Ромодановский шлях. Забытые победы

Глава 1.

Весна 1652 года. Прибрежные воды Крыма, район Каффы.

…- Бог с нами, братья! За мной!

Прохор отдал команду едва ли не шепотом, сдавленным от напряжения голосом. Но в пронзительной тишине на струге, беспокоемой лишь скрипом канатов и дерева на мавне, его приказ услышали все! Взлетели в воздух еще три абордажных крюка – а Семен уже рванул вверх по канату за есаулом, охваченный необыкновенным возбуждением…

Страх отступил – взамен ему пришел азарт боя и беспокойство о ватажном голове, поведшим казаков в бой. За то недолгое время, что Орлов знал характерника, Григорьев проявил себя толковым, честным и справедливым вождем, исступленно-храбрым в сече… И вдумчивым перед боем, когда готовил оборону или наоборот, налет – ну ровно, как сейчас! И пусть среди казаков бытует поверье, что характерника ни пуля, ни стрела не возьмет – но все же под Богом ходим.

Вдруг именно сегодня настал смертный час?!

И действительно – не успели казаки осилить и половину подъема, как сверху послышались шаги, а затем и чей-то встревоженный голос. Кто-то пока еще не громко, но явно обеспокоено переговаривался на корабле – а затем над головой стало светлее… Словно бы неизвестный поднес факел к фальшборту турецкого галеаса.

По крайней мере, именно так подумал обмерший от ужаса Семен, едва успевший миновать нижнюю гребную палубу – уключины которой все одно слишком узки, чтобы пролезть к гребцам. И он оказался совершенно прав – спустя всего мгновение факел полетел вниз, подсветив и карабкающихся наверх казаков, и струг донцов у борта мавны!

- Салдыры! Душман!!!

Отчаянный вопль раздался над головой – отчего Орлов совершенно одеревенел, не зная теперь, что ему делать… Но тут же казак пришел в себя – как только Прохор громогласно закричал, уже нисколько не таясь:

- Наверх не лезть! Сквозь пушечные бойницы – и к топчу!

Подавая пример, характерник первым скрылся в довольно широком пушечном порте, расположенном поближе к канату. Не иначе есаул специально подгадал сию близость, закидывая свою «кошку» наверх! Правда, Прохору пришлось напрячься изо всех сил, одной рукой сдвигая назад пушку, чье жерло так и торчало наружу – в то время как второй рукой характернику приходилось держаться за нижний край «бойницы»… Но мужицкой силы матерому казаку хватило.

А следом протиснулся в столь удобный для абордажа лаз и Семен, рыбкой скользнув на артиллерийскую палубу, завешанную гамаками… Топчу вряд ли расслышали крик дозорного, убаюканные мерной качкой в своих уютных гамаках. Но когда на верхней палубе грохнул один, а потом и второй выстрел сторожи, турки принялись пока еще сонно шевелиться – и открывать глаза.

- Не получиться их в ножи взять, есаул!

Захваченным напряжением перед боем и остро жаждущий действовать, Орлов вскинул приклад дробовой пищали к плечу… И поспешно утопил спусковой крючок тромблона – разрядив картечь в двух ближних к нему топчу, уже покинувших гамаки!

Вечером того же дня.

- Слева по борту! Две, три… Нет, четыре мачты!

…На самом деле Семен совершенно случайно заметил турецкий корабль, следующий на полудень – не иначе как в Царьград или в Варну. Просто залюбовался молодой казак игрой дельфинов-белобочек, плывущих по левую руку от казачьих стругов – и часто выпрыгивающих из воды. А уж там его взгляд сам собой уткнулся в едва различимые на горизонте паруса…

- Пусть уходит. В Каффе таких кораблей сколько будет?

Характерник, вновь избранный старшим в ватаге, попытался было отмахнуться – но Семен упрямо мотнул головой:

- Не скажи, есаул. Именно таких кораблей – ни одного. Четыре мачты! Это же османская мавна, а не купецкая галера или каторга янычар… Я часто бывал в Каффе, будучи гребцом, когда наша галера заходила в гавань – и всего один раз видел погрузку единственной мавны! Так вот, у этих судов очень просторные трюмы – и в прошлый раз они перевозили под три с половиной сотни русских невольников и невольниц. Отроков для янычарского корпуса – и девушек для османских гаремов… Да еще и большой груз зерна прихватили.

Прохор призадумался над словами молодого казака, после чего уточнил:

- Зерна, говоришь… Да еще и невольников – под три с половиной сотни на один единственный корабль? Может, обознался ты, казаче, обсчитался?

- Да под три сотни есаул, не меньше! Это же мавна, на ней одних гребцов сотен пять, да в османской команде столько же… Кабы не больше.

Григорьев с недоверием воззрился на Семена, но тот энергично закивал в подтверждение своих слов:

- Вот те крест, Прохор, точно не меньше!

Но после поспешил добавить:

- Однако и пушки на мавне не только на носу иль у кормы расположены, но и вдоль бортов их целая прорва. На том корабле, что я видел в Каффе, их было не меньше дюжины вдоль одного только борта! Так что сбоку к османам лучше не заходить…

Характерник удивленно вскинул брови. Но по загоревшимся глазам есаула Семен понял, что новость о мощном пушечном вооружение турецкого галеаса его вовсе не отпугнула.

Скорее наоборот, только подстегнула интерес!

- Кормчий!

- Да, голова!

- Правь-ка ты к стругу Корнилы Яковлева! Погутарить нам с атаманом треба…

Семен возликовал в душе, хоть и постарался не подать виду – не всем донцам придется по сердцу решение атамана напасть на мавну, если тот решится на бой с подачи Орлова. Далеко не всем… Дюжина пушек на каждый борт – да еще и носовые орудия, и на корме пушки! Да под началом опытного капитана умелая и храбрая турецкая команда способна потопить все двадцать шесть казачьих стругов еще до того, как те сблизятся с османским галеасом…

Последний корабль, что сами турки называют «мавной», есть некая помесь галеры и более мощного, линейного судна с несколькими мачтами. Но в отличие от галеры (даже самой крупной), на галеасе лишь нижняя палуба выделена гребцам – в то время как вторая палуба целиком передана турецким артиллеристам-«топчу».

Однако, если мавна действительно большая, то на ней может располагаться и третья палуба – та, что под солнцем. И за фальшбортом последней может схорониться еще один ряд пушек, удваивающий огневую мощь корабля!

Но даже если и нет больших орудий – так все одно вдоль фальшборта закреплены в станках-вертлюгах небольшие пушечки. Такие же тюфяки, как и на казачьих стругах… И также, как у донцов, последние заряжены картечью на случай абордажа! Вот только казаки используют свои легкие пушечки для расстрела турецких команд, сближаясь с невысокими бортом галерами – чтобы после добить уцелевших осман в жаркой сече.

А тут уже их самих будут поливать огнем картечи сверху вниз…

Это не говоря уже о мощных крупнокалиберных мушкетах, также именуемых «крепостными» – османский вариант русской «затинной пищали». При нужде его крепят к фальшборту крюком-притином – а сколько всего у турок таких мушкетов? А сколько прочих самопалов найдется у абордажной команды и янычар? А у простых моряков, коим все одно не жить, коли галерные рабы освободятся от оков во время боя?!

И если вспомнить, что команда одного единственного турецкого галеаса лишь вполовину уступает всей казачье-стрелецкой рати, направляющейся в Крым, то совсем страх берет... Ведь османскую плавучую крепость турки станут оборонять всем миром – включая и абордажников, и «стрельцов»-янычар, и артиллеристов-топчу, кои не сдадут свою палубу без жаркого боя.

Да и прочие османские моряки будут драться до последнего, спасая свою жизнь – а уж какой-нибудь тесачок найдется у самого распоследнего турка…

Вот и выходит, что Семен, обнаружив турецкий корабль и подав характернику идею напасть на него, да вызволить русский полон, на самом деле подставил под удар всю казачью флотилию! И ладно бы пошли на Крым донцы своею волей – пограбить турок и татар да вызволить ясырь, кого доведется… Так нет же – сам царь направил казаков! Как прознал Алексей Михайлович, что крымский хан вновь собирается в поход на Малороссию, так повелел воеводе Якову Хитрово и казакам воевать татарский берег, чтобы Мехмед Гирей тотчас завернул назад!

Но что стоит государю повелеть из Москвы? Совсем иное дело выйти в море, пройдя мимо каланчей и Азовской крепости… Тысяча донцов походного атамана Корнилы Яковлева да три сотни стрельцов воеводы Якова Хитрово, вызвавшихся идти в поход на татар, двинулись весной по Дону к Казачьему ерику – но там их встретили азовские янычары. Турки возвели на островке шанцы, поставив в них пушки – а сами укрылись в апрошах, откуда вели огонь по казакам и стрельцам! Да и не только янычары – темрюкские черкесы и ногайцы, кто с самопалами, также пытались задержать русскую судовую рать…

Однако с войском Корнилы Яковлева по берегу двинулись также и московские служивые люди, и прочие донцы. Чтобы сберечь людей для действий в море и на крымском берегу, походный атаман повелел своим казакам до поры не бросаться в сечу. Так что Семену не довелось принять участие в перестрелке у османских шанцев, длившейся весь день – а после и в жестокой рубке, когда казаки под вечер все же ворвались в турецкие апроши!

Зато после заступом пришлось изрядно поработать... Покуда стрельцы и сотоварищи-казаки держали захваченные у турок земляные укрепления, участники морского набега вновь раскопали Ерик – выйти в море, минуя каланчи. Работали на износ, спеша прорваться мимо Азова прежде, чем поспеет на помощь туркам ханская рать! Так что копали много, часами напролет; на давно огрубевших от весла ладонях Орлова появились даже новые мозоли…

Но все было не зря – и судовая рать в море вышла, и царские ратники с прочими казаками успели отступить от Азова прежде, чем кубанские татары да ханские сеймены (постоянное войско, вооруженное не только луками, но и самопалами бахчисарайской выделки) явились бы по души русичей! А уж там донцы поспешили воздать хану за нерасторопность, первым же ударом обрушившись на древний Корчев…

Носящий теперь измененное турками прозвание «Керчь».

Город некогда защищал замок, отстроенный фрязями еще в ту пору, когда в Крыму хватало их торговых городов. Но тридцать с лишним лет назад Керчью овладели донцы да запорожцы – не только пограбив город, но и захватив крепость. Отступая же, казаки взорвали древнее укрепление фрязей – а турки то ли не нашли денег восстановить его, то ли просто поленились, решив, что донцы не слишком-то и часто беспокоят сей берег ударами.

Так или иначе, османы просчитались – казацко-стрелецкая флотилия вошла в гавань Корчева перед самым рассветом. Большая часть русской рати покинула струги прямо на пристанях, спешно двинувшись в сторону восточного базара и невольничьих загонов. Ну, а меньший отряд остался у стругов – охранять корабли да прикрыть, при случае, бегство полона и соратников-казаков…

Однако прикрывать никого не пришлось. В городе без крепости не было сильного гарнизона с мощным пушечным нарядом – а в гавани не оказалось военных кораблей. До смерти напуганный внезапным нападением турецкий паша, как видно, знал историю своего предшественника, некогда сгинувшего под казацкими саблями – и не стал испытывать судьбу, бежав во главе отряда янычар! Ну, а татарская охрана рабских загонов сопротивлялась недолго и бесславно, также разбежавшись по большей части…

Дальше в городе началась настоящая резня. Покинувшие рабские загоны невольники, среди которых добрая половина пришлась на полоненных русских ратников или черкасов, бросились мстить туркам и татарам, не разделяя их на правых или виноватых. К ним присоединились и невольники с купеческих судов, также освобожденные казаками – а ведь галерные гребцы были куда злее прочих рабов… И на сей раз старым казакам, вроде характерника, не удалось обуздать толпу, жаждущую кровавой мести.

По крайней мере, до наступления дня – когда Корчев охватил огонь…

Но все же удалось казакам вызволить многих полоняников и полоняниц, взять неплохую добычу. Разорили и предместья Керчи, и ближайшую округу прежде, чем хан успел бы направить на помощь сейменов и татарское ополчение. А пару небольших отрядов местных мурз донцы без труда разгромили – большинство же татар предпочло бежать, едва весть о казацком набеге достигла их кочевий!

Однако этого было мало. Мехмед Гирей уже вполне мог попривыкнуть к тому, что налеты донских казаков сколь стремительны, столь и быстротечны, и не несут реальной угрозы его владениям. Потому на сей раз воевода и походный атаман договорились нанести ряд ударов по всему полуденному побережью Крыма – а после, обогнув полуостров с закатной стороны, высадиться неподалеку от Бахчисарая. И если хан к тому моменту уведет войско – так чего бы не прогуляться до стольного града крымских татар?!

В конце концов, в свое время русские ушкуйники не раз грабили столицу золотой орды Сарай – задолго до развала и гибели самой орды. Так почему бы не повторить сей удар в Крыму?! Тогда уж хан точно завернет свое войско с Малороссии…

Но до Бахчисарая казаки нацелились на окрестности Каффы и Судака. В обоих турецких городах остались сильные крепости еще фряжской постройки (где-то и с остатками древних римских укреплений) – так что нападать на сами порты донцы не собирались. Однако разорить их окрестности, попутно освободив ясырь да нагнав на татар жути – вот это запросто!

И вот теперь вдруг показалась на горизонте мавна, чье пушечное вооружение столь опасно не только для донцов, но и для всего царского замысла удара по Крыму… А там и для общего хода войны в Малороссии!

Но разве мог недавний галерный раб смолчать, увидев вражеское судно? Разве мог Семен Орлов смолчать, вспоминая, как свистит над ним османская плеть… Прежде, чем ожечь спину, рассекая хлестким ударом кожу и плоть?!

Разве мог он смолчать, вспоминая, как умирали от непосильного труда товарищи по несчастью – прямо на гребных скамьях? А как затравленно смотрели русские мальчишки по сторонам, когда их загоняли на борт мавны в порту Каффы два года назад? Как трясло от страха русских девчонок, чья девственность была оценена татарами достаточно высоко для того, чтобы сохранить им жизнь и честь… И как можно выгоднее продать молодых ясырок еврейским купцам – поставщикам наложниц для гаремов!

В памяти тут же всплывали кошмары первых ночей татарской неволи –когда нехристи насиловали полоняниц, когда бывший рейтар поедом себя ел, не в силах ничем помочь жертвам поганых… Но ведь теперь все иначе! Теперь спасение для невольников, скученных в душных трюмах мавны (да и на веслах галеаса) столь близко – что кажется, достаточно лишь протянуть руку! И как мог смолчать теперь бывший галерный раб, взятый в татарский полон под Конотопом? Как мог смолчать новоиспеченный казак, вольный воин Христов – коли дал он обет положить живот свой за христианских пленников, томящихся в басурманском полоне?

Нет, смолчать он никак не мог… Но характерниквоин опытный, чуйка у него – дай Бог каждому! Господь положит на сердце Прохору лучшее решение... Ну и потом, конечное решение все одно ведь атаман примет!

Вот пусть Корнило Яковлев и решает – а Семену остается только молиться, чтобы решение то было верным и правильным… Молиться – не обращая внимания на неприязненные и осуждающие взгляды донцов, очень хорошо понимающих, сколь невелики их шансы в бою с сильнейшим османским кораблем. Даже сидящий впереди Митрофан ожег родича холодным, недовольным взглядом! Видно, и он слышал о походе Сулимы на османский город Ризе – когда турки нагнали запорожцев да донцов в море и расстреляли казачьи струги из пушек…

Все верно – теперь Семену остается лишь молиться ко Господу, прося Его послать атаману верное решение да сохранить казаков в грядущей сече.

Или же позаботиться о несчастных невольниках, коли атаман не решиться преследовать мавну…

Глава 2.

Как же все-таки красиво заходит солнце на море… Когда диск небесного светила (багровый, словно раскаленный в кузнице прут!) приближается к воде – все ниже и ниже, пока не коснется уже морской глади… А потом в считанные мгновения скрывается в бескрайнем водном просторе – только успей поймать момент! Особо впечатлительные, верно, могут испугаться – а вдруг море так и отпустит солнце следующим утром?

Но нет. Новый рассвет вновь окрасится царственным багрянцем – освещая небесный свод и бескрайний морской простор первыми лучами пробудившегося светила…

Однако же, как не любил бы Семен морских закатов, сегодня заходящее за спиной его солнце изрядно пугало. И оборачиваясь назад, он напряженно считал удары сердца прежде, чем небесное светило наконец-то скроется из виду! Очень уж боялся Орлов, что на фоне багрового диска, прячущегося в море, турки различат приземистые силуэты казачьих стругов – пусть даже столь невысоких бортами.

И вот тогда жди беды…

Но – Господь миловал. Та часть казачьей флотилии, что зашла в тыл туркам со стороны небесного светила, до самого заката держалась на почтительном расстоянии от мавны. При этом солнце неизменно слепило османских моряков, смотрящих в ту сторону моря, где укрылись от них казаки... И лишь в самый миг заката турки могли бы разглядеть донцов – но не разглядели.

И тогда приободрившийся характерник, ведущий свой струг во главе казачьей флотилии – и молившийся все то время, покуда солнечный диск погружался в воду! – едва ли не радостно воскликнул:

- А теперь поднажмем, братцы! Устали, знаю – но ветер попутный, и как стемнеет, так сразу поставим паруса!

Невольно заулыбались казаки, теперь уже куда веселее поглядывая в сторону турецкого галеаса. Ну, еще бы! Донцы страшились обстрела корабельных орудий османских топчу, способных прошить струг одним ядром насквозь! Но теперь, когда солнце зашло, и над морем стремительно сгущаются сумерки, все преимущество столь крепко вооруженной мавны теряется перед небольшими, но быстрыми и маневренными стругами. Между прочим, последние имеют большую скорость, чем турецкий галеас; вернее даже сказать – куда большую! Ведь четыре мачты мавны с парусами, как и ее многочисленные гребцы, тянут на деле огромный, нагруженный сверх предела корабль… Но на маленьком легком струге каждый казак также является и гребцом! А уж если еще и мачту поставить, поймав попутный ветер – пусть даже ненадолго…

То с наступлением ночи донцам не составит труда нагнать турецкий корабль!

Приободрился и Семен – чья усталость, уже было легшая на плечи донца гранитной плитой, как-то незаметно развеялась. На мгновение оглянувшись назад, Орлов с удовлетворением отметил – все десять казачьих стругов, отряженных походным атаманом для охоты за мавной, держатся все также кучно.

Словно свора ловчих псов, преследующих секача!

Хотя вернее будет сравнение с волчьей стаей, настигающей добычу в лютую зимнюю стужу – когда волки особенно безжалостны и бесстрашны…

- Ставь паруса! Уключины обмотать тряпками! Самопалы зарядить заранее – но без необходимости на корабле не стрелять!

Лицо есаула, понизившего голос, неожиданно хищно оскалилось:

- Попробуем взять турок в ножи.

…Мавну нагнали быстро, как и ожидалось – еще до полуночи. Да, при сближении с османским судном вновь пришлось спустить паруса – но и на веслах казаки оказались быстрее ворога!

Струг есаула все также держится во главе судовой рати – и теперь казаки характерника уже вплотную приблизились к корме галеаса, старательно работая веслами так, чтобы не было ни единого всплеска…

И все же сердце Семена забилось от волнения столь стремительно и часто, что впору услышать его на корабле! Не раз уже бывший в бою казак вдруг понял, что карабкаться хоть на корму, хоть на борт галеаса ему будет необычайно страшно… Страшно получить по голове абордажным топором или саблей, страшно поймать пулю из самопала, что огрызнется огнем в упор!

Страшно издать какой громкий звук, покуда Орлов будет карабкаться по деревянной стенке плавучей османской крепости… А как же страшно будет услышать настороженный окрик турецкого часового, поднявшего тревогу на корабле?! Не говоря уже о том, что размеры галеаса вблизи поразили воображение казака, привыкшего уже к стругам да галерам. Попробуй еще закинь крюк с абордажной кошкой так, чтобы хоть просто забраться наверх!

Хорошо еще подул попутный ветер – и на мавне подняли паруса, дав гребцам ночной отдых; невольникам позволили убрать весла. На кормовой надстройке горит фонарь (бывший донцам лучшим ориентиром в ночной тьме) и наверняка кто-то сторожит. Так что звук удара крючьев абордажной кошки о планширь наверняка бы встревожил дозорного! Впрочем, не было никаких гарантий, что «кошки» удастся забросить бесшумно и за борт галеаса…

Семен бы так точно не смог – но ему и не пришлось. Канат с абордажным крюком, нижний конец которого привязан к основанию съемной мачты, взял в руки характерник... Есаул замер на носу, дожидаясь, когда борт разогнавшегося было струга, ведомого опытным кормчим, практически неуловимо ткнется в борт мавны. После чего коротким, но резким броском вскинул «кошку» наверх – и мгновенно рванул канат назад, зацепившись крючьями за планширь!

- Бог с нами, братья! За мной!!!

Прохор отдал команду едва ли не шепотом, сдавленным от напряжения голосом. Но в пронзительной тишине на струге, беспокоемой лишь скрипом канатов и дерева на мавне, его приказ услышали все! Взлетели в воздух еще три абордажных крюка – а Семен уже рванул вверх по канату за есаулом, охваченный необыкновенным возбуждением…

Страх отступил – взамен ему пришел азарт боя и беспокойство о ватажном голове, поведшим казаков в бой. За то недолгое время, что Орлов знал характерника, Григорьев проявил себя толковым, честным и справедливым вождем, исступленно-храбрым в сече… И вдумчивым перед боем, когда готовил оборону или наоборот, налет – ну ровно, как сейчас! И пусть среди казаков бытует поверье, что характерника ни пуля, ни стрела не возьмет – но все же под Богом ходим.

Вдруг именно сегодня настал смертный час?!

И действительно – не успели казаки осилить и половину подъема, как сверху послышались шаги, а затем и чей-то встревоженный голос. Кто-то пока еще не громко, но явно обеспокоено переговаривался на корабле – а затем над головой стало светлее… Словно бы неизвестный поднес факел к фальшборту турецкого галеаса.

По крайней мере, именно так подумал обмерший от ужаса Семен, едва успевший миновать нижнюю гребную палубу – уключины которой все одно слишком узки, чтобы пролезть к гребцам. И он оказался совершенно прав – спустя всего мгновение факел полетел вниз, подсветив и карабкающихся наверх казаков, и струг донцов у борта мавны!

- Салдыры! Душман!!!

Отчаянный вопль раздался над головой – отчего Орлов совершенно одеревенел, не зная теперь, что ему делать… Но тут же казак пришел в себя – как только Прохор громогласно закричал, уже нисколько не таясь:

- Наверх не лезть! Сквозь пушечные бойницы – и к топчу!

Подавая пример, характерник первым скрылся в довольно широком пушечном порте, расположенном поближе к канату. Не иначе есаул специально подгадал сию близость, закидывая свою «кошку» наверх! Правда, Прохору пришлось напрячься изо всех сил, одной рукой сдвигая назад пушку, чье жерло так и торчало наружу – в то время как второй рукой характернику приходилось держаться за нижний край «бойницы»… Но мужицкой силы матерому казаку хватило.

А следом протиснулся в столь удобный для абордажа лаз и Семен, рыбкой скользнув на артиллерийскую палубу, завешанную гамаками… Топчу вряд ли расслышали крик дозорного, убаюканные мерной качкой в своих уютных гамаках. Но когда на верхней палубе грохнул один, а потом и второй выстрел сторожи, турки принялись пока еще сонно шевелиться – и открывать глаза.

- Не получиться их в ножи взять, есаул!

Захваченным напряжением перед боем и остро жаждущий действовать, Орлов вскинул приклад дробовой пищали к плечу… И поспешно утопил спусковой крючок тромблона – разрядив картечь в двух ближних к нему топчу, уже покинувших гамаки!

Да впрочем, картечины достали не только их, судя по отчаянному крику впереди… А Семен уже выпустил пищаль из пальцев, рванув из ножен верную сабельку – и «абордажный» топор из-за пояса!

- Уррразь!!!

- Алла!!!

Грянул выстрел из самопала – но стрелял Прохор: есаул прекрасно целиться даже в полумраке, царящем на артиллерийской палубе османской мавны. И чтобы попасть в цель, ему не нужно палить картечью… Сами же топчу имеют при себе не так и много самопалов (для чего те пушкарям?!) – да и те перед сном никто не заряжал. Зачем? Однако именно это обстоятельство и спасло Григорьева с Орловым в первые мгновения схватки, когда казаки только ступили на палубу галеаса… Правда, точнее будет сказать «Орловых». Ведь к моменту, когда Семен бросился навстречу первому противнику, Митрофан уже пролез сквозь пушечный порт, удобнее перехватив в руках пистоль и саблю…

Удар! Опережая османа, молодой казак поспешил рубануть саблей, наискосок – пользуясь преимуществом длинного клинка. Рубанул скорее по наитию, инстинктивно, опережая атаку врага – однако верный клинок развалил грудину противника от правой ключицы к ребрам… Но тут все преимущество сабли кончилось – ведь в тесноте артиллерийской палубы длинным клинком не намашешься!

Особенно, когда ворог давит массой.

А ведь топчу действительно повалили толпой. Отступив назад, спасаясь от вражеского тесака, следующий удар Семен принял на плоскость сабли… И тут же просто, без затей рубанул топором навстречу – дотянувшись бойком до лица насевшего на него турка! Удар вышел так себе, не сильно точный и сильный – но и его хватило, чтобы увечный бешено завыл… И, попятившись, упал на колени, закрыв лицо руками – что мгновенно залила кровь.

Еще шаг назад! И над левым плечом грохнул выстрел Митрофана, свалившего набегающего слева турка… Семен не видел ворога – но и времени на благодарность не осталось. Сделав еще шаг назад, казак проворно рубанул от себя, пусть и вслепую; хищно свистнула сабля, рассекая воздух – и тотчас клинок отозвался болью в кисти Орлова, кого-то зацепив… Однако Семен не успел даже разглядеть, кого достал. Пелена дыма на краткое мгновение закрыла и его, и турок – так что рубил казак вслепую.

Но тотчас тяжелый удар ворога обрушился на трофейный клинок османского офицера, выбив тот из рук казака! В следующий миг неясные очертания топчу проступили сквозь мрак артиллерийской палубы и рассеивающийся пороховой дым; Орлов среагировал мгновенно, рубанув топором… И тут же перехватил рукоять его правой рукой, рванув секиру из груди пошатнувшегося – и попятившегося назад турка.

Выронившего собственный тесак из мгновенно ослабевших пальцев...

Слева свистнула сабля Митрофана, невольно прикрывшегося родичем, словно щитом; впрочем, сквозь пушечный порт на артиллерийскую палубу проникло еще трое донцов. Из-за спины Орлова нестройным залпом грохнули выстрелы пистолей – и сеча закипела с новой силой и яростью!

Тяжело дышащий от напряжения и усталости Семен был словно оглушен ожесточенной бранью и криками сражающихся, воплями раненых, свистом клинков и лязгом металла, вразнобой гремящими выстрелами казаков… И конечно, он не мог расслышать сквозь хаос схватки, что бой закипел уже и на верхней палубе.

Но перед самым абордажем казацкие струги держались уже вплотную друг к другу – и следующий за кораблем есаула струг зашел к мавне строго с кормы. И покуда стража турецкого галеаса столпилась вдоль правого борта (где и пошли на абордаж донцы Григорьева) – а потом ринулась и к левому, куда пристал третий казачий струг… Все это время на кормовой надстройке никого из осман не было.

Зато на «квартердек», возвышающийся над кораблем подобно крепостной башне, успело перебраться две дюжины казаков с пищалями. И как только прогремели первые выстрелы османского дозора, а из люков на палубу хлынули турки абордажной команды, их встретил неожиданный для врага, густой залп донцов!

После чего казаки стремительно ринулись в сечу, не дав османам опомниться и прийти в себя – тем самым выиграв время соратникам, только-только пристающим на стругах к мавне…

Уже вскоре все десять стругов облепили борта турецкого галеаса – словно стая голодных волков, рвущих загнанного ими кабана, а то и поднятого из берлоги медведя! Донцы густо полезли наверх по канатам, что занятые боем турки уже не успели обрубить от абордажных крюков. И с каждым мгновением казаков становилось все больше не только на верхней палубе – но и на артиллерийской площадке!

Однако бой не спешит затухать – скорее наоборот, сеча становится все ожесточеннее и злее с каждым мгновением. Подкрепление идет к обеим сторонам – и обе палубы превратились в поле ожесточенной сечи! Вполне себе равной, учитывая численность османской команды…

Да, донцы сумели проникнуть на корабль прежде, чем турки встали бы вдоль обоих бортов – и укрылись бы за планширем, словно за крепостным парапетом. В этом случае на казаков обрушился бы смертельный свинцовый ливень – да и на струги сверху полетели бы ручные гранаты… Кои невозможно применить, когда хаотичная рубка идет уже на судне!

И все же самая страшная и жестокая сеча развернулась именно на нижней палубе – практически в кромешном мраке и пороховом дыму… Где все искусство «правильной» рубки, привычной казакам, отошло на второй план.

Здесь, в дикой скученности сражающихся, невозможно наносить правильные удары саблей или вовремя парировать вражеские выпады – невозможно даже просто увидеть, откуда придет удар! Так что драться пришлось вслепую, на инстинктах, доверившись чутью. Когда сквозь дым ты еще не видишь, но уже чувствуешь движение противника, успеваешь уловить место, где он стоит… На мгновение раньше, чем враг рубанет тесаком!

Или пырнет им в живот – ведь у многих турок короткие клинки отлично заточены на острие…

Кто-то из казаков по наитию перехватил лезвие сабли второй рукой, ближе к самой елмани – и ни сколько рубил, сколько резал верным клином. Иные же подхватили трофейные тесаки – или принялись рубиться столь привычными русскому мужику топорами… Семен каким-то чудом успел перехватить запястье османского моряка, пытавшегося пырнуть его в живот – даже не тесаком, а просто широким и достаточно длинным кинжалом. Инстинкты его обострились до самого предела, а движения стали быстрыми, резкими, точными – как у охотящегося волка-сиромахи! Но и его собственную руку, когда Орлов попытался раскроить секирой череп турка, остановили сильные, жесткие пальцы моряка!

Семен попытался было надавить, потеснить противника – но то ли сказалась усталость последнего дня, проведенного на веслах, то ли враг оказался просто сильнее… Но именно толчок артиллериста-топчу заставил казака отступить назад и в сторону, попятиться – а на очередном шаге нога его не нашла опоры! И оступившись, Орлов полетел спиной назад – в открытый зев люка с лестницей, ведущей на палубу гребцов.

Орлов полетел спиной вниз, так и не выпустив запястья ворога из пальцев – и увлек его за собой…

Удар!

Жесткое падение выбило дух из казака – пусть всего на краткое мгновение, но выбило. А когда Семену удалось все же жадно вдохнуть, он тотчас уловил столь знакомый ему, тяжелый запах немытых тел и свежей крови, и ржавого железа невольничьих кандалов… Разве что в замкнутом пространстве нижней палубы он был гораздо тяжелее, чем на османской галере – где некогда и мытарился бывший рейтар.

Но именно этот запах вернул Орлова в те черные дни, когда сам он был прикован к веслу – и зависел исключительно от прихоти османских хозяев. В один миг перед глазами бывшего невольника промелькнули соратники рейтары – чью жизни оборвало резкое, скользящее движение татарского ножа по самому горлу… Когда крымчаки резали полоняников, взятых с боя у Конотопа – тех, кто по их мнению, не смог бы дойти до Крыма.

Жизнь самого Семена в тот день висела на тончайшем волоске…

Вспомнил казак и смертельно-белые, истерзанные тела русских женщин и девушек. Они умерли от внутренних кровотечений после жестокого насилия, свершенного погаными – древним ворогом, некогда явившимся из глубин Азии… Кого-то выродки изрезали до неузнавания в бесовском изуверстве; некоторых же девушек, кто особенно отчаянно сопротивлялся, насаживали на колья, оставляя мучаться в диких страданиях – в назидании остальным.

Изуверы поганые!!!

Да, все эти воспоминания промелькнули перед внутренним взором Орлова в единый миг. И пробужденные всего лишь запахом нижней палубы, одновременно с тем они разожгли в его сердце и давно тлеющий пожар ненависти к туркам, татарам и прочим басурманам… А ярость придала казаку сил.

И прежде, чем упавший вместе с ним осман успел бы нашарить кинжал и подняться на ноги, Орлов подхватил оброненный топор – и тотчас обрушил наточенный боек на затылок поганого! А после, поднявшись с колен, Семен увидел и двух бегущих к нему турок – «погонщиков» из числа тех османских надзирателей, кто без устали сечет спины невольников тонкими хлыстами…

Порой рассекая плоть их до костей – если отдан приказ запороть раба до смерти.

- А-а-а-а-а!!!

Забыв о страхе, казак заорал от ярости – и со всех ног рванул навстречу османам! Ближний к нему турок вскинул пистоль – но за мгновение до того, как ударил выстрел, Семен успел инстинктивно припасть вниз… Пуля просвистела над темечком – а бывший невольник уже вскочил на ноги. И прежде, чем обогнувший стрелка надсмотрщик миновал бы дымную завесу, Орлов успел добежать до османов… От души рубанув секирой по плечу ворога, только-только проступившего сквозь темно-сизую пелену!

- А-а-а-а!!!

Увечный турок дико закричал, отшатнувшись назад и закрыв собой путь товарищу; последний опешил от неожиданности и замер на месте, потеряв пару мгновений… Он успел бросить разряженный пистоль и уже рванул из-за пояса короткий и широкий, чуть изогнутый клинок абордажной сабли – но пропустил миг, когда в него врезался прыгнувший в самого надсмотрщика Орлов!

Казак отчаянно рванул вперед – прыжком, достойным снежного барса; он врезался плечом в живот турка, буквально снеся его с ног! И тотчас оба противника рухнули на банки гребцов – где рабы вцепились в своего мучителя десятками рук… Звякнула связка ключей, сорванная с пояса надсмотрщика – а шею не успевшего даже вскрикнуть османа перехватила рабская цепь.

- Собаке собачья смерть!

Семен только и успел вырвать абордажную саблю из руки моряка – на мгновение опередив одуревшего от ярости и отчаянной надежды гребца, все еще прикованного к веслу. Рано тебе саблю, браток, еще рано…

Не успев ничего толком сказать невольникам, казак выбрался на куршею – помост промеж гребных скамей. К нему уже ринулись трое надсмотрщиков – в то время как остальные принялись сечь гребцов кнутами с еще пущей злобой! С отчаянной злобой людей, уже почуявших близкий конец…

Близкий и жуткий – если рабы освободятся, пощады туркам не ждать.

- Алла!!!

- Конец вам, твари…

Короткий удар столь непривычной сабли оборвал жизнь османа, раненого секирой. А перехватив трофейный клинок в левую руку, правой Семен вырвал боек секиры из широкой раны – и тотчас метнул топор в первого набегающего турка!

Метать небольшой топорик Орлов пытался еще отроком, когда батя не видел – в лесу, на заготовке дров. Порой получалось… А прошедшей зимой делать в городке было особо нечего – и донцы устраивали промеж собой ратные состязания. Тогда-то Семен и наловчился метать подаренный Митрофаном топор… Вот и теперь коротко и резко брошенная казаком секира сделала несколько махов в воздухе – и вонзилась в грудь вырвавшегося вперед османа! Боек вошел в тело ворога чуть пониже левой ключицы – тяжелым толчком отбросив турка назад…

- А-А-А-А!!!

Диким лесным зверем закричал Орлов, налетая на оставшихся надсмотрщиков – разжигая в груди пожар ярости и пугая врага криком. И ведь опешили турки, пусть на мгновение – но опешили, потеряв инициативу… А казак уже ринулся на них, свирепо закрутив саблю!

От размашистого, рубящего удара донца ближний осман уклонился, попятился назад… И тотчас его схватили за правую ногу гребцы, дотянувшиеся до ненавистного мучителя! Взвизгнул осман, предчувствуя страшное – но не удержался на ногах, рухнул животом на настил…

Его тотчас утащили на гребную банку, где на турка посыпался град отчаянных, страшных ударов – а последний противник Семена так и не решился напасть на казака. Видя, что на куршею поднимаются освободившиеся рабы, он побелел от ужаса – и бросился наутек, в надежде, что успеет прорваться наверх, расчистит себе дорогу от немногих еще невольников…

Одного он действительно успел рубануть на бегу, походя. Но удар вышел неточным и оттого не сильным – надсмотрщик лишь ранил преградившего ему путь гребца. И тотчас турка свалили на настил, принявшись забивать его на куршее… Иные же гребцы поспешили к тем османам, кто еще пытался сдержать восстание рабов хлесткими ударами свистящих в воздухе хлыстов! Заметив опасность, османы отбросили кнуты, схватившись за клинки – а кто-то поспешил бухнуться на колени, воздевая руки и моля о пощаде…

Но пощады не было ни к тем, ни к другим.

Когда же короткая схватка закончилась, успевший перезарядить трофейный самопал Орлов громогласно возвестил:

- Братья! Над нами идет бой казаков и турок! Сами знаете – одолеют последние, вам жизни не будет… Так помогите же братьям-христианам – и обретите свободу в сече!

- ДА-А-А-А!!!

Глава 3.

Сотник Палицын поправил сползшую на глаза шапку – неотъемлемый атрибут стрелецкого одеяния.

- Микитка, ты голову-то над стеной не кажи. – сотник отвесил юнцу из недавнего пополнения легкую оплеуху. И словно в подтверждение его слов в каменную кладку ударили две пули разом...Отшатнувшийся назад парень сдавленно охнул, но Палицын придержал его, чтобы стрелец не перевалился спиной через поручень – и дружески хлопнул Микитку по плечу:

- Не робей, паря! Сдюжим.

Последнее слово голова вымолвил с особым напором, с глухой угрозой в голосе, обращенной к предателям черкасам. И пусть сам Василий Семенович Палицын не был столь уверен в собственной правоте, молодой стрелец ободрено закивал. Ну а как же? Ведь именно стрелецкий сотник вовремя упредил измену казачьего полковника Савки Каневца – чем спас верных государю ратников да горожан!

Хотя как упредил? Просто почуял неладное, когда завалились в светлицу головы трое черкасов с «дарами» от полковника, что-то такое прочитал в их глазах… Уж больно неестественно смотрелись натянутые улыбки и подобострастные поклоны, в то время как глаза казаков блестели натурально по-волчьи! А потому и успел сотник перехватить руку изменника, приблизившегося к нему с горилкой да копченым салом…

А после попытавшегося пырнуть ножом в живот.

Василий Палицын, дальний родич «того самого» Авраамия Палицына, начал боевой путь простым стрельцом еще в Смоленской войне – под началом славного князя Шеина. И пусть та кампания для русской рати не сложилась – но боевого опыта будущий сотник получил изрядно! Как и первую свою рану в сече с черкасами, пришедшими ляхам на выручку…

Так что не растерялся старый воин и на сей раз: подхватил со стола глиняную миску с остатками тушеной капусты – и расчетливо врезал ей точно в висок казака! Посудина разлетелась от удара на куски – а черкас упал замертво… Схватились было казаки за сабли – да не ожидали от немолодого уже, грузного стрелецкого головы столь резкого отпора!

Сотник успел первым вырвать клинок из ножен – одним резким, стремительным движением. А продолжив его, чиркнул елманью по шее ближнего к нему ворога прежде, чем тот успел оголить собственный шамшир… Дико закричал последний черкас, ринувшись на стрелецкого голову, заплясали клинки, зазвенела сталь! И тотчас песнь ее смолкла: приняв второй удар ворога на плоскость сабли, Василий Палицын стремительно крутанул кылыч кистью – обрушив наточенное лезвие точно на чубатую голову изменника…

Впрочем, на том короткая схватка не закончилась – сплоховала пара стрельцов, стерегущих хату сотника. Четверо казаков внезапно напали на служивых и зарезали их, как только послышались крики в светлице... Но один из незадачливых сторожей успел поднять крик – а когда черкасы ринулись на помощь сотоварищам, в сенях их встретил выстрел самопала, сваливший первого изменника. Остальные же, отшатнувшись назад, не решились нападать на сотника: может, и срубили бы втроем голову – да только и сами бы ног не унесли! Ведь стрельцы уже на помощь Василию Семеновичу поспешали…

Поднявшийся в стрелецком стане шум упредил командира гарнизона Березникова об измене черкасов – и как видно, остановил убийц, наверняка посланных к майору казацким полковником. А Иван Березников не растерялся, успел послать пятерых донцов верхами к князю Ромодановскому с весточкой об измене Каневца… И поспешил отступить с верными людьми в замок Кременчуга, в «малый город». Вовремя – никого из стрельцов и солдат, да верных казаков из донской станицы черкасы порубать не успели.

А с верными ратниками бежали и многие русские мещане, спасаясь от буйства черкасов…

Общий же счет солдат, стрельцов и казаков, сохранивших верность государю – около пяти сотен. Это против полка Савки Каневца – и, по меньшей мере, двух тысяч заднепровских казаков Чигиринского полка, явившихся к Кременчугу на помощь изменнику! В пять, а то и в шесть раз больше ворогов – ведь многие горожане из местных сами встали на сторону Каневца.

Однако же и небольшое, построенное французским инженером Гийомом де Бопланом укрепление не так просто взять: четыре бастиона, сложенных из тесанного камня и соединенных каменными перемычками… И деревоземляная крепость вокруг замка, состоящая уже из шести бастионов. В последних расположились основные силы майора Березникова – в то время как замок покуда занимают дети да женки мещан. Негде их больше спрятать от пуль казацких да стрел…

На стенах же мужи их – и небольшой отряд стрельцов да казаков с затинными и винтовальными пищалями.

С затинными пищалями все понятно: крепостная пищаль, она и название свое берет от слова «тын», стена – то есть пищаль за тыном, и к тыну же цепляется. А вот винтовальные, иначе именуемые штуцерами – это совсем иное дело! Заряжать их тяжело из-за нарезов в стволе, пулю приходится забивать шомполом – забивать буквально. Но зато и летит она куда дальше и точнее… Частый залповый огонь из штуцеров невозможен – но среди казаков находятся умелые стрелки, все же предпочитающие столь капризное и сложное оружие.

И если затинные пищали еще можно было доверить новикам-стрельцам, худо-бедно освоивших мушкеты – и коих было просто жаль подставлять под сабли черкасов… Хотя ведь сотник свой первый бой принял именно в возрасте Микитки!

То казаки с винтовальными пищалями – это уже лучшие из лучших, самые опытные и точные стрелки…

Осмотрев своих подчиненных в замке и подбодрив молодых стрельцов, Василий Семенович поспешил покинуть каменное укрепление сквозь единственные ворота. Он заприметил, что занявшие нижний город черкасы потянулись к «малому городу» – не иначе готовят штурм… Невольно вспомнилось, что родич его Аверкий Иванович Палицын (принявший постриг под именем Авраамий), защищал Троице-Сергиеву лавру от ляхов в год нашествия королевича Владислава – и черкасов Сагайдачного. Это была не столь известная осада, как та, что выдержали монахи от гетмана Сапеги – но и Авраамий лавры не сдал! Ныне же и Василию Семеновичу придется держать оборону от давнего ворога…

Хотя сам родич прославился вовсе не обороной лавры, а Московской битвой. Ведь когда Ходкевич уже вовсю теснил Пожарского, именно келарь лавры Авраамий Палицын воодушевил донских казаков идти в атаку на ляхов… Не посрамить бы теперь его памяти!

Сотник успел уже миновать подъем на земляной вал бастиона – один из двух, занятых стрельцами да донцами – когда в землю у его ног воткнулась горящая стрела.

- Видно все мозги пропили, ироды! – сплюнул под ноги непривычно смуглый казак с черными усами. – Что здесь жечь-то?!

Сотник невольно усмехнулся, поспешив все же приникнуть к брустверной стенке – да заглянул в бойницу, рассматривая пока еще редких черкасских стрелков, прячущихся в отдалении, среди городских домов.

- Что Шапран, думаешь? Пойдут сегодня изменники на штурм?

Донской казак Сергей Шапранов человек приметный. Татарин наполовину, он родился не от казака, взявшего в походе ясырку-басурманку и женившегося на татарке – нет. Он сын перешедшего на сторону донцов крымчака – крестившегося, а после взявшего в жену красавицы казачку, пошедшую за новоиспеченного донца по любви.

Сами казаки поговаривают, что отец-татарин был не так прост – ибо явился на Дон в калантаре и мисюрке, не говоря уже о добром коне. Говорят, что был он знатного рода и сын мурзы – но то ли с родней не заладилось, то ли с кем сильно повздорил и на Дону спасался от кровной мести… В боях с ногайцами Шапран-старший и сгинул – но сын его вырос столь же искусным и храбрым воином, отличным наездником. А, кроме того, он умеет вести людей за собой – не иначе, по крови передалось… Неполные пять сотен ратников на шесть бастионов не так просто разделить – так что занявших два бастиона стрельцов усилили немногочисленной казачьей станицей. И Шапран есть походный атаман последней…

Татарин во главе казаков? Но чему удивляться, если запорожский гетман Тарас Федорович по прозвищу Трясило, громивший ляхов тридцать с лишним лет назад, по происхождению и сам крымский татарин?!

- Так второй уже день пошел, как черкасы город заняли. Промедление им смерти подобно – не сегодня так завтра, не завтра, так послезавтра нам помощь придет… И окажутся заперты в посаде промеж замка и княжеской рати! Нет… Ежели не совсем дурни, сегодня пойдут на штурм – как пить дать, пойдут.

Поразмыслив над словами Шапрана, сотник счел, что тот совершенно прав. Действительно, шел второй день осады «малого города». Кременчуг заканчивался на нем.

И покуда замок держится – Кременчуг остается верен…

Подувший со стороны города ветер принес с собой запахи смолы и гари – а с ними и начальственные крики черкасских атаманов. Готовятся к атаке? Похоже на то… Неожиданно для всех с крепостного бастиона грохнул одинокий выстрел винтовальной пищали – и показавшийся среди домов черкас с мушкетом безмолвно рухнул наземь с пробитой головой.

Сотник только восхищенно воскликнул:

- Это ж надо! Какая точность!

Шапран самодовольно улыбнулся, словно бы сам пальнул – но тут же черкасы огрызнулись частыми выстрелами по бастионам, пули засвистели над головой… А часть их ударили в брустверную стенку на уровне бойниц – одна даже пролетела сквозь стрелковую щель! Казачий атаман зло сплюнул себе под ноги:

- Не жалеют-то пуль, густо сыплют! А у нас-то в крепости как с запасами?

Сотник неопределенно повел плечами:

- Пуль и пороха в достатке, покуда хватает и ядер, и картечи… Склад ведь в замке располагался. А вот съестных припасов куда меньше – и колодезной воды нам явно не хватает.

- Ну, ничего, попостимся. Сдюжим с Божьей помощью…

Казак широко перекрестился, после чего поцеловал увесистый деревянный крест, аккуратно извлеченный из-за широкого ворота нательной рубахи.

- Попоститься, конечно, можно. – сотник обернулся назад, в сторону замка. – Да больно много голодных ртов в малом городке. Детки, бабы...

Но атаман только качнул головой, уверенно припечатав:

- Раз Господь нас вместе свел, то и держаться будем вместе. Бог поможет!

Сотник лишь молча покивал головой – то ли соглашаясь с товарищем, то ли наоборот, поставив слова последнего под сомнение… А после Палицын шумно втянул воздух – ветер стих, и его обоняния коснулся аромат горящих под котлами дров да заварившегося кулеша. С интересом оглянувшись, он увидел у дальнего бастиона пару костров, рядом с которым суетились мещанки. Несколько женщин вызвались помочь накормить солдат и стрельцов – и теперь уже в булькающих котлах их стараниями закипела пшенная каша с солониной да кореньями, сельдереем и хреном. Голова одобрительно крякнул, предвкушая скорую трапезу – но тут со стороны городских построек послышался протяжный, истошный вопль:

- Готовьтесь, москали клятые, будем вас резать! Заката вам не видать!!!

- А ну-ка, ну-ка… Неужто слышу знакомый голос? – Шапран подступил к бойнице, одновременно с тем потянув к себе искусной выделки мушкет с колесцовым замком. Трофей, взятый с тела турецкого офицера… А кричавший все не унимался:

- Всех вас на ремни резать будем!!!

- Володимир, неужто ты, пес вшивый? – гаркнул в ответ донец.

- Шапран?! Ты, брат казак, не с той стороны встал… – вновь послышался знакомый голос черкаса. – Но еще можешь уйти живым! Сложи оружие и скажи москалям, что коли впустят нас в крепость без боя, то позволим уйти живыми!

- Хах, да кто же твоему слову поверит! Ты же только что обещался нас на ремни пустить, Володимир!

Возникла короткая пауза, после чего из-за угла ближайшей к бастиону хаты показался приземистый казак:

- Ты же меня знаешь, атаман, я слов на ветер бросаю – а полковник Каневец меня завсегда выслушает! Сложите оружие – сохраним жизнь!

- Как сохранили их казакам под Чудново? Жизнь в неволе татарской, с арканом на шее?! Вы же своих предали, ироды! Братьев своих предали!!!

- Ну, коли так заговорил, ты, Шапран – то конец и тебе, и твоим казакам! – взвился бунтовщик. – Лично тебе глаза выколю, атаман! Живого резать буду, покуда дух не испустишь…

Сергей неожиданно резко вскинул приклад мушкета к плечу, вытянув дуло его в бойницу… Словно что-то почуяв, черкас дернулся в сторону, спасаясь за углом хаты – но опережая его движение, грохнул выстрел. Дым ненадолго закрыл бойницу – но когда он развеялся, сотник увидел лишь тело распластавшегося на земле изменника, что быстро затащили за угол дома…

- Добрый выстрел!

- Пустозвон. – лишь зло сплюнул за стену атаман донцов. – Жил собакой, да и помер псом безродным…

И словно в ответ донцу со стороны города вдруг яростно ударили барабаны – а гулкий бой тотчас подхватили черкасы:

- А-а-а-а-а-а!!!

- Началось, голова… К оружию, казаки!

Крику Шапрана вторил рев сотника:

- Не робейте, братцы, отобьемся! Пищали готовь!

Стрелецкие пищали заранее приготовлены к бою – утрамбованы в ствол пули и мерные зарядцы пороха, «прибитые» сверху пыжами, да и порох на полку насыпан заранее… Осталось лишь запалить фитили да приладить их в жаграх.

А что поделать – сколько война уже длится? И потери, и полки новые, только сформированные, и пополнение молодое… Вот и приходится стрельцам вновь воевать фитильными пищалями.

- Фитиль пали! На плечо! Фитиль крепи!!!

Стрельцы исправно выполняют давно заученные команды сотника, словно даже сроднившиеся с ратниками. И руки их сами крепят вымоченные в пороховом растворе, а после высушенные и запаленные ныне веревки в двузубцах-жаграх.

- Прикладывайся! Полку крой!!!

И вот уже ровный ряд пищалей лег на брустверную стенку, либо в бойницы – нацелившись на толпу черкасов, стремительно бегущих к бастиону… Со стороны врага ударил густой залп – и силясь перекрыть его собственным ревом, сотенный голова отчаянно завопил:

- Пали!!!

Грохнул залп полусотни пищалей с бастиона Палицына – а с небольшой задержкой огрызнулся огнем да свинцом соседний бастион, где также встали стрельцы сотенного головы. Наконец, открыли огонь из замка и тяжелые затинные пищали – с запозданием, но открыли же… Укрепления мгновенно затянуло густым дымом – а снизу на грохот залпа ответил многоголосый, протяжный вопль увечных, исторгнутый десятками раненых черкасов!

Но к ним также добавились и стоны ратников, кого настигла за бруствером казацкая пуля…

- Перезаряжай пищали!

Донцы, в отличие от стрельцов, бьющих залпами, не стали спешить с выстрелами. И пока последние принялись спешно перезаряжаться, Шапран дождался, покуда дым над бастионом окончательно развеется… Впрочем, донцам команды и не нужны – вольные воины сами знают, что от них требуется и когда. И теперь, спешно приладив пищали и пистоли к брустверу, они дождались от походного атамана лишь короткого приказа:

- Огонь!

Грохнул второй залп – пусть куда менее густой, но он косил черкасов уже в скученном пространстве промеж бастионов… Однако сдержать напор ворога все одно не вышло. Ведь как бы ни было хорошо укрепление французского инженера де Боплана – но эффективно защищать «звездную крепость» (как, впрочем, и любую иную) возможно лишь при наличии достаточного свободного пространства между ее стенами и противником. Однако же все дело в том, что в малоросском Кременчуге город разрастался не одними посадами – постепенно, всеми правдами и неправдами, жилые постройки двигались и все ближе к стенам «малого города»… А теперь последние послужили отличными укрытиями для черкасов, укрывшимися за хатами и прочими хозяйскими постройками перед самым штурмом.

И наоборот, пологие и весьма невысокие стенки бастионов, что эффективно защищают гарнизон от пушечных ядер, словно созданы для того, чтобы положить на них лестницу, буквально положить! И уже по этой лестнице без каких-то особых усилий карабкаться наверх.

Так начался последний штурм Кременчуга...

Глава 4.

Приставленные к пологим стенкам бастиона лестницы невозможно оттолкнуть баграми; серьезным препятствием на пути штурмующих мог бы стать ров – но за последние годы он осыпался и крепко зарос. А штурмующие заранее заготовили мостки, по которым без труда миновали и это незначительное препятствие…

Атака черкасов была столь стремительна, что стрельцы и казаки успели дать лишь три залпа прежде, чем карабкающиеся на стены мятежники подобрались к брустверной стенке бастиона. Да и пушки на валах оказались куда менее эффективны, чем если бы из них палили от подножия крепости – или же со стены вдаль, по приближающимся издали мятежникам. А так немногочисленные, сберегаемые до поры ядра полетели в сторону малоросских хат – а картечь всего раз собрала богатую дань черкасской крови… После чего майор, опасаясь за сохранность орудий, приказал спешно перенести их в каменную цитадель.

Тут-то русским ратникам ой как пригодились бы ручные гранаты! Но своих еще нет – а трофейных в крепостных запасах Кременчуга не нашлось.

- Пищали в сторону, бердыши – к бою!

Кряжистые, крепкие стрельцы, поплевав на руки, перехватили свои двуручные секиры, страшные в ближнем бою. Ратники сгрудились у лестниц, готовые рубить – или колоть специально заточенным острием бойка, иначе именуемого «полотном»…

Вот показался уже над стеной первый черкас. Опережая ближнего к нему стрельца, он успел пальнуть из самопала в упор, свалив «москаля»! После чего перекрылся саблей, спеша миновать последние вершки подъема… Но соратник убитого, шагнув ворогу навстречу, с натужным хеканьем обрушил широкое полотно секиры на голову изменника!

И никакая сабля не смогла остановить тяжелый удар массивного топора…

Вскоре стрельцы заработали бердышами, словно на скотобойне – и один за другим увечные иль мертвые черкасы покатились вниз, по пологой стенке бастиона… А у ног ратников все чаще можно различить отсеченные пальцы иль кисти незадачливых изменников. Однако и все больше лестниц, недавно сбитых штурмовых – иль даже просто коротких мещанских – пристают к бастиону Палицына, уже валом прут наверх черкасы!

И неуклонно множится число павших стрельцов, вынужденно растягивающихся вдоль всей стены бастиона…

Очередной мятежник – осторожный, явно опытный воин – едва приподнявшись над бруствером, успел уколоть навстречу стрельцу, шагнувшему было к ворогу с занесенным для удара бердышом. Рыжебородый детина, явно подуставший от жуткой рубки, чуть промедлил – и заточенная с двух сторон елмань кылыча впилась ему точно в живот... Сдавленно охнул стрелец от боли, начав оседать наземь – а красный кафтан у раны стал стремительно намокать, словно бы залитый обычной водой.

Упокой Господи его душу…

В единой до того цепочке ратников образовалась брешь – и, закрывая ее, навстречу черкасу шагнул сам сотник, хладнокровно разрядивший пистоль в ворога! Саблю же Василий Семенович не стал оголять – нет, он подхватил оброненный бердыш, стараясь не думать, почему же древко секиры такое липкое… И как только над брустверной стенкой показалась голова очередного изменника, Палицын молниеносно уколол острием полотна – длинным, четким выпадом, словно на ратных учениях по набитому соломой мешку!

