канми, глядя на них, недовольно поморщился.

– Не знаешь, зачем меня туда зовут? – шепотом спросил Ютпана Гайя.

– Нет, – тихо ответил тот и добавил: – Но мне обещали, что ты выберешься оттуда невредимым.

– Ну хоть так… – усмехнулся массильский царь. И добавил уже громко: – Карфаген не перестает удивлять!

Канми благосклонно кивнул и предложил:

– Давайте отправимся в путь! Как раз успеем к обеденному заседанию совета!

Гайя и Ютпан поехали рядом, обмениваясь новостями. Канми чуть отстал, давая им возможность пообщаться. Однако всем своим видом он старался показать, кто здесь главный, и его раздражало, что собеседники этого не замечают.

Через какое-то время царь вообще как ни в чем не бывало подозвал к себе Массиниссу и представил его только начальнику стражи:

– Мой наследник, будущий царь Массилии царевич Массинисса!

– Для меня большая честь! – чуть склонил голову Ютпан. Он довольно сносно говорил на нумидийском, хотя и хуже, чем Канми.

Царевич решил слегка удивить его и ответил на пунийском языке:

– Отец мне много рассказывал об отважном полководце Ютпане!

– О-о! Царевич, ты знаешь нашу речь! Тогда ты быстро станешь своим в Карфагене! – обрадованно улыбаясь, проговорил начальник стражи.

Краем глаза он вдруг заметил, как неодобрительно смотрит Магонид на то, что его оставили в стороне. Ему явно не нравилось, что Ютпан перетянул на себя внимание царя и царевича.

– Уважаемый Канми имеет большое влияние в Совете тридцати, он происходит из знатной пунийской фамилии, и то, что именно его отправили встречать вас, говорит о большом значении, которое Сенат республики придает добрым отношениям с Массилией, – неожиданно выдал изящный политес начальник стражи, явно стараясь прогнуться перед слегка рассерженным сенатором.

Гайя быстро понял ситуацию. Стараясь выручить друга, он подъехал к Канми и затеял с ним разговор. Магонид тут же стал задавать множество вопросов, демонстрируя заинтересованность делами в Массилии.

Массинисса остался рядом с Ютпаном. Тот обратился к царевичу:

– Думаю, тебе у нас понравится. Карфаген – лучший город земли, столица мира. Я уверен, ты по достоинству оценишь его красоту и возможности, которые перед тобой откроются.

Царевич пожал плечами:

– Может быть. Только если бы я ехал сюда по своей воле, у меня к нему было бы иное отношение…

Ютпан вздохнул. В словах царевича он услышал явную горечь и неудовольствие. Это следовало как-то быстро исправить.

Начальник стражи сунул руку в свой потайной кошель и достал оттуда одну из вещей, которые он вручал своим особо доверенным людям, – серебряный браслет с эмблемой городской стражи.

– Возьми, царевич! Это мой тебе подарок! Только не хвались им чрезмерно. Лучше прибереги для тех случаев, когда он тебе действительно понадобится.

Массинисса полюбовался тонкой работой и красивыми узорами на украшении и бережно спрятал подарок в свою сумку.

– Благодарю тебя!

Царевич взглянул на свою руку. Перстень с зеленым изумрудом, который вручил ему отец за то, что он нашел разбойничье логово, дарить было неудобно: тот был военной наградой. Тогда Массинисса запустил руку в свою сумку и, нащупав мешочек с алмазами, на ощупь выбрал один из них и протянул начальнику стражи.

– О боги! Это очень дорогой дар! – изумился Ютпан. – Боюсь, я не смогу его принять…

– Тогда давай считать, что мы просто поменялись, – с улыбкой предложил Массинисса. – Кто знает, может, твой браслет когда-нибудь будет для меня стоить больше, чем этот камушек?

Ютпан принял дар и благодарно склонил голову. Увидев, что Канми оглянулся на них, он быстро сжал камень в руке и сделал вид, что ничего не произошло.

Какое-то время начальник стражи и царевич ехали молча. Впереди показались несколько холмов. Ютпан вытянул руку и хотел что-то сказать, но Канми неожиданно и резко перебил его:

– Не волнуйся, уважаемый начальник стражи! Мы успеваем.

Никто не понял, для чего он это сделал, пока всадники не поднялись на ближайший холм. Оттуда перед ними раскинулся вид огромного, великолепного белостенного города с прекрасными дворцами и многоэтажными домами, с величественными храмами и огромным портом, где беспрерывно сновали десятки кораблей.

– Ух ты!!! – искренне, по-детски воскликнул Массинисса, который до этого всячески старался вести себя степенно, с достоинством, по-взрослому.

Но он и правда никогда не видел подобной красоты и величия. Родная Цирта многократно уступала и роскошью, и размерами, и окружающей природой. А в Капсе хотя и были высокие крепкие стены, но до карфагенских им было далеко. Царица Дидона не зря выбрала это роскошное место, и то, что ее детище выросло из небольшой крепости до огромного города, подтвердило правильность ее действий.

Гайя с тревогой смотрел на царевича, отделенный от него Магонидом, а царевич, не сдерживаясь, снова громко воскликнул:

– Вот это да!

Тут царь понял, что хитрый Канми специально не дал Ютпану предупредить царевича о том, что скоро он увидит Карфаген. Тем сильнее оказалось первое впечатление царевича о столице мира. И теперь, довольный произведенным эффектом и реакцией юноши, Магонид снисходительно поглядывал на Гайю, давая понять, что завоевание пунийцами его сына началось.

Царь вздохнул. На душе у него стало тревожно…

Конец первой книги

Content

Олег Таран
Массинисса. Из заложников – в цари. Книга первая. По дороге в Карфаген

Вступление

Пролог

Глава 1 Тревожное пробуждение

Глава 2 Отъезд

Глава 3 Бодешмун

Глава 4 Мятеж в Чамугади

Глава 5 По дороге в Ламбаэсси

Глава 6 Город воинов

Глава 7 Логово разбойников

Глава 8 Капса – Золотой город

Глава 9 Битва в пути

Глава 10 Разбирательство в Челепте

Глава 11 Откровенные разговоры

Глава 12 Пир в Чевесте

Глава 13 Неприятные темы

Глава 14 Дни перед разлукой