Не даром же сотником стал Василий Семенович, не даром…

- Огонь! – до слуха сотника донеслась команда Шапрана, но донеслась она откуда-то сбоку. И верно: ведомые атаманом, донцы сгрудились на самой оконечности бастиона (фланке), примыкающей к куртине – стене-перемычке, соединяющих их с соседями. Куртину защищали солдаты-пикинеры – но лишенные на стене своего главного оружия (длинной пики и привычного им строя копейщиков!), да вооруженные лишь клинками, те быстро проиграли черкасам короткую рукопашную схватку … А где тонко, там и рвется, верно?

Но вот щелкнули колесцовые замки трофейных самопалов – и тотчас залп! Фланк на несколько кратких мгновений затянуло дымом сгоревшего пороха – а когда он рассеялся, то донцам предстала очищенная от ворона куртина. Очищенная едва ли не до середины...

Сам Шапран разрядил пистоль в грудь мятежника, только-только показавшегося над стеной; пуля отбросила черкаса назад, на карабкающихся по стене воров. Но и в ответ вжикнул свинец – обдав правое ухо волной горячего воздуха! Позади же атамана раздался глухой шлепок о человеческое тело... Да мгновение спустя беззвучно осел наземь давний товарищ-донец, сраженный ворогом в грудь.

- Уррра-а-азь!!!

Не успел атаман скрестить клинки с ринувшимся навстречу черкасом, как его обогнал здоровяк Илья, за силушку и стать прозванный донцами «Муромцем» – в честь былинного богатыря. Так удар его сабли в заставу вражеского клинка был столь тяжел, что тот просто вылетел из онемевших пальцев казака – в ужасе отпрянувшего назад! Да поздно – сабелька Ильи уже дотянулась и до шеи ворога… А гибкий и прыткий Кривошей обогнул товарища-богатыря, сцепившись в схватке с другим мятежником; сабля в руках донца пляшет, словно живая – и вот уже клинок ее испачкался красным, а куда менее прыткий черкас повалился наземь…

Шапран же чуть не пропустил удар слева – только что вскарабкавшийся по лестнице черкас с ходу уколол боевой косой! Но опытный воин инстинктивно среагировал, едва заметив смазанное движение по левую руку – и успел отшатнуться назад, уклонившись от наточенного острия казачьей недоглефы… Черкас было дернул свое оружие назад – да не успел. Перехватив древко у самой втулки косы свободной рукой, атаман молниеносно рубанул саблей, перехватив ключицу мятежника!

Раненый с криком сорвался с лестницы…

Донцы принялись сноровисто давить запорожцев на куртине; богатырь Илья, чья сабля с жутким лязгом раскололась при ударе о чубатую голову противника, следующего ворога просто перекинул через бруствер! Черкасы в ужасе попятились от жуткого воина – а «Муромца» прикрыл Кривошей, чья сабля все также легко нарезает восьмерки в воздухе… Под прикрытием двух самых опытных и страшных в рубке воинов, прочие донцы встали у лестниц – а с тыла на врага навалились чуть опомнившиеся пикинеры.

- Дави предателей! – во всю мощь глотки заорал Шапран, и его клич подхватили одобрительные возгласы русских ратников, отбивших куртину… Улучшив момент, атаман поспешил перезарядить пистоль – и едва взвел замок, как тут же выстрелил: прямо с лестницы, приставленной к бастиону Палицына, в его казаков целился лучник-черкас! И одна стрела уже свистнула рядом, разрезав воздух в опасной близости от Ильи…

Атаман пальнул, нацелив ствол самопала под живот ворога. Звук выстрела потонул в шуме боя – но как только дым рассеялся, Сергей увидел лишь пустые перекладины лестницы на том месте, где располагался вражий стрелок.

Прости Господи за братскую кровь, пролитую в междоусобной брани… Прости и помилуй.

Больше времени перезаряжаться не было; заткнув пистоль за пояс, атаман перехватил саблю – и шагнул к лестнице, от которой только что потеснили одно из донцов. И покуда последний рубился с наседающим черкасом, очередной изменник уже показался над бруствером… Вернее сказать, успела показаться лишь чубатая голова.

Вот на нее и обрушилась, страшно сверкнув на солнце, атаманская сабля…

Тяжело дыша, Василий Палицын отступил за спины стрельцов, выпустив из онемевших пальцев рукоять бердыша. Всего за несколько минут кошмара, во время которого голова словно бы на скотобойне оказался, он выложился на предел своих физических и моральных сил – ранее ему никогда не доводилось столько убивать за одну сечу… Но и черкасы, потеряв самых отчаянных, поубавили напор на бастион стрельцов. Сколько их соратников безвольно скатилось вниз со страшными ранами, скатившись к подножию бастиона? А сколько увечных с усеченными конечностями повторили путь мертвых, отчаянно воя от боли?!

Нет, штурмовать занятое стрельцами укрепление себе дороже – от падающей сверху секиры сабелькой не перекроешься…

Однако мгновения короткой передышки, что невольно подарили черкасы стрельцам, опытный сотник не упустил – и только голова Палицын почуял, что натиск на его бастион поутих, как над укреплением тотчас разнесся его приказ:

- Пищали перезаряжай братцы!

Ратники не сразу послушались командира, обеспокоенно косясь на Василия Семеновича – но тот, видя, как захлестывают изменники соседний бастион, повторил свой приказ:

- Быстрее братцы, время дорого! Первый и второй десяток у лестницы – остальные перезаряжай!!!

В первом и втором десятках сотни Палицына осталось, дай Бог, с дюжину стоящих на ногах воинов, да человек двадцать в оставшихся… Но голова был неумолим:

- Увечные – друг друга перевязывайте! А кто может – помогайте пищали заряжать!

Чуть пришедший в себя сотник замер на бастионе, подобно скале среди бушующего шторма, вдохновляя ратников своей невозмутимостью. Впрочем, его собственное укрепление было такой же скалой, единственно отразившей натиск черкасов… Окровавленные руки стрельцов дрожали от усталости и напряжения, покуда те забивали порох и пули в стволы пищалей – но все одно ратники спешили перезарядить оружие, воспользовавшись крошечной передышкой. Опытные воины, они не потратили много времени на перезарядку – и когда по лестницам вновь принялись карабкаться казаки, гонимые своими ватажниками, московские ратники были готовы к стрельбе.

- По левую руку становись! Прикладывайся… Полку крой!

Веря в своих стрельцов и десятника Тимофея Кольцо, поставленного старшим на соседнем бастионе, Василий Семенович решился помощь солдатам майора Березникова – чье укрепление уже захватил лютый рукопашный бой. Мушкетеры-то из солдат стрелки неплохие, но в ближней схватке стрельцам всяко уступят – пикинеры же без копья и привычного им строя так вообще теряются…

- По лестницам – пали!!!

Залп!

- Перезаряжай!!!

Дым рассеялся не сразу – но как рассеялся, голова ясно увидел, что поток карабкающихся по лестницам мятежников хоть и прервался на некоторое время, но подкрепление к казакам вновь поспешает… Хотя кажется, что защитники бастиона сумели чуть потеснить штурмующих к брустверной стенке!

- Прикладывайся братцы, полку крой… Пали!!!

На сей раз стрельцы, как кажется, справились с перезарядкой даже быстрее – да и сам голова не пренебрег пищалью, так же спешно зарядив оброненный кем-то из ратников мушкет… Залп! Тяжело ткнулся приклад в плечо – а бастион вновь затянуло дымом.

Сквозь который послышался отчаянный вопль Федота Шматова, первого десятника сотни:

- Не сдюжим, голова! Прут, валом прут!

- Сдюжим! Сабельки наголо, братцы!!!

Бердыши хороши, покуда рубишь секирой тех, кто по лестнице к стене поднимается – но коли враг уже поднялся, то в узком пространстве бастиона топором не намашешься… Василий Семенович первым ринулся на поднявшихся казаков – и сабля его закрутила в воздухе грозно свистящую восьмерку. Клинок сотника словно бы ожил – разя воздух и вражью плоть столь стремительно, словно атакующая гадюка! Хотя на самом деле верный кылыч стал лишь продолжение его руки… Каждое движение Палицына было точным и уверенным – в нем не было ни страха, ни лишней торопливости. В возрасте Василия Семеновича – в возрасте, когда многие его товарищи уже легли в землю или выбились в приказные головы – немолодой воин все еще оставался грозной силой на поле боя!

Первый мятежник, рослый черкас со свирепо перекошенным лицом, бросился на сотника с яростным криком, словно надеясь его напугать… Ветерана смоленской войны?! Василий Семенович сделал шаг в сторону, уклоняясь от удара – а в следующий миг его сабля молнией вспорола воздух навстречу ворогу! Лезвие ее встретилось с боком противника – мгновением спустя скрючившегося и поникшего наземь…

Еще двое черкасов бросились на Палицына от брустверной стенки, пытаясь окружить его с двух сторон. Но за сотником очертя голову ринулись в бой стрельцы, ведомые своим вождем – а сам голова успел скакнуть вправо так, чтобы прямо перед оказался лишь один из ворогов… На второго тотчас обрушился кто-то из ратников – кто именно, Василий Семенович не разглядел. Но третий казак чуть промедлил с ударом, отвлекшись на товарища – а после рубанул хоть и с силой, но совсем без сноровки.

А чему удивляться? Что Выговский, что Юрко Хмельницкий оказачивают простых крестьян – с угрозой, что отдадут их дома и близких татарам, коли очередная местность не выставит «полка». Да и сами землепашцы вроде и не против записаться в казаки – коль вернуться паны-ляхи, так не должны же свободного «казака» вновь в холопы перевести! Подзабыли, что именно с этого как раз и начиналось большинство казачьих восстаний… Да и потом, как не крестьянину не назовись – хоть казаком, хоть сразу шляхтичем и крылатым гусаром! – так ведь лучше он от того воевать не станет…

Сотник без труда парировал вражий выпад – и его сабля тотчас скользнула по лезвию вражеского оружию, направляя казачий клинок, а затем резко вверх! Да с такой силой, что явно чужой кылыч черкаса взлетел в воздух, отправившись за брустверную стенку! А следом полетел вниз и недавний крестьянин, коего Палицын пожалел – тот лишь зарядил гардой сабли по челюсти мятежника так, что голову незадачливого «казака» мотнуло в сторону, а сам он рухнул спиной на парапет… Да так через него и перевалился.

Стрельцы навалились на черкасов с такой неудержимой силой, что в считанные мгновения очистили укрепление от тех, кто уже успел прорваться. Атака на бастион Палицына вновь приостановилась, даруя заметно уставшим ратникам передышку – а сотнику еще и время осмотреться по сторонам… Более всего голова переживал за бастион Федота Шматова – но опытные стрельцы не сплоховали, отстояли земляную крепость рубящими ударами двуручных секир! Атака на этот бастион – между прочим, наравне с укреплением самого Палицына и Березникова стоящего по центру, на самом острие вражеского удара! – также захлебнулась…

Ну а майор собрал на своем укрепление небольшой резерв из опытных мушкетеров, раздав последним имеющиеся в запасе самопалы – и крайне грамотно воспользовался небольшой передышкой, что подарили его солдатам стрельцы Палицына. Бросив мушкетеров с пистолями в сечу в момент контратаки, он также очистил собственный бастион от врага – и на этом наступательный порыв черкасов окончательно иссяк.

Порой – даже когда силы неравны! – побеждает тот, кто более всего хочет победить. За спинами верных присяге ратников были женки и дети русских мещан да сохранивших верность царю малороссов… За ними была собственная жизнь (от победивших пощады не жди!) – и решимость стоять до конца. Пусть даже умереть – но стоять до конца… У изменивших же черкасов такой стойкости не было; их вдохновляла собственная многочисленность и успешность первых действий, когда весь город пал в их руки! Казалось, что приложи еще небольшое усилие – и они без труда захватят небольшой замок с заросшим рвом, малым числом пушек и не шибко великим гарнизоном. Один к шести – разве был у русских шанс выстоять?

Но уперлись, выстояли – а когда число павших черкасов сравнялось с собственной численность защитников гарнизона, мятежники дрогнули, пали духом… И покатились назад – что важно, по приказу Березникова в спины казакам не били, словно намекая: отступитесь!

…Солнце медленно опускалось за горизонт – а его последние лучи, окрасив небо в пурпурные и золотистые оттенки, словно прощались с павшими. В воздухе витал запах крови и пороха, смешиваясь с ароматом вновь заваренного кулеша.

Где-то в тени крепостных стен, женщины со слезами на глазах перевязывали раненых. Их руки дрожали, когда они накладывали повязки на иссеченные раны. Глубокие вздохи, полные горя и страха, сливались с тихими шепотами молитв. Павшие же ратники лежали на земле, накрытые простынями.

Женщины тихонько оплакивали их, шепча молитвы.

На стенах же стрельцы и солдаты, смахивая со лба трудовой пот, сбрасывали тела мятежников за пределы крепости. Их лица были напряжены, глаза полны решимости, но также в них читалась и усталость… Каждое тело, падающее с высоты, оставляло за собой не только чувство победы, но и горечи.

Сколько русской крови УЖЕ пролито за Малороссию с обеих сторон? И сколько еще прольется, коли молороссы позволят увлечь себя предателям и изменникам, обещающим всем свободу и богатства – а на деле расплачивающиеся свободой казаков с ляхами, а их женами и детьми с татарами? Выговский, Юрко Хмельницкий… А сколько таких предателей еще будет?!

Вопросы, увы, не имеющие покуда ответов… Поумнеть бы малороссам – да всегда ведь найдутся дурни, готовые скакать под чужую дудку…

Палицын шумно вдохнул свежий воздух, принесенный ветром с реки. Руки его страшно болели – все-таки возраст дает о себе знать. Не юнец уже легконогий, и не молодой ратник, рубившийся под Смоленском.

- Ничего братцы, сдюжим! Сегодня сдюжили – а назавтра черкасы точно нас не попрут, поостерегутся! – подбадривал стрельцов уставший сотник. Он знал, что даже такие простые слова хоть немного, но приободрят воев, даруют им хоть немного надежды…

А на куртине меж тем, затянули негромкую песнь донские казаки. Шапран отбился – потерял треть станицы, но отбился, защитив стену и выручив простых солдат. Но что принесет новый день – и новый штурм? Хватит ли обессилившему гарнизону замка вновь выстоять при яростном штурме врага?!

Одни вопросы, ответов коим нет… Но сцепив зубы, Василий Семенович упрямо повторил вполголоса уже для самого себя:

- Ничего. Сдюжим…

Глава 5.

Петр Бурмистров мерно покачивался в седле. До того как солнце вошло в силу и начало вовсю припекать, выдвинувшийся на помощь осажденному Кременчугу отряд преодолел значительное расстояние… Двигались русские ратники быстро – однако стараясь при этом не заморить лошадей.

В безбрежной степи, где небо сливается с землей по линии горизонта, давно уже вошла в силу летняя жара. Палящее солнце вошло в зенит, окутав степь в золото – а взгляд всадника, устремлённый вдаль, терялся в бескрайних просторах… Каждый шаг по нагретой земле оставляет за собой пыльный след, что быстро заносит ветром – будто сама природа силится стереть все воспоминания о человеке, вернуться в свое исконное состояние. Малоросская дорога кажется серой от пыли, только выгоревшие травы уходят к горизонту – а безоблачное небо на их фоне кажется беспредельно голубым!

Общее впечатление единения с природой портят выгоревшие или заросшие сорняком поля, раскинувшиеся по обе стороны от дороги… Сколько уже простых пахарей сгинуло в этой войне? А сколько еще сгинет?! Раньше воевали только с ляхами и татарами – а теперь казаки воюют и друг с другом, и с русскими, коих ранее просили о помощи!

А татар сами же и приглашают на свою землю…

Вот только крымские да ногайские людоловы своим хищническим привычкам не изменяют – и, не добыв полона в сече с русскими воями, собирают ясырь на разоренной малоросской земле… Прибившийся к рейтарам казак из отряда Золотаренко, следующий по правую руку от Петра, сплюнул на потрескавшуюся от жары землю.

- Ох Юраско, Юраско… Выродок клятый! Как же далеко упало-то яблоко от яблоньки… Все, за что отец воевал, все, ради чего кровь козаки проливали – все ляхам сдал, все! Когда же мы эту погань-то вытравим, а?! Ведь земля у нас – палку воткни, так побеги пойдут! Только пахать уже некому... Еще немного, и голод начнется.

- За этим мы и здесь, Василько. – устало ответил взопревший даже в нательной рубахе Бурмистров. – С Божьей помощью отвадим и предателя, и его воров…

Вот про голод Петр ничего не сказал – да и что тут скажешь? Население разоренной войной Малороссии сократилось едва ли не вдвое с начала восстания Богдана Хмельницкого… Тут не только пахать некому – тут скоро некому станет и голодать!

Мир нужен сей многострадальной земле – мир и спокойствие. Тогда и хлеб вновь заколоситься на полях, и детских смех заполнит дома людские, и разоренные деревеньки вновь оживут… Но чтобы мир наступил, нужно предателя Юраско побить – а с ним и ляхов, помыкающим сыном Хмельницкого, словно дворовым псом.

А ведь все могло пойти иначе, если бы не предательство гетмана и его казаков…

Битва у Конотопа стала обидным щелчком по носу русским ратям в Малороссии. Казаков Выговского и его наемников в поле побили – но три рейтарских полка да пара тысяч верных казаков сгинули в татарской засаде. Пришлось отступать от Конотопа – а крымчаки позже с такой силой ударили по Белгородской линии, что сумели кое-где прорваться – и большой полон нахватать... Вот она, цена ошибки воеводы, пренебрегшего дальней разведкой!

Увы, если Конотоп стал болезненным ударом по самолюбию царских воевод, то сражение у Чуднова обернулось настоящей катастрофой…

А ведь начиналось все не так и плохо! Выговский вскоре после единственной своей «победы» потерял гетманскую булаву – малоросские казаки не простили ему ни высоких потерь, ни разорения собственной земли «союзниками»-татарами, ни жалких трофеев… Львиная доля которых также досталась крымчакам.

На Правобережье поднялось восстание Ивана Богуна, героя казацко-польской войны и сподвижника Хмельницкого. А кошевой атаман запорожцев Иван Серко ударил по ногайским улусам, крепко пограбив их – и заставив татар вернуться в Крым. Царский воевода в Киеве Василий Шереметьев действовал очень энергично и умело, упреждая врага стремительными ударами – и выдержал несколько осад стольного града Малороссии… А позже, в битве под Хмельником Василий Борисович Шереметьев так и вовсе разбил Выговского и его польских союзников – в чем ему помогли переяславский и нежинский казачьи полки Якима Сомко и Василия Золотаренко.

Битва случилась в ноябре, через несколько месяцев после Конотопа – и вся Гетманщина вновь перешла под руку Московского царя, а гетманом стал сын Богдана Хмельницкого Юрий.

Юраско-трус, Юраско-предатель…

На следующий год энергичный и духовитый, истинно боевой воевода Василий Шереметьев задумал поход на Львов. Под его рукой собралась мощная конная рать – прежде всего семь рейтарских полков и один драгунский (вдвое больше рейтар, чем сгинуло при Конотопе!), а также пара солдатских полков и московский стрелецкий приказ. Значительные силы малоросских казаков привел наказной гетман Тимофей Цецюра – но куда большей казачьей ратью командовал сам Юрий Хмельницкий.

Гетман должен был выступить одновременно с русской ратью, следуя по правобережью и прикрывая войско Шереметьева от татар – после чего соединиться с воеводой под Слободищами. Вот только Хмельницкий не выступил на соединение с русским войском и никак не воспрепятствовал татарам, следующим на соединения с ляхами…

В итоге, безрезультатно прождавший союзника Шереметьев встретил под Любаровым в полтора раза большую польско-татарскую рать. Василий Борисович укрепился в гуляй-городе, приказал насыпать валы, обустроить шанцы – и отбил все атаки превосходящих сил врага! А когда понял, что Юраско не придет, начал отступление к Чудново…

Причем отступал он подобно рати Трубецкого, следующей от Конотопа к Путивлю – окружив войско табором, засыпав крайние телеги землей и расположив их «уступом» так, чтобы защитить коней. А впереди войска следовал передовой отряд, прорубавший засеки на пути подвижной русской крепости!

В городке Чудного было довольно припасов, замок его находился на выгодной позиции – и, заняв ее, Шереметьев мог выдержать куда более длительную осаду, а то и вовсе отбиться от ляхов и татар. Но тут Василий Борисович получил от Хмельницкого гонца с обещанием помощи – и все же рискнул двинуться навстречу союзнику.

Как позже оказалось, это была роковая ошибка…

Русская рать сумела прорваться сквозь польскую засаду у реки Тетерев и с тяжелым боем переправиться – после чего последовала к гатям через реку Пяток. Но на очередной переправе ляхи, имевшие преимущество в скорости, сумели блокировать русскую рать – они закрыли переправу земляной крепостью, контролирующую брод. Василий Борисович также встал лагерем, защитив его табором – а после и земляными укреплениями; все повисло на волоске. Ведь действуй Юрий Хмельницкий столь же смело и энергично, как и отец или старший брат Тимофей, он мог бы пробиться на помощь русским, обратив общего ворога вспять!

Но сын великого гетмана хоть и выступил навстречу Шереметьеву, однако воевал он чересчур вяло и без инициативы, а двигался очень медленно. Ляхи отправили навстречу Юраско не менее трети своего войска – и перехватили его у деревни Слободище, блокировав продвижение казаков. А после нескольких перестрелок испугавшийся Хмельницкий банально предал русских союзников…

Как и все дело своего отца: Юраско подтвердил все пункты Гадячского договора предателя-Выговского – все, кроме одного: пункт о создании «Русского княжества» в составе Речи Посполитой был ляхами вычеркнут, что «гетман» безропотно «съел».

Ну, а осажденный ворогом Шереметьев предпринял несколько попыток прорваться из своего лагеря – но несмотря на отчаянную храбрость обреченных и все мужество самого воеводы, сквозь мощный артиллерийский огонь ляхов прорваться не удалось. Хотя врагу и были нанесены серьезные потери… Когда же в русском гуляй-городе кончились запасы еды, пуль и пороха, воеводы был вынужден сдаться. После чего последовало очередное предательство ляхов, допустивших выдачу Шереметьева татарам – и пленение крымчаками уцелевших русских ратников.

Да, это была чудовищная катастрофа, едва ли не перечеркнувшая все предшествующие русские победы…

А для самого Петра Бурмистрова катастрофа под Чудново несет в себе еще и страшную личную потерю. Ведь когда крымчаки напали на сдавшихся русских воинов, охраняемых в лагере небольшим отрядом ляхов, случился страшный, неравный бой. Старые приятели еще по службе в детях боярских – Вася Шилов и Леша Жуков – так и остались в сотне Фанронина рейтарами, и воевали под рукой Василия Шереметьева под Любаровым и Чудново. Служил бы с ними и Петр – да незадолго до похода в одной из стычек с черкасами был ранен, и рана загноилась, воспалилась… По условию сдачи в плен ляхи оставили личное оружие лишь офицерам и всего сотне ратников – и татары напали практически на безоружных, перебив тех, кто пытался оказать сопротивление.

Впрочем, офицеров крымчаки по возможности брали в плен ради выкупа – потому даже ранившему двух татар ротмистру сохранили жизнь, просто заарканив Александра-Фредерика. А вот пытавшихся отбить его голыми кулаками рейтар, включая и Лешу Жукова, беспощадно перебили стрелами.

Вася Шилов сгинул до того – во время отчаянной атаки на артиллерийские шанцы врага в конном строю…

И ведь позже Фон Ронина действительно выкупили из полона, нашлись у него верные и состоятельные друзья – ну а Васька с Лешкой?! Впрочем, все кто побывал в татарском полоне, в один голос твердят – честная смерть в бою есть лучшая участь для ратника, чем бесправное рабство в Крыму иль на турецких каторгах.

Однако же после всех потерь и лишений в сражениях с Шереметьевым – поляки ведь также начали голодать – у ляхов уже не осталось сил штурмовать Киев, что князь Барятинский отказался сдать... Шереметьевых в Москве много – а царь один! Таков был ответ князя гетманам, пытавшимся вытравить русских из стольного града бумажкой, где вынужденно расписался Василий Борисович, соглашаясь со сдачей Киева… Но как ляхи обманули и предали Шереметьева, так и Барятинский с легкостью отбрил ворога – после чего поляки просто-напросто ушли восвояси… И более того, на Гетманщину в последующие два года коронное войско так и не возвращалось – у Юрка служат немецкие наемники и какие-то польские хоругви, но и только.

Соответственно, и успехи Хмельницкого… Да нет никаких успехов. На Киев Юраско теперь даже не смотрит – пытается занять Переяславль, в чем помогают ему крымские татары. Но русский гарнизон и верные казаки Якима Сомко покуда держатся! Героически бьются, нужно сказать – на вылазки ходят и отбивают все штурмы… А тут уже и князь Ромодановский с полком Белгородского разряда и казаками Золотаренко выступил на помощь. Уже бы и к Переяславлю подходили – да только подняли мятеж черкасы в Кременчуге!

Вот теперь на помощь верным ратникам, осажденным в местном замке, и следует подмога под началом сумского полковника Герасима Кондратьева. А помимо слободских черкасов самого полковника (основавшего Сумы) на выручку осажденным также спешат четыре роты рейтар майора Петра Стрефа и три драгунских роты, да сотня донских казаков – и еще около трехсот нежинских казаков сотника Самойла Курбацкого.

Сила немалая…

Летний зной словно бы давит на землю – без всякой жалости припекая головы несчастных всадников, не имеющих никакого права остановить свое движение. Лишь редкий ветерок, как нежное прикосновение, пробегает по степи, заставляя травы трепетать – он приносит с собой запах полыни и душистого чабреца, и дает ратникам хоть какую-то отдушину... Днем бескрайние ковыли кажутся вымершими – но наступит вечер, и степь оживет. А покуда лишь тихий шёпот трав – да где-то вдали, в одиноко стоящей роще-колоке слышится редкая птичья трель. Причем на расстоянии кажется, что деревья в этом колоке небольшие – но приглядевшись, Петр понял, что растут там едва ли не столетние дубы!

Для таких гигантов копошение людишек под их кронами – лишь краткое мановение вечности… Они помнят не только восстание Богдана – но также и выступление Коссинского, и восстание Наливайко, и Жмайло, и Трясило, и Сулимы с Павлюком, и Острянина с Гуней.

Сколько раз поднимались черкасы против засилья ляхов? А теперь вот, позабыв обо всем, ударили в спину русским, заново продавшись панам…

- Пикло… – Василько вновь подал голос, приподняв шапку-тумак с суконным хвостом и протерев от пота выбритую голову с единственным чубом-оседлецем. – Скоро как свечка церковная стаю под ноги коня!

Петр отцепил от седла флягу, протянув ее казаку.

- Глотни. Станет легче.

Но Василько, даже внешне напоминающий Петру Василия Шилова (что во многом послужило сближению рейтара именно с казаков), лишь отрицательно мотнул головой:

- Свой бурдюк есть. Да вода на такой жаре невкусная – теплая, затхлая… Вот бы сейчас родниковой водицы бы испить – чтобы зубы заломило, эх!

- А еще лучше – сразу бы в речку окунуться, да?

Казак только страдальчески сморщился, представив, как распаренное тело погружается в прохладную воду, как ныряет он на глубину – и тотчас резко выныривает, поднимая вокруг себя радугой сияющие брызги… Не иначе воспоминание о летних купаниях окончательно растравили душу нежинского казака. Глотнул он из бурдюка раз и другой, морщась от неприятного привкуса – но при этом старательно смачивая губы и полоская рот прежде, чем проглотить живительную влагу… Закончив пить Василько, однако, немного повеселел – и нашел в себе силы скоротать время в дороге рассказом:

- Произошло это с дедом моим по матери. Дело-то было еще при старом царе Иване Васильевиче. Татар Грозный царь тогда крепко бил – да за помощью к казакам обращаться не брезговал! Казань брал, Астрахань брал – да и Байда наш, гетман запорожский, не единожды на Крым с царскими воеводами ходил, татар запугав… Вот царь Иван, уверившись в своей силе, затеял войну в Ливонии – а отправлять поминки в Крым перестал.

Казак сделал краткую паузу, прочистить подсевшее горло – а после продолжил:

- Да не о том ведь мой сказ! Как-то раз Байда-то, князь Дмитрий Вишневецкий, налетел на Керчь на чайках – да лодки наши турки встретили в море, на каторгах, издали открыв крепкий пушечный огонь! Какие чайки потонули, иные же гетман увел к Дону… Но дед мой был как раз на лодке, что пушечное ядро разбило – и потонул струг его с братами-казаками. Только старик мой и уцелел, уцепившись за обломок мачты! Намертво в нее вцепился – да так и греб ногами, пока силы были, беспрерывно молясь Пресвятой Богородице… А потом вдруг чует: что-то невиданное коснулось его под водой – так он весь и обмер! Думал – а вдруг змей какой морской?! Бают же, что из моря порой чудища какие выползают, и на лодки нападают рыбацкие…

Петр только качнул головой, по-доброму улыбнувшись:

- Вестимо, не змей все же это был, коли дед-то потомство дал, а? Нешто русалке какой приглянулся? Хотя нет, нечисть бы его на дно утащила… Да и не явилась бы, коли дед твой Божьей Матери молился о помощи.

Нежинец тепло улыбнулся в ответ:

- Нет конечно, не змей и не русалка… То были морские свиньи – белобочки по-нашему.

Бурмистров удивленно вскинул брови:

- Что это за морская свинья?

- Да вроде рыбы, в морской воде живет – но дюже большая, размерами ближе к хорошему осетру. Но если осетр длинный, с чешуей, и тело у него везде равной толщины, то белобочка весь гладкий, сверху серый – а живот беленький… Крепенький он, и на бочонок чем-то смахивает – грудь крупная, плотная, впереди тонкий нос, сзади же хвост с плавником, да еще один плавник сверху, над водой торчит.

Рейтар удивленно покачал головой – а после продолжил:

- И что же, свиньи морские на людей не бросаются?

Казак пожал плечами:

- Может, когда и бросаются – но эти мачту деда до самого Таманского берега носами толкали, представляешь?! Доставили его на берег живым и невредимым – пусть на турецкую сторону, но главное, что из моря высвободили! И поверил тогда дед, что точно выберется, живым уйдет, раз в пучине морской не сгинул – и верно: с молитвой Царице Небесной добрался он берегом до Дона, а там и в Черкасск прибыл… Корни пустил, казачку по сердцу встретил – а та ему двух дочерей родила.

- Вот эта история! Бывает же в жизни всякое… Не иначе, и умер дед в своей постели?

Василько засмеялся, словно от хорошей шутки – и только отсмеявшись, покачал головой:

- Нет, брат, на моем роду казаки своей смертью не умирают. Дед свой конец принял под Хотином, с турками бился – а отец, когда я еще совсем мальцом был, погиб в сече с османами на стенах Азова. Мать-то позже перебралась с Дона в Нежин, к дедовой родне – а сестра ее, моя тетка, так на Дону и осталась.

- Царствие Небесное павшим православным воинам… Живот свой за други своя положившим.

Казак важно кивнул – а Бурмистров решил поделиться личным:

- А ведь и у меня батька на войне с ляхами сгинул – да деда татарская стрела сразила… Я его и не помню толком.

Вспомнив родичей, рейтар махнул рукой – и с чувством воскликнул:

- Эх, что же мы так живем-то?! Одни войны, набеги и стычки! Неужто без войны никак нельзя, а?!

Но Василько неожиданно стройно ответил:

- Это ты, брат, махнул... Со времен наших пращуров, когда человек себя только помнить начал, он уже воевал. За злато, за землю, за веру… Каждое кровопролитие вело к новому кровопролитию – и этот круговорот ненависти и вражды, и мести продолжается до сих пор.

Нежинец тяжело вздохнул – после чего продолжил:

- Вот хотел Хмельницкий правды для казаков, равных прав со шляхтой. Но к чему это привело? Руина вокруг… Кровь казачья рекой льется – а мы, словно мухи слепые, вновь спешим в бой. И каждый раз ляхи нас обманывают, или предатели-гетманы…

Петр с сомнением посмотрел на товарища – но ответил мягко, стараясь не обидеть:

- Коли оставались бы черкасы верны присяге – война-то глядишь, уже бы и закончилась. Наступил бы мир в Малороссии – а там и татар сил отвадить хватило бы… Ну и потом – не каждая война есть зло. Ведь когда второе ополчение ляхов из Москвы выбило, освобождая стольный град от латинян – разве это какое зло? Или тех же крымчаков взять – разве в поле их бить, не пуская разбойников-людоловов на свою землю, есть зло? Или же настигать их в степи, отбивая полон?!

Василько промолчал, не найдясь, что ответить – и Бурмистров примирительно завершил:

- Конечно, если бы все люди жили по правде Божьей, по заповедям – особливо памятуя заповедь «Не убий» – то и мир был бы куда добрее, светлее… Но защищать свой дом, своих близких, прийти на помощь ближнему, терпящему бедствие… Да себя защищать, в конце-то концов – этого Господь не возбранял!

Нежинец важно кивнул, соглашаясь с доводами товарища – но после вдруг с хитринкой в глазах подмигнул:

- Вот видишь! А до того же сам вопрошал – можно ли без войны, али нет?! Вот ныне ты сам себе ответ и дал… Покуда одни будут нападать, другим придется защищаться, а третьи станут помогать – и так без конца и края.

Бурмистров обескуражено мотнул головой – а после в голос расхохотался:

- Ох и хитер ты, шельма! Заставил самому себе перечить! Не зря говорят – малоросский казак всякого еврея хитрее!

Глава 6.

К вечеру солнце, наконец, перестало выжигать степь – окутав землю теплым, переходящим из желтого в алый светом. Повеселели и всадники, выдержавшие тяжелый дневной переход – впереди их ждал привал и долгожданный отдых, наваристый кулеш! А следом и глубокий, крепкий сон…

- Конные! – прокричал где-то впереди колонны дозорный. Мысленно уже приступивший к трапезе Бурмистров встрепенулся в седле, потянувшись к седельной сумке с кирасой и шишаком; коснулся пальцами к сабле все также следующий рядом казак Василько… Но нет, впереди показался не враг – то были Золотаревские казаки Нежинского полка, возвращающиеся из дальнего дозора.

Последние поспешили к сотнику Курбацкому, расположившемуся с прочими нежинцами в голове колонны. Сотник, крепкий и статный муж, на жарком малоросском солнце загоревший до черноты, хрипло окрикнул казаков:

- Ну, что там, братцы? Держится еще Кременчуг?

- Держится, как ни держатся! При нас со стены замка в город палили – редко, правда, но стреляли из мушкетов. Видать лучшие стрелки по правобережцам били… А вокруг города – ни разъезда! И частокол пустой – никого не страшатся чигиринцы.

Один из дозорных с усмешкой кивнул в сторону третьего товарища, с хохотком добавив:

- Димитрий так и вовсе в город сходил пешком!

Сотник с неодобрением качнул головой, после чего хмуро вопросил:

- Ну и что?

Третий разведчик, простоватый с виду казак смешно выпучил глаза:

- Дык а я-то что, атаман? Ворота открыты были, ну я и пошел. По улицам походил, с казаками погутарил. Чарку вон, предложили…

Сотник натурально заинтересовался последним обстоятельством, с интересом посмотрев на разведчика:

- Ну а ты?

Казак неопределенно пожал плечами:

- Ну а я что, атаман? Кто же по добру по здорову откажется от горилки с салом да лучком, да краюшкой свежего хлеба на закуску?! Махнул не глядя – а то бы сразу поняли, что чужой!

- Хахахахах!!!

Не только сам Курбацкий, но и все нежинцы грохнули дружным хохотом, услышав ответ простоватого с виду казака. Но, отсмеявшись и вытерев набежавшую от смеха слезу, сотник уже совсем иным тоном обратился к разведчику:

- Ну, Димитрий, теперь по существу вещай – кто, сколько, в какой силе? Сколько пушек, много ли пищалей?

Казак-разведчик в накинутой поверх рубахи холщовой свите приосанился – и простоватое, даже глуповатое выражение его лица сменилось на собранное, сосредоточенное:

- По существу атаман, скажу следующее: четыре легких пушечки у них, только картечью бить. Но правобережцев много, а к чигиринским казакам примкнули местные – в том числе и из самого Кременчуга, кто с семьями живет… Было их под три тысячи – да человек пятьсот во время штурма казаки потеряли. В основном ранеными, правда – но и убитых под полторы сотни.

Курбацкий сосредоточенно кивнул, прикидывая, хватит ли общих союзных сил под началом Кондратьева? Вместе с солдатами наберется под две тысячи человек – но и гарнизон замка вряд ли окажется безучастен… Хотя на месте его командира сотник не стал бы бросаться в бой очертя голову.

- Ну-ка, ну-ка… А сколько ворот у частокола Кременчуга, окружающегося внешний город?

- Двое, атаман. Одни в сторону Переяславля смотрят, другие обращены на Чигирин.

- Вот и славно!

Курбацкий тут же возвысил голос:

- Братцы, я к полковнику, военный совет держать! А вы про привал да трапезу не помышляйте, вестимо сегодня быть сече! Выручим наших!

Сотник развернул коня, торопясь держать военный совет с полковником Кондратьевым и прочими офицерами – только пыль полетела из-под копыт коня. Но последние слова Курбацкого расслышали Василько и Петр, приблизившиеся к нежинцам:

- Слышал, Петруха? Держаться еще наши. – улыбался казак. – Успели! А там, даст Бог, побьем и мятежников!

- Бог милостив, побьем. – кивнул Петр. – Жалко только, что в бой с марша… Но лучше уж так, чем встать лагерем – а там правобережцы его обнаружат да в Кременчуге укрепятся. Осаждали мы уже один раз крепость, в коей черкасы в оборону сели – хватит с нас и Конотопа…

Ратники повсеместно принялись облачаться в броню и пересаживаться на заводных коней (у кого есть), готовя оружие к бою. А между тем, военный совет среди русских и казацких офицеров только начался – и первым слово взял сотник Курбацкий:

- Мыслю я, что ежели мы в сумерках налетим, то чигиринцы нас не заметят – а коли и заметят, то изготовиться к бою не успеют… Первыми пойду я и мои нежинцы – займем Переяславские ворота. Следом за нами – драгуны; ежели они на стену поднимутся, то смогут прямо со стены внутрь города палить! Прикроют, нас, коли правобережцы попробуют ударить, ворота отбить… За ними и прочие казаки в Кременчуг войдут – но вторые ворота не занимать! Тогда враг наш не станет намертво держаться и за каждый дом биться, тогда чигиринцы валом побегут из Кременчуга…

Тут Самойло с победной улыбкой обратился к майору Стрефу:

- А пока в городе сеча идет, рейтары-то ко вторым воротам и подойдут, развернувшись для атаки. Разве разглядишь в сгущающихся сумерках всадников в вороных кирасах?! Вот и я думаю, что не разглядишь… И когда город покинет достаточное число изменников – вот тут-то рейтарам по ним бы и ударить! Не важно, что всего четыре роты – из чигиринцев уже никто не разберется, какими силами на них налетели… Побегут, давя друг друга и топясь на переправе – как пить дать, побегут!

Высокий и худой, жилистый майор Стреф, впрочем, энтузиазма нежинского сотника не разделял – только желваки заиграли на скулах:

- Опасно. В ночи можно и по своим ударить – и вообще, ночной бой непредсказуем. Вон, когда гетман Сапега осаждал Троице-Сергиеву лавру, во время третьего штурма его воры с немецкими наемниками схватились…

Договорить майору, однако, никто не дал. Невысокий и уже чуть тучный сумской полковник Герасим Кондратьев, внешне ничем не напоминающий бывалого вояку, вдруг вскинул руку в энергичном жесте – и тут же опустил ее вниз так, словно рубанул саблей (одновременно с тем пошевелив короткими усами):

- Решено! С предложением сотника я соглашусь – нужно бить сейчас, покуда ворог нас не ждет… Это сейчас разъездов вокруг города нет, есть шанс подойти незамеченными – а завтра? Вдруг кто из черкасов на промысел пойдет по окрестным деревням – еду иль баб промышлять, ну?! Тогда при штурме кровью умоемся, и солдаты из замка нам ничем не помогут.

Майор Стреф попытался было возразить полковнику, командующему всем отрядом царских войск – но тотчас осекся, поймав холодный взгляд умных глаз Кондратьева:

- А касаемо воров Сапеги и его наемников – так неужто непонятно, что смуту ворогу устроила сама Пресвятая Богородица, не желая отдавать святую обитель в руки латинянам? Но мы-то не латиняне – и не греховное какое дело замыслили, а на помощь соратникам спешим. Святое дело!

Петру Стрефу осталось лишь дисциплинированно подчиниться и склонить голову перед своим непосредственным командиром…

Налившийся багровым диск солнца не так давно скрылся за линией горизонта – но небо на восходе уже заметно посерело, и сумерки легли на землю… Скрывая бодро рысящих к Кременчугу нежинских казаков – небольшой отряд последних выдвинулся вперед под началом сотника Курбацкого.

А вдруг чигиринцы примут их за очередную подмогу с правого берега, коли все же заметят конных?

Слева от Василько держится старый уже казак с лицом, обгоревшим на солнце. Он только-только спрятал люльку, опасаясь, что даже крохотный пламенный светлячок привлечет ненужное внимание к нежинцам – да на товарищей его пахнуло густым табачным духом… Старый казак, как кажется, помнил еще Смоленскую войну – помнил и обещания ляхов, что паны так и не выполнили. Он помнил одно за другим множество казачьих восстаний, что ворог раз за разом топил в крови – где побеждая силой, а где и хитростью! Но горче всего ему было увидеть предательство братьев-казаков под конец жизни… Изменили правобережцы – и подобно Каину подняли меч на братьев! И бьются они за ляхов, и под знаменем ляхов – хотя ведь еще недавно черкасы все вместе ратовались с панами под рукой великого гетмана Хмельницкого…

Ратовались и побеждали!

Предательства Выговского и Юрася перечеркнули многое – но ведь неужто забыли правобережцы, за что еще совсем недавно проливали православную кровь? Как же они позволили одурманить себя лживыми посулами?!

Не было на то ответа…

Спешащие к Переяславским воротам Кременчуга нежинцы скакали в полном молчании – и потому даже сейчас Василько слышал набирающее силу пение птиц. Не ведают небесные птахи, что вновь быть брани на малоросской земле… Но вот уже всего пара сотня шагов до открытых ворот! Без всякой команды казаки перешли с легкой рыси на быстрый, стремительный бег – и скакуны их сорвались вперед, играя мощными мышцами, перекатывающимися под тонкой кожей. Да тяжело застучали по земле копыта, заглушая отдаленное пение птиц… А навстречу разгоряченным, взволнованным нежинцам вдруг подул свежий степной ветер, принеся с собой сладковато-пряный аромат луговых трав и цветов – хорошо!

Правая рука Василько сама собой потянулась к рукояти сабли – считанные десятки шагов отделяют казаков от ворот! Ну же, еще чуть-чуть, совсем немного осталось! Лишь бы успеть… Ветер уже вовсю свистит в ушах, а сердце невольно чаще бьется в груди; вот показались в открытых створках ворот несколько чигиринцев, что-то предупреждающе закричали мятежники, вскинув мушкеты – поздно! Опережая ворога, грохнул нестройным залпом с десяток карабинов – а после грянул яростный клич сотника, что тотчас подхватили прочие нежинцы:

- Гойда-а-а!!!

Поравнялись с воротами, успели их захватить, подав условный знак Кондратьеву. Да впрочем, драгуны Стрефа итак должны были держаться за верными казаками – лишь на небольшом удалении...

Да вот уже и сам Василько влетел в Кременчуг сквозь раскрытые ворота, возликовав сердцем! Но тотчас разглядел, что среди мазанок и хат мечутся всполошившиеся чигиринцы, что спешат изменники навстречу верным нежинцам… Следующий рядом старый казак оголил саблю, направляя коня вперед:

- Не боись, хлопец! – подмигнул он Васильку.

- Чего? – в гуле разгорающегося боя казак не расслышал товарища.

- Прорвемся. – коротко бросил в ответ седой воин, умело заворачивая коня в сторону... Подскочивший к нему чигиринец проворно взмахнул косой – но казак вовремя увел коня, увернувшись от вражьего удара. А проскакавший слева Василько врезал носком сапога точно в челюсть черкаса! Неудобно было рубить нежинцу саблей на левую сторону – да и не успел толком среагировать, что греха таить… Но удар вышел на диво крепким – только мотнулась голова чигиринца, как куль с зерном! И тут же без чувств завалился тот в дорожную пыль…

Грохнул близкий выстрел – но пуля просвистела рядом, не задев Василько. Однако сквозь пороховое облако навстречу казаку уже вылетел ворог с полноценным копьем – нацелив острие его точно в грудь нежинца! Бил бы по коню, то наверняка свалил бы скакуна вместе со всадником… А так Василько успел рефлекторно припасть к лошадиной холке, свесившись вправо – и пропустив копейное острие над левым плечом.

Противник же стремительно отдернул древко назад, готовя второй укол – только рукава свитки взметнулись! Но тотчас выпрямившись в седле, нежинец что есть силы рубанул в ответ, дотянувшись самым кончиком елмани до головы копейщика – опередив его атаку всего на удар сердца… Убить не убил – но точно ранил и оглушил.

Не слишком уверенно чувствуя себя в седле (к тому же уставший конь итак замер на месте!), Василько ловко соскочил на землю, рванув из седельной ольстры свой единственный самопал. А мгновением спустя он разрядил его в рванувшего к нему черкаса – после чего сноровисто перехватил пистоль за ствол… Вовремя! Навстречу казаку уже вылетел новый чигиринец:

- Гнида кацапская, сдохни!

Нежинец вынужденно отступил, вскинув саблю над головой – а приняв вражий клинок на лезвие, тут же ударил по запястью черкаса массивным «яблоком», венчающим рукоять пистоля! Ворог вскрикнул от боли, невольно выпустив оружие из онемевших пальцев – и тут же свет в его глазах померк. Последним, что увидел чигиринец, была холодная сталь казачьей сабли…

Но и сам Василько едва не сгинул – ибо никак не успел бы защититься от налетевшего справа мятежника, вскинувшего саблю для удара! Но ворог вдруг завалился лицом в пыль – затылок его был проломлен чеканом.

Старый казак-нежинец, так и не покинувший седла, лишь молча кивнул спасенному товарищу…

Нежинцы сумели скрытно подобраться к Кременчугу, воспользовавшись сгустившимися сумерками и пойменным днепровским лесом, растущим в версте от городских ворот. Последний скрыл разворачивание всего отряда Герасима Кондратьева… Однако и чигиринцы с прочими изменниками спохватились быстро, всем миром навалившись на горстку казаков Курбацкого!

Пришлось бы им худо – но когда отчаянно рубящихся нежинцев стали уже теснить обратно к воротам и прижимать к тыну, со стены вдруг ударил густой залп драгун! Покуда верные казаки рубились с изменниками, солдаты как раз успели подняться на боевую площадку частокола и дать первый залп… Что заметно охладил наступательный порыв черкасов, смешавшихся – и попятившихся назад.

А когда сквозь раскрытые ворота в город верхом ворвались сумские казаки Кондратьева, не шибко крепкие духом чигиринцы подались назад – где отступая с боем, где откровенно побежав… В Кременчуге развернулся настоящий хаос: крики, звуки выстрелов и скрежет железа, глухие стоны раненых смешались в единый гул, а атаманы и офицеры не могли толком докричаться до своих подчиненных! Но полковник Кондратьев расчетливо оставил свободными вторые ворота – и когда гарнизон осажденного замка решился на вылазку, чигиринцы окончательно сломались и рванули из Кременчуга, спасая свои жизни… Спеша их спасти.

Развернувшиеся для атаки роты рейтар, построившихся в четыре линии, беглецы сперва не заметили. Но вот заиграла труба над стройными рядами «черных всадников», закованных в вороные кирасы, стронулись вперед сотни солдат – набирая ход с каждым ударом сердца! И вот уже рейтары ринулись на черкасов серыми в ночи, грозными тенями, несущими предателям скорый конец…

Даже если чигиринцы и захотели бы сойтись с солдатами в сече, они бы не успели выставить на пути их ровный строй копейщиков. Не успели бы перезарядить пищали для густого залпа – способного если не остановить удара тяжелой кавалерии, так хотя бы задержать её… Но сломленные внезапным ударом сумских и нежинских казаков, верных государю Алексею Михайловичу, изменники не пытались драться – они пытались бежать!

Однако действительно бежать могли лишь полковники Тихов да Каневец, да их ближники, улепетывающие верхом – и плевать они хотели на своих казаки! Прочие же черкасы пытались убежать пешими от конных – но ведь рейтары уже перешли на бодрую рысь… А парой мгновений спустя стройные ряды их окутались пороховым дымом – грянул залп, а потом еще один, и еще! И пуль свинцовыми шмелями настигли бегущих, со звучными шлепками впиваясь в людскую плоть…

- Вперед! – заорал от избытка чувств Бурмистров, вздымая саблю над головой. Где-то рейтары уже догнали мятежников и принялись их рубить – но Петру осталось еще несколько шагов до ближнему к нему черкаса, с ужасом оборачивающегося назад… Пощады тому ждать не приходится – даже если Бурмистров придержит руку, крепкие рейтарские скакуны просто стопчут беглеца. Но памятуя о павших под Чудново товарищах – павших из-за предательства черкасов! – Петр вовсе не желал останавливать руку.

И вот уже сабля его стремительно обрушилась вниз, перехлестнув спину бегущего…

Но если избиение чигиринцев за стеной только набирало обороты, в самом городе схватка продолжалась. Бежали не все – одни просто не успели, а другие и не собирались отступать: ведь Кременчуг был их домом! И для тех изменников-казаков, кто изначально здесь жил, и для черкасов Каневца, расквартированных в Кременчуге и успевших пустить корни… В воздухе витал запах пороховой гари и крови – смешиваясь с дымом от пожара, зачинающегося в разных концах града.

Пот заливал глаза Василька, мышцы его болели – а голова загудела то ли от усталости, то ли нехватки воздуха на задымленной улице. Но бой еще не закончен – а бесславно сгинуть на пороге победы… Да не бывать тому! И когда из подворотни на казака выскочил заплутавший чигиринец в пестром кафтане, Васильно встретил ворога косым ударом через ключицу, мгновенно срубив беглеца…

Однако на нежинца тотчас навалился товарищ поверженного им черкаса. Верный казак едва уклонился от вражеского клинка, а его собственный удар встретила неожиданно грамотная защита: елмань увели гардой в сторону – а на противоходе противник рубанул Василька по плечу. Тот едва успел шарахнуться назад – и уперся спиной в бревенчатую стенку какого-то сарая!

- Сдохни!!!

Противник оказался весьма ловок, атакует он уверенно и опасно – клинок в его руке петляет змеей и норовит смертельно ужалить… И отчаянно отбивающийся нежинец вдруг четко осознал, что схлестнулся с превосходящим его рубакой. Что если прямо сейчас ничего не сделать, то свой конец придется принять именно в Кременчуге.

Но как же обидно умирать молодым…

Но страх и горькая обида придали казаку сил. Сжав зубы, Василько умудрился отбить вражью саблю, свистнувшую перед самым лицом – и отчаянно рванулся в сторону, уходя от следующего удара… Что не заставил себя ждать! Однако черкас не успел сориентироваться – и с размаху обрушил клинок на бревенчатую стену… Сабля застряла в дереве – всего на мгновение застряла. Чигиринец с силой рванул ее к себе, освободив оружие – но вот защититься от удара нежинца уже не успел.

- Уррра-а-а-а!

От укреплений «малого города» раздался затяжной клич русских воинов – его не смогли заглушить даже гремящие вразнобой частые выстрелы. А Василько подхватил его – обращаясь к соратникам-казакам, потерявшим товарища в клубах густеющего дыма:

- Поднажмем, братцы!

Где-то впереди грохнуло еще несколько выстрелов – а после пламя вдруг резко взметнулось над соломенной стрехой ближайшей хаты. Только искры полетели во все стороны! Но света разбушевавшегося огня хватило, чтобы разглядеть отступающих черкасов – и верные казаки ринулись на врага, и вновь засвистели сабли, вновь заскрежетала сталь…

А крики сражающихся переплелись с ритмом боя их сердец.

Вынужденно пятясь к Чигиринским воротам, мятежники сбились в плотные группы, силясь удержать круговую оборону. И подобраться к ним никакой возможности не представляется – обреченный враг рубиться остервенело! Видать отчаяние придало черкасам мужества и сил драться до последнего… Но тут позади замешкавшихся нежинцев вдруг послышался хриплый крик:

- В стороны разойдись!

Василько, послушно подчинившийся чужому приказу, с удивлением отметил про себя, что голос ему знаком… Додумать он не успел: грохнул залп, ударивший по скучившимся черкасам практически в упор! Причем часть пуль прошили тела мятежников навылет, чтобы ударить по стоящему позади казаку – не иначе. Ибо наземь рухнуло больше половины ворогов…

И этого оказалось достаточно, чтобы уцелевшие бросились бежать во все стороны – в едином, отчаянном порыве спасти лишь собственную жизнь.

- Круши их! – закричал вновь показавшийся знакомым Васильку голова, и тотчас пришло узнавание:

- Шапран! Неужто ты, коршун донской?!

Атаман донских казаков на мгновение замер, ошарашенный таким приветствием – но, приглядевшись, он узнал младшего двоюродного брата по материнской линии.

- Василько, лис ты заднепровский! Вот так встреча!

Братья на бегу обнялись – а верные казаки бросились вслед изменникам-черкасам, во весь опор бегущим к Чигиринским воротам. И ведь никто из предателей еще не знал, что за воротами их ждет смерть под саблями и палашами рейтар, под копытами их коней…

Предательство данной на Кресте и Евангелие присяги никогда не заканчивается хорошо. Но эта истина, словно старая пословица, была забыта мятежниками – ослепленными блеском мнимой свободы и власти… Чигиринцы и черкасы Каневца решили пойти против русских – щедро проливающих кровь за свободу братьев от польского рабства, защищая единоверцев от нападок латинян! Черкасы поверили, что смогут продаться десять раз и десять раз предать – и через это обретут независимость, станут ровней польским панам! Но в итоге лишь подписали себе смертный приговор…

Русь может долго прощать – но не вечно. Ибо терпение русских подобно полноводному ручью в засушливую летнюю погоду – истощается не сразу, но в конечном итоге вода уйдет из пересохшего родника.

...Город горел – «большой город» Кременчуга, состоящий из бревенчатых хат да соломенных мазанок охватило пламя, распространяющееся с удивительной скоростью. И никто не пытался его остановить – ибо полковник Кондратьев имел приказ князя Ромодановского выжечь внутреннюю городскую застройку, сохранив только замок.

Главное – они успели на помощь его защитникам.

Выручили братьев…

А ведь удивительно наглядный пример! Замок, выстоявший в осаде превосходящих сил мятежников, уцелел – словно памятник мужеству его защитников. А сдавшийся изменникам город выгорел дотла – став показательным символом расплаты за предательство… Ныне же страшное пламя огромного костра отражалось в полных боли и скорби глазах старого казака из Нежина; лицо его наискось перечеркнула свежая рана – но глаза уцелели. И теперь взгляд его блуждал по охваченным пламенем домам – и свежим пепелищам, оставшимся от сгоревших жилищ... По телам павших, усеявших все пространство вокруг.

И ведь старый черкас искренне жалел всех казаков, в посмертии не делая разницы между предавшими по глупости (но не по злому умыслу!) – и сохранившими верность:

- Господи, прости грешных казаков за предательство! Ибо не ведали, что творят... И прими павших воинов в Царствие Твое… – прошептали сухие губы седовласого воина, в то время как рука его сотв орила крестное знамение.

Да скупая слеза прокатилась по морщинистой щеке, исчезнув в вислых усах…

Глава 7.

…Василько быстрым движением выхватил травинку изо рта, улыбнувшись товарищу-рейтару:

- Что невесел, братушка?

- Устал я друг. Просто устал... – Бурмистров через силу ответил на улыбку казака. Ему был понятен настрой товарища, встретившего старшего брата (пусть и двоюродного) среди донских казаков. Более того, выходит, что Василько Шапрана и выручил – родную кровь! Вот и лучится теперь нежинец радостью, немного даже раздражая…

А Петр? А что Петр? Ему хватило ночного боя – и вида открывшегося наутро побоища, устроенного чигиринцам – коих гнали до самой переправы… Да еще и на переправе сколько потонуло сколько казаков?! Вроде бы и враг, и пощады в бою за свое предательство он не заслужил – а все же частью души своей Бурмистров ныне болел, скорбел за пролитую христианскую кровь.

Но хуже всего то, что войне этой, как кажется, нет конца и края! Ладно чигиринцы – Чигирин давно уже стал гетманской столицей. Так что неудивительно, что правобережные казаки его поддержали Юрася… Однако же как быть с черкасами из Кременчуга, с коими тот же Кондратьев по весне воевал против Богуна?! Что выходит, и левобережцы могут предать в любой момент?! Ну, за исключением каких-то отдельных, самых верных и преданных атаманов, вроде Якима Сомко или Ивана Серко… Так за что же, выходит, воюют русские на Гетмащине – коли казаки, молившие русского царя о помощи и покровительстве, под руку панов же и вернулись?!

Вот эти думы-то Петра более всего и тяготили – и оттого желания общаться с товарищем-нежинцем у него не было никакого. Вдруг так повернет, что изменит Василий Золотаренко, некогда поддержавший Выговского на гетманство – и доводящийся Юрасю Хмельницкому крестным отцом и другом? А что, если с ним отпадет и весь Нежинский полк?

Что выходит, доведется рубиться Бурмистрову и с Василько?!

Да не может такого быть! Друг, соратник, вместе сражаются, вместе кровь проливают… Но ведь разве правобережцы не стояли за царя Московского, не бились плечом плечу с русскими воями, покуда жив был Богдан?! А теперь вон оно как повернуло…

Однако как поделиться такими думами с товарищем?! Смертельно обидит казака Петр подобными подозрениями… А Василько, между тем, решил наугад спросить:

- Думаешь, Юрась большое войско супротив нас выставит?

Петр напоказ равнодушно пожал плечами:

- Что под Чудново, что под Конотопом ляхи да изменники лишь с помощью татар крымских побеждали. В одном случае рейтар наших да запорожцев заманили в засаду – в другом татарва в тыл князю Шереметьеву зашла, дороги перекрыла… А с дорогами – и подвоз боеприпасов да продовольствия.

Бурмистров осекся, вспомнив казненного степняками Прохора Ушакова, вспомнив о безоружном Лешке Жукове, расстрелянном крымчаками… И совершенно другим тоном добавил, зло блеснув глазами:

- Но коли приведет крымский хан свою орду на помощь Хмелю, так я тому буду только рад! Поквитаюсь за всех разом!

Тут уже настал черед поменяться в лице Васильку:

- Ты друже, говори – да не заговаривайся. Ежели крымский хан явится по наши души, то сил у князя Ромодановского будет всяко меньше.

- Ничего! Григорий Григорьевич у нас воевода опытный – в ловушку заманить себя не даст, да и в чистом поле в таборе не встанет. Даст Бог, удастся где татар к реке прижать, или к лесу какому…

Петр сделал небольшую паузу – на что казак, с сомнением покачав головой, решился уточнить:

- И что тогда?

Петр холодно улыбнулся, веско бросив в ответ:

- Вот тогда мы всех поганых и вырубим… Подчистую.

У Василько невольно мороз по коже пошел – это же сколько ненависти к басурманам накопилось у его товарища, раз тот готов лезть волку в пасть без всякой оглядки? Но вслух заметил совсем другое:

- По весне под рукой Ивашки Богуна знатный татарский мурза воевал с большой ратью. Ну как большой? По меркам ногайских кочевий явно немаленькой – до двух тысяч нехристей привел весной мурза… Так вот брат речет, что и чигиринцы этого мурзу на помощь звали, еще когда к Кременчугу шли. Стало быть, славно, что разминулись мы, да?! А то ведь рать у ворога была бы вдвое против нашей…

Петр лишь с сомнением оглянулся назад, в сторону виднеющегося в самой дали Кременчуга – устоит ли оставшийся гарнизон, коли ногайцы под стены замка явятся? На значительном уже расстоянии город выдает себя дымными столбами, все еще поднимающимися над пепелищем... Спугнут ли они татар? Или наоборот, заставят поторопиться?

Впрочем, даже если ногайцы и явятся к замку, сделать они ничего не смогут: все съестные припасы и запасы пороха были вовремя перевезены в малый город – а оставшиеся со Стрефом драгуны уже приступили к рытью новых колодцев. Кроме того, Герасим Кондратьевич выделил под начало майора три сотни своих казаков – так что отобьются, наверняка отобьются.

Ведь сами татары крымские да ногайские не мастаки крепости брать. Другое дело, если налетят вороги на колонну полковника Кондратьева! Куда более медленно следующую к Миргороду (к ставке князя Ромодановского), чем когда спешили казаки сумские да солдаты на выручку в Кременчуг... Так ведь к городу-то конными шли, большими переходами – а теперь? Теперь с ними ступают солдаты да стрельцы Ивана Березникова – а окромя и запершиеся с ними в замке жители Кременчуга. Ну не бросать же их было на пепелище, когда запасы продовольствия выданы педантичному Стрефу строго под отчет?!

И мало того, что пехота следует медленнее конных, так ведь пешим солдатам да стрельцам с горожанами требуется дневной отдых! Хотя сам Петр был в душе рад последнему обстоятельству – уж больно тяжко давались ему дневные переходы в лютую малоросскую жару…

Тем более, что летний зной сказывался также и на лошадях; мысль о последних пришлась как нельзя кстати – Петр достал из седельной сумы пару подсоленных корок хлеба, специально припасенных им для животных. После чего подал одну Ветерку – а вторую заводной кобыле, на которой Бурмистров ныне и путешествовал. Лошадка, явно благодарная за угощение, мягко ткнулась губами в ладонь всадника – после чего рейтар с улыбкой огладил ее по шее.

- Ешь, родимая, ешь.

Ревниво всхрапнул Ветерок – отцовский дар, не раз уже выручавший Петра в бою. Последний во время марша путешествует налегке – хотя и под седлом, и заряженные пистоли неизменно покоятся в ольстрах… Каждый из них был тщательно отполирован – а замки заботливо протерты Бурмистровым. Новоиспеченный рейтар прекрасно понимал, как важна их надежность в бою – а потому берег свое оружие, как зеница око, тщательно за ним ухаживая.

Но пистоли для русского рейтара – это скорее последний шанс в ближнем бою, нежели основное оружие. А так – дедовская сабля покоится в ножнах на поясе, а карабин висит на перевязи через плечо, стволом вниз. Ничего, пыж забит столь туго, что вылетит только при выстреле – а покуда надежно держит пулю в стволе карабина. Ежели что – рейтар всегда успеет сделать выстрел первым, заприметив кого из татар!

Однако же, как бы не хотелось ему поквитаться с погаными, но в душе Петр не желал, чтобы поредевший в ночном бою отряд Кондратьева вместе с беженцами повстречал крупное войско неизвестного татарского мурзы. И женщины с детьми в обозе – и собственно конницы у полковника маловато, коли явятся теперь по души верных казаков да рейтар басурмане…

Солнце уже вошло в зенит, когда наезженная казаками дорога уткнулась в брод через небольшую речушку, обрамленный высокими травами и цветущими полевыми цветами. Первой на ту сторону переправилась дозорная станица из донцов Шапрана, следом через реку двинулись стрельцы – со смешками и прибаутками. Ведь им было доверено разбить лагерь и разжечь костры под кулеш! Да кроме того, несколько охотников из числа воев сотника Палицына, с лучшей стороны проявившего себя в Кременчуге, вызвались порыбачить в речушке. Оказалось, что у них даже сети есть… В общем, стрельцы были весьма довольны своим положением – и теперь с веселым смехом да байками толкали обозные телеги через брод.

А следом за ними приготовились переходить реку сильно поредевшие мушкетеры и пикинеры майора Березникова – последние понесли при штурме наиболее тяжелые потери, и ныне им было не до смеха. Ведь в их телегах лежат стонущие раненые, очень тяжело переносящие набирающий силу зной…

Ничего, голубчики, потерпите. Вот уже и река – с идущей от глади ее благостной прохладой, вот и родники с чистой ключевой водой. Все полегче вам будет!

Кондратьев не спешит переправлять своих казаков и рейтар, позволив пройти вперед пехоте и беженцам. Так что у оставшихся на западной стороне брода появилось время искупаться в прохладной даже в июньскую жару воде. Вот где счастье! Забыв обо всех своих дурных мыслях, соскочивший с коня Бурмистров одним из первых рейтар залетел в воду; за ним последовали товарищи-сослуживцы и казаки… Крепкое, разгоряченное летним зноем тело молодого парня погрузилось в дарующую желанную прохладу и свежесть реку – словно раскаленный в кузнечном горниле клинок! А проплыв несколько саженей и вынырнув уже на середине речки, Петр вдруг отчетливо услышал столь ароматный, сладковатый запах цветущей на той стороне липы… А заодно смог расслышать и щебетание птиц, и шелест листьев в пойменном лесу – и тихий шепот реки, что течет свободно, не зная преград.

Как же все-таки хорошо!

…Василько одним из первых выбрался из воды – и даже не дойдя до коня, он просто рухнул на примятую копытами траву, наслаждаясь минутой покоя и красотой небесного свода… Легкие и воздушные облака величественно плывут по нему, принимая форму то воздушных замков, то каких невиданных зверей – а то и вовсе пуховых перин! На последних, правда, сам Василько не леживал – пока еще не довелось. Но слышал от старых соратников, успевших надрать ляхам зад под рукой Богдана (а заодно и крепко разорить панские поместья!), что леживать в них – просто неземное удовольствие…

- Красота-то какая... Да, хлопчик? Какой год живу, а глаза к небу подниму – и не могу налюбоваться… – старый казак со свежей метиной на лице раскурил люльку. В воду он не лез – молодым, бывало, знатно любил купаться. Да как-то однажды едва не утонул он в море во время шторма – с тех пор купания и невзлюбил.

- Дядько Дмитро! Так ведь погода же какая ясная – липень на дворе! А был бы листопад или грудень – так одни дожди да ветра, сырость и стужа!

Василько усмехнулся, закинув длинный вислый ус за правое ухо с серебряной серьгой, некогда добытой у турок – хотя на деле серьга эта значила лишь, что он является последним мужчиной в семье по линии отца… А дядька Дмитро только покачал головой:

- Эх вы, молодежь! Все вам хорошую погоду подавай, да одежки яркие, да девок самых ладных… Доживешь до моих лет, поймешь – радоваться нужно каждому дню.

Старик выпустил изо рта дымное кольцо, чем изрядно удивил Василько – но попросить его научить тому же трюку молодой казак не успел. Со стороны Кременчуга показалась пара всадников, отчаянно подгоняющих коней – и как только они приблизились к переправе, раздался зычный клич одного из дозорных:

- Татары!!! Татары к переправе идут!!!

Сказать, что люди всполошились – значит, ничего не сказать. Рейтары и казаки испуганно полезли из реки на берег, боясь быть застигнутыми людоловами врасплох, неготовыми к битве. Самые же малодушные так и вовсе рванули вплавь на ту сторону, потеряв голову от страха… Невообразимая суета мгновенно охватила стоянку, наполнившуюся испуганными криками и возгласами – мужики метались во все стороны, мгновенно что-то потеряв, а то и вовсе не найдя своих коней! Словно бы и не боевая рать собралась под рукой Герасима Кондратьева, а стадо напуганных овец!

- Тьфу ты! Помяни нечисть – она и явится…

Василько рванул к собственному скакуну, серому в яблоках – и только коснувшись пальцами рукояти клинка, он почуял небольшое облегчение. И только теперь показался из реки Бурмистров с горящими глазами – Петр, наверное, единственный из всей рати был словно бы даже воодушевлен прибытием татар! Но большинство воинов явно растерялись, округлив глаза от растерянности… А то и страха.

Многоопытный Герасим Кондратьев в свое время был под Пилявцами – и воочию видел, как ужас обратил в бегство огромную рать ляхов! А ведь паны тогда собрали под сорок тысяч шляхетского ополчения, не считая слуг, да наняли под десять тысяч немецких наемников… И трусливо бежали, выдумав, что на помощь казакам пришла вся крымская орда! Хотя на деле несколько ногайских мурз привели всего четыре тысячи татар… И даже с татарами казаков было как минимум в полтора раза меньше ляхов.

Но под Пилявцами первыми бежали польские командующие – однако сумской полковник был вылеплен совсем из другого теста. Видя бедственное состояние своих казаков, мысленно уже попавших в татарское рабство, он с яростным кличем понесся навстречу нежинским гонцам:

- Стойте, ироды, стойте! Что мелете, дурьи головы, какие татары?!

Еще не отдышавшийся от скачки гонец хриплым голосом воскликнул:

- Так ведь батька – идут же сюда татары! Сотник меня и отправил…

- Да неужто вся орда крымская сюда идет, коль вы испуганными псами летели, пятками голыми сверкая?! И где тогда ваши братья и ваш атаман – стало быть, уже на пути в Перекоп с арканами на шее, упершись головой в сраку татарских коней? Но почему тогда я вижу сотню нежинцев в версте отсюда?!

На самом-то деле дозорные, посланные Курбацким к полковнику, честно спешили упредить товарищей – да вовсе не рассчитали, что их заполошный крик так взбудоражит соратников. И опять же не ведая, что полковник специально ругается на них – да еще и с обидной издевкой! – они залились пунцовой краской. Был бы кто иной на месте Герасима Кондратьевича, так уже не постеснялись бы ему ответить… А полковник все не унимался:

- Во, глядите на них, казаки, полюбуйтесь! Краской стыдливой залились, словно девицы в брачную ночь… Особливо увидев, что у мужика между ног болтается!

- Хахахаха!!!

Заслышав грубую шутку своего полковника, грохнули дружным смехом сумские казаки. А с ними и сотня нежинцев, двигавшаяся с основными силами Кондратьева; еще сотня с лишним прикрывала отряд Герасима Кондратьевича с тыла, двигаясь поодаль во главе с Курбацким. Прочие же казаки его несли дозор… Присоединились к смеющимся и рейтары – ну а сам Кондратьев, дождавшись, когда казаки чуть успокоятся, уже спокойнее, деловито обратился к гонцам, действительно залившимся густой краской:

- Ну, а теперь по делу. Сколько татар – и когда к переправе подойдут?

…Ветер, пронизывая степь, принес с собой горький запах полыни да пыли, поднятой сотнями копыт. Солнце, как кажется, вошло в самую силу – и начало печь так, словно на темечко камень какой давит!

А уж ежели ты рейтар, и на голову тебе положен вороненый шишак… Хотя Бурмистрову показалось даже, что без шелома солнечные лучи еще сильнее бьют в голову. Но ладно шишак – а вот из-под разогревшейся кирасы пот буквально струями течет. Да и из-под шлема тоже… Приходится поминутно смахивать солоноватую влагу с бровей – иначе пот заливает глаза, буквально выедая их!

Но мучиться на жаре рейтарам осталось недолго. Кочевье ногайского мурзы, опоздавшего на помощь к чигиринцам, уже приближается к переправе – прикрытой рейтарами да сотней нежинцев.

Остальные казаки Курбацкого уже миновали брод…

- Карабины готовь!!!

Все четыре шеренги рейтар, до того невозмутимо стоявших на месте в стройных рядах, словно бы ожили. Копируя движения друг друга, всадники принялись отстегивать заранее заряженные карабины от перевязей – в то время как и татары потянулись к лукам и стрелам... Больше их – сильно больше степняков, раза так в четыре. Видно, на то и делал расчет мурза, чье кочевье не уступит числом Сумскому полку – дождаться, когда русские подойдут к броду и начнут переправу, а уже после и ударить по оставшимся!

Эх, были бы у Кондратьева пушки – иное дело! Но Герасим Кондратьевич оставил все орудия, включая и трофейные, майору Стрефу – а огонь стрельцов да мушкетеров Березникова через реку особого результата не даст.

Чересчур велико получается расстояние для фитильных пищалей стрелецких да кремневых солдатских мушкетов…

Глава 8.

…- Прикладывайся!

Рейтары первых двух линий вскинули карабины единым, отработанным движением. «Черные всадники» построены «уступом» – в шахматном порядке так, чтобы стрелки второго ряда могли целиться сквозь просвет между товарищей… А между тем, татары подобрались к ним на полторы сотни шагов, и вот-вот уже начнут обстрел – покуда навесным боем. Причем было бы русских воинов хотя бы вполовину меньше, чем крымчаков – все обстрелом бы издали и закончилось! Однако отряд на броду уступает противнику едва ли не вчетверо – и враг упрямо прет вперед…

В любом случае, команда русских офицеров – и подхвативших ее капралов – грянула раньше:

- Пали!!!

Первый линии всадников тотчас огрызнулась огнем и свинцом, порядки рейтар затянуло дымом; тем не менее, тут же послышался командирский окрик:

- Меняемся!!!

Третья и четвертая линии солдат подались вперед – в то время как стоявшие впереди принялись спешно заворачивать коней в стороны, освобождая пространство для своих соратников.

Однако и первые стрелы степняков уже засвистели в воздухе…

Старый как сами рейтары прием «караколь», что в переводе означает «улитка», в полной мере соответствует своему названию – стрельцы, к примеру, гораздо быстрее меняются в стрелковых линиях, чем «черные всадники». И все же, несмотря на тот факт, что русским рейтарам не так часто встречаются в бою вражеские пикинеры (присутствующие, в основном, в шведской армии, да немецкие наемники в польской), и им редко случается караколировать перед стройными рядами вражеских копейщиков, расстреливая последних из пистолей буквально в упор… Все же конные солдатские полки «нового строя» учат этому приему.

Крепко учат!

И потому теперь, когда татары сблизились с «черными всадниками» уже на полсотни шагов, а стрелы их посыпались настоящим дождем… Хотя вернее все же будет сравнение с роем гудящих шершней, смертельно жалящих сверху! Теперь третий и четвертый ряд солдатских рот построился впереди, сохраняя четкое равнение – за исключением тех рейтар, чьих коней уже серьезно ранили вражеские стрелы…

Правда, еще чуть-чуть, и татарские срезни полетят уже не навесом, бессильно ударяясь от сталь шишаков и кирас – а прямо в лица всадников, прицельно! Но Господь покуда берег Петра Бурмистрова – и прежде, чем стрела какого крымчака ударила бы в открытое лица русского воина, прогремела столь долгожданная команда:

- Па-а-али-и-и!!!

Залп! Карабин Петра ощутимо толкнул в плечо – но Бурмистров испытал лишь мрачное удовлетворение: не только ряды русских всадников окутались дымом, но также загремели многочисленные выстрелы казаков справа, из пойменного леса… Залп – и другой, и третий! А следом из зарослей вяза и бука, да столь сладко цветущей липы вылетели конные сотни сумских черкасов, заходя в тыл татарам с левого фланга… Крепко прореженного залпами пеших казаков!

Отчего решившиеся на атаку крымчаки мгновенно смешались – и тут же над рядами рейтар запела труба, отдавая четкий приказ…

В атаку!

Наскоро прицепив карабин к перевязи, Петр выхватил саблю из ножен, одновременно с тем толкнув пятками в бока Ветерка. Вот где настоящая битва, вот где простор для сечи! Что может противопоставить легкий степной всадник закованному в прочную броню русскому воину?!

Впрочем, кажется, татары и сами прекрасно это осознают – как только Бурмистров вылетел вперед на быстроногом скакуне, вырвавшись из дымной завесы, он увидел спины крымчаков, уже развернувших коней… Но черкасы, ведомые самим полковником Кондратьевым, уже врезались в левый фланг татар, принявшись отчаянно рубить поганых!

Нет уж, дудки – не уйти вам, поганые…

- Вперед братцы, вперед! Христос с нами!

Петр действительно возликовал душой, видя перед собой татар, удирающих с меньшей скоростью – именно на разгоне добрые рейтарские кони быстрее степных кобылиц… А потому и бодрит он теперь товарищей, и летит впереди их, словно увлекая в бой – ни дать, ни взять, офицер!

Уж капрал, как минимум…

Но ведь и соратники не особо отстают от Бурмистрова – их скакуны, натренированные и закаленные в битвах, с легкостью бегут вперед, не замечая неровностей степного рельефа. Вздувшиеся мышцы гонят коней на врага – а тяжелые удары копыт создают ритмичное биение, что сливается с ударами сердца каждого наездника... И только облако серой пыли поднимается вслед за «черными всадниками» – закрывая их от напряженных взглядов с того берега реки не хуже пороховой завесы!

Да впрочем, и дымные клубки от выстрелов пистолей, бьющих уже в упор, все чаще поднимаются над ротами рейтар, практически настигших крымчаков…

- Уррра-а-а-азь!!!

Петр выкрикнул боевой клич, так любимый Прохором – и первым же, страшным своей силой ударом обезглавил вражеского всадника! Рейтар пренебрег пистолем и готовил атаку заранее, заведя правую руку с саблей за ухо, закрыв горло локтем – именно благодаря этому приему удар и вышел столь сильным… Как, впрочем, и резкому развороту корпуса, и работой плеч, и правой руки!

Некогда подсмотренный еще у Василия Шилова рубящий «от уха» удар Бурмистров выучил накрепко…

Хотя многих солдат на сближении с погаными выручили именно пистоли. Ведь крымчаки в совершенстве владеют «татарским выстрелом» – когда лучник проворно оборачивается в седле и посылает стрелу в упор в настигающего его врага! Вот тогда-то как раз и стоит разрядить самопал в ворога… Но первая жертва Бурмистрова слишком поздно обернулась назад – стрела так и не сорвалась с тетивы, а древо лука не смогло остановить, ни даже задержать заточенной русской стали.

Только животным ужасом сверкнули глаза татарина, успевшего все понять в последнее мгновение своей жизни…

- Уррра-а-а-азь!

И еще удар – теперь наискось, на левую сторону, поравнявшись со вторым ворогом! Крымчак попытался было защититься, подставив под саблю рейтара собственный клинок… Но поднаторевший в рубках Петр ловко изменил угол удара – у самого локтю срубив правую руку степняка дедовским кылычем.

Протяжно завопил татарин, рухнув под копыта своего же скакуна – а Бурмистров уже наметил новую цель:

- Уррра-а-а-азь!

…Рейтары и казаки вырубили левое крыло татарского отряда подчистую – но уцелевшие степняки успели оторваться от погони, покуда их товарищи гибли под русскими саблями да палашами. И вот тогда-то до ногайского мурзы дошло, что атаковала его кочевье не столь и великое числом войско. И что даже теперь, после всех потерь, четыре поредевшие солдатские роты да пять сотен черкасов даже не сравнялись численно с его татарами!

А что куда важнее, лошади русских воинов успели выдохнуться за время атаки и короткого преследования – в то время как степные скакуны всегда славили именно своей выносливостью…

Так что вместо того, чтобы бежать, трусливо поджав хвост, татары неожиданно развернулись и потянулись назад. А пару мгновений спустя сотни стрел вновь сорвались с тетивы степняков, смертельным ливнем обрушившись на русских солдат и черкасов Кондратьева! Таких же, в общем-то русских – ибо черкесов в Речи Посполитой иначе как русинами не называют… И что самое поганое, рейтары, успевшие разрядить свое оружие в начале боя, перезарядить карабины так и не успели – так что теперь им пришлось строиться поротно под плотным дождем из стрел.

В то время как Сумской полковник и вовсе поспешил увести своих черкасов за спины «черных всадников» – в конце-то концов, у Герасима Кондратьевича ведь не панцирные сотни реестровых казаков! Брони у его воинов отродясь не было…

- В две шеренги! В две шеренги становись… Да держите равнение, барсучьи дети, не позорьте моей седины!

Ротмистр Бурмистрова Александр Михайлович Бурков был еще относительно молод – и первая седина только убелила его виски да черную густую бороду. Что удивительно, сей славный ротмистр по какой-то одному известной ему причине никогда не употреблял крепких выражений по отношению к своим подчиненным, в крайнем случае заменяя их на схожие звучанием слова.

В других ротах никто так с солдатами не церемонился…

В этот раз офицеры рейтар не стали мудрить с четырьмя шеренгами. У брод а -то строились компактнее – чтобы прикрыть собой именно переправу, и чтобы противнику число самих рейтар показалось меньшим… Ну а заодно и к роще пойменного леса поближе – где и устроили засаду казаки Кондратьева.

Теперь же всадники перестраиваются в две линии, «уступом» – но вражеские стрелы все чаще находят цели, раня коней кого в голову, кого в круп, кому зацепив широким лезвием срезня тонкую лошадиную ногу… А ведь нужно еще успеть и карабин к бою изготовить!

И Петр уже без всякой команды принялся лихорадочно работать шомполом, забивая пулю в ствол – попеременно ожидая, что очередная стрела вот-вот ранит бедного Ветерка… И конь взбрыкнет, перестанет слушаться – а то и вовсе сбросит всадника! Пусть это конечно вряд ли – все-таки жеребец давно уже стал верным и преданным другом, не раз выручавшим Бурмистрова в бою… Но как же будет жаль потерять его, как же будет жаль лишиться отцовского подарка! В какой-то степени все еще связывающего Петра с погибшим тятей…

Как он сам называл его еще в отрочестве.

- Господь Вседержитель, дай нам сил выстоять в сече с басурманами, дай нас сил победить! Защити соратников моих, убереги их от стрел да сабель татарской… И Ветерка моего сохрани, Господи, друга моего верного…

Петр шептал молитву одними губами – лихорадочно работая шомполом. Но вот и все – карабин заряжен и готов к бою! Вскинув оружие к плечу, Бурмистров принялся терпеливо ждать капральской команды – одновременно с тем нацелив ствол в сторону кружащих за сотню шагов татар… Одна стрела все-таки ранила Ветерка – конь, ужаленный срезнем в круп, всхрапнул и заржал словно с какой обидой, отчего сердце Петра больно сжалось... Словно его само кольнуло острым наконечником!

Впрочем, еще одна стрела ударила уже в самый центр кирасы – и пусть она не смогла пробить ее, Бурмистрова ощутимо качнуло в седле; при этом рейтар отчаянно сжал зубы от боли и ненависти к татарам.

Ну же, когда команда?!

И словно в ответ на немой вопрос «черного всадника», над рядами русских солдат прогремел крик:

- Прикладывайся… Пали!!!

И вновь загрохотали выстрелы карабинов, посылая в сторону врага сотни горячих, свинцовых шмелей, густо разящих татар… Ногайских мурза в одночасье потерял еще под сотню нукеров убитыми и ранеными. А над рядами рейтар, что вновь заволокло клубами густого дыма, в очередной раз запела «атаку» полковая труба! И черные всадники упрямо бросились в сечу на чуть отдохнувших жеребцах (скорее, впрочем, переведших дух).

Но что важнее, из-за ровного строя солдатских шеренг вперед ринулись и черкасы… Воюющие на таких же выносливых степных кобылах, что и ногайцы с крымчаками. Ведь казаки у последних их и угоняют!

К тому же заметил ногайский мурза, что в сечу к русским спешит подкрепление – закончив уже переправу, в бой ринулись сотни нежинцев, ранее ушедших на тот берег для убедительности… А также донские казаки. Чаша весов боя вновь склонилась на сторону «урусов» – и на сей раз мурза первым развернул коня, уже не помышляя о продолжении схватки…

Но то мурза – у него и у его ближников лучшие скакуны! А что же с прочими татарами? А прочих его нукеров все же настигли рейтары, успев завязать драку с задними рядами бегущих крымчаков! Кроме того, поспели в сечу и казаки, сев на хвост пытающимся оторваться басурманам…

И вскоре все кочевье бегущего мурзы вступило в бой – на этот раз не имея уже никакого численного превосходства. О качественном же над русскими солдатами и казаками, да в ближнем бою… О том и речи не могло быть!

…Ветерок натужно храпел – и от боли, и от усталости; на удилах его уже появилась пена. Петр, не желая более мучить раненого товарища, пересел на трофейную гнедую кобылу, показавшуюся рейтару достаточно крепкой, чтобы нести его в бой в кирасе и шишаке… А между тем, приметив товарища, к Бурмистрову подъехал счастливо улыбающийся Василько:

- Ну что, друже – отвадили мы татар? Прав ты был, тысячу раз прав – вон она какая сила у вас в конном бою, у рейтар-то… Коня, посмотрю, зацепило? А сам-то без увечий?!

Закончивший седлать татарскую гнедую кобылицу Петр, только теперь осознавший, насколько успел устать за время не столь и долгой, но яростной сечи, односложно ответил:

- Без.

Василько, впрочем, не обиделся. Да и то – нежинцы ведь поспели, почитай, уже к шапочному разбору… Но желая хоть как-то поддержать товарища, казак поспешил сообщить последние новости:

- Выходит, поквитались вы за Конотоп, друже! Пленники-то татарские говорят, что были под началом самого хана и бились с «урусами», когда те отступали к реке под прикрытием огромной подвижной крепости... Говорят, что тогда урусы убили брата их мурзы, Нуреддин-бея – а теперь и сам мурза бежал, бросив своих нукеров!

- Как-как, говоришь, зовут мурзу?!

Усталость стряхнуло с Бурмистрова крепки осенним ветром, что безжалостно срывает с деревьев увядшую листву… Рейтар едва не подскочил на месте, изумленно выпучив глаза – на что казак только обескуражено заметил:

- Ты чего, Петя?

- Говори!!!

- Да Нуреддин-бей, кажется… Ты чего как бешеный?!

Но рейтар уже не слышал нежинца – он бросился к своему ротмистру, Александру Буркову:

- Господин ротмистр! Александр Михайлович!!!

- Что тебе, Бурмистров?

Командир не слишком приветливо встретил солдата – но не потому, впрочем, что как-то невзлюбил его. И уж тем более не вследствие того, что осерчал на Петра! В конце концов, тот храбро и умело рубился всю сечу, увлекая и ободряя солдат своим примером… Нет – просто в сотне крепко побило стрелами сразу двух капралов, а самого офицера крепко зацепило срезнем, рассекшим руку. Буркову как раз перевязывали рану, когда Бурмистров к нему подскочил – а ведь на самом Петре, что важно, ни царапины.

Ну, как тут не раздражаться?!

- Людей нужно! Людей, на кобылиц степных пересядем, да мурзу догоним татарского!

Ротмистр лишь раздраженно отмахнулся:

- Не дури, Бурмистров – тебе что, потерь мало? И где ты этого мурзу ты в степи сыщешь?!

Неожиданно в разговор вклинился Василько, незаметно подъехавший к рейтарам:

- Мой брат – атаман донской станицы, а его разведчики ежели что, след вражий в степи возьмут. Я попрошу его дать казаков хоть пару десятков – да и мой сотник в стороне не останется, коли мы за целого мурзу говорить зачнем. Это же какой важный пленник, коли он целых полторы тысячи татар привел за собой?! За такого не зазорно и воеводу просить на обмен… А одвуконь мы колонну нашу уже завтра догоним.

Бурков хотел было послать казака далеко и надолго – но когда речь зашла про обмен высокопоставленными пленниками, офицер вдруг поменялся в лице. Он тотчас вспомнил, что в заточение в Крыму томится заслуженный воевода Шереметьев, предательски выданный крымчакам после Чудново… А вдруг удастся его вызволить, добавив захваченного в плен мурзу в довесок к выкупу?! Но если обмен состоится, уж тогда воевода Шереметьев никогда не забудет простого рейтарского ротмистра, посодействовавшего его вызволению.

И быть тогда Буркову полковником, не иначе!

Офицер совсем иным взглядом посмотрел на Бурмистрова – оценивающе, внимательно… В бою отличился, вел за собой людей в сечу? Ну, так чем же не капрал?

- Ладно, коли так… Разрешаю взять с собой две дюжины охотников из числа рейтар. А тебя, Бурмистров, временно назначаю их капралом – заместо раненого Быкова! Коли проявишь себя – и мурзу добудешь, и солдат вернешь целыми и невредимыми, станешь капралом в самом деле… Ну, дерзай, коли вызвался!

Петр, успевший до того благодарно кивнуть нежинцу за помощь (все предубеждением к черкасам разом покинуло рейтара), вытянулся перед ротмистром:

- Все сделаю, Александр Михайлович! Все сделаю, чтобы вернуть солдат живыми и невредимыми!

И это было совершенно искренне – а вот что касается мурзы… Его брать в плен (пусть даже и на обмен!) Бурмистров категорически не собирался.

Но разве стоит о том знать ротмистру – коли сам командир счел, что Петр хочет просто проявить себя? Нет, об этом намерении лучше ни с кем пока не делиться…

Глава 9.

На самом деле Шапран дал только дюжину донцов – его станица понесла немалые потери в бою с чигиринцами, так что и десяток с лишним казаков атаман выделил со скрипом. Но все-таки брат просил, родная кровь, уступил… Однако же не под началом Василька – а во главе с опытным воином Астахом Глуховым.

Вот добровольцев-«охотников» из числа рейтар набралось ровно под счет, выделенный ротмистром – да на два десятка нежинцев расщедрился Курбацкий. И хорошо, что выделил меньше, чем рейтар – а то ведь голова черкасов, Михалко Янов, хотел было уже пролезть в «походные атаманы»:

- Слышишь, капрал – молод ты и зелен, ни чета моим казакам! Нежинцы отроку зеленому жизни не доверят… Ты лучше рейтар своих веди – а я, стало быть, возьму под начало всю полусотню. Не переживай, Петруха, знания да умения мне точно хватит!

Петр аж опешил от бесцеремонного напора нагловатого казака, просто не ожидая подобного выверта – но Янова отбрил Василько, вовремя пришедший на помощь товарищу:

- Не зарывайся, Михалко! У кого людей больше, тот пусть и ведет! А с сотником уговор был, что голове рейтар казаки подчиняются!

Сей аргумент оказался вполне весомым, чтобы заткнуть Янова – но если с Глуховым Петр вполне себе быстро сошелся, то Михалко повел нежинцев как бы рядом, но в то же время не с рейтарами… Еще и Васильку презрительно бросил:

- Что ты за казак такой, что с москалями вечно трешься?!

Вот тебе и союзнички, вот тебе и братья…

Впрочем, друг остался с Бурмистровым, молча сделав наглядный, показательный выбор – а вот сам Петр вдруг осознал себя во главе полусотенного отряда русских воинов… И как-то даже растерялся. Нет, мурзу догнать дело важное – но до момента, когда Петра назначили в капралы и дали солдат с казаками под его начало, месть Нуреддин-бею было делом личным. Месть за друга – одного из павших друзей… Однако в сущности, Прохор ведь был простым рейтаром – а сколько теперь таких «простых» солдат под началом Петра? Целых две дюжины!

И как бы не потерять товарищей, желая отомстить за одного. Как бы не допустить ошибки, что приведет к лишним потерям…

Задумавшись об этом и впервые примерив на себя командирскую роль, Бурмистров откровенно стушевался. Так что погоню на время возглавил Астах Глухов, чьи казаки небольшими парными дозорами вырвались на три сотни шагов вперед, разойдясь веером по степи... Впрочем, в этом был свой сермяжный смысл: коли бегущие татары соблазнились бы напасть на небольшой разъезд донцов, то казаки успели бы отступить – и заманить поганых под залпы рейтар!

Впрочем, какими бы не были донцы опытными степными разведчиками и охотниками, с поля боя бежал ведь не только ногайский мурза. А немногие очевидцы, заметившие бегство татарского отряда с бунчуками, смогли указать лишь примерное направление.

И потому, когда на значительном расстоянии впереди вдруг замаячили конные, их решились преследовать, не делая разницы – мурза это с ближниками, или немногие вышедшие из рубки нукеры, бежавшие вслед за своим вождем…

Важно, что вся «полусотня» Бурмистрова двинулась одвуконь благодаря боевым трофеям – а вот татары уходят на сильно уставших лошадях, не имевших передышки. А потому расстояние, разделяющее их от погони, неумолимо сокращается… И вот уже невысокие фигурки басурман, что виднелись едва ли не у самого горизонта, теперь заметно выросли!

Заметили татары погоню, поднажали, заставив лошадей ускориться до бодрой рыси – размытыми в пыли теням, словно скользящими по поверхности воды! Почуяли стервятники скорую расплату за набеги на русскую землю…

Пыль, вздымающаяся из-под копыт степных лошадок, смешивается с воздухом – создавая позади погони облака, затмевающие солнечный свет. Но выигрыш в скорости уставшим лошадям дастся куда сложнее – и за коротким рывком последует неизбежная потери скорости… Русские воины это прекрасно понимают; ныне все три отряда сошлись воедино под началом Бурмистрова – и почему-то именно сейчас он вдруг почувствовал спокойную уверенность в своих силах:

- Астах! Обтекайте татар со своими донцами слева! Михалко! Справа заходите, но держитесь поодаль – чтобы под наш залп не попасть! Рейтары – в два ряда уступом, на ходу стройся!!!

Казачьи головы наконец-то почуяли, что новоиспеченный капрал собрал волю в кулак и теперь командует как надо – реально понимая, что делает, и что вообще нужно делать… Так что теперь оба атамана без всяких пререканий выполнили приказ Петра – в то время как рейтары безукоризненно исполнили сложнейший маневр по перестроению прямо на скаку!

- Карабины готовь!

Бурмистров, однако, чуть поспешил с последним указанием – до улепетывающих от погони татар осталось еще две сотни шагов… И басурмане, предчувствуя скорую расправу, постарались выжать из своих кобылок под максимум – сумев даже чуть вырваться вперед.

- Поддай! Поддай, родимая! – отчаянно уговаривает свою лошадку рейтар, скачущий позади, за правым плечом Петра. И лошадка, похоже, его действительно послушалась – ибо расстояние, что только что разделяло русских солдат и поганых, вновь стало понемногу сокращаться…

Хотя на самом деле три дюжины степняков, в ужасе улепетывающих от преследователей, последним отчаянным рывком выжали из своих скакунов остаток сил – и буквально загнали лошадей, бегущих теперь все медленнее.

В сущности, татары уже обречены – но не желая с этим смириться, они все еще пытаются бежать… На самом деле лишь оттягивая неизбежный конец.

…Степь, с её бескрайними просторами, кажется безмолвной – лишь свист ветра в ушах, лишь учащенное дыхание… Да кажущаяся сплошным зеленовато-желтым ковром трава под ногами лошадей! Рейтары так же подстегнули своих скакунов – и теперь сама земля затряслась под ударами их копыт… Опасно! Вроде бы и меняли коней совсем недавно, но ведь и свежие могут выбиться из сил на галопе – особенно неся всадников в разогретой на солнце броне!

Впрочем, на скаку солдат обдувает приятный ветерок, что спасает от перегрева – и они летят вперед в единым порыве, ведомые новоиспеченным капралом. А последний безмолвно считает шаги, вглядываясь в спины поганых… Татары, чьи лошадки окончательно замедлились, принялись стрелять в сторону рейтар, развернувшись в седле – но срезни их пока лишь вонзаются в земле под копытами лошадей, не достигая ровных солдатских рядов.

А после случилось то, что должно было случиться – вконец отчаявшись, ногайцы попробовали завернуть влево, в надежде смять немногочисленный отряд донских казаков, прижавших их с фланга. Но развернув лошадей, басурмане сбились в кучу, смешались, потеряв шаг – и рейтары в считанные мгновения сократили отрыв до полутора сотен шагов!

- Прикладывайся… Пали!!!

Грохнул единый залп русских солдат, громовой треск прокатился по степи – а пули стремительными, рассерженными шмелями устремились к врагу. На совесть учат русских солдат – натренированных стрелять с коней до такой степени, что им дался и последний прием: стрельба на скаку! Когда прихватываешь левой рукой поводья, придерживая при этом ложе карабина… И пусть точно целиться в таком состоянии невозможно – но опытные стрелки ударили залпом по направлению скучившегося врага, сумев взять верное упреждение под брюхо вражеских коней – так, чтобы пули полетели именно в наездников! И несколько татар, не успевших припасть к конским гривам, пали на землю – а кто-то зацепился ногами за стремена, и испуганные лошади упрямо потащили их по высушенной степной земле... Кровь их быстро впиталась в сухую почву и жухлую траву, окрасив её в темный цвет.

И пусть в цель угодило лишь треть свинцовых шмелей – но даже так отряд поганых сократился на добрую четверть…

- Карабины убрать, пистоли к бою!

Следуя собственному приказу, Петр первым извлек из ольстры трофейный польский самопал – впрочем, расстояние для его использования пока еще чрезмерно… Между тем, ведомые Астахов Глуховым донцы уже развернули лошадей назад, к рейтарам – уходя от столкновения с татарами. Но опытные степные воины, казаки не хуже ногайцев принялись бить в сторону ворога из луков и карабинов, развернувшись в седле! Причем стрелять вольные воины принялись именно по лошадям ворога, выбивая одного за одним уставших коней… И замедляя уцелевших степняков вынужденных осаживать своих скакунов – чтобы те не врезались в уже павших на землю!

А кто-то так и не успел вовремя затормозить – полетев через голову уставшей лошади, споткнувшейся о внезапно выросшее на ее пути препятствие…

Благодаря чему расстояние до врага сократилось до пистолетной дистанции боя – и буквально всем своим нутром почуявший, что время настало, Петр воскликнул звенящим от напряжения голосом:

- Пали!!!

Грохнул залп самопалов – и еще не успели всадники вырваться из порохового облака, как Бурмистров звенящим от напряжения голосом воскликнул:

- Сабли наголо! Уразь!

- Ур-р-р-а-а-азь!!!

- Ялла!!!

Уже едва ли не в последний миг степняки развернулись в седлах, вскинув луки – встретили рейтар стрелы, ударившими в упор. И как бы ни старался Петр скрыть своих солдат за дымом сгоревшего пороха, мешая ногайцам целиться – все же одному рейтару стрела угодила точно в лицо. Со страшным криком боли и отчаяния тот полетел с коня – почуяв близкий конец, но еще не поверив в него… Этот крик словно ожег душу Бурмистрова. Сгорая от ярости к ворогу да отчаяния за павшего товарища, он приподнялся в стременах – и, поравнявшись на скаку с ближним ногайцем, Петр обрушил на него страшный удар сабли с протягом, развалив тело бездоспешного степняка буквально до седла…

Стоит сказать – этот удар Петру дался впервые в жизни.

Сильно поредевший отряд татар встретил рейтар яростными криками – и сверкающими на солнце клинками, бешено пляшущими в руках обреченных. Но в большинстве своем набранные из числа детей боярских, солдаты «нового строя» не уступают поганым в выучке – многократно превосходя ворога в ближнем бою за счет надежной брони… Лязг металла и вопли увечных огласили степь – а к месту схватки ринулись уже и донские казаки, и нежинцы… Пара сотен шагов им до сражающихся – считанные мгновения на хорошем скаку!

Хотя в сече порой и одно мгновение становится гранью между жизнью и смертью…

Петр сошелся в сече с рослым татарином. Яростно скалясь, тот отчаянно рубанул, силясь дотянуться до головы капрала – и сабля его пронзила воздух столь стремительно, словно атакующая гадюка!

- Смэрть урус!

- Хрен ты угадал…

Петр не успел вскинуть дедовский клинок блоком – но в последний миг все же уклонился, сместившись в седле вправо… Так, что острие вражеской сабли не сколько ударило, сколько соскользнуло по шишаку вниз, бессильно царапнув кирасу. Но ведь как же загудело в голове! Сцепив зубы от боли, Бурмистров резко рубанул в ответ, покуда враг открыт – и его клинок молнией разорвал воздух, рассекая бок врага... Татарин издал крик боли – но попытался дотянутся до рейтара уже на противоходе! Однако на сей раз Бурмистров сумел защититься, приняв вражеский удар на гарду – и тотчас рубанул наискосок, сверху вниз, перехватив елманью ключицу здоровяка… Тяжело выдохнув, ворог уже безмолвно рухнул под копыта коня.

А сам Петр, опомнившись, зычно воскликнул – силясь перекрыть голосом звуки боя:

- Языка возьмите! Хоть одного языка!!!

В воздухе витает смесь пота, пороха и крови – а крики и звуки схватки слились в единый вой иерихонских труб. Впрочем, исход схватки был предрешен до ее начала – полторы дюжины поганых уже валяются на земле, в то время как рейтары покуда не понесли потерь… Ну, если не считать раненых, чьи руки все же достали татарские клинки. Жаль, конечно, что из брони у русских рейтар остались лишь шишаки, кирасы да изредка наручи… Другое тело у немецких «черных всадников», сражавшихся в трехчетвертной броне в Тридцатилетнюю войну!

Правда, в таком доспехе за татарами уже никак не угнаться…

А последние, заслышав крик новоиспеченного капрала, принялись бросать сабли наземь, поднимая руки – каждому хочется уцелеть, выжить, став языком! Благо, что поспели в сечу и казаки – а ведь те басурман редко берут в полон…

- Разумеете, стало быть, русскую речь?

Петр заговорил хриплым и усталым голосом, все еще кривясь от боли в голове – но было в нем нечто столь неуловимо грозное, что выжившие басурмане принялись спешно кивать головами.

В принципе, учитывая число русских невольников, ежегодно пополняющих татарские кочевья, удивляться особо нечему…

- Ну, коли так, вот вам единственный шанс уцелеть – скажите, кто знает, в какую сторону поскакал ваш мурза, и будите жить. Нет – сами понимаете!

Последние слова прозвучали с едва скрытой угрозой – и тотчас один молодой татарин визгливо воскликнул:

- Мурза Нуреддин-бей к броду через Днепр поскачет, не иначе!

Бурмистров хрипло бросил:

- Что к броду, это понятно… А на пути к нему где встать может?

Силясь спасти жизнь, молодой татарин вновь первым воскликнул:

- Да у колока встанет, где мы прошлую ночь коротали. Там родник бьет, вот и деревья растут… Дубы растут, большие и высокие дубы!

Бурмистров сощурился, припомнив схожую по описанию рощу – в то время как всполошившиеся татары закричали и на молодого, и обращаясь к капралу:

- Нэ вэрь ему, врет!

- В другую сторону ушэл мурза…

- На полудень поскакал!

Но как же отчаянно сверкают глаза молодого нукера, какой же в них плещется первобытный страх, ужас! Глаза же других татар сверкают хоть и отчаянно, но зло – могут и оговорить по глупости, лишь бы себе жизнь выторговать, а могут и нарочно… И мурзу выручить – и самим дождаться удобного момента, да сбежать в степь в ночную пору!

- Ну-ка тихо!

Громогласно рыкнул Петр, заткнув испуганно осекшихся татар – после чего вновь обратился к молодому нукеру:

- Ладно ты чешешь по-нашему. Откуда так хорошо язык знаешь?

Татарин обрадовано сверкнул глазами, быстро затараторив:

- Тум я, добрый господин! Тум – мать моя русская наложница, выучила языку…

- И как же звать тебя, тум?

- Мамедом, добрый господин! Но мать в детстве величала Мишей!

Коротко хохотнул Бурмистров, видя, как почернели с лица уцелевшие татары, как злобно они косятся на бойкого соплеменника – и как дрожит сам тум, отчаянно цепляющийся за жизнь… Но не похоже, что врет татарин – да и реакция его соплеменников довольно показательна.

- Вот что, Мамедка – с нами пойдешь, к колоку поведешь. Ежели там мурза окажется, жизнь тебе сохраним, останешься у нас в полоне на обмен заложниками… Но ежели обманул!

Петр многозначительно положил руку на рукоять сабли, на что тум отчаянно заверещал:

- Там он будет, точно там – правду тебе говорю, добрый господин!

- Молись, чтобы так оно и было, Мамедка…

Замерли прочие татары, страшась лишний раз вздохнуть – замер и Бурмистров, напряженно размышляя над участью оставшегося полона… Наконец, Астах негромко вопросил:

- С остальными татарами-то что делать будем, голова?

Петр тяжело выдохнул:

- Что-что… Нам с собой столько пленных вести нельзя – не дай Бог кто по дороге сбежит да мурзу упредит… И потом – ведь под Конотопом ногайцы наших увечных не жалели! А под Чудново расстреливали всех, кто посмел противиться их полону – неважно, есть у кого оружие, или нет… Так что по делам и суд.

- А-а-а-а-а!!!

Отчаянно завопили разом все понявшие басурмане – но уже взметнулись в воздух казачьи сабли, уже сверкнули на солнце, ставя точку в жизни людоловов и разбойников, терзавших Русь своими набегами…

А ведь кто на Русь с мечом придет – тот от меча и погибнет.

Глава 10. Божий суд.

К колоку – густой дубовой роще, выросшей вокруг источника, вырвавшегося из тверди земной – казаки и рейтары Бурмистрова подошли уже в стремительно густеющих сумерках. И замерли на месте, едва заметив отблески пламени небрежно замаскированных костров… Выходит, догнали мурзу?!

С Петром поравнялся Василько, чуть напряженно уточнив:

- Ну что друже? Стало быть, нагнали татар?

Новоиспеченный капрал, в настоящий момент не испытывающий ни радости, ни даже удовлетворения, а только страшное напряжение и волнение перед очередным боем, молча кивнул. Мурза мурзой – а ему бы людей сохранить… Одного рейтара в сече уже потеряли – а сколько человек может унести заполошный ночной бой, когда немудрено и друг с другом схватиться?!

Кажется, Василько не обиделся на небрежный ответ, явственно уловив то напряжение, что целиком охватило его товарища. Нет, вместо этого он выдвинул дельное предложение:

- Я с донцами могу разведать, что к чему. Ногайцы ли, виднеется ли бунчук мурзы, где они коней на выпасе держат, сколько всего поганых… Да велика ли ночная стража.

Петр мгновенно приободрился, глаза его облегченно сверкнули – но тут же капрал с сомнением переспросил:

- А сдюжете ли, братцы? Не спугнете поганых?

Нежинец криво усмехнулся:

- Ну я, быть может, и не столь хороший охотник, чтобы к зверю неслышно подкрасться… Но донцы точно смогут. Там пара человек всего нужно, не больше.

- Добро! Переговорю тогда с Астахом…

Но опытный казачий голова в понуканиях не нуждался – и когда капрал только обратился к нему, Астах, дюжий мужик с бритой наголо головой и свернутым набок носом, лишь добродушно усмехнулся:

- Послал уже двух хлопчиков. Скоро все узнаем!

Покуда же донцы ходили в дозор, русский отряд отступил подальше, выбрав для стоянки неглубокую балку с пологими склонами – не иначе размытую талой весенней водой. Береженого Бог бережет! Не хотелось бы татар спугнуть – пусть жеребцы рейтарские, способные поднять шум из-за степных кобылок, остались в обозе. Да все одно ведь знакомые лошади из одного кочевья могут почуять друг друга, затеют перекликиваться – и все, пиши пропало, всполошатся татары…

По той же причине не стали разводить костров. Благо, что опытный Глухов наперед, ещё до погони предложил взять с собой трофейной татарской колбасы-казы или вяленого мяса-бастурмы. Ну а с последними за милое дело пошли и твердые солдатские сухари…

Вскоре вернулась и разведка. Донцы доложили, что видели бунчук ногайский, и что с мурзой до полусотни нукеров – зато нукеров отборных! У последних и броня надежная имеется, и даже пистоли… Разглядели и дозор из пяти человек – да еще с десяток татары на выпас в степь отправили. Конечно, недалеко от колока… Впрочем, дозоры ногайские не шибко усердствуют – ибо не ждут поганые нападения. Верят, что оторвались от погони! Да и нукеры в куяках спать не улягутся, наверняка скинут броню.

Это были хорошие новости – и казачьи головы с Бурмистровым собрали "малый круг":

- Чего ждать? Токмо уснут, так и налетим, разделив отряд на две части! Одни по выпасам ударят, иные же на лежбище ногайское… Сонными татарву возьмем, пикнуть не успеют! И мурза никуда не денется, даже если в колоке решит схорониться. Чай, не лес дремучий, роща степная, всю прочешим, всех найдем!

Первым слово взял Михалко Янов, едва не трясущийся от возбуждения и предвкушения победной сечи – вислые усы аж встопорщились! Но Астах тут же его осадил – высказав, в общем-то, созвучную думам Бурмистрова мысль:

- В темноте бой зачнется, тут как бы своих не порубить, на пулю товарища не нарваться… Лишний то, ненужный риск. Коли ногайцы столь беспечно на стоянку встали – стало быть, не ждут опасности, и посреди ночи с лежбища не снимутся.

Приободрившийся в душе Петр, сам остро не желавший ночного боя, деловито спросил:

- Что предлагаешь, друже?

Астах только качнул головой, принявшись деловито объяснять:

- Мыслю я, что налететь на татар треба ближе к рассвету. Наши люди поснедали? Теперь поспят и отдохнут, выставив сторожу. А как пройдет луна по небосводу две трети своего пути, так и зачнем к сече готовиться… Мои казачки дозоры у стоянки снимут без лишнего шума – а как разъяснятся сумерки, так рейтары на конях, в броне и с пистолями, по поганым в конном строю и ударят! Нежинцы их поддержат – а я с донцами, стало быть, на выпасы налечу, пастухов порубаем…

Бурмистров на мгновение смутился – все, что предложил голова донцов, звучало так дельно и разумно, что от себя уже ничего и не вставить. Хорош капрал, когда за него казак все придумал! Но мгновение смятения, однако, было кратким – разумный от природы Петр быстро смекнул: когда нет своего опыта, лучше воспользоваться чужим. А хорохориться и грудь выпячивать, силясь обозначить свою значимость – и предлагать при это что-то заведомо уступающее… Да это просто глупо.

- Решено, братцы – сделаем, как предложил Астах.

Для верности капрал еще и рубанул рукой по воздуху, словно саблей. И ведь предупредил сей жест возмущение и недовольство Михалки, что тот было вознамерился озвучить… Вместо этого нежинский голова куда спокойнее уточнил:

- С татарином-то пленным что делать будем? С тумом? Не сбежит ли ночью, желая упредить своих?

Петр, почуяв неладное, негромко, но твердо сказал:

- Я ему слово дал.

Тут бы Янов и хотел возразить – мол, слово словом, но из-за бегства языка весь план атаки полетит коту под хвост… Но Астах, негромко хмыкнув, опередил нежинца:

- Да руки ему с ногами за спиной крепко стянуть, кляп в рот заткнув. Мои умельцы спеленают так, что ни в жизнь не вырвешься! Но и татарин сразу смекнет, что коли вяжут, то резать уже не станут… Выходит, ему то лишь в радость.

Капрал же поспешил закончить неприятный разговор:

- На том и порешим! Михалко – с твоих людей дозоры, определи смены промеж казаков, чтобы не уснули. Да самого разумного среди них найди – пусть ночью не спит, за сторожами присмотрит... А мы его в бой не возьмем – утром отдохнет. Справятся твои нежинцы?

Последние слова прозвучали словно бы с подковыркой – хотя у самого Бурмистрова и не было цели задеть черкаса. Но Михалко в бочку не полез, лишь угрюмо буркнув:

- Справятся…

Несмотря на общий для всех приказ, сам Петр долго не мог заснуть – пялясь на мерцающих в темных небесах серебряные шляпки звезд. Спасительный, дарующий столь необходимый отдых сон все не шел, вытесненный тяжкими, угрюмыми думами… Отчего Бурмистров ворочался с бока на бок, и изредка тяжко вздыхал.

- О чем думаешь, друже? Чем тяготишься?

В голосе улегшегося рядом Василько не было даже и намека на сон – возможно, метания Бурмистрова ему как раз и мешали… Петр хотел было отмахнуться чем-то банальным – вроде «не бери в голову», но тут же ему стало стыдно. Стыдно за то, что плохо думал про товарища... Стыдно, что лишь получив назначение в капралы, он как бы возвысился над Василько! Хотя именно последний способствовал «взлету» Петра – так что он решился ответить честно:

- Я ранее не говорил… Но когда мы сошлись в сече с ногайцами у Конотопа, уже отступая к Сейму, татары захватили в полон моего друга. Он в том бою мне жизнь спас – я же ему помочь не сумел… А чуть позже, как только мы переправились через реку, отбив наскоки предателя Выговского и его прихвостней поганых, татары вывели пленных - и зарезали на наших глазах. Прохор был среди них…

Василько аж негромко присвистнул – после чего с удивлением воскликнул:

- Так вон оно что? Я-то думал, что ты отличиться вздумал, вот и решил поддержать… А у тебя цель, выходит, за друга воздать!

Петр лишь невесело усмехнулся:

- Цель была, покуда я людей под начало не получил. А став «головой» над казаками и рейтарами, только о том и думаю – как бы мне людей сохранить, как бы товарищей своих не потерять потому, что мстить удумал… В конце-то концов, не по Божески это, не по христиански – мстить. А вдруг Господь меня за черное желание сие и накажет?

Нежинец, выслушав сбивчивую речь товарища, лишь коротко спросил – без всякого осуждения в голосе:

- Ну и как теперь думаешь поступить?

Бурмистров ответил не сразу – но, подумав немного, наконец-то решился, тяжко выдохнув:

- Что-что… Коли воевода наш Василий Шереметьев в полоне татарском томится – говорят, что в каменной яме без света! – а мурза сей подойдет на обмен пленниками… Значит, я выполню приказ, забыв о собственной мести. Вызволить Василия Борисовича поважнее будет.

Василько словно эхо повторил:

- Поважнее…

Но Петр словно не слыша его, продолжил чуть взволнованно – с горячей убежденностью в голосе:

- А уж там, коли Господь управит и будет на то Его воля, когда-нибудь я вновь сойдусь в сече с мурзой ногайским! Обязательно сойдусь! И тогда свершится суд Божий…

Ночь для Бурмистрова пролетела в одно мгновение – вот он еще разговаривал с Василько, а вот уже кто-то трясет его за плечо. Вынырнув из черного омута забытья, Петр, однако почуял себя заметно отдохнувшим и даже взбодрившимся; принятое перед сном решение наконец-то уняло душевные метания – и теперь капрал мыслил спокойно, трезво.

- Господи, светом Твоего сияния сохрани мя на утро, на день, на вечер…

А между тем, стоянка русских воинов в балке уже наполнялась шорохами, приглушенными разговорами, негромким металлическим лязгом. Ратники старались не шуметь, и все же нет да нет звякали кирасы с шишаками, спешно облачаемые рейтарами… Нежинцы собирались не в пример тише – но в целом все были сосредоточены и собраны, ожидая условного сигнала...

Вот уже и стреноженные перед сном лошади оседланы, готовы к новому бою! Уже и рейтары, не в силах терпеть, принялись понемногу выводить коней из балки, строясь перед атакой – да и горизонт на восходе уже явственно заалел… И сумерки стремительно рассеиваются.

Но вот, наконец, и условный сигнал – двойной крик пустельги Астаха. Казачий голова условился, что сняв татарскую сторожу, его казаки дважды подряд крикнут маленьким степным соколом. Последний любит охотиться на рассвете – так что и крик его не смог бы смутить кого из татар…

Медленно двинулись вперед рейтары, приготовив пистоли для ближнего боя – медленно, иначе дрожь земли под ударами конских копыт растревожит ногайцев. Сам Бурмистров также крепко стиснул рукоять заряженного пистоля. По замыслу капрала, его люди должны проредить татар вдвое огнём одних лишь самопалов!

Впрочем, если рейтары не оплошают, то и вовсе расстреляют большую часть степняков…

Но замыслы замыслами – а жизнь, как известно, всегда заворачивает по-своему. То ли донцы пропустили кого из дозорных, то ли нашелся нукер, кому не спалось на жесткой земле – или, что вернее, захотелось справить малую нужду… Как бы то ни было, стоило рейтарам перейти на легкую рысь за пару сотен шагов до татарской стоянки, как степь огласил заполошный крик:

- Урусы! Урусы!!!

Словно в ответ со стороны выпасов грянул выстрел, и еще один, раздались такие же заполошные крики – а следом зазвенела и сталь! Вот тебе и внезапное нападение в самое сонное время…

- Пистоли в ольстры! Карабины к бою готовь! Уступом стройся!

Петр, однако, не растерялся – он-то вообще не шибко надеялся, что атака на врага пройдет без осложнений... По приказу капрала рейтары разом спрятали удобные в ближнем бою, но совершенно бесполезные на расстоянии пистоли, потянув с перевязей карабины… Одновременно с тем разворачиваясь в этакую стрелковую цепь! Конечно, стреляя на скаку из кавалерийского карабина, точности не добьёшься - в цель угодишь разве что случайно. И потому, когда до татарской стоянки осталось чуть более сотни шагов, Бурмистров осадил трофейного коня:

- Сто-о-ять! Прикладывайся! По моей команде… Огонь!!!

Секундой спустя грянул залп без малого двух дюжин рейтарских карабинов... И град убийственного свинца мгновенно пролетел жалкую сотню шагов, хлестнув по мечущимся в неразберихе татарам! А капрал уже пристегнул карабин к перевязи, вновь выхватив пистоль:

- А теперь вперед братцы, вперед – галопом! Бей татар, уразь!

- Уррра-а-азь!!!

Отчаянно понукая трофейных кобыл, рейтары устремились вперед – на скаку сломав всякий строй и равнение… Так ведь они уже и не нужны? Но вырвавшихся вперед русских всадников встретили безжалостно жалящие ногайские стрелы – и грянувшие в упор выстрелы.

Впрочем, одновременно с ними грохнули и многочисленные пистоли рейтар…

- Уррразь!!!

Петр обрушил хлесткий удар с протягом на плечо ближнего татарина, шарахнувшегося в сторону от летящего во весь опор коня. Рубанул как следует, приподнявшись в стременах – и резко, расчетливо кинув руку вниз… Дико завывший от боли татарин рухнул наземь, прижимая к себе практически целиком отсеченную конечность; не жилец. Такую рану уже никак не перевяжешь…

Но и вырвавшийся вперед капрал недооценил противника – свистнула стрела и прежде, чем Бурмистров успел что-то сообразить, вражеский снаряд поразил его точно в лицо! Хорошо хоть, что угодила стрела в лоб – и что наконечник ее оказался не тонким граненым, и не шиловидным, а именно срезнем. А последний хоть и раскроил кожу на лбу, но кости не пробил…

Впрочем, Петр осознает, что уцелел просто чудом, сильно позже – а пока он кубарем вылетел из седла, распластавшись на земле! И прежде, чем капрал смог бы подняться на ноги, к нему уже ринулось два рослых ногайских нукера, вскинув сабли – не иначе, добьют!

Сердце болезненно сжалось в груди – а пальцы безрезультатно хватанули сырую от росы траву. Выронил, выронил в падении дедовский клинок! А оставшийся заряженным пистоль покоится в седельной ольстре с левого боку коня…

Бурмистров все же нашарил карабин на перевязи – и вскинул перед собой! Приняв первый сабельный удар на ложе укороченного кавалерийского мушкета. Шарахнулся назад и в сторону, перехватив ствол обеими руками – готовясь бить прикладом, словно дубиной… Петр не продержался бы долго против двух умелых рубак. Не с этим оружием, не с застилающей глаза кровью, бегущей вниз из широкой, резаной раны на лбу... Увы, собственные солдаты капрала не видели, в какую тяжелую ситуацию попал их командир – и вот уже заходят с обеих сторон нукеры, свирепо скалясь и поигрывая клинками…

Молнией промелькнул серый в яблоко конь – Василько взял его в поход, и теперь верный скакун нежинца сшиб татарина широкой грудью, отбросив оглушенного нукера на пяток шагов! А второй даже не успел закрыться от стремительно рассекшего воздух (да и не только воздух) казачьего клинка…

Кивнув Бурмистрову, товарищ его весело, озорно воскликнул, уже разворачивая коня:

- С тебя чарка горилки!

- Да хоть две…

Петр ответил себе под нос, еще не оклемавшись после падения – но ответил совершенно искренно. Смахнув обильно бегущую со лба кровь, капрал наконец-то нашел взглядом саблю – и спешно подхватил ее с земли, не тратя время на карабин. Последний покуда полетел наземь – ничего, после боя подберет…

Хотя на деле-то никакого боя и не случилось. Ногайцы, пусть и упрежденные окриком своего товарища, толком изготовиться к сече уже не успели. Главное их оружие, легконогие кони, так и остались на выпасе! А похватавшим луки и стрелы татарам явно не хватило времени облачиться в куяки… Тем более, что первый, прицельный залп из карабинов, сократил число боеспособных нукеров на треть. А второй, пусть и не особо дружный, и не шибко прицельный залп пистолей внес дополнительную сумятица... И также кого-то ранил.

Наконец, нукер мурзы Нуреддин-бея хоть и крепки в сабельной рубке – но или конными, или пешими против пеших. Однако когда на них налетели бронированные рейтары, а следом и нежинцы, татары себя никак не проявили – не приучены они драться спешенными против конных! И та редкая стрела, что ударила в лицо капрала, стала скорее исключением, чем спасением для степняков… В считанные мгновения половина нукеров была порублена – вторая же бросилась бежать в рощу, надеясь найти убежище и спасение в маленьком, пусть и густом колоке.

Так ведь прочесать его действительно не проблема…

Но думал ли о том оглушенный стрелой капрал, видя перед собой лишь спины поганых? Нет, они неудержимо ринулся в погоню, в надежда догнать врага – не обращая уже внимания на стекающую со лба кровь, смешивающуюся с потом… Ведь всего нечего до ворога, всего несколько шагов!

Подстегнул коня Василько, а вслед за ним налетели на пеших ногайцев нежинские казаки, отрезая их от леса – и без всяких сомнений пуская в ход сабли, уже густо окрасившиеся красным. На что обеспокоенный Бурмистров воскликнул, не побоявшись сбить дыхания:

- Василько, всех не рубите! Мурзу живым нужно взять!

Его слова прогремели громовым раскатом, заставив казаков зло стиснуть зубы; и все же черкасы послушались капрала, начав теснить ногайцев лошадьми, лишь изредка пуская сабли в ход.

Но один из убегавших успел среагировать, метнувшись в сторону испуганным зайцем. И ведь как резво засверкали пятки! Петр инстинктивно свернул следом, ведомый охотничьим азартом – хотя бежать в кирасе и шишаке то еще удовольствие… Особливо с рассеченным срезнем лбом!

Уже вскоре Бурмистров начал задыхаться – но и непривычный к пешему бегству татарин смог выдать лишь короткий рывок до стены разросшихся деревьев... А чуть углубившись в рощу, он обернулся и заприметил единственного преследователя – после чего резко развернулся лицом к Петру! Зло ощерившись и умело поигрывая клинком... Рослый и крепкий – уже немолодой, но явно опытный рубака в добротном халате и шароварах шагнул навстречу капралу, вскидывая саблю для удара. Видно понял, что на бегство дыхания не хватит – и решил попытать счастья в бою с запыхавшимся русским солдатом…

- Сам выбрал свою судьбу!

Пётр изловчился ударить первым – и сабли встретились с оглушительным лязгом. Бурмистров рубанул со всей силой, вложив в удар вес тела и разогнав его поворотом корпуса – надеясь закончить схватку одной стремительной и резкой атакой... Но нет, татарин умел закрылся скользящим блоком, шагнув в сторону – и словно стряхнув саблю рейтара с плоскости своего клинка… Ответный удар его был стремителен и резок – но капрал пока еще с легкостью отскочил назад, пропустив перед собой лезвие стремительно сверкнувшего шамшира. Однако же как бьется в груди встревоженное опасностью сердце…

Рейтар невольно разозлился на соперника, живо представив, сколько русских воинов сразила сабля умелого татарского рубаки. Но еще одним он не станет! Нет, ныне настал час ворогу сгинуть на малоросской земле, оросив ее собственной кровью – и без того найдутся языки, кто выдаст мурзу… Противники обменялись еще несколькими быстрыми ударами, отражая атаки друг друга. После чего закружили, пытаясь обмануть соперника ложным выпадом - и не обмануться самому!

А воздух промеж них словно сгустился от охвативших воинов напряжения, потемнел – будто перед грозой...

Но у ногайца есть преимущество – ведь кровь из раны рейтара все еще струится вниз, набегая на брови, грозясь залить глаза. И в какой-то момент Петр отвлекся – всего на краткий миг, лишь смахнуть красную влагу! Однако нукер тотчас ринулся вперед – и клинок его со свистом рассек воздух, случайно поймав красный луч восходящего солнца. Луч, словно слившийся с холодной сталью…

Петр ожидал атаки и успел уклонился – но ворог оказался чуть быстрее, и шамшир его резанул по открытой части руки. Плечо словно обожгло – что впрочем, лишь сильнее разозлило Бурмистрова:

- Псина поганая!

- Свинья урусская!

Рейтар нанес мощный удар, надеясь пропороть бок татарина. Но тот ловко увернулся – и сабли вновь скрестились с лязгающим звоном, словно запели песнь! И еще удар – но на сей раз клинки встретились лезвиями и намертво вгрызлись друг в друга… Татарин тотчас навалился на собственный шамшир, перехватив тылье свободной рукой ближе к острию – надеясь выбить оружие из рук Петра или же опрокинуть наземь более худого и легкого соперника! И Бурмистров невольно попытался назад, и еще на шаг – нутро чуя, что ворог специально толкает его к какой яме или заваленному стволу… А ведь упадешь, так и не даст подняться!

Вон, как победно щериться…

Капрал уперся изо всех сил! И не иначе как от напряжения, теплая, густая струйка крови весело побежала вниз, стекая по носу… А Бурмистров, поймав момент, когда тяжёлая капля нависла на самом кончике, готовая сорваться вниз, с силой выдохнул – даже дунул! И татарин рефлекторно зажмурился от летящих в лицо брызг…

Шаг вправо назад, разворот левого бока – и потерявший равновесие нукер, лишившись опоры, провалился вперед! А Петр, подобно сопернику перехвативший тылье дедовского кылыча у елмани, толкнул клинок от себя левой рукой… Со всей возможной силой толкнул! Глубоко пробороздив грудину ворога острием сабли...

- А-а-а-а!!!

Дико заверещал нукер, глядя на обильно бегущую из широкой резаной раны кровь – еще не веря в близкий конец, еще надеясь уцелеть! Едва оперевшись на колено, он попытался рубануть вновь – но Петр уже с легкостью отразил не шибко умелый, чересчур поспешный удар… И пробил ногой тяжелейший удар в лицо мурзы, что ещё мгновением назад победно скалилось! Хрустнули под солдатским сапогом кости и хрящи переломанного носа – и ногаец уже без звука рухнул на спину.

- Урус... Свинья…

- Рот закрой, коли жить хочешь.

Но как видно, нукер действительно не хотел жить – или же от боли да потерянной крови разум его помутнился. Так или иначе, стоило Петру шагнуть в сторону поверженного ворога, как тот вновь попытался ударить – уже с земли! И глухо застонал от боли в отсеченной кисти, все еще сжимающей рукоять шамшира…

Однако и теперь ногайцу хватило сил хрипло засмеяться.

- Чему радуешься, басурманин? Тебе жизни осталось на два глотка. Не ходить тебе больше в набеги, нехристь, не разорять нашу землю, не полонить баб да деток…

- Т-ты крычал… Т-ты крычал, чтобы урусы взяли мурзу живым… Но я и есть… Мурза.

Ногаец свирепо оскалился в победной ухмылке. Но Петр вместе с тенью сожаления почуял вдруг глубочайшее облегчение и удовлетворение. Не сдерживая своих чувств, рейтар торжественно воскликнул:

- Вот и свершился суд Божий!!!

Татарин с удивлением и явственным отчаянием воззрился на рейтара – но сил что-то ещё сказать ему уже не хватило. Они покидали его с щедро бегущей из ран кровью, стремительно впитывающуюся в плодородный чернозем… А вскоре взгляд его застыл – и уставший Петр, баюкающий раненую руку (боль после схватки стала куда сильнее!), отступил назад, негромко вымолвив:

- За тебя, Прохор.

Глава 11.

Солнце беспощадно палило, как неумолимый горн, сжигая землю под ногами. Русские и казачьи полки, собравшись в единое целое, растянулись по степи длинными колонны – словно могучие реки, что неумолимо текут к своей цели! Звуки марша наполняли все пространство вокруг: топот копыт, лязг железа, шорох полотнищ, развевающихся на ветру, ржание многочисленных лошадей... И конечно кажущиеся бессвязными разговоры, песни и крики людей.

Мимо взлетевшего на холм князя Ромодановского, умело осадившего чистокровного арабского скакуна, как раз проследовали пикинеры Белгородского разрядного полка. Его солдаты, его бравые молодцы! И сердце воеводы словно небесная птица задела мягким, теплым крылом. Он не мог налюбоваться на стройные ряды держащих идеальное равнение пикинеров, на ровный лес пик – что острые стрелы, устремившиеся в небо!

Но тотчас князь потемнел с лица – стоило ему задуматься о том, что белгородским пикинерам вскоре придется схлестнуться в бою с отборными немецкими пикинерами, наемниками предателя Юрася… Сдюжат ли в бою русские солдаты, когда придет время пройти проверку в сече с «учителями», уже пару сотен лет как воюющих в составе пикинерских фаланг? Ведь сами немцы в свое время били и швейцарские баталии, и знаменитые гишпанские терции…

Однако же ответить на сей вопрос мог лишь один только Господь – а движение Белгородского полка и союзных казачьих войск, между тем, продолжалось. Пикинеров сменили стрельцы – покуда оставившие в обозе свои яркие кафтаны, но неразлучные с бердышами и пищалями. Последние маршировали не так стройно, как пикинеры – но при виде воеводы, взирающего на ратников с холма, раздались требовательные команды сотенных голов, и стрельцы поспешили выровнять свои ряды. Князь же только улыбнулся, приветственно взмахнув рукой – он знал, что опытные порубежники, в бою они точно не подведут, и будут менять стрелковые ряды с такой удивительной точностью и единением, что шеренги стрелецких приказов со стороны будут казаться единым целым.

За стрельцами печатали шаг мушкетеры, мало чем отличающиеся от соратников – в том числе и потому, что бердыши также выделялись в полки нового строя. В сущности же, что мушкетер, что стрелец – это один и тот же воин с единственным в бою предназначением: стрелять во врага. Правда, мушкетера полагается еще шлем-кабассет – но, увы, то что положено, зачастую идет в разрез с тем, что есть… Странно, правда, что порядок движения нарушен – солдаты должны следовать в одном полку, поротно, сто двадцать мушкетеров и восемьдесят пикинеров! Григорий Григорьевич сделал зарубку в памяти провести небольшую взбучку полковнику и голове единственного в полку стрелецкого приказа, допустившим смешения порядка на марше… Но вниз покуда не последовал.

Ведь к холму-кургану как раз подошла особая гордость воеводы – тяжелые всадники-копейщики! Конечно, это не гусарский полк Новгородского разряда, целиком заимствующий броню и оружие крылатых ляхов. Но и конные белгородские копейщики, вооруженные длинными копьями и пистолями, а также клинками для ближнего боя, облачены в надежную рейтарскую броню. А самое главное – это кони, специально разведенные для них трофейные польские кони, имеющие, в свою очередь, турецкие и арабские корни… Последние есть грозное оружие сами по себе! Пуская копейщиков всего две шквадроны – но свое слово на поле боя те обязательно скажут… Да и рейтары, коих под началом князя пять полнокровных полков, и отдельный драгунский полк – всем найдется место на поле боя.

Сама Малороссия, с ее зелеными холмами и бескрайними полями, была свидетелем этого грандиозного движения. Где-то там, за горизонтом, в дымке полуденного зноя, белгородцев ждал осажденный Переяславль… Где героически дрались в осаде ратники князя Волконского-Веригина и казаки Сомко.

Скоро братцы, скоро придем! Совсем немного вам потерпеть осталось…

Маршевые колонны рейтар оставляют за собой облака пыли – на солнце те выглядит этакой серо-золотистой пеленой, окутывающей землю вокруг. До вершины кургана та, впрочем, не дотягивается… А позади всадников скрипят неказистые, но надежные полковые телеги, нагруженные провиантом и броней – те катят вперед медленно, но упрямо. Главное, от пехоты не отстают! А без пехоты в сечу с черкасами и ляхами соваться невместно… Так что пусть катят, хоть и медленно – пусть даже жутковато и как-то совсем жалостливо скрипят их колеса. Ветераны многих походов, не подведут и на сей раз!

А солнце не щадит ни рядового, ни князя – и пот все также щедро струится по лбу Григория Григорьевича. Хотя уже заметно схуднул воевода за время похода, разделяющий с ратниками не только все его трудности и лишения, но также и простую солдатскую кашу из полбы с жесткой солониной…

Внимание воеводы, окруженного телохранителями-рындами, держащимися чуть поодаль, привлек вдруг одинокий всадник, бодро рысящий по степи навстречу русскому войску. Нешто гонец? И точно – всадник, заприметив на вершине кургана полковое знамя Белгородского разряда с вышитым на нем образом Знамения Божией Матери Курской-Коренной, развернул коня точно к воеводе.

- Гонец от князя Волконского!

- Пропустить!

Воевода властным движением остановил телохранителей, преградивших было путь к гонцу – хотя сам невольно коснулся рукой рукояти булатного клинка… Что впрочем, было излишне – ни разу еще не пытались вороги изжить кого из русских полководцев подосланными к ним убийцами. Чаплинский, правда, в свое время охотился на Хмельницкого – но последний тогда еще не стал знаменитым вождем восстания, а был лишь мелкопоместным православным шляхтичем, одним из многих… Так или иначе, сам князь Ромодановский еще не успел совершить тех великих деяний, кои ему только предстояло претворить в жизнь.

- Охолонись сперва, воды испей. – Григорий Григорьевич жестом показал рынде подать тяжело дышащему гонцу бурдюк с водой, но тот уже с поклоном передал князю грамоту:

- От воеводы Волконского-Веригина, Василия Богдановича…

Конник закашлялся – и тотчас благодарно склонил голову, принимая бурдюк. А князь с легкой тревогой принял грамоту – и принялся ее разворачивать, в душе готовясь к самому худшему.

Хотя ведь не должен был Василий Богданович сдать Переяславля, не должен!

Да, немолод князь Волконский, нет в нем прежнего боевого задора – зато хватает ума, хитрости, мужества. Когда-то именно Василий Богданович принимал присягу воинственных калмыков Алексею Михайловичу, будучи воеводой в Астрахани. А в Переяславе князь сидит уже второй год, отразив первую осаду Юрася Хмельницкого!

Та осада, впрочем, была не шибко тяжелой – на штурм враг не ходил, пытаясь лишь выманить осажденных на вылазку и разгромить тех в засаде. Но на то и стар, и умен князь Василий Богданович, чтобы удержать своих ратников в крепости, не поддастся на уловку врага! Хотя обстрел ляхов и черкасов, взявших множество трофейных пушек под Чудново, был страшен…

Стоит также сказать, что татарва, не способная брать сильные крепости и непривычная к долгим осадам, разорила окрестности не только Переяславля, но также и Нежина, и Чернигова, и Прилук – их разъезды внезапно налетали на казачьи хутора и беспощадно грабили их, истребляя немногих защитников. В очередной раз с Левобережья потянулись в сторону Крыма вереницы пленных, в основном баб да деток покрепче… Такая им была благодарность от гетмана Юрася!

Расплатившегося с ханом жизнями и слезами своих земляков…

Обстрелы Переяславля, впрочем, не принудили русский гарнизон к сдаче – да и горожане вынужденно терпели их, понимая, что татарский полон будет куда горше! Черкасы правда, пытались также изменить русла рек Трубежа и Ильтица – да куда им до фряжских мастеров… Подступала зима – и Хмельницкий решился снять осаду, теряя людей не сколько от русских пуль и ядер, сколько от болезней и бегства из осадного лагеря.

Однако летом Юрась вернулся – надеясь упредить новую раду и выбор казачьего гетмана, что назначил в Переяславле Алексей Михайлович. На сей раз битва была куда как яростнее и кровопролитнее – так, мятежники сходу атаковали табор Якима Сомко у Борисоглебского монастыря. Не желающий запираться в городе и надеющийся помешать осаде извне, наказной гетман проиграл бы битву с войском Юрася, многократно превосходящим его казаков. Ведь у Хмельницкого были не только правобережные черкасы, но также и польские наемные хоругви, и татары! Однако внезапная вылазка русских рейтар, драгун и донских казаков, посланных Якиму в помощь князем Волконским, решила исход боя – враг откатился назад.

Ставки, впрочем, мгновенно выросли – враг начал планомерный расстрел Переяславля, в чем Юрасю немало поспособствовали наемные немецкие артиллеристы. Осажденные были вынуждены решиться на вылазку – что кончилась тяжелым боем у Ильтицких ворот и прорывом в шанцы наемников… Но это была последняя схватка, о которой доложили Ромодановскому.

А что, если на очередной вылазке враг сумел-таки заманить осажденный гарнизон в засаду и разбил его – на плечах отступающих ворвавшись в город?!

Немного повременил Григорий Григорьевич, собираясь с духом – наконец, развернул грамоту. Однако, спешно пробежав глазами по бумаге с размашистыми буквами, князь невольно улыбнулся.

Воевода писал, что Юрась снял осаду при приближении русского войска – и бежал от Переяславля в сторону Канева, но покуда находится у села Городище. Не ровен час, закроется в Каневе... Торопил воеводу Волконский, обещая отправить ему в помощь большую часть гарнизона – вместе с казаками Сомко.

Еще бы – такой удобный шанс покончить с предателем, покуда тот не переправился через Днепр!

- Шире шаг братцы, шире шаг! Идем к Каневу!

…И вновь тяжелый для простой пехоты (да и всадников) марш. И князь вновь оседлал теперь уже не холм, а лишь приземистый, пологий пригорок – но все одно ратники видели его, видели полковое знамя, невольно прибавляя шаг перед лицом своего воеводы.

Но думы последнего на сей раз были далеки от марширующей перед ним рати; покуда ветер играл с волосами на непокрытой голове Ромодановского, сам Григорий Григорьевич мысленно уже строил полки в поле супротив Хмельницкого, пока еще прижатого к реке.

Увы – но силы русского воеводы и мятежного гетмана примерно равны, и победу может даровать лишь грамотно построенное сражение, что уже набравшийся опыта воевода намеревался целиком и полностью провести под свою диктовку. Но также князю Ромодановскому было прекрасно известно, что все планы – это не более чем размытые зарисовки и штрихи, складывающиеся в цельную картину лишь после боя...

Итак, чем располагает изменник?

Его правобережная армия уже мало напоминает те крепкие казацкие рати, что водил в сечу Богдан Хмельницкий под Пилявцами, Зборовом и Батогом. Многие ветераны славного гетмана давно уже лежат в земле – а новоиспеченные «казаки», набранные в войско из вчерашних крестьян, хоть и получили какой-никакой боевой опыт… Но заметно уступают ратной выучке «старым» казакам, громившим еще татар и турок – и что важнее, не шибко горят желанием воевать. Вот пограбить да знатно погулять за счет награбленного – это они запросто! Но в сече оказаченные крестьяне не слишком стойки – многих ведь поверстали в полки под угрозой, что семьи отдадут татарам… И естественно, они не умеют сражаться в правильном строю, да и число воинов, грамотно обращающихся с самопалами, ныне невелико - во всех черкасских ратях. Но при обороне в таборе или земляных укреплениях казаки малоросские ещё чего-то стоят, могут попить крови...

И это нужно обязательно учесть в грядущей сече!

Однако же помимо мятежных черкасов к Переяславу подошли и наемники — польские и немецкие хоругви, хорошо обученные и упертые, готовые сражаться за золото. Наемная пехота в основном немецкая - около тысячи пикинеров и мушкетеров в составе одного полка, да пушкари при двадцати пушка... И ещё две тысячи немецких и валашских драгун, также сражающихся в пешем строю.

Настоящая же конница ляхов представлена средней панцирной кавалерией - чуть менее пяти сотен всадников, что исключает реальную опасность со стороны последних. Все же средняя конница, а не тяжёлая гусария! Есть и татары - малые польские хоругви и небольшой отряд крымчаков тысячи в две сабель. Однако это не противник русской рати; крымские татары опасны именно многочисоенностью - вот ежели явится на поле боя вся орда! Тогда не избежать князю повторения Конотопа или даже Чудново... Впрочем именно для того, чтобы татары не успели вовремя прийти на помощь Юрасю, царско-казачья рать и пробилась сквозь донские заставы турок и вышла в Сурожское море!

Чтобы после ударить по берегу Крыма и отвлечь на себя внимание хана... Но Григорий Григорьевич не пренебрег разведкой, отправив на полудень многочисленные разъезды - почитай, всех своих донских казаков!

И покуда о крымской орде ничего не слышно...

Русская рать сильнее, заметно сильнее - хотя особого численного превосходства над мятежниками и наемниками у Ромодановского нет. Однако князь всецело полагается на Белгородский разрядный полк, им же выученный и выпестованный, и прекрасно показавший себя под Конотопом. Кроме того, на помощь идёт сильный отряд из Переяславля - два рейтарских полка и драгуны, две солдатские роты, два стрелецких приказа... Да, они понесли потери в осаде - но горят желаниям отомстить ворогу!

Есть и верные черкасы. Хотя на счёт верности... Тут можно поспорить и усомниться. Сам князь доверял только Сумскому полковнику Кондратьеву и Острогожскому - Зинковского. То есть слободским казакам, уже присоединенным к Белгородской линии. В остальном же - слишком много случилось предательств и ударов в спину со стороны черкасов за последние годы. Мятеж Выговского, предательство Юрася, измена Кременчуга!

Тот же Яким Сомко вроде и остался верен государю, и честно дрался за Переяславль - но ведь он дядя Хмельницкого по матери! Как никак, родная кровь - и полковник Брюховецкий, а также Золотаренко в один голос твердят, что дядя держит с племянником связь, ведёт тайную переписку. Оно, конечно, и немудрено - быть может, Яким таким образом пытается вразумить племяша... Но ведь и тот наверняка призывает Самко объединиться с ним, обещая едва ли не золотые горы!

Нежинский полковник Золотаренко вроде также сохранил верность царю. Но его собственная вражда с наказным гетманом привела к тому, что нежинцы так и не пришли на помощь осажденному Переяславлю! Василий ограничился формальной отпиской - Юрась закрыл все дороги и подступы... Но у полковника был достаточно сильный отряд нежинцев и стародубцев, а также пехотный полк Мозыря общей численностью в три тысячи казаков - и Золотаренко при желании смог бы прорваться к Переяславлю.

Теперь же Нежинский полковник наотказ отказался подчиняться наказному гетману Сомко. И один Бог только ведает, предаст ли Золотарев сразу, если левобережные казаки выберут на Раде гетманом Якима, и того поддержит государь - или чуть изменит и ударит в спину чуть позже, подобно Юрасю?!

И это нисколько не преувеличение. Золотаренко, бывший шурином самому Богдану Хмельницкому, приходится крестным отцом его мятежному сыну! Чем не причина ещё одной тайной переписки?

Мало того, четыре года назад Василий поддержал Гадячский договор Выговского! Но кажется, остался недоволен польскими ударами (хотя те были довольно щедры) или самим отношением к нему первого гетмана-предателя, так что изменил последнему ещё до Конотопа. После чего, так сказать, кровью врага смыл свою измену в битве при Хмельнике, где Выговского окончательно разбили...

Но после предательства крестника, плюнувшего в заветы своего отца, Золотаренко стал одержим идеей получить гетманское достоинство - готовый заключить союз с кем угодно и подстроиться под любые обстоятельства!

А ещё мутит воду "полулях" Брюховецкий, пользующийся, однако, популярностью среди простых запорожцев... Кошевой сечевой атаман, он также обвиняет Сомко в сношениях с Юрасем на той простой основе, что они родственники. Но ведь и сам "полулях" был учителем и наставником Юрия! А попробуй, вмешайся во внутреннии казачьи дела, схвати кого из самовольных вождей - хоть Золотаренко, хоть Брюховецкого - так ведь взбунтуются и те черкасы, кто ещё сохранил государю верность... Сам-то Григорий Григорьевич все же верил Якиму и готов был его поддержать как гетмана. В конце концов, лишь он один последовательено выступал против всех предателей - и до Хмельника бил того же Выговского под Лубнами и Лохвицей. И также Сомко храбро защищал Переяславль от племянника и в первую, и во вторую осады...

Но чуяло сердце опытного воеводы, чуяло, что добром очередная казачья Рада не кончится!

А ещё князь Ромодановский был вынужден держать в уме, что даже такой заслуженный человек как Яким может переметнуться. Ведь кто мог подумать о предательстве сына самого Богдана Хмельницкого?! Однако же сейчас они идут, чтобы сражаться с ним - включая родного дядю и крестного отца.

И кто знает - а что, если нет дыма без огня, и не просто так обвиняют Сомко в измене сразу и Золотаренко, и Брюховецкий?! Пусть даже они очевидно пристрастны...

Глубоко вздохнув, князь раздражённо сплюнул под копыта белоснежного скакуна. Одна сплошная каша! Ляхи, крымский хан с его ордой, предатели черкасы - и те, кто может предать в любой момент, хотя сегодня ещё в одном с тобой стане... Не хватает только турецкого султана для полного счета!

Хотя, если вдуматься, султан просто выжидает, когда русские и польские рати, а также черкасы прольют достаточно крови друг друга... Выжидает, когда Малороссия, словно перезрелое яблоко, само упадёт ему в руки! А ведь государь не позволит тому случится - и видит Бог, ещё долго гореть пожару войны на этой многострадальной земле... Ещё долго будет литься братская, христианская кровь, ещё тысячи простых русских людей Малороссии сгинут в крымской неволе!

А ведь именно для защиты их государь и согласился на молитвенные просьбы Богдана Хмельницкого, и принял присягу черкасов. И если бы не изменили правобержцы, видно уже добили бы русские да казацкие рати ляхов, видно уже восцарился бы долгожданный мир... А не завварившаяся из гордости, жадности, властолюбия и трусости мятежных гетманов кровавая каша!

Гетманов, коих всё же поддержали и поддерживают многие черкасы...

Глава 12.

Александр фон Ронин сидел у костра; его лицо освещал теплый свет пламени. Небо над головой оставалось безоблачным – а заходящее летнее солнце окутало бескрайнюю степь царственным багрянцем... Ротмистр откинулся на свой плащ, глубоко вдохнув сладкого, наполненного теплыми степными ароматами воздуха – наслаждаясь моментом спокойствия, он надеялся как следует отдохнуть после долгого марша.

Отдыхали у костров, где уже весело булькала вода под кулеш и рейтары шквадроны; один из них, Илья, уселся на корточки и тщательно точил саблю, аппетитно захрустев закинутым в рот сухарем.

- Илюха! – окликнули его. – Ты, небось, комаров брить собрался? Востра твоя сабелька уже – смотри, не обрежься!

- Комаров брить – или язык твой длинный, это я уже сам решу! А тебе только трястись в ожидании! – хмуро бросил в ответ Илья. Но ратники лишь посмеялись над сей шутливой угрозой.

Его сослуживец, Михаил, сидел рядом и с интересом слушал, как другой рейтар рассказывал о своих приключениях в прошлых битвах. Михаил, с его черными кудрями и озорным взглядом, не мог удержаться от смеха, когда товарищ живо и в красках описывал, как однажды он чуть не свалился с лошади во время атаки…

На другом конце костра молча сидел ветеран шквадроны, старый рейтар Ефрем – то ли о чем задумавшийся, то ли предавшийся собственным воспоминаниям… Впрочем, уже в следующий миг он потянулся к торбе с овсяной крупой длинными жилистыми руками – пришло время закидывать ее в воду.

Шквадрона коротала короткий отдых перед сном – а уже на рассвете нового дня рейтар ждет очередной марш, что кончится вовсе не мирным привалом. Русские полки приблизились к лагерю мятежников – и если Юрась не переправится через Днепр, заперевшись в Каневе, ратников ждет тяжелая битва… И один только Господь Бог ведает, кому пережить сечу, а кому лечь в сырую землю.

Вроде бы и не новичок на войне – но Александр буквально физически чувствовал, как в груди его нарастет напряжение, что буквально сдавливает сердце. Конечно, так всегда было перед большой битвой – но так было и перед памятной сечей у Конотопа… Слава Богу, что крымская орда еще далеко! Ну, если верить докладам дозорных – а значит, хан не успеет объединиться с мятежным гетманом, и у князя Ромодановского есть реальный шанс одним ударом покончить с Хмельницким.

Причем есть у опытного ротмистра чуйка, что именно рейтары станут важной слагаемой этого самого удара… Отчего волнение, впрочем, только усиливается.

Пытаясь отвлечься, фон Ронин окинул взглядом своих рейтар – большинство которых, впрочем, попали под его руку из недавнего пополнения. Сколько шквадрон он успел уже сменить за годы последней войны? Одна целиком сгинула под Конотопом – сам Александр едва сумел бежать из страшного татарского полона. Другой же понес огромные потери под Чудново – и, наконец, был окончательно добит крымчаками, ворвавшимися в русский табор… Самому ротмистру повезло быть офицером, коему сохранили жизнь ради выкупа – и выкуп был уплачен старым другом Петром Вороной.

А Полонка?

Конечно, после той битвы, где Александр фон Ронин храбро вел рейтар в бой под началом полковника Змеева, у него еще остался эскадрон… Потерявший ровно две трети рейтар. И все же именно сейчас воспоминания о Полонке холодным, студеным вихрем залетели в голову, затмив собой иные, пусть и более горькие события…

В туманных просторах темных лесов, полей и болот Белой Руси, где утренние лучи солнца лишь робко пробиваются сквозь густую листву, два года назад разразилась нешуточная буря! Стоит сказать, что прежде успех сопровождал действия Новгородского полка под началом князя Хованского против Литвы – прославленный победой над Магнусом Делагарди при Гдове, он также громил польско-литовские рати у Мыто и Крынок, под Мяделем и Малчами, и взяв ряд важных крепостей, осадил Ляховичи.

Вот только противник, заключив мир со свеями и высвободив значительные силы, отправил на помощь осажденным сильные корпуса Стефана Чарнецкого и Павла Сапеги, соединившиеся в единую рать под Слонимом. Князь Хованский знал о приближении противника – и послал под Слоним воеводу Нащекина с разведкой.

Но внезапное столкновение отряда Нащекина с колонной войск Чарнецкого стало неожиданным и жестоким сюрпризом. Короткий, но напряжённый бой завершился отступлением русского отряда… На воинском совете Нащекин с тревогой изложил князю обстоятельства встречи с врагом. Но Хованский, выслушав доклад, решился напасть на врага, используя эффект неожиданности – покуда враг не успел подготовиться к обороне.

И со всего маху залетел в подготовленную ворогом засаду… Хотя размышляя о случившемся спустя два года, теперь фон Ронин был склонен предположить, что враг был в курсе планов князя. И немудрено – ведь среди перешедшей на сторону русских шляхты могли быть и дважды предавшие…

Ну а тогда Хованский выступил в сторону Полонки под покровом ночи, стремясь застать врага врасплох. Однако, когда на рассвете русский авангард столкнулся с войсками Чарнецкого, князь увидел, что поляки уже выстроились в боевом порядке – готовые к сражению! Причем дым от подожжённых хат и сараев скрыл истинную мощь противника… Включая хоругви крылатых гусар, что дымная пелена целиком спрятала от глаз царских ратников.

Нет, столь тщательно спланировать подобную засаду наугад, лишь предполагая, что русские могут появиться, Чарнецкий наверняка бы не смог! Точно предательство…

Русские войска, не дожидаясь приказа, сходу атаковали неприятеля. Им удалось потеснить авангард польско-литовской армии – а заранее спланированное врагом отступление передовых частей Чарнецкого лишь утвердило Хованского в решении усилить натиск! Опытный воевода, на сей раз князь действовал нахраписто, бездумно – и не стал слушать увещеваний «младшего» воеводы князя Щербатова и самого полковника Змеева… Столь хорошо знакомого с ложными отступлениями еще по Конотопу! Нет, Хованский отдал приказ о наступлении – полагая, что враг вскоре будет разбит.

Причем в погоню за отступающими были отправлены именно рейтары Змеева. Полковник, не смотря на все свои опасения, был вынужден выполнить прямой приказ – а в первых рядах полка двигалась шквадрона фон Ронина… Ротмистр и его люди были внутренне готовы к ловушке – в кою они и угодили при переправе через реку! Спешившиеся драгуны Чарнецкого открыли огонь с фланга – а железный кулак крылатых гусар смял левый фланг полка таранным ударов в копье...

Нет, с гусарами можно воевать, их можно бить. И русские ратники в Смуту не раз их били – что при Добрыничах, когда стрельцы умело использовали линейную тактику залпового огня и импровизированные противоконные укрепления из саней. Что не раз громил их и русский военный гений Михаил Васильевич Скопин-Шуйский! Умело комбинируя огневую мощь стрельцов, всевозможные полевые укрепления вроде «гишпанской рогатки» и прочих острожек – а также собственных добровольцев-пикинеров… И ведь дед с честью служил под его началом, называя лучшим из полководцев, коих он когда либо знал!

Увы – но рейтарам Змеева не хватило огневой мощи и глубины построения, чтобы остановить внезапную вражескую атаку залповой стрельбой.

А накоротке рейтар, в какую бы отличную кирасу он не был бы облачен, однозначно проиграет схватку гусару – вооруженному огромной пикой и несущемуся во весь опор на рослом, могучем жеребце!

Полк Змеева пропустил тяжелейший удар врага; сам полковник, будучи раненым, едва не попал в плен! Но его выручили рейтары фон Ронина, коим «повезло» оказаться в стороне от удара гусар… Вынужденное отступление рейтар прикрыл, однако, сильный огонь русских стрельцов и мушкетеров – а гусарам не дали особо развернуться пикинеры солдатских полков. Сам же Хованский, чье честолюбие пропустило тяжелейший удар, сгоряча возглавил встречную атаку! Ударил по левому крылу противника, состоящему из литовских полков – и, что называется, угадал: не раз битые им литовцы дрогнули, начали отступать. Более того, русская кавалерия сумела даже зайти ворогу в тыл, создав предпосылки для его окружения!

Увы, Хованский недооценил численность противостоящего ему противника – а литовцы, несмотря на первоначальные потери, остановились, собрали силы в кулак! И дальнейший натиск русской рати был подобен ударам морской волны о каменные волнорезы… В свою очередь Чарнецкий сумел обойти уже левый фланг русской рати – несмотря на стрелецкую засаду и мастерство боя рейтар, ринувшихся в контратаку.

И наконец, последовал тяжелейший удар по центру русской армии. Причем враг, «обжегшись» залповым огнем русских стрельцов и мушкетеров, без толку налетев на граненые наконечники солдатских пик, сумел перегруппировать крылатых гусар – и вновь бросить их на русскую конницу! Что вновь была смята копейным тараном… В плен угодил второй воевода Щербатов.

Хованский, не хуже Трубецкого прочувствовавший весь стыд и боль поражения, был вынужден организовать отступление и спасать войско в самый разгар сражения! Пытаясь перекричать звон скрещивающихся клинков и грохот выстрелов, отчаянные вопли раненых, он собирал людей и отдавал команды, повторяемые трубачами… Их мало кто слышал – но, почуяв общую инерцию войска, ратники мало-помалу попятились назад.

Однако же каких трудов стоило князю, чтобы организованное отступление не превратилось в беспорядочное бегство – и в тоже время суметь оторваться от повисшего за спиной врага! Словно волчьей своры, вцепившейся в загривок поднятого зимой шатуна…

Отход уцелевшей русской конница прикрыли стрельцы и солдаты – лес пик вновь охладил наступательный порыв гусарии, оставшейся без целых копий. Отступив к березовой роще, ратники устроили засеки, окончательно тормознув продвижение вражеской конницы… Однако у Чарнецкого оказался в рукаве еще один значимый козырь – артиллерия.

Многочисленная артиллерия, чей огонь он сосредоточил по русской пехоте…

Командиры расстреливаемых издали солдатских рот и стрелецких приказов приняли самостоятельное решение о сдаче – Хованский был этот момент с кавалерией и не смог удержать подчиненных от позора. Впрочем, что он смог бы предложить им в совершенно безвыходной ситуации? Бежать лесом?! Так кто-то и бежал – но бегство всей пехоты было невозможным… А ляхи оказались верны себе – вернее сказать, своему вероломству. Дав сдавшимся твердые гарантии сохранить жизнь и даже почетную сдачу, паны ударили по русской пехоте, как только та сложила оружие и покинула расстреливаемое укрепление…

Впрочем, даже эта жертва позволила остаткам русской конницы отступить. Так, остатки сильно поредевшей шквадроны фон Ронина соединились со смоленскими рейтарами – и сумели отбиться от наскоков ляхов, проявив удивительную стойкость! Они бились, не щадя голов своих (и уж тем более, чужих!), сохранили знамя… И ведь не только они.

Однако же фон Ронин, к несчастью для себя так и не раненый в страшной сече (а ведь ранили бы его – и избежал бы горемыка-ротмистр позорного татарского полона под Чудново!) плакал как ребенок, сосчитав уцелевших рейтар. Да, ровно две трети его солдат остались мертвыми или тяжело раненными у Полонки – навсегда превратив это место в обитель скорби, позора и невероятной смелости.

Хованский же собрал остатки своего полка в верховьях Немана. Уцелевших на деле оказалось не так и мало – и пусть внушительная и боеспособная рать, угрожавшая польской столице, перестала существовать как наступательная сила. Но уже вскоре князь продолжил борьбу с литовцами силами Новгородского разрядного полка, где битых (а, следовательно, и весьма опытных!) ветеранов щедро разбавили новичками… А кроме того, не иначе как поражение под Полонкой повлияло на решение создать уже второй по счету полк крылатых гусар в составе польской армии.

И пусть сеча под Полонкой не самая страшная и трагичная в жизни Александра фон Ронина – но по тяжести сражения и накалу страстей оно, безусловно, первое. Ротмистр вдруг невольно усмехнулся – как же, все-таки, хорошо, что у Хмельницкого согласно докладам разведчиков, нет крылатых гусар!

А с драгунами и панцирными всадниками ляхов рейтары фон Ронина уже справятся, в этом будьте покойны…

Глава 13. Каневская битва.

Григорий Григорьевич Ромодановский смотрел на поле предстоящей битвы и гладил окладистую бороду. Сначала он даже не поверил сообщению дозоров, что войско Юрася не только не переправилось за Днепр – но и выстроилось перед табором! Тем не менее, собственную рать он перестроил в боевые порядки еще на подходе – и посланная навстречу конница мятежников тотчас откатилась назад… Думали перехватить московских ратников на марше, покуда не облачились в брони и не приготовили оружие к бою. Да куда там! И как только стрельцы и мушкетеры приготовились дать залп по приближающимся черкасам, а пикинеры склонили навстречу им длинные копья с гранеными наконечниками, мятежники спешно развернули коней.

А теперь князь воочию наблюдал за тем, как упрямо строятся в поле черкасы Хмельницкого, оставив удобный для обороны табор, укрепленный земляным валом. Впрочем, отсиживаться в гуляй-городе с большим войском, отдав инициативу противнику – идея не самая лучшая, воевода Шереметьев и его уцелевшие ратники знают о том не понаслышке… Видимо, вспомнил о Чудновской катастрофе и сам виновник поражения русской рати – и теперь рискнул попытать счастья в брани!

Но боевитый настрой гетмана разделяли далеко не все его казаки и сподвижники. Прямо на глазах князя Ромодановского потянулись в сторону переправы крымские татары – союзники весьма ненадежные, что успел узнать отец Юрася еще под Берестечком… Князь обратился к замершему подле него наказному гетману:

- Твоим казакам Яким Семенович, первыми в бой вступать. Твое первенство Юрась оспаривает! А уж как ты свяжешь мятежников боем, так уже и наш черед придет в бой вступать.

Григорий Григорьевич внимательно посмотрел на переяславского полковника; воевода помнил слова государя, что казаки малоросские как камыш речной – куда ветер подует, туда и наклонятся. Спорное суждение, но слова государя следовало помнить и использовать в деле. Самому Якиму князь верил – но не мог быть до конца уверенным в его людях, мятеж Кременчуга тому наглядный пример… Да и потом, разве не за свободу их от польского владычества вступились за черкасов русские рати?! Вот и пусть защищают эту свободу в бою – вместо того, чтобы бежать, подобно татарам, а то и вовсе ударить в спину… Наказной гетман человек умный, мотивы воеводы понимает хорошо – потому и не полез Яким на рожон, а лишь твердо кивнул:

- Не подведем, княже!

Яким Сомко человек не только умный, но и храбрый – сам повел вперед многочисленную пехоту навстречу врагу, дав Ромодановскому время развернуть боевые порядки Белгородского разрядного полка. А впереди вскоре загремели густые залпы пищалей, косящие черкасов с обеих сторон, после чего послышался дружный – и при этом какой-то совершенно отчаянный рев и визг. Сошлись в бою казаки дяди и племянника…

Нежинцы пошли в сечу вместе с переялавцами и прочими левобережными казаками, среди них и Василько.

- Не имать вам славы молодцы, кроме славы той, что предателей рода казачьего и веры православной к ногтю прижать сможем! – напутствовал сотник перед боем. И сотня ринулась вслед за Курбацким в самое сердце сечи; Василько счастливо избежал встречи с горячим свинцом – и теперь сабля его порхала в руке, словно какой невесомый прутик, ловя на лезвие солнечные блики… А рубка ведь страшная идет! Сегодня казак рубит казака, как рубят засохшую яблоньку – с жалостью, но без колебаний. Кто-то здесь был родней, кто-то старым соратником – но все забылось, все осталось так далеко позади, что и не вспомнишь уже… Потому может, и вспомнится – но покуда одни враги.

Над чубатой головой Василько рассекла воздух вражья сабля – но умелый в сече казак успел присесть, пропустив клинок над головой. И снова удар, и блок, и снова удар!

Со спины давят товарищи, впереди наскакивает враг. А рука правая уже вроде и не чувствуется… Но коли жить хочешь, силы найдешь – придется найти.

«Юрась, паскуда!» – помянув про себя предателя, Васильно скакнул в сторону, уходя от укола боевой косы – да после успел схватить за древко под самым наконечником, да отчаянно рванул на себя, вытягивая ворога под хлесткий рубящий удар сабли… Тот пришелся вскользь – но даже вскользь раненый по голове черкас (наверняка оказаченный крестьянин!) рухнул наземь без чувств. Всего мгновение перевести дух – а где-то справа гремит рев Курбацкого:

- Вперед братцы, не робей!

Нежинцы не робеют – но в давке сошедшейся с обеих сторон пехоты саблей не намашешься; в ход идут копья, пики, боевые косы и засапожные ножи. Застряла в теле ворога верная сабля, Василько подхватил косу – ей и колоть можно, и рубануть при желании… И свободном для удара пространстве.

Но как же страшно драться, когда каждое мгновение ждешь, что наконечник вражьей пики вспорет собственную плоть… Жуть, что вокруг творится! Гремят теперь уже редкие выстрелы самопалов – а крики рубящихся казаков, стоны раненых, мольба о помощи или пощаде – все слилось в жуткий, многоголосый, но при этом совершенно единый вой. А над головами сражающихся повисло огромное дымно-пыльное облако, закрывающее обзор всем, кто хотел бы сейчас понять, что происходит – и кто берет верх. Разве что по полковым знаменам можно еще определить, кто где стоит и с кем бьется…

Яким Сомко замел у знамя Переяславского полка, с болью и горечью оборачиваясь назад. Где Белгородский полк, где помощь русской рати? У него казаков всяко меньше ведь, чем у Юрася – и хотя бьются черкасы с обоих берегов Днепра на равных, так ведь большее число ворогов все одно свою роль сыграет…

- За веру православную! За Христа! – гремят одни.

- За гетмана, за волю! – ревут другие.

Но какая же может быть воля под ляшским иль татарским сапогом?!

Десятки и сотни мужей единовременно ложатся в жирный чернозем; уже не слышно ни приказов, ни воззваний – а от густого запаха крови хочется просто бежать, бежать, жадно ловя открытым ртом свежий воздух… И все же Сомко без устали кричал, срывая голос, силясь дозваться до своих казаков:

- Бейтесь, братья! Бейтесь! Назад пути нет!

И все же зря наказной гетман боялся, что русские полки не придут на помощь соратникам; князь Ромодановский вовсе не желал гибели своих черкасов – он лишь хотел быть уверенным, что никто из левобережных казаков не обратиться вспять и не перейдет на сторону врага… Закончив же разворачивать свою рать и убедившись в том, что пехота Юрася крепко завязла в бою с ратниками Сомко, Григорий Григорьевич подал условный знак трубачу – и вот уже заиграл сигнал атаки! И тотчас подалось вперед левое крыло русской рати – отборная конница Белгородского разрядного полка, копейные шквадроны, а за ними рейтары; удар их нацелен на правое крыло войска Хмельницкого… Состоящее лишь из слабой черкасской конницы.

Единым бронированным кулаком идут в бой копейщики – начиная с шага, но, постепенно ускоряясь, они неумолимо сближаются с врагом. Длинные древки (под четыре метра каждое!) направлены вперед – и ярко сверкают на солнце наточенные наконечники! И каждый мятежник, видя их приближение, представляет, что именно в его грудь нацелено граненое жало русского копья… А уж когда латные русские всадники перешли на тяжелый галоп, от которого сама земля под ногами дрогнула, остатки мужества покинули черкасов.

- Уррра-а-азь! – проревели, как один, белгородские всадники – и на разгоне врезались в попытавшихся было поскакать навстречу легких всадников.

Но то была даже не смелость – нет, пытавшимися ударить навстречу черкасами двигало отчаяние…

Протаранив на скаку правый фланг войска Хмельницкого, копейщики князя Ромодановского вонзились в боевую линию мятежников – словно острый нож, взрезавший свиную шкурку и сало... Удар белгородцев страшен, остановить его ничем не возможно – разве что густыми залпами мушкетеров, или встречной атакой тяжелой кавалерии! Вот только гусарии у Юрася нет. Впрочем, таран русской конницы могли также остановить (или хотя бы замедлить) немецкие пикинеры – но те остались в лагере предателя… Копья разят в упор, сметая ряд за рядом — сквозь длинные кафтаны, турецкие халаты, жупаны и кунтуши. Сквозь немногочисленные кольчуги и пасыри – прямо в грудь, в горло, в лицо! А отборные тяжелые кони русских всадников буквально сшибают, опрокидывают наземь легких степных кобылок…

А следом, в пыль и рев боя, уже ворвались русские рейтары; последние развивают атаку и натиск копейщиков – но одновременно с тем и прикрывают их от возможной контратаки.

Ротмистр Александр фон Ронин первым заприметил ровные ряды немецких пикинеров, выходящих из вагенбурга – и следующих наперерез белгородцам. Довольно храбрый поступок для наемников – хотя, быть может, немцами движет лишь холодный расчет? Возможно, ландскнехты просто осознали, что не желают оставаться в стане проигравших – ибо тогда кто им заплатит за службу?

- За мной! В четыре линии стройся, приготовить пистоли к бою!

Ротмистр сделал ставку на скорость своих всадников – и на то, что среди пикинеров он не разглядел мушкетеров. Возможно, те следуют сразу за колонной копейщиков, спешно покидающих вагенбург… Но покуда они не поспели на поле боя – что русским ратникам только на руку!

- Целься!

Расстояние до пикинеров стремительно сокращается – вот уже всего пара десятков шагов остается до немецких наемников. Последние заученно строятся – первый ряд упирает древка пик в землю, второй и третий нацеливают их под углом в сторону рейтар; вот уже пара десятков шагов остается до вражеского строя!

Пора.

- Пали!

Грохочет залп первой шеренги всадников – а Александр уже вновь возвысил свой голос над шквадроной:

- Первый ряд в стороны, «караколь»! Второй ряд… Пали!

Второй слитный залп гремит одновременно с одиночными выстрелами – рейтары первой шеренги, у кого имеются парные пистоли, разряжают их на скаку, пролетая вдоль линии копейщиков... Им отвечают пока очень редкие выстрелы мушкетов из глубины пикинерского строя.

- Второй ряд в стороны, третий… Пали!!!

Уже свыше нескольких десятков ландскнехтов полегли наземь; какое-то число наемников ранено, но остается стоять на ногах – а между тем, протаранившие черкасов копейщики окончательно развалили строй их хоругвей, уже погнав ворога к переправе! Казаки отчаянно побежали, сломав всякий строй и растеряв оставшиеся крохи мужества – а вслед за конницей дрогнула и пехота.

- Четвертый ряд – пали!!!

Последний залп пистолей пришелся уже в спину немцев – осознавших, что перехватить копейную шквадрону они не успевают… И поспешивших укрыться в лагере прежде, чем к солдатам фон Ронина присоединятся прочие рейтары! Что же, ценой жизни еще нескольких десятков товарищей, прочие наемники успели спастись – но надолго ли? Огонь русских орудий рано или поздно сломит сопротивление оставшихся без подвоза еды и воды ландскнехтов…

Между тем капрал Петр Бурмистров вел своих всадников, поспешая за ворогом врагу – и горе тому, на кого рухнет дедовский клинок умелого рубаки! Впрочем, покуда конные черкасы опережают рейтар, сумев ненадолго оторваться – но ведь впереди река! Там белгородцы всяко настигнут беглецов – а сколько их потонет, пытаясь вплавь осилить могучую конную преграду?! В то же время паника и отчаяние, словно лесной пожар, заполонили центр войска Хмельницкого, еще несколько мгновений назад упрямо давивших на казаков Сомко… Но натиск ворога вдруг ослаб – а после правобережные черкасы едва ли не единовременно показали спины и побежали, в одночасье превратившись из организованного войска в толпу обезумевших от страха дикарей, топчущих павших же им под ноги товарищей! Но облегченно выдохнул раненый в плечо Василько, зажав левой рукой также оцарапанный косой бок – он все никак не мог поверить, что Божьей милостью уцелел в первом ряду сражающихся…

А над полем боя повис отчаянный крик бегущих мятежников – лишь отдельные крики можно различить среди общего, страшного воя:

- К Днепру!

- К реке!

- На переправу…

- Спасайтесь!!!

- Где гетман?!

- Мамонька…

Плавно шел к Днепру берег, поросший камышом, рогозом и травой; черкасы бежали единым валом – кто на коне, кто пешком. Но у самой воды – давка: и здесь иные падают под копытами жеребцов, в диком, первобытном страхе утратив былую стать. Большинство с криками бросается в воду – но ширина Днепра здесь без малого верста! Над пешей и конной массой поднимается всхлип – не боевой клич уже, а вопль смятения и обреченности. Впрочем, кто-то, решившись, разворачивается лицом к приближающимся рейтарам, упрямо стискивая древка копий – но гибнут они от пуль, не успев и раза ударить…

Устремился в погоню за черкасами и Шапран с донцами; не сдерживая коня, атаман лихо закрутил саблю, выкрикивая казачий клич. Перед глазами мелькали полковые знамена мятежников, пробитые пулями. Он рассчитывал добыть одно - и доскакав до отряда неприятелей, сбившихся вокруг хоругви, налетел на мятежников со своими донцами подобно стае голодных волков, напавших на кабанье стадо... Засвистели в воздухе казачьи клинки - и словно подрубленные опытным лесорубом березки, валятся сраженные черкасы. Нет уже в них боевого духа и готовности умело, храбро драться - защищая знамя, спасая жизни!

Впрочем, нашелся среди черкасов один храбрец, твердо решивший продать жизнь подороже; в добротном пансыре, на хорошем коне - он взглядом искушенного воина быстро выделил среди донцов атамана - и расчетливо бросился в бой... Не отступил и Шапран; кони поединщиков врезались друг в друга боками - а сабли скрестились с таким звонким гулом, что у Сергея зазвенело в ушах. Раз-два - и железо уже скользит по руке. Три-четыре! Уже кровит рана на плече... Сотник бьет наотмашь, но противник не отступает, давит, у него острый клинок и привычка бить коротко, чуть ли не хищно, по-кошачьи. Шапран ловит удар на перекрестье сабели, отвечает контратакой, ноги скользят по стремени уводят коня в сторону. В душе сами собой рождаются слова молитвы: «Пресвятая Богородице, спаси мя грешного…»

- Холуй московский! – кричит мятежник.

Сергий молчит, в бою слова излишни. Купаясь в пыли, лязгая железом, он поднял коня на дыбы - рубануть сверху! Но противник, изловчившись, вырвался вперед и ударил под неожиданным углом. Вот-вот — и перехватит горло…Но Шапран успел откинуться назад, пропустив клинок, разминувшейся на вершок с шеей, а в ответ дотянулся до кисти противника. Сабля скользнула по доброму железу, спасшему плоть - но все одно осушила руку соперника, невольно разжавшего пальцы и охнувшего от боли... Донской же казак обратным ударом елманью зацепил шею черкаса - добрый был воин!

Да не за тех выбрал сражаться...

Вскоре берег у переправы уже был густо усыпана телами мятежных черкасов. Казаки хорошо плавают - но едва ли не добрую версту разве осилишь? Рано или поздно, большинство их срывается в глубину — только плеск, и вот лица несчастных уже исчезают над водной гладью, как только силы покидают пловца... Испуганные кони также выбиваются из сил на середине Днепра — с жалобным, протяжным ржанием... Дрожащие от напряжения руки мятежников хватаются за что угодно: за гривы коней, за шеи товарищей, порой — и за чужую ногу в безрассудной попытке выжить самому, пусть даже ценой того, чтобы утащить товарища вниз. То и дело слышатся крики:

- Не дави!

- Загубили ироды...

- Ратуйся кто может!

- Тону, тону...

Среди бурных волн, что поднял ветер исчезают и люди, и кони; каждый новый плеск означал новую смерть. А днепровские волны неумолимо уносят уцелевших и мертвецов, затягивая несчастных под коряги; уже словно и меньше слышится криков и проклятий из воды. Шапки — бараньи, войлочные, бархатные — плывут подобно фарфоровым пиалам, где-то медленно кружась в заводях, где-то исчезая за прибрежными зарослями... Тысячи черкасских шапок навеки уносило вниз по течению - последняя память о изменниках или поверивших изменнику, коих словно бы наказал сам Днепр-батюшка.

А между тем, еще не за тих и бой у самого вагенбурга. Злая ирония – но последними защитниками казацкого лагеря Хмельницкого остались охотские полки поляков и немцев! Рейтары, драгуны и пушкари покуда еще держатся, отбивая наскоки белгородских солдат. Но князь Ромодановский приказал им отступить, выдвинув вперед всю наличную артиллерию – достаточно уже пролито русской крови. Пусть теперь прольется вражья кровь – и пушкари наконец, отработают свой хлеб!

Ну, а ежели их огня будет недостаточно, залпы многочисленных мушкетеров и стрельцов доведут разгром наемников до конца… Впрочем, до этого не дошло; с десяток залпов многочисленных русских (и трофейных черкасских!) орудий обрушился на вражеский табор, круша возы и земляные шанцы, разрывая тела несчастных, оказавшихся на пути чугунных ядр... И когда к образовавшимся проломам во множестве хлынули русские солдаты и всадники, над укреплением тотчас взвилось белое знамя: польский полковник Веверский признал поражение, надеясь спасти поредевшие хоругви.

Умирать за Юрася Хмельницкого никто из ляхов не собирался...

Глава 14.

…- Ну, толкните еще, братцы! Толкайте вперед!

Семен, а вместе с ним и еще пара донцов, уперлись плечами в задник телеги, завязшей в размокшей земле – в то время как возница хлестнул плетью по лоснящимся от пота бокам кобылы. Последняя, обиженно заржав, рванулась вперед – и телегу с грузом трофейного зерна наконец-то удалось вырвать из грязевой ловушки… В которую, не удержавшись, плюхнулся лицом сам Орлов.

- Ха-ха-ха! Ну, ты даешь, братец! Крепко натужился!

И сам-то едва устоявший на ногах, Митрофан весело зубоскалит – но родичу, ясное дело, руку протянул. Семен же едва поднялся, пошатываясь от усталости; какой уже день идут казаки по размокшей от недавних дождей степи, вымотанные духотой и жаром набравшего силу солнца? Четвертый – или уже пятый? И когда уже наконец-то покажется впереди Черкасск – а Орлов заключит в объятья жаркие свою любушку Олесю?!

Красавице-тумке, взявшей лучшее от славянской и восточной крови разом, летом должно уже было исполниться пятнадцати годков, обязательных для венчания по новому Соборному уложению. Теперь-то можно и браком сочетаться – благо, что Семен в походе богатую добычу взял! В шатре одного мурзы нашелся свадебный подарок для будущей жены – добрый кусок гладкого, красивого белого шелка. Пойдет на верхнюю рубаху на венчание… А красивый булатный кинжал мурзы с драгоценным каменьем в рукояти, Орлов, скрипя сердцем, выменял на песцовые меха. Последние татары не иначе как сами-то на Руси и добыли – а теперь они пойдут на подарок матери любушки… Последняя ведь женщина своевольная, довольно резкая – даром, что бывшая наложница и рабыня! В походе-то прошлой осенью у Семена в ногах валялась, за спасение дочери из моря благодарила – да потом уж пообвыклась в Черкасске, пообтерлась. Поняла, что дочку можно выдать не за пришлого казака из числа так называемых голутвенных – среди которых затесалось немало холопьев да беглых из войска царского.

И в этом она была по-своему права – ведь Семен, ежели кто допытываться станет, есть бывший рейтар, солдат на царской ратной службе! Конечно, не по своей воле он полк покинул – сгинул-то полк в засаде татарской под Конотопом, и молодой солдат в невольники угодил, а не бежал… Наконец, свободу свою с оружием в руках добывал – а там уже смелого ратника и казаки в свой круг приняли.

Так оно, конечно так, но… Ежели быть совсем честным – то вернувшись с похода морского еще прошлой осенью, Семен ведь мог пойти к воеводе Хитрово, челобитную подать к государю, вновь стать рейтаром… Ну, или каким иным солдатом – хоть даже в стрельцы его могли бы определить, если на то пошло. Но нет же, решил в вольных казаках остаться, что сами атаманов себе выбирают и сами на брань идут, по собственному разумению. Не беглый, нет… Но ведь правда же, голутвенный – за плечами ни кола, ни двора, вон и сам у родича зиму коротал.

Мать же Олесюшки в Черкасске не растерялась. Сблизилась со старым, вдовым казаком, «повенчавшись» с ним не в храме Божьем, а таким же старым, как и избранник, обычаем – вокруг ивушки. А найдя для себя и дочки какой-никакой угол, решила ее мамка сосватать за кого из «старых» казаков – тех, кто уже давно на Дону и корни в Черкасске пустил, хозяйством да животиной обзавелся, дом поставил внутри крепости! Тут правда, Олеська уперлась, ни в какую не соглашаясь на мамкины уговоры – зато матушка дочь стерегла, словно зеницу око… Всего-то несколько раз и успел Семен быстро, украдкой чмокнуть девицу в уста сахарные.

Но меха Семен выменял роскошные, лоснящиеся, гладкие – словно кожа возлюбленной! От такого подарка у матушки дух перехватит, не иначе… А чтобы дом до ума довести и животинку какую прикупить – так добыл в походе казак немного монет серебряных, да украшений из того же серебра. Хотел их сперва любушке подарить – но все же лучше их на дом пустить; не по себе ведь становится от одной мысли, что драгоценности эти быть может, уже третью хозяйку сменят! Ну, коли их сперва татары окаянные также на Руси добыли… Развернется Орлов, встанет на ноги – даром, что сруб заложили за стеной Черкасска; так у ведь у доброй половины казаков за стенами крепости дома стоят.

Ну, уж нет – теперь точно отдаст Олеську за Семена мать, не станет упираться!

А от одной только мысли, что казак-то любушку свою в объятьях стиснет – и не только в уста сахарные украдкой чмокнет, но целовать ее станет открыто и без всякого стыда, как и должно законному мужу… Что каскадом рассыплются по тонким плечам вороные косы, не укрытые уже девическим платком… Да лучше уж о том и вовсе не думать – ведь в такой жар бросает, что в горле мгновенно сохнет!

Да… А вот на следующую зиму можно и Глухов посетить по приглашению запорожца Петра – старого знакомца Семена и товарища его по гребной скамье. Зимой ведь татары редко налетают, и война в Малороссии замирает на время – хоть покажет Орлов своей красе большой и богатый русский город! Все же Черкасск – он ведь скорее схож с военным станом казаков, умудрившихся пустить корни в донскую землю под самым носом у татар.

Так что нелегко дался Семену поход казаков на Крым, длившийся несколько месяцев… Ох, как нелегко! Пусть он и был твердо убежден, что вершит правое дело и исполняет данный Господу обет – да заодно и хабар для свадьбы добывает, чего уж там. Да все одно ведь и не думал, что несколько седьмиц к ряду проведет в походе! Сперва разорения Керчи, затем абордаж турецкой мавны – и, наконец, бесчисленные удары по побережью. Столь схожие один с другим, что дни похода казались Орлову одним и тем же повторяющимся днем! Высадка, короткая разведка, удар по ближайшему кочевью – а там коней добыли и вперед, иные стойбища разорять, полон освобождать, а где и степь жечь.

До поры до времени схватки и налеты поглотили внимание Семена – но затем пришла мысль, что Олеся уже должна была справить пятнадцатилетие, и домой уставшего казака потянуло со страшной силой…

До Бахчисарая донцы, правда, не добрались – крымский хан отправил навстречу им одного из царевичей с сильным войском, а турки выставили на берегу многочисленные дозоры, вывели в море галеры… Однако, попривыкнув к нападениям донцов на побережье полуострова и походы запорожцев на ногайские улусы, сам Мехмед Гирей ушел за Перекоп лишь с небольшим отрядом телохранителей-сейменей и нукерами нуреддин-паши. Татарский «царь» рассчитывал сделать Перекоп точкой сбора для очередного похода – причем на этот раз не в Малороссию, а к устью Дона. Замыслил Мехмед поставить такую же сильную крепость на Казачьем ерике, что и турецкий замок, запирающий выход с Мертвого Донца. А заодно поставить укрепление и у места впадения Кальмиуса в море… Однако прежде, чем собралась бы ханская рать, к Крыму с севера подошел сильный отряд конных донских казаков в семь сотен сабель, да четыре сотни верных Алексею Михайловичу калмыков. Этот отряд, сумев скрытно подобраться к ханской стоянке, внезапно атаковал ее – и едва не пробился к самому Мехмед Гирею! Спешенные сеймены едва смогли отбиться, закрыв собой хана и царевича – но обоих Гиреев калмыки крепко поранили стрелами…

К слову сказать, в бой донских казаков и калмыков вел рисковый и везучий атаман Степан Разин, среди казаков также прослывший характерником.

Всего этого, впрочем, Семен Орлов не знал и знать не мог. В ту пору судовая рать донцов и стрельцов царских, сверх всякого предела загруженная добычей и освобожденными полоняниками, только повернула назад, следуя к устью Дона. Однако казачью флотилию уже ждали – турецкий гарнизон Азова и Каланчей вновь возвел земляное укрепление у Ерика, а на помощь османам прибыли многочисленные отряды кубанских да крымских татар. Походный атаман Корнило Яковлев все же сумел послать весточку на Дон, выжидая подмоги – но рисковать в бою богатой добычей и освобожденным в Крыму полоном не стал. Спустив на берег большую часть своего отряда, триста казаков и стрельцов воеводы Хитрово, он направил их к устью Кальмиуса на всех стругах, где повелел укрепиться и ждать помощи донцов.

Сам же атаман рискнул попытать счастья в бою, ударив по туркам и татарам у Свинного протока. Тяжелый бой обернулся большими потерями не такого и большого отряда донцов – но в сечу вовремя поспели казаки из Черкасска, ударив басурман с тыла! Вместе вольным воинам удалось разбить нехристей, Корнило с боем прорвался на Дон – а вот воевода Хитрово с оставшимися ратниками ушел на Кальмиус. Среди них оказался струг и Прохора с родичами Орловыми…

И вот после того, как стрельцы и донцы все вместе поставили земляной городок и сели в осаду, для Семена потянулись самые черные дни похода. Вроде как уже на русской стороне Сурожского моря встали, и Дон недалече, а там и Черкасск! Да вот беда – как не был локоть близок, а все одно ведь не укусишь… Впрочем, Прохор вовремя заметил, что казаки его маются от безделья – и организовал ратные ученья, а там и состязание промеж казаков. И из луков били, и лозу на спор рубили, и на кулачках друг против друга выходили! А там и стенку на стенку против стрельцов… Правда, особо не увлекались – отделались синяками да носами разбитыми; Орлову, впрочем, крепко прилетело по ребрам от дюжего рыжего ратника.

Хотя вот теперь, изнывая от духоты и усталости, Семен нет да нет, вспоминал «сидение» на Кальмиусе добрым словом. Татары ведь их стоянки так и не обнаружили, рядом с укреплением не видать было даже дозоров басурманских! Так что и казаки чуяли себя вполне вольно – утром, к примеру, обязательная рыбалка – когда в море, когда и на реке. Затем собирали дрова на костры, готовили в котлах жирную, наваристую щербу, добавляя к разнорыбью захваченных у татар специй, взятого на мавне зерна, съедобных кореньев. Получалась питательная и густая похлебка, еще и вкусная к тому же – и по густоте свой напоминающая скорее жидкую кашу… Хотя хлебца к ней крепко не хватало!

Вечером же донцы выходили купаться на море – с разбега бросаясь в теплые, ласково принимающие их волны, накатывающие на берег. Как не вспомнить теперь такую радость?! Хотя из-за тоски по Олесе, уже такой близкой и одновременно с тем еще такой далекой, то была единственная отрада для истосковавшегося по любушке Семена…

День за днем, неделя за неделей прошли четыре седьмицы – пока, наконец, к устью Кальмиуса не подошла помощь из Черкасска с большим обозом. Перегрузив все добро на возы и телеги, тронулись с Божьей помощью, потопив струги в реке… И вот идут ныне казаки по степи, следуя к Дону – да ведь сперва нужно перейти брод на реке Тузлов.

Река – это ведь всегда хорошо. Это и питьевая вода, и свежая рыба, и возможность охладить тело – измученное дневным зноем да духотой, наступившей после дождей… Разве что на броду казаков хорошо подловить, ударив на переправе – когда одна часть войска уже минует реку, когда как вторая еще на том берегу останется.

Ну, так для того татарам сперва нужно узнать, где казаки находятся, а уже потом скорым маршем навстречу им выйти… Семен отошел от телеги, встав в стороне – на себя малый остаток воды из бурдюка лить было жалко, лучше уж до реки дотянуть. Там можно полноценно искупаться – ну и конечно, бурдюк заново набрать чистой ключевой водицы. Такой холодной, чтобы зубы ломило, когда второй глоток делаешь! А вот оружие требовалось почистить сразу – грязь коснулась кремневого замка на дробовой пищали, налипла на трофейных пистолях, взятых с боя на турецкой мавне. Да и рукояти сабли, секиры нужно насухо протереть – а иначе вдруг выскользнет из пальцев в сече? Даже если не обронишь, так все одно ведь и блок поставить сложнее, и собственный удар донести… Сечи, конечно, не предвидится – но и в жизни ведь всякое бывает, верно?

Митрофан также встал рядом с родичем и другом, дожидаясь Семена, чистящего пищаль; вскоре, впрочем, они продолжили движение, надеясь не отстать от отряда…

Но вот уже и река Тузлов – не очень широкая (не сравнить с Доном, особенно в устье «батюшки»!), с покатыми берегами, плавно спускающимися к воде. Дозорные уже нашли брод – и через него пустили первые возы и телеги, навьюченных добром лошадей; а кто-то из казаков успел зайти в воду с сетями, принявшись искать на мелководье у берега скрывающихся под камнями раков.

Семен, конечно, давно уже устал от рыбной щербы – а раков нисколько ешь, сколько ими лакомишься; много мяса из клешней и хвоста не добыть. Остро захотелось баранинки – да чтобы с пряностями восточными, на углях! Еще вспомнилось малоросское сало, копченое или соленое – если соленое, то обязательно с чесночком. М-м-м… Будучи рейтаром, он не раз едал его в осаде под Конотопом, где сало с сухарями также успело крепко приесться. Но у донцов свиней практически нет, в основном мясо представлено бараниной или говядиной, ну или птицей какой, кониной опять же… Особливо, когда казаки на тарпанов устроят загонную охоту! А еще безумно хочется хлебушка – ржаного, с дымным духом из печи, с хрустящей корочкой и нежно-мягким мякишем… Впрочем, не отказался бы сейчас Орлов и от «бурсачков» с сюзьмой или нардеком – арбузным «медом» казаков.

Кстати говоря, от спелого, сладкого арбузика тоже не отказался бы казак, проникшийся не только духом вольного Дона, но и полюбивший особенную снедь донцов, совсем не похожую на родную рязанскую. Хотя ведь и от родных, мамкиных пирожкой с яблоком или вишней, или капусткой…

В животе Орлова заурчало так, словно там поселился какой хищник лесной, заприметивший жертву! Семен успел еще подумать, что сегодня обязательно выцепит у рыбаков хотя пару-тройку карасиков – и самостоятельно почистив их, обжарит на огне: все ведь вкуснее надоевшей вареной рыбы! Впрочем, до трапезы предстояло еще перевезти все возы на тот берег, где казаки передового отряда уже принялись собирать сушняк для костров.

Брод – это, конечно, очень хорошо, даже прекрасно. Но брод – это не твердая дорога под ногами, прикрытая сверху водой, это где песчаное, где илистое дно разной глубины, и колеса телеги в нем вязнут порой почище, чем в жирной черноземной грязи, оставшейся после дождей! Поначалу-то, зайдя в хорошо прогретую, но все же дарующую прохладу речную воду, Семен даже приободрился – но бодрость эта мгновенно испарилась, как только колесо телеги провалилось в какое-то углубление… После чего уже все четыре колеса начали стремительно увязать в плотном иле.

- Давайте братцы, в раскачку! Под мой счет! И-и-и р-р-раз! И-и-и два!

Возница вновь взял на себя старшинство, надеясь во чтобы то ни стало перевезти груз зерна и кое-какие трофеи казаков на тот берег. Впрочем, никто из толкающих в задник телеги донцов не хотел, чтобы их хабар по какой-то причине пошел на дно реки! У Семена при мысли о том мороз по коже пошел, что свадебные дары для невесты и ее мамы могут вот-вот сгинуть… Но страх дал донцам сил – и как следует навалившись на телегу при очередном толчке, они все-таки сумели вырвать застрявшее колесо из илистой ямы!

- Давай братцы, давай! До того берега уже немного осталось!

Действительно немного – речка-то неширокая… Но больше никаких ловушек Орловых не поджидало – с трудом, лоснящиеся от пота казаки все же таки вытолкали телегу из реки. И отвезя ее чуть в сторону от выхода с брода, без сил повалились на поросший густой, зеленой травой берег.

Внимание Семена, однако, вскоре привлек дробный топот копыт спешащего к казакам дозорного:

- Татары! Братцы, татары идут большой силой!

Орлов замер на мгновение, не в силах поверить в услышанное. Да неужто накаркал?!

Глава 15. Открыта в ознакомительном фрагменте.

…- Братцы, Богородица ко мне во сне явилась! Вот вам крест, во сне Божья Матерь ко мне пришла!

Высокий и худой как жердь казак был необычайно бледен – и трясся то ли от страха, то ли от переполняющего его душевного трепета, то ли от всего вместе и сразу. Его вытянутое лицо с необычайно крупным подбородком сейчас имело какое-то даже комичное выражение – из-за вытаращенных, широко открытых глаз и трясущихся губ… Но никто из собравшихся вокруг его казаков не смеялся. Все знали Ивана Стародубцева как свирепого в сече воина, от коего поганые буквально шарахаются в стороны. В крупных, лапатообразных ладонях донца обычные сабельки кажутся словно игрушечными – но сам Иван славится поставленным ударом, способным в один миг отсечь голову! Столкнувшись со Стародубцевым в сече, татары разбегаются от него во все стороны с криками, исполненными страха – ибо испытывают перед ним словно бы даже мистический ужас…

Однако яростный, свирепый в драке воин в быту немногословен, пусть и суров – но справедлив. Не раз и не два молодым казакам доставалось от него по шее за ту или иную оплошность – но наказывал Иван за дело. А для товарищей его нельзя было найти лучшего, безотказного помощника, готового в любое время прийти на выручку... Одним словом, Стародубцев у донцов был в почете, его слово на казачьем круге имело вес – и потому сейчас Ивана восприняли более, чем серьезно.

Конечно, кто-то мог бы предположить, что донца сломила изматывающая летняя жара и общее падение духа – в длительной осаде, когда ясно понимаешь, что помощь уже не придет и враг никуда не отступит, такое вполне возможно. Но на самом деле для донцов все было не так уж и плохо – по крайней мере, река за спиной, а с ней и источник воды, и некоторого количества рыба, что добавляли в кашу. До недавнего времени хватало также и зерна – того самого зерна, что донцы раздобыли еще на мавне, замеченной Семеном Орловым! О роли молодого, «голутвенного» казака в том, что осажденным до поры хватало провизии, никто в слух особо не говорил. Однако в последнее время Семен стал ловить на себе одобрительные взгляды даже бывалых, заслуженных донцов. И также в какой-то момент Орлов вдруг понял, что внутри ватаги Прохора к его слову вдруг стали прислушиваться не реже, чем к словам родича – а, пожалуй, что и чаще…

Это было приятно – но в целом, боевой настрой казаков падал день ото дня. Они успели соорудить кольцо из телег у пологого спуска к воде и нарыть впереди траншей, попутно укрепив свой «табор» не очень высокой земляной стенкой. Против татар и азовских янычар, двинувших в степь лишь с легкими пушками, таких укреплений вполне хватало! Но вот порох приходилось беречь – перестреливались с татарами только лучники, а густо палили казаки лишь тогда, когда поганые всерьез бросались на штурм.

Тогда донцы подпускали басурман поближе – и густо палили едва ли не в упор, меняя стрелковые цепи не хуже опытных стрельцов воеводы Хитрово. Нашлось применение даже дробовой пищали Семена Орлова и его трофейным пистолям! И ведь эта тактика приносила свои плоды – татары и янычары так ни разу и не смогли перемахнуть через земляную стенку казачьего городка, каждый раз оставляя у ее подножия не десятки, а сотни убитых и раненых…

Видя такое дело, царевич-калга Иширин Гирей решил измотать казаков осадой. В конечном итоге столкновение случилось в татарской степи – где басурмане могли охотиться на тарпанов, кормить свежей травой лошадей, а местные пастухи регулярно пригоняли овечьи отары для пропитания ханских нукеров. Двенадцать дней шла осада – и запасы захваченного на мавне зерна стремительно таяли, да и рыба все реже попадалась в расставленные на ночь сети… При этом помощи ждать не приходилось – ничего не было известно о судьбе гонцов, отправленных в Черкасск, это во-первых. А, во-вторых, большая часть черкасской рати как раз и была заперта в земляном городке у реки Тузлов! Ждать же, когда подтянуться казаки с верховьев Дона, было слишком долго – осажденные просто ослабеют с голода.

Понимая всю опасность дальнейшего промедления, вольные воины собрали круг – и на круге решили прорываться из городка, покуда есть еще и силы, и пороха достаточно на один хороший бой… Решили ударить по врагу в ночь с тринадцатого на четырнадцатый день осады – и вот вдруг накануне ночной вылазки Иван Стародубцев заявил о явлении Богородицы ему во сне…

- Царица Небесная повелела передать вам, братцы, что нужно вернуть икону Ее в монастырь на реке Вилие, близь Вильны. Тот самый образ Божьей Матери Одигитрии, что мы в Литве добыли! А ежели не вернем – то отвернется от нас Богородица, и ждут нас беды и несчастья, и обиды от татар!

Собравшиеся в круг казаки загомонили – кто возмущенно, кто задумчиво. Святыню отдавать в Литву никто не хотел – там же латиняне католики заправляют! Хотя с другой стороны, осталось также достаточно православных русских под властью панов – а уцелевшие православные монастыри и храмы духовно окормляют их… Твердый голос Прохора прервал гомон собравшихся – и казаки все как один обратили свои взоры на характерника:

- Братцы, рассуждать тут нечего. Ежели сама Царица Небесная изъявила Свою волю, то кто теперь слово против сказать осмелиться? Ивана Стародубцева тут все знают – сей казак честен, а уж о Владычице Небесной соврать он точно не мог… Да ведь и не первый раз уже Божья Матерь просит нас икону Ее вернуть в монастырь под Вильно! А мы все медлили, все откладывали… Дооткладывались! Решено – коли я жив останусь, все сделаю, чтобы икону Ее вернуть в Литву. Вот вам на том Крест Святой!

Прохор торжественно, неспешно осенил себя размашистым крестным знамением – и никто из казаков уже не посмел слова против характерника сказать. И наоборот, своего голову тотчас поддержал Митрофан:

- А я в том Прохору помогу! Вот вам на том мой Крест!

Вслед за родичем не растерялся дать свой обет и Семен – а там и прочие казаки ватаги; большинство собравшихся дружно закричали в ответ:

- Любо!

- Любо, братцы!

- Исполним волю Царицы Небесной!

Кто-то из казаков хрипло обратился к характернику:

- Что думаешь, Прохор – не зря именно сегодня явилась Ивану Божья Матерь? Сдюжим, одолеем ворога на вылазке?

Ватажный голова важно кивнул:

- А тож! Или сомнения есть какие? Нет! Мыслю я, что коли честно мы с вами, братцы, приносим обет вернуть икону – и не чинить в том никаких препонов – то Пресвятая Богородица не оставит нас в Своей безграничной милости, и укроет Своим Святым Покровом в грядущей сече.

Последние слова заметно взбодрили казаков. Даже с немалыми потерями, что понесли татары и янычары за время штурмов, басурман по-прежнему вдвое, если не втрое больше… Решаясь на вылазку, донцы уповали на внезапность предрассветного удара и на то, что татары отправили лошадей на выпасы – а в пешими степняки заметно уступают казакам в сече. Но численного превосходство врага было нерешенной проблемой – и готовясь к вылазке, большая часть донцов также готовилась с честью принять свой конец, как и подобает воинам Христовым… Однако видение Ивана Стародубцева и толкование от Прохора придали людям сил, подарили надежду.

А ведь в таких обстоятельствах надежда имеет куда как значимый вес…

Казаки принялись покидать городок незадолго до рассвета – когда самый крепкий сон, когда у несущих сторожу ратников сами собой глаза смыкаются. Вперед пошли три малых ватаги из числа самых опытных, умелых охотников – тех, кто хоть к человеку, хоть к зверю бесшумно подберется с подветренной стороны. У кого под ногой и веточка не хрустнет! Развитая чуйка бывалых ловчих позволит угадать присутствие противника раньше, чем его возможно будет разглядеть – а стрелы бывалых охотников разят в темноте даже на звук.

По крайней мере, Прохор как-то демонстрировал своим казакам сей удивительный прием…

Характерник возглавил одну из ватаг, отправившуюся снимать татарские дозоры – но Семена, ясное дело, в нее не включили. Нет у него ни легкости осторожного охотничьего шага, ни нужной для ловчего сосредоточенности, острого зрения. А впрочем, Орлов был тому лишь рад – достаточно только представить себе то напряжение, с которым ватажники пошли на «охоту» на басурман! Представить себе тот страх, что охватывает казака уже перед самым броском на жертву… Нет, для Семена как-то привычнее честный бой, грудь в грудь!

А впрочем, теперь и ему самому приходилось аккуратно ступать – след в след с легко двигающимся вперед Митрофаном. У татарского стойбища покуда тихо – а ведь разбили шатры поганые, также окружив свой стан кольцом телег. И чтобы добраться до них, нужно миновать открытое место – полверсты, не меньше!

В иную ночь такую прорву народа (под тысячу донцов, едва ли меньше) провести бесшумно и незаметно точно бы не удалось. Но сегодня небо затянуто густыми облаками, сквозь которые не пробьется света ни крошечного месяца, едва-едва миновавшего новолуние, ни россыпи серебряных звезд… Невольно вспомнишь о явлении Пресвятой Богородицы казаку Стародубцеву, невольно подумаешь о Ее Святом Покрове!

Вот, наконец, призывно ухнули филины – ночные охотники, чей голос не смутил бы ни одного степняка, ныне подали казакам условный сигнал. То ватаги ловчих сделали свое дело, бесшумно сняв дозоры… Сохраняя мертвое молчание, следующие к стоянке татар донцы подобрались, ускорились без всякой команды – полетев вперед хищными тенями, несущими басурманам неотвратимый конец! Впрочем, как бы надежно не приладили казаки своего снаряжения, туго перепоясавшись кушаками и спрятав за них кинжалы и пистоли – да все одно ведь болтается на груди берендейка, все одно ведь топот тысячи ног издает заметный гул, также ощутимый по дрожи земли… И не успели еще донцы поравняться с кольцом телег, как со стороны татарской стоянки вдруг послышался истошный крик:

- Урусы!!!

- Бегом, братцы, бегом! Ломай стену!

…Семен поравнялся с брешью, образованной перевернутыми и растасканными в стороны телегами уже после того, как раздались первые выстрелы пищалей. А следом – практически без паузы, отрывисто прокричал команду кто-то из голов:

- Прикладывайся… Пали!!!

Грянул густой залп не менее полусотни пищалей; свирепыми осами засвистели горячие куски свинца, разящие бестолково мечущихся среди шатров басурман. Семену вдруг отчетливо послышался шлепок по человеческой плоти – а вслед за ним тут же отчаянно вскрикнули… Но вот уже рассерженными шмелями засвистели татарские срезни, падающие из ночной тьмы на головы казаков.

Одна свистнула совсем рядом с ухом Орлова, едва не пощекотав его гладким опереньем…

- Дерзайте, братцы, вперед!

Вторя незнакомому голове, Семен хрипло прокричал древний боевой клич русских воинов, будоражащий кровь молодого казака:

- Ур-р-ра-азь!

- Алла!!!

Чуть опомнились татары, во множестве ринувшись к проломам в стене телег – надеясь успеть выдавить прорвавшихся в «степную крепость» донцов. Но на возы уже забралось множество казаков с пищалями, трофейными мушкетами. Понемногу рассеивающиеся перед рассветом сумерки уже сменили непроглядную ночную тьму – а вдруг подувший с восхода ветер разогнал тучи. Так что казаки смогли явственно разглядеть густую массу поганых, накатывающую на них от шатров…

- Пали!

Как же оглушительно грянул залп сотен пищалей! А вторит ему дикий, протяжный вой десятков раненых – пугающий, пробирающий до дрожи вой… От этого крика кровь невольно застывает в жилах. И так же невольно ослабили напор замешкавшиеся татары, замедлили в смятение свой бег… Хотя именно теперь, когда донцы разрядили большую часть пищалей, было бы самое время ударить! Но время это было безнадежно упущено – видя смятение врага, казачьи головы бросили донцов в сечу, лоб в лоб на поганых! Спеша опрокинуть, смять потерявших напор басурман.

И в числе первых до ворога добежал Семен Орлов, старательно искавший возможности разрядить дробовую пищаль – так, чтобы никто из соратников не попал под удар картечи… Вскоре молодой казак подловил этот момент, разрядив тромблон точно в скопление ворогов – после чего выхватил саблю из ножен, повторно выкрикнув:

- Ур-р-ра-азь!

Первый удар мимо цели – ближний противник успел перекрыться клинком, умело рубанул в ответ. Но уже поднаторевший в сече казак ушел от рухнувшего сверху шамшира, шагнув влево – и одновременно с тем рассек бедро противника нисходящим ударом сабли… Один ворог завалился набок с глухим стоном – но и сам Семен едва успел вскинуть собственный кылыч, защищаясь от рухнувшего сверху клинка! Однако уже в следующий миг руку басурманина перехватил у запястья точный, выверенный удар Митрофана – проревевшего сквозь оскаленные зубы:

- Живем, братец, живем!

Родичи закрутились волчками, только и успевая рубить да отчаянно перекрываться; сеча закипела лютая, грудь в грудь! Татары хоть и слабоваты на земле, и плохое железо их клинков уступает лучшему, отборному оружию донцов – но оправившись от внезапного нападения, они навалились на казаков всей массой… Подоспели и азовские янычары. Причем прежде, чем ринуться в рубку, они разрядили в донцов собственные мушкеты – их слитный залп разом ослабил вольных воинов в сердце сечи. А свирепость и отменная ратная выучка «новых воинов» позволила клину янычар прорубиться к самым телегам…

Но вдруг в тылу басурман заревели стрелецкие горны и сурны (трубы), подав сигнал к атаке!

И тотчас грянул залп сотни пищалей… А затем еще один – и третий!

Царевич-калга Иширин Гирей до сего часа был уверен, что загнал урусов в ловушку, что осажденные им казаки будут вынуждены сдаться – как некогда сдались урусы под Чудново... Иширин хорошо помнил отчаяние своего врага, когда татары ворвались в лагерь безоружных урусов, когда пленили сотни, тысячи изможденных голодом и хладной сыростью мужиков! И теперь, имея более, чем двукратное превосходство (порядка трех тысяч татар и янычар против тысячи донцов и трехсот стрельцов), он был твердо уверен в том, что казаки не рискнут атаковать его собственный укрепленный лагерь…

Вот пойти на прорыв – вполне! И калга даже ждал этого жеста отчаяния – и более, он позволил бы казакам уйти! Ровно настолько, чтобы противник уже не успел бы вернуться в земляную крепость… После чего искусные степные воины сокрушили бы урусом в чистом поле, где все решает скорость коня – и метко бьющая стрела.

Но царевич просчитался – и просчет его обернулся страхом: а вдруг урусам подошло подкрепление? Отчего же они решились на столь отчаянную вылазку? И все же противник нанес удар со стороны реки, от своего лагеря – так что, несмотря на первые минуты растерянности, татары сумели дать казакам отпор.

Впрочем, во многом это была заслуга янычар азовского паши. Их баша Искандер-бей быстро построил людей – и повел их к месту прорыва урусов под бой барабанов, в плотном, ровном строю. А видя молчаливо, без всякого страха следующих в бой янычар, за ними последовали в сечу и ногайцы, и крымские татары… Разве что собственных гвардейцев-сейменов придержал подле себя калга.

И ведь казаки под натиском янычар подались назад, невольно попятились…

Однако калга не знал и не мог знать, что воевода Яков Хитрово повел своих стрельцов в обход. И пока донцы следовали к стойбищу степняков, стрельцы прошли примерно полверсты вдоль реки, шагая по песку – после чего поднялись на берег. Они начали обходить лагерь татар под звуки первых выстрелов, когда все внимание басурман было приковано к казакам – и беспрепятственно обогнули поганых с тыла, ворвавшись в лагерь с восхода! Ну, словно пришли на помощь с Черкасска…

Звуки слитных залпов и рев стрелецких труб вселили в сердце калги не сколько даже страх, сколько ужас – к урусам пришло подкрепление, урусы смогли договориться о совместном ударе на татарское стойбище! Не сумев в сумерках разобраться, что стрельцов, ударивших в тыл его нукерам, не столь и много (а ведь у страха глаза велики!), Иширин Гирей спешно повел сейменов на прорыв… А следом за царевичем побежали и ногайцы.

Но не все басурмане лишились мужества – продолжали упрямо драться янычары и примкнувшие к ним крымские татары. Их было еще достаточно много – тех, кто предпочел бегству честный бой… И пока османских гвардейцев вел храбрый Искандер-бей (православный валах по происхождению, он принял ислам в Бурсе, еще мальчишкой), те храбро дрались, не отступая ни на шаг!

Опытный, умелый рубака, Искандер-бей был рожден левшой – и уже в Бурсе переучен на правшу. Однако клинком он овладел обеими руками – и когда требовалось, мог рубиться сразу саблей и ятаганом! И вот сегодня настал тот миг, когда могучему янычару пришлось явить все свое умение, все свои навыки… И оба клинка заплясали в его руках словно живые, ловя на лезвия первые лучи багрового, словно напитавшегося кровью солнца! Впрочем, оружие янычара обагрила и настоящая кровь – кровь его смертельных врагов, кровь казаков…

Баша янычар всем своим сердцем и душой ненавидел донцов – разбойный сброд, вдруг посмевший бросить вызов самой Порте! Бросить вызов османам, твердую поступь которых не смогли остановить ни крестоносцы, ни балканские христиане, ни даже богатейшие в Европе Габсбурги! Но вот морские разбойники-казаки дерзали тревожить султана морскими налетами даже на Истамбул… И ведь не одним налетом, несколько их было!

Чтобы остановить бесчинства этих разбойников, янычар и направили на Дон – и скольких же товарищей, своих добрых друзей потерял баша в драках с урусами! Но вот, наконец, пришел час расплаты – час, когда обреченные казаки все как один сложат головы на берегу неизвестной Искандер-бею речки…

Баша янычар давно забыл лицо матери и крепкие руки отца, качавшие его в младенчестве; сквозь пелену воспоминаний о Бурсе лишь иногда прорывались отзвуки горячих материнских молитв, обращенных к иконам… Что за лживые образы? Что за ложные божества?! Ислам запрещает изображать людей и молиться им!

Искандер-бей был не слишком-то и прилежным учеником в Бурсе – да и муллы янычар не очень-то спешили рассказывать будущим янычарам о пророке Исе ибн Марьям и его Матери Марьям, «набожной женщине». Зачем же бывшим христианам напоминать про Иисуса Христа и Богородицу, когда есть главный из пророков?

Янычарский корпус стал семьей Искандер-бея, обучение в Бурсе заслонило собой раннее детство – хотя в сердце янычара всю жизнь тлела смертельная обида на родителей, не сумевших защитить сына. Эта же обида вскоре обернулась страшным гневом на непокорных христиан и их «неправедную» веру! Но в тоже время, чем взрослее становился Искандер, тем сильнее в нем крепла вера в непогрешимость и правильность своего выбора. И если в детстве его никто не спрашивал при обращении в ислам, то теперь он был одним из самых убежденных мусульман на свете! Ну а как же? Ведь если бы Бог не был на стороне их, то разве отдал бы османам христианские земли в Азии и на Балканах?!

Впрочем, Искандер-бей не знал столь простого и в тоже время глубокого утверждения о том, что пути Господни неисповедимы. Как не слышал он и о том, что если народ теряет веру в Бога, то его постигают бедствия и несчастья – а если народ не кается, то гибнет и исчезает с лица земли…

И вот османы покорили христиан-ромеев, христиан-греков, христиан-сербов, христиан-венгров, христиан-валахов – но ничего не смогли поделать с христианами-казаками! С урусами, что столь дерзновенно бросили вызов самому султану! Но вот, наконец, настал славный день… День, когда казаки потеряют своих лучших воинов и падут.

День, когда клинки баши вдоволь напьются крови неверных…

Когда путь вошедшему в раж баши преградил Прохор, Искандер-бей почувствовал вдруг странную тревогу в своем сердце – что-то напомнило ему о материнских молитвах из раннего детства. Но это воспоминание лишь усилило его ярость!

Стремительный, рубящий удар сабли, сверху вниз; казак примет его на блок собственного клинка – и ятаган баши с легкостью рассечет запястье противника, а ослабевшие пальцы уруса выпустят рукоять… Но дюжий казак неожиданно легко сместился в сторону, увернувшись от турецкого кылыча – а вот лезвие ятагана встретила плоскость клинка. И тут же укол! Но заточенная с обеих сторон, массивная елмань османской сабли лишь вспорола воздух… Редко кто из янычар использует прямой выпад – и именно потому враг должен был его пропустить!

Вот только урус словно почувствовал сей удар, увернувшись с отшагом влево – и тотчас кылыч вылетел из руки Искандер-бей! Точный и сильный рубящий удар по «заставе», сильной трети клинка, осушил цепкие пальцы янычара… Бешено закричав, баши присел – и тут же рванулся вперед, умело перекинув ятаган в правую руку; он надеялся подсечь ноги казака хлестким ударом от земли! Но клинок вновь распорол лишь воздух – характерник разгадал вражескую атаку и успел подпрыгнуть, пропустив под собой стремительно мелькнувший ятаган… После чего обрушил собственный удар на голову османа – удар столь сильный, что прикрывшая голову баши мисюрка не выдержала, раскололась.

Рухнувший наземь Искандер-бей неожиданно для себя отчетливо вспомнил маму – молящуюся за него перед иконой Богородицы. Вспомнил, как горячо просила за сына мать, как горячо молила сохранить ему жизнь... Вспомнил Александр и давно позабытые им слова, горячий шепот отца: «Сынок, все в твоем сердце. Что есть обрезание, если оно насильно? Сам Господь был обрезан как всякий еврейский мальчик – но вера? Вера – это, прежде всего, поступки. Будь справедлив, честен и милостив – милостив к побежденным, милостив к христианам… И когда-нибудь тебе представиться возможность покинуть стан врага».

В последний миг своей жизни Искандер-бей вдруг отчетливо понял, что именно материнская молитва так долго хранила его. Что Пресвятая Богородица позволяла янычару жить и уцелеть во многих битвах лишь для того, чтобы в какой-то миг он смог бы спастись… То есть спасти душу свою, последовав завету отца.

А ведь если бы Искандер-бей не глушил бы в сердце своем эти воспоминания… Если бы не ожесточился он на христианство, старательно взращивая злобу в душе своей на веру отца – то кто знает? Вольный казачий Дон и Черкасск были рядом – всего-то и стоило освободить пару-тройку невольников покрепче и уйти с ними из Азова… Пусть даже на рыбацкой лодке!

И ведь был момент, когда дрогнуло сердце баши – когда встретил он столь чистую и светлую ликом невольницу, что ударило оно с перебоем. Он хотел даже выкупить ее – но пригнавшие урусскую красавицу татары заломили огромные деньги. Дева была невинна – и ее намеревались выгодно продать в гарем какого-нибудь визиря или же богача торговца… Мысль освободить ее мелькнула в сознании янычара – и тотчас пропала.

Но теперь он жалел – как же горячо жалел Александр, что еще в Бурсе заставил себя позабыть завет отца! Что вместо того, чтобы бороться до конца в сердце своем, он прогнулся, сломался и покорился воле завоевателей… Глаза баши уже закрылись – и он не видел того, что ведомые характерником донцы навалились на дрогнувших янычар, потерявших непобедимого вожака. Не видел, что под дружным натиском русских воинов побежали оставшиеся татары… Он уже не видел, но отчаянно цеплялся за оставшуюся каплю жизни – цеплялся, чтобы сказать. И в последнее мгновение с губ его сорвались полные горечи и раскаяния слова – слова на полузабытом языке валахов:

- Прости меня, мама… Прости и ты, отец. Прости меня, Марьям… Нет… Божья Матерь! Прости… И умоли Сына Своего, да простит и Он меня…

Одинокая слеза скатилась по щеке Александра, раскаявшегося в последний миг своей жизни. Но неисповедимы пути Господни – и быть может, для спасения заблудшей души хватило и столь краткого, но столь же искреннего и осознанного покаяния?

Кто знает…

Глава 16.

25 июля 1662 года от Рождества Христова. Москва, столица Русского царства.

- Ну и пекло. – Стрелец Илья Пешков снял шапку и утер взмокший лоб.

Жаркое лето пришло в Москву – город словно затянут дремотной духотой, высушен пеклом. А вместе с жарой нарастают и тревога, глухой ропот да людская злоба... Война с Речью Посполитой затянулась – как затянулась жара, лишенная дождя и надежды. Лишь полнится земля русская тревожных известий, бабского да детского плача о сгинувших сыновьях, мужьях и отцах, стоном людским от множащихся поборов. Истомленные горожане и деревенский народ свыклись с реквизициями и непрекращающимися налогами – но беда пришла, откуда её меньше всего ждали.

С монетных дворов…

- Да, ужас как жарко! – его товарищ, Михаил Разинков, запарился в теплом кафтане и страстно мечтал о завершении дневной смены. Даже прежнее восхищение стольным градом для недавно поверстанного в приказ стрельца сошло на нет, уступим место равнодушной усталости.

А ведь Москва разрослась за последние годы, чудо как похорошела. В ней соединилось былое и настоящее, великие надежды и тяжелый труд, царская слава и крестьянская нужда… Стольный град Русского царства раскинулся на высоких холмах по обе стороны Москвы-реки – окруженный стенами Белого города, защищённый каменными твердынями древнего Кремля и Китай-Города. Горят на солнце позолоченные Кресты на маковках многочисленных церквей – сердце радуется! Туманится лиловая дымка, а грандиозные соборы подсвечены золотыми бликами восходящего солнца. И на их фоне белые зубцы стен, шатры теремов и маковки церквей – Москва белокаменная, Москва нарядная, Москва сказочная, пришедшая на смену былинному Киеву!

Сложно поверить, что когда это был лишь малый град, крепостца-застава Юрия Долгорукого, поставленный меж великим лесом и могучей рекой. Но годы спустя из далекой заставы, из окраинного княжества, по воле Бога взошел град стольный, превзошедший все другие! И стал он главной твердыней и сердцем земли Русской.

Град, объединивший страну. Страдавший и возрождавшийся…

В центре города – Кремль, а на площади перед ним высокие громады соборов, что сверкают куполами и замысловатой росписью. Терема царские, белокаменные палаты бояр теснятся вдоль мощеных проезжих дворов. За высокими заборами прячутся уютные и тенистые внутренние дворики, где плещется вода в дубовых корытцах.

Вдоль крепостных стен, на рынках и площадях, бурлит московская жизнь. Кипит город. Торговцы раскладывают свой скарб прямо на земле или на низких прилавках, прикрытых выцветшими полотнищами. Тут же сложены бочки с наливкой и квасом, груды калачей и сушек, вязанки чеснока и пучки редьки, керамика и каменья. Подбоченись, громко надрываются купцы: "Подходи честной народ, свежая рыба, мясо, масло нежнейшее!" Мясники в кожаных передниках кричат, завлекая покупателей, балагуры и шуты забавляют праздношатающихся. Словно и нет войны…

Однообразные будни нарушают озорные рывки мальчишек. Везде носятся босоногие мальцы с растрепанными волосами; с воплями они перемахивают через канавы, дразнят лошадей, доставляют хлопоты стрельцам и площадным торговцам. Некоторые сорванцы умело выхватывают яблоки из лотков, уносят калачи со столов – живой водоворот московского детства.

Илья невольно улыбнулся в отросшие усы. Когда-то и он бегал, догоняя или убегая от товарищей. Как же давно это было…

Между рядами лавок полноводной рекой струится людской поток: боярские чада в атласных кафтанах, купцы с толстыми связками денег, крестьяне в заплатанных армяках, паломники в дорожной пыли, приезжие ельчане, ярославцы и новгородцы, чужестранцы-немцы удивляются суете стольного града. Тяжелые конные телеги нагружают у ворот, бабы с ведрами пробираются к общим колодцам, спускаются к реке. На другом конце улицы – важные думные дьяки неспешно следуют по своим делам, словно и не замечая водоворота жизни вокруг.

Отдельной властью на улицах ступают стрельцы – ходят парами, как и Илья с Мишкой. Красные парадные кафтаны, суконные и длиннополые, что подпоясаны красными же кушаками, посеребренные рукояти клинков… Стрельцы несут караульную службу, присматривают за порядком – а когда нужно, и пожары тушат. И прочий люд посматривает на своих защитников хоть и без подобострастия, но с уважением…

Московский быт суров и медлителен. Дома большей частью деревянные, крыши крутые, стены из рубленого бревна перемежаются и здесь, и там белокаменными. У богатого купца дом опоясан резным крыльцом, в окнах – слюдяные оконца, а внутри хватает ковров, привезенных из Астрахани. У простых людей все попроще: печь, широкая лавка, деревянная посуда – да сундучок с одеждой, нередко служащий отдельным спальным местом.

Печное тепло наполняет избы зимой – а во дворах у многих крепкие хозяев имеются бани; кто победнее, посещает общественные. А ведь обилие бань, русская любовь к жаркому пару и чистоте тела для немцев до сих пор является поводом для удивления! По утрам звонари созывают народ в храмы, на крестные ходы и службы, где можно услышать и весть невеселую, и утешительное слово, и грехов отпущение.

Великолепие Москвы опирается на труды многих поколений, на терпение и силу народа. Пыльная, огромная, разномастная и шумная, она вобрала все, что смогли дать ей века людских трудов. Ни пожары, ни нашествия, ни бунты не смогли сломить ее.

И теперь уже не смогут!

Многие века враги осаждали ее стены, но никто не мог покорить ее дух. Здесь, в этом великом граде, сосредоточились власть, сила и богатство Русского царства – и как бы не менялись времена, в сердце России всегда будет стучать старая добрая Москва, наполненная шумом улиц и шепотом древних соборов, горячим хлебом на площадях и надеждой в душе каждого жителя и гостя…

- Может, охолонимся маленько? Кваску студеного пригубим, а? – предложил Пешков.

- Доброе дело говоришь, друже…

В полутёмной кормчей избе товарищам налили в братину студеного кваску, что стрельцы с удовольствием осушили; при этом недовольный корчмарь что-то приговаривал себе под нос, и с явным беспокойством посматривал на улицу. Он был знаком Илья – и стрелец, возвращая братину, спросил прямо, без обиняков:

- Слышишь, Петро, ты чего невесел, нос повесил? Ежели кто задирает тебя или в корчме буйствовал и должон остался, ты зараз сказывай!

Но рослый, плечистый дядька с рыжей бородой и внушительным уже пузом только покачал головой:

- Ни то, ни другое, Илья. Да вот сказывают, что на Лубянке находят грамоты обвинительные – мол, князь Милославский с иными боярами с ляхами договариваются! Бают, что и боярина Шорина, «пятой деньги» сборщика, объявили изменником... Гудит Москва, други-стрельцы. По рынкам и улицам, на Сретенке, на Лубянке, у торговых рядов и среди разносчиков – всюду теперь стоит глухой, озлобленный говор! Простые люди бояр ругают: серебряной копейки теперь днем с огнем не сыскать, а барышники и купцы отказываются принимать медную монету! Жалованье платят медью, а налоги берут серебром… Не дай Бог, волнение какое начнется! Что мне тогда, сызнова корчму возводить? Эту ведь разорят, как пить дать разорят!

Петр невольно вспомнил про Соляной бунт четырнадцатилетней давности – его корчма тогда крепко пострадала, одна из многих. Оно ведь как? Простой народ к царю идет, с гневом крича о произволе боярском да продажных думных дьяках, а лихие люди под шумок, покуда стрельцы заняты, купцов да прочий торговый люд обносят…

У Пешкова сердце дрогнуло – но виду он не подал, только улыбнулся широко да рукой махнул беззаботно.

- Клевета все это! Ляхи да прочие латиняне такие грамотки обвинительные строчат, да по всей Москве тайком разбрасывают… Вы ежели таких где заприметите, братцы – сразу к нам! А мы ужо отходим наглецов древками бердышей – все ребра посчитаем!

- Да, да…

Несколько мужиков, собравшихся в корчме, согласно закивали головой – но Михаил заметил, что в косых взглядах людей сквозит неприязнь. Вроде стрельцы ведь их защитники и вообще ратные люди, своей головы на поле брани не жалеющие. И им самим жалование медяками платят… Да все же помимо денежного довольствия, стрельцам положено хлебное да соляное – а от основных податей они освобождены.

И ежели что, на пути народа к боярам-мздоимцам да предателям встанут именно стрельцы с их крепкими бердышами… Видя это, Разинков тронул товарища за рукав, тихонько попросив:

- Пойдем. Думается мне, что стоит сотника упредить о подметных грамотах, что на Лубянке разбрасывают. Чего бы не случилось…

Подумав немного, посерьезневший Илья согласно кивнул:

- Пойдем. У сотника голова светлая, что-то да придумает.

Стрельцы вновь вышли под палящее солнце и было пошли в приказ – но от устья Яузы словно навстречу им послышались громкие крики. Нахмурившись, стрельцы переглянулись – но делать было нечего, они же на службе… Двинулись на все усиливающиеся крики – заметив, что еще одна пара стрельцов следует в ту же сторону.

Стало чуть поспокойнее…

- Бояре изменники затесались при государе! Серебром лгут, медью мучают простой люд! – кричал горлопан, вставши на бочку. Слова эти, как искры в сухой траве, падали на иссохшие души; крики заводилы порождали все более громкий ропот простых людей:

- Да!

- Государь не знает, как мы страдаем! Бояре все скрывают!

- Давайте ему челобитную отнесем!

- Да!

Но, перекрывая вполне себе разумное предложение о челобитной, на другом конце площади кто-то с отчаянным надрывом закричал:

- Бей иродов-бояр! Совсем житья от них нету! Детей кормить уже нечем! Бей!

Этот крик тут же поддержали с противоположного края, завопив во всю глотку:

- Бей! За детей наших, бей изменников!

- Бе-е-е-ей!

Закричал в толпе кто-то третий – и на сей раз крик его подхватили уже несколько голосов, а затем он размножился среди всех, кто слушал тощего горлопана, уже соскользнувшего с бочки…

- Заводилу задержать надобно!

Илья первым рванулся навстречу людям, Мишка встал было рядом – но у толпы своего разума ведь нет… Стрельцов не собирались пропускать, на них перли стеной – а кто-то за спинами простых москвичей уже закричал:

- Бей собак-стрельцов! Они изменникам служат!

- Кто изменникам служит? Мы?! Стрельцы, кто с ляхами да татарами не раз сшибались, кто вас от лихих людей бережет?! Опомнитесь! Изменники только что вас наущали бояр идти бить, царевых ближников! Разве простит вам то Алексей Михайлович?! Нет!!! Челобитную хотели писать – пишите! Но не более того!

Илья оказался неожиданно речист и громок – а путь к нему преградил Михаил, перехвативший бердыш обеими руками. Солнце заиграло слепящими бликами на наточенном лезвие – а к товарищам присоединились еще две пары стрельцов.

- Правильно! Нужно челобитную писать!

Товарищи смогли пусть и с трудом, но остановить людей – но очаги недовольства и людского гнева в этот день начали вспыхивать повсеместно… Словно высушенная трава вспыхнуло пламя людского гнева – но никакое пламя не вспыхивает само по себе. Нужна искра – а вот заводил, что раззадоривали толпу, стрельцы перехватить уже не успели…

Между тем толпы разъяренных людей стекаются к Коломенскому со всех концов города. Чёрный люд, простолюдины, ремесленники – и даже обезумевшие бабы; всех вместе остановить их труднее с каждым упущенным мгновением... Людской поток гремит, клокочет праведным гневом – и теперь уже немногочисленные стрельцы, оставшиеся на улицах города, не решаются преградить путь разъяренной толпе. Сметут!

Впрочем, большинство ратных людей уже отозвали к царским палатам…

Илья и Михаил, однако, покинуть городские улицы не успели – вспомнив про товарища-корчмаря, Пешков решил сперва навестить Петра... И действительно, несколько воров уже сунулись было внутрь в поисках серебра! Простые зеваки уже сбежали – а вот Петро воры наверняка бы порешили. Вон, уже и лезвие ножа тускло поблескивает у шеи корчмаря!

Но когда товарищи вошли внутрь избы, взгляды присутствующих скрестились именно на красных кафтанах служивых…

- Бей их!

Голос разбойного атамана, приказавшего подельникам нападать, показался Илье удивительно знакомым… Но это было уже неважно – четверо воров ринулись на стрельцов, сжимая в руках ножи да кистени! Если успеют сблизиться, то накоротке бердыши служивым уже не помогут...

Мишка, никогда еще не бывший в настоящем бою, растерялся – но более опытный Илья побывал в сече под Конотопом под началом славного сотника Петра Вороны. И сейчас он расчетливо встретил ближнего противника коротким, точно выверенным уколом бердыша... Самое острие широкого полотна вошло в грудь сдавленно охнувшего разбойника, выпучившего глаза от боли! И тотчас Илья рванул оружие назад, перехватив древко ближе к середине... Чтобы коротким, рубящим ударом рассечь ногу второго вора - подскочившего к Пешкову с заточенным до бритвенной остроты ножом.

- А-а-а-а!!!

Вор упал наземь, отчаянно вопя от острой боли - а вот у Разинкова дела шли не столь важно... Он только и успел, что поднять бердыш над головой, перехватив его обеими руками - и встретить удар кистеня древком. Однако увесистая медная гирька, подвешенная на кожаном шнурке, все же дотянулась до головы твердолобого стрельца - шнурок при встрече с древком лишь обвил его!

Но впечатавшись в лоб, гирька не проломила Мишкиного черепа - и даже не лишила стрельца чувства. Впрочем, он все же попятился назад, оступился - уже не успевая среагировать на выпад четвертого татя, зашедшего к стрельцу справа...

- На-а-а-а-а!

Выпустив бердыш из рук, Илья врезался плечом в бок разбойника с кистенем, как раз замахивающегося для второго удара - толкнул его на татя с клинком. Разбойник от неожиданности потерял равновесие, рухнув спиной на товарища - и выпад последнего вышел смазанным, неточным. Вместо того, чтобы пропороть бок Разинкова, он лишь задел его руку - разрезав рукав кафтана да легонько царапнув кожу... Хищно свистнула сабля, рассекая воздух - и человеческую плоть! Пешков напрочь забыл, что кого из татей нужно живьём взять, да после допросить на предмет выкриков из толпы... Нет, спасая товарища, он рубанул наверняка - и рассек шею ворога широкой елманью.

Только щедро брызнули во все стороны тяжелые красные капли...

Еще, правда, можно было взять разбойника с кистенем. Но выронив кистень в падении, последний выхватил из-за голенища доброго сапога (наверняка ведь со стрельца снял!) длинный клинок с граненым острием. Выпад засапожного ножа был направлен в живот Пешкова... Но опережая ворога, в грудь его с ревом вонзил свой бердыш Мишка Разинков!

Ударил стрелец с такой силой, что острие полотна вошло в бревенчатый пол кормчей избы, прошив вора насквозь...

- Петруха, обожди! Не надо!

Но корчмарь уже не слышал своего знакомца. Петруха и сам был выходцем из стрельцов - а покинув приказ после Конотопа, занялся корчмой; благо, что указ царский, изданный еще перед войной с ляхами, дозволял стрельцам заниматься ремеслами и торговать... Когда воры в корчму его зашли числом изрядным, Петро шибко перепужался - ведь в дальнем чулане избы схоронились жена, дочка и малолетний сын. И вряд ли тати решились бы пощадить их, коли обнаружили бы в поисках серебра! Страх за родных парализовал Петра перед лицом смертельной опасности - да и вряд ли безоружный корчмарь, подзабывший уже ратные навыки, смог бы сдюжить с разбойниками.

Однако же, когда в избу залетели товарищи-стрельцы, а подручные воровского атамана ринулись на них, Петро не помня себя бросился на татя! Атаман и не успел толком среагировать - так, полоснул ножом по руке, тянувшейся к его пальцам... Удар вышел неплохим, умелым, лезвие глубоко рассекло плоть - но бывший стрелец даже не почуял боли. А если и почуял, так она ему лишь сил придала! Перехватив вооруженную руку противника, он так сдавил ее своими крепкими пальцами, что тать с воплем разжал пальцы; попытался было ударить корчмаря свободной рукой, целя в горло - но промахнулся... А потом Петро просто свалил татя наземь, рухнув сверху - и начал вколачивать его голову в пол тяжелыми ударами пудовых кулаков.

- Ирод, с ножом на меня полез?! Добра моего захотел?! Семью мою живота лишить?! На, вот тебе мое добро! Вот тебе моя семья!

Атаман-то уже не дышал, но ослепленный страхом и яростью Петро этого не видел... Упустили стрельцы и раненого в ногу вора - прежде, чем успели бы перевязать, истёк кровью бедолага...

А промеж тем, огромная, неуправляемая толпа людей, пышущих праведным гневом, уже добралась до ворот Кремля.

Глава 17.

…- Бей бояр!

- Гони воров!

- Смерть изменникам!

Разъяренная толпа двинулась по направлению к Коломенскому, по пути круша рыночные лотки. Отчетливо пахнуло дымом – и острым ароматом огуречного рассола из разбитой бочки.

А в глубине улицы, в глухой подворотне замер никем не замечаемый человек – в суконной шапке, в поношенной, но добротной поддевке. Он внимательно наблюдал за тем, как разбушевавшаяся толпа опрокинула жидкую цепочку вставших на пути стрельцов – уже прикидывая про себя текст очередного доклада в канцелярию иезуитов.

"…Государство Московское исполнено внутренней слабости. Благодаря необдуманным боярским реформам чернь очень легко завести – и подлый люд теперь дерзает приступить с угрозами к самому кесарю! Русские мушкетеры не в силах быстро подавить мятеж – и есть надежда, что при должной подготовке подобные волнения приведут к серьезному ослаблению власти и брожению в войсках…".

Никто в Московии не знал настоящего имени этого человека. Со стороны он мог показаться не сильно преуспевающим торгашом на службе у куда более состоятельного купца – или же не шибко зажиточным, но и не бедным ремесленником. А кабатчикам, знакомым стрельцам иль на рынках было известно короткое прозвище – Сорока. Водянистые серые глаза, невыразительное лицо. Встретишь на улице – и даже столкнувшись вплотную, не запомнишь... Польский шпион, служитель Речи Посполитой – и одновременно с тем слуга иезуитов. А ведь последним раздор в московском государстве не менее дорог, чем золото варшавской короны.

Впрочем, Сорока служил двум господам сразу не за идею – ему было достаточно золота…

Но начавшийся бунт не был одной лишь его заслугой. Да, иезуитский шпион проявил разумную инициативу видя, что в городе зреет бунт, вызванный грабительской в отношении простого люда реформой. И именно последняя стала причиной того, что Сорока позволил себе лишь немного поиздержаться на подметные грамоты – да подкинуть городским татям чуток серебра… А ворам любые волнения – самое раздольное время! Стрельцы за руку не поймают, а жертвы на помощь не позовут – потому как некого звать.

Но одна спичка ведь не сделает пожара без нужного, хорошо высушенного топлива. И если спичкой стали подметные грамоты да заводилы-тати, то именно медная реформа «высушила» народ до состояния палкого хвороста…

Немного подождав, Сорока двинулся следом за разъяренной толпой – он совершенно не желал стать случайной жертвой разбушевавшихся мужиков. И в тоже время справедливо опасался получить древком стрелецкого бердыша по хребтине! Что называется, пережитый лично опыт есть лучший учитель… Четырнадцать лет назад еще молодой Сорока уже поучаствовал в московском бунте – спровоцированным ростом налогов и скачком цен на соль. Вот тогда-то польского шпиона крепко шарахнули бердышом – а в довершении его едва ли не задавила толпа! Так что теперь иезуит был предельно осторожен и не спешил лезть в самую гущу событий...

Достаточно того, что он их спровоцировал – словно сбитый сверху горы малый камешек, что своим движением вниз приводит к горному обвалу!

"…Чернь легко смутить речами лживыми…"

И вот уже Сорока вышел на площадь, где собралась огромная толпа москвичей – тысячи разгоряченных до невменяемости мужиков и редких, но доведенных до отчаяния баб... Он не вливался внутрь, нет – он аккуратно шел по краю, наблюдая и запоминая, готовый при случае поддержать заводил.

Это была уже вторая волна взбунтовавшихся за последний день. Еще утром, когда к Алексею Михайловичу с челобитной обратились первые возмущенные, застигнутый врасплох и побледневший царь вышел к людям на крыльцо и дал слово "разобрать, кто в чем виноват – и кто виноват, наказан будет!". Раздосадованный иезуит узнал об этом сильно позже – а ведь утром в Коломенском было совсем мало солдат и стрельцов! Какой момент упущен для того, чтобы спровоцировать столкновение... А еще шпиону пришлось сделать в уме пометку для будущего донесения:

"…К бунту московиты охочи, но государя слова уважают…"

- К царю с челобитной пойдем! А не выслушает, так мы сами суд свершим! – надрывался здоровенный детина.

- Бегут из города бояре! – заверещал кто-то в самом центре. – Кровопийцы московские!

- Погуляем топорищем! – кричали третьи.

Стрельцы, однако, нерушимой стеной встали против беснующейся толпы, лица служивых были полны решимости. Сорока не усмотрел у ратников пищалей, одни лишь бердыши – а после с сожалением подумал, что толпу и стрельцов можно было спровоцировать, разок пальнув по служивым из пистоля. Вот только не самому – а то и под раздачу угодить можно…

Ворота царской резиденции открылись – и сквозь них наружу стройными рядами конных двинулись рейтары в вороных доспехах; кто-то с испуга шарахнулся назад, но большая часть озлобленный толпы словно по сигналу подалась вперед, готовая показать свою неустрашимость.

- Хорошо! Хорошо… – одними губами шепнул Сорока.

Вдруг какой-то ремесленник в добротном кафтане вскочил на телегу.

- Братья! Постойте! Чего доброго ищете? Не кровь ведь лить нужно, а правды добиваться разумно…

- Царь немцев натравить хочет! Немцам-рейтарам простой люд не жалко! – впервые закричал Сорока. Еще не хватало, чтобы его труды пошли прахом из-за какого-то мастерового! Причем иеузит хорошо знал, что рейтарские полки давно уже из русского люда набираются, что наемники среди них раз два и обчелся… Многие об этом знали и в толпе – многие, но не все. А в этот час память отшибло и у тех, кто знал…

- Думаешь, согласится царь на прошение? – спросил Михаил, шагающий рядом с Ильей по пыльной летней дороге. После короткого боя в корчме товарищи-стрельцы нашли своих сослуживцев – Мишка вроде немного пришел в себя после прилетевшего в голову кистеня, и теперь весь приказ спешно следовал к Коломенскому.

- Да хоть бы и пошел государь-батюшка навстречу простому люду. Вон, в прошлый раз же отменили налог на соль? Отменили… И люди бунтуют не по дурости своей, а доведенные до отчаяния. Как же – подати серебром собирают, а медяки все отказываются принимать! Уж коли бояре о том не позаботились – так разве можно простой люд в том винить, что до царя челобитную всем городом несут?!

Миша согласно закивал – после чего с тоской заметил:

- Лишь бы не нашлось буйных голов, кто на стрельцов в бой полезет. Иначе кровь прольется – много крови!

Посеревший с лица Илья молча кивнул в ответ…

А между тем, в Коломенском рейтары встали на флангах стрелецких приказов, замерев в нерешительности – никто не давал команды стрелять или двигаться вперед. Замерли и стрельцы – но по багровым лицам их видно, что тем только нужен лишь малый повод, чтобы пустить в ход бердыши!

И тогда Сорока, следующий бочком вкруг толпы, решился. "Наблюдатель" польского короля и шпион иезуитов, он осторожно вытащил из-за пазухи небольшой колесцовый пистоль искусной итальянской выделки с очень коротким стволом. Последний пригоден бить лишь накоротке и подходит для скрытного ношения – иезуит использовал его для того, чтобы защитить себя при случае… Но сейчас, увидев разрыв в толпе черни, напирающей на стрельцов с дрекольем в руках, он быстро шмыгнул в нее – и, подобравшись всего на пяток шагов к ближнему стрельцу, спешно выпрямил руку.

Осталось только утопить спусковой крючок…

Выстрел!

И Сорока тут же подался назад, во всю глотку заорав:

- Стрельцы из пищалей палят, наших бьют! Бей царских прихвостней!

- Бей!!!

Шпион выстрелил слишком поспешно, и его пуля лишь царапнула руку стрельца, с расширившимся от гнева глазами рванувшего вслед за иезуитом – последний в ужасе шарахнулся назад… Но стрельцу преградили путь разгоряченные и не шибко думающие мужики. Взвилось дреколье над стрелецкой головой, тот поспешил ударить бердышом, не сколько рубанув, сколько порезав противника.

Но первая кровь пролилась – и стрельцы ринулись на толпу, а толпа ринулась на людей…

Пронзительный крик кого-то из голов резанул небо над головами дерущихся:

- Назад! Назад, дурни!

Голова видел в толпе знакомые лица и не желал людям зла. Но в ответ тотчас заорал Сорока:

- Вперед! Бей прихвостней боярских!

По сигналу головы, стрельцы из задних рядов служивых все же дали залп поверх голов дерущихся, надеясь утихомирить людей – но словно почуяв нерешительность, чернь стала напирать, давить цепочку стрельцов многотысячной массой…

"…Московские стрельцы не решительны — жалеют народ. Сначала стреляют поверх голов... "

И тут к Коломенскому подоспел еще один стрелецкий приказ – а вместе с ним и Разинков с Пешковым. Эти стрельцы в большинстве своем были вооружены пищалями (кроме немногочисленных ратников, присоединившихся к приказу с патрулирования улиц) – и видя уже начавшийся бой, голова отрывисто, резко закричал:

- Пищали к бою!

Несколько секунд спустя грянул густой залп… И на этот раз отчаянный вой увечных донес даже до самых буйных – стрельцы начали бить всерьез, начали убивать.

Всего один залп – но он решил исход боя. Обезумевшая от ярости толпа теперь обезумела от страха, и подалась назад под напором стрельцов, защищающих царские палаты в Коломенском. Люди бросились бежать в сторону Москвы-реки, давя друг друга и раненых…

Сорока бежал вместе со всеми, задыхаясь от страха – но ему везло. Он успел вырваться из теснин толпы прежде, чем со стороны Москвы подошел очередной стрелецкий приказ – а, завидев изготовивших пищали к бою ратников, успел прыгнуть наземь… А после бросился бежать впереди всех, умело уходя от встречи со стрельцами.

Вскоре Сорока отделился от основной толпы бегущих – и уже более спокойно добрался до постоялого двора на дороге, ведущей из Москвы к западным границам царства. Он заранее снял там жилье в расчете, что сумеет добраться из Коломенского на случай, если бунт все же случится… А уединившись, начал быстро строчить донесение все еще дрожащей рукой:

"…Чернь московская внимает всякому обману, государя не чтит, силою собрания может вынудить любого к уступке. Власти меж собой враждуют, один боярин не доверяет другому. Стрельцы колеблются, жалеют народ…".

Дождавшись темноты, Сорока облачился в добротный дорожный кафтан – и, не оглядываясь, зашагал к околичной дороге, где его уже ждал служка с парой лошадей. А за спиной иезуита умывался кровью и страхом огромный город – возмездие настигло бунтовщиков! Сотни были схвачены и приведены к дознанию – а десятки будут вскоре повешены… Или сосланы с клеймом «Б» на лбу или щеке.

Впрочем, царю так или иначе придется что-то менять и с медной деньгой… Но наказать бунтарей нужно так или иначе – в противном случае народ станет подниматься на бунт по любой маломальской причине без всякого уважения к царю!

"Русское государство слабо. Война пожирает казну, смятение очерняет умы. Ещё немного – и Москва сама падет от внутренних врагов, а не от меча польского или шведского…"

Сорока улыбался. Кто знает – возможно, именно его донесения приведут к поражению ненавистного Русского царства.

Глава 18.

25 декабря 1663-го года от Рождества Христова. Малороссия, левый берег Днепра. Казацкая крепость «Салтыкова Девица».

Славная была ночь! Славным было и утро... Когда народ потянулся на ночную Рождественскую службу, с неба повалил мягкий снег – крупными, медленно кружащимися в воздухе, и мягко касающимися лица хлопьями. Как же славно было похрустеть валенками по мягкому, еще неутоптанному снеговому покрову! А как обрадовалась свежему снежку ребятня – тут же начавшая лепить из непослушного, рыхлого снега крупные снежки! Взрослые казаки только посмеивались, глядя на игрища своих казачат – их никто не одергивал. Так радостно и торжественно было на душе после поста, в Святую ночь…

И особенно благо на душе было потому, что никто уже не пытался закрыть храмы или потребовать с казаков денег за службы – как было при польских панах, сдававших православные церкви в аренду жидам. А уж последние изгалялись над малороссами как хотели… Иные же, воинствующие паны (вроде вероотступника Иеремы Вишневецкого, проклятого матерью!) так и вовсе пытались отнять церкви у «ортодоксов», «схизматиков» – чтобы передать их предателям веры униатам, греко-католикам.

За одно только это стоило рубиться казакам с ляхами, одна только свобода веры стоило пролитой левобережными черкасами крови!

Многие казаки и казачки исповедовались, причастились – потому служба была долгой, и деревянные церковки покинули уже утром, засветло. С первыми же лучами багрового на заре солнца, окрасившего голубое небо в нежный лиловый оттенок… Как же светло и радостно было на душе, когда садились за общий стол – где после поста хватило места и сладкому сочеву с узваром, и томленому в печи гусю с яблоками, томленому до хрустящей корочки. Гуся, чтобы не пригорал, выкладывают на нарезанный полукольцами лучок – и как же вкусно макать в томленый в жирку лучок свежую краюху хлеба! А сколько на столе было ржаных пирожков-калиток с грибами и лучком, творогом иль капустой… Это не говоря уже про чесночное салице и соленые грибочки, что так легко идут под горилочку!

Впрочем, казаки свою меру знали – на праздник напиваться до скотского состояния есть большой грех. Тем более, после причастия…

С радостью легли казаки спать после долгой ночной службы и разговления – а проснулись под дикий, заполошный крик гонца:

- Ляхи идут! Ляхи на вас идут – с самим крулем!!!

Не так-то просто было пробиться гонцу сквозь рой дозорных отрядов литовцев и татар, брошенный королем Яном Казимиром вперед, словно рыбацкая сеть с мелкой ячейкой… Благодаря им многие казацкие крепостцы были захвачены ляхами сходу – потому как не успели прознать про внезапно двинувшего в поход круля, потому как не готовились ни к бою, ни к осаде.

Зимой война в Малороссии неизменно затихала, и татары набегами не беспокоили; рать царя Московского возвращалась домой… И вдруг такое!

С заката набежали свинцовые, тяжелые от снега тучи; ледяное дыхание порывистого ветра пронеслось по узким улочкам Салтыковой Девицы, раскидывая солому с крыш – и завывая, словно дикий зверь! В тон ему закричали и заголосили бабы; испуганно прижались к ним дети, заплакавшие следом за матерями… А бледные от волнения и напряжения казаки собрались на майдане – главной площади городка.

- Не робейте, братья, отобьемся! – зычно воззвал сотник Трикач, рукою указав на крепостные ворота. – Разве за то проливали казацкую кровь, чтобы вновь под круля лечь? Разве за то рубились с ляхами, чтобы панская рука вновь обрушила кнут на наши спины – обращая вольных казаков в бесправные холопья?!

Недовольно загомонили люди на майдане – не хотят казаки вновь ложиться под круля! Но и драться с королевским войском – разве можно? Разве выстоит горстка черкасов?

Последние слова озвучил высокий, даже долговязый и жилистый Терентий – бывший мужик-кмет, ставший казаком только при Богдане, да после хмуро добавил:

- Коли драться зачнем, так ведь всех казаков перебьют, а баб с детишками – в татарский полон.

Терентия поддержал мясник Микола – мужик дородный, с окладистой черной бородой. Он также никогда казаком не был, но сумел записаться в реестр при Богдане; у мясника Миколы водилось лишнее серебро, и он умел угодить казацким сотникам и полковникам, выставив на стол ядреной горилки и необычайно вкусного салица с мясными прожилками, густо приправленного чесноком и перцем. И в отличие от Терентия, в сече он ни разу не был…

- Пусть ляхи спокойно через город пройдут! Авось откупимся-то от полона. Все же таки королевской войско!

- С крулем татарва идет, то слова гонца. – негромко вроде ответил нежинский казак Василько, оставивший полк после убийства Якима Сомко и Василия Золотаренко. Сказал негромко, но его услышали. – Откупиться от них не выйдет – заприметят серебро, так заберут всю твою мошну, Микола.

Стушевался бородатый, но нашелся что ответить:

- А ты не каркай! Ежели не отступимся, так все и поляжем. И не будет ни женок, ни детей, ни скотины… Ни самого города!

- В твоих словах есть резон, Микола, – с угрюмой усмешкой перебил Трикач, – Но больно коротка твоя память... Запамятовал видно и ты, Терентий, что когда еще предатель Выговский шел по правому берегу Днепра, то собирал он всех казаков, верстал всех мужиков подряд. И тех, кто при Богдане в реестр записался, и кто никогда в жизни не казаковал… Бросил он тогда черкасов на убой под московские пушки да сабли при Конотопе, без жалости своих гробил – и сотнями, и тысячами. Когда же пришел черед расплатиться с татарами – то расплатился он женками и детьми погибших… Этой участи желаете, браты казаки? Изменниками стать, присягу царю Алексею Михайловичу нарушить – да сгинуть клятвопреступниками?!

Притихли казаки, почернели с лица… Слова сотника возымели действие – но ведь то Выговский, а тут сам король! Неужто королевскому слову веры нет? Вдруг на сей раз то пронесет, оставят ляхи город в покое, коли присягнуть Казимиру?

И вновь голос взял не унявшийся Терентий, озвучивший мысли многих собравшихся на майдане черкасов, ободряюще загомонивших. Сжал губы Трикач, стиснув рукоять сабли так, что пальцы побелели! Но прежде, чем ответил бы он резко, слово взял Василько:

- Да не иначе память у вас отшибло, браты? Когда такое было, чтобы круль обещал – а паны выполнили?! Может, сдержали они свои обеты, когда казаки пошли на Москву с Сагайдачным? Может, отблагодарили за казачью кровь, пролитую в сече с турками у Хотина?! Или за то, что спасли панов под Смоленском, когда их Шеин давил? Нет! Выговский вот, подписал с королем Гадячский договор – ну и где оно, «княжество русское»?! А воеводе Шереметьеву под Чудново что обещали – а что выполнили? Татарам отдали всех русских ратников в полон, вот и вся недолга… Коли обманывают и предают ляхи наших гетманов и родовитых воевод московских, княжеской крови – кто же тогда будет держать слово, данное нам, простым казакам?

Трикач согласно кивнул – и тотчас возвысил голос:

- Василько верно говорит, братья – и выбор у нас невелик. Присягнем крулю – и чуть позже сгинем от пуль московских да вострых клинков царских ратников… Сгинем как последние предатели, как вероотступники – как шелудивые псы! И расплатиться круль с татарами вашими же родными – полона им все одно не избежать. Но ежели будем драться – то умрем, сохранив нашу свободу… Не изменив вере отцовской! А за казацкую кровь и слезы наших родных мы спросим с ляхов да татар вострыми сабельками и огнем. Пусть кровью умоются псы прежде, чем город добудут!

Василько первым поддержал сотника:

- За веру и свободу, браты!

- Да-а-а! – дружно загомонили казаки, поддерживая сотника. – За веру и свободу!!!

Не все собравшиеся на майдане, впрочем, поддержали разгорячившихся – или просто более смелых соратников. Нет, они понурили головы и опустили взгляд – не имея душевных сил смириться с тем, что скоро наступит конец, а близких ждет участь разграбления и полона.

Заметив это, Трикач вновь возвысил голос:

- Пусть в городе останутся лишь те, кто твердо решил для себя драться с ляхами. Кто же готов рискнуть и довериться крулю, пусть оставит «Девицу» прямо сейчас – с семьями или без, как хотите. Вас не осудят – но зброю свою оставьте соратникам…

Сотник хотел было добавить, что паны первыми же бросят на стены тех, кто сейчас оставит крепость – но это могло бы изменить решение самых малодушных, способных в будущем открыть ворота ворогу за обещание помилования. И вместо этого Трикач добавил:

- Но решите все для себя сейчас, пока ляхи не появились под стенами. Ибо после мы заложим ворота изнутри.

…- Спаси Господи!

Василько, замер на стене острога, уставившись на закат – с той стороны подходило к «Девице» коронное войско Яна Казимира… И оно было огромным – возможно, самым большим за все время войны войском, когда-либо собравшимся под началом ляхов. Под стены «Салтыковой Девицы» явились и поляки, и литовцы, и татарская орда, и наемники немцы да мадьяры… И был это уже не тот сброд полупьяных и разжиревших на обильных харчах шляхтичей, что гонял Хмельницкий в самом начале восстания.

Это были матерые вояки, отстоявшие свою землю у шведов и научившиеся драться с московскими ратниками; и если ранее у Василько еще были какие-то крошечные надежды, что «Девица» сумеет отбиться – то теперь нежинец широко перекрестился, порадовавшись в душе тому, что успел исповедоваться и причаститься, что дожил до Рождества.

А теперь, по всему видать, пришел черед помирать… Но помирать без боя он не собирался:

- Готовьтесь, братцы! Когда наверх полезут – ни одна пуля, ни один камень мимо не пролетит! А как поднимутся головы вражьи над частоколом – рубите без жалости, лях ли то, татарин или казак-предатель! Там, за стеной, своих нет – все свои в крепости!

Сотник доверил нежинскому казаку, как одному из наиболее умелых и опытных рубак, оборону примыкающего к воротам прясла – участка стены между башнями. В самих башнях засели наиболее опытные стрельцы иль пушкари с немногочисленными легкими пушечками, иль воины с затинными пищалями. А вот на прясле, что примыкает к воротам слева, укрылось за частоколом человек семнадцать казаков – среди которых лишь семеро были в настоящей сече… Остальные – поверстанные в казаки простые мужики, ищущие для себя казачьих вольностей и свобод.

Вот теперь они ее получат полной мерой – свободу умереть за правое дело…

Редкие лучи зимнего солнца пробились сквозь облака, упав на лицо молодого парня, зажмурившего на мгновение глаза. Последний держит в руках простой плотницкий топор с широким бойком – а пальцы ведь немного подрагивают… Василько улыбнулся, подмигнул казачку:

- Не тушуйся, малой! Топор бы тебе полегче… Но уж этим, если ляха по голове приголубить – то какой бы частью не задел, все одно срубишь! А что страшно – так и мне перед первой сечей было страшно. Да так боялся я, что тот же час приперло по большой нужде – а вокруг казаки, и уже бой начинается! Рядом пули свистят, паны на валы поднимаются – а у меня только одна мысль: как бы не обгадиться! И до того крепко я сжался, что не пошевелишься… А в голове только одна мысль – только бы не портки! Только бы не в портки!

- Га-га-га!

Казаки оглушительно засмеялись грубой солдатской шутке, неуверенно улыбнулся парень – и нежинец крепко хлопнул его по плечу:

- Я тогда весь бой с места не стронулся, да свезло – браты штурм отбили. А меня голова после боя и спрашивает: ты чего панов то не рубил, чего с места не сдвинулся? А я как честно поведал, что да как, мне голова такую затрещину крепкую отвесил – отцовскую, право слово! А после добавил – это вовсе ничего страшного, если бы я обгадился: портки-то можно и отстирать. Но вот если бы кого из братов срубили, потому что я на помощь вовремя не посмел – вот тогда бы кровь его на совести моей была. И такое уже не отстираешь…

Притихли казачки, оборвался смех – все посерьезнели. Но парнишка кивнул энергичнее, понятливо – и пальцы его дрожать перестали.

- Эге-гей, браты! Не палите, слово молвить дайте! – под стены города подскакал чубатый казак; вестимо, кто-то из правобережцев, продавшихся крулю и очередному предателю-гетману, Павлу Тетере.

Палить в него впрочем, никто не стал – все же переговорщикам старались сохранить жизни с обеих сторон (за исключением, разве что, Иеремы Вишневецкого). Да и жалко было тратить зарядец пороха на такую мелкую сошку…

- Говори, коль пришел!

- Круль Ян Казимир предлагает сдать город! И тогда все останутся живы. Круль дает свое слово!

Со стены ударил дружный хохот черкасов, но его оборвал властный окрик Трикача:

- Принимается! Сейчас только проход в воротах разберем и откроем их. Круль сам явится принять сдачу?

Переговорщик нервно хохотнул, после чего выкрикнул:

- То мне неведомо!

- Ну, ты скачи к своим господам ляхам, напомни крулю о данном слове!

Загомонили казаки на стенах, возмущенно посматривая на воротную башню – но спустившийся на прясло Трикач отрывисто и хмуро приказал:

- Пищали к бою готовьте – зарядите, пороха на полку насыпьте по мере, да у кого фитили, запалить и закрепить в жаграх. Сейчас посмотрим, кто со стороны короля придет принимать сдачу города…

Расчет сотника оказался верен – вперед ломанулись те, кто более всего жаждал пограбить: крупный татарский отряд, державшийся чуть поодаль, в стороне (сотни три степняков, не менее), да примерно с полтысячи мелких шляхтичей и их слуг. Возглавил их, впрочем, какой-то важный пан в сопровождение десятка панцирных всадников – явно не король, но кто-то знатный.

- Видали братцы, татар да сброд панский? Ужо бы они сейчас нам жизни сохранили бы… Повязав веревками – да в Крым отравив очередным обозом полоняников!

Трикач хмуро сплюнул за стену, после чего отрывисто приказал:

- Пушкари и затинщики – бейте по крымчакам! И чтобы ни одно ядро мимо не вложили! Остальные – огонь по ляхам после моего выстрела. Толпа вышла знатная, не промахнешься… Да токмо подпустите поближе, и пищали да пистоли ворогу покуда не кажите!

Прошло еще немного времени прежде, чем ляхи вплотную приблизились к стенам; вперед подался важный пан в сопровождение панцирных всадников:

- Ну, когда ворота уже разберете?

Трикач, криво усмехнувшись, выкрикнул в ответ:

- А с кем говорю? Неужто сам круль польский?

Побаивается пан, хоть и вида не подает: уж больно часто лошадь переступает под седлом да встревожено фыркает – не иначе настроение наездника передалось. Но, окинув взглядом стену «Девицы» и нигде не усмотрев казаков с пищалями, ответил с неистребимым польским гонором:

- Хватит с вас и королевского посланника!

- Нет, так дело не пойдет. Я обещался город только самому крулю сдать… Да и не верю я в его милость. Вон, какую толпу воров и дармоедов собрали – небось, грабить нас собрались! И татары позади держатся… Не иначе родных наших в полон угнать?

Пан нервно дернул роскошным усом, теряя терпение – и в то же время невольно заерзал на седле. Замечание подлого холопа и быдла, посмевшего поднять руку на господ, было на самом деле справедливым – татары участвовали в походе ради добычи, и этой добычей были невольники. Конечно, разумнее было бы хоть немного осадить их – или хотя бы не позволять грабить и своевольничать в сдавшихся без боя казацких крепостях. Но Ян Казимир не собирался портить отношения с могущественным союзником из-за каких-то казаков… Участь «Салтыковой Девицы» была предрешена – но, подумав, переговорщик решил поиграть и в милость:

- Не дурите. Круль обещал вам жизнь! И слово свое сдержит… Так что поскорее откройте ворота – и сложите оружие! А то не ровен час, еще кровь прольется – и уж тогда вам несдобровать…

- Еще как прольется – тут ты прав, лях!

Сотник стремительно вскинул давно заряженный мушкет с дорогим колесцовым замком – и точным, верным боем до ста шагов. До королевского посланника было меньше… Грянул выстрел – и вскрикнул осевший в седле пан. И тотчас рухнул под копыта рослого гнедого жеребца знаменосец с польской хоругвью – то ударила пуля Василько…

А следом словно бы гром грянул! До того дружным, плотным залпом огрызнулись казаки со стен «Салтыковой Девицы» – обрушив на ляхов град убойного свинца, косящего шляхту на ближней дистанции… В гущу же татар устремились чугунные ядра пушек и гаковниц. Немного их – но коли угодит ядро в тело человека, так разорвет его пополам! А уж про оторванные руки иль головы и говорить нечего; и ведь одно ядро сразу нескольких задеть может.

На сей раз степнякам придется щедро заплатить за русский полон собственной кровью…

Глава 19.

Ляхи готовили штурм Салтыковой Девицы два дня. Два дня правобережные черкасы делали для панов всю грязную работу – копали в мерзлой земле апроши, насыпали валы для орудий, заготавливали штурмовые лестницы. Но в эти же два дня чудом ускользнувшие из города гонцы, отправленные сотником Трикачом в Глухов, к гетману Брюховецкому в Батурин, в Гадяч и Белгород к воеводе Ромодановскому. Они летели по заснеженным дорогам Малороссии – отрываясь от настигающих их татарской погони…

Эти два лишних дня, что уйдут на подготовку к обороне Глухова, Батурина и Гадяча, на сбор войска в Белгороде, сотник Трикач и его казаки выиграли одним единственным залпом со стен. Но упрямые (и сохранившие верность!) черкасы надеялись выиграть хотя бы еще один... Ещё один день.

Василько в очередной раз обходил свой участок стены, завязывая с казаками короткие разговоры, подбадривая молодых парней… Разобрав несколько старых хат, чьих хозяев переселили к родне, казаки подняли на стену довольно тяжелые бревна – сбросив их вниз, можно сломать лестницы, или хотя бы сбросить с них штурмующих. Заготовлен был также изрядный запас пуль – на них переплавили весь доступный свинец. Мужики наточили топоры, готовясь обрушить их на головы поднимающихся по лестницам ляхов – и подняли на прясло несколько увесистых булыжников и крупных осколков битого кирпича, что можно бросать вниз…

Единственное, о чем переживали защитники Салтыковой Девицы – так это о том, что круль бросит на штурм правобережных черкасов, и придется лить братскую кровь. Пусть и изменники – да все же ведь братья по крови и вере. Такие же казаки, в свое время дравшиеся плечом к плечу с левобережцами под началом Богдана – дравшиеся против ляхов и круля! Обманули их, обвели вокруг пальцы предатели-гетманы – да и попробуй откажись встать в войско, когда к городу привели татарскую орду… Но Трикач и его ратники зря переживали – то ли круль не решился бросать своих черкасов против малоросских казаков, не желая подрывать итак невысокий дух немалой части своего воинства. И не провоцировать их на бунт, чего греха таить… То ли сами ляхи надеялись хорошенько пограбить Девицу – тут и повод прекрасный (ведь не сдались же, не подчинились воле круля!), и возможность удобная.

А если вперед пустить своих черкасов, так пограбят же все без обедневшей и поиздержавшейся на затяжной войне шляхты!

Василько с замирающим сердцем следил за тем, как разворачиваются за артиллерийскими валами стройные ряды обученных и вооруженных на европейский манер польских жолнеров – и кучкующуюся за спиной их толпу обедневшей польской шляхты да гетманских гайдуков. Последние в недавнем прошлом составляли основу польской пехоты, наравне с черкасами – но теперь остались лишь при гетманах и богатых панах на правах то ли телохранителей, то ли вооруженной челяди…

Это было и не столь важно. Грянул первый, сигнальный выстрел, за ним заревели сигнальные трубы – и польские полевые орудия открыли плотный огонь по воротам, а мушкетеры ляхов стройными линиями двинулась вперед. Одновременно с тем зашевелились гайдуки и прочая «боевая» челядь, поднявшая над головами штурмовые лестницы.

- Ну, братцы, погуляют сегодня наши клинки и топоры по польским головам! Гойда-а-а!

- ГОЙДА-А-А!!!

Казаки поддержали своего голову дружным криком, а у ворот зычно закричал Трикач:

- Пушкари! Бей!!!

У защитников Девицы было всего пяток легких пушечек и несколько гаковниц; они не пытались обстреливать казаков, возводящих валы и тянувших извилистые апроши в сторону ворот, потому как берегли порох. Лишь изредка беспокоили противника редкими выстрелами пищалей наиболее опытные и точные стрелки… Но спешащий на Москву круль не взял с собой тяжелых осадных мортир, способных перебрасывать зажигательные снаряды через стены – как и длинноствольных стенобитных орудий. Ляхи сделали ставку, что разобьют дубовые створки ядрами простых полевых пушек – и теперь сами попали под обстрел из воротных башен… А штурмовая колонна шляхты, укрывшейся в апрошах, попала под огонь наиболее опытных стрелков – за последние дня приноровившихся выбивать врага за надежными, массивными земляными брустверами да в изгибах траншей.

Казачьи пушкари ударили было с недолетом – но после пристрелялись, и небольшие чугунные ядра принялись выбивать комья мерзлой земли с гребня вала, порой задевая кого из артиллерийской обслуги. А одна так и вовсе угодила по торчащему сверху орудийному стволу, опрокинув пушку!

- Ай, молодцы, браты! Вжарьте-ка им еще – пусть ляхи надолго запомнят Салтыкову Девицу!

Воинственный, полный боевого задора клич сотника перекрывает собой звуки выстрелов – и плотный грохот ударов в воротные створки да срубы башен. Но ворота изнутри заложили камнем и залили водой, так что держатся те надежно – а коли ляхи и прорвутся, так ведь ждет их после полное разочарование… Пример Трикача вдохновляет, бодрит казаков – и кажется им, что с таким удалым сотником им действительно удастся отбиться!

Василько, впрочем, не собирался тешить себя несбыточными надеждами. Он видел плотную массу польских войск, изрядное число ляхов, двинувшихся на штурм – и трезво оценивал боеспособность своих людей, больше половины которых записались в казаки лишь для того, чтобы избежать закрепощения и обращения в холопство… И все же опытному, бывалому нежинцу подумалось, что ежели удастся им отбить один – два штурма, то круль не станет терять время и уйдет из-под стен крепостцы, оставив лишь небольшой отряд блокировать ее!

Нужно лишь продержаться первые два штурма…

- Прикладывайся, браты! Сейчас подойдут!

Со стены стрелять сверху вниз удобнее – пуля из гладкого ствола летит дальше и точнее, и у защитников есть небольшое преимущество в дистанции первого выстрела. Опытный казак Василько сумел им вовремя воспользоваться – и как только частокол ощетинился стволами пищалей, резко выкрикнул:

- Пали!

Стройно грянул первых залп – и жолнеры словно по команде стали валится в снег; синие и серые кафтаны упрямо выдают раненых и убитых ляхов на фоне грязного снега.

- Перезаряжай!

Второго залпа, впрочем, казаки дать не успели. Польские мушкетеры подобрались на дистанцию выстрела раньше – и, подровняв чуть поредевшие ряды, вскинули мушкеты.

- Лягай!

Василько первым нырнул под защиту деревянного зубца-заборола из трех хорошенько ошкуренных и заостренных поверху кольев, подавая соратником пример… Но когда внизу грянул залп, а над головами казаков засвистели пули, на стене все же раздался приглушенный возглас кого-то из горожан.

Выяснять, кто погиб или был ранен, у нежинца времени не осталось – гайдуки и прочие ляхи ринулись на штурм с диким, нечленораздельным криком, и он потянул из-за пояса пистоль:

- Перезаряжай, браты!

Казаки нежинца, пользуясь преимуществом высоты, огрызнулись вторым дружным залпом – грянувшим, словно громовой раскат. Еще дюжины полторы ляхов рухнули в землю – но напор штурмующих потери не остановили и даже не задержали…

- Прячься!

Мушкетеры ответили защитникам Девицы; послышались глухие удары пуль, бьющих по стенам и свистящих над головами казаков. Дождавшись, когда дым рассеется Василько осторожно приподнялся над стеной – и сердце его пропустило удар... Ринувшихся вперед с лестницами гайдуков, обедневшего шляхетского ополчения и их слуг на самом дело столько, что частокол будто захлестывает вышедшая из берегов, серо-синяя река!

И вдруг в стороне, на соседнем участке стен послышалась бандура. Нежинец сперва не поверил своим ушам, но тут дряхлый, слепой казак, чье имя Василько и не знал, неожиданно мощным басом затянул старинную запорожскую песнь, от которой невольно сжалось сердце. И ведь слепец сознательно поднялся на стену, понимая, насколько он там уязвим – но все равно решился поддержать братов! Это был очень смелый, стоящий поступок – и он приободрил казачьего голову.

Впрочем, снизу бандуре тотчас ответил вой сигнальных труб – а гайдуки и прочие оборванцы подобрались с лестницами к стене уже вплотную.

- Перезаряжай! И по готовности – палите без приказа…

Несколько мгновений спустя грохнул и третий, пусть уже не столь дружный залп казаков – а прясло в очередной раз затянуло дымом сгоревшего пороха. Снизу послышались протяжные крики боли – но одновременно с тем грохнул и густой залп мушкетеров… И штурмовые лестницы глухо ударились о верхний край частокола.

В дымной пелене, окутавшей стену, звучно и звонко грохнула гаковница. Одновременно с тем, рядом с головой Василько вдруг звонко свистнула пуля – выбив из заборола мелкую деревянную щепу… Отчего нежинец невольно пригнулся – почуяв при этом, как тяжело бухает в груди сердце.

- Перезаряжайтесь браты, покуда время есть!

Казаки послушались своего голову, принялись спешно засыпать в стволы пищалей порох из зарядцев, трамбовать пули шомполами. А со стороны польских батарей послышался очередной густой залп – и крепость в который раз уже содрогнулась от удара, отчаянно затрещали створки ворот… Дерево затрещало, словно в предсмертной агонии, куски деревянных обломков и кусков льда посыпались вниз. Еще пара-тройка таких залпов – и тогда не только разлохмаченные створки разлетятся в стороны, но рухнет также и ледяная стена за ними!

Впрочем, то забота сотника – а Васильку бы удержать собственное прясло…

- Пали!

Гулко грянул залп опущенных вниз пищалей – но мушкетеры не дремали и подловили казаков, как только головы их показались над стеной. Один из старых, опытных казаков с длинными, увитыми сухими жилами руками (звали его Силантий) схватился за пробитое пулей горло – и завалился на деревянный настил… А ведь Василько очень рассчитывал на него в бою.

- Сабли и пистоли к бою! У кого топоры – становитесь к лестницам!

Начинается самое страшное… Нежинец размашисто перекрестился, перекинув пистоль в левую руку – после чего потянул из ножен верную саблю-кылыч. Он приготовился рубить, как только развеется дымовая завеса над стеной – но прежде, чем дым осел, между заборол уже показались головы самых ловких ляхов, словно взлетевших по лестницам.

- Руби!!!

К ближнему к нежинцу ворогу смело шагнул тот самый молодой парень, кого Василько подбадривал три дня назад. Казак – а по возрасту еще только хлопец – вскинул топор над головой, готовясь обрушить его на ляха… И упал на спину, сбитый с ног тяжелой пулей, ударившей в парня в упор.

Впрочем, мгновение, что резвый шляхтич потратил на выстрел, стоило ему жизни – налетев справа, Василько чиркнул самым кончиком елмани по горлу латиняна; спустя удар сердца мигом ослабевшие, переставшие слушаться пальцы ляха разжались, и он полетел вниз.

Нежинец же расчетливо отступил назад, дожидаясь очередного противника – и лишь стоило показаться над верхней перекладиной лицу ляха, казал молниеносно выбросил руку вперед, в длинном выпаде. Острие клинка ткнулось в мягкое – а оглушительный визг увечного ляха, потерявшего глаз и также сорвавшегося с лестницы, перекрыл прочие звуки боя…

Но не так просто именно шляхта или гайдуки богатых господ начали подъем по лестницам первые. Вооруженные пистолями, они палят в упор в первых двинувших на них казаков, после чего спешат одним прыжком закончить подъем и перепрыгнуть за стену… Так на прясло сумели пробиться трое ляхов – коих, впрочем, тотчас срубили «старые» казаки. Старые не в смысле немощности возраста, а участники восстания Хмельницкого.

Один ретивый гайдук в панцире, однако, разрядив пистоль, так и остался на лестнице – отчаянно отмахиваясь сабелькой от наседающих казачков, и сумев даже ранить одного из них… В гайдука разрядил пистоль Василько, тотчас воскликнувший:

- Бревна! Бревна вниз сбрасывайте!

Про бревна и камни защитники прясла забыли напрочь. Теперь же, под крик нежинца, они спешно и сноровисто подхватили сразу пять массивных, увесистых древесных стволов (почитай, на всю протяженность обороняемого участка!) – и по взмаху руки его обрушили последние вниз.

- А-а-а-а-а!!!

На протяжной ноте закричали ляхи, буквально сносимые бревнами с лестниц – и тяжелыми снопами полетевшие к земле; раздался характерный треск ломающегося дерева. Одна из штурмовых лестниц сложилась пополам… Также полетели вниз камни – но с очередным залпом польских пушек оглушительно треснули и воротные створки! Оглушительно закричали жолнеры и шляхта штурмовой колонны, дожидающиеся своего часа в апрошах – и неудержимо ринулись к пролому в воротах.

Ядра разбили и ледяную стенку…

- За короля!

- За круля!!!

- Покажем быдлу их место!

- Смерть псам!

Трикач спешно повел защитников ворот вниз – к ним также присоединился отряд казаков, оставленный им внизу, и несколько пушкарей с самыми легкими, переносимыми на руках пушечками…

Ляхи неудержимым потоком ворвались в разбитый воротный проем – благо, что апроши подвели к стенам едва ли не на сотню шагов. С ревом они устремились вперед… И посыпались пусть не в столь и глубокую, но обширную яму за воротами – окруженную с трех сторон свежим частоколом. Первые рухнувшие вниз отбили себе почки и ребра, кто-то сломал руку или потянул ногу, один грузный и совсем невезучий шляхтич свернул шею… Но это было лишь начало. Бегущие позади постарались упрямо продвинуться вперед, прямо по головам живых соратников – буквально! И вот когда их собралось уже достаточно, сотник яростно воскликнул:

- Приготовились!

Стволы трех десятков пищалей и двух пушечек, заряженных картечью, высунулись вперед, сквозь бойницы подошвенного боя – после чего Трикач первым утопил спусковой крючок:

- Пали!

Грохнул залп; в стиснутом пространстве ловушки (наподобие той, что некогда подготовили защитники Пскова ляхам Стефана Батория) град пуль буквально косил шляхту и жолнеров, одним выстрелом пронзая порой и двух людей разом… Штурм ворот превратился в совершенное избиение поляков – но, увы, не везде казакам удалось отбиться столь успешно.

Так, на соседнем с участком обороны Василько прясле вдруг оглушительно хлопнул выстрел тромблона – дробовой пищали. Редкая, дорогая и совершенно неэффективная на дистанция штука вблизи снесла сразу несколько казаков одним выстрелом. Дав атакующим преимущество и в численности на стене, и выигрыш во времени… Десятка два ляхов успели сноровисто взобраться на прясло – и принялись давить защитников, освобождая пространство для соратников, хлынувших на стену подобно муравьям!

Напор шляхты был страшен – а противостояло им лишь горстка старых казаков да поверстанные в казаки горожане; последним явно не хватало выучки рубиться на равных с опытными бойцами… На плечах отступающих враг ворвался в башню – и поднял на ней свою хоругвь; теперь уже и круль видел, на каком участке стены добились успеха и куда нужно послать резерв.

Но увидел это и Василько; нежинец страшным голосом закричал:

- Браты, ляхи город добывают! Ватага Силантия – за мной! Остальные – кидайте на лестницы оставшиеся бревна и камни!

Голова первым ворвался в башню; блокировав рухнувшую сверху саблю, одновременно с тем он протаранил противника левым плечом, отбросив его на спину. А выхватив из-за пояса кинжал, Василько мгновенно вонзил его в ключицу следующего ворога, ударив накоротке – и упредив атаку шляхича… Вслед за головой в башню ворвались и десяток старых казаков – хорошо вооруженных и крайне искушенных в рубке. Все пространство вокруг заполонил лязг клинков, отчаянная брань дерущихся, крики раненых… Затем грохнули несколько пистолетных выстрелов – и внутри сруба все заволокло едким, густым дымом. Но и в дыму Василько продолжил пусть слепо, но отчаянно рубить саблей – порой ощущая сопротивление вражеской плоти на клинке…

На противоположном конце прясла вновь грохнул тромблон – и нежинец невольно возблагодарил Бога за то, что враг не использовал грозное оружие против его казаков! Василько и его воям удалось потеснить ляхов, выбить из башни; на выходе нежинца попытался достать саблей гайдук в грязном синем плаще – но лезвие кылыча первым черкануло по жупану, и лях завалился на спину с рассеченным горлом.

- За нашу веру! — закричал голова, подбадривая казаков. – За землю и волю!

Так вышло, что нежинец оказался впереди своих людей – и вновь первым ринулся на врага, походя срубив показавшегося над стеной ворога… Этот удар едва не стоил ему жизни – если бы новый противник решился бы рубить, а не стрелять! Но забрызганный чужой кровью Василько, смотрящий вперед вытаращенными от ярости и возбуждения глазами, да еще и раззявивший рот в каком-то безумном крике… Казак показался чересчур опасным противником для шляхтича, вскинувшего руку с пистолем.

Но ведомый обострившимися до предела инстинктами нежинец успел присесть, буквально нырнуть под выстрел – после чего, стремительно скакнув вперед, уколол заточенной с обеих сторон елманью, выбросив руку в длинном выпаде. Один удар – и одна отнятая у врага жизнь, и никакого промедления иль долгих поединков… Все решают считанные мгновения.

Сзади, над головой Василько дружно ударили выстрелы – это казаки из вновь занятой башни стали палить по пряслу, поддерживая своих… Внезапно раздался отчаянный крик у башни напротив; взметнулся казачий стяг – и сразу же упал. Еще над одной боевой вежей Салтыковой Девицы взмыла польская хоругвь – и ободренные успехом ляхи усилили натиск; от густого смрада сгоревшего пороха, парной крови и пота стала трудно дышать. Нежинец умудрился срубить еще одного противника, целившегося в казака с лестницы – но, понимая, что шансов больше нет, отчаянно закричал:

- Назад! Все назад! Готовьте засов, запереть дверь башни!

Голова последним нырнул в узкий дверной проем, после чего дверь за его спиной захлопнулась, а засов надежно ее подпер; снаружи отчаянно замолотили по дереву саблями, выкрикивая свирепые ругательства. Затем удары прекратились – и поняв причину этого, Василько заполошно воскликнул:

- Падай! Наземь падай!

Нежинец вовремя сориентировался; несколько пуль проломили таки вязкую древесину, просвистев над головами защитников. Затем на трещащую уже дверь обрушились новые удары…

- Перезаряжайте пищали и пистоли, браты!

Но пищали остались на стене, их не брали с собой на рубку. Голова прошел сквозь заваленный телами павших башню, оказавшись уже на своем участке стены – и обмер от изумления и ужаса: бой идет уже и здесь! Прорвались ляхи, не смогли городские казака остановить их без старших товарищей… И все же уцелевшие защитники прясла, несмотря на усталость и ранения, продолжали сражаться – осознавая, что все уже потеряно.

Однако и поражение ведь еще не повод сдаться…

Глава 20.

…- Хватай пищали братцы, заряжай! Я дам время!

Василько без колебаний ринулся вперед, на прясло, на помощь «городским»; первого противника он срубил, умело достав шею ударом со спины. Бесчестно? Может быть – но это война, а не поединок благородных.

Однако следующий соперник – возможно, родственник или товарищ сраженного нежинцем шляхтича – оказался куда более умелым рубакой. Ловко обезоружив противостоящего ему малоросса сильным ударом по «заставе» (нижней трети клинка у самой рукояти), он рассек ему горло – и ринулся на казачьего голову, обрушив на него целый каскад рубящих ударов… Да с такой яростью и скоростью, что казак, будучи искушенным бойцом, все же вынужден был отступить!

- Сдохни, быдло! – оскалился шляхтич.

- Сам сдохнешь, падаль...

Нежинец умело блокировал вражеские удары – но не находил и краткого мгновения, чтобы ударить в ответ. Страшась быть прижатым к стене, Василько скакнул в сторону от частокола, отбивая очередной удар.

- Курва! – в бессильной ярости ругнулся лях, после чего замахнулся, нанося очередной удар… Но видимо уже подустал – и наконец-то замедлился! Казак по-кошачьи мягко и быстро шагнул вбок, уходя от падающей вниз сабли – и ловким, даже изящным ударом дотянулся до кисти противника, сжимающей саблю… Ляху показалось, что по глазам ударила вспышка молнии – это солнечный луч отразился от клинка Василько. А после пан почуял нестерпимую боль в руке – и скосив глаза, завыл от страха и тоски, увидев укороченную культю… Ноги стали ватными, подломились сами собой – и, потеряв равновесие, шляхтич перевалился через частокол, рухнув под ноги соратников.

Скосил вниз глаза и нежинец – и тотчас шагнул вперед: у подошвы стены, у заброшенного фашинами неглубокого и занесенного снегом рва бурлило целое море поляков! А из соседней, уже захваченной ляхами башни враги стали проникать и внутрь крепости…

- Браты! Отступаем в вежи! Готовьте самопалы к бою!

Василько выиграл достаточно времени для того, чтобы ватажники его успели перезарядить пищали и пистоли – теперь требовалось отвести уцелевших защитников прясла в башню и запереться в ней изнутри. Боевая вежа – она ведь как крепость в крепости, с несколькими уровнями боевых ярусов-раскатов… А между тем, сквозь шум боя и грохот пушек множились крики раненых – и торжествующие крики ляхов.

Под прикрытием головы, подхватившего саблю шляхтича-рубаки (пальцы отсеченной кисти разжались сами по себе, словно вручая оружие победителю) и закрутившего перед собой яростный стальной вихрь, сумели отступить в башню лишь трое казаков. Среди них был и Терентий – весьма паршиво выглядевший с рассеченным сабельным ударом лбом (правда, клинок достал его лишь на излете) да подраненной левой рукой… Но дрался Терентий крепко – и по опыту своему был скорее уже «старым» казаком, нежели городским.

А сам Василько, хоть изредка и рубил левой рукой, но впервые сумел закрутить вторую саблю «мельницей». Завороженные пляской клинков, поляхи не посмели наседать на казака – а спустя всего пару мгновений нежинец шарахнулся в сторону, прижавшись к стене… И ближних к башне ляхов смел густой и дружный залп казаков, ударивший в упор.

Однако же бой теперь шел не только на стене, но и внутри крепости. Трикач, заметив прорыв ляхов, повел имеющихся под рукой казаков в бой. К сожалению, перезарядить пищали они уже не успели – только-только разрядив их в поляков, все еще пытающихся проникнуть внутрь, сквозь ворота… Ударили в упор редкие выстрелы из самопалов – и сотник одним из первых врубился в ряды гайдуков!

Страха не было – опытный казак уже понял, что мертв. Минутой раньше, минутой позже… Но уходить без боя не хотелось – и бывалый рубака орудовал саблей так, словно она стала продолжением его руки. Каждое его движение было точным и уверенным; в ударах не было суеты, лишней торопливости – нет! Казачья сабля лихо свистела в воздухе, порой дотягиваясь до ворога лишь самым острием... Но и этого «прикосновения» было достаточно, чтобы человек пал наземь с рассеченным горлом – или с воем схватился за обрубок руки.

Трикач бился с каким-то отчаянным, пугающие его врагом весельем – но на деле сотник испытал вдруг совершенно опьяняющую радость свободы… Свободы от забот, тревог и непомерно давящего чувства долга. Ведь он уже сделал все, что смог.

Он бросил вызов самому крулю – и задержал его на два… Нет, на три дня – точно на три. Он успел отправить гонцов – и смог выиграть время; время, что особенно ценно для круля, построившего кампанию на внезапности нападения… И поставившего все на скорости движения к Москве!

Будь иначе, Казимир взял бы с собой и тяжелую артиллерию, что ляхи не успели подвезти к Девице и на третий день осады…

Более всего болело сердце сотника за горожан, за женщин и детей – ведь именно его выбор обрекал их на страшную участь побежденных, доставшихся безжалостному врагу. Но Трикач был уверен в собственных словах, что произнес еще на майдане – женщины и дети казаков так или иначе достались бы татарам да ляхам. Другое дело, что за последние дни малороссы щедро спросили кровью с ворога за будущие слезы и унижение своих родных, за рабскую долю – и возможную смерть… И сам Трикач уже вскоре заплатит кровью за сделанный за всех выбор – а потому сердце его перед людьми чисто.

Вскоре, уже вскоре сотник предстанет перед лицом Господа – и сможет без лукавства сказать, что сделал все от себя зависящее, сделал все, что смог. А пока – пока можно, наконец, насладиться своим последним боем без оглядки на будущее, которого у Трикача уже нет!

Но есть ли будущее у круля, вместо молниеносного движения вперед, потерявшего три дня под стенами Девицы?

Здоровяк лях кинулся на сотника с яростным криком, надеясь устрашить его одним своим видом. Не устрашил… Трикач сделал шаг в сторону, пропустив здоровенного борова стороной – и одновременно с тем сабля в его руке взметнулась высоко, разрезая воздух. Лезвие встретилось с боком противника – и тот рухнул на землю, захрипев от боли... Сотник даже не обернулся – еще два гайдука уже метнулись ему навстречу. Но опытный казак вновь шагнул в сторону – на сей раз для того, чтобы перед ним оказался лишь один из ворогов.

Резкий удар по сабле противника на сближение – сотнику удалось раскрыть крепкого гайдука в панцире, и едва коснуться его шеи лезвием чуть искривленного клинка. Шаг назад – и одновременно с тем Трикач усилил давление на саблю, резко проведя лезвием ее под кадыком ворога, направив скользящее движение вниз… Лях рухнул на колени с выпученными глазами, зажимая разрезанную гортань обеими руками – после чего сотник припал на колено, от души полоснув по ничем не защищенному животу второго гайдука.

Тот успел лишь заученно вскинуть саблю для рубящего сверху удара – но предсказуемо раскрылся…

А бой на стене все продолжался – хотя силы казаков тают с каждой минутой. Звон клинков, крики, глухие удары пуль в дерево, отчаянная брань... Давно уже замолчала бандура – а примыкающие к воротам прясла целиком заняты врагом.

Впрочем, поляки недооценили казаков; не все башни были захвачены – и лучшие стрелки (включая вооруженных затинными пищалями), да пушкари с пушками открыли убийственный огонь вдоль стен! Так, в ляхов на прясле, что держал Василько, буквально смел удар картечи – вой увечных на мгновение перекрыл все прочие звук боя… А оставшихся на ногах добили дружным перекрестным огнем мушкетов.

Штурм на этом участке на несколько мгновений потерял силу – Василько мог бы даже занять стену и еще какое-то время сдерживать натиск ворога. Но голова видел, что бой идет уже за внутренней стеной, что горстка казаков сотника стремительно тает – и повел свою ватагу на прорыв:

- За мной, братцы, на помощь сотнику! За веру и свободу!

- ЗА ВЕРУ И СВОБОДУ!!!

Удар дружно рванувших из вежи черкасов был внезапен для врага – и направлен во фланг гайдуков, теснящих воев Трикача. С десяток ляхов расстались с жизнью, не успев даже понять, что происходит – и откуда вдруг появился враг…

Но казаки получили лишь краткий перевес на несколько мгновений; пробившись к сотнику, Василько отчаянно крикнул:

- Не сдюжим, голова! Уходить нужно в верхний град, у него стены покрепче будут!

Трикач молча посмотрел в глаза нежинцу – и слова замерли на губах последнего... Взгляд сотника был столь отрешенным и спокойным в пучине хаоса, словно казак уже одной ногой шагнул за грань жизни и смерти.

Неожиданно губы Трикача сложились в легкую улыбку, и он вымолвил всего одно слово:

- Уходите.

Василько отрицательно мотнул головой – но сотник твердо отстранил его от себя, после чего прислонил к губам висевший на груди, старый боевой рог. Быть может, тот принадлежал какому-нибудь древнерусскому князю или воеводе, водившему дружину на татар… Рог зычно протрубил – трижды. Условный сигнал казакам покинуть стены и отступать в верхний град, где собрались уже дети казаков. Расчет был на то, что те смогут укрыться в обширных и пустых уже пороховых погребах с прочными, надежными каменными сводами. И если враг сумеет занять крепость, то переключиться на женщин и грабеж казачьих жилищ. Там-то хватает добра, награбленного самими казаками у шляхтичей…

А в погребах верхнего града, малой крепости, возможно спрятать лишь детей малых – да некоторое число беременных баб или молодух с грудными младенцами. Там же расположены отдельные погреба с запасами крупы, солонины и копченого сала. Ежели что, до весны продержаться им хватит… Но теперь внутренний «замок» становится также и последней точкой обороны – и казаки устремились к нему, надеясь как можно дольше продержаться в осаде! Выиграть еще хоть немного времени русским гарнизонам и малоросским крепостям левого берега Днепра. И, соответственно, оставить поганым меньше времени на поиск ясыря... Ведь раздраженный заминкой круль наверняка сразу же снимется из-под Девицы!

Отход соратников прикрывал Трикач с небольшим отрядом оставшихся и лично преданных ему казаков. Каждый удар его сабли был как удар хлыста; в глазах сотника отражался огонь, охвативший уже ближние хаты – но также огонь горел и в его сердце... Хаты, к слову, подожгли по приказу сотника – дым и пламя должны задержать погоню и дать уцелевшим защитникам добраться до малой крепости.

Увы, с каждым мгновением боя ряды казаков таяли; пушки на стенах смолкли, а над башнями взвились хоругви врага. Последней раз черкасы успели пальнуть картечью из двух легких пушечек, что у ворот – но потом зарубили и их обслугу… Не опасаясь больше за свои орудия и обслугу, круль повелел подтащить пушки поближе к крепости – и их ядра вскоре разбили однорядный частокол у ворот. В брешь устремились польские жолнеры с пиками, ступающие по головам и телам погибших до того шляхтичей… И вскоре они оказались перед горсткой израненных казаков – своей отчаянной храбростью и презрением к смерти отогнавших уставших уже гайдуков.

- Господи, прости нас грешных… И прими души своих воинов. За веру, братья! За веру и свободу!

- За веру и свободу!!!

Чуя, что настал уже смертный час, вся ватага сотника разом бросилась на жолнеров; в попытке добраться до врага сквозь лес пик, они принялись рубить по древкам… Тщетно...

Вскоре погибли Митяй и Гришка – добрые казаки, настоящие лыцари. Повисли на пиках, пробитые насквозь, клоня их к земле… И тогда старый, сильно израненный Терентий, оставшийся подле сотника (сдаться на милость круля он предлагал лишь из-за страха за семью, а не по малодушию), сам бросился на граненые наконечники.

- Рубите их, братья!

Рослый, даже долговязый Терентий повис сразу на трех копьях разом – и сотник бросился следом за товарищем, подхватив его саблю, да увлекая за собой двух уцелевших еще казаков.

- За волю!

Трикач прыгнул прямо на копейные древка, выбив из рук ляхов; тотчас вскочил – с силой отбив выпад направленной в груди пики… А вторым ударом рассек мерзко ухмыляющееся лицо ближнего к нему ляха.

- За веру!

Рядом бились – и погибали последние товарищи. Но конец их был славен и честен – ведь они отдавали живот свой за други своя…

Сотник же пробился к обезоруженным ляхам, слишком поздно схватившихся за рукояти собственных клинков – словно зачаровал их стальной вихрь будто заговоренного сотника… Нет, не заговоренного – просто в последнюю свою атаку Трикач вложил весь остаток своей жизни, осушил его досуха… Он успел дотянуться до каждого из трех ляхов, шарахнувшихся было прочь, но уперевшихся в строй соратников – а потом охнул от жуткой боли: пика пробила бок.

- Помилуй мя, Господи… И прими в руце твои дух мой…

Мгновение резкой боли вскоре прошло – в тело Трикача вонзились еще несколько пик, ляхи подняли умирающего сотника над головами. Но в последний миг своей жизни он увидел лишь чистое небо – ибо налетевший вдруг ветер разогнал дым у места последнего боя верного казака. И прощальный лучик уходящего солнца ласково коснулся лица Трикача – словно теплое материнское прикосновение.

Сотник мягко улыбнулся в последний миг своей жизни – он словно воочию увидел перед собой родителей, и лишь скупая слеза покатилась по щеке мертвого… Душа полковника отлетела вместе с пеплом горящего города, поднимающегося уже к вечернему небу. Она устремилась в чертоги горние к отцу и матери – для которых любимый сын всегда оставался маленьким ребенком…

Василько тер глаза, что выедал дым охваченного пожаром города. Из-под стен доносились восторженные вопли победителей и отчаянный бабский визг, а где-то еще звенели клинки – кто-то из казаков сумел покинуть стену и отступить, но не смог прорваться к малому городу. Они дрались с гайдуками, бедными шляхтичами и их челядью, татарами – ринувшимися в город после того, как изгородь за воротами окончательно разбили… Но дисциплинированные королевские жолнеры подобрались уже к стенам малого города.

Последние, в отличие от острога внешних, опоясывающих Девицу стен рубились городнями – заполненными камней и землей срубами, с нависающим над внешней стороной боевым поясом-обламом. Узкие бойницы пригодны лишь для стрельбы из пищали или пистоля – сквозь них внутрь стен не протиснуться, а сверху стрелковая галерея прикрыта массивной кровлей… Попасть внутрь такой крепости возможно, обрушив ее стену из тяжелых стенобитных орудий или подведя под нее мину. Нет, сами казаки при штурмах порой также прорубали кровлю, и проникали внутрь сквозь брешь в «потолке» – но более всего ныне уязвимы ворота.

И последние, увы, казаки не могли заложить камнем – они сквозь них отступили в малый замок… Но сколько их уцелело? С полсотни старых казаков да городских вперемешку. А между тем, первое чугунное ядро уже ударило в створки…

- Браты! Последний бой нам остался – сами все видите! Но как мы умрем – безвольно, без сопротивления, или продержимся еще немного, не дав ляхам времени найти мальцов наших – это решать уже вам. Сотник Трикач пал – а значит, нужно выбрать атамана, кто будет вести последний наш бой.

- Тебе им и быть, Василько.

Первым отозвался осунувшийся, почерневший с лица Микола. Его внуки и младшая дочь хоронились сейчас в погребах, старших сыновей срубили на стене – а жена и невестка остались на последнюю службу в городском храме… Микола позабыл про свое богатство и сытую, счастливую до того жизнь – все осталось в прошлом и было теперь совершенно незначительным, даже пустым. Бывший мясник, как и прочие казаки, готовился принять смерть – но мечтал перед этим свалить еще хоть одного ляха…

А лучше двух – по числу сыновей. Он один из немногих сохранил пищаль, и теперь старательно чистил шомполом; прочие казаки негромкими, уставшими голосами поддержали:

- Верно, Василько. Ты атаман.

- Твоя правда, Микола, Василько казак справный…

- Любо!

Нежинец кивнул:

- Ну, коли так, браты – не будем время терять. Все имеющиеся…

Очередной тяжелый удар ядра по воротам крепко встряхнул обе створки – но те хоть и затрещали, но выдержали. Прервавшись на мгновение, атаман продолжил:

- Все имеющиеся телеги подвезти к воротам и перевернуть, выстроив полукольцом у воротной башни. А за створками натянуть веревку, да жестко ее закрепить – но невысоко, до середины голени. Если конные вперед ломанутся, зацепятся за веревку ногами… Да и пеший может упасть. Ну и пищали зарядите, ясное дело!

Вновь дрогнули – и вновь устояли ворота, а казаки принялись спешно выполнять приказ новоиспеченного атамана. Сгустившиеся сумерки уже обратились во тьму – ее, впрочем, подсвечивало пламя пожара, охватившего город… Телег и возов внутри хватало – суда загодя свезли большую часть припасов, и несколько возов оставили; дети и немногочисленные женщины, горько плача, спустились вниз, в погреба. Крышки сверху постарались завалить всяким хламом, маскируя вход – это ничего, не задохнуться. Погреба проветриваются сквозь вытяжные трубы, и с учетом разницы температур под землей и снаружи, где зима крепко морозит. Главное, чтобы верхний замок не сгорел дотла… Впрочем, большую часть деревянных строений внутри малой крепости казаки также разобрали – используя их бревна и на стенах, и возведя внутренний частокол у городских ворот.

- Показакуем напоследок… - улыбнулся в седые усы старый казак Степан, закончив прятать вход в погреб. После чего смахнул невольно набежавшую на щеку слезу…

А ворота уже оглушительно треснули – очередное ядро разбило створки и залетело внутрь замка. Засовы, впрочем, пока держатся – но времени у казаков осталось уже совсем мало.

- Ну что, браты? Помолимся напоследок?

Василько оглянулся в поисках кого из священников – и не нашел. Батюшки и алтарники, хорошо знающе молитвы, все как один остались со своей паствой в храме, вне кольца стен малого града. Тогда новоиспеченный атаман начал читать известную ему ратную молитву святого великомученика Феодора Стратилата:

- Го́споди Бо́же Всеси́льный, всех упова́ющих на ми́лость Твою́ не оставля́яй, но защища́яй их, бу́ди ми ми́лостив, и соблюди́ мя от пре́лести вра́жия Твои́м защище́нием, да не паду́ пред сопроти́вники мои́ми, и да не пора́дуется враг мой о мне: предста́ни ми, Спаси́телю мой, в по́двизе сем, в него́ же вни́ти жела́ю за имя Твое́ святое.

Лица последних защитников Салтыковой Девицы в сполохах огня были спокойными как лики с икон.

-Ты мя укрепи́ и утверди́, и пода́ждь силу ста́ти му́жественно за Тя до кро́ве и положи́ти ду́шу мою любве́ Твое́я ра́ди, я́коже и Ты, возлюби́в нас, положи́л еси́ на Кресте́ ду́шу Свою́ за нас. Ами́нь...

- Аминь!!!

С оглушительным треском грохнули разлетевшиеся створки ворот, лопнули от удара засовы; за стеной послышался оглушительный вой – и ляхи неудержимым потоком бросились вовнутрь крепости… Презрев смерть, на белом коне вел за собой жолнеров какой-то видный шляхтич, воздевший над головой шестопер:

- Naprzód! Ku zwycięstwu!

Закованный в необычайно прочную, искусной выделки кирасу и плотную стеганку под ней, он рассчитывал, что прочная броня способна выдержать удар мушкетной пули. Его подгоняло желание отличиться перед королем – и первым ворваться в верхний замок, возглавив решающий штурм! Но реальность оказалась обманчива – ведущий за собой отряд конных гайдуков пан налетел на натянутую в проеме ворот веревку. Его мощный арабский скакун не увидел препятствие, задел передним копытом веревку – и с отчаянным ржанием рухнул вместе с закованным в броню хозяином… Из-за тяжести своей грохнувшегося с необычайной силой и неуклюжестью; пан свернул шею при падение.

Налетели на веревку, пусть и сорвав ее, еще несколько конных гайдуков, облаченных в кольчужные пансыри; остальные, сбавив шаг, столпились в воротное проеме – и тогда Василько пронзительно крикнул:

- Пали!

Грохнул не слишком сильный, но дружный залп – а свинцовые шмели пуль ударили в столпившихся в воротах всадников… Дрогнувшие под столь жестким отпором гайдуки, потерявшиеся после смерти своего предводителя, в ужасе шарахнулись назад – а атаман споро приказал:

- Перезаряжай самопалы!

Казаки принялись возиться с пищалями и пистолями, в то время как сам Василько внимательно следил за воротами. Вот поднялись, постанывая, несколько гайдуков – легко раненых или переживших падение с лошадей, они со стонами двинулись назад – им в спину никто не стрелял. Чего порох и пули тратить на увечных… Но навстречу им уже двинулись жолнеры-мушкетеры; заприметив их, атаман сдавленно крикнул:

- Наземь! К земле прижмитесь!

Василько вовремя упредил казаков: мушкетеры построились в проеме ворот – и тотчас, без команды, грохнул первый залп… Затем второй, третий, четвертый… Наконец пятый, последний – ряды жолнеров непрерывно караколировали, меняя друг друга, словно на строевом смотре. А пули дырявили доски перевернутых телег, под конец обстрела расщепив некоторые просто в хлам! И тотчас расступился последний ряд мушкетеров – пропуская внутрь крепости пикинеров.

- Пали, братцы!

Казаки, распластавшиеся на земле за телегами, никаких особенных потерь не понесли – польские пули летели выше, лишь острые щепки порой вонзались в руки казаков, прикрывших головы. Но на досадные заносы и царапины сейчас никто внимания не обращал… Защитники Девицы распрямились, как один – и огрызнулись залпом по строю пикинеров, медленно ползущих вперед! Десятка два ляхов со стонами повалились наземь – но жолнеры не замедлили шага, приближаясь к перевернутым возам… Однако если голова польского «ежа» ощетинилась копьями, то бока колонны копейщиков были неприкрыты. И Василько стремительно выхватил саблю из ножен, воздев к небу; клинок атамана поймал багровый всполох пламени, бушующий в городе – став на мгновение не просто оружием, но знаменем.

Знаменем мужества и стойкости последних защитников Салтыковой Девицы…

- Бей их, браты! С боков бей!

- Да-а-а-а!!!

- Zmiłuj się nade mną, Matko Boża! Umieram! Ratunku! – ответный крик поляков слился в единый, словно бы волчий вой, но казаки уже с остервенением налетели на пикинеров… Кто-то из жолнеров успел развернуть копье навстречу врагу, а кто-то уже рухнул наземь с разрубленной шеей или лицом. Впрочем, пикинеров неплохо защищает латная броня, и часть рубящих ударов не нашли свои цели…

Свист рассекаемого воздуха, лязг стали – ночь взорвалась яростью. Микола с диким криком обрушил саблю на закованного в латы жолнера; сталь о сталь, искры сыпались в ночную тьму, подсвеченную пожаром. Он успел свалить двоих ляхов, воздав ворогу за сыновей – теперь пришел черед спросить с ворога и за себя… Василько ловко уклонился от нацеленной в грудь пики, перехватил древко левой рукой – и необычайно резко рванул ворога на себя. Лях от неожиданности потерял равновесие, упал – а на его шлем-морион с такой силой рухнула казачья сабля, что с лязгом переломилась! Но удар клинка пришелся не на высокий гребень, а на прикрывающую затылок сферу – и не самого лучшего качества железо лопнуло, вдавленное в череп… Оставшийся без клинка атаман успел перехватить древко пики обеими руками. И последним уже своим движение, длинным выпадом казак достал ничем не закрытое лицо польского знаменосца, вонзив в него граненый наконечник трофейной пики.

Лях с вскриком выронил коронную хоругвь...

Что было на ней изображено, Василько уже не увидел – тело атамана было пробито сразу несколькими ударами; боль короткой вспышкой пронзила сознание… Его сознание, что облако на небосводе уносилось в бескрайние просторы воспоминаний – где каждая секунда, каждый миг становились ярче, чем реальность, в которой он доживал.

Василько вспомнил свой хутор – где совсем мальчонкой босиком бегал по зеленым лугам; вспомнил, как трава щекотала стопы, как шуршали колосья пшеницы. Ветер, играя с его волосами, приносил запахи полевых цветов и свежескошенной травы… Солнце, словно турецкая золотая монета катилось по небосводу – а вечерние звезды, как светлячки, собирались в небе, чтобы осветить его юные мечты. Он помнил, как с друзьями они собирались на берегу реки у костра, рассказывая друг другу байки о характерниках. Каждый из хлопцев мечтал стать добрым, справным казаком, про которого бандурист сложит песню – и Василько не был исключением.

Но останется ли в памяти людей стойкость и самопожертвование защитников Салтыковой Девицы? Напишет ли о них бандурист песню? Или, быть может, сквозь века яркой вспышкой промелькнет их подвиг, чтобы ожить под рукой иных сказателей? Кто знает…

А Василько вспомнил свой первый поцелуй – и первую любовь. Она была как весенний цветок, распускающийся среди зимнего снега... Татарский набег перечеркнул все мечты о счастливой семейной жизни – но нежинец воздал ворогу стократно.

Впрочем, сейчас он не хотел сейчас вспоминать пережитые им битвы и сражения – сейчас он силился как можно скорее воскресить образы родителей перед внутренним взором. Пока еще не поздно… Грубые руки отца, грустные, но полные нежности глаза матери.

Вспомнился вдруг Шапран. Брат-то точно воздаст ляхам и татарам...

А потом Василько словно бы услышал голос отца:

- Пора…

Глава 21.

Серго Шапранов мерно покачивался в седле. До того, как начал падать хлопьями снег, удалось преодолеть значительное расстояние. Двигались они быстро, но так, чтобы кони не устали. Рославль должен был показаться уже к ночи.

В безбрежной степи, где небо сливается с землей в объятиях, царила стужа. Солнце, как безжалостный, но холодный властелин, располагалось высоко, заливая мир своим золотым светом, но не дарило тепло. Взгляд, устремлённый вдаль, терялся в бескрайних просторах. Каждый шаг по заснеженной земле оставлял за собой след, который быстро затаптывался ветром, словно природа стремилась стереть все воспоминания о человеке, вернуться в свое исконное состояние. Малоросская степь была бескрайней и ледяной. Редкие поля по сторонам казались осиротелыми, заросшими увядшим сорняком. Летом местные были слишком заняты резней друг друга и выживанием, чтобы обращать внимание на урожай. То татары, то поляки, то сами дружки мятежные казачки… А теперь пришла голодная зима.

Казак из отряда, что ехал справа, сплюнул в снег.

- Воры балуют. Ни себе ни людям жить не дают. Предатели проклятые. А защитой родной земли прикрываются. Земли, что ляхам готовы отдать или татарве! Когда же мы уже гадость эту задавим?

- Скоро, друг мой. За этим мы и здесь. – ответил Шапран. – Поможем, чем сможем. Но сила говорят в ляхах великая.

- Тем лучше для моей сабельки. – хохотнул казак. – Давненько она ляшской крови не пила.

Холод окутывал. Ветер был словно заблудшая душа, ищущая утешение в бескрайних просторах, и, проходя мимо, приносил ледяную стужу. Зимняя степь, укрытая белоснежным покровом, словно бескрайнее море, застывшее в ожидании весны. Снег искрится в лучах полуденного солнца, и кажется, что вся земля покрыта миллионами самоцветов из далекой Сибири, сверкающих и переливающихся в танце зимнего света. На горизонте, где земля встречалась с небом, стояли одинокие деревья без листьев, их силуэты казались вырезанными из бумаги. Они были свидетелями многих лет, многих жизней. Для этих гигантов копошение под их кронами было лишь мгновением

Позади кто-то закашлялся, кутаясь в жупан.

Казаки в отряде были сплошь добровольцами. Как только стало ясно, что польские войска упрутся в Рославль, так Серго и сорвался собирать людей. Веселые они бахвалились, рвались в бой. Шапрану это нравилось.

Вперед были высланы Федот и Фома, чтобы знать, насколько польская разведка зашла вглубь русских земель. И пока их доклады внушали радость, разведку ляхи даже близко не удосужились выслать, но следить за этим следовало до самого города.

- Стужа проклятая… - казак Дмитро натянул колпак на красные, словно стрелецкие сапоги уши. – Скоро как сало околею.

- Глотни. – Петр протянул товарищу флягу сгорилкой. – Станет легче.

Действительно с каждым мгновением холод становился все невыносимее.

Жупан и кафтан слабо спасали от нестерпимого холода. Хорошо хоть шапка из песца грела голову, да сапоги сохраняли тепло.

Степь, полная жизни и одновременно безмолвная, продолжала своё существование, как и прежде. Она была свидетелем радостей и горестей, встреч и расставаний, и в её сердце хранились тайны, которые не под силу было разгадать никому. Студеный ветер, проникая под кафтан, словно банщик, выводил по коже узоры из холода, заставляя сердце замирать от неожиданного прикосновения. Этот ветер —это дыхание спящей степи, полное силы и таинственности. В этом белоснежном царстве не слышно ни звука, только редкий треск замерзших веток и шорох снега под ногами коней. Кажется, что время здесь остановилось, и только солнце, высоко в небе, продолжает свой путь, заливая мир мягким золотистым светом. Солнце било в глаза. Скоро вдали от дороги начали появляться небольшие деревушки с плетнями и соломенными крышами. Поднимался серебристый дым из труб. Местные, укутанные во все подряд, провожали отряд внимательными и напряженными взглядами. Их можно было понять, за годы смуты они лучше всех уяснили, что чаще всего солдаты не спрашивают на чьей ты стороне прежде чем рубануть саблей. Страх и осторожность взрастили у крестьян этой местности.

- А знаешь, что самое обидное, Серго? – усмехнулся казак.

- Удиви.

- Вот видишь хуторян. – он кивнул в сторону деревни. – Мы не можем знать точно поддерживают ли нас эти люди или они заодно с ворами. Не определить оборотня среди волков.

- Ну за вилами вроде не бегут и из пищали не стреляют. – Шапран попытался пошутить. – Уже хорошо. Да и посмотри ты на них. Голод и холод не нас одних съедает. Не бойцы они совсем.

- Так-то оно так, но кто знает, что ночью случиться может. Я поэтому в деревню и не заезжаю. Водицы попросишь, а они туда отраву без вкуса подсыпят и будешь кормить зверей и птиц. Были случаи. – казак Калина глубоко вздохнул. – С пол-года назад в деревеньке разместилось пару десятков казаков. Все хорошо. Хаты крепкие. Добрый староста. И накормили, и напоили, и спать уложили. А потом всех тихонько перерезали. К нам примчался один, что ночью до ветру пошел. Свои же! Понимаешь? – вопрос не подразумевал ответа.

Он был прав во всем. Доверять нельзя было никому. Война извратила простых людей. Изменила их сущность. Крестьяне захотели крови. Зачем? С волками жить, по волчьи выть, война - это наибольшее проклятье нашего мира.

Крестьяне проводили отряд взглядами до конца деревни. Смотрели они беззлобно, но это совсем ничего не значило.

Через какое-то время у небольшой дубовой рощи с черными ветвями, ехавшие впереди увидели тело казака. Он оказался повешен на ветке широкого дуба. Глаза его попросту выжгли. Тело было обезображено и уже превратилось в ледяной чурбан. Но одежда была весьма небедной.

Серго резким ударом разрубил веревку.

- Надо бы могилу вырыть. – угрюмо сказал подъезжающий к дереву старый казак, седые усы, которого спадали до плеч. – Похоронить по-человечески, по- христиански…

- При всем уважении, отец, чем ты будешь копать мерзлую землю? Руками? И как определишь лях это или свой? – скривился Калина.

Казак помрачнел еще сильнее. Но сейчас всем было не до переживаний. Каждый день и каждый час умирают сотни и тысячи.

- Тело свежее. Не позднее двух-трех дней нарвался, бедогала.

По спине Шапрана пробежали мурашки.

- Вот тебе и безопасная дорога. – Серго рукой проверил пистоль. – Тихая и спокойная.

- Ну, ты сам слышал, говорят, что безопасно. Да и разведка только уехала без новостей.

- Как может это мятежник, погребения недостойный! – возмутился Шапран.

- Так и что? – спросил старый казак. – Оставить его здесь гнить? Казак же.

- Да мы всех в посмертии привечаем… - невесело хмыкнул молодой казак.

Черкасы оттащили убитого дальше от дороги. Старый казак прочитал над телом заупокойную молитву. Все что могли… После этого мы двинулись дальше. Веселиться больше не хотелось. Совсем.

К моменту, когда солнце покатилось за горизонт, прискакали Фома и Федот.

- До города рукой подать. Все чисто, Серго. – лица казаков были раскрасневшимися из-под воротов кафтанов валил пар. Вот уж кто согрелся.

В сумерках добрались до города. В опускающейся тьме было видно, как на стенах Рославля, среди крепких бревен и камней, суетились солдаты. Они были одеты в тёмные кафтаны, которые уже успели пропитаться морозом. Некоторые из них проверяли свои мушкеты, очищая их от грязи и снега. Звук железа о дерево, щелчки замков и шепот команд создавали атмосферу напряженности. Каждый из них знал, что от их действий зависела судьба города.

Было видно, что не клубится печной дым из труб посада. Селяне, покидая свои дома, несли с собой скарб и скот, стремясь к безопасности, которую обещали крепкие стены Рославля. Их лица были искажены страхом, но в то же время в них читалась решимость. Они знали, что, если город падёт, их судьба будет предрешена. Селяне помогали друг другу, делясь последними запасами, и в их глазах читалась общая надежда на то, что защитники города смогут отразить натиск врага. Но пока надо было укрыться за стенами. На улицах редкого посада царила суматоха. Мужчины, женщины и дети спешили к городским стенам, таща с собой всё, что могли унести. Село, когда-то мирное и спокойное, теперь напоминало муравейник, где каждый знал своё дело. Селяне, одетые в потёртые тулупы и шапки, с трудом тащили свои скарбы — мешки с мукой, горшки с соленьями и даже немного хлеба, который они успели испечь. Каждый из них понимал, что эти скромные запасы могут стать решающими в предстоящей осаде.

- Готовятся. – улыбнулся Калина. – Молодцы.

- Значит мы вовремя. Вперед! – Серго подстегнул коня, отряд последовал за ним.

У самых ворот отряд Шапрана встретил отряд пехотинцев.

- Кто таковы? – на конных уставились дула пищалей.

- Ты, друг, избесился, али как? – Калина развел руками. – Подмога ваша.

-Передай воеводе, что Шапран с отрядом явился. – улыбнулся в свете факелов Серго, провожая взлядом последних втекающих в город.

- Ой. – даже как-то по-бабьи выдохнул десятник. – Братцы! Родные! Господь со мной, дураком, проезжайте! У нас каждый на счету!

Небольшая крепость Рославль не раз защищала границы земли Смоленской, пришла пора вспомнить былое. Основанная еще при внуке Владимира Мономаха крепость защищала направление из Смоленска в Брянск. Расположение укреплений было очень удачно, с запада и востока глубокие, непроходимые овраги, а с севера пруд. Стены были в три человеческих роста, да широки и толсты от того, что пространство между деревом было заполнено землей. Сам острог с шестнадцатью башнями на расстоянии пятнадцать саженей друг от друга. Хорошая огневая поддержка при осаде.

Отряд преодолел мост и оказался под Проездной башней, о чем сообщил стрелецкий десятник.

Стучали молотки. В сумерках было видно, как люди прилаживают катки, чтобы устроить ляхам теплый прием и обрушить их на нечестивые головы.

- Хорошо. Хорошо. – кивал одобрительно Калина.

- А там. – десятник указал в сторону пруда, - ход тайный к воде.

Снег, сверкающий под лунным светом, покрывал улицы и крыши домов, создавая иллюзии спокойствия, но в воздухе витала напряженность, а внутри крепости царила суета. Литовская армия, союзная полякам, приближалась, и жители города знали, что их покой закончен. Горожане обменивались тревожными взглядами. Женщины, обернутые в тёплые шали, сжимали в руках скромные пожитки. Старики, с искренней тревогой на лицах, делали всё возможное, чтобы защитить своих внуков. Они собирали все необходимые вещи — еду, воду, теплую одежду, и теперь оказались за стенами, где, по их мнению, находилась единственная надежда на спасение. Это было правдой лишь отчасти.

Местные казаки, облаченные в яркие одежды, с длинными шашками на бедрах, готовились к сражению с энтузиазмом и решимостью. Их смех и шутки, несмотря на надвигающуюся опасность, создавали контраст с мрачной атмосферой. Они знали, что если придётся сражаться, то сделают это с достоинством. Один из них заметив отряд Шапрана залихватски засвистел и замахал шапкой.

- Здорово, браты! - крикнул Серго. – К воеводе представимся и до вас дойдем.

- Горилки захватили?

- А то как же! – закричал Дмитро показывая бутыль с мутной жидкостью.

В одном из углов крепости, женщины готовили горячую еду для солдат. Их руки ловко резали капусту и репу, варили суп, наполняя морозный воздух ароматом, который, казалось, мог бы поднять дух даже в самые тёмные времена. Женщины обменивались словами поддержки, стараясь создать атмосферу надежды среди растущего страха

Дальше от них стрельцы чистили своё оружие, вытирая от снега и льда мушкеты, которые служили им верой и правдой. Один из солдат усердно точил свою шпагу, присев на корточки. Он знал, что острое оружие — это его шанс выжить в предстоящем бою. Каждый удар точила о металл отдавался в его сердце, как напоминание о том, что вскоре ему предстоит сразиться с врагом. Еще дальше готовили луки и стрелы. Посадские сновали с рогатинами.

На городских стенах дежурили дозоры. Они смотрели вдаль, в ожидании появления врага. Уши их ловили каждый звук, а глаза вглядывались в темным горизонт. Каждый звук, каждый шорох заставлял их настораживаться. В воздухе витал запах дыма от костров, которые горели внизу, где горожане готовили еду и обогревались. Время от времени кто-то из стражников спускался вниз, чтобы помочь с подготовкой.

Слышался звук топоров, слабые места наскоро укреплялись. Мужчины работали слаженно, как единое целое, и каждый из них знал, что его усилия важны для защиты города. Некоторые из них, уставшие и замёрзшие, всё же продолжали трудиться, понимая, что их труд очень скоро спасет жизни и возможно даже отсрочит неизбежный конец.

- Олежка, ты кого привел? – пробасил кто-то слева.

Десятник тут же заломил шапку.

- Подмога пришла, воевода! – заулыбался провожатый. - Казачки, Бог их спаси!

Серго соскочил с коня, за ним последовали и его казаки. Шапран поклонился:

- Здрав буде, воевода.

- И вам не хворать. – склонил голову крупный мужик с окладистой темно-русой бородой, и только шуба и расшитый золотыми разговорами под ней кафтан выдавали в нем человека родовитого.

- По мере сил пришли вместе с тобой ляхов бить. – Серго улыбнулся. – Вижу ждете их скоро. Серго Шапран я. И казаки вольные.

- Иван Тухачевский. Иван Григорьевич Большой.

Серго вскинул брови в удивлении, но вопроса не задал. Чтобы у воеводы прозвище было, это что-то новенькое. Большой… Интересно в честь чего.

Тухачевский оглядывал отряд.

- Вас сколько?

- Пять десятков отборных рубак. – рукой указал Серго на своих людей. – Все лыцари знатные. Каждый двадцати ляхов стоит. А то и тридцати.

Казачки рассмеялись.

- Верю – серьезно кивнул воевода. – У нас пять сотен тех, кто может биться. Так что ваша помощь очень кстати будет. Спасибо, братцы.

Серго мысленно чертыхнулся. Всего пять сотен?! Богородица святая… Все здесь и ляжем. Всем было известно, что Махайло Пац ведет по этой дороге не меньше восьми тысяч. Сначала, казалось, что войска пойдут к Смоленску, но литвины решили пойти на помощь своему королю на земли украинные. Здесь им и предстояло встретиться.

- Вижу не впечатлен, Серго? Вижу-вижу. – угадал Тухачевский. – Только ты не сомневайся, отпор мы дадим достойный. Встанем стеной. Город враги если и возьмут, то очень дорогой ценой.

Подтверждая его слова, стрельцы покатили небольшие пушечки на стены, за ними несли затинные пищали. Только сейчас казак обратил внимание, что на стенах города, в укрытиях, были установлены пушки, готовые к стрельбе. Мастера-артиллеристы работали слаженно, загружая ядра и порох в стволы, проверяя каждое орудие. Их лица были сосредоточены, и каждый знал, что именно от точности их выстрелов будет зависеть успех обороны.

- Вот это дело! – просиял Шапран. – Так и биться веселее будет. И громче.

За спиной хохотнули казаки.

- Провизии у нас вдосталь. Вода под боком. – продолжал воевода твердо. – Хоть до весны стоять тут будем без подвоза. Так, что скучать и тесниться сильно не будем к ляшской злобе.

- Добре! Любо! – подхватили одобрительный кивок Шапрана казаки.

- Куда располагаться? – спросил Серго.

- Лошадки ваши под присмотром будут. Олежка распорядись! – приказал Тухачевский, десятник тут же приказал своим людям, и коней увели. – Одеяла вам принесут. Холод нынче лютый намечается. А вы куда любо, туда и располагайтесь. Главное на рожон не лезьте как дело пойдет. Воевода здесь я а значит мое слово и первое, и последнее.

- Обижаешь Иван Григорьевич. – развел руками Серго. – Осады знаем. Прыгать на ляхов не станем. И раз уж сами пришли на помощь так и слушать будем.

- Добро. – улыбнулся в бороду воевода. – Никого по пути не видели?

- Степь пустая. – пожал плечами Серго. – А должны были?

- Да, нет. – ответил Иван. - Тогда располагайтесь, а мне еще людей расставить надо.

- Бог в помощь! – напутствовал Шапран.

Воевода ему понравился. Не трус. Такой точно до последнего биться будет. Казацкого духа.

- Ну, что ж, посмотрим… - пробормотал Серго себе под нос и повернулся к казакам. – Браты, место наше на стенах. Кто что попросить будет, всем помогайте. Чувствую сидеть нам здесь долго. Но весело и задорно.

Казаки двинулись к стенам под пристальным взглядом ярких звезд.

Воевода вошел в свои покои и скинул шубу. Его окружил полумрак, лишь тусклый свет свечей освещал широкое лицо, не выражавшее съедающее его заботы и тревоги. В красном углу возвышались иконы, святые лики с них смотрели на Ивана с благословением и состраданием. Он опустился на колени перед образом Спасителя и, сложив руки в молитвенном жесте, закрыл глаза.

«О, Господи, Всевышний и Милосердный, — произнес он тихо, но с глубокой искренностью, молясь чистым сердцем — в этот час смятения и страха, когда враг приближается к стенам моего города, я обращаюсь к Тебе с молитвой. Укрепи мой дух, даруй мне мужество, чтобы я мог вести за собой своих людей в этот трудный час. Тяжко мне от ноши этой – и лишь благодать Святого Духа Твоего может поддержать меня».

Перед глазами воеводы были жители его города. «Господи, всели в их сердца силу и стойкость. Наполни их душу решимостью».

Князь поднял взгляд к иконе, его голос стал громче, он говорил словно на распев. «Я молю Тебя, даруй нам победу в бою, пусть наши сердца станут неустрашимыми».

Он вспомнил о мирных жителях, о тех, кто прятался за стенами города, о женщинах и детях, о стариках, которые вверили ему свои жизни. «Господи, защити их от страха и боли. Пусть они найдут утешение в Тебе».

Тухачевский вновь склонил голову, его голос стал тише, но не менее искренним. «Пусть Твоя сила будет с нами! Пусть Твоя воля определит исход этой битвы. Я готов отдать свою жизнь за мой город – но пусть жертва эта будет не напрасной. Веди нас на путь победы, о Господи! И пусть наши сердца будут полны Твоей благодати».

Воевода затих, внимая тишине, которая окутала его, и в этот момент он почувствовал, как вера в победу наполняет его душу, растекается по венам. Князь встал на ноги, перекрестился и тут же прозвучал рожок. Потом другой. Враг явился.

Глава 22.

Деревянная крепость Рославль возвышалась над заснеженной равниной, как молчаливый страж древних тайн и обетованной земли. Её стены, потемневшие от времени и непогоды, казались живыми в этом призрачном свете — лунные лучи, пробиваясь сквозь разрывы в тяжёлых облаках, отражались от снежных сугробов, создавая иллюзию бесконечного моря, где каждая снежинка мерцала, как звезда, упавшая с небес.

Вдалеке, на горизонте, мерцали огни — слабые, дрожащие точки, словно глаза хищника, подстерегающего добычу. Это была литовская армия, медленно, неумолимо приближающаяся к крепости, словно тень, готовая поглотить всё на своём пути. Холодный ветер, пронизывающий до костей, нес с собой запах дыма от далёких костров, смешанный с ароматом мокрой земли и лошадиного пота, предвещая неизбежное столкновение, где кровь и снег сольются в единое целое.

- Не робей, братцы! – вскрикнул Шапран – Сто лет их били и еще сто бить будем, пока не угомоним всех!

- Дааа! – взревели казаки.

На стенах воздух был густым от аромата смолы горящих факелов и едкого дыма от костров, защитники крепости готовились к обороне. Звяканье оружия с треском пламени, а руки воинов, огрубевшие от холода и войны, работали с механической точностью. Артиллеристы, сосредоточенные и полные решимости, спешно заряжали пушки — их движения были слаженными, как ритм старинных латинских часов, передавая друг другу тяжёлые ядра и мешочки с порохом, чей острый запах щекотал ноздри и напоминал о неизбежности битвы. Стрельцы, с лицами, изборождёнными морщинами от бесконечных походов, проверяли свои гаковницы, казаки поднимали пищали, а их глаза, озарённые дрожащим светом факелов, отражались на потускневшей броне кирас, покрытой царапинами от прежних битв.

Старшие обходили ряды, ободряя солдат словами, полными страсти: "За Русь-матушку, братья! Не отступим! Ни пяди не отдадим! Наша земля — наша кровь, и мы защитим её до последнего вздоха!" Голоса их, хриплые от холода и волнения, эхом разносились по стенам, зажигая в сердцах искру мужества, но в глубине души каждого скрывался страх — страх перед неизвестностью, перед лицом смерти, которая могла прийти в любой момент, как внезапный порыв ветра.

«Молодец воевода» - подумал Серго. – «Правильно командиров готовит. Веское слово перед битвой от товарища словно молитва охранная».

Сердца защитников замирали от ожидания, когда в воздухе раздался гул — низкий, нарастающий рокот, предвещающий надвигающуюся бурю, словно далёкий гром, эхом отзывающийся в степи. Польская конница, сверкающая в свете факелов и увешанная яркими знамёнами, дала сигнал. Ляхи рвалась вперёд, словно стая хищников, готовых порвать добычу. Всадники в тяжёлых латах, с саблями наготове, издавали боевые кличи — дикие, первобытные звуки, эхом разносящиеся по заснеженной равнине, смешиваясь с топотом копыт и ржанием лошадей. Бранный слова на польском и русском долетали до стен. Ляшские кони, мощные и взмыленные, фыркали паром в холодном воздухе, а всадники, с лицами, искажёнными яростью, казались воплощением самой войны — неумолимой, беспощадной.

Но защитники крепости, наблюдая за этим зрелищем с бойниц, не могли сдержать недоумения: конница, мощная и грозная, не могла преодолеть крепостные стены, которые возвышались как неприступные горы, утыканные острыми кольями, словно зубы гигантского зверя.

- Неужто на приступ пойдут? – удивленно сдвинул на затылок шапку стрелецкий десятник рядом с Шапраном.

- Если разум не потеряли, то не пойдут. – старый казак озвучил мысли командира. – Это ж смерть верная.

Снег вокруг стен был утоптан, а ветер кружил все более снежинки, создавая иллюзию призраков, танцующих в ночи. Метель начиналась. В этот момент каждый защитник чувствовал, как кровь пульсирует в венах, смешиваясь с холодом, проникающим под одежду.

И вот, когда тишина ночи вновь разорвалась криками и звоном металла, поляки начали атаку. Громкие команды на польском — резкие, повелительные — проклятия и военные кличи смешивались с треском снега под копытами лошадей и ржанием взбесившихся скакунов, чьи глаза горели безумием.

- Приготовиться! – воевода был уже на стене в иерихонке и шубе, накинутой на кирасу. – Как будут на расстоянии пищального выстрела, угостите их, братцы, всем что есть!

Защитники мгновенно пришли в себя, их руки задрожали от волнения, но дисциплина взяла верх.

Ляхи мчались в ночи на безумный приступ.

- Семен, - окликнул Серго старика. - стреляйте только когда уверенны, что попадете.

Опытный казак кивнул.

Крепость открыла ураганный огонь из всех орудий как только факелы литовцев оказались на расстоянии выстрела: гремели пушки, извергая клубы густого дыма, который окутывал стены, как туман, раздавались сухие звуки выстрелов из пищалей, и воздух наполнился свистом пуль и запахом пороха — острым, удушающим, напоминающим о смерти. Пули летели, как меткие стрелы, прорезая ночь, и каждая из них несла в себе страх поражения и смерть. Один из артиллеристов, с лицом, покрытым сажей от пороха, вытирал пот со лба, шепча молитву, пока его товарищи перезаряжали оружие, их дыхание было прерывистым, а сердца стучали, как татарские барабаны.

Полетели в вражеских конников стрелы.

Первый приступ был жестоким и беспощадным. Пули находили свои цели — один за другим падали всадники, их тела, облачённые в латы, с грохотом валились в снег, поднимая облака белой снежной пыли, которая смешивалась с кровью, окрашивая густую белизну в алый цвет, словно раны на теле зимы. Кони, взмыленные и испуганные, спотыкались в снегу, их ржание переходило в жалобные стоны, когда они падали, увлекая за собой седоков в хаосе битвы. Воздух наполнился криками раненых — пронзительными, полными боли воплями, которые эхом отдавались от стен крепости, смешиваясь со звоном падающего оружия. Раздались из-за стен одинокие выстрелы, не причинившие никакого вреда защитникам. Среди польских рядов началась паника, как волна, захлестывающая всё на своём пути: всадники, ещё мгновение назад полные ярости, теперь метались в беспорядке, их кони вставали на дыбы, сбрасывая седоков, а снег под копытами превращался в грязную кашу, пропитанную потом и кровью. Запах — острый, металлический запах крови, смешанный с пороховым дымом и конским потом — витал в воздухе, поднимаясь к стенам и проникая в лёгкие, вызывая тошноту.

Защитники крепости, стоящие на стенах, ощущали, как их сердца колотятся в унисон с ритмом выстрелов, а руки, покрытые потом, несмотря на холод, продолжали перезаряжать оружие с лихорадочной скоростью. Каждый выстрел был актом веры, молитвой к небесам, Казачок рядом с Шапраном, с лицом, искажённым от напряжения, прицеливался в очередного всадника, чьи глаза горели безумием, и спускал курок — пищаль рявкнула, и поляк, схватившись за грудь, рухнул, его сабля, выскользнув из рук, воткнулась в снег, как крест над могилой.

- Держитесь, братья! — кричал воевода, его голос, хриплый от дыма и волнения, разносился над стенами, зажигая искру надежды в душах солдат, которые, несмотря на страх, чувствовали прилив сил, словно сама земля под их ногами шептала им о победе.

В этот момент времени казалось, что каждая секунда растягивается в вечность: снег хрустел под ногами отступающих, ветер выл в бойницах, а лунный свет, пробиваясь сквозь дым, освещал сцены хаоса — упавшую лошадь, бьющуюся в агонии, и всадника, ползущего по снегу, оставляя за собой кровавый след.

Серго выстрелом угомонил польского наездника в мисюрке.

- Добре! Добре! – сами собой шептали губы.

Поляки, осознав тщетность своего натиска, начали отступать, их ряды, ещё недавно стройные и грозные, теперь рассыпались, как бумажный домик под порывом ветра. Всадники, обезумевшие от ярости и страха, хлестали лошадей, заставляя их скакать быстрее под защиту леса и тьмы, но снег, глубокий и рыхлый, замедлял бег, превращая отступление в мучительную гонку. Один из польских воинов, с раной на плече, из которой сочилась кровь, оглянулся на крепость, возвышающуюся как неприступный монстр, и в его глазах мелькнул ужас, смешанный с ненавистью. Метель, усиливающаяся с каждой минутой, скрывала их бегство, как покров тайны, унося последние отголоски битвы в глубину ночи. Снежинки кружились в воздухе, словно призраки павших, покрывая тела убитых, и ветер уносил запах крови, заменяя его чистотой зимнего холода.

- Урааааа! – разнеслось над стенами. Защитники крестились и обнимались.

Так закончился первый приступ. Воины обменивались взглядами, полными облегчения и гордости — в этих глазах отражались воспоминания о семьях, о домах, которые они защищали. Один из них, старый стрелец с лицом, изборождённым морщинами от бесконечных войн, опустил пищаль и прошептал молитву, его дыхание вырывалось паром в холодном воздухе, а сердце, бившееся как осетр в сети, постепенно успокаивалось.

- Ежели все ляхи, которые нас брать будут все такие скудные на ум будут, так мы через седьмицу в родные края вернемся. – хохотал Серго.

- Да. – вторил ему старый казак. – Во многих битвах бывал, но такого смеха не видел никогда.

Казаки смеялись, хватаясь за животы. Рядом улыбались стрельцы.

Воевода, обходя ряды, клал руки на плечи солдат, его голос теперь был тише, но по-прежнему полным решимости:

- Мы устояли, братья. Но ночь длинна, и враг не сдастся. Готовьтесь к следующему штурму — за Русь, за нашу землю! Готовимся к утру! Командиры ко мне!

Внутри крепости, где факелы потрескивали, отбрасывая длинные тени на стены, защитники спешили восстановить порядок. Артиллеристы чистили пушки от остатков пороха, их лица были покрыты сажей, а руки — волдырями от жара металла. Стрельцы проверяли запасы пуль, казаки проверяли пищали. Воздух внутри был тяжёлым, пропитанным запахом пота, дыма, но сквозь него пробивался аромат свежего хлеба из походных котлов — символ жизни, продолжающейся несмотря ни на что. Солдаты делились историями, шёпотом, чтобы не нарушить тишину ночи: один вспоминал о детстве в деревне, другой — о жене, которая только и ждет чтобы его убило, чтобы наконец выдохнуть и пожить для себя. Народ смеялся. Эти беседы, простые и искренние, укрепляли дух, превращая страх в силу, а усталость — в стойкость.

Снаружи, за стенами, ветер продолжал свою песнь, метель заносила тела литовцев и их лошадей. Небосвод, затянутый тучами, смотрел вниз безучастно, словно свидетель вечной борьбы человека с судьбой. Метель усиливалась, покрывая следы крови и копыт свежим снегом, стирая память о битве, что была пару мгновений назад. Ляшский отряд затаившись в лесах, зализывал раны и готовился к новому удару — их лагерь, скрытый за деревьями, наполнился звуками: лязгом оружия, ржанием лошадей и приглушёнными разговорами. Один из польских командиров, с лицом, искажённым от гнева орал на своих солдат, так что слова долетали через метель до стен: "Мы возьмём эту крепость! Ночь на нашей стороне!"

В крепости Рославль, устоявшей перед натиском, вновь воцарилась напряжённая тишина, прерываемая лишь скрипом снега под ногами дозорных. Защитники знали, что это только начало, и впереди их ждали новые испытания — возможно, ещё более жестокие, но в эту ночь, под покровом снега и луны, они были едины, как никогда: стрельцы и казаки, артиллеристы и воевода — все они, с сердцами, полными веры, стояли плечом к плечу. Крепость стояла, и вместе с ней стояли её защитники, готовые встретить любой вызов, который принесёт утро.

- Очевидно, это был передовой отряд. – снял шелом воевода. – Какой-то молодчик видимо командовал.

- Ну, мы их жар остудили. – улыбнулся Серго. – И метелица помогла.

- К утру, думаю, дойдет пехота. – подтвердил мысли Шапрана Иван Большой. – Вот тогда и нюхнем табачку.

- Справимся. – нахмурился стрелецкий сотник.

- А у нас выбора нет, други мои. – невесело улыбнулся Тухачевский. – Нам здесь стоять до самого конца. А теперь с Богом! Возвращайтесь к своим людям!

Командиры поклонились и вышли.

- Постой, тезка. – остановил стрелецкого сотника Серго. Свербел незаданный вопрос. – Ну, скажи ты мне от чего в воеводы прозвище Большой? Может в битвах каких отличился? Я во многих бывал.

Стрелец улыбнулся:

- Да просто все. Старшой он в семье. А их два Ивана: Большой и Меньшой. Наш воевода человек многоумный, спокойный и степенный. Про брата такого сказать не могу. – понизил голос стрелец. – Буйная головушка, да и ляшский уклад уважает.

- Чудно. – хмыкнул Шапран. – А что он не здесь?

- Так окрест уехал. С разведкой. Да так и пропал.

Вспомнил Серго как воевода его спрашивал, не видели ли они никого. Неужто сомневается в брате? И мог ли тот ляхам продаться? Вздор! Не могло такого быть!

- Вернется. – весомо сказал Шапран. – Это же кровь родная.

Сотник только неопределенно пожал плечами и развернулся, чтобы уйти.

Утро пришло с тишиной. Солнце поднималось над горизонтом, заливая светом деревянные стены и освещая узкие улочки, где мирно текла жизнь. Птицы весело щебетали, а ветер тихо перегонял снежинки, словно предвещая новую скорую бурю.

День начинался с утреннего гомона. На площади в крепости, где раньше стояли лавки с товарами, собрались горожане. Женщины обсуждали последние сплетни, обменивались рецептами и делились новостями. «Слышала, вчерась как ляхов погнали? — говорила одна из них, поправляя платок на голове. — Неужели отобьемся?» В ответ раздался смех, и другая женщина подмигнула ей: «А ты думала, отобьемся еще как, и погоним до самой Латинии»

На заднем плане, у крепостных стен, стрельцы, охранявшие крепость, занимались своими утренними делами. Один из них, чистил свою пищаль, внимательно осматривая каждую деталь. «Ты, Петя, как думаешь, когда уже нам дадут отдохнуть? — спросил он, не отрываясь от работы. — Сколько можно стоять на страже, если вокруг тишина?» Петя, сидя на корточках и точа нож, ответил с усмешкой: «Не жалуйся, Илья! Ночь постоял, устал? Лучше стоять на страже, чем быть в плену у поляков. А ты помнишь, как в прошлом году их отряд пытался прорваться к нам?»

Шапран кутался в шубу и пускал в чистые небеса облачка белого пара.

- Что думаешь, атаман? – подсел к нему старик. – Не верю я что так просто уйдут литвины.

- Думаю, если так долго идут, то силы у литовцев значительные. Придется попотеть. Но где наша не пропадала!

Второй день прошел в том же духе. Утром солнце вновь осветило крепость, и жители, словно в ожидании чего-то, продолжали заниматься своими делами. Все были заняты будничными заботами и разговорами о предстоящих испытаниях. Горожане и защитники, несмотря на растущее напряжение, продолжали жить своей обычной жизнью, готовясь к возможному штурму. На площади дымили зазывно котлы с едой. Неподалеку стояли котлы со смолой для предстоящего приступа. Казаки все больше дремали. Женщины, занятые стиркой и приготовлением пищи, обсуждали что-то свое.

На третий день крепость задышала тревогой. Выехал из леса новый польский разъезд. Защитники, понимая, что мирные дни могут быть последними, старались поддерживать дух друг друга. Стрельцы собирались у костра, делясь историями о своих родных и о том, как они мечтают о мире. «Когда все это закончится, будем праздновать, как в старые добрые времена». Другие поддерживали его, рассказывая о своих планах: «А я построю новый дом, и в нем будет самая большая печь в округе!»

К вечеру в крепости воцарилась тишина. Таким образом, три спокойных дня в крепости Рославль, наполненные обычными заботами и радостями, предшествовали буре. Жизнь продолжалась, несмотря на надвигающуюся опасность, и каждый из горожан, защитников и простых жителей крепости, знал, что в их сердцах горит огонь надежды и мужества.

Но тишина была обманчивой — в глубине ночи, когда луна скрылась за облаками, раздался далёкий гул, предвещающий второй приступ. Польская армия, перегруппировавшись, вновь двинулась вперёд, на этот раз с пехотой. Синие жупаны утоптали снег в ровную тропу.

Солдаты в кирасах, с мушкетами на плечах, шли молча, их дыхание вырывалось паром, а глаза, полные решимости, смотрели на крепость как на добычу. Они несли лестницы и тараны, их лица были искажены холодом и яростью, и в воздухе витал запах мокрой шерсти и металла. Защитники, заметив движение, мгновенно заняли позиции: пушки были заряжены, пищали подняты, а сердца вновь забились быстрее. "Они возвращаются!" — прошептал один из стрелков, его голос дрогнул. И было от чего, сил у литвинов было очень много. Воевода, стоя на стене, поднял руку: "Огонь по готовности! Не дадим им подойти близко!"

- Приготовится! – крикнул Серго, но голос его потонул в грохоте выстрелов. Поляки начали бомбардировку города первыми.

Глава 23.

- Смотри, воевода! – Шапран указал на то, что польские силы разделились на две части. Одна выдвинулась напрямки к церкви, что была недалеко от главных ворот. Другая же часть ушла к мельнице.

- Сволочи хотят пруд осушить! Воды нас лишить! – скрипнул зубами Иван Тухачевский. – Всем набирать и топить снег!

- Топите снег! – вторил ему Шапран. – В кадушках топите!

Хорошо, что зима преподнесла хороший подарок с небес. Воды всем хватит.

Второй приступ начался с залпа из мушкетов — сухие хлопки разорвали тишину, пули засвистели, врезаясь в снег и стены, поднимая фонтаны ледяных осколков. Защитники ответили огнём: пушки гремели, извергая ядра, которые летели, как молнии, разрывая ряды атакующих. Одно ядро угодило в группу пехотинцев, разметав их тела по снегу, и крики боли смешались с командами на польском. Поляки, неся лестницы, пытались подойти к стенам, но снег замедлял их, а огонь сверху косил, как коса. Стрелы по дуге находили свои жертвы. Воздух наполнился дымом, густым и удушающим, скрывающим заходящее солнце, и в этом хаосе каждый выстрел был борьбой за жизнь. Один из защитников, раненый в плечо, продолжал стрелять, его кровь капала на снег под ноги.

- Они фашины крутят!!! – взревел старый казак. – Не меньше десятка вижу!

- Будут ворота поджигать! – стрелецкий сотник рванул к воеводе. – За мной!

Битва длилась, казалось, вечность. Поляки, несмотря на потери, упорствовали, их лестницы ударялись о стены, и солдаты лезли вверх, с саблями в руках. Но защитники, сбрасывали их вниз.

- Кто-то должен сделать вылазку. – твердо сказал командирам воевода. – Нельзя дать им зажечь ворота.

- Добре. – кивнул спокойно Серго. – Я со своими пойду.

- Я тоже. – вышел вперед стрелец. – Негоже на стенах стрельцам сидеть!

- Тогда с Богом! – произнес воевода. – Как только они будут у ворот, вы и выйдете. Шапран будет командовать.

Сотник не протестовал.

- Братушки! – возвысил голос Серго, они уже стояли у ворот в ожидании сигнала. - Там, за стеной ваш враг! Бейтесь как богатыри из былин! Рвите их зубами как голодные волки! Я с вами не первый день и сегодня точно не последний! Возьмите и добудьте себе славу! Бейтесь за свободу, бейтесь за товарищей, что стоят с вами в одном строю! Бейтесь за волю и веру православную!

- Любо! – взревели казаки. И тут же раздался сигнал. Упал запор ворот.

Поляки с фашинами завязли в глубоком снегу у ворот на мосту, фашины уже дымились и горели. Их было не больше двух сотен. Кто с копьем, кто с мушкетом, кто с саблей.

Серго и с отрядом ударили им в прямо в лоб. Громыхнул стройный стрелецкий и казацкий залп. Литвины даже опомниться не успели как разъяренная лава из крепости врезалась в их ряды. Сабля Шапрана сразу же начала собирать кровавую жатву. Справа завалился с разрубленной головой польский пехотинец.

Добре!

- Вперед! – взревел Шапран бившись в первом ряду. – Не отступать, братцы!

Слева противник попытался поднять казака на копье, но тот увел себя из-под укола и разрядил ему в лицо пистолет. Второй пехотинец в ярком сюртуке лишь скользнул копьем по шубе и рухнул с проломленным черепом. Рядом рубил противников старый казак. Сотника видно не было. Но Серго был уверен, что он жив! Скрежет, крик и треск стоял такой, что, добрым людям в Киеве и Смоленске было слышно. Серго разрядил в шляхтича второй пистолет и схватился с другим. Тот оказался искусным бойцом, но неужели он думал, что казак будет действовать честно? Блокировав удар саблей, Шапран выстрелил от бедра. Пуля попала в шею литвина перебив позвонки. Голова врага завалилась на спину, повиснув на коже. Тело безжизненным мешком завалилось на красный снег.

Добре!

Раздался радостный казачий гул. Противник дрогнул. Слева уже горел мост. Литвины уронили зажжённые фашины и начали отходить. Сначала медленно, а потом все быстрее. Но казаки вцепились во врага как волкодав в незадачливого вора.

Стрельцы слаженно работали бердышами, словно лесорубы. Каждый удар находил цель.

Бой продолжался. Началось настоящее избиение ляхов. Сабля Шапрана со звоном приняла саблю ляха в красном кафтане. Чуть было не дотянулся, подлец.

- Курва!.

Тот был хорош, при своих немаленьких габаритах он искусно владел саблей. Пришлось один удар принять на стальной поруч, благо удар пришелся по касательной. Шапран разорвал дистанцию и елманью вскрыл горло противника. Тут же отклонил корпус и рубанул саблей изо всей силы по руке другого противника. Тот увидел удар, но заточенная сталь смахнула кисть несчастного, тот закричал, но сабля уже вскрыла ему горло.

- Быдло! – клич врага просвистел у самого носа старого казака. Тот снизу-вверх рубанул противника, но тот умело отскочил из-под удара, но казаку это было и надо. Тут же на буйную голову ляха обрушилась сабля Серго.

- Ложись, братцы! – взревел стрелецкий сотник.

Казаки дружно рухнули в затоптаный снег.

Раздался залп организованных стрельцов. Оставшийся в живых десяток литвинов рухнул неживыми на землю.

- Живой! – улыбнулся Серго выплевывая кровавый снег. – А я знал! Дай Бог тебе многие лета!

- Куда ж я денусь! – еще шире улыбался сотник. – И вы живы братцы! От дыма не видно ни зги!

Серго обвел место битвы взглядом. Сумерки и дым. Поляков побито немерено. Некоторые тела уже горели из-за пылающих фашин. В нос был поганый запах горелого мяса.

Трех мертвых стрельцов и десяток раненных заносили в открытые ворота. Казаков не было даже раненных. Горел мост, языки пламени уходили в чернеющее небо. Победа.

Добре!

- Урааа! – разнеслось у горящего моста.

- Отходим! – скомандовал Шапран. Душа его пела. – Быстрее за ворота, братцы! Отходим!

Упал тяжелый засов подвезли к воротам телеги. Слышались залпы литовской артиллерии. Но ядра не проносили никакого особенного урона крепостным стенам.

- Все целы? – обратился он к своим воинам. Вдруг что-то не заметил, пропустил.

- У Володимира царапина, да и все на том. – улыбался старый казак. – Хороший бой!

- А-то! – подтвердил Серго. – Видел тебя в бою. Молодец, старик.

Бабы суетились у раненных стрельцов. Слева уносили павших.

- Братцы! Вы словно пардусы! – вскинул саблю Шапран. – Для меня честью было биться с вами плечом к плечу! Каждый из вас настоящий герой, достойный песен и былин!

- Любо! – взревели казаки и стрельцы. – Ура!!!

Серго зачерпнул горсть снега и до боли растер лицо. Пока удача была на их стороне. Литвины совершают большие ошибки. Но будет ли так всегда?

- Отходят! – закричали со стен. – Уходят ляхи!

- Спасибо тебе Боже. – перекрестился Шапран. – Укрепи и дальше войско свое. И сохрани.

Наконец, после нескольких часов боя, поляки вновь отступили, их ряды таяли в ночи и начинающийся метели, оставляя за собой тела и оружие. Крепость снова выстояла.

- Семен! – заорал стрелецкий десятник товарищу. Утро выдалось студеным и мрачным.

- Ась! – отозвался тот, не отрывая взгляда из-за стены.

- Сходи до сотника, ну явно же ляхи что-то мутят!

- Да сам вижу. Погоди! – Семен смотрел как в стороне небольшого леска суетятся немцы и прочие из охочего полка. Грузят чем-то телегу. Были видны пики. – Думаешь на приступ пойдут? Такими силами?

Справа у башни что была ближе к иссушенному литвинами пруду громыхнуло. Нет-нет, да и шли ляхи небольшими силами вперед. Прощупывали, испытывали внимательность защитников русской крепости.

- Пойдут или не пойдут, не нашего ума дело. А доложить обязаны, а то головы наши воевода смахнет аки кочаны капустные. – десятник отхлебнул горячий травяной отвар, что не давал ночью уснуть и придавал бодрость.

Семен кряхтя распрямился:

- За ружжем последи.

- Нет, литвинам продам за понюх табаку.

-Так ты ж не увлекаешься.

- Начну по такому случаю. Иди уже! – махнул рукой десятник.

День после отбитой осады выдался относительно тихий. Ляхи крупными силами на приступ не шли. Воды и еды хватало всем. Благодать одна.

- Ты, Серго, что на молитве не был? – увещевал старый казак.

- Не могу в бою каяться, просить, да Господа тревожить. – потянулся Серго. – После чин по чину исповедуюсь и покаюсь. Когда тяжесть душ погубленных ляхов давить станет.

- Балбес ты был, балбес ты и остался. – улыбнулся в усы казак и перекрестил командира. – Ей Богу говорю.

Серго спал совсем немного и успел заметить, что воевода и вовсе глаз не сомкнул, ходил все по стенам крепости, проверял посты, смотрел повреждения от польских ядер, распоряжался у котлов с варевом и питьем из талого снега. Переживал Иван, чувствовал, что так просто как вчера дальше не будет.

- Как казачки? Все ли хорошо?

- Да что с ними будет за день-то? – удивился старик. – О тебе песни слагают, как первый из крепости вышел и всех одолел. А сейчас у котлов ошиваются. Вечно голодные. Но ведут себя пристойно.

Шапран засмеялся:

- В осаде самое главное с утра поесть. Кто знает, удастся ли потом.

- Какой поп, такая и паства. – махнул рукой старик и пошел к спуску со стены.

К вечеру с запада пришел колючий ветер, завьюжило. Сначала тихо, как неведомая тень, окутывая землю легким, почти незаметным, белым покрывалом. Степь за стенами, привычно встречающая холодные ветры, вдруг замерла в ожидании. Ветер, словно забытый скифский дух, начал набирать силу, и вскоре разразилась настоящая буря. Снежинки, как искрящиеся жемчужины, закружились в танце, создавая вихри, которые уносили в бескрайние дали. Ветер завывал, напоминая о давно забытых печалях, о том, как в жизни порой все меняется в одно мгновение. Степь, погруженная в сон, в забытье, превращалось в пушистую шубу на плечах польской пани. Лошади, стоящие внизу крепости под навесом, словно статуи, укрытые попонами, их мерное дыхание образовывало облачка, которые таяли в морозном воздухе. Снег заполнил все трещины и углубления, словно пытался скрыть все следы жизни, оставленные людьми и животными. Время тянулось медленно, как будто сама природа замерла в этом белом плену. Вьюга, разрастаясь, превращала степь в белоснежное царство, где не было ни звука, ни движения. Стрельцы со свечными фонарями всматривались во тьму, там, где было скрыто литовское войско. Лишь время от времени раздавался треск деревьев, скрип снега под ногами на крепостной стене, и в этом звуке слышалась печаль осажденного города.

Казак Калина шумно втянул ноздрями воздух. На русой с рыженой бороде его путались крупные хлопья снега. Ветер, проносящийся по полям, приносил с собой запах дыма и горечи

Калина повернулся в сторону дыма и обмер. Через метель было видно, что одна из крепостных башен Рославля, возвышавшаяся над окрестностями, охвачена пламенем, чьи языки поднимаются все выше.

- Пожар! – взревел казак. – Воды к восточной стене!

Лики пылающего дерева, сотворенные из вековых дубов, трещали, словно кричали о помощи, а языки пламени, с яркой жаждой, стремились в небо, оставляя за собой черный след при тусклом свете факелов.

Литовский отряд, у башни, с нетерпением ждал, когда огонь сделает свое дело. Взоры ляхов, полные ненависти и жажды победы, были устремлены к горящему символу русской силы. Они знали, что этот день может стать решающим в их борьбе за крепость.

Загрохотали выстрелы. Задвигались в метели фигуры с ведрами. Русские стрельцы, собравшиеся в плотные ряды, не собирались сдаваться и встречали охочий полк стройным залпом из пищалей. Они с ненавистью смотрели на своих врагов, готовые отразить любую атаку.

Пламя бушевало, поглощая древние бревна, которые когда-то были частью надежной крепости. Дым клубился над башней, делая воздух тяжелым и насыщенным смолами. Стрельцы, осознавая, что времени остается все меньше, бросались к ведрам с водой, которые были выставлены вдоль стены. Их руки, покрытые грязью, пеплом и потом, неустанно трудились, пытаясь сбить пламя, но огонь, как будто оживший, с каждым мгновением становился все более неумолимым.

Калина неустанно принимал ведро с водой и плескал в разбушевавшееся пламя. Казаки работали слаженно, как механизм. Ведро на считанные мгновения преодолевало большое расстояние из рук в руки.

Вдруг раздался глухой звук — это было эхо выстрелов, раздававшихся из-за стен. Польский полк, воспользовавшись моментом, начал стрелять по стрельцам, которые пытались потушить огонь. Пули свистели над головами, и каждый выстрел мог стать последним. В доски воткнулось пару стрел. Русские, не обращая внимания на опасность, продолжали свою работу, зная, что их жизнь и судьба крепости зависят от того, смогут ли они остановить пламя.

Серго с двумя десятками казаков был на стене и стрелял в темные тени у башни. Сквозь гул сражения у башни донеслись редкие выстрелы пушек с литовской стороны.

- Добрая ночка! – сжал зубы Шапран, выцеливая очередного противника.

В воздухе витало отчаяние и решимость. Литовцы, видя, как их враги сражаются с огнем, начали приближаться к стенам крепости. Они знали, что если удастся взять башню, то и вся крепость станет легкой добычей. Но русские воины, собравшись в кулак, не собирались сдаваться. Они открыли ответный огонь, сражение разгорелось с новой силой. С крепостной стены ударила пушка.

Летели пули, разрывая воздух, и каждый выстрел мог стать решающим. Стальные шлемы ляхов блестели в свете пламени, когда они пытались прорваться к подножию башни, но русские, как львы, защищали свою территорию. В этот момент пламя выбросило очередной язык огня, и один из стрельцов, не успевший укрыться, был охвачен огнем. Его крики, полные боли и страха, смешивались с криками его товарищей, которые, не обращая внимания на ужас, продолжали сражаться. Горящее тело перевалилось через крепостную стену и рухнуло на головы литовцев.

Наконец, пламя достигло своего пика и, казалось, вот-вот поглотит всю башню и часть стены.

- Рушь бревна! – рык воеводы Тухачевского перекрыл и треск пламени, и звуки выстрелов, и крики.

Стрельцы, собрав последние силы, начали сбрасывать горящие бревна и обломки, чтобы создать преграду для литовцев, которые приближались к стене. Снизу раздавались дикие крики придавленных и заживо горящих. Словно в ответ на усилия защитников крепости, пламя начало спадать. Башня была изранена, но не сломлена. Ворота не пострадали.

Литовцы, видя, что их атака не увенчалась успехом, решили отступить. Они понимали, что, несмотря на огонь, крепость все еще держится. Серго разряжал пистолет за пистолетом им в спины.

- Ну что браты! – вскричал Шапран. – А не прогуляться ли нам за стены?! Не приголубить ли наших подлецов ляхов?!

- Любо! – взревели казаки. – Любо, атаман!

- Будет вылазка? – спросил, приблизившись вплотную к Серго, Тухачевский. – Пойдете?

- Конечно. – серьезно кивнул Шапран.

Сражение возобновилось с новой силой. Упал засов. Казаки, словно ураган, ринулись в бой, заставляя литовцев отступить. Их ярость и решимость были настолько сильны, что даже огонь, бушующий в башне, казалось, отступал перед их натиском. Ляхи, испугавшись напора, начали отступать, оставляя за собой лишь трупы.

В тени пылающей крепостной башни, где языки пламени вырывались в ночное небо, разгорелась яростная схватка между казаками и ляхами. Звуки битвы сливались с треском горящих вековых деревьев, которые, казалось, плакали от боли, когда их древесина превращалась в угли. В воздухе витал запах дыма и горелого дерева, смешивавшийся с запахом пота и крови. Стонали придавленные сброшенными бревнами.

Серго, ловко увернувшись от удара сабли противника, резко наклонился, и его собственная сабля, как молния, выскользнула из-под его руки. Он почувствовал, как холодная сталь встретилась с жестким лезвием ляха, и в этот миг время словно остановилось. Глаза обоих воинов встретились — в одном отражалась ярость и языки пламени, в другом — решимость и снежная степь.

- Скотина!

Собравшись с силами, казак с силой оттолкнул противника и, не теряя ни секунды, бросился в атаку. Его сабля, блестящая в свете пламени, описала дугу в воздухе, и он с яростью нанес удар, который заставил ляха отступить на шаг назад. Тот оступился и тотчас же Шапран полоснул его по лицу. Поляк завизжал как баба. Стыд один.

Вокруг гремели выстрели, крики, звуки схваток, треск сгорающего дерева.

Калина крутил клычом, словно очерчивая смертельный круг. Лях, почувствовав, что его положение стало уязвимым, попытался контратаковать. Он резко двинулся вперед, но казак был готов. Он ловко увернулся, и его сабля снова срезала воздух, на этот раз попадая в плечо противника. Лях закричал от боли, его глаза наполнились ненавистью, но он не собирался сдаваться. Схватка продолжалась, как танец, полный ярости и страсти, где каждый удар был решающим. Калина знал, что не может позволить себе расслабиться. Он продолжал атаковать, его движения были быстрыми и точными, как у хищника, который чувствует запах крови. Он знал, что за его спиной стоят товарищи, готовые прийти на помощь в любой момент, и это придавало ему уверенности. Каждое движение было отточено годами тренировок, и он использовал каждую возможность, чтобы заставить ляха отступить. Тот огрызался, но тщетно.

- Когда ж ты подохнешь, собака? – неожиданно на отличном русском спросил враг.

- Ууу, свинья ляшская! – аж заскрипел зубами Калина. – На своем собачьем говори!

Внезапно, из-за спины литовца выскочил еще один противник, и казак, не теряя времени, резко развернулся. Его сабля встретила ляха с такой силой, что тот едва успел уклониться, но в результате оказался в уязвимом положении. Казак, почувствовав, что противник ослаб, не упустил шанса и сразил его одним мощным ударом в шею, одновременно прикрываясь убитым от второго противника. Он толкнул бездыханное тело в литовца, но того уже приголубил подоспевший Серго.

Старый казак разрядил оба пистолета в поджигателей и теснил своего противника, который был бы рад бежать, но понимал, что если повернется спиной, то умрет сразу же.

Схватка продолжалась. Вокруг бушевал настоящий ад: языки пламени, грохот взрывов, тени противников и друзей. Казацкие товарищи сражались спина к спине.

Серго схватился с новым противником, здоровым как бык.

- Ай да к нам! – улыбнулся Шапран. – Простим тебе ляшкое прошлое. Показачишься! Нам такие здоровяки нужны!

- Do diabła z tobą, rosyjski psie.

- Ну как знаешь! – сделал выпад Шапран, но на него налетел справа еще один литвин. Пришлось ударить его кулаком в лицо и изловчившись рубануть снизу-вверх, разрубая челюсть.

- Прочь! – отмахнулся Серго.

Он вернулся к первоначальному противнику, тот уже был ранен пулей в плечо, все еще стоял на ногах. Теперь в его глазах читалась не только ненависть, но и страх. Казаки были известны своей беспощадностью в бою, и этот лях понимал, что его шансы на выживание тают с каждым мгновением.

- Jestem gotowy stanąć po twojej stronie! Gotowy! – закричал он.

- А уже поздно. – произнес самому себе Шапран.

Казак, чувствуя, как пламя поднимается выше, как дым заполняет воздух, снова атаковал. Он сделал несколько быстрых движений, и его сабля снова нашла цель. Лях, не в силах больше сопротивляться, упал на колени, и тут же лишился головы.

Схватка продолжалась, и казак, оставив позади павшего врага, бросился вглубь боя, где его друзья сражались с оставшимися литвинами. Вокруг раздавались крики, стук металла о металл, и каждый новый удар отдавался в сердце, как гром. Он знал, что у него нет права на ошибку, и его действия определяют не только его судьбу, но и судьбу всей крепости.

Сверху валились пылающие бревна из башни. Казаки внизу сражались как один, их действия были слаженными и четкими. Каждый знал, что делать, и каждый защищал своего товарища. Эта связь, эта братская любовь к свободе и земле была тем, что отличало их от противника. Ляхи, хоть и были храбрыми воинами, не могли сравниться с тем духом, который наполнял казаков.

Калина кружился волчком. Литовцы ложились к его ногам, как колосья к пятам косаря-хлебороба.

- Получи! А на тебе! Выкуси! – выкрикивал казак с каждым ударом.

Сражение продолжалось, и каждый миг был полон напряжения. Казалось битва длиться вечно. Серго, вновь вернувшись к схватке, почувствовал, как его силы истощаются, но он не собирался сдаваться. Он знал, что впереди их ждала победа или смерть, и он был готов к любому исходу. Каждый удар, каждое движение были полны фатальной точности и четкости, и он понимал, что сражается не только за себя, но и за своих братьев по оружию. Глаза заливал пот. Снежинки таяли от жара тел, не успев их коснуться. Голова гудела от шума. Мышцы пылали, как догорающая башня.

- Быдло! – поляк умело атаковал с фланга, и Шапрану пришлось отступать, боясь завалиться на мертвые тела.

Сабля в руках противника стала полосой света, грозившего закончить земной путь Серго.

- Сам быдло! – казак пошел на сближение и плюнул в самые глаза литвина. И пока тот не одумался, рубанул со всей силы и почувствовал, как его сабля проникает в плоть противника. Лях страшно зарычал, и казак, крепко сжимая рукоять сабли, потянул на себя. Но поляк ударил снизу и пришлось бросить саблю отскакивая от коварного удара. Серго остался без оружия. Но и лях, истекая кровью, завалился в снег. Шапран шумно выдохнул.

- Чуть отцовскую саблю не профукал. – он быстро достал заветное оружие из-под погибшего поляка.

Литовцы бежали. Казаки, уставшие от боя, их не преследовали. Башня медленно тлела, но также грозно возвышалась угольно черным остовом. Крепость выстояла и второй раз.

Глава 24.

Воевода Иван Тухачевский почти не спал за время осады. Бессонница стала его постоянной спутницей, неумолимо крадущей силы, но еще в большей степени, терзающей разум. Лютым зверем тревога поселилась в сердце. Победы и успех прошлых дней, не приносил облегчения. Напротив, за каждым успехом чудилась тень грядущей катастрофы, словно невидимая рука исподволь плела коварную сеть. Не смотря на успех, темные, страшные мысли лезли в голову, терзали воображение, отравляли спокойствие.Он не показывал это своим людям. Как опытный военачальник, Тухачевский понимал, что его сомнения не должны повлиять на настроения его людей. Да, сейчас литовцы, словно заколдованные, ошибались раз за разом, бросались в бессмысленные атаки, несли неоправданные потери. Ни осушенный пруд, который должен был лишить защитников крепости воды, ни сгоревшая башня, лишившая осаждающих важной огневой точки, погоды не сделали. Крепость выстояла. Но успехи лишь оттягивали неизбежное, силы были слишком неравны.

- Господи прости! – перекрестился воевода.

Провизии в крепости было вдосталь, закрома ломились от зерна, вяленого мяса и солений. Хоть до лета сиди сиднем, не опасаясь голода. Но скребло на душе Ивана Большого, не давало покоя гнетущее чувство тревоги. Не оставляло ощущение беды приближающейся, словно над крепостью сгущались невидимые тучи, готовые разразиться разрушительным ураганом. Молился воевода, усердно и истово. Даже в самые тяжкие минуты боя. Но не за себя просил, не о спасении своей души пекся, а за людей себе вверенных – за верных стрельцов, отважных казаков, за всех тех, кто доверил ему свои жизни. За крепость свою просил, чтобы стены были крепки, чтобы выдержали натиск врага, чтобы дух защитников был силен, чтобы не дрогнули они перед лицом смерти.

За себя воевода был уверен. Даже перед лицом смерти не отступил с места своего. Не уронит чести родовой.

Тухачевский каждый день начинал с обхода стен. Это был его личный ритуал, своеобразная инспекция, позволяющая оценить состояние гарнизона, укрепить боевой дух, просто поговорить с людьми. Он помнил имена почти всех своих солдат, знал их истории, заботы и чаяния. И всегда относился к ним с отеческой любовью, видя в каждом не просто деталь в военной машине, а живого человека со своими слабостями и достоинствами. Воины крепости отвечали воеводе взаимностью. За ним они готовы были пойти в самое пекло, броситься в самую гущу сражения, положить головы, не задумываясь ни на мгновение. Знали, что воевода не бросит, не предаст, что поведет их к победе или умрет вместе с ними.

Тухачевский видел, что настроение в крепости боевое. Стрельцы, казаки и прочий служивый люд готовы были биться хоть каждый день, отбивать атаки, совершать вылазки, изматывая врага. Но ляхи были на себя не похожи. Их атаки были вялыми, нерешительными, словно они сами не верили в успех. Иван рассчитывал на сложную, кровопролитную осаду, на упорные штурмы и ожесточенные схватки, но пока все шло на удивление гладко, вполне в пользу русских защитников. И эта легкость побед настораживала его еще больше, заставляла подозревать недоброе. К литовским войскам подошло подкрепление. И еще. И еще. Осаждающих было чуть ли не в десятеро, а может и больше.

Но отступать было некуда. Особую роль в обороне крепости играл Серго со своим летучим отрядом. Опытный, но отчаянно смелый казак, он умел появляться в самых неожиданных местах, со своими товарищами сразу оказывался на тех участках стены, где кипел самый жаркий бой, где враг пытался прорвать оборону. Его внезапные контратаки сеяли панику в рядах осаждающих, заставляли их отступать, оставляя на поле боя убитых и раненых. Нужно было написать государю о его смелости, представить к награде по заслугам. Такие люди, как Серго, – гордость и опора земли русской. Казачки действительно стали хорошим подспорьем защитникам крепости. Но их все равно было предательски мало.

Воевода тяжело вздохнул, потер переносицу, пытаясь отогнать навязчивые мысли. Он отхлебнул горячего отвара из трав, который готовила ему старая знахарка, живущая в крепости. Отвар был горьким, но помогал взбодриться, прояснить голову. Воины сей отвар нахваливали, и было за что.

В дверь громко постучали.

- Войдите! – ответил Тухачевский.

В комнату вошли и сняли шапки стрелецкий сотник, Шапран и командир городовых казаков. Все выглядели исключительно удивленными, если не сказать растерянными.

- Ну, говорите! – отставил кубок с питьем Иван.

- Да странные дела, воевода. – начал Серго. – Ляхи на переговоры зовут. Стяг белый вывесили. Тебя зовут.

- Не иначе ловушка. – перебил сотник. – Осаде-то всего ничего.

- Согласен. – кивнул городовой казак. – Выходить нельзя. Чести у ляхов на один понюх табачный. Захватят и пленят.

- А что хотят-то? – удивился воевода.

- Не говорят. Мол, гусь свинье не товарищ. Не почину им с нами, убогими, разговаривать. Пац лично хочет с тобой дело иметь и разговоры разговаривать.

- Чудно. – вырвалось у Ивана Большого.

- Вот и мы в удивлении. – потер затылок Шапран.

- Своих людей я услышал. А ты что думаешь? – спросил воевода.

- Выходить нельзя. – твердо ответил атаман. – Но выслушать ляхов стоит. Со стены крепостной. Может, потом животы от их предложений надорвем. Для народа веселье будет.

Тухачевский пригладил окладистую бороду:

- Быть по сему.

На стенах, казалось, собрались все до единого защитники крепости, а во внутреннем дворе все жители. Даже лошади смотрели наверх, где гудели людские голоса, задрав головы.

- Воевода! – разнеслось снизу-вверх.

Тухачевский шел впереди, за ним шла троица командиров. Народ расступался. Во взглядах людей читалось большое недоумение.

Под стеной с внешней стороны стояла пятерка шляхтичей и знаменосец с белым стягом.

- Zapraszamy Pana Wojewodę do rozmów z hetmanem Mahajło Kazimierzem Pacem. – закричал один из литовцев, как только увидел князя на стене. – Приглашаем воеводу на встречу с гетманом.

- А что ж он сам не пришел за говорить хочет? – прокричал Иван Большой. Он знал Паца.

Хитрый и умный гетман литовский успешно бился со шведами в Курляндии во время их вторжения в Польшу, и даже одержал уверенную победу. Бился под Шкловом, когда русские войска под командованием князя Черкасского почти дожали Раздивилла. Но более всего для Тухачевского было важным, что именно этот лях взял Вильно. Да он был не один, но именно он пожег все предместья и целый год изводил защитников голом и приступами. Защитники крепости сломались, дух их иссяк, и они сами себя прокляли, выдав воеводу Даниила Мышецкого, которого проклятые ляхи обезглавили. Царствия ему Небесного, жизнь за Родину отдал как мученик.

- Не пристало гетману под стены ходить. – улыбался в ответ на вопрос Тухачевского лях.

- Не пристало воеводе со стен спускаться. – прокричал в ответ Шапран.

- Либо здесь говорите, либо говорить нам не о чем. – твердо ответил Иван Большой.

- Хорошо. – склонил голову шляхтич. – Будь по-вашему, паны защитники.

Отряд развернулся и двинулся к литовскому лагерю, шагая по глубокому снегу.

- Вообще ничего не понятно. – потер лоб сотник.

- Что хотели… - скорее утвердительно пробормотал городовой казак.

- Да очередная ляшская хитрость. – махнул рукой Шапран и хохотнул. – Либо очередная ляшская дурость.

- Всем по своим местам! – пробасил воевода и народ быстро стал расползаться по стенам, башням и крепости. – Держать ухо в остро! Ждать приступ!

- Всем по местам! Не завай, ребята! – продублировали командиры. Воины начали двигаться еще быстрее.

Воевода понимал, что такая попытка переговоров не бывает просто так. Пац умел осаждать крепости. И вполне очевидно, что это мог быть отвлекающий маневр.

- Опять едут. – указал Шапран в сторону литовского лагеря.

Та же пятерка литовцев, но теперь с конным отрядом, белый стяг, но теперь верхом и с телегой или досками на колесах завешенной белой простыней.

- Это еще что? – себе под нос пробормотал Тухачевский.

- Пан воевода?! – прокричал шляхтич.

- Что еще? – ответил Иван Большой.

Телегу поставили на дыбы. Зачем еще?

- Пан гетман знал, что не захочешь ты идти на переговоры. – улыбался лях. - Знал, что крепость не сдашь. Поэтому отправил тебе causa finis belli. Вескую причину.

Шляхтич одним движением сорвал со стоящей телеги простыню и сердце воеводы замерло.

Сотник рядом грязно выругался.

- Это кто? – шепотом спросил Серго у городского товарища. Тот выглядел ошеломленным.

- Иван Меньшой… - ответил тот.

Шапран выругался еще грязнее.

Лицо воеводы стало белее снега, что сжимали его кулаки.

Брат не был изранен, но был связан. Во рту белел кусок тряпки. Как его поймать могли в окрестностях? Как он сам попался? Почему не бился насмерть?

- На вылазку? – предложил Серго. – Быстро выйдем, да порубаем всех.

- Не успеете. – одними губами произнес Тухачевский. – Может они на это и рассчитывают.

- Что делать? – спросил сотник.

Воевода ответил и шляхтичу и ему:

- Я своей рукой города не сдам даже ради братушки, ибо моя голова тот же час упадет. Всему роду нашему поруха будет и каждому защитнику здешнему. Государство Русское предать не могу!

Улыбка сошла с лица литовца:

- К страшной смерти брата приговариваешь. Твое упрямство обратиться в пытки страшные над этим бренным телом.

Иван Мельшой страшно замычал, задергался, словно уже в кострище.

Воевода сжал до боли зубы, сердце его разрывалось в груди. На глазах его выступили слезы, в голове страшно гудело:

- Крепись брат! – крикнул он вниз. – Богородица с тобой! Даже ради крови родной не могу клятву Господу данную нарушить. Не сдам крепость! Прости Ваня! Молится за тебя вечно буду и сам в пекло адское за это готов, но не сдам Рославль!

- Хватит! – заорал шляхтич и накинул простынь. – Последний ответ твой воевода? Что пану гетману передать?

- Крепость не сдам! – твердо ответил Тухачевский пылая очами.

- Катитесь в диаволу, слуги сатаны! – взвился Шапран. – Пока ваши головы на пики на не насадил!

Шляхтич слова заулыбался:

- Последний раз брата видел, воевода. А крепость мы и так возьмем! А вас, бунтовщиков, вырежем под корень!

- Собака! – плюнул за стену Серго. - Иди целуй пятки своего господина!

Отряд литовцев развернулся и отправился назад.

В крепости царила звенящая тишина. Все и всё словно замерло. Даже ветер стих.

- Воевода слово сказал! – вскричал Шапран. – Что рты разявили? По местам! Биться будем до конца!

- Любо! – поддержали его казаки.

- Ура!!! – вторили стрельцы.

- Урааа! – взревела вся крепость.

Все это слилось в победный клич, который долетел до ушей шляхтича-переговорщика. Тот скривился, но головы назад не повернул.

Воевода коротко кивнул Шапрану и в суматохе приготовлений, незамеченным вернулся к себе в покои.

Скорбно смотрели на Ивана Большого святые образа. Скорбно, но с пониманием. Посмотрел на свои руки воевода, они предательски дрожали. Первый раз за всю жизнь дрожали! Болела душа, обливалась слезами горькими. Тяжело опустился в кресло Тухачевский. Нельзя было давать слабину, но сейчас, когда никто не видел, силы его покинули. Знал Иван, что поступил по чести и совести, но лучше бы он свою жизнь отдал за крепость, а не судьбой брата распорядился. Возникли перед глазами воеводы пытки, какими поляки души православные привыкли мучать.

- Прости, братушка… - прошептал Тухачевский и одинокая слеза скатилась и исчезла в русой бороде.

Достал флягу с брагой воевода. Плеснул прямо в кудок с отваром. Осушил залпом и даже не поморщился. Утер рот и щеку. Повернулся к образам и широко перекрестился:

- Господи Всемогущий! Сам видишь, ничего не жалею, чтобы ни пади земли Русской ворогу не отдать. Помоги воинству своему. Сделай так, чтобы все жертвы настоящие и будущие были не напрасны. За Тебя и землю родную будем крепко стоять!

- Чтоб ты провалился! – негодовал Пац в своем шатре. – Переговорщик проклятый! Ты и девку дворовую не уговоришь!

- Пан гетман…- начал шляхтич.

- Заткнись! – взревал Михаил и усы его страшно затопорщились. – Как можно было брата родного не выторговать?

Шляхтич втянул голову в шею:

- Не захотел воевода крепости сдавать, ни при каких условиях.

Пац громыхнул кулачищем по столу.

Полог шатра откинулся и внутрь вошел Полубинский, командующий левым крылом литовской армии.

- Как ваши успехи, пан гетман? – с издевкой спросил он. Этот вечно улыбающийся гадкой улыбкой польный писарь, был в чести короля, да и умом был высок, не зря ни раз избирался послом в Европу. Полубинский уже знал, что воевода Тухачевский отказался сдать город, и только хотел сильнее уколоть гетмана.

- Вы и сами все знаете, Александр. – пригладил усы Пац. – Потому прошу вашей помощи в осаде. Обложим крепость со всем сторон и раздавим бунтовщиков, во имя короля!

Улыбка сошла с губ Полубинского:

- Не приплетайте короля, пан гетман. Мы должны идти дальше на соединение с его войском, а не тешить свое тщеславие в тщетных попытках взять три избы и два башни.

- Это важная крепость! – взвился Пац.

- Ее гарнизон настолько ничтожен, что не представляет опасности в чистом поле. Мы теряем время, пан гетман.

- Не учите меня воевать! – Михаил уперся руками в стол. – Пока вы разъезжали по Европе, я проливал кровь в десятке сражений.

- Да? – вскинул бровь Полубинский. – Тогда передо мной должен был уже стоять иссушенный, бескровный мертвец.

Шляхтич прыснул.

- Поди прочь! – взревел Казимир, который напрочь забыл, что они с Полубинским здесьне одни. – Потом с тобой разберусь!

Неудачливый переговорщик с поклоном удалился из шатра.

- Нам нужно взять эту крепость. – выдохнул Пац.

- Зачем? – невозмутимо спросил польный писарь. – Гордыня великий грех, пан гетман, да и король не оценит того, что мы как идиоты уперлись в упрямых русских и всеми силами стоим под стенами крепости, которая даже нам не угрожает.

- Они ударят в тыл!

- Они никуда не ударят. – вздохнул Полубинский, словно объясняя неразумному ребенку простую истину. – Воевода Тухаческий, как я уже понял, не дурак, и трезво оценивает свои, и наши силы. Он даже понимает, что не выстоит долго. Но вполне может задержать нас на пару недель. А это, пан гетман, критически важное время. А время сейчас решает все.

- Я остаюсь, чтобы стереть этих упрямцев с лица земли. – упрямо повторил Пац.

- Ваше право, пан гетман. – склонил голову Александр Полубинский. – Но я и вверенное мне войско отправится на соединение с королем. И когда возникнут вопросы, а они возникнут, даже не сомневайтесь, я не буду отмалчиваться.

- Почему вы не хотите мне помочь?

- Эта осада не имеет смысла. А вот помощь королю еще как. – убежденно ответил Полубинский.

- Вы предлагаете с позором отступить?! – снова начал заводиться Пац.

- Какой позор уйти от крепости, которая не представляет интереса? Поверьте мне, даже гетман Сапега, будь он здесь, меня бы поддержал.

- Пац не отступает!

- Отступают рано или поздно все. В вашем случае, нужно это сделать вовремя. И не жертвовать шляхтой ради местной голоты и ее изб. Ну, не вышел у вас приступ с наскока, там и плюньте. Впереди долгий поход с важными битвами. Пройдитесь по своему войску, народ ропщет.

Гетман тяжело опустился в кресло.

- Не дайте тщеславию победить в вас здравый смысл. – увещевал Александр Полубинский.- Это пустое занятие.

- Вы правы… Мы нужны нашему королю…

- Именно!

- Войско должно уходить… - тяжело произнес гетман.

Лицо писаря снова расчертила кривая улыбка:

- Вот и отлично! Командуйте, пан гетман!

- Кмитич! – позвал Казимир.

Тут же у полога возник молодой шляхтич.

- Да, пан гетман!

- Командуйте сбор. Мы идем к королю!

- Есть! – коротко поклонился ротмистр Кмитич.

- Ну, и что ты застыл, словно статуя! – вскричал Полубинский. – Исполнять приказ гетмана немедля!

Шляхтич пущенным ядром выскочил из шатра. Все знали, что с Полубинским шутки плохи, если запомнит тебя, жди беды.

За пределами шатра тут же зазвучали команды, затрубили рожки и трубы, забили барабаны. Войско литовской собиралось в поход, который обещал быть более удачным, чем эта осада.

- Для прикрытия оставим две-три хоругви. Прямо у Проездной башни пусть стоят. – предложил польный писарь. – Этого будет вполне достаточно, чтобы местное быдло даже носу не казало за крепостные стены.

- Верно, Александр…Все верно… - гетман кивнул, но на душе его скребли кошки. Что принесет поход, в котором нищая крепость обороняется так крепко? Но Михаил Казимир Пац отогнал упаднические мысли. Впереди ждал непростой поход на соединение с королем.

В тот момент, когда упал воротный запор Проездной башни, в крепости Рославль царила тишина, нарушаемая лишь редкими шорохами и шепотом защитников. Сначала никто не поверил, что поляки уходят, но войско литовское снялось с лагеря и двинулось на юг. У крепости осталось лишь большое прикрытие. Не настолько большое, чтобы казаки не предложили погулять сабелькой. Воевода предложение принял:

- Это дело доброе. Только наказ мой простой, вы казаки к битве охочи, а у нас крепость небольшая, Так что в бой за собой зовите только людей охочих, остальных даже я неволить не буду.

На том и порешали.

Добровольцами оказались все.

- Не тушуйтесь, братцы! Там за воротами враг наш смертельный! Отомстим за товарищей убитых! Да войско ляшской ослабим!

Вдруг, с глухим стуком, ворота распахнулись.

- За мной браты! Круши ляхов! Бей их до конца!

И на свет вышел отряд казаков, готовых к атаке. Их лица были решительными, а глаза горели жаждой боя. Они знали, что за ними стоит не только крепость, но и вся их свобода. Первым мчался Серго, за ним его товарищи, каждый из которых нес в себе дух предков, готовых сражаться до последней капли крови. Взлетело в небеса знамя с ликом Спасителя. Казаки развернулись в строй, формируя боевую линию. Поляки, оставшиеся у крепости, заметили движение и всколыхнулись, поднимая оружие.

- Ура!!! – прокатилось по крепости.

Первый удар пришелся прямо в лоб литовской хоругви. Казаки, как вихрь, врезались в ряды поляков, и в воздухе раздались звуки, напоминающие гремящие громы. Ударили пистоли, первые литовцы завалились в снег. Сабли свистели, как летящие стрелы, разрезая пространство. Один из казаков, высокорослый и мускулистый, с яркой черной бородой, метнулся к ближайшему польскому солдату. С его сабли хлестнула кровь, когда она вонзилась в грудь противника. Польский воин, не ожидавший такой ярости, рухнул на землю, оставив за собой лишь шок и ужас. Сверху в литовцев летели стрелы.

- Бей их! – раздавалось над битвой.

Другой казак, с лицом, покрытым шрамами, перерубил плечо противника, развернулся, и его сабля встретила еще одного поляка, который пытался уклониться. Сила удара была столь велика, что противник потерял равновесие, а потом, не успев даже вскрикнуть, упал, не дождавшись спасения. Под лошадиными копытами стих его предсмертный крик.

Серго смахнул с плеч голову какого-то шляхтича и мысленно пожалел, что испортил хороший литовский жупан.

Сражение разгорелось с новой силой. Вокруг царила неразбериха, где каждый удар, каждое движение находило цель. Казаки, как единое целое, слаженно действовали, их действия были отточены годами войны. Их ярость взрастила эта осада. Один из них, невысокий, но ловкий, скакал вокруг противников, как тень, и его сабля проносилась мимо, оставляя за собой лишь шепот смерти. Он вонзил её в бок поляка, который даже не успел понять, откуда пришла беда.

Казак Калина бился с двумя саблями в руках. Отточенная сталь двумя осиными жалами находила бреши в защите противника. Окровавленное чужой кровью лицо горело жаждой битвы. Жаждой победы.

- Берегись, атаман! – Калина метнул саблю прямо в спину врага, который подбирался к Шапрану.

Серго коротко кивнул и разрядил пистоль в очередного литовца с искаженным от ненависти лицом.

В это время, из-за стен крепости, раздался гулкий звук. Стрельцы, подготовленные к выстрелу, вышли из укрытия. Они выстроились в линию, и их пищали, словно живые существа, были направлены на противника.

- Пали! - по команде, раздался залп. Дым и грохот смешались в единое целое, и поляки, охваченные паникой, начали рассыпаться. Пули, как свирепые осы, вырывались из дул, находя свои цели, и вскоре на земле остались только тела. Заваливались в черно-красный снег лошади. Жалобное ржание раздавалось над полем.

Казаки, увидев, как враг теряет дух, воспрянули духом.

- Громи их! Бей ляхов!

Казачья атака стала еще более яростной. Каждый удар, каждый выпад был полон ненависти к оккупантам. Рубили и били всем, что было под рукой и в руках. Старый казак размахнул саблей, и от её острия отлетели капли крови, смешиваясь с снегом. Острие нашло шею литовца, тот даже не успел вскрикнуть, как мертвым завалился на седло и дальше вниз.

Полковник литовской хоругви, пытавшийся собраться с мыслями, не успел увернуться, и его голова скатилась с плеч, оставив за собой лишь крики ужаса, который успел вырваться из его горла

Схватка продолжалась, и в воздухе витал запах пота, пороха и крови. Казаки не знали пощады. Каждый новый противник падал под их ударами, как скошенный сорняк. Вокруг царила ярость, и каждый из них понимал, что это не просто битва — это борьба за жизнь, за свободу, за будущее.

Силы литовцев таяли. Сражение достигло своего апогея. Казаки, словно волны, накрывали поляков, и те, кто остался в живых, начали отступать. Их ряды редели, и вскоре они оказались в полном смятении. Но путь к отступлению уже отрезали стрельцы. Ударил залп. Ряды выживших литовцев смешались окончательно.

- Wycofujemy się! Ratujcie się, bracia! – крик другого командира потонул в лязгании металла, выстрелах, ругани и ржании лошадей.

Старый казак увидел, как на Шапрана наседают трое, воскликнув, он бросился вперед, с яростью в глазах. Его сабля, как молния, разила врагов, и вскоре он оказался в центре поля боя, окруженный трупами противников. Громыхнул одинокий выстрел, и старик начал заваливаться с седла.

- Погоди, седая голова, я тебе команды умирать не давал. – казака подхватили сильные руки Серго и передали другим конным. – В крепость его!

- Не доживу… - прошептал старик.

- Не мудри! Руку задело. – хмыкнул Шапран.

- Да? – казак посмотрел на рану на руке и улыбнулся.

- А ты уже грязный и вонючий к святому престолу собрался. – хохотнул атаман.

Калина на чем свет стоит поносил литовцев, с которыми вступил в схватку. Сабля выписывала невероятные окружности и дрогнувшие враги, уже ничего не могли сделать против казацкой ярости.

Наконец, когда последние поляки бросили оружие и начали бежать, кто пешим, кто конным раздался еще один залп и не осталось никого. Воцарилась тишина. Стихли выстрелы и крики.

- Ура! – пропатилось под стенами крепости, защитники Рославля подняли оружие в воздух, провозглашая победу. В крепости раздались крики триумфа.

- Смогли! – Калина обнимал Шапрана. – Побили силу ляшскую, Серго! Ты видишь? Видишь?!

- Вижу… - устало ответил атаман. Он хотел только смыть с себя всю грязь и кровь и заснуть крепким казацким сном, зная, что исполнил свой долг полностью.

- Помогите, братцы! – прокричал кто-то глухо из свалки тел. Движение возобновилось.

На темном снегу, вперемешку с землей и кровью, отходили в мир иной и русские, и литовцы. Собиралось оружие, уносились со стонами раненные, уводились послушные лошадки. Светило яркое солнце.

- Спасибо тебе Господи! – перекрестился воевода Тухачевский. – Мы выстояли.

Эпилог.

Вы когда-нибудь замечали, дорогие читатели, что истории о попаданцах наиболее актуальны в годину трагичных для нашего Отечества событий?

Вторжение Батыя на Русь, Смута, "Вторая Отечественная" (ПМВ) - или же Великая Отечественная?

И в то же время, если исторический период не связан с "фантомными болями", то и знаем мы его довольно... Посредственно, что ли. Ну правда, если все сложилось хорошо, то мы изучаем период поверхностно - и перемещаемся к более "интересным" темам.

Однако же зима 1663-1664 годов вполне могла стать причиной очередной "фантомной боли". Ведь после того, как поляки отразили шведское вторжение, их армия уже перестала даже отдалённо напоминать тот пьяный и трусливый шляхетский сброд, что громил в начале восстания Богдан Хмельницкий. Шляхтичи были замотивированы драться, получили нужный боевой опыт и поверили в себя - а коронное войско формировалось по образу и подобию линейной европейской пехоты.

Кроме того, сам план ударить по Московскому царству зимой - в период, когда на Левобережной Малороссии остаются лишь небольшие русские гарнизоны в самых крупных городах, а основная часть царских ратей расходятся на зимние квартиры... Он был подобен плану Субэдэя на зимнее вторжение на Русь в 1237-м году. Ещё, кстати, можно вспомнить и про налёт Тохтамыша... Наконец, войско польского вторжения, насчитывающее вместе с крымскими татарами порядка 60 тысяч солдат, шляхты и наёмников, вполне соотносится по численности с ордой Батыя.

Стремительный рывок на восток, сквозь Левобережную Малороссию начинался неплохо; блокировав Нежин, Киев, Чернигов и Переяславль, войско короля стремительно двигалось вперёд. А малые казацкие городки и крепости захватывались сходу - или сами открывали ворота Яну Казимиру... Но стремительный бег врага споткнулся о Салтыкову Девицу. Костью в горле для короля стали Рославль и Глухов, что так и не удалось взять штурмом. В Глухове же по изначальном авторскому замыслу должен был сражаться и Семён Орлов - но тут чаша весов склонилась в сторону соавторской истории про оборону Рославля...

Однако же именно Глухов, его упорная и героическая оборона подписала приговор планам польского короля. Два неудавшихся штурма (мины взрывали стены, но атакующие ляхи попадали в подготовленные засады казаков) обернулись лишь огромными потерями поляков... И стоили жизни Ивану Богуну, вовремя раскрывшего защитникам крепости планы ляхов (а славный Богун тогда состоял в королевском войске).

Ян Казимир потерял время, дух его шляхты стал стремительно падать. Болезни и голод - это извечный спутник затяжных осад в 16-м и 17-м веках; кроме того, вспыхнуло масштабное восстание и на правом берегу Днепра. Далеко не все правобережные казаки поддерживали курс предателей-гетманов на подчинение католикам-полякам! И явно не были согласны с тем, что их насильно забирают в войско в качестве пушечного мяса, грозясь в противном случае отдать их семьи татарам... Восстание, однако, было жестоко подавлено - а игравший на две стороны Иван Богун, искупивший свои грехи тайной помощью защитникам Глухова, был ляхами казнен.

В итоге из-за провальной осады и потерянного времени, Ян Казимир "дождался" весенней распутицы - и момента полной мобилизации русского войска. И вместо стремительного и славного похода на Москву круль был вынужден бежать, вновь теряя людей из-за голода, болезней, бросая раненых в силу непроходимости дорог... Яну Казимиру этот поход стоил короны - а Польше Андруссовского перемирия, по которому она уже "навечно" потеряла Левобережье Днепра, а затем уступила и Киев... Который, кстати, был дополнительно выкуплен Москвой за 146 тысяч рублей серебром - довольно внушительная сумма по тем временам! Для сравнения, общий доход царской казны в этот период оценивается в 2 миллиона рублей в год.

Наверное, Ян Казимир до конца жизни держал в уме названия этих трех крепостей - Салтыкова Девица, Рославль, Глухов... А подвиг их защитников вполне можно сравнить с подвигом защитников Брестской крепости, Севастополя в Крымской войне - или же Порт-Артура в русско-японской. Хотя есть куда более близкая и схожая аналогия - оборона Пскова и Псково-Печерской лавры во время нашествия Стефана Батория... Или же осада Смоленска Сигизмундом Вазой в Смуту - пусть и давшая свой "плод", но сорвавшая прибытие круля под Москву ещё в 1611-м году.

Да, о таких событиях нужно и важно писать - что мы с соавтором и делаем по мере наших сил... Ибо с нашей точки зрения, история гораздо лучше и легче воспринимается, когда знакомишься с ней через художественный роман. А не через сухую публицистику, утомляющую читателя перечислением дат, имён и скупо описанных событий...

И, пожалуй, не менее важна серия "Ромодановский шлях" именно сейчас - для понимания того, сколько вообще русской крови было пролито за Малороссию в 17-м веке. Какую цену русские воины - как и сами русины Гетманщины, и малоросские казаки! - заплатили за свободу от польского владычества, от давления униатов, католиков и иезуитов на православную Церковь, от панского рабства... Но эта история также есть и предостережение - для всех тех, кто ищет милости и счастье у западных господ за счёт предательства своих.

Так, правобережные казаки мучались в польском плену ещё 130 лет, не раз поднимая восстания, что польские паны безжалостно давили - в 1664 году, в 1702 году (Палиивщина), в 1768 году (Колиивщина)... Занятна и судьба предателей гетманов. Так, Иван Выговский, первый изменник и "победитель" при Конотопе (ага, раненый и бежавший во время русской контратаки), в итоге казнен поляками. Юрий Хмельницкий, предавший русских при Чудново и разбитый воеводой Ромодановским под Каневом, позже продался туркам - и был казнен ими, когда стал ненужен.

Народный герой Иван Богун предал, пожалуй, не только казаков, но и самого себя - поддержав сперва Выговского (хотя после он восстал против гетмана), затем Юрася Хмельницкого... И, наконец, Казимира.

Пусть служение крулю и не было добровольным, и в конце концов Богун смог поступить правильно...

Кстати, Павел Тетеря, сменивший Юрася в качестве гетмана на польской службе и подавлявший восстание на правом берегу Днепра, в конечно итогу также продался туркам! И был отравлен по приказу турецкого султана... А гетман Левобережья Иван Брюховецкий, вздумавший изменить царю в 1668 году, в итоге был растерзан толпой собственных казаков.

И только Пётр Дорошенко, служивший и полякам, и туркам, но вовремя успевший "одуматься" и переметнуться на русскую сторону, закончил свою жизнь в подмосковном имение в Яропольце - умер сам, своей смертью, успев даже послужить воеводой в Хлынове...

Надеюсь, дорогие читатели, вам понравилась серия "Ромодановский шлях". Мы с соавторов не оставляем идеи написать историю обороны Чигирина от турок в 1677 году - но главные герои "Ромодановского шляха", появившись в новой книге, сыграют уже не главную роль. И, очевидно, эта книга выйдет отдельной историей - возможно, положив начало новой серии...

А возможно, став заключительным соавторским романом о 17-м веке. Тут уже все зависит от Вас, дорогие читатели... Ну, а пока - до новых встреч на страницах наших романов!

Content

Ромодановский шлях. Забытые победы

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

Глава 5.

Глава 6.

Глава 7.

Глава 8.

Глава 9.

Глава 10. Божий суд.

Глава 11.

Глава 12.

Глава 13. Каневская битва.

Глава 14.

Глава 15. Открыта в ознакомительном фрагменте.

Глава 16.

Глава 17.

Глава 18.

Глава 19.

Глава 20.

Глава 21.

Глава 22.

Глава 23.

Глава 24.

Эпилог.